Джей Кристофф

Несущая смерть

Copyright © 2014 by Jay Kristoff

All rights reserved.

© Бойченко Е., перевод на русский язык

© Eluvian, иллюстрация 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Эта книга является художественным произведением. Все персонажи, организации и события, описанные в романе, придуманы автором или используются с целью художественного вымысла

Джеку, Максу и Поппи. Сожмите пальцы в кулак

Наступает момент, когда работа машины становится настолько ненавистной и вызывает такую тоску, что вы больше не можете принимать в ней участие. Не можете даже просто смотреть. И тогда вам приходится бросаться телом на все шестеренки, колеса, рычаги, чтобы заставить ее остановиться. И вы должны дать понять людям, которые ею управляют, людям, которым она принадлежит, что до тех пор, пока вам не дадут свободу, машина вообще не сможет работать!

Марио Савио[1]

Персонажи трилогии «Война Лотоса»

КТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВСЕ ЭТИ ЛЮДИ?

Юкико – девушка, обладающая способностью телепатически разговаривать с животными (дар, называемый Кеннингом). Юкико установила прочную связь с грозовым тигром Буруу и стала нарицательным символом восстания Кагэ. Телепатические способности росли, наделяя ее удивительными возможностями и вызывая мучительные головные боли, но их причина – беременность от даймё клана Тигра Хиро – обещает быть еще более болезненной.

Последнее известное местонахождение: Юкико отправилась на север в поисках правды о своей растущей силе. Она встретила самку грозового тигра Кайю и попала в руки к гайдзинам на станции ловли молний. Девушке удалось вырваться оттуда, и она вовремя вернулась в Шиму, чтобы помочь сорвать свадьбу Хиро с леди Аишей и спасти повстанцев от гибели.

Буруу – грозовой тигр (он же арашитора). Лучший друг и верный товарищ Юкико. Буруу – один из последних представителей своей расы на островах Шима. Сёгун Йоритомо обрезал ему крылья, поэтому самостоятельно летать он сможет только после линьки, когда отрастут новые перья. А пока он пользуется механическими крыльями, которые создал Кин, мастер-политехник Гильдии. Кайя называет его Предателем и убийцей рода, но он не признается почему.

Последнее известное местонахождение: с Юкико.

Кин – мастер-политехник (инженер) Гильдии Лотоса, который создал механические крылья для Буруу. Кин пытался присоединиться к повстанцам Кагэ, но не нашел среди них поддержки. Во время нападения на свадьбу Хиро Кин и лже-особь Аянэ предали повстанцев и передали их предводителя Даичи в руки Гильдии Лотоса.

Последнее известное местонахождение: после предательства Кина снова приняли в Гильдию.

Акихито – бывший Охотник Императорского двора и друг Юкико с детства. Оказавшись в ловушке в городе Киген после ухода Юкико, он встретил двух молодых людей Хану и Йоши (брата и сестру), владеющих Кеннингом. Во время нападения на свадьбу Хиро он спас их от головорезов якудза и вовлек в восстание Кагэ.

Последнее известное местонахождение: на борту неболёта «Куреа» с другими членами Кагэ.

Хана – буракумин (бесклановая), безродная уличная беспризорница. Хана служила выносильщицей ночных горшков во дворце Кигена. Вдохновленная Юкико, она присоединилась к Кагэ и помогла освободить Мичи из заточения. Хана владеет Кеннингом, а ее мать была гайдзинкой, взятой в плен солдатом клана Кицунэ. Левый глаз ей вырвал гангстер якудза, но правый светится, как розовый кварц. Она понятия не имеет почему.

Последнее известное местонахождение: на борту неболёта «Куреа» с другими членами Кагэ.

Йоши – брат Ханы, уличный вор, который перешел дорогу бандитам якудза, в результате его любовь Джуру убили, а сестру покалечили. Он – наполовину гайдзин, как и его сестра, и тоже владеет Кеннингом, хотя использует его, в основном, чтобы разговаривать с крысами.

Последнее известное местонахождение: на борту неболёта «Куреа».

Дакен – кот Йоши и Ханы. Погиб, пытаясь спасти Хану от якудза.

Последнее известное местонахождение: склад якудза.

Джуру – замучен и убит гангстерами якудза.

Последнее известное местонахождение: переулок в городе Киген.

Кайя – самка арашиторы, обнаруженная Юкико возле станции ловли молний гайдзинов. У Кайи и Буруу общее тяжелое прошлое. Она называет его Предателем и убийцей рода и относится к нему с презрением. Кайя согласилась помочь Юкико и повстанцам из-за желания защитить нерожденных детей Юкико.

Последнее известное местонахождение: с Юкико.

Аянэ – член Гильдии Лотоса, секта лже-особей. Вдохновленная неповиновением Кина, Аянэ отправилась в горы Йиши, стремясь присоединиться к Кагэ, но столкнулась с жестокостью и недоверием и, в конце концов, подверглась жестокому нападению со стороны Исао. Это нападение побудило Кина предать повстанцев и продать Даичи своим бывшим хозяевам.

Последнее известное местонахождение: после предательства Кина Аянэ снова приняли в Гильдию.

Йоритомо-но-мия – сёгун Шимы. Даймё из клана Тигра. Сумасшедший, он пришел к власти слишком молодым и в конечном итоге был сокрушен ею.

Последнее известное местонахождение: Йоритомо был убит Юкико.

Аиша – сестра Йоритомо. Последняя дочь династии Казумицу. Тайный союзник повстанцев Кагэ. Йоритомо свернул ей шею, когда узнал, что она помогала мятежникам.

Последнее известное местонахождение: дабы избавить себя от унизительного брака с Хиро, Аиша молила Мичи, чтобы та ее прикончила. Она умерла во дворце Кигена.

Мичи – служанка леди Аиши. Тайная участница группы повстанцев Кагэ. Мастер меча. Мичи отказалась от жизни, полной любви и счастья, с лордом Ичизо из клана Тигра (двоюродным братом Хиро), убив его в попытке спасти свою госпожу. Когда Аиша молила Мичи положить конец ее страданиям, девушка со слезами на глазах подчинилась.

Последнее известное местонахождение: на борту неболёта «Куреа» с другими членами Кагэ.

Хиро – он же юноша с глазами цвета моря. Железный самурай. Даймё клана Тигра. Гильдия Лотоса поддержала Хиро как лидера клана Тигра. Когда Буруу оторвал ему руку, гильдийцы изготовили для него железный протез. Гильдия намеревалась женить Хиро на Аише и закрепить его права на трон сёгуна, но план был сорван. Хиро – бывший любовник Юкико, и он желает только одного – увидеть ее мертвой.

Последнее известное местонахождение: город Киген, руины дворца.

Даичи – руководитель повстанцев Кагэ. Бывший член элиты Казумицу, восставший против сёгуната после того, как Йоритомо искалечил его дочь Каори. У Даичи – черная чума: прогрессирующее заболевание легких, вызванное загрязнением окружающей среды лотосом. Недуг характеризуется приступами кашля и черной слюной. Из-за предательства Кина Даичи был схвачен гильдийцами во время нападения на свадьбу Хиро.

Последнее известное местонахождение: тюремная камера Гильдии Лотоса.

Каори – помощница руководителя повстанцев Кагэ. Дочь Даичи. Ее лицо обезображено шрамом от удара кинжалом, который нанес Йоритомо-но-мия. Каори помогла спланировать нападение на свадьбу Хиро, которое закончилось тем, что ее отца взяли в плен.

Последнее известное местонахождение: на борту неболёта «Куреа» с другими членами Кагэ.

Кенсай – Второй Бутон Гильдии Лотоса, Рупор Гильдии в городе Киген. Один из самых могущественных и влиятельных членов Гильдии. Названый дядя Кина. Главный конструктор железного чудища, известного как Землекрушитель: гигантской машины, призванной положить конец войне с гайдзинами и подавить восстание Кагэ.

Последнее известное местонахождение: Капитул Гильдии Лотоса в городе Киген.

Пётр – врач-гайдзин, который помог Юкико сбежать из плена на станции ловли молний. Пётр дружил с пленным гильдийцем, который готовил мятеж у себя на родине. Он поклялся передать сообщение возлюбленной гильдийца после его смерти. Пётр вернулся в Шиму с Юкико, Буруу и Кайей.

Последнее известное местонахождение: крепость Кагэ в горах Йиши.

Исао – юноша из группы повстанцев Кагэ. Шпионил за Юкико во время купания и обнаружил, что у нее на руке татуировка сёгуна. Кин ударил Исао ножом в спину во время нападения на свадьбу Хиро в наказание за жестокость, которую тот проявил к Аянэ.

Последнее известное местонахождение: мертв в подвалах Кигена.

Блэкбёрд[2] – лихой капитан неболёта «Куреа», сочувствует повстанцам.

Последнее известное местонахождение: на своем корабле, летит из разрушенного Кигена в убежище Кагэ.

Часть первая

Рождение

Сквозь тьму он шел,

Святой Бог Идзанаги, Создатель и Отец,

Потеряв свою возлюбленную, великую Богиню Идзанами,

Мать всего Сущего.

Глубоко в черной тьме Йоми он искал свою любовь,

Погруженный в скорбь, что душила его, обнимая за шею.

И все же то, что он нашел в конце пути,

пройдя сквозь неисчислимые испытания,

ему пришлось оставить позади.

Книга десяти тысяч дней

Пролог

Существо, что поселилось в чреве их матери, рвалось наружу.

Распухшее и тяжелое, как камень, Владыко Солнце медленно катилось на запад, в ожидающие его океаны. Вслед за закатом на землю опускался холод, сворачиваясь в клубок в тенях гор, все ближе подкрадываясь к маленькой пыльной ферме и ее иссохшим полям. Ветер уже нес хрусткий воздух с первыми укусами приближающейся зимы. Над мертвой землей поднимался пар, извиваясь, будто любовник от прикосновений, колыхаясь от криков матери.

Тецуо и Хикита сидели в грязи, прижавшись друг к другу, оба с чумазыми лицами, в изношенных лохмотьях. Когда шум стал невыносимым, дети убежали из дома. Мучительные крики матери довели Тецуо до слез, Хикита взял младшего брата за руку и увлек за собой в темноту и тишину.

Хикита знал, что он должен быть сильным. Теперь он стал мужчиной. И ему придется нести на худых плечах и груз забот о семье, и тяжелое бремя всего мира, хотя ему всего лишь десять лет.

Соседка привела акушерку. Теперь женщины стояли, склонившись над кроватью, пока мать громко выла, и выходили из хижины только для того, чтобы выплеснуть на растрескавшуюся землю ведра с красной водой или выжать окровавленные тряпки. А Хикита наблюдал за ними, провожая глазами, украдкой посматривая через закопченное пространство, черное и пустое, как сумерки над головами.

Он знал, что означает еще один рот для семьи. Понимал, что в их жалком хозяйстве в следующем сезоне останется совсем мало хорошей земли, которой не хватит, чтобы прокормить даже троих человек, не то что четверых.

Но ребенок уже рвался в мир, хотел он того или нет. И деваться ему было некуда.

Тецуо ткнул палкой покрытую пеплом землю. Вокруг раскачивались заросли кровавого лотоса, шуршали, словно кто-то шептался в сухих, как шелуха, листьях.

– Думаешь, будет мальчик?

– Только Создатель знает, – ответил Хикита.

– Мне бы хотелось сестренку.

– А мне бы хотелось, чтобы кобель, который заделал ей ребенка, находился рядом с ней. И чтобы был жив наш отец. – Хикита нахмурился, поднимаясь на ноги. – Хотя то, как мы живем, невозможно назвать жизнью. – Он смотрел на пики гор Тонан на западе, взметнувших зазубренные кулаки вверх и возвышающихся на фоне заходящего солнца.

Между ногами Хикиты и каменными основаниями гор, погруженных в сумрак, протянулись мили мертвых земель – трещины уходили на двадцать футов в глубину, окутанные удушливым туманом. Сквозь ядовитые пары он мог разглядеть то разбитую повозку поблизости, то обрушившийся сарай – уже подальше.

Фермы превращаются в руины, поглощаемые чернотой, расползающейся от Пятна. Хикита знал, что где-то в горах маячит Главдом – сердце власти Гильдии в Шиме.

В Главдоме живут те, кто кормит лотос кровью круглоглазых, по крайней мере, так иногда говорили по радио. Те, кто обескровливает землю ради топлива и цветов.

Иногда, когда в вышине пролетали неболёты, окна дребезжали, и маленький Тецуо в страхе просыпался, думая, что из преисподней восстали демоны. Но Хикита был уверен, что у óни есть дела поважнее: им незачем тревожить сон глупых мальчишек.

Дети Эндзингер жили очень глубоко, в подземном мире Йоми. А по небу в ревущих машинах летали люди. Они окрашивали облака и небо в красный цвет, а дождь – в черный. И превращали землю в пепел. Не демоны. Не боги. Просто люди.

Дрожащий вопль разорвал сумерки, мать закричала столь пронзительно, что у нее, наверное, и горло засаднило. Хикита снова нахмурился, приподнял платок и сплюнул. Брат или сестра, это не имело значения. Он ненавидел ребенка. Причем так же, как ненавидел его отца – за гладкие речи и еще более гладкие улыбки. Пес, воспользовавшийся одиночеством вдовы, бросил ее в позоре и с ублюдком во чреве.

Хикита убьет его, если увидит. Покажет мерзавцу, что, хоть они и живут на краю Пятна, на беднейших землях из всех семи островов Шимы, они принадлежат к клану Рю, а в их жилах течет кровь Драконов.

Окна задребезжали, и Хикита посмотрел вверх, ожидая увидеть неболёт Гильдии, неуклюже выплывающий из сумерек. Но небо было пустым, увядающе-красным, покрытым коркой грозовых туч. Грохот усилился, твердь задрожала так сильно, что мальчик рухнул на колени.

Тецуо упал на четвереньки и пополз к нему по вздымающейся земле, которая урчала под ними, как урчит от боли живот.

Пока остров трясся, братья держались друг за друга, и Тецуо плакал от страха.

– Опять землетрясение?

Уже пятое за несколько недель. Грохот стих, медленно задыхаясь, пока в воздухе не осталось только шуршанье комьев гнилой почвы, летящих в трещины мертвых полей. А потом братья услышали тонкий крик: первая растерянная мольба новорожденного, когда младенца вытащили из кровавого тепла в мир людей. Дитя брыкалось и надрывалось.

– Он здесь! – закричал Тецуо, забыв о дрожи, выскользнул из объятий Хикиты и бросился в дом, стуча грязными пятками по веранде, как в барабан.

Хикита осторожно встал, прислушиваясь к голодным воплям, которые раздались из нового рта, поселившегося в их семействе.

А потом до Хикиты донесся плач матери.

Он различил радость в ее голосе, когда мать позвала его, чтобы Хикита познакомился с новорожденной сестричкой. Но мальчик покачал головой и слизнул пепел с губ, глядя поверх высоких стеблей кровавого лотоса на запустение у подножия гор.

Он моргнул. Прищурился во мраке.

Крошечные огни. Кроваво-красные. Пара, вспыхивающая меж листьев лотоса. Хруст мертвых опавших листьев и еще более мертвого грунта, на котором, похоже, сейчас кто-то топтался. Хикита вгляделся в темноту, вопли сестрицы заполнили уши и мешали навострить слух.

Испарения казались маслянистой тенью, струящейся, как черная вода. Стебли лотоса слегка сгибались – в посевах что-то двигалось. Крошечные огоньки вспыхнули раз, другой, мигая, как давно потерянные звезды в небе над головой.

Нет, не мигая, понял он.

Моргая.

Из стеблей выползла фигура, покрытая черными комьями и пеплом. Монстр был ростом под два фута, но длинные руки почти доставали до земли, а спина сгорбилась, когда он шаркал, шагая вперед, и нюхал воздух. Алые глаза отбрасывали кровавый отсвет на тяжелые брови, безволосый череп, вывернутые губы.

Монстр увидел мальчика, и рот твари растянулся в идиотской ухмылке, как у малыша, только что нашедшего товарища по играм. Вместо зубов у него были пожелтевшие клыки, торчавшие из нижней челюсти, и Хикита понял – под маской из грязи и пепла кожа у монстра была темно-синей.

– У-у-у-у-у! – взвыло чудовище, протягивая руки к мальчику.

Взгляд Хикиты был прикован к когтям на цепких пальцах, острым, как катана.

– Гну-у-у…

– Óни, – выдохнул Хикита. – Лорд Идзанаги, спаси меня.

Демон вздрогнул, услышав имя Бога-Создателя, глаза монстра широко распахнулись и вспыхнули. Он рванулся вперед, волоча костяшки пальцев по земле, а изо рта, полного кривых клыков, вырвался яростный вой.

Хикита закричал. Он орал вместе со своей сестрой, которая пришла в мир людей сегодня, в тени изломанных вершин, среди гнили, расползающейся, как раковая опухоль, по коже острова.

И кричал так, словно это его последний вздох.

Будто крик являлся всем, чем Хикита был, – и всем, чем он когда-либо станет.

Как будто наступил конец света.

1

Раскол

В небесах вспыхнула молния, раскалив их добела, сверкнув в темноте.

Буруу и Кайя нависли над Юкико, и в ее разуме бушевали их мысли. А в голове и в животе она чувствовала только боль.

ЮКИКО…

О чем она говорит?

– СКАЖИ ЕЙ. —

Скажи мне – что? Кто «они»?

ЮКИКО, ТЫ С ДЕТЬМИ.

– Юкико.

Девушка открыла глаза, и в легкие ударил сладкий запах горящего кедра. Потребовалось время, чтобы вспомнить, где она. Кто она. Что привело их сюда. Она стояла на коленях у кострища – в простом доме в центре деревни, раскинувшейся на ветвях деревьев.

С гор спустился пронизывающий до костей холод, голодный, как призраки. Он прокрался в твердыню Кагэ и принес морозное обещание грядущей зимы. Юкико уже чувствовала ее запах в воздухе, равно как и стылое дыхание сразу за стенами дома. Грозовые тучи и белый иней, и черный-черный дождь.

Шестеро других сидели вокруг пламени. Кровоточащие остатки обезглавленного восстания. Бойцы без командира?

Или овцы без пастыря?

Каори смотрела на Юкико через костер серо-стальными глазами, воспаленными, красными, ввалившимися от напряжения. Длинная челка ниспадала на шрам, идущий ото лба к подбородку, который теперь еще сильнее выделялся на бледной иссушенной коже. Она сидела на подушке Даичи во главе круга – как его дочь, и все предполагали, что теперь, когда лидер восстания погиб, руководство возьмет Каори.

Нет, не погиб, подумала Юкико.

Его захватили.

Рядом с Каори сидели другие члены Кагэ.

Маро, единственный оставшийся член первоначального совета, с длинными волосами, заплетенными в косы воина, с кожаной повязкой на отсутствующем глазу. И Блэкбёрд, капитан неболёта, который вывез их из тлеющих руин Кигена. Хмурые черты лица мужчины почти полностью скрывала огромная соломенная шляпа, а борода была густой, как живая изгородь.

Затем, конечно же, Мичи, маленькая и острая, словно бритва, с чейн-катаной и вакидзаси, отмеченными знаками благородного клана Тигров, за спиной.

Томо, черно-белый песик, которого Мичи спасла, забрав из покоев Аиши, сидел у хозяйки на коленях и грыз веревку.

Злобный горизонт пронзила молния.

В голове Юкико нескончаемо стучал пульс леса. Кеннинг был столь громким и ярким, как никогда прежде. Она попыталась приглушить дар, установив незримую стену, однако чувствовала каждое живое существо, находившееся рядом: парящих сов, убегающих мышей и все живое между ними, горящие разумы мужчин, женщин и детей в деревне на верхушках деревьев.

Ладонь ее потянулась к животу, к двум искоркам тепла, завязанных в непостижимый узел, который она чувствовала внутри себя.

Внутри меня.

В голове не осталось места для подобной мысли. Нет мира, в котором это могло бы иметь хоть какой-то смысл.

Акихито взял ее за руку, которая сразу же утонула в массивной лапе. Юкико сжала его пальцы в ответ. Она несколько месяцев считала, что он умер в тюрьме Кигена. Увидеть его снова было все равно что вернуться домой. Они находились друг подле друга на корабле Блэкбёрда во время отступления из Кигена, и здоровяк рассказывал о своих приключениях за это время, о раненой ноге, о том, как познакомился с беспризорниками Ханой и Йоши.

А Юкико поведала ему о станции, где гайдзины ловили молнии, о морских драконах, об Островах-Стилетах. И в самом конце, опустив голову, сообщила о том, что росло внутри нее, раздувая Кеннинг до таких пределов, с которыми ей уже трудно справляться.

Она призналась ему, кто их отец. Акихито даже не моргнул. Просто заключил в одно из тех страшных объятий, которыми был знаменит, поцеловал в лоб и шепнул, что все будет в порядке.

Теперь он сидел рядом с ней: волосы заплетены в косы и собраны сзади в пучок. На правом плече имелась повязка, прикрывающая рану, которая пламенела на теле – там, где раньше красовалась татуировка сёгуна.

Юкико вспомнила, как Даичи выжигал ее татуировку здесь, в этой самой комнате. Мысль о старике, закованном в цепи где-то в подземельях капитула, наполнила сердце жаром, а разум – яркими образами юноши, предавшего их всех.

Продавшего руководителя повстанцев Кагэ. Вернувшегося в Гильдию, из которой он однажды сбежал.

Юноши, который сказал ей, что любит ее.

Она вздохнула и закрыла рукой глаза.

Боги, Кин, как ты мог?

Она чувствовала, как высоко-высоко кружит Кайя, самка грозового тигра, наслаждаясь рокотом бури. На площадке снаружи свернулся калачиком Буруу, внимательно наблюдая за ней, и во всем облике его чувствовалась тревога – и в покачивании хвоста, и в наклоне головы.

Буруу боялся за Юкико.

С ТОБОЙ ВСЕ ХОРОШО, СЕСТРА?

Тревожился за близнецов внутри нее.

О боги, боги.

Юкико попыталась сглотнуть, но в горле пересохло, будто в рот швырнули пригоршню пыли.

Близнецы…

– Юкико, – повторила Каори. – Ты в порядке?

Она моргнула. Покачала головой.

– Простите. Я просто устала.

– Мы все устали. Поспишь, когда умрешь.

– Я в порядке. – Она выпрямилась и откинула волосы с глаз. – Давайте продолжим.

– Итак, – начала Каори, – необходимо спланировать наши действия. Свадьба Хиро сорвалась, союз кланов Тигра и Дракона рухнул. Даймё Исаму из клана Лиса отказался там присутствовать, поэтому можно предположить, что и Кицунэ не любят Тигров. У нас есть шанс. Возможность раз и навсегда очистить Шиму от Гильдии, стереть с лица земли.

– У нас проблемы посерьезнее, – возразила Юкико. – Землекрушитель, о котором ты говорила, скоро отправится в атаку во главе с Хиро. Даже если у него теперь нет Аиши, чтобы связать его с линией Казумицу, страх перед машиной все равно может заставить правителей других кланов присягнуть ему на верность. Хиро поставил под свое командование армии Феникса, а даймё уже в тюрьме. Если другие кланы объединятся с ним и двинутся на север, к Йиши, нам несдобровать, поскольку мы ничего не можем им противопоставить.

– И Гильдия точно знает, где мы находимся, – мягко проронила Мичи. – Предатель им расскажет.

Томо спрыгнул с колен девушки и принялся что-то вынюхивать в углу.

Юкико кивнула, сдерживая горькую ярость.

– Мы вынуждены допустить, что Кин выложил им все. Этот лес более не скроет нас. Думаю, нам следует обратиться к даймё клана Лиса за разрешением переехать в город Йама. По крайней мере, у них есть крепость. Флот. Армия.

– Раньше ты тоже просила нас довериться незнакомцам, – перебила Каори. – Полюбуйся, куда это нас привело.

– По-твоему, Даичи схватили из-за меня?

– Я хочу сказать, что мой отец оказался в руках Гильдии, потому что мы доверились незнакомцам, которых ты привела к нашим дверям. Отныне Кагэ никогда не будут ни на кого полагаться.

– Нам не победить в одиночку, Каори.

– Не победить? Даже с могучей Танцующей с бурей на нашей стороне?

– Каори, я знаю, ты злишься на…

– Мой отец в плену, поскольку мы доверились твоему любимому Кину. А твой бывший любовник Хиро ведет сюда армию, чтобы уничтожить нас. Извини, но я не могу полагаться на твое мнение, Танцующая с бурей.

– Каори, и я любила Даичи…

– Замолчи! – отрезала Каори. – Не говори о нем так, будто его нет в живых.

Щенок Мичи начал бегать кругами и, подпрыгивая, лаять, так сильно виляя хвостом, что тот стал похож на веер.

– Томо! – прикрикнула на него Мичи. – Тише!

Юкико и Каори смотрели друг на друга целую вечность, и единственным звуком между ними был треск огня.

Взгляд Каори казался почти ненавидящим, но она прервала противостояние, повернувшись к Акихито.

– А ребята, которых вы привели с собой, Акихито-сан? Беспризорники из Кигена? Еще два бойца с даром Кеннинга могли бы стать грозными союзниками, учитывая, что теперь у нас есть два грозовых тигра. Если Йоши или Хану научить ездить верхом на самке…

Здоровяк откашлялся и бросил смущенный взгляд на Юкико.

– Не уверен, что мы можем требовать от них многого прямо сейчас. У Йоши сотрясение мозга и, вероятно, проломлен череп. Хана в шоке. Она не может спать. – Он поморщился. – И глаз у нее сильно болит.

– Да, глаз вызывает беспокойство, – кивнула Каори.

– Ничего, заживет, – пожал плечами Акихито. – Однако требуется время.

– Нет, Акихито-сан. Я говорю не про тот глаз, что у нее вырвали из глазницы, а про тот, что светится.

– Ах да, – спохватился Акихито. – Верно.

– А что твой гайдзин говорит о девушке, Танцующая с бурей? – спросил Маро. – То, как он отреагировал на нее, когда впервые увидел…

Юкико до сих пор смотрела на Каори, потрясенная словами, пронзившими ее до костей.

– Юкико, – повторил Маро. – Что говорит твой гайдзин?

Она перевела взгляд на Петра, стоящего на площадке.

Пётр не шевелился, глядя в лес, закутавшись в волчью шкуру, спасаясь от нарастающего холода. Раскуренная трубка освещала глубокие шрамы на лице, слепой глаз, темные стриженые волосы и остроконечную бороду. С бледных губ срывался дым с запахом корицы и меда, а в железной скобе на колене отражались молнии.

Буруу бил хвостом по ногам Петра, замирая и окаменевая всякий раз, когда гайдзин поворачивался, чтобы просверлить его взглядом.

Едва Пётр отворачивался, Буруу снова начинал лупить его хвостом.

Пётр помог им сбежать со станции ловли молний, они были в долгу перед ним. Поэтому грозовой тигр проявлял привязанность самым раздражающим образом из всех, на которые был способен.

– Его трудно понять, – пробормотала Юкико. – По-шимански Пётр изъясняется ужасно. И говорит о Хане, будто она… тронутая, что ли. У них на станции я видела женщину-гайдзинку, у которой был точно такой же глаз, как у Ханы. И цвет, и свечение. К ней относились как к святой.

– Тебе надо побеседовать с девочкой, – заметила Мичи. – Хана крепка, как железо. А против Хиро и Землекрушителя нам надо будет использовать все имеющееся у нас оружие. Сразимся мы здесь или на землях Кицунэ – две Танцующие с бурей лучше, чем одна.

Юкико устало кивнула.

Томо снова залаял, и головная боль Юкико заполыхала с новой силой.

МАЛЕНЬКИЙ ВОЛЧОК, ЕСЛИ ТЫ ПРОДОЛЖИШЬ ЛАЯТЬ, ПРЕВРАТИШЬСЯ В ПЕРЕКУС.

Буруу зарычал, протяжно, низко. Томо поджал хвост и мудро замолчал.

– И вот еще, – оживилась Юкико. Девушка достала потрепанный кожаный бумажник и продемонстрировала его собравшимся членам Кагэ. – Письмо. Мастера-политехника, починившего Петру ногу. Он был пленником гайдзинов, научил Петра немного говорить на шиманском. Если, конечно, это можно так назвать.

– Письмо от гильдийца? – Каори сузила глаза. – Кому?

– Его возлюбленной.

– У гильдийцев не…

– Это правда, Каори. То, что сообщила Аянэ. Внутри гильдии зреет бунт. Мастер-политехник, спасший конечность Петра, был одним из его участников. Послание адресовано его возлюбленной, женщине по имени Мисаки, с просьбой продолжать сражаться и свергнуть Гильдию. – Юкико вытащила из бумажника потертый лист бумаги и поднесла к свету костра. – «И я буду молиться за вас, за всех оставшихся мятежников, чтобы вы могли закончить начатое». И он желает смерти каким-то… Змеям. И вот еще. «Да настанет конец Гильдии. Да освободится Шима».

– Да умрут… кто? Змеи? – Мичи нахмурилась.

Юкико пожала плечами.

Голос Каори стал низким, напоминая шипение:

– Моего отца сейчас пытают в адской яме Гильдии из-за паучьелапой гадины Аянэ. И ты надеешься, что мы поверим ее речам?

– Ложь лучше прятать между правдой. Если в Гильдии сформировалась группа, которая хочет разрушить ее изнутри, а Мисаки существует…

– Ты хочешь, чтобы мы взялись за оружие и встали рядом с чи-монгерами?[3] – В голосе Мичи звучало недоверие.

– Ты же сама сказала, Мичи, что нам понадобится любое оружие, которое мы сумеем достать.

Акихито нахмурился, потирая покрытое шрамами бедро.

– Если в Гильдии действует группировка мятежников, они могли быть среди тех, кого мы убили при нападении на Киген…

– Верно. – Юкико уставилась на огонь, думая о кораблях Гильдии, которые она уничтожила над хребтами Йиши. – Они точно такие же, как и мы. И видят, что творится в мире. А мы их убили.

НА ВОЙНЕ НЕТ УБИЙСТВ.

Мысли Буруу нависли над Юкико грозовыми тучами.

Скажи это тем, кого они любили.

ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВИНИТЬ СЕБЯ, СЕСТРА. ТЫ НЕ ЗНАЛА.

Но теперь мне многое известно. Мы не имеем права продолжать действовать в том же духе, Буруу. Могут они увеличить силу или нет, нам нельзя их убивать. Как-то… неправильно.

– Разреши взглянуть? – Каори протянула руку.

Юкико передала ей письмо и наблюдала, как Каори просматривает его серо-стальными глазами с холодным, как снег, выражением лица.

Томо залаял и даже пронзительно взвизгнул. Юкико вздрогнула. Проклятие сорвалось с ее губ, и она повернулась к собачке, проникая в череп Томо и готовая резко потребовать тишины.

Острые, как серебряные бритвы…

Она моргнула, зрачки расширились.

Красный глаз смотрит! Плохо, плохо, плохо…

СЕСТРА, ОСТОРОЖНО!

Буруу вскочил, отшвырнул Петра в сторону и запрыгнул на крышу хижины. Две тонны мускулов, клюв и когти разнесли карниз в щепки, Маро тревожно вскрикнул, Томо опять взвизгнул, а собравшиеся разбежались, когда потолок частично обрушился.

– Дыхание Творца, что, черт возьми, с ним случилось? – закричала Каори.

Буруу приземлился среди разбитых бревен, качая головой, будто волк, терзающий добычу. Пока члены Кагэ стояли ошеломленные, он открыл клюв и выплюнул на настил переломанные останки серебристого заводного механизма и тонких паучьих лапок с заводным ключом и светящимся красным глазом.

– Яйца Идзанаги! – прошипела Мичи.

Совет сгрудился вокруг разрушенного механизма размером с горстку пепла. Одна из тонких лапок дернулась, вспыхнули голубые искры, и свет в глазу неторопливо угас. Буруу зарычал, в его груди раздался басовитый рокот.

Однако потом стало мертвенно тихо.

– Что это, черт возьми? – проворчала Каори.

Мичи низко пригнулась к доскам, глядя на разрушенную машину. Перепуганный щенок прыгнул к ней на руки, поджав хвост и не сводя глаз с Буруу. Грозовой тигр фыркнул, махнув хвостом из стороны в сторону с легкой кошачьей грацией.

ХОРОШЕЕ ЗРЕНИЕ, МАЛЕНЬКИЙ ВОЛЧОК. МОЖЕТ, ТЕПЕРЬ Я И НЕ СЪЕМ ТЕБЯ.

– Дрон-разведчик Гильдии, – ответила Мичи. – Во дворце Кигена их полным-полно.

– Для чего они? – спросил Акихито, подтолкнув останки сапогом.

– Они следят и сообщают Гильдии обо всем, что зафиксировали.

Глаза великана широко распахнулись. Он поднял боевую дубинку и ударил по изломанному пауку.

Мичи прижала перепуганного Томо к груди.

– Боги, он уже сломан, Акихито!

Здоровяк пожал плечами, извиняясь, и еще раз стукнул по пауку на всякий случай, окончательно раздавив дрон.

– Откуда он взялся? – поинтересовалась Юкико.

– Может, спрятался на «Куреа»? – Акихито посмотрел на Блэкбёрда. – Сиськи Аматэрасу, ты проверял судно, чувак?

Капитан выгнул бровь.

– С какой стати гильдийцы запускают дроны на борт моего корабля? Если бы они знали, что я сочувствую Кагэ, меня бы заперли в камере пыток быстрее, чем шлюха из Доктауна задерет кимоно, когда флот атакует город.

Мичи почесала песика за ушками, чтобы успокоить.

– У одной из лже-особей, которых я убила в спальне Аиши, была похожая штука, спрятанная в шаре на спине. – Она посмотрела прямо на Каори. – Может, паук принадлежал лже-особи, которую вы держали здесь в плену?

Сердце Юкико упало.

– Аянэ…

– И она шпионила за нами, – выдохнула Каори. – Даже запертая в камере, сука могла видеть все! – Она швырнула испорченную машину в кострище и яростно выплюнула: – Кстати, как долго тварь шпионила за нами? И ты хочешь, чтобы мы объединились с этими… Змеями, Юкико?

– Каори, просто…

– Что? Что просто? Гильдия Лотоса убила наших союзников и друзей! Уничтожила тысячи гайдзинов. Если у них назревает бунт, то они всего-навсего стая трусов, которые сидят сложа руки, пока страна катится к краю пропасти. – Каори повернулась к Маро. – Ты сейчас пойдешь к радиостанции, и мы сегодня же вечером распространим эту новость. Назовем Мисаки в открытую, во всеуслышание, и посмотрим, что подумают правители кланов, когда они поймут, что в Гильдии может быть мятеж.

– Ты не посмеешь так поступить, – заявила Юкико.

– Не тебе мне указывать, что я могу, а что – нет, Танцующая с бурей.

– Как ты думаешь, что сделает Гильдия, если ты назовешь имя Мисаки в открытую? Они убьют ее, Каори!

– Одним чи-монгером меньше. Пожалуй, смерть подтолкнет товарищей Мисаки к активным действиям.

– Серьезно? С каких пор мы убиваем невинных?

– Невинных? – Каори скривилась. – Ты шутишь?

– Мятежники Гильдии могут стать нашими союзниками! Мы, черт возьми, на одной стороне баррикад!

– Да неужели? И что предприняли наши «союзники», пока Гильдия превращала небо в кровь, а реки в деготь?

– Прочитай письмо! Они работали годами, ожидая…

– Ожидая! – взревела Каори. – Ожидая, пока погибнут тысячи. С неба падают птицы, на земле вырубают леса, гайдзинов превращают в удобрение. А они ожидают… Чего? Приглашения? Идеального момента, который никогда не наступит?

– Нет. Как-то все неправильно, Каори. Разве мы имеем право рисковать чужими жизнями?

– Какой пример для остальных, а? Могучая Араши-но…

– Хватит нести чушь про Танцующую с бурей!

Каори и Юкико теперь стояли нос к носу.

Рука Каори легла на вакидзаси, но Юкико еще не коснулась своей катаны. Их клинки когда-то принадлежали Даичи, который отдал холодное оружие дочери и ученице – девушкам, которые, как он, должно быть, надеялся, объединятся после его ухода.

Буруу, который был возле Юкико, зарычал, и его растущий гнев оказался отражением ее собственного. Ярость Юкико привлекла и Кайю, арашитору, спустившуюся с облаков и приземлившуюся на разрушенную крышу хижины. Теперь Кайя наблюдала за происходящим с прищуренными глазами, а по всей деревне зажигались фонари, сонные люди выползали из дверей, чтобы посмотреть, из-за чего поднялся шум и суета.

Каори же ни на кого не обращала внимания, изо рта у нее брызгала слюна, и она продолжала реветь:

– Мы сражаемся и умираем, Юкико! Мы платим кровью и нашими жизнями, пока мятежники коротают время в пятигранных рабских ямах и считают дни. Что ж, скоро они узнают, что значит истекать кровью! Как мы истекали кровью! Как я истекала…

– Речь не про тебя!

– Именно! Речь про каждого из нас! И всех в деревне! Всех, кто называл его отцом или другом. – Глаза Каори сузились до щелочек. – Он и тебя любил. Ты носишь меч Даичи на бедре, но предлагаешь лечь на одну подстилку с псами, которые украли его? Ты хоть представляешь себе, через что он сейчас проходит? Если предположить, что его пока еще не бросили в чан с удобрением?

– Черт подери, Каори. Дело не в Даичи! Ты собираешься убивать наших союзников! Мы можем объединиться с повстанцами Гильдии – и вместе станем сильнее, чем поодиночке.

– Нет, Танцующая с бурей, нет никаких «мы вместе». Есть только мы и они. Они заслуживают то, что получат: Кин, Аянэ, все до единого. Хочешь, чтобы я оплакивала мятежников? Мне на них плевать. Будь они прокляты! Пусть провалятся в подземный мир Йоми! А ты со своим предложением объединиться с ублюдками позоришь нас и то, за что мы боремся.

– Ты просто ослеплена, – выдохнула Юкико. – В тебе говорит ненависть… То, что ты делаешь и говоришь, напрямую связано с одним событием. О боги, боги, Каори! – Юкико попятилась, взглянув на шрам юной женщины. – Когда Йоритомо порезал тебе лицо, он, вероятно, и не понял, что сделает тебя настолько уродливой.

Повисло жуткое молчание, растянувшееся буквально на вечность. Юкико увидела, как распахнулись у Каори глаза, а зрачки превратились в булавочные уколы, костяшки пальцев, лежащие на вакидзаси, побелели. А потом клинок, чистый и яркий, очутился у нее в руке, спев гимн острием стали по кромке ножен. Акихито предостерегающе зарычал, сжимая боевую дубину, но Каори взмахнула мечом, со свистом рассекающим воздух, чтобы нанести Юкико удар в голову.

Смертельный удар.

Юкико подняла катану и истошно закричала, когда мечи соприкоснулись. Взрыв искр и хрупкий звук целующейся стали, удар был отражен. Каори шагнула вперед и сильно ударила Юкико в грудь.

Юкико упала.

Акихито предостерегающе гаркнул, и его слова разрезали воздух, как сталь в руке Каори:

– Не надо, она беременна!

Раздался рык, подобный грому, прогремевшему в десятках футах над головой. Звук могучим гулким эхом прокатился до дрожащих небес. Между Каори и Юкико встал Буруу, расправив крылья и плюясь горящими изломанными стрелами молний. Сверху на девушку, широко расставив лапы, приземлилась Кайя, накрыв ее своим телом.

Глаза Буруу вспыхнули, когда он снова взревел, широко раскрыв жестокий клюв, всего на волосок от руки Каори, которую был готов оторвать по локоть, вывернуть наизнанку, разорвать в клочья, а останки расшвырять по деревенской площади под испуганными взглядами детей.

Члены Кагэ приблизились с оружием на изготовку, в их глазах отражались изломанные молнии.

– ПРЕКРАТИТЕ! – воскликнула Юкико.

Они почувствовали этот крик. Все они. Не только рядом стоящие, но и те, кто находился дальше.

Взлетели сидящие в кронах галдящие птицы. Дыбом поднялись и задрожали волоски на телах людей.

Все почувствовали возглас Юкико своими костями, инстинктом, древним, рептильным, скрывавшимся в основании черепа и всплывающим при ощущении голода, жажды или вожделения.

Зверь сидел внутри каждого.

И он боялся.

– Прекратите, – сказала Юкико.

Грудь Каори тяжело вздымалась, с приоткрытых губ стекал иней слюны. Юкико выкатилась из-под Кайи, вложила катану в ножны и опустила руку на плечо грозового тигра. Буруу вновь зарычал – столь низко и глубоко, что казалось, будто падает небо. В последний раз прогремел гром, подул слабый ветер. Изогнулась яркой дугой молния, и начался дождь.

Прозрачный, как настоящее стекло, ледяной и обжигающий обещанием снега. Как будто Сусано-о удерживал его в ладонях много недель подряд, а теперь ливень, наконец, вырвался на свободу и хлынул, низвергаясь на твердь могучим водопадом. Охладил жар собравшихся, погасил тлеющий костер. Но глубоко внутри углей еще бушевал огонь.

– Беременна? – Голос Каори едва различался сквозь обрушившиеся потоки воды.

– Близнецы, – ответила Юкико.

– Кто отец?

– Не твое чертово дело.

– Твой Кин?

Юкико облизнула губы. И промолчала.

– Может, наш будущий сёгун Хиро?

Молния пронзила небо, наполнив мир зловещей, отвратительной белизной.

– Если честно, – сказала Каори, – даже не представляю, что хуже. В любом случае это кое-что объясняет.

– Давай закончим. – Юкико откинула с глаз влажные волосы. – Я ухожу.

– Уходишь? – Акихито в ужасе уставился на нее. – Куда?

– В Йаму. – Юкико повысила голос, обращаясь к присутствующим. – Желающие могут присоединиться ко мне. Я поддержу мятежников из Гильдии Лотоса. Поговорю с даймё Кицунэ и выясню, готов ли он принять мою помощь. Когда же появится Землекрушитель, я прегражу ему путь. Но я не буду ни стоять в стороне, ни принимать участие в убийствах. Я не собираюсь оставаться в деревне и смотреть, как восстание превращается в резню.

– Ну и катись, – объявила Каори. – Вали, расти ублюдков среди псов Гильдии, которых хочешь подманить. Они будут в компании себе подобных, как бы ни звали предателя, которого ты трахнула, чтобы породить их.

Рев Буруу разорвал тишину, переполненную потрясением. Он сделал шаг, и деревянные доски разлетелись в щепки под его когтями. Юкико протянула руку, в ее лице не осталось ни кровинки. Грозовой тигр посмотрел на нее, хлестнув хвостом всего раз, и между струями дождя мелькнули брызги блестящих капель.

Девушка покачала головой, сжав губы в тонкую, как бритва, линию. Арашитора повернулся к Каори с рычанием, которое заставило ее вздрогнуть, и замер.

На лицах жителей деревни отразилось удивление, смешанное с ужасом и глубоким пониманием происходящего. Ситуация опустошила их, заставила затаить дыхание.

Вперед выступила девочка, совсем еще ребенок, по щекам у нее текли слезы, смешиваясь с грозовым дождем.

– Ты не можешь бросить нас, Танцующая с бурей!

– Я не могу остаться, – ответила Юкико. – Не сейчас. Мятежники Гильдии знают, что в мире, который мы построили, что-то явно не так. Они решили бороться, чтобы исправить ошибки и сделать мир правильным. Как они воюют – не наше дело. Мы не имеем права разоблачать их или подвергать чужие жизни риску. Мы ничем от них не отличаемся. Мы не лучше. Как только мы начнем смотреть на них свысока, мы уподобимся еще одному сёгунату, ожидающему своего часа. Но вы можете пойти со мной. Любой из вас. Все вы. – Она повернулась к капитану неболёта, стоявшему поблизости в своей невероятной соломенной шляпе. – Блэкбёрд-сан, отвезешь их на «Куреа»? Есть желающие отправиться со мной в Йаму?

– Ты спасла мою жизнь. Мой экипаж и корабль, – кивнул капитан. – Если ты просишь, я к твоим услугам.

Когда Акихито шагнул к Юкико, Буруу и Кайя зарычали, одновременно взмахнув крыльями и вытянув хвосты, как хлысты.

Здоровяк застыл как вкопанный и понизил голос:

– Юкико, ты не можешь этого сделать.

– Уже сделала, Акихито. Тебе нужно выбрать, на чьей стороне – ты. – Девушка взобралась на спину Буруу, посмотрела на деревенских жителей, на облакоходов.

Этот крошечный узел – сердце повстанцев – сейчас распутывался быстрее, чем кто-либо мог предвидеть. Крепость из глины и веток рушилась под музыку падающего дождя.

– Все вы, – повторила она под раскат грома. – Выбирайте.

2

Капитуляция

Доблестный Киген потерял Первую дочь.

Город был одет в цвета черного траура, дощатые настилы на улицах усеивали останки выпотрошенных неболётов. В Даунсайде еще тлели мелкие очаги пожаров, наполняя душный воздух дымом. Жители в покрытой сажей одежде растерянно тянулись по тротуарам. А по мостовым шагали солдаты, низко склонив головы от стыда. По черному берегу реки отрешенно брела мать, потерявшая ребенка, и глаза у нее были такими же пустыми, как обугленная плетеная коляска, которую она толкала перед собой.

Когда Танцующая с бурей приземлилась на Рыночной площади и призвала людей Кигена открыть глаза и поднять кулаки, всем показалось, что это просто… а еще прекрасно и убедительно.

И в каком-то смысле так оно и было. Но в то же время здесь крылось нечто уродливое. Жестокое, бессердечное, кровавое.

Люди Шимы пока учились, пытались понять, что значит встать в полный рост, а не преклонять колени. Под сенью тирании свободу никто никогда не даст даром – ее можно только завоевать. Повстанцы Кагэ сделали все, как обещали. Сожгли город Киген. Лишили Тору Хиро шанса возродить династию, которая правила Шимой на протяжении девяти поколений. И убили леди Аишу.

На погребальном костре присутствовали почти все мужчины, женщины и дети, оставшиеся в городе. Она была для них прекрасной принцессой. Последним отпрыском гордого рода, звеном, что связывало их с давно минувшими славными днями. Ее брата, сёгуна Йоритомо, уважали, ему повиновались, его боялись. Но Аишу… ее любили за мудрость, красоту и безупречную грацию.

А теперь она мертва.

Ее жених смотрел, как горит тело Аиши, доспехи были окрашены в белый цвет смерти, а лицо вымазано пеплом, как будто и его собирались предать погребальному костру. Он не опозорил себя слезами.

Но, когда огонь погас, даймё клана Тигра обратился к народу, и в его глазах горожане увидели пустоту, говорящую обо всем, что они потеряли.

– То, что у нас отняли, вернуть невозможно, – сказал он. – Последней дочери Казумицу пришел конец, а вместе с ней оборвались и наши надежды на завтрашний день. Но перед великим Энма-о она предстанет не в одиночестве. Танцующая с бурей, псы Кагэ, которые сожгли город, те, кто превратил каждого из нас в скорбящего, – все они присоединятся к моей невесте в смерти. Я уложу ее на ложе из вражеского пепла. И когда я умру, они встретят меня в аду.

Некоторые наградили его одобрительными возгласами и аплодисментами. Кое-кто заплакал. Большинство молча пялились. Настал тот час, когда слова ничего не значили. Когда разговоры о революции и справедливости поблекли, и осталась горькая реальность – опустошенный дом, залитая кровью улица, пустая детская коляска. Да еще свежеиспеченные солдаты, марширующие для посадки на неболёты Гильдии. Матери и жены, целующие сыновей и мужей, которых они, наверное, более никогда не увидят.

То была боль перед рождением. Гроза перед наступлением весны. Все то, о чем они просили и чего хотели.

Это была война.

Пятнадцать дней.

Хиро стоял, сцепив руки за спиной, изучая зелеными глазами гигантскую карту островов Шимы, расстилавшуюся под ногами. Длинные черные волосы были собраны в пучок, красивый подбородок закрывала острая бородка, все лицо измазано белым пеплом. Железный протез на месте правой руки выплевывал дым чи в пропитанный сажей воздух, окрашивая копотью стены из рисовой бумаги.

Рядом с ним замерли шестеро железных самураев, их лица тоже покрывал церемониальный пепел. Каждый достигал семи футов ростом и был облачен в доспехи белого цвета смерти и маски, выполненные в виде морд демонов óни: бивни, рога и оскаленные клыки.

Глаза у всех напоминали глаза мертвецов.

– Пятнадцатидневный переход, даймё, – произнес голос, похожий на стрекот крыльев разъяренного насекомого. – Потом вы и Землекрушитель окажетесь в Йиши.

Хиро взглянул на того, кто маячил рядом с ним. Сятей-гасира Кенсай был облачен в тяжелый латунный атмоскафандр. Вместо ничего не выражающей маски, как у других гильдийцев, на лице Рупора Гильдии Лотоса Кигена красовалась тщательно вылепленная маска из латуни. Она представляла собой лик прекрасного отрока в расцвете юности, со сложенными бантиком губами, которые были открыты в постоянном вое, извергая изо рта сегментированный кабель. Пылающие кроваво-красные глаза смотрели на Хиро не мигая, бездушно.

Возле Второго Бутона застыли три мастера-политехника Гильдии, закованные в латунь, усеянную заклепками. На груди у каждого щелкали и мигали мехабаки, считая шарики, перемещающиеся туда-сюда в непостижимой последовательности. Хиро подумал, что, наверное, кто-то из них помогал разработать искусственную руку взамен настоящей, оторванной от его плеча.

Он чувствовал отсутствующие пальцы, пытаясь игнорировать желание почесаться. И закричать.

Зал, в котором находились мужчины, назывался Лик Шимы. Он располагался в самом сердце дворца сёгуна на площади в пятьдесят квадратных футов и высотой в два этажа. Пол состоял из более чем тысячи взаимосвязанных плиток, образующих огромную карту островов Шимы. Скопление огней и сеток на потолке освещало крошечные армии в городе Киген, в столице Феникса Данро, на плацдарме подле Главдома.

Нация балансировала на грани войны.

Глаза Хиро были прикованы к выложенным мозаикой вершинам гор Йиши и миниатюрному прожектору, обозначающему крепость Кагэ.

Там она меня ждет.

– Север, северо-восток, – сказал он. – Маршрут от Главдома до Йиши. Увеличьте.

Слуги в будке управления потянули за рычаги и рукоятки настройки. Снизу донесся скрежет железных трещоток, и, подобно волне, набегающей на деревянный океан, плитки пола скользнули вниз, в расположенный в глубине невообразимый механизм.

Спустя миг на их место встали новые плитки, переворачиваясь одна за другой, пока пол снова не стал единым целым. Теперь карта показывала увеличенную версию северо-востока Империи. Сетка была перевернута, и запланированный маршрут вторжения подсвечивал красный свет.

– Мы движемся в обход, – заметил Хиро. – Почему бы нам не отправиться прямо в горы?

– Мертвые земли в провинции Джукай следует избегать, даймё. – Кенсай указал на серые области вокруг Главдома, называемого Пятном. – Землекрушителю это не помешает, но некоторые трещины слишком широки, и корчеватели-кусторезы не смогут их пересечь. Кроме того, вам нужно собрать войска.

– Флот Феникса собран, – нахмурился Хиро. – Даймё Шин и Шу любезно передали мне командование армиями. Кстати, и мои войска Тигра не дремлют, пока мы сейчас разговариваем.

– А клан Дракона? А Лисы?

– Рю будут болтаться туда-сюда, как костяшки на счетах. А Лисы зарылись в норах. Они нам не понадобятся. В дополнение к Землекрушителю, сотне кусторезов и флоту неболётов Феникса, у нас более чем достаточно мечей, чтобы уничтожить Кагэ.

– Драконы и Лисы еще могут преклонить колени, когда увидят Землекрушителя.

– Сейчас наша главная задача – уничтожить повстанцев. Остальное пока не имеет значения, Кенсай-сан.

В голосе Второго Бутона зазвучал холод металла:

– Я считаю, что лучше сделать крюк: надо дать Лисам и Драконам шанс присоединиться к нашему начинанию.

– Нет.

– Нет?

– Я не хочу тратить время на то, чтобы обращаться к ним за помощью. Каждый день Юки… – Хиро запнулся и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. – Каждый день жизни убийцы Йоритомо – это очередной день, когда элита Казумицу влачит позорное существование. Кагэ сожгли мой город. Убили невесту. Они должны умереть. Все до одного. Но не в новом году. Не в следующем месяце. Сейчас! – выкрикнул он и ударил бронированным кулаком по дереву.

– Я повторюсь. – Кенсай скрестил руки на груди. – Если Кицунэ и Рю предложат присягнуть на верность, когда увидят Землекрушителя, вы их примете.

– Ты забываешься, гильдиец. Я – твой сёгун!

– Но вы – не сёгун, Хиро-сан. Даймё Харука из клана Дракона не присягал вам. Даймё Исаму из клана Лиса даже не присутствовал на свадебном пиру. Вы командуете кланами Тигра и Феникса только благодаря силе оружия, которое предоставляет Гильдия Лотоса. Если Лисы или Драконы в какой-то момент склонят перед вами знамена, вы встретите их с распростертыми объятиями. Хотя вы, вероятно, полны решимости совершить славное самоубийство, но у некоторых из нас есть обязательства перед Империей после подавления мятежа. Война против гайдзинов должна быть возобновлена. Нам необходимо больше земли, рабов. И конечно, иночи. Если мы сумеем избежать многомесячного конфликта с Лисами и Драконами, мы это сделаем.

– Я не буду просто…

– Ты будешь делать то, что тебе говорят!

Самураи Хиро, все как один, вытащили цепные катаны из ножен и включили зажигание. Блеснул свет фонарей, отразившись от вращающихся стальных зубьев в глазах мертвенно-белых самураев в масках демонов. Воздух наполнился визгом зубчатых лезвий. Шипящих поршней. Ускоряющих скорость вращения двигателей.

Раздался глухой смех Кенсая.

– Вы обнажили цепные клинки против меня? А ведь я предоставляю вам чи, которая их питает. И я спроектировал колосса, которого ты поведешь к Йиши, – ухмыльнулся Сятей-гасира за своей идеальной маской юноши. – Кагэ испепелили твой флот, когда сожгли гавань Кигена, даймё. Ты не сможешь даже переместить свои войска без нас, не говоря уже о том, чтобы сражаться, когда – и если – вы туда доберетесь.

– Железная дорога пока работает. Наши силы могут отправиться на север на поезде.

– А кто, по-твоему, снабжает топливом поезда? – Кенсай покачал головой. – Уберите мечи, дети, и вспомните, кто вы такие.

– Мы воины клана Тигра. Мы – самураи!

– Кем бы вы ни были, – проронил Кенсай, – вы, прежде всего, принадлежите нам.

Хиро плотно сжал челюсти и еще сильнее – кулаки. Но через томительно долгое мгновение взглянул на своих людей и резко взмахнул рукой. С мучительной медлительностью каждый самурай снял перчатку, обагрил обнаженную сталь кровью, затем вложил клинок в ножны. Кенсай молча наблюдал, но истинное выражение его лица было скрыто за бесстрастной маской юноши.

Когда он заговорил, его голос был похож на жужжание тысячи лотосовых мух:

– У погребального костра Леди Аиши ты произнес волнующую речь, даймё. Но время зрелищ закончилось. Танцующая с бурей представляет для нации такую угрозу, которую невозможно переоценить. За несколько недель она привлекла к мятежу почти все население, а столицу страны превратила в пепел. Но не думай, что проблемы сёгуната исчезнут, когда она умрет. Если тебя не заботит будущее государства, имей хотя бы здравый смысл подчиниться тем, кого оно заботит. – Глаза его горели кроваво-красными пятнами, словно звезды, умирающие на небе из латуни.

– Ты слышишь меня, Хиро-сан?

Хиро смотрел на механическую руку. Вытянул пальцы с шаровидными суставами и железно-серыми сухожилиями, окрашенными в цвет белой кости. Цвет траура.

Он думал о смерти, ожидающей его в конце жизненной стези.

О смерти чести. О Пути.

О девушке, которая когда-то считала его своей любовью.

– Я слышу тебя.

– Чем раньше состоится твое свидание с Землекрушителем, тем быстрее он отправится в дорогу, – сказал Кенсай. – И с того момента… сколько тебе понадобится времени? Пятнадцать дней?

Металлические пальцы цвета белой кости сжались в кулак.

Он кивнул.

– Пятнадцать дней.

3

Сброшенная кожа

С каждым вздохом, когда спертый воздух проникал сквозь сжатые зубы, боль вспыхивала в нем, как солнечный свет на битом стекле. Даичи закашлялся, и влажные брызги оставили черный привкус на языке. Он сгорбился в железном кресле внутри камеры без окон, наручники врезались в запястья, вонь чи наполняла сломанный нос. Пол сотрясался от гула бесчисленных двигателей.

Сколько он уже здесь? Несколько дней? Недель? Желудок был настолько пуст, что не урчал, а в голове до сих пор звенело от последнего удара. Но он не сломался. Не молил о пощаде. Во всяком случае, пока.

Но он знал, что это лишь вопрос времени. Капля камень точит, а сильные дожди способны превратить горы в песок. Так и черная чума продолжала трудиться в его теле, в бесконечной, тихой темноте, между одним ударом и другим. Недуг не унимался и в те минуты, когда от землетрясений тряслись окружавшие его стены, окрашивая кожу в цвет пыли. Даже когда лотосмены прекращали обрабатывать его со всей тщательностью, приближая к финалу, враг, затаившийся в плоти, упорно собирал и копил силы.

И он задавался вопросом, кто же окажется победителем в гонке.

Конечно же, у смерти есть фаворит.

Дверь камеры открылась, желтый камень прорезала полоса болезненного света. Раздался грохот тяжелых железных сапог, дробный, как сердцебиение, стук пяток и носков смешивался со звуками песни, исполняемой механическими устройствами на коже лотосменов. Сколько их прибыло сегодня, чтобы поработать с ним на сей раз? Четверо? Пятеро?

Впрочем, какая разница?

Он чувствовал, как гладкие пальцы нащупывают его пульс, оттягивают веки. У него создалось впечатление, что его касаются длинные серебристые руки и на него изучающе смотрят кроваво-красные глаза, зияющие на пустом – безликом – лице. Талия как у осы. Блестящая кожа. Шум, как звуки оркестра из частей насекомых.

– Как он? – Мужской голос, низкий, рычащий.

Даичи вгляделся сквозь зыбкую дымку и различил лицо, которое узнал по воспоминаниям прошлых лет. Лик юноши из полированной латуни, металлические провода, извергающиеся из открытых, застывших губ. Рупор города Киген – Второй Бутон Кенсай.

Повелитель мух наконец-то прибыл на пир.

– Он слаб, Сятей-гасира, – промолвил женский голос, тонкий, шипящий. – Истощен, обезвожен, у него сотрясение мозга. Думаю, он испытывает значительную боль.

– А мы можем сделать посильнее, чем просто «значительная»?

– Мы не видим в этом смысла, Сятей-гасира. – Голос собеседника Кенсая был тихим, как у человека, который что-то бормочет во сне.

Даичи прищурился, пытаясь разглядеть говорившего, и уловил очертания маленького человечка в темной одежде. Рот прикрыт черным респиратором в форме ухмылки, испускавшей клубы сладкого дыма, но, к удивлению, Даичи, лицо мужчины было открыто.

Глаза оказались столь сильно налиты кровью, что белки приобрели красный цвет.

Когда Даичи смотрел на него, ему почудилось, что в камере становится темнее.

– Здесь я буду судить, в чем есть смысл, а в чем – нет, Инквизитор, – последовал ответ Кенсая. – Ведь я и являюсь Вторым Бутоном Капитула.

– Мальчик принес нам этого человека в подарок. Разве такое деяние не является достаточным доказательством верности?

– Очевидно, нет.

– Он предназначен для великих свершений, Сятей-гасира. Сын Киоши достигнет высот, о которых его отец и не мечтал. В Палате Дыма лжи не говорят.

– Вам нечего бояться. – Кенсай повернулся к двери. – Введите его.

Даичи смотрел, как в комнату вошел еще один лотосмен, неторопливым, но уверенным шагом, со сцепленными впереди руками. Атмоскафандр свидетельствовал о принадлежности к секте мастеров-политехников – инженеров и техников, создававших механические чудеса Гильдии. Латунь была украшена изысканной филигранью, узор напоминал Даичи кружащийся дым.

– Второй Бутон, – сказал прибывший, низко кланяясь.

Сердце Даичи екнуло, руки непроизвольно сжались в кулаки. Даже под маской он узнал бы этот голос где угодно. Мальчик, которому он доверял.

Однако тот отдал его на растерзание и сожжение псам.

– Кин-сан, – ответил на поклон маленький человечек в черном.

– Кин-сан? – рыкнул Кенсай. – Твой отец Киоши после смерти отдал свое имя тебе. Благородный сын носил бы его с гордостью.

– Сятей-гасира, почтенный Первый Бутон повысил нашего младшего брата и даровал ему звание Пятого Бутона именно после того, как он отдал пса Кагэ в руки правосудия, – заявил человечек. – Вы, вне всякого сомнения, должны признать, что он заслужил собственное имя.

Даичи рывком выпрямился, оскалился, обнажив зубы под растрескавшимися губами, цепи туго натянулись.

– Ты – безбожный предатель! – выплюнул он в лицо юноши. – Да проклянет тебя Энма-о…

Ладонь лотосмена хлестнула его по лицу, отбросив назад с такой силой, что у Даичи посыпались зубы. На запястьях сомкнулись твердые руки, механическая сила крепко сковала, не давая пошевелиться.

Но Кин не взглянул в сторону лотосмена.

– Вы посылали за мной, Второй Бутон? – спросил юноша. – Что прикажете?

– Инквизиция проверила информацию, которую вы собрали во время вашего пребывания среди Кагэ. Принято решение, что дальнейшие допросы этого… – Второй Бутон жестом указал на Даичи. – …излишни. Вы уже сообщили нам о местоположении лагеря повстанцев. Об их численности и диспозициях. Об активах и ресурсах.

– Я стремлюсь искупить прошлые ошибки, – ответил Кин. – Если мои знания помогут привлечь псов Кагэ к ответственности, значит, время, которое я… провел в странствиях, было потрачено не зря. Лотос должен цвести.

– Лотос должен цвести. – Из дыхательных путей маленького человечка вырвался легкий дым.

– Естественно, – проговорил Кенсай, которого явно не впечатлила речь. – Имея это в виду, было принято решение немедленно ликвидировать заключенного.

Даичи стиснул зубы, подавляя приступ страха. Он внезапно закашлялся, с трудом сглотнув. Взяв себя в руки, уставился в пол.

Неужели он сгинет здесь? В мерзкой яме?

– Если вы уверены, Второй Бутон… – Голос Кина растворился в тишине.

– А с чего бы мне сомневаться?

Кин, наконец, перевел взгляд на Даичи – впервые с тех пор, как вошел в камеру. Мехабак на груди щелкал, жужжал и мигал, считая мелькающие бусины, перемещавшиеся по реле с точностью часов, отсчитывая секунды до убийства Даичи.

– Я полагал, что его необходимо казнить публично, – начал Кин. – Чтобы продемонстрировать бескожим, чем может закончиться их неповиновение.

– Мнение бескожих вас не касается. Таков приказ Первого Бутона.

– Слушаюсь, Второй Бутон.

Воцарилась тишина, окрашенная металлическим дыханием, пульсацией шлифованной кожи, внутри которой свернулись эти монстры. Даичи напряг руки в кандалах, не добившись ничего, кроме усилившегося покраснения на кистях и очередной пощечины от стоявшего рядом гильдийца.

– Тогда, простите меня, Сятей-гасира, – осторожно продолжил Кин. – Но зачем вы позвали меня сюда? Меня не особо волнует, жив мятежник или…

– Его палачом станешь ты. Кин-сан. – Кенсай сунул руку за пояс и достал уродливое устройство из трубок и насадок.

Даичи видел похожую штуку лишь однажды и был свидетелем того, какой урон она могла нанести доспехам о-ёрой и скрытому под ними мясу.

Железомёт.

– Вы хотите, чтобы я…

– Да, Кин-сан, – подтвердил Кенсай. – Я хочу, чтобы вы убили этого человека.

– Здесь?

– Сейчас.

Мальчик застыл, и дыхание у него в мехах застопорилось. Даичи подумал о дочери Каори – о ее огне и ярости, о прекрасных серо-стальных глазах, напоминающих его собственные. О шраме от ножа, пересекающем нежное лицо, – удар руки безумца, который ступил на этот путь много лет назад.

А теперь все закончится. Совсем скоро прозвучат звуки похоронного марша. Лязг и стон рвотных машин…

Кин уставился на железомёт в руке Кенсая.

– Я…

Губы Даичи растянулись в оскале, когда голос Кина дрогнул.

– Трус, – прошипел он. – И как ты набрался храбрости, чтобы прикончить Исао и остальных? Ты убивал их, стоя лицом к лицу, или нанес удар в спину? Идзанаги, будь я проклят, старый дурак! И почему я предположил, что ты способен поступить правильно? Тебе не хватает смелости даже взглянуть в лицо человеку, когда ты его убиваешь.

Кин посмотрел на него, стиснув кулаки.

– Ты ничего не знаешь о том, что правильно! – заявил он. – Как и Исао со своими псами.

– И поэтому ты приполз обратно к хозяевам? Из-за подозрительной активности небольшой горстки людей? Рассказал монстрам, где находится наша деревня? Где спят наши дети? Наши дети, Кин?

– Ваши дети – насильники и убийцы, Даичи. Свиньи, все до единого. – Кин наклонился, в его пристальном взоре возникло отражение старика. – А свиней отправляют на убой.

Даичи плюнул на него. Брызги черной слюны попали прямо в гладкую латунь, служившую юноше лицом. С яростным шипением Кин выхватил железомёт из руки Кенсая. Устройство издало тихий, задыхающийся вздох, когда он прицелился, направив ствол между глаз Даичи.

Старик уставился прямо в бездонную черноту дула.

И кивнул.

– Давай.

Кин нажал на курок.

Она не должна здесь находиться.

Аянэ поднималась по лестнице, бесшумно, медленно. Во чреве капитула пел целый хор машин, а мехабак у нее на груди исполнял арию внутри разума, и фальшивые ритмы переплетались друг с другом.

Она остановилась на уровне жилых помещений, прижавшись к стене. Провела пальцами по предплечьям, пытаясь вспомнить поцелуи ветра Йиши на голой плоти, как встали дыбом волоски у нее на затылке и как покалывало свежестью кожу. Но сейчас она почти ничего не чувствовала: она была снова заключена в блестящую землисто-коричневую кожу, плотно облегающую тело, но не дающую ни тепла, ни комфорта.

Я не должна здесь находиться.

Место предназначалось для жилищ сятеев – братьев. У лже-особей, подобных ей, были покои, расположенные далеко за зданием капитула и двумя этажами ниже.

Аянэ занималась яслями-питомником, хирургическими протезами, имплантами, машинами, имитирующими жизнь в доме капитула. Мужская и женская плоть не смешивались никогда – даже когда приходило время и лже-особь должна была произвести на свет нового гильдийца, она встречалась только с чьим-то семенем и трубкой для оплодотворения.

Большинство гильдиек проживали жизнь, так и не познав мужского прикосновения.

Но она познала. Почувствовала его дыхание на обнаженном лице, губы, прижатые к ее губам, мягкие, как приглушенный лунный свет. Она закрыла глаза при воспоминании и свела бедра, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

Нет, подумала она, не по телу – по коже. Моей коже.

Она выглянула на лестничную клетку и, когда путь освободился, проскользнула дальше. Серебристые руки сложились у нее за спиной, как лапки давно умершего паука, пока Аянэ скользила по коридору, читая имена на табличках у дверей жилищ.

И Аянэ нашла его, увидев тонкую латунную пластину со свежей гравировкой. Имя, за которое он долго боролся и теперь, наконец-то, получил.

Кин. Пятый Бутон. Секта мастеров-политехников.

Аянэ повернула рычаг, наблюдая, как стальная радужная диафрагма расширяется и открывается, впуская ее в комнату. Жилище Пятого Бутона было чуть менее аскетичным, чем у обычного лотосмена. Но, благодаря повышению, комната Кина теперь стала попросторнее. В ней располагался верстак. Кровать была пошире.

Аянэ повернулась и потянула за рычаг, диафрагма со скрежещущим вздохом сжалась, медленно заглушая свет за ее пределами. И теперь, в темноте, освещенная красным сиянием своих глаз и монитором чистоты над вентиляционным каналом, она стояла и просто дышала.

Должно быть, она сошла с ума, раз пришла сюда. Она рисковала всем – тем, что сделала, кровью, ложью, болью. Но разум переполняли мечты о нем, в животе, кружась, порхали мотыльки. Мысли о времени, которое они провели вместе, о том, что он заставил ее чувствовать…

Индикаторы медленно меняли цвет с красного на зеленый, воздушные фильтры, зашипели насыщенным металлическим звоном, сигнализируя о полной очистке.

Аянэ расстегнула застежки на спине, выше и ниже пустого серебряного шара, вздувшегося на позвоночнике. Потянув за молнию вниз, согнулась пополам, высвободилась из скользкой мембраны, голой подошла к кровати Кина и забралась на нее. Она лежала в темноте, представляя его таким, каким он был в Йиши, бледным и совершенным, с губами, прижатыми к ее губам, и по коже танцевало напряжение. Она провела руками по телу, представляя, что это не ее пальцы, а его, ожидая момента, когда он откроет дверь и найдет ее в постели.

Где ее быть не должно.

Интересно, что он скажет?

Поймет ли, как сильно она в нем нуждается? Аянэ закусила губу.

Я заставлю его понять.

Она услышала лязг, шипение поршня, радужный портал расширился в такт ударам лезвия о лезвие. Сидя на кровати, завернувшись в простыню, она улыбнулась силуэту, обрисовавшемуся в дверном проеме. Высокий и худощавый, укутанный в черную шелестящую ткань.

Из дыхательного отверстия респиратора в форме ухмылки выплывали клубы дыма.

– О нет… – выдохнула Аянэ.

Некто вошел внутрь, за ним последовал кто-то еще, оба с ног до головы были укутаны в черный шелк. Из респираторов струился дым, рисуя в воздухе зыбкие очертания марионеток.

Аянэ почувствовала запах дыма от чи. Неочищенный. Подавляющий. Глаза у вошедших оказались красными, но не светились – просто глаза, налитые кровью от дыма, которым они дышали каждое мгновение своей жизни.

Она знала их. Братья, которые насаждали доктрину Гильдии, наблюдали за церемониями Пробуждения в Шиме, защищая Гильдию от порчи во всех ее проявлениях.

Инквизиция.

Они закрыли за собой дверь, погрузив комнату во тьму, освещаемую только монитором чистоты, который снова сменил зеленый цвет на красный.

Первый Инквизитор говорил так, будто он находился не совсем… здесь. Словно некая его часть дрейфовала в холодной и далекой черноте, и Аянэ могла видеть только осколок.

– Ты хорошо послужила, сестра, – сказал он. – Но время службы истекло.

– Нет, – взмолилась она. – Пожалуйста…

– Ты заблудилась, сестра, – добавил другой. – Но мы покажем тебе Путь.

– Нет, не сейчас! – Глаза ее наполнились слезами, которые тепло заструились по щекам. – Я сделала то, о чем вы просили. Я вернула его вам.

– Сделала, – подтвердил первый, глядя на свои растопыренные пальцы. – И прими нашу благодарность.

– Но ты отравлена ядом, – выдохнул второй. – Мы наблюдали, как он распространяется по твоей плоти. Тащит тебя вниз, ведет сюда, где не должна быть ни одна сестра, следующая Путем Чистоты.

– Кожа крепка, – изрек первый. – Плоть слаба.

– Слаба, – раздался шепот.

– Я же сделала то, о чем вы просили! – Голос Аянэ повысился, стал резким, рычащим, и она, стиснув кулаки, прижала простыню к груди. – Я настроила его против них! А их – против него!

– Мы задавались вопросом, как тебе это удалось.

Она посмотрела на грозную пару, испытывая стыд при воспоминании о бесконечной веренице придуманных обманов и уловок.

– Я испортила его машины. Метатели сюрикенов, которые он смастерил. Я подстроила все таким образом, чтобы они вышли из строя, когда на деревню напали демоны. А когда этого оказалось недостаточно, я… нанесла себе рану. И заставила его думать, что они…

– У тебя талант к обману, сестра.

– Он убивал ради меня. Знаешь, на что похоже…

– Сестра. – Первый протянул руку. – Ты позоришь себя.

– Ты знала, что это произойдет, – заметил второй. – В тот момент, когда решила переступить порог комнаты и последовать по пути плоти.

– А что должно было случиться? – Аянэ пыталась подавить слезы и напряглась, чувствуя, что они вновь катятся по щекам, обильнее, чем она могла надеяться. – Кем, по-вашему, я должна была стать, когда вы выпустили меня из клетки? Когда я почувствовала, как кто-то прикасается ко мне, действительно прикасается ко мне впервые в жизни? Вы считали, что я с улыбкой приползу обратно в мерзкую яму? Что, по-вашему, я должна была сделать?

– Что? – Инквизиторы синхронным жестом обвели пространство вокруг себя. – Именно это.

– Вы – ублюдки! – простонала она.

– Кожа крепка, – сказал первый.

– Плоть слаба, – подытожил второй.

– Пойдем с нами. – Первый шагнул к ней, протянув руку. – Боли не будет. Никаких мучений, предназначенных тем, кто останется. Тихий уход – благословение для тебя, сестра. Подарок.

– Нет…

– Она уйдет. – Первый качнул головой. – Ее дети тоже. Через несколько лет все превратится в пепел. Здесь не будет места для ребенка человека. Для тебя или любого другого.

– Будьте вы прокляты…

– Пойдем. – Пальцы Инквизитора нацелились на ее руку, и мысль о чужой плоти, которая сейчас прижмется к ее собственной, вдруг стала совершенно невыносимой.

– Не трогай меня! – Аянэ вскочила, быстрая как ртуть, и серебристые конечности у нее за спиной расправились и сверкнули в воздухе, приняв форму лезвий.

Хромированные клинки со свистом вонзились Инквизитору в лицо, в грудь, в протянутую руку. Он вдруг стал выше ростом, и глаза у него распахнулись, как у человека, пробудившегося ото сна.

– Как ты смеешь… – Он молниеносно нанес ей удар ногой, и ее мехабак смялся, как бумажный мешок.

Ослепленная искрами и болью, Аянэ отлетела к стене и впечаталась в твердую поверхность. Взмахнула хромированными руками, но Инквизитор уже исчез из поля зрения: лишь в воздухе шипел дым, а по полу расползался черный пар. Внезапно он появился прямо перед ней, сгруппировался и кулаком разбил ее подбородок.

Аянэ перевернулась на бок, серебристые руки бессильно опустились, она рухнула на колени, подбородок был залит красным. Тогда она заплакала и плакала до тех пор, пока не стихла болтовня мехабака. А потом она снова почувствовала в голове тишину. Ту же тишину, с которой познакомилась в Йиши, когда, моргая, смотрела на пестрый день сквозь поющую завесу листьев.

Она взглянула в налитые кровью глаза, выпученные и безжалостные, уставилась на разорванную тунику, прикрывавшую бледную кожу, которая, вероятно, никогда не знала солнечного света.

И когда его окровавленные пальцы потянулись к ней, она узрела татуировку на правой руке – свернувшееся кольцами черное существо – там, где бескожим наносят татуировку их клана.

Змей.

Его рука уже находилась у нее во рту, проталкиваясь между зубами. Аянэ почувствовала пепел на языке, в легких, в глазницах. Она пыталась укусить его сломанной челюстью и одновременно пыталась заговорить. Прошептать имя своей любви, мечту, растворяющуюся в белоснежных цветах. Но в легких больше не осталось воздуха – даже для самых коротких слов.

Только дым. Сине-черный дым.

И поэтому она удержала его имя внутри. Близко к сердцу.

И когда свет почти угас и чернота окончательно придавила веки, ее пульс простучал слово, которое не могли прошептать губы:

– Кин.

Свет померк.

– Мне так жаль.

И наконец воцарилась настоящая тишина.

Щелк.

Кин моргнул, дыхание стало оглушительно громким, железомёт не стрелял.

Даичи издал рваный вздох, закончившийся сдавленным кашлем.

Оружие в руке Кина показалось ему тяжелым, как горы.

Незаряженный…

– Ну вот, – проговорил Инквизитор. – Надеюсь, теперь вы довольны, Второй Бутон?

Кин стоял натянутый, как тетива лука, когда Инквизитор вынул железомёт из его пальцев. Он чувствовал обжигающий взгляд Кенсая, и во рту появился привкус пепла лотоса.

Сосредоточившись, он попытался унять гнев.

– Вы сказали, что Первый Бутон хочет смерти этого человека.

– Хочет, – ответил Кенсай. – Просто не сейчас.

– Испытание, – догадался Кин.

– И вы с честью прошли его, – сказал Инквизитор. – Вы не только выдали нам мятежника, но и смогли казнить его одним лишь словом. Восхитительно, не правда ли, Второй Бутон?

Кенсай пялился на них чуть не целую вечность и не дышал, юношеское лицо-маска сияло, подсвеченное кроваво-красным светом лампы. Кин молча смотрел на него. На человека, прежде бывшего ближайшим союзником отца.

На человека, которого он когда-то считал дядей.

На человека, который даже после того, как Кин предал Кагэ и выдал руководителя, явно доверял ему… насколько мог.

– Действительно, восхитительно, – проронил Кенсай.

– Примите нашу благодарность, Пятый Бутон. – Инквизитор сделал паузу, коснулся мехабака, и гибкие пальцы затанцевали в ответ. – Ваше присутствие требуется в Зале Механизмов.

– Я направлялся в свою зону обитания, – пробормотал Кин. – Час уже поздний…

– Братья не задержат вас надолго. – Инквизитор поклонился. – Лотос должен цвести.

– Лотос должен цвести, – повторил Кин, кивая и цепенея.

Воздух наполнился ритмичным гулом машины, лязгом и грохотом поршней и смазанного железа, биением сердец конструкций внутри бетонных миль и черных металлических оболочек.

Более не взглянув на Даичи, Кин вышел за дверь.

4

Скарификация

Каори искренне думала, что любит его.

Никто бы ее не упрекнул. В конце концов, ей было шестнадцать. Отец сделал все возможное, чтобы защитить дочь от жажды наслаждений, процветавшей при дворе сёгуна. Сыновьям знатного происхождения объяснили, что дочь капитана Даичи – под запретом.

И хотя ее красота была почти несравненной, все уважали клинки командующего железными самураями настолько, что восхищались Каори с минимально безопасного расстояния.

Чрезмерная забота отца мешала Каори, она постоянно ощущала разочарование, а по мере взросления – еще и голод. Девушка внимала разговорам служанок, слышала, как они хихикают, рассказывая о своих свиданиях, видела красивых парней, наблюдающих за ней издалека. И, разочаровавшись, начала их ненавидеть. Неужели они и впрямь верили, что ее отец выполнит угрозу и украсит каминную полку гениталиями того, кто первым прикоснется к его дочери?

Они не были воинами. И уж точно – не мужчинами. Они мальчишки. Трусы.

Все. Кроме одного.

Он позволял своему взгляду задерживаться на Каори, когда остальные отворачивались. Он улыбался и без устали блуждал по ней взором, что заставляло ее вздрагивать. И когда Каори почувствовала, как его глаза исследуют ее тело, яростные и голодные, как зимние волки, ей захотелось, чтобы это были его руки.

Йоритомо. Лорд клана Тигра. Сёгун Империи Шима.

Ему исполнилось четырнадцать, и он правил всего год, но уже был высок и широкоплеч, с крепкими мускулами и бронзовой кожей. Когда он обращался к придворным и министрам, воцарялась абсолютная тишина. Когда он смотрел на них, каждый склонял голову и отводил взгляд.

Ему исполнилось четырнадцать, но он уже был мужчиной – более, чем кто-либо другой при дворе дрожащих детей. Он улыбался при виде Каори. Она замечала, как сгущаются грозовые тучи над головой ее отца, однако улыбалась в ответ, обмахивалась веером, чтобы охладить жар, который Йоритомо дарил ее коже.

Даичи не одобрял откровенного внимания Йоритомо, но Йоритомо был сёгуном, а Даичи – слугой. Кто он такой, чтобы отказывать господину?

Конечно, до девушки доходили слухи. Разговоры о жестокостях сёгуна. Даже сестра Йоритомо, Аиша, беседовала с Каори наедине, предупреждала, что не следует поощрять юношу.

Аиша являлась ее близкой подругой, но Каори все равно не верила. Было слишком легко обнаружить, что ее мысли блуждают вместе с ее руками, когда она ночью лежит в постели, вообразив себя сидящей справа от Йоритомо. Первая леди Империи. Дни, проведенные в залах власти, и ночи, проведенные в потных, блаженных объятиях шелковых простыней.

И поэтому, когда Йоритомо прислал сообщение, что желает видеть ее, Каори почувствовала только трепет, рожденный открытым и ясным взором, но отнюдь не страх.

Отцу велели совершить визит в провинцию Золотой дороги, чтобы наказать непокорного магистрата. А гувернантку отправили пораньше в постель, добавив несколько капель черносна в чай.

И в покоях Йоритомо она, наконец, встретилась с ним, со своим достопочтенным господином.

Нежное тело девушки облегал кроваво-красный шелк, а нервная улыбка пряталась за дрожащим веером.

Сперва они сидели и просто общались – или, если уж быть совсем откровенной, Йоритомо говорил, а Каори слушала. Он поведал о своих мечтах увидеть, как Империя простирается, подмяв под себя все дальние страны.

А девушка представляла себя на Золотом троне – королевой цивилизованного мира.

Когда Йоритомо поцеловал ее, она поцеловала его в ответ, поддразнивая, потом пробуя на вкус, плавясь от жара, горевшего внутри.

Какое блаженство, подумала она. Это любовь.

Но он не останавливался.

Руки Йоритомо начали шарить по ее телу, хватать, тискать, и, хотя он двигался слишком быстро, он был ее господином, и ей отчаянно хотелось доставить ему удовольствие. Он разорвал внешние слои дзюни-хитоэ, но Каори ничего не сказала. Он теребил ее грудь, а она не произносила ни слова. Но тепло, что таяло внутри, вдруг превратилось в ужасный холод. Как жестоко. Уродливо.

И когда он с силой просунул руку ей между ног… его пальцы… боги, его пальцы…

Она закричала. Закричала: «Нет!» Но он рассмеялся.

И смех Йоритомо кинжалом пронзил ее грудь. Он был таким же ледяным и твердым, как его руки. И она снова закричала, громче: «НЕТ!» – и отчаянно вцепилась ему в щеку, царапая ногтями кожу Йоритомо.

Он отстранился, в удивлении уставился на нее и поднес свои ужасные пальцы к трем рваным бороздам на лице. Каори отвернулась, в панике ожидая, что он позовет стражу. Ее арестуют? Отлучат от двора? Все узнают, что она пришла сюда без сопровождения. Она опозорит имя отца. Боги, что он скажет?

Но она не услышала крика, призывающего стражу. Вместо этого он ударил ее. Мужской кулак заставил ее растянуться на полу, с губ сорвался испуганный вскрик. А затем Йоритомо навалился на ее грудь, и она не могла вдохнуть, чтобы закричать вновь.

Каори продолжала сопротивляться, и, когда в легких стало жечь, она увидела в руке Йоритомо клинок, достаточно острый, чтобы рассечь плоть надвое.

Дышать она почти не могла. Ей не хватало воздуха, чтобы молить о пощаде или издать громкий возглас.

– Ты отказываешь своему сёгуну? – прошипел Йоритомо. – Да как ты смеешь? – Он прижал лезвие к ее горлу.

У Каори на глаза навернулись слезы, а мир вокруг вспыхнул и померк. Ей было до смерти стыдно, хотя в последующие годы она отрицала это всем своим существом даже перед собой, но тогда она была согласна на все.

Она бы отвернулась, зажмурилась и позволила бы Йоритомо сделать все что угодно, только бы он убрал клинок. Ее поглотил страх. Маленькая, испуганная и совершенно одинокая.

Ей было шестнадцать.

– Не бойся. – Веселье улетучилось из его голоса. – Настроение пропало. Я не желаю лишать тебя девственности.

Наступившее на миг облегчение испарилось, когда она почувствовала лезвие у себя на лбу. Йоритомо мог с легкостью поранить ее. И заставить истекать кровью.

Боги, о боги, как больно…

– Но будет справедливо, если этого не захочет и никто другой.

И даже закричать она не смогла.

Каори сидела одна, глядя на остатки кострища, где когда-то горел огонь. Прислушиваясь к стуку дождя по доскам, шагам, приглушенным голосам, двигателям неболёта, работающим на холостом ходу, среди движущегося моря листьев.

Исход.

Так даже лучше, сказала она себе. Приближалась война, и ей нужны только воины. Не пекари, не плотники, не швеи. Не дети, не старики, не жены с младенцами. А только мужчины и женщины, готовые сделать все, чтобы освободить страну от Гильдии, Империи и от кровавого лотоса. Пусть слабые уйдут с Танцующей с бурей и спрячутся в городе Йама. Здесь останутся воины – Маро, Мичи и другие. Они помнят ее отца.

И помнят, из-за чего все началось.

Лотос должен гореть.

– Каори.

– Мичи. – Она не оторвала взгляда от очага, в серо-стальных глазах отразились черные угли. – Когда они уйдут, мы должны пересчитать и организовать тех, кто останется. Будет…

– Каори, нужно поговорить…

Каори обернулась и взглянула на стоявшую в дверях девушку. Бледная кожа и пухлые, словно покусанные пчелами губы, за спиной скрещены цепные мечи. Именно Каори превратила простую крестьянскую девчонку в один из самых острых клинков в арсенале Кагэ.

И Каори научила ее, как проникнуть во дворец сёгуна. Мичи провела годы рядом с Аишей и теперь вернулась домой. Она стала старше. Сильнее. И такой острой, что воздух буквально кровоточил у нее под ногами.

Но под мышкой у нее была зажата грубая деревянная трубка для свитков, а через плечо висела сумка. И взгляд ее глаз едва не разбил Каори сердце.

– И ты уезжаешь?

Девушка кивнула.

– Прости.

– Но почему?

– Аиша бы воспротивилась. Это опозорит ее память.

– Ты думаешь, что раскол – моя вина? – Каори поднялась на ноги. – Юкико уходит. А я бы хотела, чтобы все остались и боролись вместе, как всегда.

– Теперь это больше, чем просто борьба, – ответила Мичи, махнув рукой. – И Даичи всегда говорил, что борьба – не только про нас. Кагэ хотели открыть глаза людям и показать, что им надо сражаться. У нас есть шанс победить, если мятежники Гильдии встанут на…

– Мятежники? Боги, давай называть вещи своими именами, Мичи. Не мятежники – трусы.

– Ты не знаешь, каково им. Жить, сохраняя молчание. Существовать в окружении жестокости и несправедливости, понимая, что, если ты произнесешь лишь слово, хотя ты исходишь криком, твои потуги ни к чему не приведут, кроме того, что вместо одного умрут двое. – Она добавила: – А я жила так каждый день в течение последних четырех лет. В общем, требуется сила, в которую ты не хочешь верить.

– Если ты намекаешь на свиней из Гильдии, то – да, ни за что не поверю.

– Аиша научила меня многое скрывать. Она говорила примерно так: «Пусть оно тлеет. Держи все внутри, спрятав до тех пор, пока оно не станет действительно важным. Вот тогда нужно встать и рискнуть. И пролить кровь. Да, ставки высоки. Но мы сможем победить». – Мичи пожала плечами. – День, когда мы победим, настает, Каори. Но нам необходима Юкико.

Каори сделала долгий размеренный вдох.

– Ты – проклятая предательница, – ядовито выплюнула она.

Мичи отпрянула, как будто Каори ударила ее.

– Я привела тебя сюда! – крикнула Каори. – Я относилась к тебе как к кровной сестре! И научила тебя всему! И вот так ты мне отплатила? Ты покидаешь нас? Сейчас, Мичи?

– Что-то с тобой не так, сестра. – На глаза Мичи навернулись слезы. – Что-то в тебе сломалось. Полагаю, мы с тобой по-разному представляем мир, который наступит, когда кошмар закончится. Я вижу голубое небо, зеленые поля и детей, танцующих под чистым дождем. И я не притворяюсь, что я хорошая и чистая. Я чувствую ту же ненависть, что и ты. И тоже хочу, чтобы враги страдали. Как страдал мой дядя. И деревня. Но потом… я жажду чего-нибудь другого – чтобы стало лучше, чем сейчас. А ты желаешь только одного – вдыхать дым. Тебя даже не волнует, будет ли потом, – ты лишь собираешься наблюдать, как все горит. – По лицу Мичи лились слезы, когда она коснулась предплечья Каори. – И мне бы очень хотелось помочь тебе, исправить то, что сломалось, но я не представляю как…

Каори хлопнула Мичи по руке, и лицо у нее исказилось от ярости.

– Не прикасайся ко мне!

– Пойдем с нами.

– Нет. Никогда в жизни я не встану в один ряд с Гильдией. Ни сейчас. Ни позже.

– Каори, пожалуйста…

– Умоляешь? Не позорься, сестра.

Фальшивая улыбка сползла с губ Каори, пока Мичи вытирала слезы, глядя на нее целую вечность. Но, наконец, девушка развернулась и покинула разрушенный дом Даичи. Каори стояла и смотрела ей вслед, а порывистый ветер сдувал челку с лица.

Куда бы она ни бросила взгляд, все напоминало об отце. Набор шахмат, который он привез из Кигена. Кожаная перчатка на стене, пропитанная криками и вонью горелой плоти, – воспоминание о дне, когда Каори попросила отца выжечь татуировку с ее кожи, до сих пор с кристальной четкостью всплывало в сознании. Носовой платок, испачканный черными пятнами.

Боги, где он теперь? Уже мертв? У нее никого нет – только он.

Она опустилась на колени, пытаясь дышать.

Боги, помогите мне…

Услышала, как кто-то идет по настилу снаружи. Шаги слишком тяжелы для Мичи и неуклюжи для воина – то была поступь хромого человека.

Она обернулась, ожидая увидеть Акихито, однако обнаружила человека с широкими разноцветными глазами: один – сапфирово-голубой, другой – белый, как отполированная на солнце кость. Короткие темные волосы и остроконечная бородка, струйка дыма с ароматом меда и корицы на губах.

Гайдзин, которого притащила Юкико. Тот, которого звали Пётр.

Она встала, повернулась лицом к круглоглазому, вдавливая горе в пятки.

Дыши.

Скрестив на груди руки, холодно взглянула на Петра.

Просто дыши.

– Что тебе надо?

– Юкико, – сказал гайдзин.

– Ее здесь нет.

– Да, – кивнул он. – Я знать. Но она неправильно.

– Неправильно?

– Да.

– Ты меня удивляешь, круглоглазый. Я считала тебя верным псом Юкико. Неужели у девчонки на коленях нет места и для тебя, и для ублюдков в ее животе? – Иногда слова резко срывались с ее губ, холодные и жестокие. Иногда она даже не знала, откуда они берутся.

Пётр покачал головой.

– Нет, про Гильдия Юкико говорит правду, и я думать, Каори знать. Но Юкико неправильно, говоря, Каори уродливая.

У Каори перехватило дыхание.

– Что ты сказал? – прошептала она.

Он указал на ее лицо.

– Красиво, – улыбнулся Пётр, а затем повернулся и посмотрел на деревню, на лес Йиши, на клубящиеся в небе грозовые тучи.

Казалось, он выжигал в воображении картину: море мертвых и вечнозеленых листьев, древние деревья, зазубренные пики гор, тянущиеся к гулкому небу над головой.

Наконец он решился и еще раз посмотрел на Каори, и от его улыбки все еще струился дымок с ароматом меда и корицы. Он протопал по доскам, направляясь к ней, наклонился, чтобы взять за руку.

И, глядя ей в глаза, когда Каори в замешательстве нахмурилась, поднес ее пальцы к губам.

– До свидания, прекрасная леди, – сказал он. – Надеяться вижу ее рядом. – Поморщившись, Пётр захромал прочь, поршни в сломанном колене шипели, тяжелый ботинок волочился по необработанным доскам.

Она молча смотрела ему вслед. Среди деревьев танцевал ветер, сильный порыв откинул челку с ее лица, вымокшего от дождя. Она потянулась к прядям растопыренными пальцами – теми самыми, которые Пётр только что прижимал к губам.

Это было так просто – взять и заправить волосы ей за уши, чтобы ветер и мир увидели уродливый шрам.

Надо было лишь взять и выдохнуть всю скопившуюся внутри нее мерзость, принять мир и дышать. И быть. Просто. И сложно – сложнее не бывает.

Она откинула челку.

А после сидела одна в темноте, глядя на остатки кострища, где когда-то горел огонь.

5

Пробуждение

Хана сжала руку брата, окутанную ароматом чистого дождя.

Брат и сестра сидели на деревянном настиле перед гостевым домом, свесив ноги с края. Хана посмотрела на зияющий внизу головокружительный провал. Ветер выл как раненый, дождь непрерывно барабанил, заглушая все звуки деревни.

В самом центре поселка происходил какой-то переполох, но Хана никак не могла заставить себя прислушаться и понять, что происходит. Она болтала и болтала ногами, позволяя слезам литься рекой, а страданию накатывать на нее ледяными, одинокими волнами.

Бедный Дакен…

Они нашли его в городской канализации Кигена. Маленького котенка, изгрызенного крысами-трупоедами.

Он любил Хану и Йоши, а они отвечали ему взаимностью.

Он был лучшим другом Ханы в мире.

А теперь его уже нет.

Она вытерла здоровый глаз и опустила голову, наблюдая, как слезы падают в пустоту. Хана старалась не думать о том, как Дакен покинул мир, как она хотела помешать этому, а якудза, который топтал кота ногами, слишком быстро умер от рук Акихито.

Повязка на левой стороне ее лица покрылась коркой засохшей крови, и ужас, охвативший Хану, когда ей вырвали глаз, все еще мучил ее и был осязаем.

Об этом она старалась не думать.

Но не могла.

Йоши пришлось еще хуже. Его страшно избили. На голове у него тоже была повязка, и мигрень не унималась. Сотрясение мозга, говорили они. Со временем заживет, говорили они. Но когда Хана посмотрела брату в глаза, она не видела прежнего Йоши.

А еще она вспоминала красивого юношу – холодного, мертвого, в луже из свертывающейся крови.

Улыбка без губ. Лицо без глаз. Бедный Джуру…

Она задавалась вопросом, что теперь делать. Куда деваться. Те несколько дней, что прошли с тех пор, как они приземлились в деревне Кагэ, казались сплошным туманом, в котором они навещали целителя, пили целебные отвары и страдали от боли. У Ханы пока не было возможности пообщаться с Юкико. Она толком не поговорила даже с Йоши о смерти Джуро. Все происходило так быстро. Ей просто нужна была минута, чтобы перевести дух…

Порывы ветра трепали взлохмаченные волосы, прилипшие к влажным щекам, раскаты грома над головой звучали гораздо ближе, чем плыли тучи. Она услышала скрежет когтей по соломенной крыше, стон измученного дерева. Оглянувшись через плечо, заметила пару прищуренных янтарных глаз, уставившихся на нее. Самка арашиторы сидела на крыше гостевого дома, полураскрытые крылья танцевали, излучая слабый электрический свет.

От ее вида у Ханы, возможно, и перехватило бы дыхание, если бы она уже не истратила все чувства на слезы.

– Йоши, – прошептала она.

Брат вздрогнул при виде зверя, и у него точно перехватило дыхание. Волоски на руках Ханы встали дыбом, нос защекотало от озона. Но она потянулась к теплу, как всегда, с самого раннего детства поступала с крысами и кошками, однако опасалась, что жар окажется слишком горячим для ее разума.

Здравствуйте.

– ЗДРАВСТВУЙ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ. —

Хана моргнула, вытерла глаза покрытыми коркой костяшками пальцев. Голос арашиторы прозвучал в черепе ударом грома.

Она сжала ладонь брата и удивленно прошептала:

– Йоши, она поздоровалась со мной…

Йоши отвернулся, глядя на лес.

– Ты же умела говорить со зверями, когда была мальком. Ничего нового.

– Ее голос… Боги, будто в голове бушует буря. Послушай.

Йоши нахмурился, указывая на повязку на лбу.

– Болит.

Хана повернулась к арашиторе, осторожно потянувшись к ее теплу. Это ощущение не было похоже ни на что другое, с чем ей приходилось сталкиваться раньше. В голове грохотали грозовые тучи, а по коже танцевало электричество.

Тебя зовут Кайя, верно?

– ДА. —

А я Хана.

– ПОЧЕМУ ТЫ ПЛАЧЕШЬ? —

Хана моргнула, ошеломленная. Потом всхлипнула, заправив спутанные волосы за уши.

Никаких прелюдий, да? Ни стихов, ни цветов. Сразу головой в омут.

– ЧТО? —

Неважно.

Арашитора начала чистить перья, приглаживая их на левом крыле жестким черным клювом того же цвета, что и ободок вокруг чудесных янтарных глаз. Хана зачарованно наблюдала за ней. Тигрица выглядела как картинка из детской сказки, которая вдруг сошла с бумаги и обрела полноцветную жизнь. Ее мысли звенели в сознании Ханы: пронзительные, яростные, оглушительные.

Зверюга моргнула и вскинула голову.

– ПОЧЕМУ ТЫ ПЛАЧЕШЬ? —

Мой друг мертв.

– ЮКИКО ИСПОЛЬЗУЕТ ЭТО СЛОВО. НЕ ЗНАЮ ЗНАЧЕНИЕ. —

Друг? Ты не знаешь, что такое друг?

Грозовая тигрица наклонила голову, мотая хвостом из стороны в сторону.

– ОТЕЦ ТВОИХ ДЕТЕНЫШЕЙ? —

Он был котом.

– КАК ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ МОЖЕТ СПАРИТЬСЯ С КОТОМ? —

Что?

– ОН БЫЛ ВЫСОКИМ КОТОМ? —

Боги, нет… послушай. Он был моим другом. Мы вместе разговаривали, вместе охотились…

– А-а-а… ОХОТА. ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ ДРУГА ПО СТАЕ. —

Да, наверное, так.

Грозовая тигрица встрепенулась, расправила крылья.

– СТАЯ… Я ПОНИМАЮ. ЭТО ХОРОШО. —

Рада помочь.

Сквозь шум проливного дождя Хана услышала громкие голоса и хлопанье крыльев. Йоши изумленно приподнял бровь. В деревне раздался топот бегущих ног и суетливые крики. Где-то вдалеке заработал двигатель неболёта, гул пропеллера прорезал раскаты грома.

Йоши приложил руку ко лбу и зашипел.

– Что, черт возьми, стряслось? Никакого уважения к телесной боли у этих мужланов.

Брат с сестрой посмотрели в небо и увидели, как над головами пронесся еще один грозовой тигр и с треском приземлился на настил. Хана слыхала разные байки и знала, что зверя звали Буруу. Он был великолепен – широкая грудь, бугрящиеся мускулы, огонь, сверкающий в глазах, молнии, пробегающие по механическим крыльям.

Но еще больше Хана была очарована девушкой, ехавшей на Буруу верхом. Юкико. Девушкой, которую она впервые увидела на Рыночной площади Кигена: из носа у нее текла кровь. А сёгун зажал в кулаке железомёт, нацеленный ей в голову.

А потом Хана вспомнила слова Юкико, которая собиралась показать, на что способна одна маленькая девочка.

Волосы Юкико ниспадали на плечи черными волнами, удерживаемые очками, которые были приподняты на лоб. Заколыхался шквал листьев, отметивших прибытие Юкико и грозового тигра. Девушка была бледна как пепел. Хана понимала, почему люди так о ней отзывались. Помимо внешней красоты таилось в ней что-то еще – некая свирепость в том, как она двигалась. А в воздухе вокруг нее гудело электричество.

Йоши склонил голову, на губах заиграла легкая, но кривоватая улыбка.

– Танцующая с бурей.

Девушка улыбнулась в ответ.

– Просто Юкико, Йоши-сан.

Кайя встретилась глазами с Буруу, и Хана почувствовала презрение в сознании самки, низкое рычание в ее груди. Хана смотрела то на парочку тигров, то на свою спасительницу.

Юкико спасла их после нападения на Киген. Именно ей Хана обязана жизнью.

Хана заметила, что у Юкико, прежде такой бледной, внезапно раскраснелось лицо, а глаза широко распахнулись.

Хана ощутила ее гнев. Тоску. Печаль.

– Ты в порядке, Юкико-сан?

Юкико вздохнула, присела рядом с братом и сестрой, убрала с губ выбившуюся прядь волос. Капли дождя падали на кожу, сверкая, словно драгоценности.

Голос у нее был тяжелым, как свинец.

– Мне жаль, что приходится поступать с вами таким образом. Увы, но у вас не будет времени отдохнуть. Но кое-что случилось. Среди повстанцев – раскол. Я уезжаю отсюда сегодня же. И хочу, чтобы вы двое присоединились ко мне.

– Раскол? – Хана моргнула. – А почему?

– Внутри Гильдии Лотоса зреет мятеж. Я думаю, мы можем использовать мятежных гильдийцев как союзников, но не все Кагэ готовы встать рядом с ними и вместе бороться. Дело в застарелой ненависти, обидах и политике. В общем, Буруу, Кайя и я отправляемся на корабле с некоторыми менее воинственными Кагэ в город Йама. Даймё Лисов пренебрег сёгунатом, отказавшись присутствовать на королевской свадьбе. Он не дружит ни с правительством, ни с Гильдией. И я надеюсь, что он, вероятно, станет нашим союзником.

– Ты бросаешь своих маленьких друзей-повстанцев, – проронил Йоши. – Как же так?

– Я собираюсь продолжить борьбу. Но не могу быть частью восстания, которое убивает невинных людей. Надеюсь, вы сможете это понять. И надеюсь, вы пойдете со мной.

Хана изо всех сил старалась не хмуриться.

– А куда нам еще деваться?

– Куда хотите. Я не желаю, чтобы вы чувствовали себя обязанными мне. Это война, и я увязла в ней по уши. Я буду сражаться за то, чтобы свергнуть Гильдию и освободить страну от кровавого лотоса. От смога. От мертвых земель. От яда, который и есть чи.

– Верно, – улыбнулась Хана. – Я слышала, как ты говорила по радио.

– Меня называют преступницей. Говорят, я пытаюсь уничтожить страну, а не только Гильдию. И на каждого, кто слушает пиратское радио, приходится дюжина тех, кто мечтает вернуться во времена изобилия. – Юкико пожала плечами. – И в глубине души я не виню их. Простого ответа не существует. Когда Гильдии не станет, на нас обрушатся тяжелые времена.

– Нас еще более тяжелые времена настанут, если Гильдия выстоит.

– Попробуй убедить в этом орущую толпу.

– Голоса трех Танцующих с бурей прозвучат громче, чем один.

Йоши усмехнулся, однако оставил свое мнение при себе.

Юкико посмотрела на Йоши и Хану, и в ее глазах был явный вопрос.

– Ты – очень умная девушка, Юкико! – Смех Ханы будто озарил сгущающиеся сумерки. – Но ты свихнулась, если считаешь, что после всех передряг нам снова захочется спать в канавах.

– Значит, вы со мной? Будем бороться вместе?

– Мы сделаем даже больше. Другого пути нет. – Хана взяла брата за руку. – Мы, черт возьми, победим.

Юкико усмехнулась и заключила ее в крепкие объятия. Хана была ошеломлена внезапным проявлением привязанности, но ощутила успокаивающую силу в объятиях Юкико, тлеющий жар Буруу и Кайи за спиной, и, казалось, впервые за целую жизнь почувствовала себя уверенно и в абсолютной безопасности.

Поэтому она поцеловала Юкико в щеку и обняла в ответ, купаясь в незнакомом тепле.

Девушки, наконец, оторвались друг от друга. На них тотчас, завывая, набросился ветер. И Кайя шагнула в пропасть и расправила одно крыло, опустив плечо к земле.

– ЛЕТИ СО МНОЙ. —

Ветер рвал волосы, выл в ушах, и она кричала во все горло и цеплялась пальцами за перья арашиторы. Пока они летели сквозь клубящуюся влажную мглу, воздух заиндевел, и Хана наклонилась ближе к Кайе, крепко обхватив ее за шею. Одежда насквозь промокла, пряди прилипли к лицу, желудок рухнул вниз, почти к коленям, а оставшийся глаз горел огнем.

Они набирали высоту.

Справа она видела Юкико и Буруу, а за ними следовал неболёт «Куреа». Судно было торговым, четыре больших гребных винта рассекали студеный воздух, а надувную часть – вытянутый воздушный шар – украшало изображение огромного дракона, изрыгающего пламя по всему полотну. Где-то на борту находился Йоши – он наотрез отказался забираться на спину грозовой тигрицы.

Мысли Ханы перенеслись в детство: короткое путешествие на корабле, которое они всей семьей совершили после того, как отец выиграл ферму. Тогда Хану охватило благоговение, а в животе порхали бабочки. Это был единственный раз в жизни, когда она летала. Йоши всю поездку провел в каюте, стараясь не блевать.

Воздух стал острым, как бритва, и с губ Ханы слетали белые струйки.

Она вцепилась в шею Кайи так сильно, что заныли руки, а стук зубов отдавался где-то в голове. И как раз в тот момент, когда она предположила, что они должны повернуть назад, поскольку им никогда не пробиться сквозь тучу, небо покраснело, а серая мгла исчезла, превратившись в море цвета стали, катившее внизу волны, простирающееся широко, далеко, словно вечность. Скалы Йиши, покрытые снегом и мерцающие, пронзали облачный покров. Жадные ветры вырвали у Ханы изо рта богохульство, и весь мир под облаками был забыт, погрузившись в океан неба Шимы.

Все, что она видела в тот единственный ослепительный момент, было идеальным.

Боги небесные. Как же прекрасно.

– ЭТО МОЙ ДОМ. —

Здесь, наверху можно забыть почти обо всем. О страданиях, боли и дерьме, что творится на земле.

– ПОЧЕМУ ТЫ ХОЧЕШЬ ЗАБЫТЬ? —

Думаю, что иногда это проще, чем справляться с проблемами.

Кайя зарычала.

– НЕ ПОНИМАЮ. ЮКИКО ПРОСИТ МЕНЯ ИЗУЧИТЬ ПУТЬ, КОТОРЫМ СЛЕДУЮТ ДЕТИ ОБЕЗЬЯН, А Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ. ТОЛЬКО ГЛУПОСТИ. ДЕЛАЕТЕ МНОГО ШУМА ИЗ НИЧЕГО. БЕССМЫСЛЕННО. —

Наш путь очень прост, Кайя.

– ДА? —

Мы – уроды. Мы эгоистичны, жадны и недальновидны, готовы предать друг друга из-за капли топлива или различия во мнениях. Вот в чем, собственно, и заключается наш путь.

Кайя, парящая в красном небе, посмотрела на Буруу, и Хана почувствовала неприкрытую ненависть, низкое рокочущее рычание в груди новой подруги.

– ЛЮДИ НЕ ЕДИНСТВЕННЫЕ, КТО МОЖЕТ ПРЕДАТЬ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ. —

Ты говоришь о Буруу? Что он сделал?

– ПРЕДАТЕЛЬ РОДА. УБИЙЦА. ВЫЗЫВАЕТ У МЕНЯ ОТВРАЩЕНИЕ. —

Предатель рода?

– НЕ ДОВЕРЯЙ ЕМУ, ДЕВОЧКА. НИ НА МГНОВЕНИЕ. —

Но почему?

– ЗАПЛАТИШЬ КРОВЬЮ. —

Тогда почему ты тут? Почему помогаешь?

– ЕСТЬ ПРИЧИНЫ, НЕ МОГУ РАССКАЗАТЬ. —

Пара спикировала сквозь облако, и туманные отростки с неровной бахромой поцеловали Хану в щеки.

Хана подумала об Акихито, ворвавшемся на склад якудза и спасшем ее от смерти. Его большие руки у нее на плечах, грубая сила, обернутая в невозможную мягкость, сдерживающую всю боль. При этом воспоминании воздух стал чуть теплее.

Полагаю, не все люди злы. Некоторые глупы.

– НЕКОТОРЫЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЛЮДИ. ВАША ЮКИКО ВИДИТ ПРАВДУ. ЕЕ БУДУТ ПОМНИТЬ. —

Кайя, мой народ всегда забывает самое важное.

– Я НЕ ПРО ДЕТЕЙ ОБЕЗЬЯН. Я ГОВОРЮ ПРО СИНЕЕ НЕБО И ЧИСТЫЙ ДОЖДЬ. И ПЕСНЮ ГРОМА. ЕЕ ИМЯ БУДУТ ВОСПЕВАТЬ ЕЩЕ ОЧЕНЬ ДОЛГО ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОСТАЛЬНОЕ ПРЕВРАТИТСЯ В ПРАХ. —

Тигрица оглянулась через плечо, глаза ее были такими же глубокими, как пропасть у них под ногами.

– А КТО БУДЕТ ПЕТЬ О ТЕБЕ? —

А разве кто-то должен? Я – никто.

– НЕ ХОЧЕШЬ ОСТАВИТЬ СЛЕД НА ЭТОМ МЕСТЕ? НЕ ЖЕЛАЕШЬ, ЧТОБЫ ТЕБЯ ВОСПЕВАЛИ, КАК КИЦУНЭ-НО-АКИРА? ТОРА ТАКЕХИКО? —

Они – Танцующие с бурей, герои. Я не герой. Я не закрываю Врата Дьявола и не убиваю морских драконов. Я граблю пьяниц, сплю в лачугах и разговариваю с крысами. Иногда у меня заводятся блохи.

– НЕ МЕЧТАЕШЬ СТАТЬ КЕМ-ТО БОЛЬШЕ? —

Ветер гудел песней пропеллера, нашептывая простые и ясные истины.

Каждый мечтает…

Хана почувствовала, как жар арашиторы окутывает ее, наполняя жгучей гордостью. Каким-то образом она знала, что тигрица улыбается.

И поймала себя на том, что улыбается в ответ.

– ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО. —

Веселье охватило тигрицу, яркое и озорное, как у ребенка, рожденного проказничать. Хана и моргнуть не успела, как Кайя прижала крылья к бокам, и они камнем начали падать с небес.

Желудок Ханы подскочил к горлу, она кричала изо всех сил, пока они неслись прямо к лесу.

Хватит! Давай вверх!

– РАНЬШЕ Я ИГРАЛА В ПОХОЖУЮ ИГРУ СО СВОИМИ ДЕТЕНЫШАМИ. —

Мы умрем!

– ДЫШИ. —

Мы падаем слишком быстро!

– НЕ ПАДАЕМ. ЛЕТИМ. —

Арашитора расправила крылья, и внутренности Ханы ухнули вниз, когда тигрица выровнялась и взмыла в воздух. Боль из-за вырванного глаза была забыта, в венах гулко стучала кровь, а тело дрожало – но не от ужаса, а от возбуждения.

Под ними проносился целый мир, сотни крошечных искорок жизни горели в лесу, и сердце Ханы билось в унисон с сердцем зверя.

Жива.

Чудесно, совершенно, невероятно жива.

Хана запустила пальцы в перья грозовой тигрицы и засмеялась так, словно наступил конец света, а ей все равно было нипочем. Арашитора раскрыла клюв и взревела подобно грому. Как буря, которая смоет с Ханы все, чем та была раньше, грязь и нечистоты, кровь и струпья, заработанные в сточных канавах.

А потом Хана станет чистой, целостной и красивой.

Верни меня назад.

Кайя оглянулась на неболёт «Куреа», и в сердце Ханы снова вспыхнул азарт.

– ВСЕ? НАЛЕТАЛАСЬ? —

Нет, не на корабль. Давай вернемся к облакам.

Хана покрепче ухватилась за шею и сморгнула дождь и слезы с глаз.

Давай сделаем это еще раз.

6

Мятеж

С тех пор, как Юкико последний раз видела город Йама, прошло восемь лет.

Восемь лет, минус мать и минус отец. И минус целая жизнь.

Два грозовых тигра парили над мегаполисом, издавая гул надвигающейся бури вместе с «Куреа» за их спинами. Столица Кицунэ напоминала закопченное пятно на загрязненных берегах реки, с коркой из кирпича и грязной плитки, окруженное рисовыми полями и длинными дымящимися полосами мертвой земли.

На город наползали грозовые тучи, одна за другой, закрывая солнце, а небо окутывал дым от завода по переработке чи.

Вот он, Буруу. Дом моего клана. Средоточие власти Кицунэ в Шиме.

ВПЕЧАТЛЯЕТ.

Ты правда так думаешь?

НА САМОМ ДЕЛЕ НЕТ.

Что ж, у тебя сегодня прекрасное настроение.

Я СТАРАЛСЯ БЫТЬ ВЕЖЛИВЫМ.

Может, займешься тем, что у тебя получается лучше всего?

ТОГДА ЭТО САРКАЗМ.

Они спикировали ниже, Хана и Кайя тоже снижались совсем рядом, наблюдая за крошечными бусименами, которые собирались на стенах, чтобы пялиться и тыкать на них пальцами. Юкико схватилась за живот, борясь с легкой тошнотой, когда мир стал быстро надвигался. Город был крепостью, построенной в тени призрачных гор Йиши, его окружали огромные стены, увенчанные колючей проволокой. Река Амацу разрезала столицу пополам, и посреди потока стоял одинокий остров, соединенный с берегами широкими мостами.

Здание капитула Йамы представляло собой пятиугольник из желтого камня в центре острова, а над небесными доками на каждом берегу висела дюжина воздушных кораблей. На юге вырисовывался запутанный клубок труб завода по переработке чи и района складов, окутанных грязью и смогом. На вершине холма в западной части города мрачно возвышалась Кицунэ-дзё – великая Крепость Лиса.

Мне уже исполнилось восемь, когда мы уехали отсюда. Помню, как стояла на палубе у перил и смотрела, как люди становятся все меньше и меньше, пока мы улетаем. И мама с папой находились рядом.

ОНИ БЫ ГОРДИЛИСЬ ТОБОЙ, СЕСТРА.

Откуда ты знаешь?

ТЫ ПОКИНУЛА ЭТО МЕСТО РЕБЕНКОМ. А ВОЗВРАЩАЕШЬСЯ КАК ТАНЦУЮЩАЯ С БУРЕЙ. КАК ЖЕ ИМ НЕ ГОРДИТЬСЯ?

Юкико улыбнулась, обняла Буруу за шею.

Ты всегда знаешь, что нужно ска…

Раскат грома расколол небеса, возвращая мысли Юкико в реальность. Она посмотрела на город, в сторону капитула Йамы. Башня возвышалась на плоском отроге скалы в реке Амацу, известной как Последний остров. То был символ власти Гильдии в землях Кицунэ. Бастион из колючей проволоки, битого стекла и грязно-желтого камня.

И он был в огне.

Сооружение с пятью входами – по одному с каждой стороны – перекосилось, и из четырех ворот валил дым, застилая реку клубящейся черной пеленой. Сквозь дымовую завесу Юкико видела насекомоподобные силуэты из шлифованного металла, которые сталкивались на мостах и в узких переулках на западной стороне Йамы. Обычные жители просто спасались бегством через Амацу вместе с потоком воды, мужья держали жен, а матери – детей. Хребет города сотрясали подземные взрывы – бах-бах-бах-бах-бах! Раздавался громкий стрекот сюрикеномётов, кипящее шипение огнемётов. В воздух поднимался запах крови, топлива и горящей плоти.

Она услышала крик за спиной и, обернувшись, увидела на носовой палубе «Куреа» Акихито, который отчаянно махал рукой и указывал на корабельную радиоантенну. И когда желудок Юкико скрутился в узел, она поняла, что произошло. Каори сдержала слово. Наверное, она передала на частотах Кагэ сообщение о зреющем в Гильдии мятеже. И за считаные минуты разрушила все, что готовилось годами, а может быть, и десятилетиями.

И все ради ненависти…

В здании капитула прогремел очередной взрыв, и строение опасно накренилось. В задыхающееся небо поднимался черный дым.

– Каори, – прошептала Юкико. – Какая же ты сука…

Буруу плыл сквозь пепел и дым, пока Юкико пыталась разобраться в конфликте. Она скользнула взглядом за спину Буруу и обнаружила десятки членов Гильдии, сражающихся на земле, тела, распростертые в сточных канавах, покореженную латунь, истекающую красным.

Как много погибших…

Я не могу отличить их друг от друга! Лети ниже, Буруу. Нам надо посмотреть…

НЕТ.

Что?

Я НЕ БУДУ СПУСКАТЬСЯ.

О чем, черт возьми, ты говоришь? Мы должны помочь!

СЛИШКОМ ОПАСНО. ДЛЯ ТЕБЯ И ДЛЯ НИХ.

Мятежников? Что-то я не пойму…

Я НЕ ПРО ГИЛЬДИЙЦЕВ, ЮКИКО. А ПРО ТЕХ, ЧТО ВНУТРИ ТЕБЯ.

Рука Юкико потянулась к животу, где сразу же собрались искорки тепла.

Сейчас речь не о них!

ИХ КАСАЕТСЯ ВСЕ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ.

О боги, только не начинай вести себя со мной по-мужски прямо сейчас.

К ЧЕМУ-ТО ДРУГОМУ Я МАЛО ПРИСПОСОБЛЕН.

Я человек! А не какой-нибудь чертов инкубатор, который ты должен заворачивать в вату!

НЕ СТОИТ БРОСАТЬСЯ В РУКОПАШНУЮ С СОТНЕЙ ВРАЖДУЮЩИХ ЧИ-МОНГЕРОВ…

Там умирают люди!

ЛУЧШЕ ОНИ, ЧЕМ ТЫ.

Черт возьми, именно поэтому мы тут! Некоторые считают, что одна жизнь стоит больше, чем другая. Гильдийцы стоят дороже, чем обычные граждане. Знать дороже простолюдинов. Жители Шимы дороже гайдзинов.

ЮКИКО…

Нет! Надо бороться за жизнь любого и каждого, либо вообще не стоит сражаться!

Громоподобная ударная волна обрушилась на них, едва не сбив Юкико со спины Буруу. Закричала Хана, указывая на завод по переработке чи, на огненный шар, расцветающий над ним и поднимающийся в небо. Комплекс разлетелся вдребезги, как стеклянный сосуд, в грохочущем зеве взрыва затерялись вопли клаксонов. Ленивое пламя тянулось вверх и вширь, черными мазками расплываясь по кроваво-красному небу.

– Что, черт возьми, происходит? – выкрикнула Хана.

– Каори разоблачила мятежников Гильдии по радио! А их никто даже не предупредил. Мы должны помочь!

– Помочь? Но кому? Я не могу сказать, кто мятежник, а кто – нет!

КРАСНЫЕ.

Голос Буруу эхом отозвался в том месте, где обитала головная боль.

Юкико прищурилась, пытаясь различить хоть что-нибудь сквозь кроваво-черный туман. Она заметила двух лотосменов, петляющих среди полуразрушенного лабиринта. Один преследовал другого, за ракетными ранцами тянулись шлейфы сине-белого пламени.

Тот, что убегал, был помечен красной краской: беспорядочные мазки на наплечниках и глубокая линия на безликом лице. Преследователь выпустил очередь сюрикенов из ручного метателя, металлические звездочки сверкнули, как светлячки.

– Те, кто пытается бежать! – крикнула Юкико. – Они помечены красным!

– Ты права! – откликнулась Хана. – Наверняка это мятежники! Давай! Вперед! – Хана прижалась к спине Кайи, и пара нырнула в дым, кружа по спирали при спуске.

Кайя захлопала крыльями, и по округе разнесся ультразвуковой раскат песни Райдзина, рассеивая гильдийцев на улицах.

Буруу, не отрываясь, следил за бойней. Всплески огня из сюрикеномётов разрывали топливопроводы и пробивали резервуары с чи. Языки пламени, запутанные узлы линий и неуклюжие потасовки, лотосмены, сталкивающиеся в воздухе и кувырком летящие в руины, образуемые рушащимися домами. Горожане бежали из ада, где раньше находился завод по переработке чи, и бросались в реку Амацу, хотя ее грязные «воды» уже пылали.

Буруу, они умирают. Мы должны помочь!

Арашитора промолчал, его янтарные глаза все еще были прикованы к тому, что происходило на земле. Пальцы Юкико пробежались по животу – к тому месту, о котором она не позволяла себе думать. Она потянулась в Кеннинг и почувствовала тепло, сопротивляясь желанию отвернуться.

Брат, мне нужно, чтобы ты был на моей стороне. На нашей стороне. Сейчас – больше, чем когда-либо.

Буруу вздохнул, зазвенев кончиками перьев. Приглушенный дневной свет отражался от металла, покрывающего крылья, от темных стекол очков у Юкико на глазах, латуни гильдийцев, сражающихся и умирающих в городе.

НА ЧЬЕЙ ЕЩЕ СТОРОНЕ Я МОГУ БЫТЬ?

И, подобно падающему с неба камню, они ринулись вниз.

Хана ничего не понимала.

В голове просто не осталось ни йоты для понимания.

Девушке было не привыкать к насилию и смерти – сызмальства они с Йоши боролись за каждый дюйм земли, за каждый объедок и отчаянный вздох. Но сейчас все было по-другому. Разразилась битва, о которой напишут в книгах по истории. Наступил день, который люди запомнят надолго.

Где вы были, когда восстали мятежники и подожгли город Йама?

Где вы пропадали, когда началась война с Гильдией?

Ладно, так уж получилось, что я была над городом Йама. Небеса окрасились кровью, а я летела сквозь дым и пламя на спине проклятой богами грозовой тигрицы.

Она годами бродила по переулкам Кигена, находясь в разуме Дакена, и кошачьи импульсы обоняния, зрения и инстинктов усиливали ее собственные. Но разум Кайи был переполнен – перегружен – дикими, хищными чувствами. Ничего похожего на то, что она чувствовала с Дакеном, но и ничего особо сложного: Хана быстро сформировала настолько глубокую связь, что это почти вызывало у нее чувство вины.

Она ощущала дым в глазах Кайи, тепловые потоки, бурлящие под крыльями, вес крошечного детеныша обезьяны у тигрицы на спине. Но одновременно Хана находилась и в своей голове – к ее щекам липли спутанные ветром волосы, а возбуждение стучало по ребрам, как паровой молот.

В воздухе в разные стороны разлетались осколки металла и остроконечные звезды сюрикенов. Кайя огибала их, кренясь то в одну, то в другую сторону. Когда она проносилась мимо гильдийцев, они камнем падали вниз, плюясь сине-белым пламенем и красным туманом, с рвущимися из-под шлемов металлическими криками.

Хана почувствовала удар в плечо и лишь спустя несколько секунд сообразила, что задело Кайю, а не ее. Потом она ощутила острую боль в ноге Кайи, но внезапно обнаружила сверкающую металлическую звезду, торчащую из ее собственного бедра. И тогда, среди дыма, криков и крови, она осознала, что не может понять, где заканчивается она, Хана, а где начинается грозовая тигрица.

Они рычали и орали, рвали зубами и когтями попадавших под лапы и руки врагов, оставляя нетронутыми только помеченных красным. Пролетая сквозь дым, они узрели солдат: под черным флагом Кицунэ маршировали железные самураи. Хана догадалась – даймё Лиса, должно быть, послал войска, чтобы восстановить порядок.

Она увидела генерала, ведущего солдат, и решила предупредить его, крича изо всех сил и пытаясь отчетливо изложить свою мысль, а не вопить бесформенным криком.

– Генерал! Гильдийцы с красной краской – мятежники! Они на твоей стороне! – Услышав рев за спиной, она обернулась и стала свидетелем того, как Юкико и Буруу стремительно рассекают воздух.

Кровь покрывала белоснежные перья и светлую кожу яркими брызгами, но Юкико сидела прямо, размахивая катаной, лезвие которой сверкало в отсветах адского пламени.

– Мятежники! – воскликнула она, указывая на «Куреа». – Мы предлагаем убежище! Отправляйтесь на наш корабль!

Хана наблюдала, как при приближении Юкико впадают в панику сторонники Гильдии. Трое лотосменов, бьющих мятежника, разбежались стайкой воробьев, когда на них упала тень Танцующей с бурей. Над городом вспыхнули точки сине-белого пламени, и приверженцы Гильдии понеслись к разрушенной башне сквозь дым и выхлопные газы.

Буруу взревел, наполнив небо громом.

– Там Танцующая с бурей! – закричал кто-то. – Бегите, пока есть возможность!

И они побежали. К докам ринулись толпы, вокруг причальных шпилей уже парили громоздкие броненосцы. Из разрушенной башни повыскакивали мастера-политехники, сопровождаемые фигурами с осиными талиями и серебряными лезвиями на спинах. На мостах через Амацу их атаковали самураи Кицунэ, размахивая цепными мечами и призывая сдаться, пока сторонники Гильдии грузились на корабли.

Хана истекала кровью, к ране на бедре добавилась новая – на предплечье. Но в венах гремел пульс, легкие переполняли дым и смерть, и каждой своей частичкой она понимала, что происходящее, возможно, и неправильно, но, по крайней мере, справедливо, и хотя все вокруг окрашено в красный цвет, но здесь и сейчас она чувствовала себя почти как дома, которого никогда не знала.

В небесных доках взревели пропеллеры, флот Гильдии отчалил, выводя двигатели на максимальную скорость. На западном берегу выдвинулся флот Кицунэ, отчаливая от шпилей, стреляя сетями из сетемётов и рыча двигателями.

Корабли с обеих сторон накренились и получили пробоины.

Броненосцы Гильдии открыли испепеляющий огонь, вынудив Буруу и Кайю отступить от самого крупного и величественного из неболётов, длиной в сто пятьдесят футов, по бокам которого жирными иероглифами было выведено название – «Пожиратель лотоса». То была плавучая крепость, утыканная турелями с сюрикенами, с грохотом поднимавшаяся ввысь и заполнявшая небеса смертью.

– Должно быть, это неболёт Второго Бутона! – воскликнула Юкико. – Что будем делать? Дадим убраться отсюда?

Кайя зарычала, жажда крови переполняла и Хану и колотилась у девушки в груди.

– МЫ ДОЛЖНЫ УБИТЬ ЕГО ПРЯМО СЕЙЧАС. УДАРИТЬ, ПОКА ОН СЛАБ. —

– Боюсь, у нас не получиться подобраться ближе! – крикнула Юкико. – Он хорошо вооружен. Кроме того, нам нужно перегруппироваться. Поговорите с мятежниками. Десятки погибли сегодня из-за дуры Каори, которая тупо их сдала! Нам надо наводить мосты и налаживать отношения. Иметь их в качестве союзников будет гораздо полезнее, чем убить Второго Бутона разрушенного капитула.

Хана кивнула, устраиваясь поудобнее на спине Кайи и борясь с желанием разорвать все, что летит с неба. Флот Кицунэ преследовал убегающие корабли Гильдии, но, похоже, они были более заинтересованы в защите города, а не в том, чтобы не дать уйти гильдийцам.

Два поврежденных корабля Гильдии уже взяли на абордаж, экипажи сопротивлялись с самоубийственной энергией. В небе эхом гремел гром, отзываясь на треск огня сюрикенов.

– Мы должны помочь Кицунэ, – сказала Хана. – Экипажи Гильдии не собираются…

– Хана… – Юкико махнула рукой в сторону «Пожирателя лотоса». – Смотри.

Хана поймала себя на том, что не задумываясь попала в голову Кайи и воспользовалась ее глазами, которые видели все вокруг довольно четко, несмотря на яркий свет и дым.

Она сразу же различила силуэты у турели с сюрикенами на верхней палубе надувной гондолы «Пожирателя лотоса»: два гильдийца дрались с третьим. Пока она наблюдала, одиночка ударил ногой одного из нападавших в грудь, отправив его за борт кувыркаться в воздухе.

Падающий гильдиец выстрелил из ракетного ранца, очутившись на одном уровне с палубой. Он что-то крикнул явно ничего не замечающему экипажу, предупредив о сражении у них над головами.

Арашитора подлетела ближе. Тем временем полдюжины лотосменов перепрыгнули через ограждение и устремились к дерущимся. Отбивающийся от противника гильдиец одержал верх, вырвав пучок кабеля из рюкзака противника и вышвырнув добычу в пустоту.

Атмоскафандр его был в пятнах копоти и дыма, но красной метки там точно не имелось.

– Если он не мятежник, почему на него напали? – выкрикнула Хана, пытаясь пробиться сквозь шум ветра и рев двигателя.

– Лазутчик? – предположила Юкико и пожала плечами.

Гильдиец забрался в башню с сюрикеномётом и нацелил ствол на надувную гондолу.

Сюрикеномёт выстрелил, пробив армированный брезент. Когда отсек начал сдуваться, воздух наполнился свистом вырывающегося водорода. Стоя, можно сказать, на краю пропасти, гильдиец сорвал мехабак с груди и вокруг в ослепительном ливне взметнулись раскаленные докрасна искры.

– Смерть Змеям! – взвыл он.

– О боги… – выдохнула Хана.

Крошечная вспышка света, раздутый пузырь раскаленного добела пламени. Беззвучное мгновение, но ничего похожего на тишину. А затем взрыв, рваный срез огня, распространяющегося быстрее, чем лесной пожар в летний день. Хана подняла руку, чтобы заслониться от ослепительной вспышки, когда «Пожиратель лотоса» издал треск ломающегося дерева, сопровождаемый воем горящего водорода и отчаянными стонами умирающих людей. Огромный корабль падал, оставляя за собой клубы дыма, и в конце концов с воплем нырнул носом вперед, устремляясь к непаханому полю в двух милях к югу от стен Йамы. Земля содрогнулась, когда эта пара бросилась друг к другу в объятия, как ненавистные любовники, и тряслась на добрых тридцать секунд дольше, чем следовало бы, а с крыш домов Йамы посыпалась пыль и черепица, разбиваясь о булыжники.

Остальной флот Гильдии устремился прочь настолько быстро, насколько позволяли двигатели. Они бежали на юг, к горам Тонан и крепости Главдома.

Он убил себя.

Взгляд Ханы был прикован к обломкам «Пожирателя лотоса», дымящейся дыре в земле, которая теперь служила братской могилой, когда в сознании девушки загрохотали мысли Кайи.

– ЧТО? —

Лотосмен на надувном шаре. Он пожертвовал собой, чтобы убить Второго Бутона Йамы.

– ХРАБРЫЙ. —

Я бы не назвала этот поступок храбрым, скорее, грустным.

Хана повернулась к Юкико.

– Как он вообще смог?..

Танцующая с бурей не могла оторвать взгляд от дымящихся обломков. Лицо Юкико посерело как пепел. Сейчас она казалась старше – тяжесть мира давно душила девушку, давила на нее, ночами не давала спать.

Юкико повысила голос, чтобы перекричать воющий ветер.

– Это война, Хана! – объяснила она. – Война кровава и уродлива, и люди умирают. Следующей можешь быть ты. Или я. Черт возьми, возможно, из бойни никто не выберется живым.

– А ты смогла бы так сделать?

– Сделать что?

– Убить себя, как он? С радостью броситься в огонь ради маленькой победы?

– Не уверена, что в смертельной схватке бывают маленькие победы. С такими высокими ставками каждый шаг к концу того стоит.

– Но ты могла бы умереть за это? Зная, что ты никогда не увидишь финала? – Хана смотрела сквозь почерневшие небеса на девушку на спине грозового тигра – на Юкико, которая убила сёгуна, положила конец династии, побудила нацию подняться.

Юкико прижала ладонь к животу.

– Не знаю. – Рука опустилась с живота на бок. – Но полагаю, мы выясним все еще до того, как эта песня будет спета.

7

В тени Колосса

Пятнадцать дней.

Хиро стоял на балконе спальни, наблюдая за дерганой жизнью города. Оркестр из двигателей, уличного движения и людей время от времени прерывался жалобной песней – ее пели воробьи, пережившие атаку Кагэ.

Хиро подумал, что ему словно обрезали крылья, а теперь и опалили пожарами, почти уничтожившими дворец сёгуна. Как Хиро ни старался, он не смог избавиться от вони, пропитавшей кожу. Прошлой ночью он так усердно мылся в бане, что с него стекала вода кровавого оттенка.

От города осталась лишь пустая оболочка – видимость, и по улицам в оцепенении бродили люди. Хиро приказал открыть имперскую казну, чтобы облегчить страдания народа, но очереди в пекарни по-прежнему растягивались на целые кварталы, а цены стремительно росли, поскольку капитул Кигена перекачивал каждую каплю чи на север, чтобы питать Землекрушитель. Черный рынок процветал, а заправлявшие им местные банды якудза с каждым днем становились все смелее.

Но обо всем этом размышлять Хиро не мог. В голове у него гуляли совсем другие мысли.

Север. Пятнадцатидневный переход в тени колосса, в глубь гор Йиши. Конец всему – тяжести фальшивой руки, которую вонзили в его тело, этого обруча позора, надетого ему на голову.

Надо потерпеть еще пятнадцать дней.

Боги, казалось, должна пройти целая жизнь.

Почему ему до сих пор не все равно? А мысль о том, чтобы лишить ее жизни, которая наполняла его сны? Он уже мертв – пепел погребальных подношений красовался на лице Хиро по утрам. Оттенок смерти был нанесен на доспехи, которые он с такой гордостью носил в недавнем прошлом.

Однако все ушло, исчезло, испарилось. А когда-то много значило для него.

Но что для него значила Юкико?

Страстное увлечение – вот чем это было на самом деле. Опьянение улетучилось при свете наступившего дня. И привело страну к войне. Клан против клана. Кровь против крови. К лавине, которая началась с малого: с поцелуя, залитого слезами, после того как Йоритомо усеял арену отрубленными крыльями. Но они же подростки. Дыхание Создателя, они просто дети.

Кем, во имя богов, они себя возомнили, чтобы тащить страну к погибели?

Стук мягких костяшек рук по твердой древесине.

Легкое, как перышко, дыхание мажордома.

– Прошу прощения, даймё. У вас важные гости.

– Я собираюсь отправиться на плацдарм и на войну. А ты хочешь, чтобы я перед дорогой выпил чай с очередным бюрократом?

– Нет, великий господин. Простите, но…

– Ну? – Хиро повернулся к своему съежившемуся от страха слуге. – Заявился какой-нибудь жирный нео-тёнин, причитающий о растущей стоимости рабов?

– Лорд Тора Орочи.

Желудок Хиро рухнул прямо в сапоги, и кровь застыла в жилах. Мир внезапно стал на несколько оттенков ярче. Слишком громким. И реальным.

Столько времени минуло…

Голос Хиро прозвучал шепотом под прерывистую воробьиную песенку:

– Отец…

В тронном зале было тихо, как в могиле Йоритомо. Сквозь высокие окна пробивался тусклый свет – длинные светлые полосы, словно нарисованные неуклюжей кистью на покрывале из пепла. Путь к трону сёгуна был устлан кроваво-красным ковром, гобелены шевелил легкий пахнущий дымом ветерок.

Трон оказался огромен: безвкусная глыба из золотых тигров и шелковых подушек отбрасывала на пол когтистую тень.

Хиро до сих пор не набрался смелости сесть на него.

У подножия трона ждали двое. Женщина в дзюни-хитоэ, красном, как кровь сердца, расшитом золотыми цветами. Лицо выбелено, черные как смоль волосы собраны в многослойный пучок, пронзенный сверкающими иглами.

Она подняла глаза, когда Хиро вошел в зал и на кратчайшее мгновение встретился с ней взглядом, и грудь ему пронзила тупая боль.

Мама.

Затем Хиро посмотрел на человека рядом с ней, и все чувства радости и печали испарились, оставив лишь черное ничто.

Голос из детства, резкий, упрекающий. Поднятая рука и память о позорных слезах.

Отец.

Он сидел в кресле. В проклятом кресле, которое стало его домом, наложницей, приговором. Респиратор, тяжелый и уродливый, был сделан из резины и латуни и закреплен толстыми пряжками на затылке. Длинные седеющие волосы зачесаны назад и заплетены в косы воина.

Однако в кресле восседал совсем не воин, нет. Возможно, лишь оболочка того, кому только и осталось, что вспоминать о былом: о тех днях, когда гайдзинские винтокрылые машины, ротор-топтеры, еще не взорвали его корабль, сбросив тот с небес и оставив лежать скрюченным среди обломков на равнине в Морчебе.

Лицо мужчины покрывали шрамы. Левая рука высохла и была пристегнута ремнями. С помощью прикрепленного к железному креслу-трону громоздкого узла из труб и мехов худая грудь отца двигалась в размеренном ритме, как часовой механизм, как рука на плече у Хиро, как голос в голове Хиро.

– Лорд Орочи-сан, – сказал он. – Леди Шизука-сан. Вы оказали мне честь своим визитом.

– Великий даймё, – с мучительным хрипом ответил отец, каждая пауза сопровождалась металлическим скрежетом. – Благословение Господа Идзанаги… вашему дому.

Мать опустилась на колени, прижалась лбом к половицам.

– Великий даймё.

Хиро шагнул вперед, протягивая руку.

– Мама, не…

Отец бросил на него острый взгляд – возмущение пополам с ужасом.

И этот взор заставил Хиро остановиться, буквально схватил за штаны и рывком поставил на ноги. Заставил забыть о боли в ободранном колене, об ушибленных костяшках пальцев или ноющей спине.

Самурай не проявляет эмоций. Никогда. Нет боли. Нет страха.

Хиро прикрыл кулак рукой и поклонился.

– Леди Шизука-сан. Вы уже почтили своего даймё. Встаньте, пожалуйста.

По ее лицу он видел, как ей хотелось обнять его и осыпать поцелуями, как она делала, когда Хиро был ребенком. Но она подчинилась, опустив глаза долу и плотно сжав губы. Как и подобало.

Как положено.

– Для меня честь, что вы почтили меня своим присутствием во дворце Тигра, но к чему так себя утруждать? – сказал Хиро. – Путешествие из провинции Блэкстоун не могло быть легким, учитывая ваше… состояние.

– Не проблема, великий даймё. – Орочи махнул здоровой рукой, будто отгоняя назойливое насекомое. – До нас дошли новости, что ты обрек себя на самоубийство… после того, как убийца сёгуна будет уничтожен…

Хиро посмотрел на мать, но ее глаза все еще были опущены. Могли ли они прийти сюда, чтобы отговорить его? Убедить отойти в сторону и оставить все позади?

– Я… то есть мы… – Орочи судорожно вздохнул. – Мы хотели, чтобы ты знал…

Неужели?

– Ваши поступки наполняют нас гордостью… Наполняют меня гордостью.

Нет.

Хиро поймал себя на том, что говорит каким-то чужим голосом.

Конечно же нет.

– Вы оказываете мне честь, лорд Орочи.

– Позор вашего провала… мне и вашей матери… нам трудно его пережить. Много ночей просидел я с клинком, зажатым в пальцах… размышляя о сэппуку в знак протеста против того, что вы… не последовали за своим господином на смерть. – Орочи нажал на рычаг управления иссохшей рукой, и кресло покатилось вперед на толстых резиновых колесах.

Орочи остановился достаточно близко, чтобы Хиро увидел блеск в глазах отца.

– Но я знал, что вы поступите… благородно. Что вы и элита избавите семьи от позора… вашего провала.

Деревянные мечи во дворе возле дома. Дует ветер, колышутся стебли лотоса. Нет места слезам. Нет места боли. Овладеть мастерством боя длинным и коротким мечом, а затем умереть.

– Я не подведу, отец. Наша честь будет восстановлена.

– Знаю, – кивнул Орочи. – Ты – самурай… мой сын.

– Милостивый муж, – проронила мать. – Письмо?

Холодный взгляд Орочи, хлестко брошенный через плечо, заставил ее замолчать. Ей будто отвесили пощечину.

– Письмо? – Хиро замешкался. – Какое?..

– Которое вы прислали летом, – после паузы прохрипел Орочи. – С новостями об убийстве Йоритомо… Мы предположили, что позже вы покончили с собой. Потому и не ответили.

– Вы упоминали… – Мать посмотрела на сына с отчаянной надеждой. – Вы писали о девушке, с которой познакомились? За которой хотели ухаживать?

Орочи прочистил горло.

– Понимаете, мы спрашиваем, чтобы быть осведомленными о том, не давали ли вы… каких-либо обещаний… Обещаний, которые семья обязана выполнить после вашей смерти.

Она лежала в его объятиях в пропитанной потом темноте, прижавшись щекой к его груди.

Он чувствовал запах ее волос, духов, вкус влажной кожи на своих губах.

– Как только сёгун успокоится, я попрошу у него разрешения ухаживать за тобой. Я отправил письмо своему отцу…

– Ухаживать за мной? Зачем, черт возьми?

– Чтобы я мог быть с тобой. – Он нахмурился и привстал, опираясь на локоть.

– Хиро, ты и так со мной, прямо сейчас, – засмеялась она, снова целуя его.

Ее поцелуи были на вкус как лето…

– Нет, – сказал Хиро. – Не было никаких обещаний. Вам не стоит переживать.

– Хорошо, – кивнул отец. – Хорошо, – повторил он.

Теперь тишина омывала Хиро, как черная соленая вода в заливе Киген. Разъедающая. Разрушающая. Волна за волной обрушивались на него, с каждым вздохом забирая частичку души и устремляясь обратно в море.

Вот он сидит на плечах у отца. Он еще слишком мал, чтобы видеть поверх стеблей лотоса, и восхищается миром за пределами родовых поместий. Вот он впервые поднимает отцовский меч, наблюдая, как солнечный луч целует лезвие.

В тот день, когда его приняли в элиту Казумицу, он единственный раз заметил слезы в глазах отца.

Но воспоминания смывает черной водой, остается только пятно. Тяжелая ноша. Провал, с которым, как его учили, Хиро никогда и ни за что не должен смириться.

– Мне пора. Мы отправляемся на плацдарм. – Хиро поймал себя на том, что говорит вслух. – Меня ждут люди.

– Конечно, даймё, – изрек отец. – Не позволяйте нам задерживать вас.

Хиро сглотнул. Поклонился.

– До свидания, отец.

Орочи поклонился в ответ. Без искры света в глазах. Без капли дрожи в голосе.

– До свидания, сын мой. И пусть Господь Идзанаги даст тебе силы… умереть достойно.

Хиро повернулся к женщине, которая произвела его на свет.

– До свидания, мама.

И она сломалась. Рухнула на колени и заплакала, спрятав лицо в ладонях. Сердце толкало Хиро к ней, требовало заключить мать в объятия и прошептать, что все будет хорошо и тут нет ее вины.

Все внутри кричало, что он должен двигаться, говорить, что-то делать.

Но отец прошептал четыре слова, и они удержали Хиро:

– Ты позоришь меня, женщина.

Плач прекратился, дверь за ними захлопнулась, снова воцарилась тишина. Текут мгновенья, собираясь в волны, и каждая проведенная среди них секунда смывает с Хиро частичку памяти.

И когда это исчезнет, когда все, чем он был, улетучится, что останется?

Что?..

Не прибавив ни слова, он повернулся и тоже покинул покои.

8

Лорд Лисов

Мятежники Гильдии молча стояли на палубе «Куреа», а в городе Йама гремели взрывы, возвестившие о том, что заговор раскрыт. Сгустки латуни и крови. Алые брызги на наплечниках и лицах, запачканных копотью и дымом.

Их осталось не больше дюжины.

Юкико находилась возле Буруу, Акихито и Мичи. Хана и Кайя примостились на корме, экипаж Блэкбёрда и беженцы Кагэ собрались как можно дальше от гильдийцев. Йоши сидел в одиночестве на носовой палубе, глядя на разоренный мегаполис. Запах дыма колыхался в воздухе, проник в горло Юкико, прилип к перьям Буруу, а в небе гремело обещание надвигающегося дождя.

На севере грохотал гром.

Я должна с ними поговорить.

ТЕБЕ НУЖНО БОЛЬШЕ ДЕЛАТЬ, А НЕ ГОВОРИТЬ, СЕСТРА.

Пойдем со мной?

ВСЕГДА.

Они одновременно сделали шаг, руки Юкико были приподняты и разведены в стороны. Грозовой тигр двинулся вперед, почти рядом с ней, чтобы они могли касаться друг друга. Хвост изогнулся, словно Буруу выслеживал добычу.

Юкико чувствовала его мышцы, твердые как сталь, скрытые кошачьей грацией, слышала рев, булькающий прямо под кожей.

– Простите, – сказала она, глядя на собравшихся членов Гильдии. – Я не хотела. Никогда не хотела, чтобы так получилось.

Они представляли собой пеструю группу. Три лотосмена, залитые кровью и пеплом. Мастер-политехник с единственным прямоугольным глазом-пластиной и кожей, укомплектованной всевозможными инструментами. Две лже-особи, утянутые в блестящие перепонки коричневого, как земля, цвета, с паучьими конечностями, распускающимися за спиной.

А за ними стояла еще одна группа гильдийцев помельче, одетых в простые атмоскафандры из мягкой кожи и блестящей латуни. Всего полдюжины, некоторые ростом с малышей. Юкико услышала всхлипывание, а затем и вырвавшийся из чьего-то горла слабый плач, искаженный шлемом.

Боги, это же дети…

Мятеж зрел в Гильдии боги знают сколько времени. И какие у них были планы? Насколько близко они подошли к их осуществлению? И теперь все превратилось в пепел, а их братья и сестры убиты из-за Каори, из-за ее нежелания верить в них. Но могла ли Юкико винить исключительно Каори? Дыхание Создателя, Гильдия забрала ее отца!

И только богам ведомо, через какие ужасы сейчас проходит Даичи.

В очередной раз все вернулось к нему. К делу его рук. Его предательству.

Кин.

Она сделала единственный, дрожащий вдох.

Будь ты проклят, Кин.

– Кагэ передали новости о вашем мятеже против моей воли, – сказала она. – Я никогда не желала подвергать вас опасности. Я хочу, чтобы мы были…

– Ты в курсе, сколько наших сегодня отправились на тот свет? – заговорил один из лотосменов. Руки скрещены на груди, кожа забрызгана кровью.

– Нет, – ответила Юкико. – Но мне очень жаль, что погибли люди.

– Великая Танцующая с бурей, – усмехнулся лотосмен. – Убийца сёгунов. Губительница империй. Думаешь, мы поверим, что Кагэ делают что-то без вашего разрешения?

– Кагэ существовали задолго до того, как появилась я. И если инакомыслие смогло расколоть Гильдию Лотоса, то уж будьте уверены, фракция анархистов, поджигателей и фанатиков найдет способ поспорить о цвете неба.

– Десятки, – заявила какая-то лже-особь, устремив выпуклые светящиеся глаза на Юкико. На руках она держала ребенка возрастом не более года: она баюкала дитя Гильдии – вчерашнего младенца, затянутого в кожу и латунь. Ее голос был похож на скрежет, когда железным сапогом давят жука в панцире. – Мы потеряли несколько десятков, – добавила она.

– Да осудит их Энма-о по справедливости.

– Мы не верим в ваших богов, Танцующая с бурей.

– Тогда я могу лишь искренне сожалеть.

– А уж как нам жаль! – прошипела лже-особь. – И как жаль уцелевшим детям! Разве Кагэ не понимали, что сделает Гильдия, когда они назовут по радио мое имя?

– Ты – Мисаки… – выдохнула Юкико.

– Они приговорили нас. Отправили на бойню. И не только нас, но и наших детей! Животные! Ублюдки!

– Мне очень жаль, Мисаки-сан…

– ПРЕКРАТИ ЭТО ПОВТОРЯТЬ!

Ребенок у нее на руках захныкал, и от искаженного металлического плача у Юкико свело челюсти.

Лже-особь прижала дитя к щеке, и восемь серебристых рук обхватили ребенка, пока она качала его, шепча слова, которых Юкико не могла расслышать.

Беженцы Кагэ переговаривались между собой, а ветер шептался со снастями.

О боги, какой-то сюр.

ОНИ ОПЛАКИВАЮТ СВОИХ МЕРТВЕЦОВ?

Нет, я просто… они скрыты под скафандрами. Под масками. Я никогда не думала о них как о родителях, которые любят своих детей. Не догадывалась…

– У меня есть кое-что для вас, Мисаки-сан, – пробормотала она.

– У тебя нет ничего, что мне нужно или чего я хочу, девочка.

Юкико потянулась к оби, где рядом с катаной Даичи и подаренным отцом танто с коротким клинком висел бумажник из потрепанной кожи, отцепила его и протянула лже-особи, держа на ладони.

– Что это?

– Письмо, – ответила Юкико. – От отца твоей дочери.

– Такео?

Буруу ощетинился, когда Юкико передала лже-особи бумажник. Мисаки продолжала укачивать сопящего ребенка, схватив письмо искусственными конечностями.

Бумага оказалась в пятнах от крови, соли и дождя. Юкико помнила все слова в письме, словно прочитала его накануне: послание гильдийца, спасшего жизнь Петру, женщине, которую он любил до самой смерти.

Призыв, чтобы она сражалась и поставила Гильдию на колени. Смерть Змеям, что бы это ни значило. Свобода для Шимы. Признание в любви женщине и дочери у нее на руках.

Юкико услышала сдавленный возглас, увидела, как дрожат плечи Мисаки.

Женщина опустилась на колени на палубу «Куреа», прижав письмо к груди. Когда она свернулась в клубок и закричала, к ней подбежала другая лже-особь и забрала ребенка. Мисаки выла от боли и ярости. Она была переполнена страданием. На глаза Юкико навернулись слезы. Ребенок расплакался, принявшись вторить стенаниям матери, после чего разревелось несколько детей лотосменов.

Хор воплей заполнил палубу неболёта, и облакоходы Блэкбёрда неуверенно наблюдали за происходящим, опустив руки на оружие.

Мисаки начала выцарапывать выпуклые глаза на маске. Вырвав их, она разорвала и искусственную кожу, покрывавшую ей голову, как будто задыхалась под ней.

Налитые кровью глаза с тяжелыми веками и бледная, в дорожках слез кожа. Овал лица с нежными губами, без ресниц, бровей и волос. Пульсирующие вены. Стиснутые зубы.

Фраза «мне жаль» тоскливо вертелась на кончике языка Юкико, и она сильно его прикусила, почувствовав, как слова умирают.

Разве утешение имело бы для нее хоть какое-то значение, если бы кто-нибудь сказал Юкико нечто подобное после смерти отца? Разве вскользь брошенное «жаль» помогло бы залечить боль, преодолеть беспомощность и страх жить в одиночестве?

Это же просто-напросто слово.

НО СЛОВА ОБЛАДАЮТ СИЛОЙ. ДАЖЕ ЗДЕСЬ. И СЕЙЧАС.

Иногда у них нет вообще никакой силы.

НЕПРАВДА.

Приближается зима. Пойдут черные дожди. Землекрушитель выступит в поход. Кровь потечет рекой, ты сказал, помнишь?

Юкико покачала головой.

Солнце садится. Сейчас не время для слов, Буруу.

Порыв ветра, скрип бревна. На собравшихся гильдийцев – скопление латуни, плача и слез – упала тень, когда подле них приземлилась Кайя с Ханой на спине. Лотосмены напряглись, вторая лже-особь угрожающе вскинула над головой острые, как лезвия, руки. Но когда девушка соскользнула с грозовой тигрицы, выражение ее глаз заставило гильдийцев расступиться.

Хана осторожно протиснулась сквозь группу и встала перед женщиной, рыдающей на палубе.

Кайя ткнулась в плечо Мисаки. Гильдийка подняла голову, ее щеки слегка порозовели, когда она уставилась на грозовую тигрицу в немом изумлении. Арашитора снова подтолкнула ее, переводя взгляд с Мисаки на ребенка, которого держала другая лже-особь.

– Она знает, что такое потерять друга. – Голос Ханы переполняла печаль. – Я чувствую горе внутри нее. Огромная утрата… Мне больно даже просто повторять это.

Девушка опустилась на колени на палубу и взяла Мисаки за руку.

– Но Кайя говорит, что, по крайней мере, у тебя осталась дочь. Поэтому у тебя еще есть что-то от него. Ты должна сохранить ребенка. И каждый раз, когда ты будешь смотреть на девочку, будешь чувствовать его и знать, что он до сих пор с тобой.

Женщина смахнула слезы, перевела взгляд на дочь, встала и подошла к лже-особи, а затем взяла ребенка на руки. Надавила на затылок девочки, и латунное кольцо у той на шее раскрылось, как лепестки цветка.

Мисаки стянула шлем с головы малышки, прижалась обнаженной щекой к коже дочери. Закрыла глаза и задышала длинными глубокими вздохами. Где-то вдали прогремел гром, обещая грядущий хаос.

Юкико вспомнила мать, сидящую у огня и напевающую голосом, от которого плакали горы. Подойдя поближе к Буруу, обняла его за шею, радуясь родному теплу. Она чувствовала всех их в Кеннинге вокруг себя, и в голове вспыхивала острая боль. Невозможные клубки мыслей: облакоходы и беженцы Кагэ, мятежники в латунных панцирях и два узелка света, покоящиеся в животе.

Все такие разные. И моряки, и мятежники, и воины, и жертвы. Но они – люди. Живые и дышащие.

– Спасибо, – прошептала Мисаки.

– Все в порядке, – сказала Хана. – Правда.

ВИДИШЬ?

Буруу кивнул, наблюдая, как угасает печаль, как вспыхивает в глазах женщины свет, когда она целует крошечный бантик губ дочери. Ветер, словно прохладная вода, ерошил перья на лбу грозового тигра, а когда он мурлыкал, палуба грохотала.

ДЛЯ СЛОВ ВСЕГДА НАЙДЕТСЯ ВРЕМЯ.

Юкико и Буруу сошли с палубы «Куреа» и нырнули в кроваво-красные небеса.

Они парили над городом Йама вместе Кайей и Ханой. Меж зажатых в узких улочках зданий плыла тонкая завеса дыма, капитул Гильдии в Йаме превратился в пустую дымящуюся оболочку.

Держи курс на крепость даймё, Буруу. Нам нужно поговорить с главой клана Кицунэ. Попробуем объяснить эту бурю дерьма, которую мы учинили.

КИЦУНЭ – ТВОЙ КЛАН. ТЫ РАНЬШЕ ВСТРЕЧАЛАСЬ С ЛОРДОМ?

Нет. Люди вроде меня, как правило, не встречаются с королевскими особами.

Она посмотрела на свою изношенную одежду, провела рукой по волосам.

Боги, я выгляжу так, будто спала в канаве.

И ЧТО?

Я собираюсь встретиться с даймё, брат. Следовало бы принять ванну.

ТЫ ЕСТЬ ТО, ЧТО ТЫ ЕСТЬ. КОГДА ТЫ БУДЕШЬ СТОЯТЬ ПЕРЕД ЛОРДОМ ЛИСОВ, НЕ ЗАБЫВАЙ, ГДЕ ТЫ БЫЛА РАНЬШЕ. ТЫ ОДНИМ ВЗГЛЯДОМ УНИЧТОЖИЛА СЁГУНА. ПОБЕДИЛА ДО СМЕРТИ ГОЛОДНЫХ МОРСКИХ ДРАКОНОВ. ПОМНИ ОБ ЭТОМ. И БУДЬ ХРАБРОЙ.

Когда ты рядом? Всегда.

Юкико зарылась в беспорядочно торчащие перья на шее Буруу, тщетно пытаясь пригладить их.

А если говорить о растрепах, то скоро нам придется стричь и тебя.

ЧТО?

Перья у тебя на шее, они вечно путаются.

ПОДОЖДИ-КА… ЕСЛИ Я ПРАВИЛЬНО ПОНЯЛ… ТЫ ХОЧЕШЬ ПОДРЕЗАТЬ МОЮ ГРИВУ?

У грозовых тигров растут гривы?

КОНЕЧНО! А КАК ЕЩЕ ОТЛИЧИТЬ САМЦА ОТ САМКИ?

Вопрос с подвохом, верно?

ГРИВА ЯВЛЯЕТСЯ ПРИЗНАКОМ, ЧТО САМЕЦ АРАШИТОРЫ ДОСТИГ ЗРЕЛОСТИ.

В сознании Буруу зазвенел смех Юкико.

Значит, она будет расти еще несколько десятилетий?

ХМ… ВОТ ЧТО Я ТЕБЕ СКАЖУ. БОЛЬШИНСТВО САМОК СЧИТАЮТ ГРИВУ ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОЙ.

Далекий рев Кайи стер улыбку с лица Юкико, настроение у нее и Буруу снова стало мрачным.

Но, кажется, не все.

Буруу вздохнул.

ТОЧНО.

Почему она ненавидит тебя, брат?

ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ?

Ты сделал что-то плохое? Убил кого-то. Поэтому она называет тебя Предателем и убийцей рода?

Я УБИЛ БОЛЬШЕ ОДНОГО.

Почему?

ДУМАЛ, ЭТО ПРАВИЛЬНО.

Юкико обвила руками шею Буруу.

Я уверена, что именно так и было.

НЕТ. ОНИ БЫЛИ ПРАВЫ, ЗАБРАВ МОЕ ИМЯ. А КАЙЯ ПРАВА, ЧТО НЕНАВИДИТ МЕНЯ.

Юкико чувствовала и боль друга, и беспросветную тень, что накрыла Буруу. Такое было и в тот момент, когда они находились на станции ловли молний.

Теперь рядом была Кайя, и призраки прошлого Буруу опять пробудились, и, хотя Юкико не хотела подталкивать грозового тигра к тому, чтобы он разделил с ней свое бремя, она ощущала беспомощность. Ведь она не могла помочь ему в тяжелой ситуации.

Поэтому она покрепче обняла его, наполнив разум Буруу теплом.

У тебя лучшее сердце из всех, кого я когда-либо знала в жизни, Буруу. Что бы ты ни делал, что бы кто ни говорил, я буду любить тебя вечно. Слышишь? Всегда.

Ответом ей стало молчание, поэтому Юкико разорвала контакт и проскользнула в разум Кайи. Девушка ощутила краткую вспышку привычной боли, пронзившей основание черепа. Хотя сейчас она уже научилась сдерживать Кеннинг, иногда дар угрожал сокрушить ее, наряду со осознанием, почему он раздувался до столь огромных размеров. Рука скользнула к животу, к пульсу, который она чувствовала, и в сердце вскипел страх.

Боги, что я буду делать?

– С ЧЕМ? —

Юкико моргнула, осознав, что ее мысли просачиваются в разум Кайи.

Хана тоже была там: узел эмоций, слишком запутанных для понимания. Юкико вспомнила Острова-Стилеты и юношу-гайдзина, который предал ее, а еще то, как она внедряла ему в голову картинки. В голову ей пришла мысль, что между ней и Ильичом стояла языковая преграда, а между ней и Ханой никакой пропасти вообще не имелось.

Используя Кайю в качестве своеобразного моста, она вполне могла поговорить с Ханой…

Хана, слышишь меня?

Пауза, пронизанная неуверенностью и запахом озона. Голос донесся до Юкико, словно через бескрайнее пространство, приглушенный ревом бесконечных ветров.

Юкико?

Привет.

Я слышу тебя в своей башке! Как, черт возьми, ты это делаешь?

Думаю, ты воспринимаешь меня через Кайю. Но, если честно, в действительности я не знаю.

– ТЕ, ЧТО ВНУТРИ ТЕБЯ, ДЕЛАЮТ ТЕБЯ СИЛЬНЕЕ. Я ЧУВСТВУЮ ИХ. —

Те, что внутри?..

Юкико вздохнула и закрыла глаза. Что ж, значит, это правда.

Если она сейчас все озвучит, пути назад не будет.

Я беременна, Хана.

Ой.

Пауза, и ветер воет по-волчьи.

Мне тебя поздравить или посочувствовать?

Даже не представляю…

Ох.

Кстати, мы скоро будем в крепости. Даймё Кицунэ, похоже, намерен сделать Хиро врагом. Нам нужно выяснить, сможем ли мы привлечь его в качестве союзника. В войне с Гильдией это не поможет, но, если он согласится к нам примкнуть, у нас будет настоящая армия. Флотилия неболётов и крепость. Вот что важно.

Должна тебя предупредить: я совсем не умею вести себя при дворе. Мне не доводилось встречать много даймё раньше.

Просто следуй моему примеру, и у тебя все будет хорошо.

Ладно.

Юкико уже собиралась прервать контакт, когда до нее через пропасть долетел голос Ханы.

Юкико?

Да?

Поздравляю.

На вершине холма в западной части города возвышалась Кицунэ-дзё – великая Крепость Лиса. Зубчатые стены из грязно-серого камня, усеянные баллистами, работающими от энергии чи, вздымались к небу концентрическими прямоугольниками. У крепостных ворот собралась толпа: океан задранных вверх лиц в очках, грязных платках и механических респираторах.

Пока Юкико и Хана снижались, нарастал глухой шум и рев сотен голосов, скандирующих одно имя, снова и снова:

– Танцующая с бурей!

Юкико нерешительно подняла руку, и громогласный хор усилился, отдаваясь в груди. Бусимены изо всех сил пытались разогнать народ, но призывы к порядку остались без внимания.

Буруу взревел, и толпа возликовала в ответ громоподобным, грохочущим приветствием.

Какое-то безумие, Буруу.

ОНИ ЛЮБЯТ ТЕБЯ.

Они даже не знакомы со мной.

ОНИ ПОЮТ ПЕСНИ О ТЕБЕ. РАССКАЗЫВАЮТ СКАЗКИ ДЕТЯМ. ОНИ ЗНАЮТ ТЕБЯ, КАК ЗНАЮТ КИЦУНЭ-НО-АКИРА, УБИВШЕГО ВЕЛИКОГО БУКЯКУ. ИЛИ ТОРА ТАКЕХИКО, КОТОРЫЙ ЗАКРЫЛ ВРАТА ДЬЯВОЛА.

Это не я, а лишь их представление обо мне.

РАЗВЕ ТЫ НЕ ВИДИШЬ, СЕСТРА? ДЛЯ НИХ СЕЙЧАС ТЫ – СИМВОЛ.

Арашиторы пролетели над толпой, достаточно низко, чтобы сорвать шляпы с голов и платки с лиц. Они пересекли внешнюю стену, направляясь к солдатам, сгрудившимся на широких ступенях замка. Черные флаги с вышитым белым знаком клана Кицунэ развевались на ветру, как безголовые змеи. Вдалеке Бог Грома Райдзин бил в барабаны.

Грозовые тигры приземлились, и Буруу сложил механические крылья. Кайя потом целую минуту поправляла клювом нетронутые перья, словно хвастаясь ими перед ним.

Юкико осталась там, где была, – на плечах Буруу, оглядывая солдат Кицунэ. Она почувствовала волнение Кайи и повернулась, чтобы ободряюще улыбнуться Хане. Девушка не сняла защитные очки, вероятно, решив, что разговоры о ее глазе только усложнят ситуацию.

По ступеням спустился огромный мужчина в церемониальных доспехах, и Буруу тихо зарычал, когда тот приблизился. Доспехи были красивы: тисненое черное железо, защитная маска, выполненная в виде оскаленной в рыке морды лисы, а на макушке развевалась на ветру кисточка светлых волос.

Человек остановился в тридцати шагах от арашитор с всадницами и, расстегнув шлем, снял его. Юкико увидела широкое лицо, суровое, покрытое боевыми шрамами.

Мужчина прикрыл рукой кулак и сдержанно поклонился.

– Танцующая с бурей, – проговорил мужчина. – Я генерал Кицунэ Гиндзиро, правая рука даймё.

– Гиндзиро-сама. – Юкико поклонилась в ответ. – Это моя подруга Хана. Она благословлена Кеннингом, как и я, и поклялась помочь избавить острова от Гильдии и ее яда.

– Вы хотите творить насилие в доме моего достопочтенного господина?

– Нет. – Юкико моргнула. – Конечно, нет.

– Гм… – Хана нерешительно вскинула ладонь. – Я тоже.

– Ты питаешь злобу к клану Кицунэ?

Юкико закатала рукав, показав красивую татуировку лисы на правой руке.

– Хоть ваш даймё – не мой даймё, Гиндзиро-сама… я помню, откуда я родом.

Гиндзиро кивнул.

– Тогда входи. Будь желанным гостем во Дворце Пяти цветков, бьющемся сердце Кицунэ-дзё. Мой благородный лорд, Кицунэ Исаму, клянется, что в этих стенах вы будете в безопасности. – Он вновь прикрыл кулак рукой и поклонился, на сей раз ниже.

ТЫ ЕМУ ДОВЕРЯЕШЬ?

Юкико оглянулась на темные крепостные стены, прислушиваясь к шуму толпы, собравшейся снаружи. Рты открыты в громком реве. Кулаки подняты вверх.

Думаю, что, если со мной что-нибудь случится, они устроят бунт.

ДЛЯ НЕКОТОРЫХ ЭТО БУДЕТ ПЛОХИМ УТЕШЕНИЕМ, СЕСТРА.

Мы проделали долгий путь вовсе не для того, чтобы нанести оскорбление гостеприимному даймё.

О ДА. РАЙДЗИН ЗАПРЕЩАЕТ ТЕБЕ ОСКОРБЛЯТЬ КОГО-ЛИБО. ГОРАЗДО РАЗУМНЕЕ РИСКОВАТЬ В ОЖИДАНИИ СОБСТВЕННОГО ЖЕСТОКОГО УБИЙСТВА.

Там будет Хана. Я останусь в Кеннинге. Вы будете знать все, что я собираюсь сделать.

Буруу ощетинился, но промолчал. Юкико соскользнула со спины грозового тигра, ощутив привычную боль расставания. Это было все равно что шагнуть в сторону от света костра и нырнуть в темноту, оставив и теплое, и хорошее позади.

Вместе с Ханой она направилась к генералу Кицунэ. Хана явно смущалась и чувствовала себя не в своей тарелке, продолжая теребить край рукава изношенного платья.

Юкико сжала ей руку.

Взгляд Гиндзиро был устремлен на грозовых тигров. Он уставился на них широко распахнутыми, как у удивленного ребенка, глазами. Юкико подождала, пока он придет в себя.

Кашлянув, генерал расправил плечи.

– Следуйте за мной, пожалуйста.

Стена солдат расступилась, пропуская прибывших. Юкико улыбнулась Буруу и Кайе, а затем шагнула под широкие, выбеленные дождем фронтоны Дворца Пяти цветков. Гиндзиро провел их через громадный вестибюль в широкий внутренний двор.

Несмотря на грозную оболочку, сердце Кицунэ-дзё было таким же прекрасным, как и все во дворце сёгуна. Казалось странным обнаружить подобную роскошь внутри крепостных стен – то было схоже с тем, как если бы прекрасную куртизанку увидели облаченной в старинные доспехи.

Гиндзиро провел Юкико через высокие, обитые железом двери по коридору, украшенному потрясающими гобеленами, изображающими сотворение Шимы. Юкико успела восхититься ткаными изображениями – каждый гобелен достигал двенадцати футов в высоту и двадцати в ширину, над их изготовлением трудилось наверняка не меньше дюжины мастеров в течение года.

На первом полотне были изображены Бог Идзанаги и Богиня Идзанами, стоящие бок о бок, когда Создатель копьем всколыхнул океаны творения. На следующем гобелене вытканная Богиня давала рождение островам, с лицом, искаженным от боли, на фоне неба, наполненного жгучим светом.

Юкико опустила глаза и поспешила пройти мимо. Затем последовал сюжет с похоронами Богини Идзанами: ее жизнь оборвалась при родах. Следующие четыре гобелена запечатлели неудачные попытки Бога-Создателя вернуть усопшую из подземного мира.

А на последнем полотне Идзанами была показана на горе из костей в окружении порожденных ею детей самых разных форм и размеров: чудовищ с щупальцами, великанов с кривыми клыками и высоких, мускулистых демонов с темно-синей кожей цвета полуночи.

Однако Богиня Идзанами выглядела страшнее любого из них – мертвенно-бледная и с бездонными глазами.

Ее называли Матерью Тьмы. Той, кто споет песнь, возвещающую о погибели мира.

Вестница конца света. Несущая смерть Эндзингер.

Напротив последнего гобелена стояла миска с рисом, чтобы Мать Тьмы могла утолить голод. Юкико вспомнила деревню Кагэ, Даичи, как он рассказывал легенду о падении Идзанами окружавшим его улыбающимся детям.

Печаль сжала сердце с такой силой, что Юкико едва могла вздохнуть.

– С тобой все в хорошо? – спросила Хана.

– Да, я в порядке. – Юкико опять сжала ее руку. – Ерунда.

– Вот и славно. Потому что я вроде бы собираюсь испачкать исподнее…

Шаги девушек разносились соловьиными трелями, пока они приближались к крылу даймё, доски скрипели десятком нестройных нот. Хана была бледна, как старые кости. Она провела пальцами по растрепанной прическе, бросив еще один скорбный взгляд на свою ветхую одежду.

Гиндзиро замер перед очередным огромным входом, закрытым двойными дверями, утыканными толстыми железными болтами.

Затем три раза стукнул – железом по железу. После серии мрачных щелчков двери разошлись в стороны на грохочущих петлях.

Генерал шагнул внутрь и заговорил низким голосом:

– Ваш покорный слуга просит прощения, чтобы представить своему достопочтенному господину благородную Араши-но-одорико, Кицунэ Юкико и ее соратницу.

Вперед поспешно выскочил невысокий мужчина в черной мантии и длинной шляпе с кисточками.

– Пройдите и преклоните колени перед Троном на пяти ступенях, резиденцией Окимото, первого даймё дзайбацу Кицунэ и его возлюбленного потомка, Кицунэ Исаму, бессмертного лорда Лисов!

Взявшись за руки, Юкико и Хана вступили в зал. Полы из темного дерева, обширное открытое пространство, освещенное экстравагантными старомодными светильниками с цветочным маслом. Массивные колонны из того же дерева обрамляли вход, и в мерцающем свете плясали тени.

Вокруг тронного возвышения в конце зала собралось более дюжины леди и лордов: суровые магистраты в угольно-черных костюмах, куртизанки с подведенными краской веками, писцы в тюбетейках с испачканными чернилами пальцами. Их, в свою очередь, окружал легион железных самураев, наблюдающих за происходящим свирепыми прищуренными глазами из-под лисьих масок. На пятой ступени, устроившись на троне из красного дерева, украшенном резными цветами, восседал Исаму, верховный владыка клана Кицунэ.

Он был одет в придворную мантию, на поясе висела пара цепных мечей – рядом с курносой шишкой богато украшенного железомёта. Рот прикрывал золотой респиратор в виде лисьей морды. И хотя он оказался стар, согбен и сморщен, Юкико чувствовала самурая, свернувшегося клубком у него под кожей. Среди придворных Исаму выглядел неуместно: так смотрится истертый в боях клинок среди моря красивых вееров.

Лоб его был изрезан хмурыми шрамами. Усы доходили до пояса.

– На вид ему около семи тысяч лет, – прошептала Хана.

– Легенда гласит, что он прожил сто лет. Одно из величайших светил моего клана.

– Боги, только вообрази, что у него под одеждой. Да у него светильники, наверное, свисают до колен…

Юкико с ужасом покосилась на девушку.

Однако приговор Хане умер тихой, но достойной смертью.

– Танцующая с бурей, – сказал даймё Кицунэ. – Мы польщены вашим визитом.

– Даймё Кицунэ Исаму. – Юкико отвесила низкий поклон. – Это большая честь для меня.

Хана до сих пор пялилась на владыку клана Кицунэ с недоумением.

Юкико дернула ее за рукав, и девушка неуклюже поклонилась.

– Наипочтеннейшее светлейшество, – пролепетала Хана.

По залу разносилась навязчивая музыка кото и сямисэна, и, поозиравшись, Юкико наконец обнаружила источник звуков. У южной стены стояла машина – несколько человекоподобных фигур внутри строительных лесов в форме полумесяца. Самодвижущиеся куклы были сделаны из латуни и олова и одеты в платья с золотым узором и черными завитками. Женские личики, выкрашенные в белый цвет, выдавали руку мастера. Металлические пальцы порхали по струнам и корпусу инструментов с нечеловеческой точностью.

Однако прекрасная музыка почему-то казалась Юкико пустой. Возможно, дело в том, как двигались автоматы, как покачивались головы на шеях.

А может, и потому, что они напоминали ей о Кине: о маленьком металлическом арашиторе, которого он сделал для Юкико, о механических крыльях, которые смастерил для Буруу.

Девушка отвернулась, и горло сжалось от этой мысли.

– Обычно я не принимаю гостей без приглашения, – хрипло прозвучал голос даймё из-под респиратора. – Но для Танцующей с бурей сделаю исключение. Надеюсь, разруха и кровопролитие, которое ты принесла в город, не доставили тебе неудобств по пути сюда? – Он откинулся на спинку трона и забарабанил пальцами по дереву.

Он раздражен, Буруу.

КАГЭ ТОЛЬКО ЧТО НАЧАЛИ ВОЙНУ В ЕГО ГОРОДЕ. А ТЫ – ИХ НОМИНАЛЬНЫЙ ПРЕДВОДИТЕЛЬ. ТЫ ЖДАЛА, ЧТО ОН НАЗОВЕТ УЛИЦУ В ТВОЮ ЧЕСТЬ?

Может, переулок?

– Великий даймё, – заговорила Юкико. – Я глубоко сожалею о хаосе, который сегодня обрушился на ваш прекрасный город. Пожалуйста, знайте, что все это возникло не по моей вине. Отныне я не представитель совета Кагэ. Я – простая беженка, которая ищет убежища для друзей.

– Хм… беженка. – Даймё выгнул седую бровь. – Верхом на грозовом тигре.

Юкико рискнула слегка улыбнуться.

– Тогда сложная беженка.

– Из-за тебя и твоих приближенных улицы города залиты кровью, Танцующая с бурей.

– Великий даймё, я более не участвую в восстании Кагэ. Именно мятежники начали войну внутри Гильдии. Я умоляла их не делать этого, но они не послушали, и я покинула их крепость.

– И кто же ты теперь? Попрошайка? Независимая нарушительница спокойствия?

Юкико расправила плечи.

– Я – враг Гильдии Лотоса. Враг их марионетки, Торы Хиро. Враг правительства, которое душит небеса и убивает невинных ради крови, которой они кормят…

– Боги, да у тебя целый набор, девочка. Стоишь и каркаешь нам об убийствах.

Юкико моргнула.

– Даймё?

– Ты подобна им: ты убила нашего сёгуна. И хотя я любил Йоритомо-но-мия примерно так же, как я люблю камни у себя в почках, он все же был суверенным правителем островов. Вакуум власти, который он оставил после себя, твоя работа. Гражданская война, раздирающая земли на части, – твоя вина.

Обвинения прозвучали как пощечина. Кровь отхлынула от лица Юкико. На секунду она растерялась, прикованная пристальным взглядом даймё. Он почти любовался собой – девушка могла поклясться, что заметила улыбку в слезящихся глазах.

– Он убил моего отца, даймё. – Юкико отчаянно старалась сдержать праведный гнев. – Погибла и моя мать, и ее нерожденное дитя. Так что – да, я убила его. И сделала бы это снова.

– Ходят слухи, что ты мгновенно уничтожила его, – заявил старый глава клана. – Просто взглянув на сёгуна, которому клялась в верности.

Хана закатила глаза, стиснула губы, а потом уставилась в пол.

– Я никогда не клялась ему в верности! – прорычала Юкико. – Ни разу в жизни я не давала клятв ублюдку-детоубийце.

Среди придворных пронесся ропот, словно в тихую воду бросили камешек.

Юкико почувствовала на себе мрачные взгляды и услышала возглас Буруу, прокатившийся у нее в голове.

ПОМНИ, ГДЕ ТЫ СТОЯЛА. КТО ТЫ ЕСТЬ!

Она посмотрел на Исаму в упор.

– Династия Казумицу была тиранией, а ее союз с Гильдией Лотоса привел нацию к гибели, что вы, бесспорно, понимаете, даймё. Иначе с чего бы вам оскорблять Хиро, не появившись у него на свадьбе?

– Хиро? – Старик залился смехом. – Хныкающий выскочка? Я бы не стал выпрастывать свои кости из кресла, даже чтобы помочиться на него, если бы он был в огне, не говоря уже о том, чтобы ехать через страну, дабы поприсутствовать на его мнимой свадьбе.

– Значит, Хиро – твой враг.

– Хиро – это оскорбление. Я потомок первого даймё дзайбацу – великого Окимото, военачальника, подчинившего себе кланы Змеи, Сокола, Паука и Волка. – Он ударил кулаками по подлокотникам. – Я занимаю один из Четырех Престолов Шимы по праву крови и рождения. И я должен преклонить колени перед сыном самурая?

ВОТ ОНО. ЕГО СЛАБОСТЬ.

Юкико кивнула.

Гордость.

НАДАВИ НА НЕГО.

– Мы слышали от наших агентов, что Гильдия расстроена вашим неповиновением, – сказала она.

– Ты что, пытаешься произвести на меня впечатление? – Старик махнул рукой, будто отгоняя надоедливую муху. – Да об этом каждому известно. После того как я пренебрег их потенциальным сёгуном, они отказывают в своих милостях.

– Они вас контролируют. Обещая топливо. А в Кигене они платят людям, которые приводят жертв на Пылающие камни. Таких, как мы с Ханой, которые обладают даром Кеннинга. И еще больше невинных: людей убивают лишь потому, что им не повезло.

– У нас есть общий враг. Что дальше?

– Враг моего врага – мой друг.

– Ты прекрасно умеешь обращаться с друзьями, девочка. Поджигаешь их города.

– Гильдия подожгла ваш город, даймё. Та самая, которая лишает ваши армии горючего, пока вы не выполните долг. Ожидая, когда вы подчинитесь Кодексу Бусидо. Преклоните колени перед новым сёгуном.

Глаза Исаму сузились до размеров разрезов в бумаге.

– Я двадцать лет сражался с гайдзинами в Морчебе. Отправил пятерых сыновей на войну, и ни один из них не вернулся. Мне не нужно, чтобы грязный чи-монгер объяснял мне, что значит Кодекс Бусидо или долг, и я ни перед кем не преклоняю колени, девочка. И уж конечно не перед покалеченной марионеткой Тигра!

– Вам и не следует, достопочтенный даймё. – Мрачная улыбка озарила лицо Юкико. – Не сомневаюсь, вы поможете нам преподать урок тем, кто думает, что когда-либо сможет властвовать над главой клана Лиса.

Даймё взглянул на генерала Гиндзиро.

– Эта девушка…

– Твердая латунь, – кивнул генерал.

– Достопочтенный даймё, – вздохнула Юкико. – Дело идет к тому, что у нас есть общая цель и враг. Мне необходимо безопасное место, где могут находиться мои друзья. Гавань для мятежников Гильдии. Если вы действительно серьезно настроены бросить вызов Гильдии, то сейчас у вас есть шанс доказать свои намерения.

– И почему я должен помогать? – спросил глава клана. – Что ты предлагаешь?

Юкико оглядела зал: прищуренные глаза над трепещущими веерами, шипение змеиного дыхания за золотыми респираторами. Она снова посмотрела на даймё – иссохшую старую гадюку с острыми как бритва зубами. Кто он? Благородный человек или старый сварливый разжигатель войн? Почему он бросает вызов Гильдии? Он действительно верил, что они – зло? Или хочет затеять драку?

– Тора Хиро идет на север в компании Землекрушителя, чтобы заставить вас преклонить колени, – проговорила она. – Я буду защищать Йаму от армии Тигра и от стоящей за ней военной машины Гильдии.

Исаму откинулся на спинку трона.

– То есть ты поклянешься мне в верности?

– Я не клянусь в верности владыкам, – ответила Юкико. – Но клянусь в верности народу Шимы. Матерям и отцам, сыновьям и дочерям, которые задыхаются под отравленным небом. Тем, кто отправил детей умирать на войне, основанной на лжи. Им я посвящаю свою жизнь. Не тебе, даймё. Только им.

У Ханы отвисла челюсть.

Оглядев придворных Кицунэ, девушка взяла Юкико за руку.

– Ты чертовски права.

Даймё с улыбкой посмотрел на генерала. Затем перевел взгляд на оружие у себя на поясе, на свиту, собравшуюся у трона, на двух девушек, застывших напротив.

Механические музыканты продолжали играть в углу, и песня неожиданно показалась ужасно неуместной.

– Твердая латунь, – пробормотал он. Глава клана встал, прикрыл кулак рукой и отвесил поклон. – Я принимаю твои условия. Хотя бы потому, что мне не терпится увидеть выражение лица Торы Хиро, когда парочка грозовых тигров подлетит к нему с тыла и начнет резать жалких псов на ленточки. – Исаму кивнул. – Я предлагаю тебе и твоим друзьям убежище в Кицунэ-дзё.

Юкико вздохнула, на нее нахлынуло облегчение, накрывая теплыми волнами.

– Примите мою благодарность, великий владыка.

В голове вновь зазвенел голос Буруу.

ВСЕ ХОРОШО, СЕСТРА?

Даже лучше, брат. Мы с Ханой уже уходим.

Юкико, увлекая Хану за собой, покинула тронный зал. На губах девушки играла торжествующая улыбка.

И мы приведем армию.

9

То, что будет

У Кенсая не было времени на бунт.

Второй Бутон шагал по коридорам капитула Кигена, слушая беспокойный хаотичный стук мехабака в голове: сообщения о мятеже в Йаме, атака смертника, испепелившая Второго Бутона Аоя и большую часть командного состава на борту флагмана.

Но, что еще хуже, по командным частотам просачивались новости, что мятеж не ограничивается Йамой – и, вероятно, мятежники кишат во всех капитулах Шимы.

А вот на частотах Йамы, той Йамы, где когда-то кипела жизнь, наполненная смыслом, остался только постоянный пятидесятитактовый гул.

Скоро должен последовать момент триумфа. Хиро собрал войска и, несмотря ни на что, уже выдвинулся в поход к Пятну. Через два дня лорд Тигра встретится с флотилией Феникса и начнет бросок на север.

Пятнадцать дней, и Землекрушитель обрушится на Кагэ – ночи, месяцы, годы, потраченные на проектирование колосса, на агитацию за его строительство. Все долго зрело, дорабатывалось и теперь воплотится в одном-единственном моменте. Но сейчас, в одиннадцатом часу, ему предстояло найти предателей в рядах Гильдии…

– Как такое вообще возможно? – Кенсай ударил кулаком по каменной столешнице, глядя на троицу Инквизиторов в другом конце Зала Совета.

Командный состав собрался, наблюдая за представлением кроваво-красными глазами. Стены были увешаны картами островов Шимы, рядами стрекочущих приборов. Гул мощных двигателей, рычащих и скрежещущих в недрах здания, перекрывался растущей неуверенностью в многочисленных коридорах.

– У меня мало времени, чтобы тратить его на загадочное молчание! – выплюнул Кенсай. – Я предлагаю одному из вас побыстрее проснуться и дать объяснение!

– Объяснение? – Главный Инквизитор устремил налитый кровью взгляд в потолок.

Второй же уставился на свои пальцы: он шевелили ими, словно плел незримую нить. Третий смотрел в воздух прямо над плечом Кенсая, моргая раз в секунду с точностью часов. Когда Инквизиторы выдохнули, над их лицами от ухмыляющихся масок-респираторов поплыл иссиня-черный дым.

– Объяснение! – Кенсай выпрямился во весь рост. – Инквизиция призвана распознавать нечистоту в любых ее проявлениях. Не поэтому ли каждую минуту своей жизни вы вдыхаете дым лотоса? Чтобы внести ясность в ваши видения? Как получилось, что вы не заметили гнойник мятежа, зреющий в сердце Гильдии?

Главный Инквизитор пристально посмотрел в никуда.

Сделав шаг влево, человечек медленно заговорил, мучительно выдавливая слова:

– Кто сказал, что мы ничего не заметили, Второй Бутон?

– По-твоему, вы предвидели…

– Мы кое-что видим. Множество возможностей.

– Так и должно быть, – подтвердил другой. – Это… удовлетворительно.

– Удовлетворительно? – Кенсай не верил своим ушам. – Убит Бутон!

– Вы уверены? – Второй Инквизитор, оторвался от созерцания кончиков пальцев и встретился взглядом с Кенсаем. – Вы были свидетелем?

– Что вы видите, Сятей-гасира? – спросил первый.

– Сейчас? Безумцев, – скривился Кенсай.

Заявление было встречено тревожным ропотом тех, кто сидел за столом. Кенсай проигнорировал шепот Бутонов нижних рангов и направился к троице.

– Я вижу шарлатанов, которые предсказывают то, что будет, но даже не догадываются от разложении, распространяющемся у них на глазах. Я вижу укурившихся лотосом извращенцев! Они болтают пристрастную метафизическую чушь, спотыкаясь во тьме и надеясь, что одно из их предсказаний, которые они пробормочут в лотосовом угаре, действительно сбудется.

Главный Инквизитор моргнул, и его зрение расфокусировалось.

– В таком случае ты ничего не видишь.

– Но обязательно увидишь, – кивнул второй. – Скоро…

Кенсай бурлил, как закипевший чайник, под своей металлической броней. Он приказал себе замолчать. Когда Землекрушитель уничтожит Кагэ, а война с гайдзинами возобновится, он должен будет побеседовать со Вторыми Бутонами оставшихся капитулов. Неужели им неведомо, что влияние Инквизиции становится разрушительным?

Неужто они не понимают, что время Первого Бутона давно прошло?

Главный Инквизитор снова заговорил, резко вклинившись в размышления Кенсая:

– Мятежу нельзя позволить распространиться. Мы полагаем, что вы будете здесь, в Кигене, и займетесь расследованием и борьбой с инакомыслием в собственном доме. – Фраза прозвучала не как вопрос. А как приказ.

– Нет, – заявил Кенсай. – Я отправлюсь на север с Землекрушителем и уничтожу Кагэ.

– Вы, Кенсай-сан, всего лишь Второй Бутон. Ваш первостепенный долг – следить за порядком в капитуле.

– Нет. Я жил ради этого дня. И должен находиться в рулевой рубке Землекрушителя, когда он будет штурмовать Йиши. Я корпел над каждым…

– Вам помогали, верно? Киоши, бывший Третий Бутон Капитула. Он был гением. Разрабатывал наши двигатели. И сын Киоши сидит здесь, в этом зале.

Кенсай на мгновение покосился на нового Пятого Бутона. Взгляд юноши был стыдливо опущен. Молодой человек избегал зрительного контакта.

Кин-сан.

– Вы же не собираетесь послать его вместо меня?

– А почему бы и нет? Он хорошо знаком с устройством Землекрушителя. Знает схемы двигателей лучше, чем кто-либо другой, кроме, пожалуй, вас.

– Он две недели назад участвовал в восстании Кагэ!

– И потом сдал нам их лидера и с радостью казнил бы его по нашему приказу. В капитуле он менее всего подходит на роль предателя.

– Вы не представляете, кем он будет, – выдохнул второй Инквизитор.

– В отличие от нас, – добавил третий. – Мы видели.

Нависая над троицей в черном, Кенсай впервые в жизни задумался о ереси. Но поднять руку на Инквизитора…

– Землекрушитель – моя мечта, – прошипел он. – Моя разработка. Я скорее умру, чем буду наблюдать, как сопляк крадет мою славу после всего, что он сделал.

Голос первого Инквизитора прозвучал едва слышным шепотом:

– Весьма…

– …разочаровывает, – закончил третий.

– Первый Бутон узнает о таком…

– …высокомерии.

– Да я лично ему доложу! – рявкнул Кенсай. – Когда я положу голову Танцующей с бурей к его ногам.

Инквизиторы начали выплывать из зала, оставляя за собой ломаную дорожку дыма.

Когда они приблизились к дверному проему, их руководитель повернулся и посмотрел на Кенсая.

– Кстати, Первый Бутон прислал сообщение. Мы должны привезти лидера Кагэ – Даичи – в Главдом для казни.

– Я полагал, его казнят публично в Кигене?

Инквизитор пожал плечами.

– Первый Бутон приказывает, мы подчиняемся. По крайней мере, некоторые в этих стенах помнят свое место.

Радужный дверной проем закрылся за ними со звуком клинка палача.

После исчезновения Инквизиторов в зале как будто бы сразу стало светлее от ламп на потолке. Да и дышать полной грудью точно было легче.

Оставшиеся продолжили обмен мнениями. Воздух огласило смятенное бормотание. Налитые кровью глаза взирали друг на друга.

Кенсай немедленно прекратил чужую болтовню: усевшись во главе стола, он свирепо уставился на Третьего Бутона секты чистильщиков.

– Кёдай Ёсинобу, ты найдешь и уничтожишь всех мятежников в капитуле Киген. Сделаешь это первоочередной задачей и сообщишь о находках непосредственно мне. Не Инквизиции. И никому другому. Ясно?

Кёдай прочистил горло.

– Второй Бутон, при всем уважении к вам… но мои ресурсы на пределе. Теперь, когда за нечистых предлагается награда, обвиняемых передают нам пачками – больше, чем когда-либо прежде. Каждого требуется проверить. Если виновен, его необходимо предать погребальному огню. Если нам придется проводить внутреннее расследование и выявлять мятежников, у нас просто не хватит рабочих рук для обработки, тщательной проверки и последующей процедуры.

– Тогда проводите проверку прямо у Алтаря чистоты, – заметил Кенсай.

– На публике?

– А что тут такого?.. – удивился Кенсай. – Устраивайте по одному сжиганию по выходным, в полдень. Бескожие будут приводить обвиняемых прямо к Пылающим камням, на месте можно и проводить проверку, а любого, кто даст ложные показания, тоже можно сразу сжигать на костре.

– Второй Бутон, проверка обычно проводится скрытно… Есть особые обряды, правила, которые необходимо соблюдать. Думаю, неразумно…

– А я думаю, что неразумно позволять мятежникам беспрепятственно бродить по зданию капитула, правда?

– Конечно…

– Назначь самого доверенного – кого-нибудь из сятеев – для расследования. Пусть все перевернет вверх дном.

– Как скажете, Второй Бутон.

– Остальные, выполняйте свои обязанности. В свете событий в городе Йама к маломальскому неадекватному поведению надо относиться с подозрением. Член Гильдии, уличенный в пособничестве мятежникам, станет жертвой максимально чудовищной жестокости, на которую мы способны. Уяснили?

– Хай! – ответили собравшиеся в один голос.

– Завтра я отправляюсь прямиком к Землекрушителю. А от каждого из вас зависит, сохранится ли капитул в целости и сохранности во время моего отсутствия. Лотос должен цвести.

– Лотос должен цвести. – Собравшиеся кёдаи встали и покинула зал в облаке дыма и подозрений.

Все, кроме одного: на противоположном конце стола остался сидеть кое-кто в атмоскафандре, сияющем блеском новенькой шлифованной кожи.

– Пятый Бутон, – прорычал Кенсай. – Разве тебе нечем заняться?

Взгляд юноши вспыхнул, а кабели, тянувшиеся из загубника, заскрежетали друг о друга, пока он качал головой. Вьющийся дымок, изображенный на наплечниках и перчатках, словно затрепетал в стылом воздухе в такт движениям молодого человека, а из глазной пластины лился кроваво-красный свет.

– Я им не доверяю, – сказал Кин.

– Кому конкретно? – откинулся на спинку кресла Кенсай.

– Инквизиции.

– Доверие – редкость в эти ночи, Киоши-сан. О, извини меня… ты же отказался от имени отца? Примерно в то же время, когда покинул капитул.

– Вы никогда не простите меня? – повесил голову юноша.

– Если бы решать пришлось мне, ты бы уже превратился в удобрение.

– Это была ошибка, дядя…

– Дядя? – Кенсай усмехнулся. – Что за безумие такое?

– Вы и мой отец были как братья. Когда он умер, вы относились ко мне как к родному сыну. Почему вы вините меня за то, что я думаю о вас как о дяде?

– Мы были как братья, он и я. – Кенсай наклонился вперед. – И уж поверь мне, если бы твой отец был жив сегодня, твои действия стали бы таким позором для него, что он бы покончил с собой.

– Я никогда вас не подведу!

– Я дам тебе драгоценный шанс.

– Вы можете доверять мне больше, чем любому члену капитула.

Глухой взрыв безрадостного смеха.

– Неужто?

– Мой отец никогда вам не рассказывал? Про то, что я увидел во время церемонии Пробуждения? Про мое славное будущее, открывшееся в Палате Дыма?

– Мы никогда не обсуждали подобные вещи. Это неприлично.

Кин говорил как будто заученно, голос зазвучал плотным, несколько раз отраженным эхом:

– Не называйте меня Кином. Это не мое имя. Зовите меня Первым Бутоном.

Кенсай почувствовал себя так, словно его ударили кулаком под дых, выбив из легких весь воздух, заставив схватиться руками за край стола.

Кин? Первый Бутон?

Юноша встал, издавая кремниевое шипение поршней, преследуемый выхлопом чи. Он подошел к Кенсаю, мягко положил руку ему на плечо.

И его взор горел жаром тысячи солнц.

– Однажды я сяду на Трон машин, дядя. И буду править Гильдией. Возможно, вы забыли, что когда-то верили в меня, но я до сих пор верю в вас и сделаю все, что в моих силах, дабы искоренить раковую опухоль в Гильдии. И когда вы и Землекрушитель сожжете Йиши дотла, душой я буду там, рядом с вами. – Кин развернулся, чтобы уйти, стуча тяжелыми ботинками в такт пульсу Кенсая. – Сожгите их ради меня, дядя.

Кивок.

– Сожгите их всех. Дотла.

То, что будет…

Кенсай брел по коридору к своему жилищу, снова и снова шепотом повторяя краткую фразу, и в голове роилось множество мыслей. Разве это может быть правдой? Как такое возможно? Неужели Кину суждено возглавить Гильдию после ухода Первого Бутона Тодзё? Старик правил дольше, чем кто-либо.

Никто и не помнил, когда он взошел на трон. Но и он должен в конце концов подчиниться смертному уделу. Действительно ли его место займет Кин?

Кин?

Всем гильдийцам показывали видения будущего в Палате Дыма, и они переживали их заново каждую ночь, пока спали. Кто-то запоминал обрывки и загадки, кто-то видел будущее ясно, как сквозь чистое стекло, а кто-то впадал в безумие из-за того, чему становился свидетелем.

Что касается Кенсая, то его видением оказался Землекрушитель – огромный голиаф из железа и цепных клинков, сметающий целые армии.

Видение всегда было с Кенсаем. Оно вселяло в него уверенность, на которую он мог опереться, и наполняло желанием, заставляя преуспевать. Именно он разрабатывал левиафана, убеждая другие капитулы вложить ресурсы, необходимые для создания колосса, чтобы нанести смертельный удар по Кагэ и гайдзинам. И мысль о том, что править всей Гильдией суждено Кину, стала невыносимой.

Инквизиция пыталась лишить Кенсая славы, заставить смотреть, как вместо него в рулевой рубке Землекрушителя встанет мальчишка-сопляк.

Кенсай давно предполагал, что он займет место Первого Бутона. Он был Сятей-гасирой самого могущественного капитула в Кигене. И потому вполне логично, что, если Тодзё падет, он перехватит бразды правления. Он лелеял мечты об изменениях, которые произведет. Планировал подрезать крылья необузданным спиритуалистам из Инквизиции, хотел засадить их обратно в клетки, из которых им давным-давно позволили вылетать. Мысль о том, что место Первого Бутона займет Кин, а ему придется кланяться вероломному мальчишке…

Но если дураки из Инквизиции не сумели разглядеть даже мятеж, назревающий внутри Гильдии, кто мог поручиться, что видение будущего Кина было верным?

Кто сказал, что хоть что-то сбудется?

А если не они, то кто знал о грядущем?

Кенсай выругался себе под нос и ткнул в панель управления своим жилищем. Времени на бунт пока нет…

Комната была просторной, но без особых излишеств. У одной из стен возвышалась кровать, отделанная под дуб, с шелковыми простынями кроваво-красного цвета – единственная настоящая слабость Кенсая. В дальнем углу высился большой письменный стол, заваленный отчетами: процентиль мертвых земель, прогнозы урожая, колебания цен. Рядом с пачками рисовой бумаги расположился автоматический диктограф в ожидании, когда голос оживит его.

Кенсай сел за стол, включил диктограф для записи. Устройство было изготовлено из полированной и блестящей латуни. Он видел свое отражение на гладкой поверхности, маску прекрасного юноши, которым уже никогда не будет. Теперь он превращался в мужчину, стремительно приближающегося к среднему возрасту: редеющие волосы на голове коротко подстрижены, гусиные лапки и пигментные пятна бросались в глаза всякий раз, когда он осмеливался взглянуть в зеркало, не пряча настоящее лицо под маской.

В наши дни все реже и реже.

Кожа крепка. Плоть слаба.

Наклонившись, он заговорил в микрофон:

– Кенсай, Сятей-гасира капитула Киген. Доклад седьмой…

Взрыв разорвал фразу в клочья.

Диктограф разлетелся на куски, швырнув Кенсая через всю комнату. Он врезался в дальнюю стену, почувствовал боль от удара о кирпичи, ощутил вкус крови во рту. Рухнул на пол, и на него нахлынула чернота, заглушая нарастающую боль и запах обугленной плоти. Легкие заполнило дымом, он с трудом смог кашлянуть, тыча пальцами в мехабак, – заикающаяся, неуклюжая мольба о помощи на аварийных частотах.

Реальность блекла. Ускользала. Исчезала.

И все это время у него в голове протестовал тихий голосок.

Так не должно было случиться. Это должно произойти по-другому, уверял себя он.

Это же не его то, что будет.

Но кто сказал, что хоть что-то сбудется? Кто действительно это знал?

Кенсай боролся с обрушившейся на него тьмой, отбрасывая ее назад, размахивая руками, царапаясь.

Нет, я умру не так!

У Кенсая не было времени на бунт.

А потом у Кенсая совсем закончилось время.

10

Море железа

Бесспорный лидер и лорд клана Дракона замер в коридоре приморской крепости, прислушиваясь к нарастающему за окном шуму, который грозил перерасти в бурю.

Сквозь стекло Харука видел скалы, на которые он забирался в детстве, наблюдая, как зимние штормы опустошают побережье родины. Он часами стоял на краю обрыва, вцепившись пальцами ног в камень, чувствуя, как покалывает кожу головы электричество, когда вспыхивает молния и гремит гром, осознавая, что порыва жадного ветра будет достаточно, чтобы отправить его вниз, в Бухту драконов. Он делал это, чтобы научиться владеть собой и уничтожить в душе любые признаки ужаса.

Он хотел вырасти таким же бесстрашным владыкой, какими были все известные лорды клана Дракона.

В свои шестьдесят два года даймё Харука почти завидовал тому мальчику на краю обрыва. Он уже не мог вспомнить, что значит испытывать страх.

Он чуть не пропустил его мимо ушей.

Предводитель клана Драконов был невысоким и жилистым, с козлиной бородкой и седыми локонами, зачесанными в пучок на макушке. Он был одет в сапфирово-синее кимоно и толстую броню из цельного железа. Над Бухтой драконов нависли черные тучи, море взбилось в стремительную дикую пену. Вода была цвета смолы, отливавшей тусклым кроваво-красным цветом. В такие дни, как этот, Харуке казалось, что океаны все еще наполнены духами его клана, которые бьются о буруны длинными посеребренными хвостами, а среди волн скрежещут зубы, похожие на катаны.

Но те дни давно ушли. Драконы последовали за арашиторами – их загнали назад в мир духов пары чи и предсмертные хрипы земли, которую они когда-то называли домом. Для легендарных зверей сейчас было неподходящее время.

Теперь настало время мужчин.

Мужчин и мечей.

– С-с-самый благородный и блистательный д-д-даймё клана Рь-рю! – Юный Дайсукэ возвестил о прибытии своего лорда в Зал Воинов, и голос эхом разносился среди высоких стропил. – П-п-первый сын Рь-рь-рю Сакаи, защитника С-с-семи Печатей Дз-дз-дз-дзимен… Дзиро…

Харука прошествовал к столу, откинул в сторону складчатые юбки кимоно и одним быстрым движением сел, скрестив ноги.

Военный совет так и остался стоять на коленях, ожидая, пока глашатай закончит, заикаясь, свое объявление. Минуло три долгих минуты, заполненных брызгами слюны: мальчик покраснел от усилий. Харука вздохнул, хотя лицо его оставалось бесстрастным.

Сын сестры был поражен богами, и считалось почетным предложить ему место в свите. Сестра могла бы попросить для мальчика более адекватную должность, но сейчас он проклятый герольд…

В конце концов побагровевший Дайсукэ закончил свою речь и прижался лбом к полу.

Когда мальчик замолчал, военный совет с облегчением выдохнул. С залива дул холодный ветер, наполненный вонью чи и дохлой рыбы. Однако Харука наслаждался песней моря, несмотря на вонь, шипение и рокот черного прибоя, волны которого прежде бороздил его клан.

Парусные корабли наводили ужас на торговцев из кланов Ястреба, Богомола и Черепахи. Еще до того, как двадцать четыре клана превратились в четыре дзайбацу.

И до того момента, как его предок преклонил колени у ног сёгуна.

Харука кивнул совету, положив руку на цепную катану, висевшую на поясе.

– Мои самураи, – сказал он.

Мужчины прижались бровями к столу, дружно пробормотав приветствие.

Харука обратился к первенцу, недавно вернувшемуся с разведки восточных границ их провинции.

– Рейсу-сан. Докладывай.

– Даймё. – Рейсу склонил голову. – Слухи верны. Гильдия создала всемогущую боевую машину для клана Тигра. Триста футов в высоту, бронированная до последнего дюйма, и целая армия корчевателей-кусторезов. Флот Феникса собирается у железнодорожного узла Средиземья, и каждый день по железной дороге прибывает все больше отрядов Тигра. Они готовятся к походу на север. Выскочка Хиро хочет наказать даймё Исаму за то, что тот имел неосторожность не присутствовать на его свадьбе.

Харука погладил бороду.

– Думай шире, сын мой. Зачем клану Тигра корчеватели-кусторезы для атаки на крепость Исаму? Разве она деревянная?

– Нет, даймё…

Глава клана Драконов встал и начал расхаживать вдоль стола.

– Гильдия намерена напасть на леса Йиши. На крепость Кагэ. Они ищут крови повстанцев, а не Кицунэ. Они дадут клану Лиса шанс присоединиться к стаду, клянусь жизнью. Нам предложат то же самое. А машина, Землекрушитель… это флаг, под которым должна сплотиться новая нация Гильдии.

– Мы присягнем им на верность, отец?

Морщинка омрачила лоб Харуки.

– Хиро… Он держит обоих даймё Феникса в подземельях и требует выкуп за их армии. Я встречался с ним, в его жилах нет ни капли благородной крови. Когда он решил жениться на леди Аише, у него, по крайней мере, были слабенькие претензии на легитимность. Теперь он просто марионетка, танцующая под дудку Гильдии. – Харука повернулся к самураям, в его глазах полыхнул огонь. – Я говорю, что клан не преклонит колени перед простым мальчишкой. Я говорю, что мы скорее обагрим землю кровью, чем склонимся перед куклой чи-монгеров. Мы сотрем самозванца в порошок или погибнем при попытке его уничтожить.

Рейсу прочистил горло.

– Есть и другие слухи, отец. Мы слышали их во время поездок. Соплеменники на юге твердят об ужасах, распространяющихся из Пятна. Выползающих из трещин в земле. Рассказывают о демонах óни и существах совсем темных…

– У нас нет ни минуты на болтовню суеверных крестьян, сын мой. Война уже у наших дверей. И разве мы не поднимемся, чтобы встретиться с ней лицом к лицу? – Харука повернулся к своим людям. – Разве не встанем плечом к плечу с мечами в руках? Разве в наших жилах не течет кровь Драконов? Разве мы не Рю?

– Хай! – Зал заполнили крики дюжины глоток, советники Харуки били кулаками по столу или железом по груди.

Когда возгласы стихли, возник новый звук, заполнивший пространство между грохотом волн и воем ветра.

Звук, рожденный ударом металла о полый металл, покрытый инеем. В городе Кава его слышали только однажды – когда родился Харука. В тот день его отец, даймё Сакаи, покинул землю, чтобы получить небесную награду.

Песня железных колоколов, доносившаяся из пролива Зубов дракона.

Самураи в замешательстве переглянулись. Герольд Дайсукэ подбежал к эркерным окнам, глядя на далекие сторожевые башни, примостившиеся на Зубах дракона. Из материка выступали два длинных каменных клыка, образуя узкий проход в естественную гавань – залив Рю, из которого когда-то выходили старые флотилии, занимавшиеся пиратскими набегами. Башни были реликвиями, и в них обитали только из уважения к старым порядкам. Вероятность того, что Кава когда-либо подвергнется вторжению с моря в наши дни…

Дайсукэ прижал руку к запотевшему стеклу, напрягшись всем телом. Колокола продолжали звонить.

Харука нахмурился.

– Дайсукэ-сан, что ты видишь?

– Г-г… – начал мальчик. – Г-г…

Члены военного совета насупились, мрачно переговариваясь между собой. Должность герольда – явно не для этого слабоумного. У любого из них есть сыновья, которые могли бы ее занять…

– Гай… – сказал мальчик.

– Дыхание Создателя! – не выдержал Харука, прошел через Зал Воинов, похлопал заикающегося племянника по плечу и посмотрел на залив Рю.

– Гай… – снова проговорил мальчик.

– Боги небесные! – выдохнул Харука.

Корабли. Десятки кораблей. Закованные в металл, без парусов, они словно парили над волнами и двигались фалангой. С флагманом во главе, огромным, как крепость, – клиновидной формы, с гигантскими вращающимися колесами по бокам, вспенивающими черную воду. По усеянным заклепками корпусам дугами сверкали молнии, палубы были усеяны кривобокими ротор-топтерами – винтокрылыми машинами, похожими на стрекоз, с носами, украшенными двенадцатью звездами.

В военных кампаниях против Морчебы Харука отслужил двадцать лет и мог бы читать по-гайдзински, если бы захотел. Он прищурился, разглядев сквозь брызги и туман имя флагмана в авангарде.

«Островска».

Харука был рожден воином. Даймё, выкованным в огне и крови. Он – ветеран жестоких расправ и славных побед. И когда он посмотрел на серо-стальные силуэты, скользящие по воде в залив Рю, как лезвия, он ощутил, что в груди шевельнулось странное чувство.

Это чувство покинуло его десятилетия назад – с тех самых пор, когда он был мальчиком, стоящим на скалах и бросающим вызов буре. Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить давнее ощущение…

Страх.

Он повернулся к совету с широко распахнутыми глазами, и губы его трепетали, как белье на ветру.

– Гай… – выдавил он. – Гай…

Герольд Дайсукэ тоже отвернулся от окна, бледный, как холодный пепел. Мальчик трясущимися руками достал цепную катану.

– Гайдзины, – пролепетал он дрожащим голосом.

Часть вторая

Скорбь

– Хватит ли у тебя смелости любить меня? – Ее голос сладок, как аромат сливы. – Останешься ли со мной?

Идзанаги вздохнул, заключил Богиню в объятия и так и держал ее в темноте.

– Приляг со мной, любовь моя.

Ее дыхание – словно снег на его щеке.

– Согрей меня снова.

Она прижала черные губы к его губам, и в поцелуе он ощутил вкус… пепла у нее на языке.

Книга десяти тысяч дней

11

Битва при Каве

Капитан Александр Мостовой откинул с лица выбившуюся прядь грязных светлых волос и выдохнул белое облачко пара на пронизывающем морозе. Он оглядел горящий город, войска, волнами покидающие штурмовой флот, воинов, закутанных в шкуры громадных волков, медведей и снежных барсов. Улицы вокруг были залиты красным. А падающий с неба дождь – черен, как грех.

Работорговцы организовали оборону, но надолго ее не хватило. Им пришлось заплатить за это резней, и теперь они вернулись в замок на холме, чтобы подготовиться к осаде. Флаги уже лежали в грязи среди трупов: синие полотнища с изображением Дракона, изукрашенные запекшейся багровой коркой.

Среди дыма двигались Причащенные кровью – берсерки, чересчур рослые, возвышающиеся надо всеми, одетые в фартуки из кожи, с покрытыми рубцами мускулами.

Александр однажды видел, как Причащенный кровью убил железного самурая голыми руками. Мужчина был разорван от живота до грудной клетки, а из спины торчало с полдюжины копий, как иглы дикобраза. Острым железом самураи пытались погубить берсерка, возглавившего атаку, но их оружие повернулось против собрата.

Александр не забыл и про четверых безумцев, которые бродили по полю боя, очутившись в патовой ситуации на перевале Фэллоу. Они наклонялись к павшим работорговцам, чтобы собрать кровь в человеческие черепа, и поднимали их в тосте за уцелевших.

Вместе четверо берсерков убили пятьдесят человек.

Экспедиционный корпус Морчебы, напавший на Каву, насчитывал около двухсот берсерков.

Поплотнее завернувшись в шкуру, Александр шагал по болотистому плацдарму, ноги проваливались в ил по щиколотку, и он ругался себе под нос. Все в этой забытой Богиней стране было грязным. Земля представляла собой либо черную слякоть, либо гниющие поля, либо участки мертвой почвы, на которые ни один солдат в здравом уме не ступил бы ногой. Воздух такой тяжелый, что давит на легкие, окрашивая и язык, и зубы, и кожу. Неудивительно, что шиманцы хотят оккупировать его родину, – Александр пробыл здесь около часа и уже возненавидел проклятое место.

Укутываясь в волчью шкуру, капитан заметил, что от него пахнет кровью работорговцев, резко и даже зловонно. Но тут мало что можно поделать: черный дождь делал воду только грязнее, а чистый источник в адской дыре – редкость на вес золота.

Он вспомнил тот день, когда освежевал шкуру, и крепкий напиток, который глотнул для храбрости, медный привкус во рту. Руки, сжимающие рукоять ножа, дрожали. А штаны он вообще обмочил. Какой стыд. Но тогда он был тринадцатилетним мальчишкой.

А сейчас он – мужчина.

Почти двадцать лет назад. Будет следующим летом.

Отца убили, когда Александру было двенадцать. Дом Мостовых был первым, куда ворвались злодеи-налетчики с грохочущими доспехами и мечами, которые рассекали людей, словно туман.

Конструкций береговой обороны для жилищ тогда не существовало. Оборонные сооружения предназначались для отражения атак на дома совсем других людей, а не странников, пересекающих Безликое море. Столицу стерли с лица земли. Мать и сестру захватили работорговцы Кицунэ. Александр спасся бегством: и бежал до тех пор, пока не начали отказывать ноги, а легкие не взмолились о пощаде, и он уже был не в состоянии ни дышать, ни думать.

Он постоянно видел во сне, как бежит. Каждую ночь.

Но во сне работорговцы всегда ловили его.

Конечно, он хотел отомстить. Семья была гордым родом, восходящим к великому Станиславу. Но ему требовались силы, чтобы сразиться с врагом.

Силы, рожденные в глубокой тьме.

И поэтому он пошел в Черный лес, где бродили стаи ужасных животных. Отправился туда мальчиком с копьем, ножом и волей из холодной стали.

А вернулся мужчиной.

И теперь этот человек с трудом пробирался через усыпанное трупами поле боя к недавно установленному шатру, украшенному штандартами двенадцати домов Морчебы. Александр провел рукой по эмблеме дома Мостовых на нагруднике: вставший на дыбы олень с тремя рогами в форме полумесяцев. И, глубоко вздохнув, шагнул в полумрак.

Глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть. На длинном столе была разложена карта города Кава с маленькими дисками, указывающими на расположения войск: красными – для псов Шимы, черными – для сил Ее Императорского Величества Киры Первой дома Островских. Между столбами шатра висел флаг Императрицы – в народе ее называли Островска – двенадцать красных звезд, разбросанных по черному полю.

Маршал Сергей Островский критически изучал карту, едва подняв глаза, когда вошел капитан. Рядом с ним стоял майор Военно-воздушных сил Императрицы, который жаловался, что черный дождь повредил двигатели винтокрылых топтеров. У ног маршала сидела свора из шести боевых гончих, тяжело дышавших морозным отравленным воздухом.

По другую сторону стола стояли две Зрячие жрицы, покачиваясь, как молодые деревца на весеннем ветерке. Белокурые, словно пшеница перед летним сбором урожая, с лицами, обезображенными тотемными благословениями: у сестры Кати щеки разодраны молниями, а у матери Наташи черты лица искажены зубчатыми узорами когтей. У обоих горит правый глаз.

– Маршал Сергей, – сказал Александр. – Колонны собраны. Ждем ваших распоряжений.

Пятидесятилетний маршал был изможден двумя десятилетиями непрерывных войн. Голова мужчины напоминала кирпич, а лицо казалось слегка маловатым для черепа подобной формы. На нагруднике красовался герб дома Островских: черный грифон, сжимающий палаши.

Сердито глядя на карту, маршал схватил горсть солонины из миски на столе и бросил боевым гончим у своих ног. Собаки не двинулись с места, хотя и обвешались слюнями при виде съестного.

– Работорговцы, естественно, отступили за стены крепости, – проговорил Сергей, постучав пальцем по изображению твердыни Дракона. – Она хорошо защищена, и ее легко удерживать даже небольшому войску. – Он приподнял густую бровь, глядя на мать Наташу. – Ты видела тринадцать неболётов, Святая мать?

– Воздушная разведка сообщила только о шести, – выпалил майор.

– Еще семь скрываются в облаках над крепостью, – пробормотала мать Наташа и провела пальцем по узорам из когтей, вырезанным на лице. – Я вижу их. Они находятся выше, чем могут взлететь топтеры. Тяжелые корабли. Но неплохо вооруженные.

– Ближе к полудню шторм усилится. – Сияющий взор сестры Кати был устремлен на капитана. – Вижу молнию, яркую, как солнечный свет, и то, как горят воздушные корабли во время бури. Им трудно спускаться.

Александр встретился взглядом с женщиной, стараясь не выказывать никаких эмоций. Из двух Зрячих Катя, несомненно, обладала более грозной репутацией. Если Святая мать носила мягкие одеяния из шкур животных, украшенные тотемными безделушками, то сестра Катя предпочитала скафандры гильдийцев – содранную с них кожу, похожую на доспехи, шлемы, надетые как наплечники.

Александр почти жалел людей-лотосменов, которые потерпели крушение возле северной станции ловли молнии и пали под клинками противника.

– Подождем до полудня. – Маршал пролаял команду, и боевые гончие с урчанием набросились на мясо. – Атаковать будем в лоб, когда наши бойцы преодолеют стены. Причащенные кровью пусть бегут в авангарде. Атаку возглавишь ты, Мостовой.

– Как прикажете. – Капитан стукнул кулаком по нагруднику и развернулся на каблуках.

Голос матери Наташи оборвал его на полуслове:

– Александр Мостовой. Убийца Кирилла, альфы Черного леса. Покоритель Железной гряды. Трижды окровавленный на службе Императрицы. Сын Саши, дочери Дарьи, матриарха дома Мостовых.

Он медленно повернулся.

– Да, Святая мать?

Правый глаз женщины сверкал, и розовое свечение разливалось по ритуальным шрамам, превратив ее в хищника: щеки стали впалыми, зубы заостренными, а улыбка зияла синюшным оскалом.

– Твои сыновья запомнят этот день. Но каким его запомнят, зависит от тебя.

– Спасибо, Святая мать.

– Да благословит тебя Богиня.

– И тебя, Святая мать.

Женщина моргнула, свечение глаза померкло, как тускнеет свет заката. И даже в шатре будто бы повеяло холодом из-за отсутствия розового сияния.

Улыбка матери Наташи стала грустной и даже нежной.

– Мне благословения не понадобятся, – проронила она.

Александр повернулся и покинул шатер.

Разразилась буря, ниспосланная Богиней.

Как и говорила сестра Катя, ближе к полудню поднялся ветер, огромные тучи закрыли проклятое красное солнце Шимы и погрузили землю в ледяной мрак. Но затем молния осветила небеса, словно Богиня хотела, чтобы грядущую бойню было хорошо видно.

Пока командиры колонн выстраивались в шеренгу, Александр оглядел раскинувшийся перед ним разрушенный город и усмехнулся.

Неболёты Шимы спускались, как и обещала сестра Катя, с изрядным трудом. Их кидало из стороны в сторону, будто ими играли ледяные великаны. Один врезался в стены крепости из-за сильного бокового ветра, в другой ударила молния, и неболёт вспыхнул.

Когда он сгорел дотла, по рядам атакующих прокатились кровожадные возгласы и восславления Богине. Несомненно, именно она наслала бурю, чтобы наказать вероломных свиней. Двадцать лет резни, грабежа и рабства. Платеж давно просрочен.

Причащенные кровью не знали усталости и стучали боевыми молотами по земле. Под гнилостным дождем шкуры на плечах постепенно становились серыми. Александр повязал лицо платком, но губы все равно потрескались и горели, а в тех местах, где ливень просачивался сквозь броню, слезла кожа. Некоторые из солдат пострадали настолько сильно, что он приказал им вернуться и обратиться за помощью к сестрам милосердия в медицинских пунктах. Но каждый человек войска горел желанием ринуться в атаку – чем меньше времени придется провести среди омерзительной бури, тем лучше.

Инженерные роты просигнализировали, что они готовы к броску. Последний из неболётов работорговцев врезался в землю. Александр кивнул связисту и отдал приказ о запуске топтеров. Тихий вой превратился в пульсирующий стрекот – тр-тр-тр-тр-тр-тр-р-р-р – пропеллеров, вибрирующий у него в груди.

Александр повернулся и принялся наблюдать. Взгляд бледно-голубых глаз следил за неторопливым подъемом аппарата, который жесткий шторм беспокоил не больше, чем собаку горстка блох.

Корпуса топтеров формой напоминали изогнутое тело стрекозы, и вид у них был слегка асимметричный и грубоватый, что характерно для инженерных достижений его страны. Найти два одинаковых судна оказалось невозможно. Их собирали механики из разных домов, и у каждого имелась теория о том, как сконструировать летательный аппарат. Однако основные принципы были схожи – круглая капсула с хвостом, два стеклянных портала вроде глаз насекомого, три огромных пропеллера слева, справа и на корме.

Они были неуклюжи, как пьяные шлюхи, и медлительны, как трехногие лошади. Не могли ни развить скорость, ни достичь высоты, где плавали неболёты Шимы, а еще постоянно испытывали катастрофические сбои. Экипажи топтеров называли аппараты летающими гробами, а пехота – крылатыми мертвецами.

Но, благословение Богини, они обладали способностью летать во время штормов.

И в такой день, как сегодня, это было единственное преимущество, в котором нуждались морчебцы. Крепость работорговцев притулилась на крутом холме, примыкая к неровному гранитному утесу. Башни оскалились тяжелыми сюрикеномётами. Любым осадным орудиям, отправленным на осаду твердыни, следовало быть изготовленными из металла, чтобы их не испепелило огнемётами, усеивающими крепостные стены с бойницами.

И даже если не загорятся штурмовые башни, то сидящие внутри люди вспыхнут наверняка.

Конечно, огнемёты сработают только в том случае, если в живых останутся работорговцы, которые ими управляют.

Флот топтеров, общим счетом почти сорок, неровным строем парил в пятидесяти футах над землей, раскачиваясь под порывами свирепого ветра.

Но вот ветер ударил посильнее, и какой-то топтер врезался в два других «собрата». Все три рухнули с неба и превратились в искореженные пылающие снаряды на булыжниках Кавы. Но остальные пробирались в воздушных коридорах над тесными улочками горящего города, приближаясь к крепости работорговцев и самураям, карабкающимся, как насекомые, по отвесным стенам.

Когда топтеры приблизились на расстояние выстрела, небеса взорвались градом сюрикенов и зарядами катапульт. Александр слушал ненавистный грохот и свист снарядов, и его мысли возвращались к тому дню, когда отца зарубили на стенах Мрисса. Топтеры продолжали падать, а люди превращались в протекающие мешки с окровавленным мясом.

Взрывы эхом разносились по мегаполису. Разбившиеся винтокрылы ярко вспыхивали, вздымая в высь столбы едкого дыма. Александр стиснул зубы, пробормотал молитву. Напряг слух. Прищурился. Он ждал, когда буря разразится по-настоящему.

Глухой потрескивающий звук обжег пространство между его барабанными перепонками, и губы Александра искривила мрачная улыбка. Из морды ведущего топтера вырвались яркие дуги невозможного сине-белого цвета. За ним последовало полдюжины других.

Ослепительные молнии летели из установленной на брюхе аппарата пушки, прорезая крепостные стены, оставляя зеленые вспышки в глазах Александра и почерневшие руины там, где когда-то стояли самураи. В морды топтеров летели огненные струи, а молнии превращали дождь в пар. И, повернувшись к связисту, Александр отдал приказ о начале второй волны атаки.

Осадные орудия на гусеничном ходу – краулеры – взревели двигателями, наполняя воздух вонью горелой кожи и запахом озона. Машины представляли собой уродливые толстые громадины из клепаного железа, обтянутые сегментированными танковыми гусеницами. Одиннадцать рванулись вперед, прокладывая путь через склады и жилые дома, направляясь к крепости.

Они были совершенно новым творением инженеров-механиков, работающих на полигоне Акмарр, а нападение на Каву стало для орудий первым настоящим боевым испытанием. Выглядели они достаточно впечатляюще: сплошь обитые черным железом, с широкими мордами, смахивающими на наконечники копий. Но во время высадки на берег было потеряно тридцать процентов комплектующих, в основном из-за проблем с механикой.

Словно прочитав мысли Александра, один из краулеров выплюнул ослепительные искры из вентиляционных отверстий, вздрогнул и со скрежетом остановился. Люки распахнулись, повалил густой дым, а из обжигающих внутренностей вывалились обугленные солдаты. Сестры милосердия метнулись к ним и, уложив бедняг на носилки, потащили пострадавших к санитарным палаткам в хвосте колонны.

Александр приподнял платок и попытался сплюнуть с языка привкус обугленной плоти.

«Твои сыновья запомнят этот день».

Александр подождал, пока краулеры не отошли на пятьдесят ярдов от крепостной стены, вознес последнюю молитву Богине, взобрался на штабель упаковочных ящиков, вытащил молот молний и оглядел войско. Легион тяжелой стали и черных знамен с двенадцатью красными звездами, сверкающие из-под шлемов голубые глаза, грозовые отсветы на клинках.

И капитан взревел, возвышая голос над хаосом битвы, ревом двигателей и бури:

– Братья! Перед вам распростерся ненавистный враг, он дрожит за каменными стенами! Вы выпьете силу противников! Станете носить их шкуры! И сегодня вечером будете ужинать в крепостных развалинах или с Богиней в Залах Победоносных мертвецов!

Мужчины ответили ревом, все подняли кулаки и сверкнули железом.

– Сегодня вы не жители Аушлосса, Кракаана, Вешкова или Мрисса! Вы – не сироты после двадцати лет кровавого угнетения. Вы – не отцы порабощенных дочерей, не братья украденных сестер, не сыновья убитых матерей! Вы – не солдаты! Вы – расплата!

Новый рев – бесформенный и оглушительный.

– Кровь за Императрицу! Кровь за Богиню!

– Кровь! – кричали они. – Кровь!

– Вперед, братья!

И люди ринулись вперед, словно стена из железа и ярости. Осадные башни столкнулись со стенами крепости, и воины ринулись вверх по переходам, а Причащенные кровью размахивали огромными двуручными молотами, нацелившись на самураев, которые кинулись им навстречу. Александр шагал по улицам, на мгновение его ослепила пушка-молниемёт, и он прищурился, выкрикивая приказы командирам колонн, перекрывая нарастающий шум битвы.

Железные самураи сражались как демоны, и нечестивая сила, исходившая от механической брони, была достойным зрелищем. Александр увидел, как один работорговец, – вероятно, командир – спрыгнул с крепостной стены и приземлился на морду винтокрылого топтера. Мужчина пробил лобовое окно и через разбитое стекло вытащил пилота наружу, а после швырнул на землю.

Топтер резко повернул влево и свалился вслед за хозяином, а работорговец сиганул к крепости и начал отражать удары.

Александр бросился к башенному переходу, направляясь к замку. Причащенные кровью уже забрались на стены, опьяненные убийствами.

Толпа железных самураев ждала с обнаженными цепными клинками, пока на них обрушивался вал плоти, не обращая внимания на рычащие личины.

Крепостные стены были усеяны трупами, изжаренными дотла канонадой молний. Несколько сюрикеномётов до сих пор работали, поливая войска Александра сталью.

Капитан кинулся в рукопашную схватку, взревев, как ледяной дьявол. Молот молний пел песню смерти, каждый удар по черепу очередного работорговца заставлял сердце трепетать от радости.

Александр продирался среди берсерков, выбивая цепные мечи из рук, срубая головы с плеч. Кровь была у него на перчатках. На лице. На языке.

В небе закачался винтокрылый топтер, железный самурай спрыгнул со стены и вонзил оба меча в лобовое стекло. Машина накренилась и камнем упала на землю, самурай вознес молитву, когда аппарат по пути столкнулся с осадной башней. Из разбитых краулеров вырывались яркие дуги, поражая электрическим током солдат, сидевших внутри. Необузданный ток, танцующий на металле и плоти. Лица расплываются в кривых ухмылках. Воздух пропитан вонью горелого мяса.

Александр услышал громкий голос и звон цепных клинков. И увидел уже знакомого ему командира работорговцев, который сбил топтер. Мужчина прокладывал себе дорогу сквозь десятки солдат, сражаясь как одержимый. Над силовым блоком доспехов развевался флаг, синий, словно небо, с белым драконом, свернувшимся кольцом.

Повсюду раздавались песни бойни – визг цепных клинков, хруст костей, расплющенных молотами, стоны раненых и крики умирающих. В нос ударил запах битвы. Горящее топливо и поджаренная плоть, смрад вспоротых животов и дерьма, металлический привкус крови, такой густой, что Александр мог бы взмахнуть рукой в воздухе, и та стала бы красной.

Он продолжал пробираться сквозь толпу и успел снести голову какому-то работорговцу – совсем мальчишке, не старше восемнадцати.

Но взгляд капитана был прикован к командиру работорговцев, его люди пачками падали вокруг, и у солдат Александра теперь имелось преимущество в численности. Но этот человек все равно сражался, казалось, совсем без страха.

Причащенный кровью атаковал его, высоко подняв молот, и самурай отступил в сторону, рассекая живот берсерка, из которого вывалились внутренности длинными, перекатывающимися пурпурными кольцами.

Причащенный кровью взвыл, когда командир работорговцев крутанулся на каблуках, отрубив берсерку ногу по колено, и отскочил назад, когда мужчина рухнул в лужу собственных кишок. На него набросилось еще трое солдат, сокрушив цепными мечами.

По ногам Александра потекло топливо, густое и кроваво-красное, когда он перерезал горло одному солдату, а другого ударил кулаком в лицо. Но теперь вокруг него кишели враги и собратья, рой без кораблей – просто бурлящая масса железа и шкур освежеванных зверей.

– Подождите! – рыкнул Александр. – Он – мой!

Люди замерли, отступив на полдюжины шагов. Александр поднял щит, нацелил молот молний в череп работорговца. Мужчина все понял, и его люди расступились, освобождая пространство.

Работорговец потянулся к блоку питания, сорвал знамя клана, вонзил флаг – некогда ярко-синий, а теперь грязно-серый – глубоко в землю.

Символ – дракон – трепетал на ледяном ветру, дождь уподобился дерзкому шипению армии, пришедшей отомстить за двадцать лет резни. Не без боя. Не на коленях.

Люди Александра начали скандировать, выкрикивая одно-единственное слово в ритме биения пульса:

– Кровь, кровь, кровь!

К изумлению Александра, железный самурай воздел меч над головой и заговорил на морчебском языке:

– Приветствую тебя, брат! – крикнул он. – Я сожалею!

Александр бросил взгляд на окровавленные крепостные стены и на самураев. Бушевала буря, а в воздухе звенела какофония резни. Ему стало интересно, кто этот человек. Что им двигало? Терял ли он хоть немного сна при мысли о бойне, которую учинил его народ? Был ли кровожадным разжигателем войны? Или рядовым солдатом, выполняющим приказы?

В конце концов, ничего уже не имело никакого значения.

Александр подумал о матери. О сестре. Об отце.

И ответил на идеальном шиманском, голосом, сочащимся ненавистью:

– А я не сожалею. И ты мне не брат. – А затем ринулся в атаку.

Александр с грохотом пронесся по окровавленным камням, черный дождь застилал взор. По щиту стучал ливень тысячи крошечных барабанов, а молот молний был поднят высоко над головой, готовый отбивать ритм по черепу ублюдка-работорговца.

Когда они встретились, прогремел гром, и молот просвистел мимо отпрыгнувшего в сторону самурая, не причинив ему вреда. Зато вспышка искр осветила брызги грязной воды, когда чейн-катана срезала угол щита Александра.

Капитан нанес удар наотмашь, молот вспыхнул электрическим разрядом, самурай отклонился назад, и орудие с треском пролетело в считаных дюймах от его лица. В мгновение ока работорговец очутился напротив Александра, срезав очередной угол щита противника и оставив зазубренную борозду на нагруднике.

Александр сделал выпад, отразил две быстрых атаки, посыпались искры, а из двигателя, грохочущего на спине работорговца, повалил густой дым. Александр окунул носок сапога в запекшуюся кровь, подбросил кровяной сгусток к подбородку самурая и нанес сильный удар по плечу врага. Самурай застыл, когда по доспехам с треском побежал ток, а от кожи повалил пар.

Александр был уверен, что разряд тока прикончит работорговца на месте, но получил ответный удар, отбросивший его назад. Снова полетели искры, и с щита капитана исчезли куски железа.

Работорговец оказался мастером фехтования и полностью осознавал, что доспехи, питаемые энергией чи, дают ему преимущество. А для Александра секундное промедление означало смерть, равно как и потеря бдительности.

Если он будет отражать удары самурая, придется рисковать молотом – противник легко перерубит деревянную рукоять, что также будет означать верную гибель.

Александр отступил, но не отклонился назад, а шагнул влево, контратакуя. По спине самурая из смятых баков потекло топливо, пузырясь и покрывая ноги густой алой жидкостью. Спустя немного времени топливо в баках иссякнет – они оба это понимали.

Работорговец стремился прикончить Александра еще до того, как ослабнут скорость и сила оружия и доспехов, ведь тогда самурай превратится в обычного человека. Перестанет быть ужасом, нависающим над перепуганными детьми на улицах Кракаана или Вешкова. Потеряет обличье демона, проходящего сквозь людей, как солнечный свет сквозь пылинки. А станет лишь маленьким человечком в доспехах из безжизненного железа.

Время было на стороне Александра. Он мог играть в обороне и ждать, пока броня выйдет из строя. Но повергнуть калеку на глазах у всех воинов? Нет. Он не хотел бы, чтобы его люди запомнили такое. Он должен победить самурая, который был быстрее, сообразительнее, используя единственное оружие, которому бы позавидовали чи-монгеры и другие угнетатели.

Свой разум.

Скандирования людей Александра затихли, а вместе с ними исчезла и армия за спиной. Он снова оказался в лесу, ему снова тринадцать, а напускная храбрость и энергия, которыми он обладал, испарились, когда из темноты вынырнул волк, обнажив клыки, напоминающие ножи. Великий Кирилл, альфа-самец, наводящий страх и ужас. Кошмар Черного леса. Убийца сотен человек.

Одураченный, уничтоженный и разделанный тринадцатилетним мальчишкой, прикинувшимся мертвым.

Александр шагнул вперед, высоко подняв молот молний и намеренно опустив щит.

Заметив открывшуюся возможность, самурай нанес удар, и цепной клинок метнулся к горлу капитана. Но готовый к подобному маневру Александр вновь мигом поднял щит, и лезвие прошло сквозь металл, как сквозь масло. И хотя работорговец обладал мощью пятерых мужчин и мог разрубить противника пополам, этого было недостаточно, чтобы пробить два фута закаленной стали.

Меч застрял в разрушенном щите, не дотянув трех дюймов, чтобы пронзить его насквозь. Александр дернул щит вниз, увлекая за собой клинок самурая, и обрушил молот на лицо работорговца.

Взвился сноп искр. Полетели в разные стороны брызги крови. Самурай отшатнулся, когда новый удар обрушился на шлем, вбивая голову в плечи, прогибая железо, словно олово.

По доспехам работорговца заплясал ток, густая багряная жидкость смешалась с дождем, когда он рухнул на колени, а Александр нанес сокрушительный удар, держа молот обеими руками.

Раздался раздирающий хруст костей. Скрежет металла, пробивающего вражескую броню. Чавкающий вздох. Работорговец упал ничком перед флагом с драконом, истекая кровью. Александр стоял, опустив плечи, пытаясь отдышаться, не вдыхая слишком много отравленного воздуха. Рев людей был оглушительным, наполняя капитана до краев. Наконец он шагнул вперед и, сорвав знамя самурая, швырнул его на камни у своих ног.

И, повернувшись к легиону, указал молотом, покрытым алым налетом, на крепость и взревел во всю мощь легких:

– Убейте их всех!

Высоко подняв молоты, воины приступили к мрачному делу – к бойне. Александр застыл у крепостной стены под дождем, нависая над поверженным врагом. Он ткнул тело сапогом, напрягаясь от тяжести трупа. Когда мертвый работорговец перевернулся на спину, одна рука вытянулась, пальцы разжались, и под черным дождем блеснул медальон на кожаном шнурке с крошечной фотографией в рамке.

Александр взял приз, «полученный» от павшего самурая, глядя на групповой портрет: красивая женщина, пригожий мальчик, две хорошенькие девочки.

Улыбающиеся лица, глаза, сияющие радостью лучших дней.

Не так уж они и отличаются от нас. Не совсем чужаки.

Александр смотрел на останки человека, который назвал его братом, и сердце в груди замирало, когда воздух наполнял хаос, повисая в небесах эхом слов матери Наташи:

«Твои сыновья запомнят этот день. Но каким его запомнят, зависит от тебя».

Александр поднял флаг с драконом, лежавший в кровавой луже, куда он бросил стяг, и накинул полотно на тело самурая, закрыв разбитое лицо. Прогремел гром, прокатившись по позвоночнику оглушительным треском хлыста.

Капитан слышал шум бушевавшей резни. Видел падающие со стен трупы. Кровь лилась, как дождь. Кричали мужчины и мальчики. Во рту пересохло, губы потрескались, в горле першило.

Александр прочитал молитву за павшего самурая, засунул шнурок с медальоном за пояс и начал пробираться обратно в штаб, ощущая в глотке привкус желчи, смешанной с кровью.

И этот привкус он, впервые за все время, что себя помнил, предпочел бы выплюнуть, а не проглотить.

Победа.

12

Карты сданы

– Госпожа удача опять на меня помочилась! – прорычал Акихито.

Блэкбёрд рассмеялся, наклонился с широкой ухмылкой и сдвинул груду медных монет с центра стола в свою сторону.

– Богиня рассвета и веселья Узуме – капризная сучка, друг мой. Только Лисы и дураки молятся ей. Лучше молись Фудзину, как я. По крайней мере, Бог Ветра и Дорог может подсказать, в какую сторону двигаться.

Вокруг низкого столика в садах Кицунэ-дзё сидели четыре человека, скрестив ноги, прислушиваясь к звукам сбора войск, ударам молотов по наковальням, грохочущему вдали грому. Юкико и Хана совещались с главой клана Кицунэ, организуя размещение беженцев Кагэ. И хотя было по-прежнему очень холодно, сквозь облака пробился слабый луч солнца, побудивший нескольких игроков собраться на обеденный раунд ойчо-кабу[4].

Конечно, там был и Акихито, до сих пор облаченный в пятнистую зелено-коричневую одежду жителей Йиши. Из-за пояса торчала рукоятка его верного холодного оружия – кусаригамы со свежезаточенным клинком. Под рукой лежала огромная и обитая железом боевая дубина, служившая костылем. Волосы были заплетены в воинские косички, а борода пока еще не достигла необходимой длины, чтобы заплести в косы и ее.

Один из беженцев Кагэ дал ему немного смолы, которую Акихито превратил в целую коллекцию впечатляющих шипов, украсив ими бороду.

Рядом сидел Пётр, блеклая серость дня отражалась в незрячем молочно-белом глазу и в другом – васильково-голубом. Петра предупредили об опасном воздействии солнечного света Шимы, однако он отказался от защитных очков. На нем была странная куртка темно-красного цвета, а волчью шкуру он снял и, сложив, использовал вместо подушки. Когда он смеялся, ямка под глазом углублялась, а похожая на крюк борозда тянулась к отсутствующему уху, словно еще одна улыбка. Красавцем он точно не был, но этот человек спас жизнь Юкико.

Даже если бы у круглоглазого вообще не было ни лица, ни женилки, Акихито все равно называл бы его братом.

Напротив расположился Блэкбёрд, широкоплечий, с бочкообразной грудью, ссутулившись под полями соломенной шляпы. В непрекращающейся войне бород капитан облакоходов выглядел явным победителем – даже в усах можно было посадить рис и снять богатый урожай. Вся эта роскошь была заплетена в три косички, достающие до живота. Блэкбёрд обладал глубоким, раскатистым голосом и смехом, от которого у Акихито вибрировало в груди.

Очередным игроком в карты был Йоши. Синяки почти сошли с лица юноши, но Акихито видел повреждения, если не снаружи, то, конечно, внутри. Волосы Йоши собрал в простой пучок на макушке, и было заметно отросшие светлые корни.

Он молчал, ни над кем не подшучивал, но Акихито счел чудом, что ему вообще удалось вытащить мальчишку из комнаты. Он не мог вспомнить, когда в последний раз лицезрел печально известную кривую улыбку Йоши.

– Ладно, давай еще раз, ты, драконий пес. – Акихито бросил колоду Блэкбёрду. – И помни, я наблюдаю, как ты тасуешь карты.

– Думаю, тебе пора закончить, Акихито-сан. Ты же вечно проигрываешь, – сказала Мичи, оторвавшись от работы и чуть отодвинувшись от специального столика для занятий каллиграфией. – Не особо ты похож на везунчика. – Девушка сидела неподалеку и курила табак с запахом меда, которым ее угостил Пётр, вцепившись зубами в черенок костяной трубки.

Пухлые, как после укусов пчелы, губы, бледная кожа без грамма краски, волосы заплетены в обычную косу. Она не сделала ничего, но головы многих солдат Кицунэ разом повернулись в ее сторону, хотя клинки чейн-катан, висевших у Мичи за спиной, гарантировали, что большинство из присутствующих будут держать жадные мужские взгляды при себе.

Она опять склонилась над маленьким столиком, на котором лежал свиток из рисовой бумаги, придерживаемый в уголках гладкими речными камушками. Рядом покоилась кисть и баночка с чернилами каракатицы.

– Что ты пишешь, девочка? – спросил Блэкбёрд.

– Займитесь лучше картами, капитан-сан.

– Судя по тому, как играет бедняга, я одержу победу с завязанными глазами.

Акихито спрятал недовольную усмешку в бороде и отхлебнул саке.

– Если уж вам и впрямь хочется знать, я пишу книгу, – вздохнула Мичи и подняла футляр, в котором хранила свиток.

Футляр был грубо вырезан из необработанной сосны, а на поверхности виднелись торопливо выгравированные иероглифы.

– «История Войны Лотоса», – прочитал Акихито.

– Хм-хм. Не уверен в названии. – Блэкбёрд пригладил усы. – О чем она?

– О рыболовстве.

Пётр выпустил изо рта струю дыма. Акихито поймал себя на том, что ухмыляется, и подтолкнул Йоши локтем. Мальчик только нахмурился.

– Очень смешно, – пробормотал Блэкбёрд. – Но о чем она конкретно?

– Об истории войны. О Йоритомо. Юкико. Масару. Аише. Дайякаве. – Мичи взмахнула кистью над головой. – О нас.

– Но зачем?

– Чтобы люди помнили.

Блэкбёрд пригубил саке и скорчил гримасу.

– По-моему, это пустая трата хорошей рисовой бумаги. Никто никогда не выигрывал битву с помощью бутылочки чернил.

– Вы думаете, люди не должны знать, что здесь происходило?

– О, я полагаю, они, без сомнения, должны знать. Однако им будет все равно.

– Почему же?

– В следующий раз будет по-другому. Так всегда бывает.

– По-другому? – Акихито хмуро посмотрел на капитана облакоходов.

– Точно, – кивнул Блэкбёрд. – Из-за чего бы люди ни воевали. Найдется иное название или причина – религия или территория, черное или белое. Люди оглянутся на нас и скажут: «Мы бы никогда не были настолько слепы». Смертные не извлекают уроков из истории. Во всяком случае, те, с чьим мнением считаются.

Ответ Мичи был резок как сталь.

– Считаются с мнением каждого.

– Не каждый является сёгуном, – возразил Блэкбёрд. – Не каждый командует армией…

– Лавина начинается с камешка. Лес – с крошечного семени. И достаточно одного слова, чтобы заставить мир остановиться и прислушаться. Тебе лишь нужно сделать правильный выбор.

– Ты правда в это веришь, девочка?

– Я должна.

– Почему?

– В Империи жизнь настолько неправильна, что мне хочется кричать. Хотя и вы, наверное, правы, и все это ничего не значит. Но допустим, что права я – и у меня действительно есть силы и возможность изменить ситуацию, но я сижу сложа руки, надеясь, что о проблемах заговорит кто-нибудь еще. Дескать, мне не стоит утруждать себя попытками. Кем же тогда меня следует назвать?

Блэкбёрд почесал бороду, и вид у него был слегка смущенный.

– Если я ошибусь, моя попытка не будет стоить ничего, – продолжала Мичи. – Но в обратном случае ничегонеделание будет стоить всего.

Йоши вздохнул и поднялся на ноги.

– К черту шумиху…

– Ты куда? – спросил Акихито.

– Куда-нибудь… где чуть побольше нежности и поменьше драмы. – Юноша ушел, засунув руки за оби и не сводя глаз с грохочущего неба.

– Да он милаха, – задумчиво проронила Мичи, возвращаясь к свитку.

– Не обращай на него внимания, – пожал плечами Акихито. – Он потерял друга. Который был ему дорог.

– Только одного? Тогда он должен благодарить свою звезду.

Акихито повернулся к капитану неболёта, наморщив лоб.

– Ты какой-то странный бунтарь, Блэкбёрд-сан. Разговариваешь не совсем так, как большинство наших людей.

– Дело в том, что большинство ваших людей не отличили бы снасти от такелажа.

– И какого черта ты нам помогаешь?

– Долг крови. Сёгунат убил моего младшего брата.

– Прошу прощения. – Акихито прикрыл кулак и кивнул. – А как он умер?

– Йоритомо-но-мия разнес ему голову. После того, как он вернулся без проклятого грозового тигра, на котором разъезжает ваша девчушка.

Челюсть у Акихито отвисла чуть ли не до колен.

– Твоим братом был Рю Ямагата?

Блэкбёрд кивнул.

– Капитан неболёта «Сын грома».

– Тогда снова прошу прощения, – сказал Акихито. – Я знал его. Хороший человек. Храбрец.

– А теперь он мертвец. Но спать в аду он будет не один. – Блэкбёрд со вздохом допил остатки саке. Собрав выигрыш, встал и потянулся. – Теперь мне нужно поработать. Привести в порядок кимоно. Спасибо за выпивку. – Он улыбнулся. – И за монеты.

Акихито наблюдал, как капитан неторопливо удаляется, приподнимая нелепую шляпу перед проходящими мимо служанками. Лоб здоровяка все еще был нахмурен, и Блэкбёрд теребил бороду, проводя пальцами по затвердевшим смоляным шипам.

– Акихито-сан, – начал Пётр. – Говорить мне с тобой.

– Давай. – Акихито покосился на гайдзина.

Гайдзин бросил настороженный взгляд через плечо на Мичи, наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шепота.

– Девочка, – сказал он. – Твой красивый девочка.

– Хана, – насупился Акихито. – Но она – не моя.

– Она… Тронута. Зрячная.

– Что это значит?

– А я, между прочим, все слышу, – пробормотала Мичи, не отрывая глаз от свитка.

Пётр поморщился, наклонился еще ближе, указывая на свой слепой правый глаз.

– Тронута!

– Да я и пальцем ее не тронул, если ты про это. Мы просто друзья.

Мичи кашлянула, проворчала что-то нечленораздельное, но Акихито проигнорировал ее.

– Нет, нет, не мочь тронул. – Пётр встревожился. – Она Зрячная. Белая, да?

– Хана – наполовину белая. И наполовину шиманка. И я говорил с ней о глазе… Если в нем и есть нечто особенное, помимо цвета, она ни разу не заметила этого.

– Конечно. – Пётр посмотрел на здоровяка так, словно тот был простаком. – Она спящая.

– Спящая? – Акихито потер виски. – Послушай, без обид, но в твоих речах столько же смысла, сколько в болтовне моей бабки, когда она курила «лекарство от артрита».

Пётр раздраженно засопел. Его взгляд блуждал по половицам, как будто по ним опавшими листьями были разбросаны нужные слова, и он пытался отыскать их и сложить в предложение.

– Боги? – наконец сказал он. – Вы Шима есть боги? Узуме? Фудзин? Идзанами?

– Идзанами – Богиня Смерти. – Акихито сотворил охранительный знак от зла. – Но – да, у нас есть боги. И что дальше?

Гайдзин поднял руку к небу.

– Боги. – А другую руку низко опустил. – Девочка. Твой красивый девочка.

– Яйца Идзанаги, она не моя…

Пётр легонько коснулся ладони Акихито пальцем.

Он выглядел невероятно довольным собой.

– Зрячная.

Акихито моргнул и допил остатки саке.

– Зрячая?

– Да! Хороший для него! – Пётр хлопнул в ладоши, постучал себя по лбу. – Думал… он медленный, но – нет. Нет, хороший. Ха-ха.

– Точно. – Акихито понизил голос до невнятного бубнежа. – Круглоглазый трупосос…

Барабанная дробь шагов прервала мысли Акихито. Здоровяк посмотрел в сад и заметил Хану, бегущую к ним. Пряди рваной стрижки спутались и нависали на лицо, щеки раскраснелись, глаз был широко распахнут, светился и сиял. Акихито поймал себя на том, что внезапно сглотнул комок в горле.

Девушка замерла у стола, согнувшись пополам и хватая ртом воздух. Мичи оторвалась от свитка и положила руку на чейн-катану.

Акихито оперся на костыль, выпрямился и приобнял Хану за плечо.

– Ты в порядке?

Девушка покачала головой, взглянула на Петра, пытаясь отдышаться.

– В чем дело? Что случилось?

– Гайдзин… – выдохнула Хана.

Акихито уставился на Петра. В присутствии Ханы гайдзин вытянулся чуть не по стойке «смирно» и не сводил взгляда с ее лица.

– А что с ним? – спросил Акихито.

– Я не про Петра, – прохрипела Хана. – Гайдзины вторглись в Шиму. Целый флот. Их армия только что напала на столицу Драконов. Лобовой штурм города Кава.

– Яйца Идзанаги! – воскликнула Мичи. – Город Кава – это крепость. Сколько же там гайдзинов?

Хана убрала с лица мокрые от пота пряди и, скривившись, выплюнула:

– Похоже, целая орда…

Будущее получилось совсем не таким, каким его планировал Акихито.

Отец его был охотником, как и дед. В клане певцов и художников его семья была семьей разрушителей. И хотя в голове у него пела поэзия, он пытался сочинять стихи и создавать красоту руками, используя лишь нож и долото, но всякое желание стать мастером искусств выбили из мальчика в раннем возрасте.

«Из проклятых стихов зимний плащ не сошьешь, – говаривал отец. – А животные, на которых можно охотиться, будут всегда».

В принципе, если поразмыслить, то можно сказать, что и старик не имел особого таланта к планированию будущего. Когда в шестнадцать лет Акихито поступил на учебу в школу Охотников при Императорском дворе, он чувствовал скорее удовлетворение, чем гордость.

Но теперь он знал свое будущее. Он будет охотиться на черных ёкаев, рожденных в аду, найдет жену (позже), подарит матери внуков (намного позже) и все. Нормальная жизнь. Не заслуживает даже упоминания в истории.

И вот Акихито здесь – ему двадцать восемь, сына нет и в помине, и он настолько далек от нормального существования, что не может и вообразить, как оно выглядит.

Совсем не то он планировал.

Их было немного. Они сидели на коленях вокруг длинного низкого стола, и аромат горящих цветов смешивался с дымом фонарей. Во главе – старый даймё Исаму, в тридцати шагах от гостей. Справа – генерал Гиндзиро, а вокруг них – дюжина самураев. Воины уже облачились в старые доспехи. Кстати, можно было подумать, что их забрали из музея – запасы топлива у Кицунэ оказались настолько малы, что о доспехах, работающих на чи, теперь не могло быть и речи ни для кого, кроме командного состава.

Мичи, Хана и Йоши опустились на колени слева от даймё. Акихито, Мисаки и Юкико сидели напротив. Пётр застыл у окна, пуская кольца дыма. На столе было столько еды, сколько Акихито не видел в течение длительного времени, однако трапезничали только Юкико, Йоши и Хана, что, наверное, неудивительно.

Юкико уверенно расправлялась со своей порцией, как будто это был ее последний прием пищи.

Бледное сияние глаза Ханы отражалось в хрустале, и Акихито уставился на шрам девушки и на кожаную повязку, скрывающую рану. Жизнь впроголодь, когда не знаешь, когда и где повезет пообедать в следующий раз, научила Хану никогда не отказываться от дармовой еды. И она была занята тем, что уписывала за обе щеки содержимое миски с тунцом во фритюре.

Акихито поймал себя на том, что изучает линию ее скул. Форму губ.

Девушка почувствовала пристальный взгляд Акихито и застенчиво улыбнулась с набитым ртом. Здоровяк быстро отвернулся, сосредоточившись на докладе железного самурая даймё.

– Армия гайдзинов насчитывает десять тысяч человек, великий повелитель. – Выражение лица генерала Гиндзиро было мрачным. – Они застали Драконов совершенно врасплох. Еще до того, как мы потеряли связь с разведчиками, город Кава полыхал в огне. У нас есть донесения от двух разных людей, в которых говорится, что ваш двоюродный брат даймё Харука убит при защите Рю-дзё вместе с сыном и большей частью свиты.

– Крепость Дракона пала. – Исаму вздохнул. – После двух столетий безраздельного господства.

– Так говорится в донесениях, повелитель.

– А у вас какие новости, Мисаки-сан? – Даймё повернулся к лидеру мятежников Гильдии. – Что сообщают собратья из Кавы?

Мисаки была одета в мембрану со сложенными на спине паучьими конечностями.

Веки Мисаки оказались плотно прикрыты, и Акихито решил, что она, вероятно, уснула, пока она не устремила на него взор, которым можно было резать гранит.

– Главдом глушит возможности коммуникации. – Гильдийка указала на безмолвствующий мехабак на груди. – Наши мастера-политехники пытаются установить коротковолновую передающую вышку, но до тех пор мы не услышим никаких новостей от собратьев в Каве.

Генерал Гиндзиро повернулся к Исаму.

– Мы получили официальное послание от самозваного сёгуна. Лорд Хиро требует, чтобы мы объединились с кланом Тигра против захватчиков.

– Отправьте ему соответствующий ответ на хорошей бумаге. – Исаму погладил усы, задумчиво наморщив лоб. – Что-то типа: «Достопочтенный повелитель Лис отклоняет вашу просьбу со всем должным уважением. Желаем вам, хнычущий маленький слабак, задохнуться в дыму тысячи стрекочущих гильдийцев – ваших хозяев. Искренне ваш, даймё». И так далее, и тому подобное.

Хана запротестовала со все еще набитым тунцом ртом:

– Нно этош шамубийштво.

Акихито улыбнулся отсутствию у девушки изысканных манер и попытался сказать об этом ее брату. Но Йоши с такой лютой ненавистью вгрызался в еду, что здоровяк решил его не беспокоить.

– Возможно, и самоубийство, но клан Лиса никогда не преклонит колени перед марионеточным сёгуном, – заметил Гиндзиро.

Акихито был поражен, когда Йоши заговорил – впервые за несколько часов.

– Самураи, – пробормотал он, качая головой. – Они чертовски предсказуемы.

Генерал Гиндзиро моргнул, взглянув на Йоши, и его удивление мигом сменилось гневом.

– Тора Хиро – узурпатор. У него нет никаких прав на Золотой трон. Честь требует, чтобы мы…

– Напомните мне еще раз разницу между честью и глупостью.

– Йоши… – предупредительно начала Хана.

– У них здесь крепость. – Йоши обвел зал рукой. – Внутри нее – целая армия Лисов. На юге стоит другое объединенное войско – Тигра и Феникса. Если бы все на минуту задумались и вытащили благородные головы из своих благородных задниц…

– Было бы постыдно вступать в союз с лакеем Гильдии, который оскорбил повелителя и готов вторгнуться на нашу родину, – повысил голос Гиндзиро.

– Идиоты, – пробурчал Йоши. – Прям как маленькие мальчики, которые играют в солдатиков…

Гиндзиро хлопнул ладонью по столу.

– Нам следует перевести дух, – объявила Юкико. – И решить вопрос взвешенно.

– Но этот вариант не сгодится? – выпалил Йоши. – Уж точно не сейчас, когда речь идет о чести, Бусидо и прочей ерунде. Они скорее умрут поодиночке, чем сплотятся и будут сражаться вместе…

– Хорошо. Допустим, мы вместе столкнем гайдзинов в море, а что потом? – засмеялся Гиндзиро. – По-твоему, Гильдия простит нас за то, что мы приютили мятежников? Или оскорбляли марионеточного сёгуна?

Палец даймё Исаму забарабанил по железомёту, висевшему на поясе.

– Может, вы предлагаете нам перестать поддерживать вас и оставить гнить заживо мятежников Гильдии и вас, молодой человек?

– Конечно, нет…

– Гильдия хочет, чтобы Кагэ были раздавлены, Юкико мертва, а я преклонил колени у ног Хиро. Карты сданы. Мы играем, исходя из комбинации карт, которые нам сдали, или выходим из игры. Третьего варианта не дано.

– И каков план? Отсиживаться тут и наблюдать, кто прибудет первым, чтобы зарезать нас? – Йоши повернулся к Юкико. – Зря мы остались в проклятых горах…

– Мы долго на это напрашивались, Йоши, – заметила Юкико. – Похоже, наступил час расплаты. Двадцать лет мы воевали с гайдзинами. Убивали их людей. Крали детей. Наверняка мы заслуживаем возмездия.

– Интересные события разворачиваются теперь, – задумчиво проронил Исаму. – Я сражался в Морчебе в течение долгих лет, и круглоглазые никогда не были столь организованны. Они представляли собой толпу. Свирепы, как бешеные волки, да. Но у них никогда не имелось армии. Откуда взялся флот?

– Его собрали на севере. – Юкико отодвинула пустую тарелку в сторону и вздохнула. – Подальше от родных берегов, чтобы силы сёгуната не узнали об их намерениях.

– Но откуда поступали приказы? Кто собрал все воедино?

– Императрица.

Присутствующие уставились на Петра. Гайдзин до этого момента молчал, уныло покуривая травку с запахом меда, и вроде бы порция была последней.

Пётр неторопливо подошел к столу и выдохнул бледно-серый дым в воздух.

– На что, черт возьми, ты намекаешь? – спросила Мичи.

– Я уже слышала это слово раньше, – промолвила Юкико. – Но не знаю, что оно означает…

Пётр взял груду пустых чашек из сервиза и расставил их в ряд.

– Двенадцать дом, – сказал он, указывая на чашки. – Григорьев, Баранова, Мостовой и еще, да? Двенадцать.

– Двенадцать кланов гайдзинов? – предположил Акихито.

– Да, – кивнул Пётр. – Клан, но не совсем. Двенадцать дом. – Он толкнул несколько чашек друг о друга – и одна покатилась. – Мы сражаться. Нет мир. Много лет. Тогда… – Он ткнул пальцем в железных самураев возле Исаму. – Шима идет. Самурай. Делать война. – Он снова сдвинул чашки. – Затем кто-то приходит. Императрица. Она взять двенадцать… – Гайдзин собрал чашки в кучку дрожащего фарфора. – Делать один. Императрица Островска.

– Военачальник, – хмыкнул Исаму. – Военачальник, объединивший кланы гайдзинов.

– Я помню ее изображение. Тогда я была на станции ловли молний, – догадалась Юкико. – Женщина на троне. Звезды лежали у ее ног, а она собирала их и клала на колени. Звезд было двенадцать, плечи женщины украшали черные перья, а голову – череп… вроде бы орла.

– Не орел. – Пётр покачал головой. – Грифон. Масса сил. Много приз.

Юкико предусмотрительно проглотила возражение.

– Она? – Гиндзиро приподнял бровь. – Вами руководит женщина?

– Она – Зрячная. – Пётр посмотрел на Хану. – Как красивый девочка.

Йоши и Хана молча переглянулись. Воцарилась тишина, и все взоры обратились к девушке и ее невероятной радужке, сияющей цветом розового кварца. Теперь Акихито заприметил светлые корни волос Ханы – кровь гайдзинов, которую она скрывала годами, выползала на поверхность.

– Сегодня у нас урок истории, – подытожила Мичи. – Но это не решает ни проблему с флотом берсерков-гайдзинов, которые сейчас пьют лучшее саке даймё Дракона, ни ситуацию с Тора Хиро и его железным колоссом.

Юкико встрепенулась:

– Если гайдзины двинутся на запад, мы окажемся между двумя армиями. Не знаю, хватит ли у нас сил отразить атаку хотя бы одной. Но мы должны попытаться.

– Город был построен так, чтобы выдержать осаду óни, – вклинился Гиндзиро. – Выдержит и этих.

– Такова ваша великая стратегия, генерал? – осведомилась Мичи. – Просто сидеть и ждать?

Мисаки наклонилась вперед, подперев пальцами подбородок:

– Перед мятежом у повстанцев был план нанести удар по Главдому. Уничтожить запасы чи вместе с Первым Бутоном. Без пополнения чи поход Землекрушителя продлится недолго и заглохнет.

– Наконец-то я слышу, что хоть кто-то проявляет мудрость, – выдохнула Мичи.

– Мы и раньше пытались проникнуть в комплекс, но доступ туда разрешен только Змеям и Бутонам высших эшелонов.

– Опять странное слово! – воскликнула Юкико. – Что оно означает? Что за Змеи?

– Они называют себя Инквизицией. – Мисаки провела ладонью по лысой голове. – Но на самом деле это секта. Они еще большие фанатики, чем чистильщики. И живут в каком-то вечном сне, поскольку целыми днями упиваются дымом лотоса и охраняют Первого Бутона. А возможно, и контролируют его. Однако никому не ведомо, что у них творится. Но они являлись частью Гильдии с тех пор, как она стала Гильдией.

– А почему вы называете их Змеями?

– Они посещают капитулы, чтобы наблюдать за церемониями Пробуждения. Всякий раз, когда у нас появлялась возможность, мы отправляли по их следу дрон. Мы потратили годы и продвигались крайне осторожно, буквально по чуть-чуть. И обнаружили, что у каждого из них на правой руке вытатуирована змея.

– На правой руке? – Акихито насупился. – Там, где должна находиться татуировка клана?

– Тебе лучше знать.

– Клан внутри Гильдии? – Юкико изогнула брови.

– Невозможно! – отчеканил даймё Исаму. – Клана Змеев уже не существует, как и Журавлей, Обезьян или Леопардов. Когда Казумицу захватил трон, двадцать четыре клана превратились в четыре дзайбацу. Остальные мертвы, ушли. Мой предок, великий Окимото, перемолол Змеев в пыль. Даже дети Кицунэ выучили наизусть эту сказку.

– Перемолол в пыль? – Акихито моргнул, глядя на старого вождя. – Когда первый даймё занял трон Феникса, он предложил мир всем кланам на своих территориях. Их приветствовали, а не уничтожали.

– Окимото предложил то же самое Волкам, Соколам и Паукам, Акихито-сан. Но Змеи почитали Богиню Идзанами, Мать Тьмы. Их земли располагались на границе гор Йиши, недалеко от руин Врат Дьявола. Они строили храмы в ее честь в диких местах. Призывали спеть песню, которая приведет к концу света.

– Черный храм в Йиши… – Юкико посмотрела на Мичи. – Где жили óни…

– Я изучала историю, – откликнулась Мичи. – Библиотека во дворце сёгуна была огромной. Я там три раза заблудилась, но ничего подобного не читала.

– Гильдия контролирует эфир, – продолжала Юкико.

– Пишет свои истории, – пробормотала Мисаки. – А Инквизиция контролирует Гильдию.

– И если они хотели, чтобы об их клане не говорили, значит, о них и не говорили…

– Глупость какая-то, – упорствовал Исаму. – Клан Змеев мертв уже двести лет.

– Примерно столько времени существует и Гильдия Лотоса, – нашлась Юкико.

– Заговоры повсюду, да? – улыбнулся Исаму. – Пожалуй, вы провели слишком много времени при дворе Тигра, юная леди.

– А вы, возможно, слишком мало, владыка, – улыбнулась в ответ Юкико.

Даймё усмехнулся, а Юкико повернулась к Мисаки.

– Как выглядят Инквизиторы?

– Черная одежда. Налитые кровью глаза. Они ходят и говорят словно в оцепенении, носят респираторы, которые заправлены лотосом, и вдыхают дым каждое мгновение, пока бодрствуют.

– В таком случае мы можем кое-кого расспросить о клане Змей, – сказал Гиндзиро.

Юкико опешила.

– Простите, генерал?

– Наши корветы повредили три корабля Гильдии во время мятежа повстанцев. Один был уничтожен при столкновении с Причальным шпилем, но два других успешно взяты на абордаж. Наши силы арестовали и заключили под стражу большинство членов экипажей. – Он оглядел сидящих за столом и степенно поднялся на ноги. – У нас в подземельях есть один из Инквизиторов.

13

О девушке

В городе Данро мятежный гильдиец выходит на Рыночную площадь и часть за частью снимает металлическую кожу. И, сидя обнаженным перед изумленной толпой, обливается чи из резервуаров и спокойно поджигает себя.

В тот же день две лже-особи заражают систему подачи питания капитула Данро токсином черносна. Тринадцать сятеев и два кёдая погибают, но никто не сумеет выяснить причину их смерти. В результате попытки ареста лже-особи убивают троих чистильщиков, прежде чем погибают сами.

Бутоны высших эшелонов капитула Кигена созывают экстренное совещание, чтобы обсудить покушение на Второго Бутона Кенсая. Спустя десять минут после начала обсуждения в Зал Совета входит лотосмен и приводит в действие самодельное взрывное устройство, спрятанное внутри резервуаров с чи, уничтожив почти всех высокопоставленных кёдаев мегаполиса.

В новостях, поступающих из города Кава, говорится об орде гайдзинов, напавшей с моря. Вражеская армия несет знамена с двенадцатью красными звездами. В небесах стрекочут винтокрылые топтеры, на тротуарах ревут голубоглазые дьяволы в звериных шкурах, на улицах – бойня.

В сводках Главдома теперь звучат стальные голоса, а руководство Гильдии требует, чтобы флот Тора немедленно отправился на максимальной скорости в полет для объединения с Земле-крушителем. Мятеж, который Танцующая с бурей подняла в Йаме, должен быть подавлен. Затем Землекрушителю необходимо двинуться на восток, прежде чем гайдзины успеют прочно закрепиться в Шиме. Лотос должен цвести.

Каналы связи с Йамой до сих пор трещат от постоянных помех. Гулы мехабаков окрашены страхом.

Маска из латуни полностью скрывает выражение его лица.

Когда Кин был моложе, ему казалось странным, что облакоходы говорят о неболётах, как о женщинах. Мальчиком он видел только схемы кораблей и в реальности никогда не замечал в чертежах или конструкциях ничего женственного. Но когда капитаны экипажей облакоходов приходили в Гильдию, чтобы им назначили сопровождающего инспектора-гильдийца, Кин слышал, что они всегда говорили про свои суда «она» или «ее».

И ему всегда было интересно – почему. То ли потому, что облакоходы проводили много времени вдали от семей, то ли потому, что они начинали думать о кораблях как о вторых невестах. Возможно, столкнувшись с яростью шторма, любой моряк вспоминал время, когда все, что им было нужно, дабы прогнать страх, – это тепло материнских рук.

Кин не стал притворяться, что понимает. У него никогда не было ни жены, ни дочери, ни матери. Он мог только представить, на что похожи подобные ощущения. Вероятно, именно поэтому Гильдия называла корабли объектами. Но на самом деле никто не знал – почему. Совсем никто.

Стоя на носу флагманского корабля даймё, Кин наблюдал, как флот Гильдии, ныряя и кренясь из стороны в сторону, несется по железно-красному небу. Даже для того, кто проходил обучение на таком красавце, как «Сын грома», зрелище оказалось впечатляющим: четыре неуклюжих броненосца и дюжина изящных корветов наполняют пространство металлическим грохотом, оставляя за собой иссиня-черные клубы выхлопов.

На носу каждого судна широкими жирными мазками были начертаны иероглифы, но не дань уважения матерям, дочерям или женам, а названия, рожденные одержимостью травой, составляющей основу Империи. «Алый бутон» и «Зимний урожай». «Благодатный свет» и «Запах лотоса».

Огромная грохочущая крепость, на которой летел Кин, была единственным неболётом Торы, избежавшим гибели в момент нападения Кагэ на Доктаун и оставшимся относительно невредимым. При правлении Йоритомо судно называлась «Красная тигрица», но гордость флотилии Тигров отремонтировали и перекрасили непосредственно перед отплытием из Кигена, и теперь на носу сияли свежей краской другие иероглифы, гордо провозглашая миру новое имя.

«Почетная смерть».

Земля смахивала на изрытую оспинами пустошь, по который змеился ржавеющий остов чипровода, убегавший вдаль сквозь испарения мертвых земель. Кин посмотрел на «Зимний урожай», чернеющий в небесах в четырехстах ярдах от кормы «Почетной смерти». Он не думал о человеке, который прежде доверял ему, а теперь был заперт в трюме того корабля. И не размышлял о памятной ночи на «Сыне грома», когда они стояли рядом, держась за руки, и смеялись, радуясь чистому дождю. Он давно отогнал мысли о ее губах, прижатых к его губам в Йиши, о каплях дождя, отражающихся в ее глазах, как драгоценные камни.

Мир Кина медленно рушился: росло и ширилось восстание, убивали и грабили гайдзины, всеобщая война становилась все ближе.

И среди хаоса Кин не думал ни о чем. Вообще ни о чем.

Так безопаснее.

– Я тебя знаю.

Кин оторвал взгляд от флотилии и повернулся к человеку, материализовавшемуся рядом с ним. Когда он двигался, доспехи издавали легкий шум, выплевывая чи, шипя поршнями, скрежеща зубьями механизмов. Броня была окрашена в белый цвет смерти, как и пепел, размазанный по лицу. Глава дзайбацу Тигра. Тот, кто приведет армию Тора к окончательной победе. Труп, который жаждал попасть в могилу.

– Даймё Хиро, – ответил Кин.

– Я тебя знаю, – повторил Хиро.

– Думаю, не знаете.

– Это ты, – кивнул даймё Тора. – Ты дал грозовому тигру металлические крылья, а он забрал у меня руку. – Он качнул головой, зашипели поршни. – На плацдарм направляются несколько кораблей, но тебя посадили именно сюда?

Кин не услышал гнева в голосе Хиро. Просто горькая покорность человека, уже по уши погрузившегося в унижение, тихо страдающего в ожидании, когда его засыплет по самую макушку.

– Второй Бутон Кенсай… нездоров, – сказал Кин. – Я его заменяю. Прошу прощения, если это доставляет вам неудобства, достопочтенный даймё.

– Она называла тебя Кином. Да?

Не называйте меня Кином. Это не мое имя.

– Хай.

Зовите меня Первым Бутоном.

– Значит, как я уже говорил, я тебя знаю.

– Прошу прощения, но, вероятно, не знаете, достопочтенный даймё.

– Тигр не настолько слеп, как ты считаешь. Шпионская сеть моего дяди до сих пор кое-что мне нашептывает. И вроде бы какой-то гильдиец присоединился к Кагэ лишь для того, чтобы предать мятежников. Продал предводителя во время восстания в Кигене, выдал взамен на безопасную гавань для себя. – Хиро внимательно оглядел новый атмоскафандр Кина. – И похоже, получил повышение по службе.

– К величайшему моему сожалению, достопочтенный даймё, вы и тут ничего не знаете.

– Неправда. Я знаю, что мы с тобой одинаковые, ты и я. Сначала я тоже думал, что люблю ее.

Кин дернулся, из атмоскафандра с шипением вырвался сине-черный шлейф. В глубине сознания раздавался постоянный стук мехабака. Успокаивающий. Заставляющий замолчать.

– Пока не узнал, кто она такая, – продолжал Хиро. – Пока она не предала меня. Любопытно, что она сделала с тобой, если история закончилась тем, что ты сейчас стоишь рядом со мной?

– Дело не в Юкико.

Хиро рассмеялся, как человек, который не умеет радоваться и читал об этом только в книгах.

– Все, что мы делаем, связано с ней. Разве ты не видишь, Кин-сан? Мы оба падаем, ты и я. А Юкико? Она – наша сила притяжения.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом пропеллеров и воем голодного ветра. Кин считал промежутки между ровными вдохами, его мехи мерно поднимались и опускались. Секунда. Еще одна. И еще.

– Лидер Кагэ, которого ты передал Гильдии, раньше был железным самураем. Ты в курсе? – На губах Хиро появилась жуткая улыбка, как будто они обменялись шуткой только для посвященных. – Что ты почувствовал, когда передал Даичи старым хозяевам?

Кин взглянул на мертвенно-бледное лицо даймё.

Ответ он знал наизусть.

– Это было похоже на правосудие.

– Полагаю, если бы тебя передали Кагэ, они бы тоже назвали подобное деяние правосудием?

– Разве то, что они говорят, имеет значение?

– Нет, вряд ли. – Хиро покачал головой. – Но не я предал всех, кого знал, чтобы присоединиться к ним. Я – мертвый самурай. Погибший сёгун. Клан разорван в клочья, страна – в руинах. Ты когда-нибудь задумывался о том, что ничего вышеупомянутого не произошло бы, если бы не ты, Кин-сан? Если бы ты просто оставил грозового тигра на милость Йоритомо и не тешил себя мечтами о любви? Ты когда-нибудь размышлял о таком? Назойливые мысли не будят тебя по ночам?

Кин, отвернувшись, молчал, наблюдая за грохочущей вдали бурей.

– И все зря, да? – Хиро задумался. – Ибо ты опять стоишь там, где и начинал когда-то. Она хотя бы угостила тебя, прежде чем отшвырнуть в сторону? Это ее обычный способ оплаты.

Кин продолжил считать промежутки между вдохами. Ни о чем не думая.

В принципе ни о чем.

Хиро похлопал Кина по плечу, как старший брат, заводные пальцы заскрежетали по новой латуни.

– Не стыдись, что она использовала тебя, Кин-сан. У нее дар выставлять мужчин дураками.

– Мне кажется, именно мужчины обладают таким даром, великий даймё, – наконец проговорил Кин. – Женщины тихо отходят в сторону и оставляют нас одних со своими проблемами.

– Ах, какая мудрость…

– Для некоторых, возможно.

Хиро шагнул к Кину. Теперь их лица находились в паре дюймов друг от друга.

Между ними, как помехи в эфире, стоял гул двигателей, приправленный вонью чи и обещанием черного дождя.

– Но кем же ты станешь, когда все будет сказано и сделано? – пробормотал Хиро. – Когда она, я и прочие участники драмы сгинут. Когда не останется никого, кроме фермеров, копающихся в умирающей почве, и марионеток на тронах дзайбацу, и Гильдии, торжествующей, когда земля с каждым днем сотрясается все сильнее. Интересно, будешь ли ты ощущать вкус крови во рту?

– Мне тоже кое-что интересно…

– В самом деле?

– Почему вы столь сильно ее ненавидите?

– Ты забыл, что мой сёгун убит ее рукой? – Хиро сплюнул. – Речь идет о чести. Мысль может показаться странной, но такова жизнь самурая.

– Конечно, – проронил Кин. – Вы считаете, что ваша славная смерть неким образом улучшит ситуацию. Но я рассуждаю по-другому. К примеру, вместо того чтобы тратить силы на ненависть к ней, вы бы лучше поблагодарили ее. Все вы. Прямо перед тем, как вонзите лезвия в животы.

– Поблагодарить? – Хиро отшатнулся. – Что за безумие?

– Вы – воин, и она дала вам войну. Вы ищете смерти, и она даровала вам то, за что стоит умереть. Почему же вы ее до сих пор ненавидите?

– Это не имеет никакого значения…

– Если бы я сомневался в тебе, я бы заподозрил, что ты не хочешь умирать за Империю, Хиро-сан. Возможно, ты предпочел бы продолжать жить. Найти женщину, которую можно полюбить по-настоящему. Создать семью… Начать все заново в тихом уголке и, пожалуй, обрести счастье. Допускаю, что такой поворот был бы лучше, чем умирать за Империю, которая уже близка к гибели.

Они пристально посмотрели друг на друга. В оглушительной тишине мгновенья тянулись медленно, с каждой секундой приближая обоих к последней главе.

– И что же в этом славного? – Кин развернулся и ушел, глухо топая по качающейся палубе, скрывшись в облаке дыма, оставив повелителя тигров наедине с прощальными словами.

В разуме звучал гимн мехабака, мелькали мысли о том, что могло бы быть, если бы только…

Если бы только…

Но вслух он не сказал ничего. Совсем ничего.

14

Дымящий и кричащий

Юкико находилась в подземельях под Дворцом Пяти цветков, но мысленно снова пребывала в тюрьме Кигена, а рядом с ней был Хиро, идущий к камере, где сидел ее отец.

Рука потянулась к танто на талии, а сознание вернулось к кружащему где-то в вышине арашиторе.

Просто бессловесное прикосновение, будто слегка сжал руку старого друга, чтобы дать ему понять – ты здесь. Юкико почувствовала тепло Буруу, ощутила, как пробежало по перьям тигра статическое электричество. Желание быть наверху, с ним, усилилось. Она спрашивала себя, насколько ядовитым будет черный дождь, проходящий так близко от Йиши, насколько сильно он обожжет, если они попадут под ливень.

Будь осторожен, брат. Дожди тут не такие, как в Краю вечных бурь и как в горах.

ВОДА МОКРЕЕ?

Дожди ядовитые. Черные, как ночь. Обжигают кожу, если пробыть снаружи слишком долго: разъедают даже металл через некоторое время.

Я ОБЕЩАЮ ПРОВЕРИТЬ, КОГДА ПОЛЬЕТ ДОЖДЬ, МАМОЧКА.

Она невольно улыбнулась, задержавшись в сознании тигра. Впереди Юкико различила силуэт генерала Кицунэ в доспехах о-ёрой, с высоко поднятым вольфрамовым фонарем с ручным приводом. Мисаки шагала рядом, Мичи позади, а за ней следовали четыре самурая в древних доспехах.

Остальная часть группы осталась в обеденном зале даймё. Юкико спросила Акихито, не хочет ли он пойти с ней в подземелье, но у него стал такой вид, словно она ударила его кулаком в живот. Девушка сразу поняла, что он думает о Касуми, о том, как та погибла в тюрьме Кигена во время спасения ее отца.

Юкико обняла здоровяка и велела ему доедать ужин. Он тоже обнял ее в ответ, причем так крепко, что у девушки хрустнули ребра.

Коридоры подземелья оказались тесными, утыканными ржавыми железными дверями. Частично пребывая в Кеннинге, Юкико чувствовала, как здесь рушатся жизни: в гнилой соломе посреди темных помещений дрались сотни крыс. Тут томились десятки запертых в темноте гильдийцев, которых кормили черствым хлебом и поили грязной водой только из милосердия. Юкико знала, что они являлись ее врагами – а если бы все было наоборот, она бы подверглась гораздо худшим испытаниям, прежде чем ее бы потащили к Пылающим камням. Однако все внутри перевернулось при воспоминании о страданиях отца в застенках Йоритомо.

Возможно, сейчас точно так же страдал Даичи, если еще был жив. И какая-то часть Юкико задавалась вопросом, почему и гильдийцы должны испытывать схожие мучения.

Мне их жаль, Буруу. Сколько из них действительно знали, что творят? Сколько действовали из слепого повиновения или потому, что их так воспитали?

НЕ СТЫДИСЬ ЖАЛОСТИ. ОНА ОТЛИЧАЕТ ТЕБЯ ОТ НИХ.

Я не стыжусь. Но все равно чувствую себя дерьмово.

МЫ ДОЛЖНЫ ЖИТЬ, ДЕЛАЯ ВЫБОР И ОСОЗНАВАЯ ПОСЛЕДСТВИЯ.

Кстати, Кайя наверху, с тобой?

ГДЕ-ТО.

Она уже разговаривает с тобой?

НЕТ.

Однажды тебе придется рассказать мне эту историю, Буруу.

ОДНАЖДЫ.

Надеюсь, скоро.

НЕ РАЗДЕЛЯЮ Я ТВОЮ НАДЕЖДУ.

– Пришли. – Голос генерала Гиндзиро вырвал Юкико из сознания тигра, вернув в недра подземелья.

От вони заслезились глаза, и Юкико с Мичи прикрылись платками. Мисаки же наслаждалась новыми запахами и зрелищами, когда ее лицо было открыто, и глубоко дышала, несмотря на вонь.

Они замерли перед железной дверью, в которой не было ничего примечательного, кроме того, что находилось за ней. Юкико приоткрыла Кеннинг ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. И ощутила невероятный клубок человеческих эмоций – калейдоскоп мыслей, чрезмерно ярких и многочисленных, невыносимых, если долго на них «смотреть». Череп сжало тисками боли так сильно, что Юкико почудилось, он сейчас расколется.

– Хм… – проворчал Гиндзиро, нахмурившись. – Кажется, с ним что-то не так. Отойдите, – предупредил он. Генерал сдвинул в сторону пластину, закрывавшую смотровое окно, и заглянул внутрь, прищурившись в сумраке.

Отперев дверь, он сперва впустил в камеру самураев. Юкико услышала возню, тихий стон. Гиндзиро снова появился в дверях, жестом пригласив троицу войти.

Фонарь генерала висел на стене, освещая голый гладкий гранит, кучу грязной соломы в одном углу и пустое, покрытое коркой грязи ведро в другом. Шесть на шесть.

Два самурая схватили Инквизитора за локти, подняв с пола, а третий слегка сжал его горло. Заключенный был едва ли на дюйм выше Юкико. По болезненно-серой коже струился пот, запястья сковывали наручники. Голова болталась в хватке самурая, как будто у Инквизитора была сломана шея, налитые кровью глаза закатились. На щеке багровел ужасающий синяк, левое веко сильно распухло и воспалилось.

Тюремщики сняли с него мехабак и тунику, обнажив черную змею, обвивающую бицепс, красивую и замысловатую, – сразу понятно, что это работа настоящего мастера-татуировщика. Штыковые крепления на коже напомнили Юкико о Кине, который, стоя под дождем в Йиши, водил большими пальцами по ее ладоням.

«Я бы никогда не причинил тебе вреда. Никогда бы не предал тебя. Никогда».

«Я знаю», – ответила она.

«Ты для меня – все. Все, что я сделал, – я сделал из-за тебя. Все. Только из-за тебя. Ты – первая и единственная причина».

Инквизитора трясло, по подбородку текла слюна. Юкико сразу узнала этот взгляд – она видела схожий у отца в те дни, когда он слишком много проигрывал в карты и у него не было денег на курево.

– У него ломка, – объяснила она. – Он – лотосовый наркоман.

– Я же вам говорила, – сказала Мисаки. – Они дышат этим каждую минуту своей жизни.

– Но Кин… – Юкико запнулась. – Ведь Гильдия старается держаться подальше от лотоса. Вы едите очищенную пищу, носите скафандры. Как получается, что Инквизиторы вдыхают яд каждую минуту?

– Доктрина Гильдии гласит, что лотос помогает распознавать нечистоту. Они заглядывают в самые темные места, освобождая от этого остальных членов Гильдии. Лотос помогает им видеть.

Губы Мичи скривились от отвращения.

– Интересно, что он сейчас видит.

Генерал сунул руку в заплечную сумку и вытащил маленькую камеру сгорания на кожаном ремне, прикрепленную к респиратору с мундштуком, выполненному в виде ухмылки.

– Когда мы его нашли, на нем была вот эта штуковина. На захваченных нами кораблях мы обнаружили еще троих таких же, но они покончили с собой. Наш заключенный потерял сознание во время атаки, иначе он, вероятно, последовал бы примеру собратьев.

Юкико приблизилась к Инквизитору, сморщив нос от исходившей от него вони – дыма, пота и гнили.

– Ты меня слышишь?

Единственным ответом ей был судорожный стон.

Девушка вздохнула.

– Мы никогда ничего не добьемся от него подобным образом. – Закрыв глаза, Юкико погрузилась в путаницу чужих мыслей.

Она ощутила, что они холодные и маслянистые, с иссиня-черной каймой, и распутать их практически невозможно, как и любой человеческий разум, к которому она пыталась прикоснуться. Вытерев струйку крови из носа, Юкико скорчила гримасу, в голове у нее тотчас запульсировало.

– Можно ли дать ему лотоса? – Гиндзиро адресовал вопрос Мисаки.

– Не знаю, что произойдет, если мы так поступим, генерал…

Генерал постучал указательным пальцем по лбу Инквизитора, поднес респиратор с лотосом ко рту мужчины.

– Хочешь вдохнуть?

Тот пробормотал что-то невнятное, брызжа слюной.

Гиндзиро прикрепил респиратор к лицу маленького человечка, повозился с форсунками камеры сгорания, пока та не принялась шипеть. Перемены, произошедшие с Инквизитором, поразили присутствующих. Спустя мгновение у него прекратился озноб. Через две секунды он мог удержаться на ногах.

А через три открыл глаза и уставился на Юкико.

Прямо сквозь нее.

– Ты меня слышишь? – спросила она.

Ответивший голос был похож на голос человека, пробудившегося от глубокого сна, но все еще стряхивающего пелену с глаз.

– Кицунэ Юкико.

– Откуда ты знаешь мое имя?

Глаза, налитые кровью, вращались, взгляд блуждал по камере.

– Я бывал здесь раньше.

– Когда?

– Каждую ночь, сколько себя помню…

Юкико не забыла, как Кин рассказывал о церемонии Пробуждения. О видениях будущего, которые приснились ему. «То, что будет».

– Мне это снится сейчас? – прошептал маленький человечек, склонив голову.

Гиндзиро ударил Инквизитора наотмашь, сбив респиратор набок.

– А так чувствуешь реальность?

– Нет… – ответил несчастный, и мертвенно-серое лицо исказилось в улыбке.

Юкико вновь надела на него респиратор и посмотрела в налитые кровью лужицы глаз. Было в Инквизиторе что-то знакомое – некое дежавю, ноющее, не дающее ей покоя, возникшее рядом с болью, что раскалывала голову.

Аромат лотоса заставил Юкико задуматься об отце, долгими ночами сидевшем у камина.

– Масару-сан шлет тебе привет, – вдруг выпалил человечек.

– Что?

– Кицунэ Масару. Черный Лис Шимы. Он шлет тебе свою любовь.

Юкико насупилась, в груди у нее вспыхнул гнев.

– Мой отец мертв!

– Да. Я часто вижу его во время путешествий.

– О чем, во имя кругов ада, ты говоришь?

– Точно, – выдохнул мужчина.

– Да он чертов безумец! – прорычала Мичи. – Это пустая трата времени!

– Я твоего дядю вижу, Мичи-чан. – Затуманенный взгляд Инквизитора метнулся к девушке. – У него до сих пор течет кровь из крестообразного разреза на животе. Он бродит в темноте, зовет жену и детей. – Он слегка покачал головой. – А они что-то не идут.

Глаза Мичи широко распахнулись.

– Что ты сказал? – еле слышно прошептала она.

Глаза человечка были устремлены в пустоту над плечом Мичи.

– О… Вот уже…

В живот Инквизитору врезался кулак Гиндзиро, сложив тело заключенного пополам. Второй рукой самурай приподнял его за шкирку, и наполненное дымом шипение вторило скрипу доспехов о-ёрой Гиндзиро.

– Хватит врать! – рявкнул генерал. – Будешь говорить только тогда, когда к тебе обращаются. И отвечать на наши вопросы. Одно ненужное слово, и я сорву с тебя маску и оставлю здесь! Будешь кричать, пока не уснешь навечно, понял?

Человечек, вздрогнув, выпрямился и прерывисто вздохнул:

– В полной мере.

Гиндзиро кивнул Мисаки.

– Назови свое имя? – спросила она.

– У Инквизиторов нет имен, сестра.

– Когда вы общаетесь между собой, как тебя зовут?

– Они меня не зовут. Они зовут Ее.

Гиндзиро нанес ему очередной удар. Инквизитор покачнулся, из его уха потекла струйка крови. Он захихикал, словно вспомнил какую-то давно забытую шутку.

– Ее? – удивилась Мисаки. – Кого – Ее?

Инквизитор взял себя в руки, и смех замер у него на губах.

– Увидишь.

Новый удар сбил его с ног, мелкие красные брызги смешались с дымом, булькающим и влажным, когда он опять вдохнул. Инквизитор обмяк, как сломанная игрушка, в руках самурая.

– Гиндзиро-сан, – предупредительно начала Юкико. – Так вы его убьете.

– Все в порядке, – прохрипел маленький человечек. – Полагаю, на этом у меня все…

– У тебя на руке татуировка, – заявила Мисаки. – Что она означает? Ты из клана Змеев?

– Клан Змеев мертв. Корм для Лис.

– Вы контролируете Первого Бутона? Контролируете Гильдию? Чего вы желаете?

– Ничего. Мы вообще ничего не хотим.

Мисаки молча посмотрела на Юкико и пожала плечами. Мичи с ужасом взирала на Инквизитора. В камере было промозгло, горько и безрадостно. Но то были не заморозки дрожащей чистоты первого снегопада. А могильная стужа.

Холод времени и неумолимо приближающейся смерти.

– Недолго осталось, – прошептал Инквизитор. – Сезон… или два. Крови пролито достаточно, правда? В конце концов, малыши уже здесь. – Его взгляд скользнул по животу Юкико. – Возможно, они поиграют с твоими…

Юкико прикрыла живот и отступила на шаг.

– Через два сезона. Максимум через три. – Глаза сузились, он улыбнулся. – К тому времени твои малыши подрастут, будут пытаться бегать.

– Он сумасшедший! – вырвалось у Юкико. – Великий Идзанаги, спаси его!

В последующие дни, когда Юкико вспоминала этот момент, она могла поклясться, что свет фонаря потускнел, как будто кто-то накинул на него вуаль. Глаза человечка расширились, он резко втянул воздух через респиратор. А потом закричал – ужасно, душераздирающе, забился в хватке самурая, и лицо у него побагровело.

– Молишься о моем спасении? – взвизгнул он. – Молись за свое!

Свет совсем поблек, и у Юкико перехватило горло. Она моргнула, уверенная, что зрение сыграло с ней злую шутку. Там, где только что стоял маленький человек, теперь был лишь дым. Железные кандалы упали на пол, а в пальцах у самураев остались утекающие сквозь пальцы пригоршни пара.

Мичи вскрикнула, серебряные руки Мисаки широко распахнулись. И в мгновение ока человечек оказался перед Юкико, вполне осязаемый и твердый, как стены вокруг. Он набросился на нее настолько быстро, что она ничего не успела понять.

Именно Мичи спасла ее, оттащила в сторону и развернула, получив удар ногой по лопаткам. Юкико почувствовала себя так, словно в нее ударила молния, вышвырнув ее и Мичи из камеры к противоположной стене.

Смаргивая слезы, она услышала влажный хруст и прерывистый крик, когда Инквизитор вдавил самурая в пол, как будто воин был сделан из тряпья.

Напарник сжал горло Инквизитора, но в руках у самурая заклубился черный, как полночь, дым, ускользающий, плывущий мимо сверкающих клинков Мисаки, струящийся дальше в коридор.

И вот он стоит в отдалении, слишком реальный, с налитыми кровью глазами, и тянется к Юкико, словно нечисть из ночного кошмара.

– Ёкай-кин, – зашептал он. – Она ждет…

Нога Мичи врезалась в пах Инквизитора, как товарный поезд, ускорившийся до предела. Удар Мичи запросто бы заставил чьи-то тестикулы сдаться, отправив их обладателя в монастырь в горах Хогоша, превращал будущих внуков бедолаги в сирот.

Мичи врезала Инквизитору локтем в лицо, сорвав респиратор. Он пошатнулся, костяшки пальцев девушки прошли через то место, где раньше было его горло, а теперь клубился пар.

Но, появившись у Мичи за спиной, Инквизитор сгруппировался и стремительно потянулся к ее шее. Юкико вытянулась в струну, а из носа у нее хлынула кровь, когда она проникла в голову Инквизитору.

И сжала его.

Инквизитор задохнулся, схватился за виски, с его губ слетели последние нечленораздельные слова. Из камеры вылетел Гиндзиро и втолкнул заключенного внутрь. Поршни и шестеренки заскрипели, когда пальцы генерала сомкнулись на запястьях мужчины.

Инквизитор бился, пытаясь вырваться, извиваясь, брыкаясь и содрогаясь. Маленький человечек смотрел на болтающийся совсем рядом, но такой недосягаемый респиратор и завыл, когда Гиндзиро заключил его в медвежьи объятия.

– Больше не давайте ему вдыхать дым! – закричала Юкико.

Инквизитор протаранил головой лоб Гиндзиро, впечатавшись лицом в зазубренные клыки маски óни. Раздался тошнотворный хруст, что-то хлюпнуло, чавкнуло. Человечек ударился о железную маску, ее клыки уже были окрашены в красный цвет и покрыты крошечными осколками костей.

Юкико прижала ладони ко рту, Гиндзиро заорал, когда Инквизитор врезался в него третий раз, а потом – четвертый. Хрустели кости, летели брызги крови. Второй самурай схватил мужчину, чтобы помешать заключенному нанести себе дальнейшие повреждения, но коридор уже наполнился медным запахом и жуткими булькающими возгласами.

Инквизитор выколол себе глаза.

– Боги небесные, – пролепетала Мичи.

– Еще увидимся, ёкай-кин! – выкрикнул Инквизитор, сплюнув кровь. – Я буду ждать тебя!

– Яйца Идзанаги, уберите ее отсюда! – приказал Гиндзиро.

Мичи и Мисаки взяли Юкико за руки и потащили прочь. Ее тошнило, голова кружилась, носовое кровотечение не останавливалось, а в ушах звенело от воплей Инквизитора.

Выколотые глаза, изуродованное, разбитое лицо, искаженное безумием. Она обнаружила, что тянется к Кеннингу, нащупывая две искорки тепла в животе. Ее испуганные мысли перекликались с его словами.

«В конце концов, малыши уже здесь».

Она попыталась сглотнуть, но в горле пересохло, как будто в рот насыпали пепла.

«Возможно, они поиграют с твоими…»

15

Семена

Зеркало видело ее насквозь.

Юкико стояла обнаженная, затерявшись в собственном отражении. Кожа бледная, как снег Йиши, длинные стройные ноги, на плечи мягкими волнами ниспадают черные волосы. Повернувшись боком, она изучала живот в профиль, будто хотела найти в нем ответ на каждую загадку, на каждый вопрос.

Юкико провела по нему рукой, ощущая изгибы кожи и мышц. Она уже начинала набухать.

Теперь она могла не только чувствовать, но и видеть их.

Крошечный островок, запертый за стеной, которую она возвела в Кеннинге. Огонь, горящий внутри, ожидающий за барьером, который она создала в голове. Теперь она снесла преграду, испытывая острую боль, которая, словно раскаленный нож для колки льда, вонзилась в череп. Но зато она могла чувствовать все и всех. Ласточек, шуршащих крыльями в полуночном саду, паразитов, ползающих в сточных канавах, щенка Мичи, пыхтящего во сне. Буруу устроился на стропилах, его грызло растущее чувство вины. Кайя парит над головой, взывая к грому, в голове у нее – слезы и написанные кровью портреты.

Маленькие изломанные фигурки. Черные перья и крики.

Люди. Сколько людей. Охранники кивают и дежурят на постах, бормочут над картами генералы, потеют в кузницах кузнецы, крестьяне наполняют мешки песком, а матери утешают детей. Даймё Исаму, Йоши, Акихито, Хана перепутались так, что их вроде бы и невозможно распутать, однако они все же настолько разные, что Юкико вполне способна распознать их очертания.

И наконец, малыши в ее чреве. Никаких мыслей, которое стоило бы озвучивать, только жар и пульсация в темноте утробы.

Вот и весь их мир. В ней.

Во мне.

Как много… Это уже чересчур. В висках пульсировало, на губах ощущались тепло и соль.

Стоп. Хватит.

Она с силой восстановила барьер, словно окно захлопнула с грохотом, слишком много всего, слишком… Лицо в зеркале было до подбородка измазано кровью, стекающей струйками на пол. Юкико снова провела рукой по животу, почувствовала его. Она уверена: уже появился крошечный изгиб. Неужели это ее реальность?

Интересно, так и должно быть? Как чувствуют себя женщины, в жилах которых течет кровь ёкаев? Их дети тоже обладают даром? Ей не у кого спросить. Она блуждала во тьме, неуверенная, испуганная, еще с тех пор, как началась бесконечная сага. Танцующая с бурей. Убийца сёгунов. Губительница династий.

Боги, если бы они видели меня такой, какая я есть на самом деле.

Но ничего невозможно изменить. Остается одно – победить или умереть. Она знала это так же точно, как помнила свое имя. Когда Юкико подумала об армиях, выставленных против них, не было никаких сомнений: она встанет и будет сражаться – и если это храбрость, значит, она должна вести себя именно так.

Это казалось легко, когда единственной альтернативой храбрости было преклонить колени и молиться.

Но как сделать больше, чем просто ввязаться в драку и быть повергнутым в пыль? Как биться по-настоящему и победить? Того немногого, что у них есть, явно недостаточно.

Ведь им невозможно остановить гайдзинов, Тора, Фушичо и Землекрушителя. Одной смелости недостаточно, чтобы выиграть войну. Им нужны мечи.

Мечи и когти.

Кто-то постучал в дверь, едва слышно, как будто упали срезанные перья.

– Минутку, – отозвалась Юкико.

Она быстро смыла кровь, надела траурно-черные одеяния, оби, двенадцать раз обернутый вокруг талии. Танто скользнул внутрь пояса, и Юкико завязала его. Кинжал – все, что у нее осталось от отца, и он грел душу, как огонь, не дающий замерзнуть в зимнюю стужу.

Катана, подарок Даичи, клинок, который он назвал в честь ее ярости, – вот то, что у нее осталось от человека, который научил Юкико гневу.

А более у нее ничего нет.

И они считают меня героем.

– Заходите, – сказала Юкико.

Дверь скользнула в сторону, и порог переступила Мичи, легкая, как перышко, тихая, как кошка. Она держала сверток из черной ткани. Она поклонилась, как служанка, которой когда-то притворялась. Юкико вспомнила, что именно такой увидела ее впервые: входящей в купальню во дворце сёгуна с охапками шелка в руках.

Это было будто вчера.

– Я помню день, когда мы встретились, – улыбнулась Юкико.

– Помнишь, что я тебе принесла? – уточнила Мичи, усмехнувшись.

– Платье. Двенадцать слоев и сорок фунтов. Боги, как не хотелось его одевать, я сразу возненавидела наряд.

– Да уж, извивалась, как рыба.

– Я чувствовала себя идиоткой.

– Думаю, сейчас все будет по-другому. – Девушка прошлепала к кровати Юкико, положила туда сверток и развернула его.

У Юкико перехватило дыхание, в груди вспыхнул жар, мышцы расслабились, а на губах расцвела улыбка.

– Какая красота!

Это был нагрудник из черного железа с тиснением в виде девятихвостых лисиц. Металл отполирован до матового блеска и изогнут так, чтобы соответствовать форме женского тела – работа настоящего мастера.

– Я поговорила с главным кузнецом, когда мы прибыли. Как ни странно, но обычно они не делают нагрудники для дам, – объяснила Мичи. – Но когда я ему сказала, что это для Танцующей с бурей, он ответил, что не ляжет спать, пока не закончит.

С молчаливым вопросом в глазах Юкико указала на ту часть нагрудника, которая должна была прикрывать живот, – она состояла сплошь из переплетающихся пластин, ремешков и пряжек.

– Регулируется по размеру, – ответила Мичи.

– Ух ты.

– Но это снижает его защитные свойства.

– Конечно.

– Зато ты сможешь носить его, когда станешь больше. – Мичи замешкалась, пытаясь подобрать слова. – Я хотела сказать, если…

Юкико отвернулась и направилась к балкону, выходящему в спящий сад, где среди раскатов грома терялось журчание фонтана. Она прислонилась к перилам, наблюдая за фонарями, которые перемещались по верандам внизу: слуги порхали повсюду, как светлячки.

Мичи тоже вышла и встала рядом – просто силуэт в темноте.

Когда она наконец заговорила, голос у нее оказался настолько тихим, что Юкико едва ее слышала.

– То, что сказала Каори… о тебе… – Она махнула рукой в сторону живота Юкико. – О них. Она неправа.

– Мы обе злились. Обе выпалили то, что вовсе не имели в виду.

Долгая пауза, тяжелая от обещания черного дождя.

– А можно я спрошу…

– Хиро.

– Ох!

В темноте раскачивались фонари. Если бы Юкико прищурилась, то не сумела бы различить тех, кто их нес. Неяркий и бестелесный свет. Именно так, по ее представлениям, и должны выглядеть настоящие светлячки. Если они еще существовали.

– Прости, – смутилась Мичи.

– Я не вполне понимаю, за что ты извиняешься.

– Наверное, трудно жить с этим. Зная, что они от него.

– О нет.

– Ты знаешь, есть… – Голос Мичи стал глухим.

– Есть… что?

Девушка облизнула губы и неуверенно начала:

– Способы… справиться… Если ты не хочешь. Ты ведь в курсе, да?

– Я?..

– Ага.

– И тебе известно о конкретных способах?

– Я к ним прибегала.

Юкико повернулась, чтобы посмотреть на подругу.

– Правда?

– Секс – очередное оружие в залах власти. Аиша рано научила меня этому. И я использовала его, чтобы выведать секреты трона Йоритомо, а затем сбежать из заточения. – Печаль в голосе исчезла, Мичи пожала плечами. – Но рано или поздно стрела попадает в цель. Даже если лучник безнадежен, дайте ему шанс сделать достаточно выстрелов, и однажды он не промажет. О боги! Я уверяю тебя, там есть ужасные лучники. Хотя разве это сложно, господа? Прицелься и попадешь в человечка в лодке.

Между ними снова повисло молчание, наполненное отсветами слабых улыбок, которые медленно угасали.

– Не думаю, что я смогу, – наконец проронила Юкико.

– Нужно лишь выпить зелье. Ничего сложного. И ты будешь в порядке… позже, я имею в виду. Если захочешь создать настоящую семью.

– Настоящую семью?

– С мужем. С кем-то, кто полюбит тебя.

– Но они перестанут существовать, и я останусь одна.

– Ну и что? – Мичи нахмурила лоб. – Они – наследие Хиро. Он пытается тебя убить. Почему же ты хочешь произвести на свет его детей?

– Они и мои дети тоже.

– Юкико, тебе шестнадцать.

– Семнадцать, – вздохнула она. – На прошлой неделе был мой день рождения.

– Какая новость! – Мичи оживилась. – Тогда да благословит тебя Создатель.

Юкико натянула на губы ответную улыбку.

– Спасибо, сестра.

– А ты мне и вправду как сестра. Ты для меня родная кровь. Я бы умерла за тебя, Юкико.

– Боги, пожалуйста, не надо!

Мичи рассмеялась.

– Я никуда не спешу. Сперва хочу закончить книгу. Проклятые богами вещи сами не пишутся.

– Благодарю, Мичи, я тебя люблю. – Юкико сжала пальцы девушки. – Не то чтобы подобная мысль не приходила мне в голову. Каждый делает собственный выбор – и никто не может сказать, правильно ли поступил человек или нет. Но я чувствую их. Они живут внутри меня: две искорки, две свечи… и с каждым днем разгораются все ярче. Полагаю, никто не способен их остановить. Дело не в том, что верно или неверно. Но это касается только меня. В моих речах есть смысл?

– Наверное, да, – закивала Мичи. – Если бы я была Танцующей с бурей. Но я всего лишь маленькая я.

– Ты совсем не маленькая, сестра. Ты – выше гор.

– Вероятно, ты будешь думать по-иному, когда появятся Землекрушитель и гайдзины. Когда мы выглянем за стены Йамы и увидим железо и дым до горизонта, тебе, наверное, захочется чего-то большего, чем одна девушка и ее цепные мечи.

– Если бы мне сказали, что рядом со мной должна будет находиться одна-единственная девушка в целом мире, я бы выбрала тебя.

– Разговор с Инквизитором сегодня… то, как он общался с тобой… дескать, грядет что-то еще. Я уверена, что он не лгал. Всем существом чувствую. И нам понадобится армия, но не таких, как я. Нам требуется войско таких, как ты.

– Я ничто без Буруу, – покачала головой Юкико. – И чтобы выиграть войну, мы не нуждаемся в армии Юкико. Нам бы рать грозовых тигров.

– Жаль, в Шиме осталась только пара арашитор. Хотя Буруу и Кайя – самец и самка. Откуда берутся грозовые тигрята? А если вскоре мы услышим какое-нибудь романтическое пение…

– О боги, – прошептала Юкико.

– Что?

– Боги, я идиотка… – Юкико повернулась к Мичи и обняла ее, улыбаясь во весь рот.

– Что? – моргнула Мичи.

– Откуда берутся детеныши грозовых тигров?

– Откуда, черт возьми, мне знать? Вылупляются из яиц?

Юкико выскочила из комнаты, не прибавив ни слова, и топот ее босых ног по красному дереву был достаточно громким, чтобы разбудить обитателей гостевого крыла. Мичи осталась во мраке, и в ее душе боролись замешательство и озабоченность.

Когда она улеглась в постель десять минут спустя, явного победителя все еще не было.

Ее разбудили стоны штормового ветра и слабый запах пота. Было сумрачно, сердце застряло где-то в горле. Сама не зная почему, Хана села и, прищурившись в полумраке, стала разглядывать человека, сидящего на краю кровати.

Очертания вырисовывались в свете фонарей, просачивающемся сквозь стены из рисовой бумаги: плечи, широкие, как карнизы дворца, бицепсы высечены из цельного гранита.

– Акихито? – прошептала она.

– Хана.

– Который час?

Его голос был сладок и тягуч, как сахарный сироп:

– Час, когда мне пора перестать лгать самому себе.

– О чем?

– О том, почему ты так на меня смотришь.

Выпрямившись, Хана почувствовала, как участился пульс, забился в прерывистом ритме под обнаженной кожей. Она остро ощутила, какой тонкой была шелковая ночная сорочка и что делает с ее плотью холод. По телу девушки вовсю бежали мурашки.

Первой мыслью было скрестить руки, прикрыть грудь, но осознание того, что может означать присутствие Акихито, прогнали мысль прочь. Заменили на бабочек.

– Но и ты смотришь на меня, – шепнула она.

– А мне не следовало бы.

– Почему?

– Я слишком стар для тебя.

– В следующем месяце мне исполнится восемнадцать.

– Ради всего святого, ты еще девочка…

– Ты можешь это изменить…

Акихито промолчал, и она почувствовала его пристальный взгляд, когда выпрямилась, выпятив то немногое, что она называла грудью, облизывая губы кончиком языка.

Хана наклонилась вперед, свободный ворот ночной сорочки соскользнул с плеча.

– Иди сюда, – выдохнула она.

– Мне не следует.

– Тогда зачем ты в моей спальне?

– Не знаю…

Она с трудом сглотнула, во рту пересохло, как будто в рот ей затолкали пепла. А потом она очень медленно выбралась из-под одеяла.

Хана кралась по равнине из скомканного шелка, и скулы Акихито осветило мягким розовым сиянием ее радужки. Ее лицо находилось в нескольких дюймах от его, а губы – на расстоянии лишь одного вздоха.

– Зато я знаю, – прошелестела она.

Она провела пальцами по его щекам, и он смежил веки, глубоко вздохнув, раздувая огонь, разгорающийся у нее внутри. А затем она поцеловала его, долго, неторопливо и глубоко, и он впустил ее в свой рот, и ее язык искал его, и руки у нее опустились, взялись за его ладони и прижали их к себе.

Хана застонала, прикусив Акихито губу, почувствовав вкус крови. И когда он отстранился и распахнул глаза, зрачки у него расширились. Он изо всех сил пытался отдышаться, и она поняла, что он хочет этого столь же сильно, как и она.

– Сестренка, – сказал он.

– Что?

Он схватил ее за плечо и как следует потряс.

– Хана, – проговорил он. – Просыпайся.

Веко у нее приоткрылось, впуская яркий свет фонаря. Над Ханой в темноте навис Йоши, периодически встряхивая сестру.

Она полностью проснулась, завернулась в одеяло и зашипела:

– Яйца Идзанаги, какого черта ты здесь делаешь?

На его физиономии появилось выражение, которое в эти дни сошло бы за улыбку.

– Хороший сон?

– Чего ты хочешь, Йоши? Должно быть, уже наступил гребаный кошачий час.

– Брожу тут как призрак.

– Как кто? – Легчайшее прикосновение рук Акихито исчезло, и холод пробрал ее до костей. – Собираешься свалить? Куда?

– В Средиземье. – Он пожал плечами. – А оттуда в старый добрый Киген.

– Ты собираешься вернуться в Киген? Ты что, накурился до глюков?

– Я больше не могу курить, Хана. Иначе я просто перестану существовать.

Хана сразу поняла, о чем говорит Йоши – о тени, висевшей у него за плечами подобно савану с тех пор, как они покинули Киген. Каждый день – с того момента и до сих пор – был просто обратным отсчетом. Плавкий провод и брызги искр.

Она поняла, что он побрил голову. Срезал длинные, великолепные локоны, обрившись наголо. Он красив, как куча дьяволов, ее чертов братец. Но сейчас он почему-то стал выглядеть старше. Жестче.

Она с трудом сглотнула, не представляя, с чего начать.

– Йоши, что случилось с Джуру…

– Они устроили в его честь вечеринку с молотком, Хана. Оторвали ему пальцы. Забрали его… – Йоши поморщился, сглотнув. – Ты же видела, что они сделали…

– Верно. – Она взяла его за руку и сжала. – И мне очень жаль, Йоши.

– Этот ублюдок убил Джуру. Забрал твой глаз. И продолжает разгуливать на свободе? – Йоши покачал головой. – Нет, черт возьми, такому не бывать. Никогда. По крайней мере, пока у старины Йоши еще есть пара своих гляделок.

– Ты думаешь, что сможешь справиться с Детьми Скорпиона в одиночку?

Йоши криво усмехнулся, сунул руку в оби и достал знакомый кусок железа. Курносый. Однобокий.

Кусок железа, несущий смерть, а на рукояти вырезаны смеющиеся лисы.

Железомёт.

– Где ты его, черт возьми, раздобыл?

– Забрал из комнаты даймё. Тот его еще и зарядил. Ужасно мило с его стороны.

Хана сделала паузу, подыскивая слова, понимая, что ступает на опасную почву. Джуру и ей был самым дорогим другом, но для Йоши… Все, что он не отдавал ей, он отдавал ему. И теперь то место в душе, которое занимал этот мальчик, было заполнено страшной картиной – как он лежит выпотрошенный в том переулке и беззвучно кричит безгубым ртом.

Но…

– Йоши, но сейчас происходят более важные вещи.

Брат пристально посмотрел на Хану, и взгляд у него стал сердитым.

– Даже не начинай, черт возьми, девочка. Не смей вываливать на меня бунтарское дерьмо. Я не какой-нибудь уборщик из тех, что торчат вокруг радиоприемника в богадельне, и не фермер, вернувшийся с поля.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, и…

– Да неужели? Знаешь, что я хочу сказать? – Йоши вырвал у нее руку. – А давай ты мне сама все расскажешь, маленькая Танцующая с бурей?

– Что?

– До сих пор витаешь в облаках? Полные уши грома? Слишком высоко, чтобы разглядеть сточную канаву, из которой выбралась? Помнишь ли людей, с которыми ты росла?

– О чем ты, черт возьми? Я не забыла, кто я и откуда выбралась. И я тоже любила Джуру.

– Не так, как я. Даже наполовину.

– Йоши, грядет война. С десятками тысяч людей. С машинами, которые заслоняют солнце. С флотилиями неболётов и железными самураями…

– И как всему этому может противостоять жалкая трущобная крыса? Что именно я здесь делаю, кроме того, что занимаю место за столом выжившего из ума дряхлого придурка?

– Йоши, ты нужен нам.

– По-твоему, на грозовой тигрице хватит места для двоих?

– Ты ревнуешь? Потому что Кайя выбрала меня, а не тебя?

– Дело совсем в другом, что ты прекрасно понимаешь. Ты же знала меня, когда я был по колено лотосовой мухе. Хоть раз я пытался приспособиться к картам, которые мне сдавали? Нет. Я делаю то, что нужно. Всегда так было. И будет. И что надо предпринять прямо сейчас, так это разделаться с Шинши[5] и его бандой разрисованных свиней.

– Но ты ведь постоянно приглядывал за мной! – Хана почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Йоши покачал головой.

– Двухтонной арашиторы должно хватить просто на отлично. У тебя за этими стенами – целая армия. Гильдийцы, Танцующие с бурей, неболёты и прочее. Пока я просто дышу свежим воздухом наверху. Но внизу есть несколько Детей Скорпионов, которыми необходимо заняться, а учитывая нынешнее положение дел, не думаю, что их кто-нибудь заколет, если только я не пущу в ход нож.

– Йоши, ты не можешь бросить меня. Боги, не сейчас…

– Акихито тоже присмотрит за тобой. Классный парень. Он мне нравится, сестренка.

– Ты не уйдешь! – Хана обняла его за талию, впиваясь в Йоши пальцами, словно мир вокруг рушился, а он был ее единственной опорой.

Йоши сызмальства находился рядом с Ханой. Он единственный знал, через что им пришлось пройти и каково это – быть бесклановыми полукровками-гайдзинами.

Девушка уже заметила, что за последние несколько недель он отдалился. Но уйти насовсем? Боги, она не вынесет даже мысли об этом…

– Теперь ты должна держаться прямо, Хана. – Йоши обнял ее в ответ. – Ты ведь становишься выше всех, когда сидишь на спине у арашиторы. Ты особенная. Я тебе и не нужен.

– Тебе совсем не обязательно действовать в одиночку. Просто подожди. Когда война закончится, мы вместе…

Йоши отстранился, прижал ладони к ее щекам и посмотрел сестре в глаза.

– Не могу ждать. Пока ублюдок живет, дышит, жрет и пьет каждый день. Он этого не заслуживает. И Джуру не заслужил, чтобы уйти вот так. Он был всем для меня, Хана. А они убили его молотками и плоскогубцами, и каждый раз, когда я хоть на секунду снова оказываюсь там, меня всего сжимает так сильно, что я не могу дышать. Я ничего не вижу, потому что у меня кровь в глазах. И я просто больше не могу терпеть.

Хана моргнула, глядя на него в полумраке, взялась за руку, прижатую к ее щеке.

– Ты же меня понимаешь, сестренка? Что это – из-за него, а не из-за нас?

Она тяжело всхлипнула.

– Да.

– И ты знаешь, что я тебя люблю?

Хана поцеловала его руку, и слезы снова хлынули бурным потоком.

– Я тоже люблю тебя, брат.

– Тише, девочка, не плачь. – Йоши заключил ее в объятия, когда она громко всхлипнула, а затем душераздирающие рыдания сотрясли ее тело. – Не плачь, сестренка. Все будет хорошо.

– Неправда. Ты врешь, Йоши.

– Держись прямо, слышишь? С высоко поднятой головой!

– Да… буду.

Йоши дотронулся до золотого амулета, висевшего у Ханы на шее. Вот и все, что осталось от матери, да еще воспоминания о грустных голубых глазах и светлых волосах, которые они оба прятали.

Хана опустила взгляд на выгравированного на металле оленя с тремя рожками в форме полумесяца. Если у животного и имелись какие-то секреты, олень держал их при себе.

– Будь возле Акихито. И поговори с круглоглазым, если сумеешь понять хоть что-нибудь из его бормотания. Он получше, чем кто-либо другой, разбирается в том, что все это означает. Я имею в виду твой глаз. Постарайся выяснить правду о себе, слышишь? А потом, когда я вернусь, расскажешь мне.

– Хорошо, – фыркнула она. – Так и сделаю.

– Мне пора.

– Нет, – прошептала она.

Но он не послушал.

16

Кровь и гром

НЕТ.

–  НЕТ. —

Нет?

Юкико переводила взгляд с Буруу на Кайю и обратно, в облаках над головой мелькала молния, разрывая густые клубы на ленты. В саду даймё царил ледяной холод, меж кедров со свистом носился ветер, а между арашиторами гремели раскаты грома, заставляющие тигров довольно урчать.

Но взгляды их были тверды как кремень, когти вонзались в землю, лапы расставлены в стороны, словно звери приготовились к нападению.

Что значит «нет», Буруу?

ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ «ДА»?

Боги, мне не следовало учить тебя сарказму…

– ГЛУПЫЙ ПЛАН. НЕ СРАБОТАЕТ. —

Юкико повернулась к Кайе.

И почему, черт возьми, нет? Нам нужна армия, чтобы сражаться с гайдзинами и Гильдией. А в Краю вечных бурь живет армия арашитор.

– НЕТ НИКАКОЙ АРМИИ. ЛИШЬ НЕСКОЛЬКО РАЗОБЩЕННЫХ. —

Несколько громовых тигров стоят тысячи неболётов. Десяти тысяч человек.

НЕТ, ЮКИКО.

Ты уже упоминал это, Буруу. Но до сих пор не сказал – почему.

РАЗВЕ НЕДОСТАТОЧНО, ЧТО Я ГОВОРЮ «НЕТ»? ТЫ МНЕ НЕ ДОВЕРЯЕШЬ?

– НАКОНЕЦ-ТО ЮКИКО НАУЧИЛАСЬ МУДРОСТИ, ПРЕДАТЕЛЬ, УБИЙЦА РОДА. —

А ТЫ В ИТОГЕ ЗАГОВОРИЛА СО МНОЙ?

– ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПЛЮНУТЬ. —

Кайя, так ты нам не поможешь.

– ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ ОБЩЕЕ БЕЗУМИЕ? ВЕРНО, НЕ ПОМОГУ. УБИЙЦА РОДА НЕ ВЕРНЕТСЯ В КРАЙ ВЕЧНЫХ БУРЬ. ЕГО ИЗГНАЛИ. ПРИГОВОРИЛИ К СМЕРТИ. —

А ты? Почему ты не можешь возвратиться?

– НЕ МОГУ. НЕ ВЕРНУСЬ. —

Но все же?..

– ТОРР. —

Кто такой Торр?

ОН – ХАН.

– ФАЛЬШИВЫЙ ХАН. НИКОГДА НЕ СКЛОНЮСЬ ПЕРЕД НИМ. НИКОГДА. —

Что, черт возьми, все это значит? Яйца Идзанаги, Буруу, объясни мне!

НЕ МОГУ. МЕНЯ ИЗГНАЛИ. ЕЩЕ ДО ТОРРА. ЗАКЛЕЙМИЛИ. ПРОКЛЯЛИ.

О боги, ладно, мне без разницы, кто мне расскажет, главное, чтобы хоть кто-нибудь это сделал!

Кайя низко зарычала и вскинула голову.

– КРАЕМ ВЕЧНЫХ БУРЬ ПРАВИТ ХАН. САМЫЙ МОГУЧИЙ САМЕЦ. СВИРЕПЫЙ ВОИН. ТОРР СТАЛ ХАНОМ, ХОТЯ И НЕ ИМЕЛ НА ЭТО НИКАКОГО ПРАВА. —

Не имел права? Почему?

– ОН НЕ РОДИЛСЯ В КРАЮ ВЕЧНЫХ БУРЬ. ЧУЖАК. ТОРР И ЕГО СТАЯ ПРИБЫЛИ С ВОСТОКА. ЧЕРНЫЕ ПЕРЬЯ И ТЕМНЫЕ СЕРДЦА. ЗАХВАТИЛИ КРАЙ ВЕЧНЫХ БУРЬ. УБИЛИ САМЦОВ, КОТОРЫЕ НЕ ПОДЧИНИЛИСЬ. ИХ ДЕТЕНЫШЕЙ – ТОЖЕ. ИЗ-ЗА НЕГО. —

Кайя с рычанием шагнула к Буруу, взмахнула крыльями, шерсть у тигрицы вздыбилась.

– ИЗ-ЗА ТЕБЯ. —

МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

– МОЙ ДРУГ И ЕГО БРАТ ОСТАЛИСЬ ОДНИ, ОСТАЛЬНЫЕ ОКАЗАЛИСЬ СЛИШКОМ СТАРЫ ИЛИ НАПУГАНЫ. И ГДЕ БЫЛ НАШ ХАН, КОГДА ПРИШЕЛ УЗУРПАТОР? —

ЗАКОН ЕСТЬ ЗАКОН. ХАН НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ИСКЛЮЧЕНИЕМ.

– ЗАКОН УЖЕ НАРУШЕН. ХАН СОЗДАЕТ ЗАКОН. —

НЕКОТОРЫЕ ЗАКОНЫ ВЫСЕЧЕНЫ В КАМНЕ. В КРОВИ И КОСТЯХ ПРЕДКОВ. АРАШИТОРЫ НЕ УБИВАЮТ ДРУГИХ АРАШИТОР.

– ЖАЛЬ, ТОРР НЕ ЧУВСТВОВАЛ ТОГО ЖЕ. —

Я НЕ ЗНАЛ, КАЙЯ.

Самка взревела, рассекая воздух в нескольких дюймах от морды Буруу. Юкико встала между ними, но Буруу просто попятился, прижав крылья к бокам. В его позе и в мыслях не было никакой агрессии – только печаль, которая наполнила сердце Юкико до краев.

Она уже видела подобное раньше в сознании грозового тигра: тень, мороком плавающая в его разуме. Но Юкико никогда не прикасалась к тайнам друга, никогда не стремилась узнать больше из уважения к Буруу.

Если бы он хотел, он бы давно все рассказал. Но теперь морок находился совсем рядом. Настолько близко, что Юкико почти различала призрачные очертания.

Гром сотряс небеса, на землю упало несколько капель черного дождя. Хвост Кайи походил на хлыст, которым она била из стороны в сторону, шерсть на загривке напоминала зазубренные пики.

– И ЧТО, КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, СЛУЧИЛОСЬ? —

Я НЕ ДУМАЛ. ЭТО БЫЛ МОЙ ПРОВАЛ.

– НЕ ПЕРВЫЙ. БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ РАЙДЗИНОМ, УБИЙЦА РОДА, ПРЕДАТЕЛЬ. ДАЛЕКО НЕ ПЕРВЫЙ. —

ПО-ТВОЕМУ, Я НЕ ЗНАЮ?

– ТОГДА ЗНАЙ И ЭТО ТОЖЕ. ЕСЛИ БЫ МИР НАЧАЛ РУШИТЬСЯ, А ВСЕ, ЧТО БЫЛО И КОГДА-ЛИБО БУДЕТ, СВАЛИЛОСЬ НА МЕНЯ, Я БЫ ПРЕДПОЧЛА УВИДЕТЬ КОНЕЦ, НО ТЕБЯ БЫ НЕ ПРОСТИЛА. ТЫ – ТРУС. —

Я – КТО УГОДНО, НО НЕ ТРУС.

– В ТАКОМ СЛУЧАЕ СРАЗИСЬ СО МНОЙ. —

Нет, Кайя. Прекрати.

Самка сделала шаг вперед, по крыльям каскадом заструилась молния. Юкико услышала, как в воздухе потрескивало электричество, ощущала вкус озона на языке, слышала учащенный пульс.

– ТЫ УБИЛ ИХ. ЕСЛИ БЫ У ТЕБЯ ХВАТИЛО СМЕЛОСТИ ВЗЯТЬ ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕБЕ, ВСЕ ПОСЛЕДУЮЩИЕ СМЕРТИ БЫЛИ БЫ ЛИШЬ ДУРНЫМ СНОМ. —

АРАШИТОРЫ НЕ УБИВАЮТ ДРУГИХ АРАШИТОР.

– ЗАКОН ДЛЯ ДУРАКОВ! —

ЗАКОН ХАНА.

– ЗДЕСЬ НЕТ ХАНА, УБИЙЦА РОДА. —

Я НЕ БУДУ ДРАТЬСЯ С ТОБОЙ.

– ТОГДА УМРИ! —

Кайя бросилась в атаку, вырывая из земли огромные влажные комья, глаза сузились и сверкали, как угли. Юкико отпрянула, испуганная убийственной яростью, бушевавшей в душе самки. Рев Буруу сотряс колонны Кицунэ-дзё, когда пара столкнулась. Тигр врезался спиной в искривленный кедр, почти вырвав его из земли. Раздался оглушительный хруст, мучительный вой фальшивых крыльев Буруу, блестящее белоснежное перо вырвалось на свободу и, кружась, полетело к земле среди града опадающих листьев.

Конец кедра был страшным и быстрым, как удар клинка сёгуна.

Кайя взмахнула когтями, и в темноту полетели ярко-красные брызги. Буруу взревел от ярости и привстал, а когда самка врезалась ему в грудь, обхватил ее передние лапы своими.

Грозовые тигры упали и разнесли в щепки святилище предков Лис, пока катались в ревущем, визжащем клубке.

Юкико опомнилась, прижав к бокам сжатые в кулаки руки.

Прекратите!

Кайя вырвалась и вновь бросилась на Буруу, раскрыв клюв, сверкавший как лезвие катаны.

Прекратите!

Крик Юкико эхом разнесся в Кеннинге, отскакивая от стен из древнего гранита, и арашиторы, вскинувшись, поднялись на задние лапы. Сверкнула молния, погнав по небу гром, осветив руины в саду даймё. Два зверя сердито смотрели друг на друга, промокшие и истекающие кровью, бока поднимались и опускались с яростью кузнечных мехов.

Ради любви богов, мы на одной стороне!

ОЧЕВИДНО, НЕТ.

– ТРУС! —

Прекратите немедленно, вы оба!

– Что здесь, черт возьми, происходит?

Хана выбежала на веранду – в ночной сорочке, с растрепанными волосами, окруженная сбитыми с толку охранниками и слугами. Лицо девушки было заплаканным.

– Ничего страшного, Хана.

– Ничего? – Девушка спустилась в сад и успокаивающе обняла Кайю за шею. – Не очень-то и похоже.

– ОН – НИЧТО. НАВСЕГДА И НАВЕЧНО. ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, УБИЙЦА РОДА? —

Буруу ничего не ответил, опустив глаза. Кайя фыркнула от отвращения, расправляя крылья.

– ЕСЛИ НЕ СЛЫШИШЬ, ТО УЖ ТОЧНО ВИДИШЬ. —

Юкико приложила ладонь ко лбу и обнаружила, что разум Кайи затопили образы: выцветшие воспоминания, залитые кроваво-красным. Она узрела двух арашитор – угольно-черного, подобного тени, и белого, столкнувшихся в грозовом небе.

Белый разбился вдребезги у подножия огромной горы, окруженной вспенившимися солеными волнами. А затем Юкико увидела молодого самца, едва ли старше детеныша, на которого налетел тот самый зверь, схожий с тенью, поразив его молниеносно, после чего тот бесследно исчез в кипящем океане.

Спустя мгновение огромный черный тигр навис, как ночной кошмар, над гнездом из переплетенных веток деревьев и ежевики. Клюв широко раскрыт, когти выпущены.

И он спускался все ниже и ниже к…

– О боги, нет, – прошептала Юкико.

Два детеныша арашиторы с мягким пухом и шерстью, широко раскрытыми глазенками смотрели в лицо тьме. Слишком юны, чтобы понять. Слишком малы, чтобы бежать. Они могли только извиваться, зарываясь под покрывало из старых перьев, продолжая в ужасе визжать и копошиться.

Когда зверь впился в них острыми смертоносными когтями, раздался жалобный писк.

Юкико увидела маленькие крылышки, оторванные от дрожащих тел.

Дрожащие тельца, вышвырнутые из гнезда.

Летящие вниз, вниз, вниз, окрашивая небеса в красный цвет, превращаясь в ошметки.

– О боги, боги, – выдохнула Хана, обнимая Кайю за шею, прижимаясь лицом к щеке грозовой тигрицы. – О боги…

ТОРР…

– ВОТ ЧТО ТЫ СОТВОРИЛ, УБИЙЦА РОДА. ТЫ И ТВОЕ МАЛОДУШИЕ. ТВОЙ ДРАГОЦЕННЫЙ ЗАКОН. НЕТ НИКАКОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ. НЕТ МИРА. НЕТ ПОКОЯ. ТОЛЬКО СМЕРТЬ. —

Буруу опустил голову. Загрохотал гром, прокатившийся по небосводу. Дождь лил еще сильнее. Юкико посмотрела на несчастного арашитору, согнувшегося под тяжкой ношей: тигра переполняло горькое страдание. Она потянулась к нему, изливая на друга жар своего сердца. Ни осуждения, ни гнева, только любовь – та же самая беспрекословная любовь, которую он всегда дарил ей.

А остальное не имело значения. Она принадлежала ему, а он – ей, отныне и до конца света, и ничто этого не изменит.

Я люблю тебя, Буруу.

Юкико подошла ближе. Черный дождь уже хлестал не на шутку. Она знала, что должна поторопиться, поскольку может получить ожог.

Но под дождем сидел Буруу, сгорбившийся и совершенно несчастный.

Ты меня слышишь? Я люблю тебя.

МНЕ ЖАЛЬ.

Все в порядке.

НЕТ.

Буруу поднялся на ноги, расправил крылья, затянувшие песню металла и холста, и переливающийся радугой каркас заскрипел, как старые кости. Он встряхнулся, как могла бы встряхнуться гончая, с боков стекала черная вода, глаза были устремлены к небу.

НЕТ, НЕ В ПОРЯДКЕ.

Одним прыжком Буруу взмыл в воздух и замолотил в воздухе закованными в железо крыльями. Он летел в темноту, за крепостные стены. Юкико без устали стала звать его, кричала вслед, но тепло друга угасало по мере того, как увеличивалось расстояние между ними. Печаль Буруу засела у девушки в сознании, оставив на языке кислый привкус, и она повернулась, чтобы свирепо посмотреть на Кайю.

Тигрица в ответ взглянула на нее и устремилась на веранду, чтобы укрыться от дождя вместе с Ханой и слугами с вытаращенными глазами. Юкико схватила оторванное перо Буруу и побежала в укрытие: кожу, покрытую черным налетом, уже покалывало.

Однако на мгновение она еще раз посмотрела на пару: Хана обнимала Кайю за шею, уставившись на Юкико с молчаливым вызовом.

Не говоря ни слова, Юкико прошествовала мимо них в спальню в поисках чистой воды, чтобы смыть черный дождь, пятно скорби, воспоминание о детенышах с оторванными крыльями, выброшенных из гнезда и взывающих о помощи в пустоту.

Рука скользнула к животу. Ужас, который она почувствовала, свернулся клубочком именно там. Дождь стучал, словно тысяча молотков, по выбеленной плитке над головой, как бьется сердце, как барабанит пульс под кожей.

Она просидела несколько часов в темноте, продолжая вертеть в пальцах перо, ожидая возвращения Буруу.

Задаваясь вопросом, вернется ли он вообще.

17

Марш Землекрушителя

– Вы помните нашу партию в шахматы? – Кин уставился на старика через тлеющие угли, огонь горел устало, серо-стальным цветом. – Помните, что вы мне сказали?

Даичи смотрел не мигая, холодно, как рептилия. Обдумывая все хитросплетения. Уставший и старый, отягощенный чувством вины, ответственности за жизни тех, кто нуждался в нем сейчас больше, чем когда-либо. Сейчас, когда он был так слаб.

Он медленно кивнул, на губах выступили черные пятна.

– Помню.

– Тогда нам нужно поговорить. – Он кивнул в сторону Каори. – Наедине.

Во рту у него кровь. Растекается по языку привкусом смерти.

Даичи согнулся пополам, когда его охватил приступ кашля, впиваясь пальцами в живот, в горло, смеясь где-то в глубине души. Было нечто пугающее в том, чтобы так жить – знать, что каждый вдох может стать последним толчком, который приведет к этому. К боли. К беспомощности.

Тогда начинаешь жить каждое мгновение, боясь дышать – делать то самое движение, которое поддерживает твою плоть. Пока не поймешь, что это вовсе не жизнь, а просто ожидание смерти.

Он не имел ни малейшего понятия, сколько времени продолжается мука. Ни единой мысли, кроме одной: он хотел, чтобы страдания прекратились, пожалуйста, пусть все закончится. Даичи знал, что болезнь – справедливое наказание, скручивающее его на полу камеры и окрашивающее ладони в черный цвет.

Он заслужил недуг по праву. Деревня Дайякава. Беременная мать Юкико. Боги… Неужели он действительно считал такие поступки праведными?

А черная чума – награда, которой он должен дорожить. Трофей за верную службу режиму, построенному на убийстве и лжи. Он знал это. Понимал. Но, будучи во власти приступов, не мог не желать, чтобы все поскорее закончилось.

Он бы с радостью предстал перед судьей кругов ада, а затем преклонил колени перед Эндзингер, сидящей на троне из костей. И бродил бы по подземному миру Йоми навеки проклятым голодным призраком.

Хуже этого уже быть не могло…

Кашель прекратился примерно через целую вечность, но «навсегда» еще не наступило.

О нет, наступила тишина, обрамленная гудением двигателей неболёта, и по полу карцера кралась вибрация. И, взглянув вверх сквозь решетку камеры, он увидел троих мужчин с налитыми кровью глазами, закутанных в черное, свет вокруг них медленно тускнел.

– Ты выглядишь больным, – проговорил первый – маленький человечек, уставившийся на свои вытянутые пальцы.

Даичи едва сдерживал безумный смех, опасаясь, что снова разразится кашлем.

– Можно сказать и так.

– Ты веришь в богов, Даичи-сан? На небесах и в кругах ада?

– В богов Бури и Солнца и Луны? – прошептал второй.

– В великого милосердного Создателя и его божественный порядок? – спросил третий.

– Конечно, – кивнул он.

– Сам пойдешь или нам тебя нести?

– Куда?

Лицо Инквизитора было скрыто под плавными изгибами маски респиратора, но Даичи мог поклясться, что маленький человечек улыбается.

– Туда, где ты сам увидишь, что принесла тебе вера.

В конце концов, его понесли.

Двое подхватили мужчину под руки, а третий, самый маленький, шагал впереди, наверх, на палубу. Небеса заполонили тяжелые броненосцы и гладкие, похожие на стрелы корветы, пачкающие небо струями выхлопных газов. Даичи прищурился: после нескольких дней, проведенных внизу, рассвет казался ему слишком ярким. На севере собиралась буря, далекие горы Йиши были скрыты завесой черного дождя.

Они прислонили его к перилам, держа за руки. В воздухе висела вонь сгорающего чи из проклятых цветов, звучали песни двигателей и хор лопастей пропеллеров. На западе Даичи увидел горы Тонан и черное, как рак, Пятно, расползающееся вокруг подножий вдалеке. Над массивными трещинами в мертвой земле висели испарения, поглощая почву ферм на периферии по одному футу за раз. И там, на окраине, за периметром из железнодорожных путей, заборов из колючей проволоки, за сотнями стоявших рядами корчевателей-кусторезов, вдруг шевельнулось что-то гигантское.

Черное железо. Огромные противотуманные глаза-фары, освещающие завесу дыма. Триста футов в высоту, под раздутым, усеянным заклепками брюхом сложены восемь лап, словно конечности древнего бога-паука, извлеченного из преисподней. По хребту пиками торчат выхлопные трубы, огромные косы-руки утыканы цепными механическими клинками, достаточно массивными, чтобы сровнять с землей крепости так быстро, как если бы их построили из соломы и грез.

Монстр Гильдии. Шедевр. Готовый обрушиться на ничего не подозревающий мир.

Землекрушитель.

Даичи подавил приступ кашля, смаргивая пары и слезы с глаз. Вдали, у железнодорожного узла Средиземья, он различил войсковой транспорт, развевающиеся знамена, клинки, сверкающие, как буруны на серо-стальном море. Воинство повелителя Тигров, призванное стереть Кагэ в порошок.

Корчеватели-кусторезы уже запустили двигатели, и хор из сотен рук-пил и ног затянул песню, управляемый Тиграми-операторами. Армия из плоти и отточенной стали.

Боги, на что мы надеялись, когда хотели противостоять этому?

Даичи посмотрел на флагманский корабль «Почетная смерть», плывущий по правому борту, и резко вдохнул, когда увидел человека, одетого в новую латунь, с глазами, горящими адским огнем сквозь дым выхлопов.

Уставился прямо на него.

Кин-сан.

Всем своим существом Даичи желал остаться на пять минут наедине с этим мальчиком в комнате без окон. Услышать несколько тихих слов, за которые он отдал бы жизнь.

Но нет.

Доверие, на котором давным-давно поставлен крест.

Доверие, вознагражденное камерой без искры света, и пытками, заканчивающимися здесь, на двух кораблях, в нескольких десятках футов и словно в тысяче миль друг от друга.

Они мерились взглядами, и горький, мстительный ветер завывал над пропастью между ними. Так они и стояли, пока небеса не раскололись от громоподобного рева, оглушительной отрыжки, хруста, лязга и грохота, который Даичи ощутил всем своим позвоночником – до основания черепа.

Двигатели Землекрушителя.

Инквизиторы притаились рядом, молчаливые и неподвижные. Даичи понял, что замерзший разреженный воздух царапает истерзанное горло, но троица, казалось, ничего не замечала. Они застыли, созерцая Пятно, разворачивающуюся в маневре армию, и медленные выдохи иссиня-черного дыма терялись в выхлопных газах.

Землекрушитель изверг ядовитые шлейфы высотой с милю, струи разбрызгивающейся смолы, а яркие оранжевые и желтые цвета флота Феникса почти затерялись среди клубов. Небо содрогнулось от рева, палуба задрожала под ногами Даичи, и огромные глаза-фары прорезали дымовую завесу.

Главный Инквизитор повернулся к старику. Налитые кровью глаза улыбались.

– И где же сейчас твой Создатель?

Кин перелез через перила «Почетной смерти» и, не говоря ни слова, прыгнул в затянутые дымом небеса. На него давила сила тяжести, ускорение ласкало кожу, а в ушах ревел ветер, пока он плыл, опускаясь в пустоту.

Внизу растянулось Пятно: огромная опухоль из пепла и трещин пронзила сердце Шимы. Пары, окутывающие мертвую почву, едва шевелились, несмотря на взрывы пропеллеров наверху. Спускаясь, Кин закрыл глаза, задаваясь вопросом, что он почувствует, когда ударится о землю.

Он нажал переключатели на запястье, и двигатели на спине с ревом ожили, вырывая Кина из объятий гравитации. Он пронесся под брюхом у неболётов флота, с ним летело еще полдюжины мастеров-политехников – из Кигена направили целую команду, чтобы укомплектовать экипаж Землекрушителя.

Когда мастера-политехники начали спуск, сквозь завесу выхлопных газов постепенно проступили очертания гигантского монстра. Кин не осознавал, насколько огромной была машина, пока они не приблизились на расстояние пятидесяти ярдов. Землекрушитель возвышался надо всем, и армия десятифутовых корчевателей-кусторезов у ног механического чудовища выглядела детскими игрушками.

Кин обогнул передние лапы в форме полумесяца, утыканные лезвиями цепных пил, достаточно крупных, чтобы обезглавливать здания. На столь близком расстоянии рокот двигателя сдавливал ребра, затрудняя дыхание.

Команда приземлилась на правый лонжерон машины, в горловине Землекрушителя со скрипом открылся металлический люк, из темноты на мастеров уставились красные глаза. Лотосмен провел их по тесному коридору, по бокам которого тянулись толстые железные трубы, влажные от пара. Посмотрев вниз через сетку платформы, Кин заметил силовые кабели, манометры и камеры сгорания, сцепляющиеся шестерни, покрытые слоем смазки толщиной в дюйм. Во всем чувствовалась своеобразная поэзия – в движении машин и людей, в шипении дыма и пара.

Кин поймал себя на том, что улыбается под маской.

– Добро пожаловать на Землекрушитель, братья, – сказал лотосмен.

Кин оглядел его с головы до пят: судя по голосу, немногим старше новичка, кожа была еще новой и относительно чистой.

– Я – сятей Бо, помощник командора Рея. Наш кёдай просит вас явиться на выделенные рабочие места. Мы выступаем через несколько мгновений.

– Благодарим вас, брат, – ответил Кин.

– Вы Пятый Бутон Кин? – Глаза помощника блеснули в темноте.

– Да.

– Командор Рей приказал вам посетить рулевую рубку.

– Веди, брат Бо, – проронил Кин.

Они поднялись по горловине колосса в тесном лифте, и в узком пространстве звук двигателя усилился настолько, что Кину пришлось отрегулировать слуховые глушители. Двери лифта с шипением распахнулись, открыв доступ в широкую круглую камеру в черепе Землекрушителя. Два огромных стеклянных портала взирали на бескрайние пустоши. Стены увешивали приборы: датчики, шкалы, панели для перфокарт. Воздух оказался настолько грязным, что кожа Кина сразу покрылась жирной пленкой.

В центре помещения располагалось место рулевого: целая сбруя из железа, поршней и кожаных пряжек, соединенных сегментированными кабелями с расположенными вокруг приборами. И наконец Кин понял, почему Кенсай сильно расстроился, узнав, что ему не позволили отправиться сюда.

Даже мысль о том, чтобы сесть за пульт управления, вызывала дрожь возбуждения, которая побежала у Кина по телу.

Но этому не суждено случиться. На троне рулевого удобно устроился командор Рей, пристегнутый ремнями безопасности. Он был одет в обычный атмоскафандр, глаза защищены телескопическими очками. Мастера-политехники завершали заключительные этапы проверки перед походом. Рей оглянулся через плечо, щелкая переключателем, чтобы закрыть канал связи.

– Кёдай Кин, я рад, что вы присоединились к нам.

– Командор Рей. – Кин прикрыл кулак рукой и низко поклонился. – Второй Бутон Кенсай выражает сожаление, что не смог находиться здесь в столь знаменательный день.

Командор повернулся к помощнику, как будто Кин вообще ничего не сказал.

– Брат Бо, давление масла на седьмом участке до сих пор скачет.

Молодой лотосмен занял место за пультом связи и кивнул.

– Техника уже отправили. При зажигании двигателя произошел разрыв уплотнения. Ремонт в самом разгаре.

– Мне следует проследить за экипажами мастеров-политехников, – проговорил Кин. – Мне предстоит многое наверстать.

– Нет, – возразил Рей. – Вы должны быть тут, чтобы увидеть все своими глазами. Ваш отец помогал в разработке машины. Вполне уместно, что вы будете именно в рулевой рубке, когда наше творение сделает первые шаги.

Кин встал рядом с пультом управления, краем глаза наблюдая за Реем. Трон с упряжью, словно кокон, был подвешен к крыше и мог вращаться вместе с пилотом.

Движения ног, рук и головы передавались через реле непосредственно на Землекрушитель – и машина имитировала движения. Управление системами цепных клинков и противовоздушной обороной можно было осуществлять с помощью перчаток или передать на вспомогательные посты-станции. В рубке трудилось полдюжины человек, а в самом Землекрушителе – свыше шестидесяти, и существовала тысяча причин, по которым все могло пойти не так. Но если предположить, что системы пребывали в рабочем состоянии, то окончательный контроль находился в руках одного человека.

Рей задумчиво кивнул, взглядом сканируя консоли.

По-видимому, оставшись довольным, прочистил горло и включил частоту связи со всеми каналами.

– Это командор Рей. Предварительная проверка завершена. Сообщите наземному экипажу, чтобы отошли в сторону.

Брат Бо начал обратный отсчет на открытой частоте.

– Поход Землекрушителя начнется через десять, девять…

Рей вновь повернулся к Кину и внимательно оглядел Пятого Бутона.

– Вам лучше за что-нибудь держаться…

Даичи застыл у перил, чувствуя, как нарастает громкость, наблюдая, как наземные экипажи корчевателей-кусторезов отдаляются от Землекрушителя.

В небо с грохотом поднимались шлейфы выхлопных газов, а из недр машины вырывалась огромная струя пара. Старик сплюнул черную слюну на палубу, сердце бешено колотилось в груди.

Колосс шевельнулся – сначала дрожа всем корпусом, как новорожденный жеребенок, пытающийся встать в луже последа. Лапы неторопливо разворачивались, внося свою лепту в царившую вокруг какофонию. А затем, словно урод из балагана в Доктауне или же некая отвратительная помесь насекомого с машиной, он вонзил конечности до первого сустава в разрушенную землю. И устоял.

Остров сотрясался от ударов, которые следовали один за другим, когда монстр принялся двигаться. Четыре лапы по очереди выступали вперед и быстро били о землю.

ДУМ[6]. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

За ними последовали еще четыре.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

С неболётов флотилии донеслись отрывистые возгласы: лотосмены, подняв руки, выкрикивали название гиганта – свидетельство их силы и изобретательности, – который теперь делал первые робкие шаги навстречу красному рассвету, словно ожидающему его приход.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

Даичи облизнул губы, почувствовав горький привкус. Маленький человечек рядом с ним повернулся, налитые кровью глаза бесцельно блуждали по пространству, пока в итоге не остановились на Даичи.

– Видишь? – выдохнул человечек. – Конец?

Взгляд Даичи был прикован к Землекрушителю, и у мужчины перехватило дыхание, когда громадный монстр неуклюже двинулся с плацдарма, а за ним, грохоча и лязгая металлом, последовали толпы корчевателей-кусторезов, словно крошечные солдатики за императором. И все они отправились на войну.

– Вижу, – прохрипел Даичи.

– Нет. Ты не видишь.

Инквизитор повел рукой в сторону колосса.

– Не туда смотришь. – Потом указал на окрестности.

Мили мертвой земли, окутанной удушливым, густым, как суп, туманом. Даичи мог поклясться, что видел фигурки, движущиеся в тумане, наблюдающие за удалением Землекрушителя.

Человечек заговорил снова, и в его голосе явно слышались иронические нотки:

– Смотри туда.

18

Пересмешник

Дождь был теплым, как свет костра, густым, как патока, черным, как полночь.

Йоши брел вдоль пустынной железнодорожной ветки. Он был закутан в плащ с капюшоном из черной резины. Дзика-таби[7] хрустели по гравийной насыпи у изъеденных ржавчиной рельсов, руки в перчатках спрятаны в рукава. На станции Йама он не смог найти ни одного бодрствующего дрезинщика, да и поезда после взрыва завода по переработке чи не ходили. Поэтому он двигался на юг, а ветер бросал черные капли дождя на стекла его защитных очков, пропитывая горечью платок, повязанный вокруг лица.

Ну почему гребаный дождь начался именно сейчас?

Минуты превращались в часы под хмурым грозовым небом. Несколько фермеров из клана Кицунэ собирали остатки урожая с лотосовых наделов. Они спешили, чтобы ядовитый дождь не уничтожил растения, несмотря на то, что продавать лотос теперь было некуда. Ливень, наконец, утих, превратившись в тоненькие струйки, и тогда Йоши откинул капюшон со лба и отжал платок. Взглянув в небо, он заметил крылатый силуэт, плывущий на кроваво-сером фоне.

Сначала Йоши подумал, что, возможно, Хана и Кайя нагнали его, чтобы отговорить от опасного путешествия. Но, прищурившись, различил, что крылья отливают металлом, а на спине нет всадника.

Йоши наблюдал, как зверь описывал широкие круги по спирали, казалось бы, без всякой цели. Было что-то одинокое в крылатом существе, мечущемся по небосводу, нечто, что говорило о путнике, сбившемся с пути. Облизнув губы и сплюнув, Йоши потянулся к Кеннингу, нащупывая разум арашиторы.

Не меня ищешь?

Ответом была долгая тишина, нарушаемая отдаленными раскатами грома.

Йоши вновь понаблюдал за зверем в течение растянутой во времени минуты и уже собрался пожать плечами и отправиться в путь, когда почувствовал, как в голове прогремел голос.

ЗАЧЕМ МНЕ ТЕБЯ ИСКАТЬ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ?

Кого, черт возьми, ты так называешь, птичий мозг?

АХ, ПТИЧИЙ МОЗГ. ОЧЕНЬ ХОРОШО. ТАКАЯ ОСТРАЯ КОЛКОСТЬ, ЧТО ДАЖЕ ВОЗДУХ МЕЖДУ НАМИ КРОВОТОЧИТ, МАЛЬЧИК.

Кто-то нагадил тебе в утреннюю овсянку или что?

АРАШИТОРЫ НЕ ЕДЯТ ОВЕС.

Если кто-то и нагадил, в том нет ни грамма моей вины.

КАК СМЕШНО.

О, несомненно.

О, НЕСОМНЕННО.

Значит, ты теперь пересмешник?

ВПОЛНЕ ЗАСЛУЖЕННАЯ ИЗДЕВКА, МАЛЬЧИК.

Отлично. А сейчас вали, куда летел.

Йоши провел ладонью в перчатке по отросшей щетине на голове, опять натянул капюшон и продолжил путь. Он чувствовал, как арашитора все еще вяло кружит над ним, порой устремляясь к земле, в последний момент поднимаясь и взмывая ввысь. Как ребенок, бегающий просто так, поскольку у него есть ноги, а под ногами – твердая земля.

Йоши поймал себя на том, что мысленно восхищается арашиторой – ничего похожего на обычных зверей, с которыми его сталкивала жизнь. В тигре было что-то от Дакена, кошачье чутье, которое вызывало печаль в сердце Йоши. Но чувствовалась в нем и первобытная, острая как бритва грань, хищная, окрашенная разочарованием. Никогда прежде Йоши не испытывал ничего подобного.

Я ЧУЮ ТЕБЯ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ. БОЛТАЕШЬСЯ У МЕНЯ В ГОЛОВЕ.

И что?

УБИРАЙСЯ. ВОТ ЧТО.

Скажи «пожалуйста».

ДУРАЧОК. Я МОГУ ВЫПОТРОШИТЬ ТЕБЯ, КАК РЫБУ. И РАЗВЕШАТЬ ТВОИ КИШКИ ПО ОБЛАКАМ. СЛАБЫЕ. НЕСЧАСТНЫЕ. УЗУРПАТОРЫ. ОКРАШИВАЕТЕ НЕБЕСА В КРАСНЫЙ ЦВЕТ И…

Яйца Идзанаги, кажется, я понял. Ты мне обидки кидаешь, что ли?

НИЧЕГО ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ.

Депрессуху и раздрызг я узнаю всегда. Боги тебе подтвердят, что благодаря Джуру я знаю о них все. Самое худшее выкидывают богатые парни, поверь мне.

И КТО ТАКОЙ ДЖУРУ? ЕЩЕ ОДНО МЯУКАЮЩЕЕ ОБЕЗЬЯНЬЕ СУЩЕСТВО?

Йоши резко остановился, наклонился и швырнул в небо пригоршню грязи.

А ну, спустись и попробуй-ка выплюнь мне это дерьмо прямо в лицо! Я быстро научу тебя уважению к мертвым, сукин сын! Все сделаю, чтобы ты лично извинился перед его забытым богами лицом!

Йоши вытащил железомёт, который украл у даймё Кицунэ, и принялся кружиться на месте, как будто танцевал нелепый танец разочарования. Затем сплюнул в грязь, засунул оружие обратно за пояс оби и зашагал вниз по рельсам. Над его головой продолжали грохотать грозовые тучи.

МНЕ ЖАЛЬ.

Вали к чертям в преисподнюю.

Я НЕ ЗНАЛ, ЧТО ОН МЕРТВ.

Наверное, тебе стоит иногда думать, прежде чем раскрывать гребаный рот.

КЛЮВ.

Да пофиг.

КЕМ ОН БЫЛ?

Не твое собачье дело.

ДРУГ? БРАТ?

Он был для меня всем, вот что.

Йоши тяжело вздохнул, приподнял защитные очки и провел рукой по глазам.

Он был для меня практически всем.

КАК ОН УМЕР?

Он не умер. Его убили.

ОХ.

Ох.

И ПОЭТОМУ ТЫ ИДЕШЬ ОДИН, НАДЕЯСЬ НАЙТИ ОТВЕТ. ДЕЛО В ТВОЕЙ ПОТЕРЕ? ТЫ НИЧЕГО НЕ ОТЫЩЕШЬ В ОБЛАКАХ, МАЛЬЧИК. ПОВЕРЬ МНЕ, Я УЖЕ ПРОВЕРЯЛ.

Мне не нужны ответы. Я хочу прикончить ублюдков, которые убили его.

МЕСТЬ.

Чертовски верно.

И В НЕЙ НЕ НАЙДЕШЬ ПОКОЯ. ПЯТНА НИКОГДА НЕ СМЫВАЮТСЯ. Я ЗНАЮ.

О, ты знаешь?

ТЕБЕ БЫЛО БЫ ЛУЧШЕ ОСТАТЬСЯ. С ЮКИКО. И С СЕСТРОЙ. ГРЯДЕТ ВОЙНА, МАЛЬЧИК.

Неужели я похож на того, кто будет рисковать своей долей ради людей, на которых мне начхать? Черт возьми, три месяца назад ребята из Йамы с радостью приковали бы меня цепями к Пылающим камням и сожгли.

МНОГОЕ МЕНЯЕТСЯ СО ВРЕМЕНЕМ.

Но не все.

ОБЛИК ГЕРОЕВ, ТОЧНО.

Значит, я кажусь тебе героем?

ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ КАК ОБЫЧНЫЙ МАЛЬЧИК.

Ослепительная дуга молнии расцеловала небо.

И ДА, ВПОЛНЕ МОЖЕШЬ БЫТЬ ГЕРОЕМ.

Прибереги речи для того, кому не все равно, Пересмешник.

ОТВЕТЫ НА ТВОИ ВОПРОСЫ НЕ ТАМ, ГДЕ ТЫ ДУМАЕШЬ. СМЕРТЬ НЕЛЬЗЯ ОТМЕНИТЬ СМЕРТЬЮ.

Да что ты!

ТОГДА ЗАЧЕМ? БУДЕШЬ ГОВОРИТЬ КАК САМУРАЙ? ИЗ ЧУВСТВА ЧЕСТИ? ВЕРНОСТИ?

Думаю, честь я забыл в других штанах.

ТОГДА ЗАЧЕМ?

Йоши внезапно остановился, чавкая ботинками по грязи и серо-голубому камню. Он посмотрел на тигра, парящего в вышине, пригляделся к четким линиям механических крыльев, черным полосам и белоснежным перьям на фоне бурлящего серого моря облаков.

И вновь провел ладонью по голове, представив темные глаза, горящие смехом.

Губы, на которые он когда-то смотрел, просто… отсутствовали. Рука, которую он когда-то держал, обглоданная и без пальцев.

За кровь отвечают кровью, Пересмешник.

Йоши покачал головой.

И некоторых ублюдков надо просто убить.

Йоши отправился дальше. Дождь начал плеваться, густые капли вязкой жижи стекали между ржавыми рельсами, ударяясь о металл сбивчивыми нотами. Юноша прикрыл рот платком. Шагая по выбеленному дереву, он молился, чтобы ливень побыстрее прекратился. Он не замечал арашитору, пока чуть не налетел на него.

Дождь стих. Тигр сидел прямо перед ним, поперек рельсов, размахивая хвостом из стороны в сторону. Перья посерели от воды, металлические крылья тускло поблескивали. А глаза были цвета расплавленного янтаря, как скрытое пеленою солнце.

КУДА ТЫ НАПРАВЛЯЕШЬСЯ, ЧТОБЫ МСТИТЬ?

Город Киген.

СЛИШКОМ ДАЛЕКО ДЛЯ МЕНЯ. Я ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬСЯ В ЙАМУ.

Как скажешь.

НО МОГУ ПОДБРОСИТЬ ТЕБЯ ТУДА, ГДЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ДОРОГИ.

В Средиземье?

КАК СКАЖЕШЬ.

Зачем тебе это?

СКОРО СНОВА ПОЙДЕТ ДОЖДЬ.

И что?

ХОЧЕШЬ ПЛЕСТИСЬ ПОД ДОЖДЕМ?

Нет.

ТОГДА ЗАБИРАЙСЯ КО МНЕ НА СПИНУ, ПОКА Я НЕ ПЕРЕДУМАЛ.

Йоши задрал голову и посмотрел тигру в глаза. Затем взглянул на грязные облака, на длинный участок железнодорожного полотна, на черные капли, упавшие на протянутую ладонь.

Хорошо. Прими благодарность.

Он вскарабкался на спину грозового тигра, и адреналин превратил внутренности в бурлящую вскипающую жидкость. Арашитора встал, Йоши качался у него на спине, пока зверь скакал по путям. Потом тигр подпрыгнул, расправив крылья, но с грохотом рухнул на землю.

Йоши выругался, вцепившись в тигра, а тот снова подпрыгнул и на этот раз поймал воздух крыльями и, разрывая пустоту между облаками и землей, начал подниматься в небо. Юноша почувствовал, как от лица отхлынула кровь. Он наблюдал, как земля отдаляется, а зверь описал в воздухе длинную скачущую дугу, от которой внутренности взмыли вверх и прижались к груди.

Крылья тигра пели песню металла, шестеренок и поршней, поскрипывающих при подъеме, взмывающих в дождь и облака.

А по пятам плыло оторванное перо, пикируя и взмывая. Потом его подхватил ветер, подстраховал, удерживая рядом с ними так долго, насколько возможно.

Не навсегда.

Но все же достаточно долго.

19

Падение

Темная комната, полная смазанного железа. Гул никогда не засыпающих двигателей. Слухи о предательстве.

– Сегодня вечером, – сказал первый.

– Нет. Слишком рискованно, – ответил второй. – Мы можем обставить это как несчастный случай.

– Нет. Даже если бы мы убивали старших, нашей приоритетной целью стал бы командор Рей. Но только не Пятый Бутон.

– Если ты убьешь Рея, тебя сразу же схватят. Ты – его помощник и будешь первым, кого обвинят. А для дела нужны все мы втроем, чтобы заглушить двигатели, когда придет время.

– Поэтому Рея или Кина не трогаем. Пока.

– Ты знаешь все наши приказы. Бутоны высших эшелонов теперь являются мишенями.

– Нет. Очень многое зависит от нашего решения. Сейчас надо залечь на дно. А если наткнемся на внешнее сопротивление, в Йиши или за пределами Кицунэ-дзё, то отключаем двигатели и калечим эту штуковину. Таков наш план.

– Кина выдвинула Инквизиция, Бо. У него наверняка их татуировка на руке!

– Это не входит в наш план!

– Я могу посодействовать. И обставить все как несчастный случай.

– Нет, Синдзи!

– Смерть Змеям, Бо. Смерть им всем.

Скрежет латуни по латуни. Рука вырывается из цепкой хватки. Мольба, произнесенная шепотом, перекрывая хрип мехов, лязг двери в переборке, топот тяжелых ботинок в темноте.

Бо стоял в полумраке, опустив горящие глаза, и колотил кулаком по стене.

– Дерьмо.

Нож прижат ко лбу. Над головой в свете фонаря маячит лицо Йоритомо.

«Но будет справедливо, если этого не захочет и никто другой».

Боль.

– Нет! – Каори резко села в постели, вытаскивая вакидзаси из-под одеяла.

Лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Она моргнула, грудь вздымалась, пока она выискивала нападавшего во мраке. Но теперь он мертв – его давно прикончили в тени Пылающих камней.

Уничтожен за убийство Черного Лиса. Месть Танцующей с бурей.

И теперь ей отказано в мести навсегда. Нельзя убить дважды…

В дверь хижины тихо постучали: чей-то силуэт, очерченный на окне из рисовой бумаги. Девушка потерла глаза, откинув волосы с лица. Сколько сейчас времени? Час Обезьяны? Собаки?

– Каори. – Она услышала голос Маро.

– В чем дело?

– Пришло сообщение. Передали по радио.

– Ты что, не мог его принять? – прошипела Каори. – Боги небесные…

– Он хочет поговорить лично с тобой. И один на один.

Хмурый взгляд во мраке.

– От кого сообщение?

– Даже не знаю, как сказать… Но парень утверждает, что он Исао…

Кин спустился по стремянке: сперва пространство было настолько узким, что новая кожа царапалась о стены. Преодолев последние несколько футов, он шагнул на подвесную платформу и оглядел машинное отделение.

Широкий зал с железными траверсами, опорами и лестницами, блок трансмиссий размером с дом, двигатель, гудящий мощностью в тысячу лошадей. Палуба под ногами раскачивалась в такт походке Землекрушителя. Амортизаторы лишь частично компенсировали качку. Кин изучил помещение и замер, накрытый дежавю. Моргая в свете фонарика, глядя на сверкающую кожу работающих мастеров-политехников, пораженный в самое сердце одной-единственной жгучей мыслью.

Я бывал здесь раньше…

– Пятый Бутон Кин.

Не называйте меня Кином. Это не мое имя…

Кин обернулся и увидел на платформе мастера-политехника. Посмотрел на символы, нанесенные рядом с мехабаком, обозначающие имя члена Гильдии.

– Брат Синдзи.

Сятей поклонился.

– Вы хотите провести проверку?

– Прошу прощения. Знаю, что пришел рано.

Гильдиец кивнул.

– Я подумал, что мы могли бы начать с системы зубчатых передач? Ее хорошо видно с верхних платформ. Согласны?

– Да, конечно.

Мастер-политехник вновь поклонился и жестом пригласил его пройти первым.

– После вас, Пятый Бутон.

– Благодарю, брат. – Кин повернулся и потопал вперед.

Каори закрыла дверь радиорубки и заперла ее за собой. Девушка взмокла от пота после подъема. Пункты перехвата сообщений располагались на склоне горы к югу от деревни Кагэ – так было легче избежать магнитных помех. Каори преодолела расстояние бегом, сердце бешено колотилось, а волосы повисли путаной завесой на лице.

Сев за столик с радиоприемником, она схватила микрофон.

– Исао?

Голос юноши был искажен помехами, приглушен расстоянием.

– Каори.

– Что ты подарил моему отцу на его последний день рождения?

Пауза, сопровождаемая треском белого шума.

– Мы с Ацуши вырезали флейту из дерева кири.

– Какую мелодию он сыграл в первую очередь?

– Ну, он пытался исполнить «Дочь ронина». Но играл так ужасно, что я не совсем уверен. А потом я напился и сел на флейту. Случайно, конечно.

Хотя сердце Каори сжалось от воспоминания, она все равно улыбнулась.

– Боги небесные, это и правда ты. Но разве такое возможно? Мы думали, тебя убили, когда схватили моего отца…

– Ты одна, Каори?

– Хай.

– Уверена? Посмотри по углам. Давай же. Слышишь, как тикают часы?

– Ты имеешь в виду дрона-паука, которого гильдийская сука Аянэ оставила здесь следить за нами?

– Вы нашли его?

– И уничтожили. И с ней я бы хотела сделать то же самое.

– Хвала Идзанаги. Молодцы.

– И как получилось, что ты до сих пор жив? Ты ведь должен был охранять моего отца во время нападения на Киген. Если Гильдия схватила его, они должны были поймать и тебя. Или убить.

– Кин действительно убил меня. Ударил ножом в спину. Ацуши и Такеши тоже.

– Что…

– По крайней мере, для Аянэ все выглядело именно так…

Кин находился на платформе над зубчатой передачей, глядя вниз, в железную пасть, полную чавкающих, перекатывающихся зубов. Землекрушитель работал на базе четырехступенчатой коробки передач. Энергия на восемь лап, упирающихся снаружи в землю, передавалась за счет громадных шестеренок. Коробка передач была заключена в железный корпус, окаймленный защитными перилами, но сверху она оставалась полностью открытой, что позволяло техникам легко получить доступ к системе. На стремянке, примерно на полпути вверх по корпусу, копошился мастер-политехник, проверяя целую кучу датчиков.

Созерцая красоту шестеренок и подшипников, Кин был вынужден в очередной раз восхититься гением Кенсая. Второй Бутон вполне мог быть его врагом, но он говорил на языке машин лучше, чем кто-либо другой.

Кин порадовался, что никогда не совершал ошибки, недооценивая дядю, и ни на мгновение не поверил, что Кенсай «проглотил» его историю.

К счастью, Инквизиция не разделяла подозрений Второго Бутона. Это просто благословение, что они столь одержимы своим драгоценным «тем, что будет».

Но Кин даже сейчас боролся изо всех сил, чтобы предотвратить «то, что будет».

«Зовите меня Первым Бутоном».

Кин мрачно улыбнулся под шлемом.

Нет, я постараюсь не допустить «того, что будет».

Он повернулся к Синдзи, повышая голос, чтобы перекричать шум:

– Скажите мне, брат, как…

И вдруг ему в череп врезалась железная труба, зажатая двумя крепкими руками. Удар почти оглушил его, голова мотнулась вбок, шлем прогнулся под действием огромной, как у кувалды, силы.

Кин повалился на платформу, его поршни заскулили, когда он вцепился в перила. В глазах расцвели белые цветы, а во рту он почувствовал кровь, боль затмила ужас перед вращающейся внизу зубастой цепью, готовой превратить тело в фарш.

Он поднял глаза на ударившего его члена Гильдии, который снова занес трубу.

– Вот тебе за восстание, ублюдок! – выплюнул Синдзи.

– Нет, – прохрипел Кин. – Подожди…

– Исао, давай не тормози, говори скорее… – прошипела Каори.

– Крысиная кровь. – В динамиках затрещал мальчишеский голос. – У меня к спине были привязаны пузыри с крысиной кровью. А Кин, когда ударил меня, использовал специальный нож со складывающимся лезвием. С которым легко справиться даже такому новичку, как он.

– Ты инсценировал собственное убийство от рук Кина? Ты был в курсе, что он предаст нас?

– Нет, Каори, нет. Это план Кина. Он понимал, что Аянэ подослана Гильдией, чтобы настроить его против нас. Или, как минимум, ополчить нас против него.

Желудок у Каори скрутился в узел. Во рту было сухо, как в пустыне.

– Но откуда?

– Сюрикеномёты. Аянэ их испортила. Не она лично, а ее паук-дрон все сделал, пока она была заперта в камере. Но у нее получилось прямо безупречно. Кин выяснил это, изучив обломки. Никто, кроме гильдийца, не смог бы поработать с ними настолько хорошо, чтобы они вышли из строя одновременно, прямо посреди атаки óни.

– Да, но это не объясняет того, что случилось с моим отцом в Кигене!

На линии зашипели помехи, когда Исао размеренно вздохнул.

– Кин говорил с Даичи наедине. Он знал, что их будет подслушивать дрон. Полагал, что тот следует за ним повсюду. Поэтому они играли в шахматы, обмениваясь заметками между ходами. Вслух Кин рассказал о заговоре с целью уничтожения завода по переработке чи в Кигене – план, ради которого и прислали Аянэ, должен был завершиться предательством Кина. Но в заметках он объяснил Даичи, что случилось на самом деле. Про Аянэ и дрон. Про порчу сюрикеномётов. И наконец, поделился идеями, как победить Землекрушитель и покончить с Гильдией раз и навсегда.

Каори закрыла глаза, страшась ответа.

– Как?

Кин втянул голову в плечи, когда ему нанесли очередной удар трубой по шлему. И еще один. И еще… Погрузившись в безумие, Синдзи теперь колотил по пальцам, вцепившимся в перила перехода.

– Прекрати! Я на вашей стороне! – Кин оглянулся через плечо, вниз, на вращающуюся, усеянную зубьями пасть коробки передач.

Следующий удар пришелся по черепу, и перед глазами вспыхнули звезды. Одна рука соскользнула, и он задохнулся, стиснув зубы, отчаянно цепляясь за перила второй рукой.

Когда он был мальчиком, какой-то из собратьев-новичков сказал, что за мгновение до смерти перед глазами должна промелькнуть целая жизнь. Взлеты и падения. Победы и поражения – все, кем ты когда-либо был, и все, что ты когда-либо делал, должно предстать перед твоим взором в белом мерцающем сиянии… прямо перед тем, как свет угаснет навсегда.

Но он сейчас мог думать только об одном… вернее, об одной – Юкико. О том, что никогда больше не увидит ее.

И о том, что ничего уже нельзя будет исправить.

Нет.

Когда его настиг новый удар, в голове Кина запели железо и латунь, и его хватка ослабла.

Нет, неверно…

– Он планировал уничтожить двигатели Землекрушителя, Каори. Его отец проектировал камеры сгорания или нечто в этом роде. И Кин знает, как они устроены, но ему нужно было попасть внутрь, чтобы действовать. Поэтому ему пришлось устроить достаточно убедительное шоу, чтобы Гильдия приняла его обратно.

– И он попросил моего отца…

– Нет. Даичи вызвался добровольно.

– Но почему…

– Он умирает от черной чумы, Каори. Почему бы не сделать так, чтобы его смерть хоть что-то да значила?

Глаза у нее наполнились слезами. А душу переполняло отчаяние. И ярость.

– Почему ты рассказываешь мне только сейчас?

– В городе Киген радио Кагэ уже не существует. Мы были вынуждены пробираться на север, к Бескрайним равнинам, до первого поста перехвата в провинции Хатенаши. И только сейчас рискнули связаться с вами. Думали, что дрон все еще у вас в деревне.

– Но почему отец не сказал мне ни слова перед нападением? – прошипела она.

– Он знал, что ты никогда на это не согласишься, Каори.

– Исао, вы же ненавидели Кина…

– Но любили Даичи. В его речах был смысл. Юкико исчезла. У нас не было другого способа справиться с Землекрушителем.

– Юкико вернулась. – В голосе Каори прозвучала горечь. – Она связалась с заговорщиками из Гильдии, можешь себе представить?

– Мы о них слышали. Ходят слухи, что они уничтожают верхушку. Мы подумали, что, если Кину удастся вернуть себе репутацию, он может стать мишенью мятежников – как гильдиец, который захватил и сдал Гильдии великого Даичи, лидера повстанцев Кагэ.

Каори склонила голову, убитая новостью.

– Боги…

– Ты должна сообщить им, Каори. Если у Юкико есть уши среди мятежников Гильдии, ты должна как-то дать им понять, чтобы они не трогали Кина. Он способен уничтожить Землекрушитель. Судя по тому, что говорил Даичи, взрыв унесет половину армии Тора. Кин на нашей стороне.

Каори закрыла глаза.

– Отец, как ты мог… – прошептала она.

Пальцы соскальзывали с перил.

Труба снова летела к голове.

Сопротивляться. Надо сопротивляться изо всех сил, которые еще остались.

Кин сделал выпад свободной рукой, ударив по кнопке управления полетом на запястье, и мгновенно получил удар по голове. Вспыхнул сноп искр, включились ракетные двигатели.

Новый удар по черепу, и еще, и еще. Он уже почти ничего не чувствовал, глаза застилала кровь, пальцы в последний раз судорожно попытались ухватиться за перила, но ему не повезло. Извиваясь, он начал падать в зубчатую пасть системы передач. И в этот момент за спиной взметнулось сине-белое пламя. Он крутанулся, врезался в защитные перила, но ракетные двигатели пока еще горели. Пошатнувшись, он с последним прерывистым вздохом подтянулся, но продолжил падение на пол машинного отделения с высоты двадцати футов.

Ракетный ранец снова вспыхнул и погас, кнопки управления на запястье выбросили яркий сноп искр. Во рту была кровь, а дыхание обжигало легкие.

Мастер-политехник на стремянке выругался и посмотрел на Синдзи, стоявшего на платформе наверху.

– Идиот, ты промахнулся!

– Тогда спускайся сам и прикончи его!

– И ты тоже! Давай, помоги мне! – И, достав из-за пояса с инструментами железный гаечный ключ, мастер-политехник сбежал вниз по ступеням, чтобы закончить то, что начал товарищ.

– Каори, ты меня слышишь?

Предательство за предательством…

– Ты должна поговорить с Юкико! Кина трогать нельзя!

Юкико. Мичи. А теперь еще и отец? Он доверял ублюдку-гильдийцу сильнее, чем ей? Был готов расстаться с жизнью по слову предателя, ничего не сказав единственной дочери? Отдал катану Юкико, и от этого Каори тоже было плохо.

В конце концов, Каори сдалась. Она потеряла все. Годы, проведенные рядом с ним. За несколько недель Юкико и ублюдочный Кин завоевали больше его доверия, чем она заслужила за всю свою жизнь.

Она медленно встала, сжав губы, тонкие, бескровные.

– Каори?

Она стиснула зубы так, что заболела челюсть.

– Каори, ты меня слышишь?

– Нет, – выдохнула она. – Ничего не слышу. – Она щелкнула выключателем, и мольбы Исао потонули в звенящей тишине.

Синдзи мчался вниз по винтовой лестнице, указывая на Кина и крича подельнику-убийце:

– Останови его, он выходит на связь по мехабаку!

Пальцы Кина порхали по груди, танцуя сложный танец на лицевой стороне устройства. Так уличный менестрель играет на струнах сямисэна. Сообщение передавалось по внутреннему каналу Землекрушителя – сигнал бедствия, который услышит каждый гильдиец на борту колосса.

– Требуется помощь. Машинное отделение.

– Останови его, Масео!

Второй мастер-политехник врезался в Кина, пытаясь оторвать его руки от устройства.

– Останови его!

– Несчастный случай.

Масео замер, глядя в разбитое металлическое «лицо» Кина.

– Несчастный случай?

Синдзи добрался до нижнего уровня машинного отделения и направился к Кину, сжав кулаки. Но когда он приблизился, верхний люк приоткрылся, и появился еще один мастер-политехник, вглядываясь вниз, рассматривая собравшуюся там троицу.

– Ради Первого Бутона! – крикнул он. – Что случилось?

Двое потенциальных убийц молча и мрачно уставились друг на друга. Кин с трудом поднялся на четвереньки и посмотрел на мастера-политехника, стоявшего на верхнем переходе.

– Я поскользнулся, – непринужденно ответил Кин.

– Поскользнулся? – Мастер перегнулся через перила, в его голосе прозвучало недоверие.

Кин медленно поднялся на ноги и со скрипом пожал плечами.

– Ранец дал осечку. Я чуть не улетел в систему передач. Брат Синдзи спас мне жизнь.

В машинное отделение прибывали гильдийцы, у них горели глаза, со всех сторон сыпались вопросы. Они получили то же объяснение, которое окровавленный и побитый Кин повторил несколько раз для окруживших его обеспокоенных собратьев. Звучала хвала Первому Бутону и прославление Синдзи, каждый норовил похлопать его по спине, пока, наконец, не было решено, что Кин должен наведаться в медпункт.

Пятый Бутон настаивал, что не стоит суетиться, ведь кожа крепка, хоть плоть и слаба, но потом уступил.

– Хорошо, братья. Конечно, лучше удостовериться, что я в порядке. – Кин повернулся к несостоявшемуся убийце. – Возможно, мой спаситель будет достаточно великодушен, чтобы сопроводить меня?

– Конечно, Пятый Бутон. – Синдзи поклонился. – Для меня это было бы честью.

– Нет. Это честь для меня, брат. Я у вас в долгу.

Возбуждение улеглось, гильдийцы вернулись на посты, некоторые бросали настороженные взгляды на ограждение над передачей. Чудо, что Пятый Бутон остался цел и невредим. Подумать только, что могло бы случиться, если бы не брат Синдзи…

Подошел Масео и, взяв Кина за руку, закинул ее себе на плечо. Синдзи поддерживал потерпевшего с другой стороны, и напарники, шаркая ногами, направилась к винтовой лестнице. Кин устроился между ними.

– Помедленнее, братья, – сказал он. – У меня до сих пор дрожат ноги. – Кин невесело улыбнулся. – И нам, кстати, есть о чем поговорить.

Оператор поста перехвата поднял голову, когда Каори вышла на ведущую к башне дорожку и откинула челку с лица.

– Брат Исао разоблачен, – процедила Каори. – Ацуши и Такеши тоже. Разошлите сообщение по всей сети. Любая информация, поступающая от них, должна рассматриваться как подозрительная. Любое сообщение надо проигнорировать.

– Хай, – кивнул связист.

Не прибавив ни слова, Каори кивнула и исчезла в темноте.

20

Не могу и не буду

Если исходить из списка «Десять вещей, вместо которых я предпочел бы заняться нежно-сладкой любовью с Матерью Тьмы», который Йоши составил для себя, то «Полет на спине грозового тигра» мог бы вполне удобно расположиться на втором месте.

Первое место, без сомнения, заняло бы «Падение со спины грозового тигра».

О, конечно, поначалу поездка показалась ему такой классной, что дух захватывало: когда они рассекали воздух, в спину Йоши рычал шторм, и ветер рвал одежду, будто кинжалом. Но едва первоначальный трепет угас, у Йоши осталось невнятное ощущение какой-то неправильности. Его словно зажало в тиски гравитации. Сила притяжения тянула вниз, а когда он взглянул туда, дико закружилась голова. Если бы Господь Идзанаги и вправду хотел, чтобы Йоши был здесь, наверху, он бы не чувствовал себя как невеста-девственница в первую брачную ночь.

Если же на мгновение отвлечься от метафизики и перейти к практическим вопросам, то седло на спине Буруу сделано для человека с другой… конфигурацией, отличной от его собственной.

Сын шлюхи ронина, мне яйца давит – так и сдохнуть можно.

ТЫ ГОВОРИШЬ МНЕ ЭТО… ПОЧЕМУ?

Жду от тебя хоть каплю сочувствия, бездушное животное.

МОГУ ПОЦЕЛОВАТЬ ИХ, ЕСЛИ ТЕБЕ СТАНЕТ ЛУЧШЕ.

У тебя нет губ, Пересмешник. У тебя есть клюв, который может резать сталь.

ДА, ВСЕ МОЖЕТ ПЛОХО КОНЧИТЬСЯ ДЛЯ ТЕБЯ.

Руки Йоши вцепились в перья Буруу, а ледяной ветер угрожал сорвать очки с лица и швырнуть в пропасть глубиной в милю. Он не сводил глаз с южного горизонта, щурясь, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь дымку.

Смог ядовит. Из-за него мне хочется исторгнуть завтрак.

ТОЛЬКО НЕ У МЕНЯ НА СПИНЕ, МАЛЬЧИК.

Йоши осмелился бросить быстрый взгляд на землю, что проносилась под ними.

Ситуация намного хуже, чем я предполагал. Никогда не думал, что все настолько запущено. Ужас! По радио о таком не услышишь. А из города не видно масштабов бедствия. Ублюдки специально помалкивают.

ВАША ЗЕМЛЯ УМИРАЕТ.

И поэтому ты здесь? Чтобы сражаться и спасти ее? Не уверен, что в этом есть хоть какой-то смысл. Даже если Гильдию завтра уничтожат, как, черт возьми, вы собираетесь все исправлять?

КТО СКАЗАЛ, ЧТО СОБИРАЕМСЯ?

Ты, наверное, считаешь, что имеется шанс, иначе тебя бы тут не было.

Я ПРИЛЕТЕЛ СЮДА НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ СПАСАТЬ ВАШ ДОМ, МАЛЬЧИК. СУТЬ В ТОМ, ЧТО Я ПОТЕРЯЛ СОБСТВЕННЫЙ.

Семейные неурядицы?

В ЦЕЛОМ УГАДАЛ.

Знакомое чувство.

Завеса плотного черного дождя преградила им путь, и Буруу взмыл вверх и пронесся над покровом из туч высоко в морозном воздухе. Несчастный Йоши свернулся у него на спине калачиком, дрожа от холода, но, выглянув из-за кончика крыла, понял, что больше не видит земли – только перекатывающийся железно-серыми волнами настил, который выглядел достаточно толстым, чтобы подхватить его, если он упадет.

И хотя юноша знал, что это полная нелепица, мысль почему-то успокоила его настолько, что кишки отцепились от ребер и вернулись на место.

Йоши погладил металлический каркас, покрывающий перья Буруу, наблюдая за работой механизмов, когда крылья зверя рассекали небо. Хитроумное устройство было побито, погнуто, скреплено третьесортными временными приспособлениями и молитвой. Пока он смотрел, оторвалось еще одно белое перо и, кружась, поплыло в бездну.

Йоши почувствовал, как у него снова скрутило живот.

А ты уверен, что механические крылья пригодны для полета?

ОНИ ЗНАВАЛИ ЛУЧШИЕ ДНИ.

Где ты их взял?

ОДИН МАЛЬЧИК СДЕЛАЛ ИХ ДЛЯ МЕНЯ.

Кин, о котором я слышал? Предатель?

ДА.

По-моему, стоило бы называть его еще и мелким ублюдком.

НЕ ВПОЛНЕ ВЕРНО. НЕ СОВСЕМ СПРАВЕДЛИВО.

Рана еще зудит?

НЕТ, НО МНЕ ГРУСТНО. ЕСЛИ БЫ НЕ КИН, ЮКИКО БЫЛА БЫ МЕРТВА, А Я СТАЛ БЫ РАБОМ. НИКОГДА БЫ НЕ ПОВЕРИЛ, ЧТО ОН СПОСОБЕН НА ПРЕДАТЕЛЬСТВО. ЧАСТЬ МЕНЯ ДО СИХ ПОР НЕ ВЕРИТ.

Каждый из нас сделан из шрамов, Пересмешник.

ЮКИКО ДАЖЕ ХУЖЕ. СКОРО ОНА ВСЯ ПОКРОЕТСЯ ШРАМАМИ.

Ты действительно переживаешь из-за нее?

МОЖНО И ТАК СКАЗАТЬ.

Не хочу тебя обидеть или что-то в этом роде, учитывая высоту, на которой мы летим и фигню с силой притяжения, но мне Юкико кажется кем-то вроде стервы.

По спине Йоши прокатился рык Буруу, и он поспешно добавил кое-что еще.

Хотя скулы и правда красивые…

ТЫ ЕЕ НЕ ЗНАЕШЬ. ЧЕРЕЗ ЧТО ЕЙ ПРИШЛОСЬ ПРОЙТИ. НА НЕЙ ЛЕЖИТ БРЕМЯ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА СТРАНУ. А ЕЙ ЛИШЬ СЕМНАДЦАТЬ ЗИМ ОТ РОДУ. КАК БЫ ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВОВАЛ, ЕСЛИ БЫ ТЕБЕ НА ПЛЕЧИ НАКИНУЛИ ТАКУЮ МАНТИЮ, МАЛЬЧИК?

Плохо. А ты думаешь, какого черта я свалил из Йамы?

Буруу молчал, прищурившись от завывания ветра.

Кстати, Пересмешник, меня мучает тот же вопрос о тебе.

ЧТО?

Ты же сильно ее любишь, верно? Она – твой рассвет и закат, насколько я понимаю. Поэтому, если ты не возражаешь, я спрошу, какого черта ты таскаешь мою жалкую задницу по воздуху, вместо того чтобы вернуться к ней?

Ответом ему была долгая тишина, изредка нарушаемая коротким раскатом грома.

ОНА ПРОСИТ ТО, ЧЕГО Я НЕ МОГУ ДАТЬ.

О, неужели?

НЕУЖЕЛИ.

Хоть мне и восемнадцать, но я бывалый парень, а сейчас даже плыву на борту парома из перьев. В общем, не могу утверждать, что видел много ситуаций, когда люди и впрямь не способны сделать то, о чем их просят другие. В большинстве случаев дело сводится к тому, что они не хотят ничего делать. Могут, но не будут.

НЕ БУДУТ?

Не буду платить такую цену. Не буду танцевать. Не буду целовать девушку.

Йоши почувствовал невольное тепло в груди грозового тигра и ощутил его мысленную улыбку. Буруу нырнул в полосу облаков и взмыл вверх с тем же чувством самозабвения: как маленький ребенок, прыгающий по полю из облаков.

ТЫ СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК, МАЛЬЧИК.

Йоши рассмеялся.

Черт возьми, Пересмешник, из твоих уст это звучит как комплимент.

День сменился ночью, и Йоши изо всех сил старался заснуть, несмотря на пронизывающий мороз. Они летели над облачным покровом, белый шум далекого дождя напоминал колыбельную. Юношу грызла тревога, и он чувствовал, как та же самая эмоция зарождается в голове грозового тигра. Чем дальше они удалялись от Йамы, тем хуже становилось.

Ближе к рассвету Йоши решил, что израсходовал достаточно часов арашиторы.

Послушай, тебе лучше вернуться. Юкико наверняка волнуется.

МЫ ЕЩЕ НЕ ДОЛЕТЕЛИ ДО СРЕДИЗЕМЬЯ.

Отсюда я дойду пешком. Или поймаю дрезину. Просто высади меня на железнодорожных путях.

КАК ХОЧЕШЬ.

Буруу пронесся вниз сквозь облака. Раскаты грома нарастали, отдаваясь в ушах Йоши гимном железу и двигателям.

Облако оказалось плотным, как грязь. В нем было сыро, и пронизывающе холодно.

Они не слышали рокота двигателей и заметили неболёт только тогда, когда очутились практически над ним.

Вынырнув из серой мглы, они увидели, как рассекает воздух трехместный корвет-разведчик, раскрашенный в цвета Феникса, с летящей птицей солнца, украшающей надувную часть, выполненную в виде наконечника стрелы.

Йоши и пилот одновременно уставились друг на друга, и оба в шоке разинули рты.

– Вот дерьмо! – воскликнул Йоши.

Пилот встревоженно взревел, а стрелок развернул сюрикеномёт как раз в тот момент, когда Буруу опомнился, резко накренился и перешел в пикирование. Выворачивая рычаги управления, пилот последовал за ним, неболёт визжал двигателями и извергал сине-черный дым.

Йоши и Буруу камнем падали вниз, но, оглянувшись через плечо, юноша в тревоге заметил, что кораблик не отстает. Небеса озарились вспышкой огня, воздух наполнился лязгом летящих сюрикенов.

Острые стальные диски просвистели мимо плеч Йоши, проскользнули по металлическим крыльям Буруу и со свистом пронеслись справа от головы парня, отхватив у него пол-уха.

У Йоши из глаз посыпались искры.

– Ох ты, черт возьми! – Йоши потянулся к источнику невыносимой боли, пальцы окрасились в глянцевый красный цвет.

Они отрубили мне пол-уха!

ОХ. УЖАСНО.

Пошел ты, так мне и надо!

Буруу снижался по спирали, пытаясь оторваться от преследователей. Пелену дождя прорезала очередная вспышка оружейного огня, ударив по беглецам залпом сверкающих сюрикенов, и Йоши постарался максимально крепче прижаться к спине Буруу.

ОНИ БЫСТРЕЕ ДРУГИХ, С КЕМ Я СРАЖАЛСЯ.

Вверх! Давай! Они ни за что не смогут подняться быстрее тебя!

Грозовой тигр вышел из пике и устремился к солнцу, скрытому в облаках. Был один ужасный момент, когда Йоши снова обернулся через плечо и взглянул прямо в дуло сюрикеновой пушки, в бездонную черноту, замерев в ожидании, что сейчас она затянет его в темное нутро.

Лети, черт бы тебя побрал, лети!

ДЕРЖИСЬ!

Зверь рванулся вверх, разрывая крыльями серо-стальной покров, Йоши вцепился в него пальцами, бедрами и зубами. Они описали петлю над неболётом, и юноша угостил Буруу самым изобретательным взрывом ненормативной лексики, который только смог придумать. Стрелок корвета потерял мишень из виду, выкрикивая координаты, в то время как тигр завершал петлю за петлей, снижаясь подобно удару молнии.

Он проложил путь через наконечник стрелы. Не над ней и не рядом, а просто сквозь – и дирижабль разлетелся в клочья, как бумага. Распался на части и сверхлегкий каркас под пронзительный скрежет ломающегося металла и рвущегося наружу водорода. Экипаж, очутившись в небесных просторах, завопил, волоча за собой длинные полосы ярко-оранжевого цвета Феникса, словно ленты из хвостов умирающих воздушных змеев.

Йоши был уверен, что звук тел, ударившихся о землю, вернется в небо эхом, когда угаснет этот свет.

Яйца Идзанаги…

ТЫ В ПОРЯДКЕ?

Йоши прижал руку к голове, поморщившись, когда коснулся ошметка уха.

Болит сильнее, чем мои причиндалы, но жить буду…

Он почувствовал, как напрягся грозовой тигр, в сознании которого промелькнуло нечто, похожее на страх. Глаза Буруу были устремлены на южный горизонт, из груди вырывалось низкое рычание.

ВОЗМОЖНО, НО НЕДОЛГО.

Что?

Смотри.

Йоши прищурился, вглядываясь в туман и дождь.

Ничего не разгляжу.

ИСПОЛЬЗУЙ МОИ ГЛАЗА.

Йоши подчинился, мысленно шагнув в теплую тьму за веками арашиторы, чувствуя, как затрепетали его собственные ресницы, когда мир вспыхнул мерцающим блеском.

Йоши переполняли ощущения: энергичный порыв хищника, трепет ветра под крыльями. Эмоции с оттенком испуга. И когда он сосредоточился на горизонте, то почувствовал, как страх разливается у него внутри – холодный и скользкий, затмевающий восторг от короткой победы.

Целая флотилия неболётов. Так далеко, что они кажутся пятнышками, но яйца Идзанаги, их же целая уйма… Стена черной пыли, поднятая марширующей внизу ордой. И там, возвышаясь над землей, с глазами, горящими, как огромные призрачные фонари, стоял гигант.

Монстр из черного дыма и еще более черного железа.

ЗЕМЛЕКРУШИТЕЛЬ.

Яйца Идзанаги…

Объединенная воздушная мощь клана Феникса, рой броненосцев Гильдии – все они рядом с монстром выглядели детскими игрушками.

Я ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬСЯ В ЙАМУ. ПРЕДУПРЕДИТЬ ЮКИКО.

Думаю, тебе лучше поторопиться.

ТЫ ДО СИХ ПОР НАСТРОЕН НА МЕСТЬ? НЕ ХОЧЕШЬ ВЫСТУПИТЬ ПРОТИВ ВОЙСКА?

Что может сделать одна трущобная крыса против чудовища?

ЕСЛИ ТЫ НЕ ПОПЫТАЕШЬСЯ? ВООБЩЕ НИЧЕГО.

Я в долгу перед тобой. А старый Йоши честно расплачивается.

ТЫ МОГ БЫ СТАТЬ КЕМ-ТО БОЛЬШИМ, МАЛЬЧИК.

Йоши покачал головой.

Не создан я быть героем. Думаю, в истории и так уже слишком много всего.

Тигр опустился на землю рядом с железнодорожными путями, в нескольких сотнях ярдов от обшарпанной станции из гофрированного железа, где, привалившись к рычагам ручной дрезины, дремал старик в широкополой шляпе. Проснувшись от близкого раската грома и выпучив в изумлении глаза, он наблюдал, как на серо-голубую насыпь приземлился арашитора, как легко спрыгнул с его спины мальчишка, у которого одна сторона лица была залита кровью.

Береги себя. И пригляди за моей сестрой.

СТАНУ БЕРЕЧЬ И ПРИГЛЯДЫВАТЬ, ЕСЛИ УЖ НЕ МОЖЕШЬ ЗАБЫТЬ ПРО МЕСТЬ, ЖЕЛАЮ УДАЧИ В ТВОЕЙ ОХОТЕ, МАЛЬЧИК.

Как я уже говорил, есть «не могу», а есть «не буду». Надеюсь, теперь ты почувствовал разницу. Или, по крайней мере, ты честен с собой, раздумывая об этих понятиях.

Зверь и человек уставились друг на друга, разделенные струями грязного дождя.

ВЕРОЯТНО, МЫ ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ.

Никогда не знаешь наверняка.

ПРОЩАЙ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ.

Удачного полета, Пересмешник.

И тигр взмыл в небо вместе с порывом голодного ветра и исчез, оставив за собой лишь отзвук скрипа металла, переливающегося всеми цветами радуги.

21

Медленно алея

Руки ее обвились вокруг его шеи, и ей показалось, что она вернулась домой.

Как будто и он знал, каково это – возвращаться домой.

Боги, как же я волновалась, Буруу.

БОЯТЬСЯ НЕЧЕГО. ТЫ – МОЕ СЕРДЦЕ, ПОМНИШЬ? Я УМРУ БЕЗ ТЕБЯ.

Юкико крепко обнимала тигра под карнизом крыши дворца, пока на землю лил черный дождь.

Буруу промок во время полета, а глаза Юкико щипало от густой вязкой грязи. Она прижалась щекой к щеке тигра, не обращая внимания на яд, прилипший к перьям.

Но обычно именно я излишне эмоциональна?

КАЖЕТСЯ, НЕ ТАК СИЛЬНО В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ.

Пойду принесу чистой воды. Чтобы смыть с тебя грязь.

У НАС МАЛО ВРЕМЕНИ, ЮКИКО. АРМИЯ ХИРО УЖЕ ВЫСТУПИЛА. Я ВИДЕЛ.

Она облизнула губы и кивнула.

У нас достаточно времени, чтобы привести тебя в порядок.

Девушка прошлепала в сторону кухни, а Буруу уставился на бушующую наверху бурю, в его глазах отражался свет. Великий Райдзин, отец всех арашитор, был занят игрой на барабанах, и от каждого грохочущего раската дрожали окна. С темнеющих небес лился химический дождь, медленно обнажая кости смертных: яд проникал в легкие, камни и почву под ногами.

Лотос обладал безраздельной властью на островах. Подумать только, что нечто столь безобидное – крошечный цветок – смогло кардинально изменить облик земли. Двигатели, машины и прочие «сокровища», плюющиеся крошечными струйками яда в некогда голубые небеса, постепенно окрашивающиеся в алый цвет.

Цветок, убивающий землю одним вздохом на раз, завернутый в бант из кроваво-красных лепестков.

Вскоре Юкико вернулась. В руках она несла ведра с почти чистой водой из подземного источника Йиши. Девушка принялась мыть Буруу, черный цвет постепенно сменился серым и наконец тигр снова стал девственно-белым.

Он не был уверен, что дождь может разъесть перья, как разъедает все остальное, к чему прикасается, но глаза зверя запорошило песком, да и созданный Кином механизм наверняка мог пострадать.

Как я переживала! Когда ты улетел…

ДА ЛАДНО.

Куда ты сбежал?

ЙОШИ НАПРАВЛЯЛСЯ НА ЮГ. Я ПОДКИНУЛ ЕГО В ПРАВИЛЬНОМ НАПРАВЛЕНИИ.

Хана говорила, что он ушел. Но не объяснила – почему.

ЕМУ ЧТО-ТО НУЖНО СДЕЛАТЬ.

Он поступил как эгоист. Улизнул именно тогда, когда Хана нуждается в нем больше всего…

КАОРИ МОГЛА БЫ СКАЗАТЬ ТО ЖЕ САМОЕ О ТЕБЕ.

Несправедливо, Буруу.

ДУМАЮ, НИКОГДА НЕ БЫВАЕТ СПРАВЕДЛИВО, ЕСЛИ СТОИШЬ ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ.

Юкико ничего не ответила и нахмурилась, когда вылила воды на механизм у Буруу на спине. У ног тигра растекалась черная лужица, смутно пахнущая увядшими цветами.

МНЕ ПОРА.

Пора – куда?

ТУДА, КУДА ТЫ ПРОСИЛА. В КРАЙ ВЕЧНЫХ БУРЬ.

О боги! Правда? А это далеко? Сколько еды нам надо взять?

ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ.

Черта с два!

СЛИШКОМ ОПАСНО.

А здесь разве нам ничего не угрожает? С Землекрушителем и армией гайдзинов?

ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ. ТАМ ОГОНЬ И ЗАВЫВАЮЩИЙ ВЕТЕР, А СУСАНО-О ИГРАЕТ В ВЕЧНУЮ БУРЮ, ЧТОБЫ УСЫПИТЬ ВЕЛИКИХ ДРАКОНОВ. ТА ЗЕМЛЯ – НЕ МЕСТО ДЛЯ ТВОЕГО ВИДА.

Нет, ты не оставишь меня одну. Не посмеешь.

ТЫ НУЖНА ЗДЕСЬ. НАРОД ДРОГНЕТ БЕЗ ТЕБЯ.

У них есть Кайя. И Хана.

ОНА ВСЕГО ЛИШЬ ДЕВОЧКА.

А я кто, черт побери?

Буруу наклонил голову и ответил так, словно хотел напомнить Юкико ее истинное имя.

ТЫ – ТАНЦУЮЩАЯ С БУРЕЙ.

И что такое Танцующая с бурей без грозового тигра? Где бы был Кицунэ-но-Акира без Райку? А Тора Такехико… Кто бы доставил его ко Вратам Дьявола вместо Гуфуу?

Я НЕ СТАНУ ПОДВЕРГАТЬ ТЕБЯ ОПАСНОСТИ.

Взгляд Буруу скользнул по ее животу, к железному нагруднику, прикрывавшему крошечный бугорок тепла.

Боги, не начинай снова…

Я ЛЕЧУ В КРАЙ ВЕЧНЫХ БУРЬ НЕ РАДИ РАЗГОВОРОВ, ЮКИКО. Я ЛЕЧУ УБИВАТЬ ИЛИ ПОГИБНУТЬ.

Думаешь, что я буду просто сидеть и молиться?

КТО ВЕРНЕТ ТЕБЯ НАЗАД, ЕСЛИ Я ПАДУ?

Вряд ли у меня будет желание возвратиться, если ты падешь.

ГЛУПОСТЬ. ТЫ СТАНЕШЬ МАТЕРЬЮ. ЕСТЬ РАДИ ЧЕГО ЖИТЬ. ЕСТЬ ЗА ЧТО БОРОТЬСЯ. ТЫ НУЖНА ЦЕЛОЙ СТРАНЕ.

А мне нужен ты, Буруу. Неужели не понимаешь, что без тебя я ничего не смогу сделать? Ничего.

Она обвила руками шею тигра. Буруу чувствовал, как болит ее сердце, словно ему в грудь вонзили клинок, и от страха за Юкико его нутро сковало льдом.

Эта девушка значила для Буруу больше, чем сама жизнь. Он любил каждое ее мгновение, и она стала частью его самого, как дыхание, ветер, дождь, как кровь в венах.

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЮКИКО.

И я люблю тебя.

ТЫ БЫ ТАК НЕ ГОВОРИЛА, ЕСЛИ БЫ ЗНАЛА.

Буруу наклонил голову, еще крепче прижался щекой к ее щеке, и от раскатов грома у них обоих по спинам побежали мурашки.

ЕСЛИ БЫ ТЫ ЗНАЛА…

Буруу ощущал, что сейчас Юкико находится возле потайного места, куда она никогда прежде не стремилась попасть, несмотря на силу дара и растущее осознание. Запертая дверь, зарешеченная и проржавевшая.

Место, где Буруу был в худшем своем проявлении. Где он потерял гордость, имя и самого себя.

Но она любила его. И всегда будет любить. Разве не так?

Ее мысли были нежны, как летний дождь.

Покажи мне.

И он показал.

Назвать это бурей было бы все равно что окрестить океан дождевой каплей, а ураган – весенним бризом.

Безостановочно сверкают молнии, не умолкают раскаты грома. Дождь подобен падающим мечам, ветер – не столько стена, сколько утес на фоне бескрайней черноты, грохочущей, как лавины. Зазубренные шпили из темного камня, потрескавшиеся на вершинах и изрыгающие огонь в почерневшие небеса. Пепел. Тлеющие угли. Огромные потоки расплавленной породы текут из недр земли, остывая от прикосновения кипящего океана, восставая из бурлящих волн и вздымаясь непокорными горами.

Трон Сусано-о, Бога Бурь. Здесь он создавал свою музыку, а вибрация от звуков просачивалась в вулканическую воду и убаюкивала громадных зверей, дремлющих под покровом волн. Они были необъятными, как время. Древними, как боги. Ископаемые пресмыкающиеся, мучимые голодом глубиной в десять тысяч морских саженей.

Их дети кружились в прибое: серебристая чешуя и зубы-катаны. Но пара, породившая отпрысков, не шевелилась. И ни разу не проснулась с тех пор, как Сусано-о впервые предложил гигантам спеть колыбельную.

Теперь их имена утеряны для людей, поглощены тенями мифов и эпох. Но арашитора помнил их.

Найя и Ааэль. Отец и мать всех драконов.

На вершине высочайшего вулкана, ныне угрюмого и остывшего, возвышалась резиденция Хана – серия туннелей из черного камня, хороших, прочных и теплых. Ветер целовал рты-трещины, напевая навязчивую мелодию, и все открытые бесконечные гласные говорили о давно минувших временах, когда Шима была лишь сном в утробе Госпожи Идзанами. До ее смерти. До падения. До того, как она поклялась отомстить.

Стая же собиралась только тогда, когда Хан созывал большой слет или когда самка чувствовала приближение первой течки, а для самцов наступало время побороться за ее внимание.

Затем стая наблюдала за кровопролитным сражением: как дерутся в испещренном молниями небе тигры без пары, а самцов с подругами сдерживает мускус их собственных самок.

Они не виделись друг с другом месяцами, однако были семьей. Стаей. Последние грозовые тигры во всем мире, обитающие в колыбели своего отца и живущие свободно, без детей обезьян, их горящих цветов и отравленных небес.

Время от времени в их краях появлялись Залетные: в основном молодые самцы, с угольными глазами и черными перьями, прибывавшие с востока, чтобы испытать себя в схватке с арашиторами Края вечных бурь. Они бились до первой крови, и это было похоже на игру в войну, призванную испытать силы противника. Иногда самка грозового тигра улетала с кем-то из них в земли, которые дети обезьян называли Морчеба.

Но порой между их визитами проходили годы – и тогда компанию арашиторам составляла только буря.

Таков был мир Буруу. Это было все, что он когда-либо знал.

А сейчас он сидит на вершине обиталища Хана, в гнезде, выглядывает за край, расправляя маленькие крылышки. Ему едва исполнился год, и он готов к первому полету.

Вот его первое настоящее воспоминание.

Рядом мать, теплая, излучающая свет. Братья, Эш и Драк, следят за происходящим. А над ними кружит отец. Могучий Скаа. Величайший арашитора из ныне живущих. Хан Края вечных бурь.

Юкико наблюдала за воспоминаниями в сознании Буруу, как ребенок за пантомимой с тенями. Она почувствовала страх детеныша, когда он заглянул в пропасть, зияющую вдалеке, – острые клыки черной скалы и пенящиеся моря, наполненные голодными морскими драконами.

Она ощутила, как он задрожал.

Ты был сыном Хана?

ОДНИМ ИЗ ТРЕХ.

Значит, ты – принц…

МЫ НЕ ТАКИЕ, КАК ВЫ. ВЛАСТЬ НЕ ПЕРЕДАЮТ ПО НАСЛЕДСТВУ, ЕЕ БЕРУТ. ЛЮБОЙ МОЖЕТ СТАТЬ ГЛАВОЙ СТАИ. ЛЮБОЙ, КТО УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ОН ХАН, И ЕСТЬ ХАН.

Но Хан – самый сильный арашитора из ныне живущих. И потому сильнейшая самка выберет именно его, а его сыновья тоже будут сильными, верно?

СИЛЬНЫМИ В НЕКОТОРЫХ СМЫСЛАХ.

Буруу вздохнул.

И ОДНОВРЕМЕННО СЛАБЫМИ.

Теперь она наблюдала, как в глубинах памяти Буруу подавил страх и провалился в пустоту. Ветер завывал, словно дюжина голодных волков, угрожая столкнуть детеныша со склона горы. Гром гремел оглушительно, и ярость Бога Бурь была почти невыносимой. Но маленький грозовой тигр широко расправил крылья, как велел ему отец, и почувствовал, как духи воздуха призывают его подняться выше.

Буруу взмахнул крыльями и взлетел, ощутив беспредельный и невероятный восторг и ужас, заполонившие воздух вокруг него. А потом издал рык.

Рев триумфа. Первый рев новичка в стае.

Стая ответила, от мала до велика, и над всеми проревел гром. Отличный день. День гордости. Тигров было мало. И они цеплялись за существование, задушенные почти до полного исчезновения, отравленными небесами Шимы. Яды уничтожили большинство великих ёкаев – только те, у кого имелись возможности и воля к бегству, пережили возвышение Гильдии Лотоса.

Фениксы полегли и умерли от разрыва сердца, когда небеса заполнились грязными смолистыми испарениями. Драконы уплыли на север, когда океаны окрасились в багряный цвет.

Грозовые тигры улетели по приказу последнего Хана Шимы. Их было немного. Даже когда Хан установил закон отменить ритуальные смертельные поединки за право спаривания, провозгласив немыслимым для арашиторы убийство собрата, они размножались медленно.

Поэтому день, когда детеныш впервые вставал на крыло, оказывался знаменательным – то был маленький шаг, чтобы отползти от грани вымирания.

Буруу взмыл в небо, разгоняя ветер крылышками. Он изо всех сил стремился к облакам, мышцы напрягались практически до разрыва. Но, наконец, он выровнялся, занял место позади отца, снова взревев, окликая соплеменников, собравшихся внизу. И ответ тигров наполнил его гордостью.

Хан ответил последним, но громче всех. И оглянулся на Буруу с нескрываемой гордостью и особой любовью, которую родители всегда питают к младшему ребенку.

«Я горжусь тобой! – крикнул он. – Мой Роахх».

Юкико нахмурилась, провела пальцами по шерсти Буруу.

Роахх?

ЭТО БЫЛО МОЕ ИМЯ. КОГДА-ТО. ОНО ОЗНАЧАЕТ «ТРИУМФ» НА НАШЕМ ЯЗЫКЕ.

Голос Юкико в его сознании прозвучал мягко. Неопределенно.

Ты бы хотел, чтобы я звала тебя так? Именем, которое дал тебе отец?

Буруу опустил голову.

В ТОМ БОЛЬШЕ НЕТ НИКАКОГО СМЫСЛА.

Она ослабила хватку и отступила на шаг, чтобы посмотреть другу в глаза. Он не увидел осуждения, не почувствовал страха в ее сердце.

Подробности давней истории, равно как и то, что Буруу сделал в прошлом, не имели для нее значения.

Все, что было действительно важным для Юкико, – это он, Буруу. А еще то, что он принадлежал ей, а она – ему.

Заглядывая в окна ее души, он понимал: Юкико простит ему что угодно.

Все простит.

За исключением, вероятно, того, что он снова оставит ее одну.

Дворец даймё задрожал, раскаты грома напомнили тигру о шагах Землекрушителя, который даже сейчас тащился к Кицунэ-дзё.

Вздох Буруу потонул в грохоте ярости над головой.

ОСТАЛЬНОЕ ЛУЧШЕ РАССКАЗАТЬ В ПОЛЕТЕ. МЫ ДОЛЖНЫ ДВИГАТЬСЯ БЫСТРО, ЕСЛИ ХОТИМ ВЕРНУТЬСЯ ИЗ КРАЯ ВЕЧНЫХ БУРЬ ВОВРЕМЯ. ЕСЛИ ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО ВООБЩЕ ВОЗВРАТИМСЯ.

Юкико наполнил восторг, неистовая радость, от которой на глаза навернулись слезы.

Ты возьмешь меня с собой?

В КРУГИ АДА И ОБРАТНО, ЕСЛИ ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ.

Я должна предупредить Мичи и остальных. И собрать вещи. Дай мне полчаса.

Я БЫ ОТДАЛ ТЕБЕ И СОЛНЦЕ, И ЛУНУ, ЮКИКО. Я БЫ ПОДАРИЛ ТЕБЕ БЕСКОНЕЧНУЮ РАДОСТЬ, ДНИ ПОКОЯ И ГОЛУБОЕ НЕБО, ПОД КОТОРЫМ МОЖНО СМЕЯТЬСЯ И ПЕТЬ. НО ЭТО НЕ МОЕ, Я НЕ МОГУ ДАРОВАТЬ ТЕБЕ ДАЖЕ МАЛОСТЬ.

Просто дай мне себя. Ты – все, что мне нужно.

Я – ТВОЙ. ВСЕГДА.

Ее объятие было яростным, как муссонный ветер. Они стояли рядом, слившись в единое целое. Крылья Буруу складывались вокруг нее, напевая прерывистую, как у насекомых, песню, и буря, казалось, утихла, словно затаив дыхание. Вот он – последний момент затишья. Глубокий вдох перед погружением.

Буруу ненадолго закрыл глаза. Почувствовал ее жар, тепло малышей в утробе Юкико. Теперь они – его семья. Его – все.

А потом снова разразилась буря, и руки Юкико соскользнули с шеи тигра. Девушка повернулась и бросилась во дворец, волосы заструились за ней, как черная вода. А Буруу стоял под карнизом, наблюдая, как темный дождь бесконечными струями стекает по водосточным трубам, окрашивая увядшие листья в саду в серый цвет. Барабаны Райдзина не приносили утешения. Звучал марш бури, а не колыбельная.

Грозовой тигр вгляделся в то, что ждало его впереди, что он должен сделать и куда должен отправиться.

КТО УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ОН ХАН, И ЕСТЬ ХАН.

Буруу заморгал, глядя на облака, и в его глазах засверкали молнии.

ПРОСТИ МЕНЯ, ОТЕЦ.

22

Размыкая объятия

В тени додзё[8] даймё стояли четверо.

Вдоль стен выстроились доспехи из тика и бамбука – почетный караул из пустотелых воинов с деревянными мечами. Гроза эхом отдавалась в ушах, ветер пробирался сквозь стены под подоконниками, мелькая тенями в кругу света от фонаря.

Там они все и стояли. В государстве военачальников и сёгунов. В стране даймё, самураев и лотосменов.

Четыре женщины, которые могли изменить мир.

– Не могу поверить, – прошептала Мичи. – Ты не можешь оставить нас сейчас.

– Я должна, – ответила Юкико. – В Краю вечных бурь несколько десятков арашитор. Если мы с Буруу сумеем убедить их сражаться на нашей стороне, мы сможем победить в войне.

Мисаки наблюдала за ней прищуренными глазами, серебристые лапы колыхались за плечами.

– А если у вас не выйдет? Если что-то произойдет с тобой, Танцующая с бурей? Вы заберете надежду у народа.

– Но у вас есть Хана. – Юкико кивнула на девушку. – Она может быть таким же символом, как и я.

– Я – не ты, Юкико, – возразила Хана. – Я – не герой.

– Ты можешь быть кем угодно – кем захочешь. Судьба протягивает нам руку помощи, а мы решаем, как поступить. И выбираем, кем хотим быть.

– Какое-то безумие, – вновь зашептала Мичи. – Что, если арашиторы не присоединятся к вам?

– Она их уговорит, – заявила Хана.

Мичи изогнула бровь.

– Кайя рассказала мне об Островах-Стилетах. – Хана пристально смотрела на Юкико. – Ты остановила морских драконов взмахом руки. Ты убивала людей, просто глядя на них.

Мичи с благоговением воззрилась на Юкико.

– Боги небесные…

– Нет, – отрезала Юкико. – Я не хочу делать слуг из этих существ. В таком случае я буду ничем не лучше тиранов, выступающих против нас.

– Возможно, у тебя нет выбора, – заметила Мисаки. – И в конце концов, они просто животные.

– О нет. Они – нечто большее. Я не хочу и не собираюсь порабощать их. Именно мы заварили эту кашу и разорвали страну в клочья. Если они не помогут, мы найдем другой способ.

– И какой же?

Воцарилась тишина, оскаленная клыками бури.

– Гайдзины, – проронила Хана.

Остальные повернулись, чтобы посмотреть на нее. В глазнице Ханы сиял глаз, озаряя теплым светом отчаянное лицо, заострившееся от жизни, проведенной в борьбе за объедки.

– По словам Петра, у меня кое-что есть. Глаз. Наверное, мне следует докопаться до сути. Я – наполовину гайдзинка, и это факт, а он вечно талдычит про Зрячих… Думаю, мы можем использовать…

– Гайдзины ненавидят нас, – перебила ее Юкико. – Они жаждут нас уничтожить. Я вообще не понимаю и половины из того, что болтает Пётр. Кто знает, что он имеет в виду на самом деле?

– Но я бы попробовала с ним пообщаться. Вдруг мне удастся уразуметь хоть что-нибудь?

Юкико поджала губы, наморщив лоб.

– Это не повредит, – выпалила Мичи. – Может, боги свели Хану и Петра вместе не просто так?

– Боги? – Юкико усмехнулась. – А они-то тут при чем…

– Подумай, Юкико. Каковы были шансы, что Акихито обнаружит двух беспризорников с даром Кеннинга как раз в то время, когда ты нашла еще одного грозового тигра? А кто-нибудь вообще мог вообразить, что однажды мы окажемся в Йаме, а потом и здесь?

– Кицунэ приглядывает за своими, Мичи. Теперь в мире правит слепая глупая удача.

– Кстати, если ты забыла уроки в храме, есть божество и для привлечения удачи, – улыбнулась Мичи.

Юкико облизнула губы и наконец кивнула.

– Хорошо, поговори с Петром. Но не предпринимай ничего радикального, пока мы не вернемся. Полет туда и обратно займет не больше недели. К тому времени Землекрушитель уже будет стоять у нас на пороге, но, надеюсь, не успеет позвонить в дверь.

Юкико повернулась к Мисаки.

– А вы продолжайте пытаться связаться с другими повстанцами. Может, у них есть свои люди на борту Землекрушителя.

– Точно, – кивнула Мисаки.

– И нам нужно подумать о Главдоме. Те, кто мнит себя гильдийцами, бросают против нас все, что у них имеется. Значит, их крепость останется относительно незащищенной. Мы можем лишить их запасов чи, когда они отвлекутся. Уморим Землекрушителя голодом. Сбежим в Йиши, где у них не будет топлива, чтобы преследовать нас. Может, даже убьем Первого Бутона.

– Верно, – кивнула Мичи. – Волк без головы – жалкий коврик.

– Мичи, держись поближе к даймё Исаму. Он, конечно, старый сварливый ублюдок, но, похоже, неплохой человек. Остаешься здесь вместо меня.

– Хай. – Мичи прикрыла кулак рукой и поклонилась.

– Ладно. – Юкико оглядела собравшихся. – Будьте осторожны в дни моего отсутствия.

Мисаки тоже поклонилась. Мичи крепко обняла Юкико, Хана присоединилась к ней, и троица замерла, пока мир вокруг них содрогался в тисках бури.

– И ты береги себя, – прошептала Мичи.

– Будь осмотрительной, – добавила Хана. – И храброй.

Они пообнимались еще несколько секунд, стоя в дрожащем свете, не желая отпускать друг друга. Но каждый раскат грома напоминал о том, как огромные железные лапы топчут землю, неумолимо приближаясь.

Так что они разомкнули объятия и медленно опустили руки, с улыбками на губах и слезами в глазах.

И, не издав ни звука, Юкико повернулась и ушла в темноту.

Когда она вернулась, ее ждал Акихито. Он сидел на скамейке под карнизом с деревянной шкатулкой в руках, и у его ног кремовыми завитками лежали кучки стружек. Буруу наблюдал за ним – и за большими, неуклюжими пальцами, создающими элегантную красоту из простой сосны. Косички у Акихито растрепались, а покрытые смолой заостренные пики бороды были забрызганы конопушками застрявших опилок.

– Акихито, – улыбнулась Юкико.

Здоровяк оторвался от резного орнамента, отложил нож и смахнул с колен стружку. Он встал, поморщившись, прижимая массивную руку к ране, которая до сих пор не зажила как следует: удар мечом Акихито заработал, спасая ее отца. Никогда не жалуясь. И не задавая ни единого вопроса. Столь же преданный, сколь долог был этот день.

Акихито оглядел Юкико, отметив переполненные сумки у девушки за плечами.

– Уходишь не попрощавшись, лисичка?

– Я не хотела тебя будить.

– Далеко направляешься?

– В Край вечных бурь. Где живут арашиторы. Хочу просить их о помощи.

– Не хотела меня будить?

Юкико печально улыбнулась.

– Наверное, просто не собиралась выслушивать лекцию, насколько опасно путешествие. И что ты должен заботиться обо мне теперь, когда моего отца уже нет.

– Думаю, мы давно прошли этот этап, лисичка. – Улыбка здоровяка тоже была невеселой. – После смерти Масару я сделал все, чтобы вернуться к тебе. Желая убедиться, что ты в порядке. Он бы хотел, чтобы дела обстояли именно так. Но сейчас, когда я нашел тебя, понимаю, что я тебе совсем не нужен. – Он пожал плечами. – Чувствую себя дураком: ведь я решил, что ты нуждаешься во мне.

– О, Акихито… – Юкико обняла здоровяка, уткнувшись лицом ему в грудь.

Акихито сжал ее в ответ. То было одно из потрясающих, пробирающих до костей объятий, которое заставляло Юкико чувствовать себя заключенной в центр мироздания.

– Какой ты идиот, – пробормотала она. – Ты всегда будешь мне нужен.

– Не забывай, ты – женщина, лисичка. Герой, на которого равняется нация.

– Это не означает, что я не нуждаюсь в друзьях. Я люблю тебя, болван.

– И я тебя люблю.

Она отступила, посмотрела Акихито в глаза.

– Но моего отца нет на свете, Акихито. И Касуми тоже. Мир меняется, а ты пытаешься держаться за то, что было раньше.

Он покачал головой.

– Другие люди – это моя жизнь: то, что я есть. Я никогда не умел быть один.

– Помнишь, когда я была маленькой, ты приехал к нам в бамбуковую долину? И учил нас с Сатору плавать, помнишь?

– Конечно, – закивал он.

– Ты стоял посреди реки и просил нас доплыть до тебя. А потом заключал нас в объятия.

– Вода была как стекло, – проговорил здоровяк. – И сквозь нее было видно дно…

– А летом, после смерти Сатору, ты отвел меня к реке, снова встал посередине и велел мне плыть. И я забралась в воду, а ты все время отходил дальше. Сначала я предположила, что это такая игра, но ты продолжал отступать, и я никак не могла добраться до тебя и расплакалась. Мне показалось, что я сейчас утону. Помнишь, что ты сказал?

– Да. Что ты уже достаточно большая и способна стоять самостоятельно.

Юкико улыбнулась.

– И я опустила ноги и почувствовала дно, а когда встала, вода достигла моего подбородка.

В глазах Акихито заблестели слезы, однако он плотно сжимал губы, пытаясь сдержаться.

– Вот и ты достаточно большой, Акихито, чтобы постоять за себя, – продолжала Юкико. – Ты никогда не нуждался ни в моем отце. Ни во мне. И ни в ком другом. Если бы ты увидел себя таким, каким вижу я… – Она помолчала. – Ты – самый сильный, самый храбрый и добрый человек из всех, кого я знаю.

Он оторвал от ее пола, заключив в массивное, сокрушительное объятие. Не говоря ни слова. Даже не дыша. А потом медленно, неохотно отпустил и отшагнул в сторону.

– Будь осторожна, – сказал он.

– Всегда, – улыбнулась она.

Здоровяк повернулся к грозовому тигру, который наблюдал за ними широко раскрытыми янтарными глазами. Зверь, которого он помог выследить и поймать, казалось, целую жизнь назад.

– А ты приглядывай за ней, черт возьми.

Юкико забралась Буруу на спину.

– Он обещает.

– Надеюсь, скоро увижу вас, лисичка.

– Нет, скорее, мы увидим тебя первыми.

Скрипнули могучие крылья, взревел металлический ветер – и они исчезли. Акихито посмотрел на все, что от них осталось, – на одинокое белоснежное перо, лежащее на влажных досках.

Затем он уставился на отравленный дождь, на измученный сад. Эту крепость люди создали из железа и камня, не обращая внимания на ущерб, который они наносили, на жизни, которые забирали, на цену, которую им предстояло заплатить. Не так уж сильно это отличалось от деяний сёгуна и его катаны.

Что посеешь, то и пожнешь.

Акихито еще долго стоял в темноте и смотрел, как идет дождь.

23

Тысяча красных солнц

НАС БЫЛО ТРОЕ. ЭШ, ДРАК И Я.

Шима осталась далеко позади, грязным пятнышком на горизонте, ледяной ветер насквозь продувал шерстяную одежду и непромокаемую накидку, в которую завернулась Юкико. Они летели над бурей, и воздух был таким разреженным, что каждый вдох словно резал ножом по горлу, а мороз ощутимо кусал за щеки. Девушка прижалась к теплу Буруу – последнему огню в мире, ставшем совершенно черным и холодным.

Ты был младшим?

ДА. ДРАК – СТАРШИМ. ОН БЫЛ ПОЛОН ГОРДОСТИ И ОГНЯ. Я СМОТРЕЛ НА НЕГО СНИЗУ ВВЕРХ, КАК БУДТО ИЗ-ЗА НЕГО НАСТУПАЛИ РАССВЕТЫ И ЗАХОДИЛА ЛУНА. ЭШ – СРЕДНИЙ СЫН. ВЕЧНО НЕУВЕРЕННЫЙ В ТЕНИ ДРАКА. И СТРЕМЯЩИЙСЯ САМОУТВЕРДИТЬСЯ.

Юкико чувствовала печаль тигра, тот же пепельно-красный оттенок, который ощущала, когда думала о своем брате. По тому, как Буруу говорил, она поняла, что Драк и Эш мертвы, и яростно обняла его, изливая на друга всю любовь, на которую была способна.

Прошло много времени, прежде чем она смогла сформулировать мысль, горевшую в голове.

Что с ними случилось?

Буруу вздохнул, сощурившись от пронизывающего ветра.

МЫ РОСЛИ. ОХОТИЛИСЬ И ДРАЛИСЬ, КАК ДЕЛАЮТ БРАТЬЯ. МЫ, СЫНОВЬЯ ХАНА, ЖАЖДАЛИ ПРОЯВИТЬ СЕБЯ. НИКОГДА МЫ НЕ БЫЛИ ТАК СЧАСТЛИВЫ, КАК ТОГДА, КОГДА К НАМ ИЗ МОРЧЕБЫ ПРИБЫЛИ ЗАЛЕТНЫЕ. МОЛОДЫЕ САМЦЫ ЛЕТЕЛИ НА ЗАПАД, ПЕРЬЯ И МЕХ БЫЛИ ЧЕРНЫ КАК НОЧЬ.

Они решили сражаться с вами?

ТОЛЬКО ДО ПЕРВОЙ КРОВИ. МЫ ПРОВЕРЯЛИ СИЛЫ ДРУГ ДРУГА. АРАШИТОРЫ НЕ УБИВАЛИ ДРУГИХ АРАШИТОР, И В НАШИХ ГЛАЗАХ ОНИ БЫЛИ ДЕТЬМИ РАЙДЗИНА. МОРЧЕБЦЫ ОХОТИЛИСЬ НА НИХ РАДИ ШКУР, ПОКА ОТ ЗАЛЕТНЫХ НЕ ОСТАЛОСЬ НЕСКОЛЬКО СТАЙ. МЫ ВСЕ БЫЛИ БРАТЬЯМИ НА ГРАНИ ВЫМИРАНИЯ.

И что произошло?

Юкико увидела мысленные образы: огромный кроваво-красный океан, взбаламученный вечной бурей. Из бурлящих брызг поднимался шпиль из сверкающего обсидиана с плоской вершиной, похожий на гвоздь, вонзающийся прямо в соленую воду.

Юкико узрела его название в сознании Буруу. Кровавый камень. Здесь собирались молодые самцы, черные и белые, летом, когда утихала буря и голод первых морских драконов гнал их подняться поближе к поверхности. Детеныши этих созданий копошились в океане, пробиваясь сквозь пену длинными сверкающими серебром хвостами. А грозовые тигры вступали в схватки, кровь лилась дождем и доводила драконов до исступления.

Наступило пятое лето юного Буруу, перья и мех еще были сероватыми, и полосы пока не почернели. Эш стал практически взрослым самцом, а Драк был достаточно крупным и считался самым возмужалым: когда в следующий раз у какой-нибудь самки начнется течка, он наверняка начнет бороться за право спариваться.

Однажды братья втроем сидели на Кровавом камне и наблюдали, как с востока прилетают Залетные с перьями черного цвета, как шпиль под лапами Буруу. Он ощутил и знакомые, и новые запахи – всего полдюжины. Тигры приземлились на плоскую вершину, принюхиваясь и оправляя перья, прежде чем улечься отдохнуть. Самцы Края вечных бурь не спешили начинать военные действия – соревнования иногда длились неделями.

Буруу поглядывал на молодых самок, кружащих под облаками. Они представляли собой впечатляющую картину, стараясь казаться отчужденными и незаинтересованными, но каждый знал, зачем они здесь – в поиске потенциальных партнеров из стаи Края вечных бурь. И они разжигали любопытство черных Залетных из Морчебы.

Среди самок он обратил внимание на одну, с серым мехом, украшенным едва заметными полосками, она ныряла и пролетала сквозь облака, катившиеся по небу волнами. Буруу смотрел, словно загипнотизированный, его хвост двигался беспорядочными, взволнованными дугами.

Кто она?

ШАЙ.

Она прекрасна.

И Я ТАК ДУМАЛ.

Залетные зашевелились, пританцовывая на радость самкам, что заставило самцов Края вечных бурь зарычать, вздыбив шерсть, бросая ревущий вызов. Буруу заметил среди чужаков юного тигра – он был особенно горделив, с гладкой головой, жестоко изогнутым клювом и горящими изумрудно-зелеными глазами. Он прорычал, что его зовут Сукаа и он первенец Торра, Хана Залетных. И хотя на вид он был едва ли старше Буруу, тигр не потерпел бы вызова от тех, кто не был рожден сильнейшими из стаи Края вечных бурь. Расхаживая взад-вперед, он требовал, чтобы с ним сразились сыновья здешнего Хана.

Драк проводил его взглядом. Самец действительно оказался очень молод. Не представлял вообще никакого спортивного интереса. Средний брат, всегда стремившийся к борьбе Эш, вызов принял. И пара поднялась в воздух, две гладкие, широкие тени летят на ветру, перекатываясь вместе с раскатами грома и кружа, как голодные волки вокруг куска окровавленного мяса.

Арашиторы внизу одобрительно взревели, и вскоре пара столкнулась в воздухе, с визгом проносясь по небу бело-черной кометой. Сукаа отличался быстротой и свирепостью, но Эш оказался старше и вдвое сильнее. Вскоре стало очевидно, что схватка была односторонней. Брат Буруу поиграл с заносчивым юнцом, гоняя противника, как кошка играет с мышью, основательно смутив высокомерного сына Хана, а потом, наконец, пустил ему кровь одним мощным ударом в бок.

Это был хороший удар, и все поняли: Сукаа заработал впечатляющий и в то же время унизительный шрам на долгую память о встрече.

Самки издали радостный рев, когда Эш вернулся к Кровавому камню под одобрительные крики родной стаи. Залетные мрачно зыркали на них, недовольные, что сын Торра столь основательно избит. Сукаа остался наверху, надутый и сердитый, и вскоре к битве присоединились два других самца – словно белая и черная молнии на горизонте.

Взгляды всех тигров прикованы к соревнованию. Никто не наблюдал за тем, как проигравший сын Хана до сих пор кружит в вышине.

Никто не видел, как он резко нырнул вниз.

Буруу увидел его в последние секунды, метнулся к брату и предупреждающе взревел. Эш взглянул вверх, отпрянул, но… поздно, слишком поздно. Сукаа обрушился на него, расплющивая о камень, ломая кости.

И, выпустив когти вместе с леденящим кровь воплем ярости, Сукаа ударил Эша по незащищенной морде.

Брызги крови. Крики боли. Вой возмущения. Драк и Буруу бросились на труса, сбив самца со спины своего брата. На них налетели Залетные, и вскоре вершина Кровавого камня превратилась в бурлящую схватку: сверкали глаза, летели во все стороны алые брызги. Сукаа с трудом вырвался из эпицентра, израненный, истекающий кровью, и поднялся в воздух.

Стая Залетных последовала за ним. Они помчались на восток, и самцы Края вечных бурь преследовали противников на протяжении многих миль, но затем прекратили погоню.

Вернувшись к Кровавому камню, Буруу и Драк кинулись к брату. Эш с трудом поднимался на лапы. Морда оказалась изодрана в клочья, щеку изуродовали три глубокие царапины. Там, где совсем недавно был глаз Эша, зияла рваная кровоточащая дыра.

Боги мои…

СУКАА. НЕГОДЯЙ! ЕСЛИ БЫ НЕ ОН…

Его наказали?

НЕ БЫЛО ЗАКОНА О СХВАТКАХ НА КРОВАВОМ КАМНЕ, НО ВСЕ, КТО БИЛСЯ, ПОНИМАЛИ: ЕСТЬ ПРЕДЕЛЫ. ДА, МЫ БЫ ОСТАВИЛИ ШРАМЫ И САМИ БЫ ИХ ЗАПОЛУЧИЛИ. НО НЕ ТАК. ЭША ИСКАЛЕЧИЛИ. НИ ОДНА САМКА НЕ ЗАХОТЕЛА БЫ ЕГО, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ОН СМОГ ПОБЕДИТЬ В СХВАТКЕ ЗА ПОЛУСЛЕПУЮ ПОДРУГУ. КАКОЕ БУДУЩЕЕ ЕГО ЖДАЛО?

И что сделал твой отец?

ОН? НИЧЕГО, ЮКИКО.

Буруу опустил крылья, приблизился к тучам.

ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ.

Когда наступила ночь, она крепко уснула, обняв тигра за шею. Над облаками было холодно, в горле першило, зубы стучали, как у праздных слуг. Буря усиливалась по мере того, как они подлетали все ближе к месту рождения Буруу.

Прошлое скрутилось кольцом у грозового тигра в сознании и терпеливо выжидало, как гадюка. А Юкико свернулась калачиком и прижалась к нему, слушая ритмичный скрип металлических крыльев. Песня поршней и шестерен напомнила о Кине, стоящем на арене Кигена с неприкрытой болью в глазах, когда она обвиняла его в предательстве.

«Я дал вам слово. Я сделал крылья для Буруу. Я бы никогда не предал вас, Юкико. Никогда».

Никогда…

Юкико подумала об их поцелуе на кладбище, о коротком чудесном начале, когда мягкие, словно перышки, губы коснулись ее собственных. И как все это в конце концов истлело, как прах.

Частично Юкико полагала, что ей следовало бы опечалиться из-за того, что могло бы случиться, но не произошло. Ей стоило бы чувствовать себя виноватой, ведь она оторвала Кина от всего, чем он был, а потом убежала играть в героя и оставила его одного.

Но она подумала о Даичи, который, вероятно, превратился в удобрение в каком-нибудь чане с иночи. И об Исао и других, погибших во время нападения на Киген, об Аише, лежащей в кровати в окружении ужасных машин, умоляющей Мичи убить ее.

А потом она подумала о грядущем кровопролитии, с глухим грохотом приближающемся к Кицунэ-дзё. И стиснула зубы, сжала кулаки и прошептала имя Кина, как проклятие.

Неважно, чем это закончится, Кин. Неважно, кто будет жить, а кто умрет. Я увижу, как ты заплатишь за свои деяния.

Она провела замерзающими костяшками пальцев по горящим глазам.

В десять раз больше.

ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО БЫ ПОСПАТЬ.

Юкико моргнула, почесала Буруу за ухом и сообразила, что ее пальцы в перчатках уже онемели. Она заметила крошечные кристаллики инея у тигра на перьях.

Долго нам еще лететь до Края вечных бурь?

РАЗВЕ ТЫ НЕ ЧУВСТВУЕШЬ ЭТОГО В КЕННИНГЕ? НЕУЖЕЛИ НЕ МОЖЕШЬ ПРОСТО ПРОТЯНУТЬ РУКУ И ДОТРОНУТЬСЯ – ДАЖЕ НА РАССТОЯНИИ?

Я не пробовала.

ТЫ ДО СИХ ПОР БОИШЬСЯ СВОЕЙ ЖЕ СИЛЫ.

А разве это неправильно? Я ее не понимаю. Отец никогда не говорил мне, что она может быть такой. Иногда я действительно вынуждена отгородиться. Я постоянно чувствую, как дар нарастает за стеной, которую я возвела. Мне больно даже сейчас, когда я просто говорю с тобой о силе. И я боюсь того, что произойдет, если я ее отпущу. Я боюсь причинить боль тебе.

Она опустила взгляд на живот, скрытый пластинами из покрытого узорами железа.

Я боюсь причинить боль им.

СИЛА ИСХОДИТ ОТ БОГОВ. ОНА НЕ ПРИЧИНИТ ВРЕДА.

Ты прямо как Мичи. Боги не имеют к силе никакого отношения.

ТЫ ЕДЕШЬ НА СПИНЕ ГРОЗОВОГО ТИГРА. Я – ДИТЯ РАЙДЗИНА.

Глупости! Твоего отца звали Скаа. Ты создан из плоти. Из мяса и костей, как и все мы. Ты дитя бога не более, чем я.

ТОЧНО.

В этой истории нет богов, Буруу. Никакие руки не тянутся с небес, чтобы помочь нам или навредить. Есть только мы. Мы и враг.

ТЫ БУДЕШЬ ДУМАТЬ ПО-ДРУГОМУ, КОГДА ПОЧУВСТВУЕШЬ ИХ.

Кого?

НАЙЮ. ААЭЛЯ. ОТЦА И МАТЬ ДРАКОНОВ. ДРЕМЛЮЩИХ ПОД ПЕСНЬ СУСАНО-О. В ВАШЕМ МИРЕ БОГИ НЕ БЛИЖЕ, ЧЕМ В КРАЮ ВЕЧНЫХ БУРЬ, СЕСТРА. ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ, ВОЗМОЖНО, АДА, КОТОРЫЙ ВАШ ВИД УСТРОИЛ В ШИМЕ.

Ну, я их не чувствую. Мы слишком далеко.

ПОСЛУШАЙ, Я ОЩУЩАЮ В ТЕБЕ СИЛУ. ОНА ПОКОРИТСЯ ТЕБЕ, ЕСЛИ ТЫ РЕШИШЬСЯ ЗАЯВИТЬ НА НЕЕ СВОИ ПРАВА. СТАНЕШЬ ТАНЦУЮЩЕЙ С БУРЕЙ, ВЕЛИЧАЙШЕЙ ИЗ ВСЕХ, ЕСЛИ ПОЖЕЛАЕШЬ.

Не пожелаю.

ТЫ БОИШЬСЯ.

Ты бы тоже боялся.

В СТРАХЕ НЕТ НИЧЕГО ПОСТЫДНОГО, КРОМЕ ТЕХ СЛУЧАЕВ, КОГДА МЫ ПОЗВОЛЯЕМ ЕМУ УПРАВЛЯТЬ НАМИ. ДА, БЫВАЕТ БОЛЬНО. И ЭТО ПУГАЕТ ТЕБЯ. НО СИЛА СПОСОБНА СДВИНУТЬ ВОЛНУ, КОТОРАЯ НАКАТЫВАЕТ НА НАС.

Откуда такие познания?

Я УВЕРЕН, ЧТО ЭТО ЧАСТЬ ТЕБЯ. ЕСЛИ ТЫ НЕ ОВЛАДЕЕШЬ ЕЮ, В КОНЦЕ КОНЦОВ ОНА ЗАВЛАДЕЕТ ТОБОЙ.

Юкико вздохнула и зарылась пальцами в шерсть тигра.

ПОПРОБУЙ.

Я не хочу причинять боль…

ПРОСТО ПОПРОБУЙ.

Ладно.

Юкико снова глубоко вздохнула, чувствуя Буруу внутри головы, жар, вплетенный в тепло ее лона. И, закрыв глаза, сконцентрировалась на стене, которую возвела между собой и силой. Плотина чистой воли, сдерживающая дар в разуме. И, сосредоточившись на крошечной трещинке, через которую она позволила Кеннингу просочиться, сжала кулаки и шагнула внутрь.

Ураган огня. Пылающий в душе тысячей красных солнц. Юкико почувствовала, как горит и разливается алое тепло с губ плоти на спину грозового тигра.

Ею овладел страх, бездна разверзлась под ногами и тянула к себе. Обдуваемая горячими ветрами, с трудом переводя дыхание, Юкико открыла глаза и принялась наблюдать за танцем огня… сжигающего, обволакивающего, принадлежащего животным и людям, которых она ощущала, когда в последний раз убирала стену. Но теперь все стало по-другому – то был жар не только Буруу и детей, растущих у нее в утробе, а еще тысячи жизней, сверкающих в волнах.

И с широко распахнутыми глазами, со слезами, струящимися по лицу, Юкико познала истинную огненную бурю.

Песнь всего мира.

Ритмичное существование – не просто отдельных искр, но самой жизни. Пульс совокупности, цельности творения.

Она могла чувствовать все.

Все.

Боги, как прекрасно…

Юкико потянулась к Краю вечных бурь, лежащему впереди, к вспышкам жара, гнездящимся и парящим вокруг отвесных гор. Она заметила следы морских драконов, змеями рассекающих волны, а затем узрела и самих драконов и одновременно ощутила их отголоски, тянущиеся длинными пылающими лентами, кружащими над исчадиями преисподней, обвившими основания островов. Огромные и похожие на рептилий, древние, как луна и звезды, дремлющие под колыбельную Сусано-о. Чешуя толщиной с городскую стену. Сердца, огромные, как крепости, перекачивающие кровь, как океаны, по венам, широким, как проспекты. Сила и величие, которых она никогда не представляла.

Я вижу.

От улыбки, расцветшей на губах, захотелось заплакать.

Буруу, я все чувствую.

Потянувшись назад тем же путем, каким они летели сюда, Юкико нащупала кончиками пальцев края Шимы. Она чувствовала, как Кайя, размытая на немыслимом расстоянии, беспокойно спит под карнизом Кицунэ-дзё. Как свернулся калачиком у ног Мичи маленький Томо, мечтая об ужине.

Юкико протянула руку над крепостью и почуяла пульсацию всего, что жило внутри: самураев на стенах, слуг, встающих раньше солнца, старого даймё в кабинете, гильдийцев, запертых в подземельях, даже ослепленного безумца, прикованного цепями в самой глубокой, темной камере и страдающего от лотосовой ломки.

Инквизитор.

Вместо глаз – кровавые дыры, черные, как трещины мертвых земель, которые увеличиваются с каждым сезоном и землетрясением и ведут вниз, вниз, лишь боги знают – куда.

«Боги знают – куда».

Он видит меня.

Инквизитор улыбался ей. Твердый, как железо, опутанный цепями, губы раздвигаются, обнажая испятнанные зубы. Пустые впадины там, где раньше находились глаза, замотаны окровавленной марлей, однако Юкико не сомневалась: он видит ее столь же хорошо, как и она – его.

Он смотрит на нее незрячими дырами цвета трещин мертвых земель, ведущих вниз.

Вниз.

«В конце концов, малыши уже здесь».

А за ними…

– Нет!

Юкико зажмурилась и спряталась за тотчас воздвигнутой стеной, вернув барьер на место. Губы и подбородок покрылись коркой замерзшей крови. Она прижалась к спине Буруу, дрожа от холода и чего-то еще. Волнение арашиторы было очевидным, но она не пустила тревогу тигра в себя, оставила снаружи и заперлась.

Кончики пальцев покалывало, а в голове звенело от песни жизни и воспоминаний о незрячих глазах, смотрящих прямо на нее.

Сквозь нее.

Буруу начал рычать и поскуливать, пока она, наконец, не приоткрыла щелочку и не позволила себе просочиться в разум грозового тигра: старое, знакомое тепло, потрескивание камина в любимой гостинице, когда устраиваешься поудобнее на подушках и знаешь, что тебе рады. Что ты – в безопасности.

ЧТО ТЫ ВИДЕЛА?

Не знаю.

Юкико покачала головой.

Нечто ужасное.

ЧТО?

Что-то грядет. Пока еще далеко. Я не сумела разглядеть. Но достаточно близко, чтобы почувствовать на вкус.

НЕ ПОНИМАЮ.

Я тоже, Буруу. Но нам нужно добраться до Края вечных бурь и вернуться в Шиму. Быстро.

Все это – Хиро, Землекрушитель. То, что мы делаем…

Юкико опять покачала головой, пытаясь забыть окровавленный, невидящий взгляд.

НАМ ОСТАЛСЯ ОДИН ДЕНЬ ПУТИ. МОЖЕТ, ДВА.

У нас будет мало времени, чтобы убедить арашитор полететь с нами…

УБЕЖДАТЬ БЕСПОЛЕЗНО. ТОЛЬКО ПРИКАЗЫВАТЬ.

Нет, Буруу. Я недавно сказала Мичи и тебе отвечу то же самое. Я не хочу использовать Кеннинг для принуждения…

ПРИКАЗЫВАТЬ БУДЕШЬ НЕ ТЫ, СЕСТРА.

Юкико почувствовала, как в груди тигра зарождается рычание. Раскаты грома отдавались гулким эхом.

ПРИКАЗЫВАТЬ БУДУ Я.

24

Внутри

Пётр стоял в грязном саду, в тяжелых сапогах, забрызганных черным, подняв глаза к облакам. Он пожевывал костяную трубку, порой бросая скорбные взгляды на спрятанный под курткой пустой мешочек, где совсем недавно хранились медовые травы. Лицо соткано из шрамов и рубцов. Кожа как у трупа.

Дождь прекратился, но в небесах гудел ледяной шквал, завывая среди стропил.

Хана наблюдала за Петром бессчетное количество мгновений, но жгучее любопытство наконец заставило ее заговорить.

– Пётр-сан.

Гайдзин посмотрел на Хану – льдисто-голубой глаз на его лице соседствовал с ослепительно-белым – и мгновенно уставился на землю.

Отступил назад, смущенно поклонился, приложив руку к сердцу.

– Зрячн… Зрячие, – пробормотал он.

Она спустилась в сад, листья и деревья – все было измазано черным дождем. В воздухе висела острая, как стекло, слегка ядовитая вонь, и горло защекотало от жжения. Хана сделала несколько шагов по грязи, встала перед Петром и заметила, как он напрягся, все же встретившись с ней взглядом.

– Нам надо поговорить, – начала она.

– Что говорить?

– Мой глаз. Мне нужно знать, что это значит.

Пётр пожал плечами.

– Значает, она – Зрячая.

– Но что конкретно? – спросила Хана.

– Она видит. – Пётр указал на небо, потом себе на грудь и на землю. – Она видит.

– Видит что?

– Не можно сказать. Никто не знать, пока она… проснуться.

– Но я не сплю… – нахмурилась Хана.

– Спит. – Улыбка сделала шрамы у Петра на щеках глубже. – Она спит, красивая девочка. Глаз еще закрытый.

– Хорошо, тогда разбуди меня.

– Мне? – Гайдзин напрягся, и в его голубом глазу появилось что-то, напоминающее страх. – Нет, не мне быть разбуждать. Она должна оставаться для белого. Должна быть хранить для себя. Не мне тронуть для нее, нет. Не можно. Никогда. Нет.

Хана опустилась на каменную скамью, схватившись за пряди на висках.

– Яйца Идзанаги, не понимаю, о чем ты, черт возьми, болтаешь…

– Другие Зрячн… Зрячие.

Пётр опустился на колени, в грязь, протянув руку, словно спрашивая разрешения прикоснуться к Хане.

Она не возразила, и он нежно дотронулся до кончиков пальцев девушки.

– Они разбуждать тебя. Они знать. Другие делать… она видеть.

– Другие… Такие же, как я?

– Как она. – Пётр резко отпустил ее руку, как будто обжегся. – Они показать. И знать.

– Но таких, как я, нет.

– Императрица, она Зрячие. Много… как красивая девочка. И здесь… – Гайдзин указал на восток. – Идут сюда. Армия не делала бы войну без них. Они видят. Видят много. Видят для победы.

– В Шиму идут Зрячие с силами гайдзинов?

– Должно быть, – кивнул Пётр. – Должно. Мало, сестра Катя. Может, потом больше еще.

Хана облизнула губы, потянулась под воротник к кожаному ремешку, висевшему на шее. Золотой амулет, который давным-давно подарила мать, – кулон в виде крошечного оленя с рожками в форме полумесяца.

Когда Хана вытащила его, Пётр остолбенел.

– Ты можешь сказать, что это значит?

– Где она находить?

– Мне его подарила мама. На десятый день рождения.

Пётр уставился на Хану, и в сапфировой глубине глаза блеснула жалость.

– Она Мостовой. – Пётр снова кивнул, медленно, тяжело. – Твой мама. Она Мостовой.

– Что?

– Мостовой – первый дом встречать Шима. Двадцать лет назад. Город Мрисс. Великий город, где твоя семья жить. Но ушел. – Вздох. – Все ушел.

– Они взяли ее в рабство. – После этой фразы во рту Ханы появился ужасный привкус – острый, металлический. – Ее отдали моему отцу за то, что он спас жизнь какому-то самурайскому лорду. Он оставил ее. Спрятал.

Воспоминания нахлынули шквалом: мать, мертвая, на полу, а рядом – отец. Правда о том, кем она была и кем стала, обрушилась на Хану, как удар молота.

– Изнасиловал ее.

Мать никогда не рассказывала о себе или о прошлом. Ни разу за все годы. Может, ей было слишком больно вспоминать. Наверное, ей было стыдно за то, кем она стала.

Стыдно за детей-полукровок, которых пришлось родить в адской дыре.

За нас стыдно…

Но нет, сейчас просто жалеет себя. Мать любила Йоши. И Хану тоже любила. Зачем же она тогда подарила Хане амулет, если не для того, чтобы внушить дочери хоть немного гордости?

Но если не говорить правду, слова не обретут форму?

Может, матери было невыносимо даже упоминать об этом?

– Мы заслуживаем того, чтобы знать, Пётр. – Хана хмуро уставилась на грязь под ногами. – Твои люди направляются сюда. Убивая и сжигая все на своем пути. Боги, какая-то часть меня надеется, что они уничтожат и нас.

– Не ее, нет. – Пётр казался искренне потрясенным.

Он посмотрел на ее волосы, светлые корни которых отчетливо проглядывали под краской из каракатицы.

– Убивать Тронутая Богиня? Нет. Великий позор. Черные знаки. Никогда бы касаться Зрячные убить. Никогда.

– Тронутая Богиней? – Хана подняла голову, и сердце забилось быстрее.

– Видеть. – Пётр вытянул руку. – Красивая девочка. – Поднял другой кулак высоко в небо. – Богиня. – Он свел руки вместе. – Зрячие. – Гайдзин закатал рукав, провел пальцем по голубым линиям вен под невероятно бледной кожей. – В ней.

– Во мне?

– В тебе, – кивнул Пётр.

Она бродила по дворцовым залам, прислушиваясь к своему голосу.

Мимо статуй Лиса-хранителя у каждого дверного проема, свернувшегося в кольцо на девяти развевающихся хвостах, с яркими и смеющимися каменными глазами. В те дни, когда ками Шимы ходили по земле, каждый благословлял свой народ прикосновением – даром из царства духов. Тигр наделял свирепостью, Дракон – храбростью, Феникс – стойким видением и артистической искрой. Лис преподнес самый причудливый дар из всех – сверхъестественную удачу.

Вообразив армию, топающую по мертвым землям к Кицунэ-дзё, Хана задалась вопросом, как долго продлится везение.

Она прошла по гранитным залам, мимо гобеленов, изображающих мифы Шимы. Смерть Богини Идзанами. Поиск, закончившийся неудачей, который организовал ее муж в подземном мире Йоми. Клятва жены убивать по тысяче жителей Шимы каждый день. Согласно легенде, Господь Идзанаги ответил: «Тогда я буду дарить жизнь полутора тысячам».

Всякий раз, когда Хана слышала историю, даже будучи маленькой девочкой, она всегда думала, что клятва Идзанаги будет слабым утешением для тысячи тех, кто уже умер в тот день.

Как много смертей. Была ли война делом рук богов, как сказала Мичи? Значит, Создатель и Вестница конца Эндзингер внесли свою лепту в разворачивающуюся катастрофу? Существовала ли Богиня гайдзинов каким-то образом внутри Ханы, как настаивал Пётр? Или все они – просто игрушки для бессмертных?

Или Юкико права? Неужели боги участвовали в этом не больше, чем ветер или дождь?

Они с Йоши росли бесклановыми, у Ханы никогда не было ками, которому можно помолиться. Никаких Драконов или Лисов, приглядывающих за ней.

Ни одна отчаянная мольба о куске еды или месте для ночлега не была услышана.

Если боги и существовали, из сточной канавы их оказалось довольно трудно разглядеть…

Хана взглянула на запястье, на бледно-голубые каракули, проступающие под кожей.

Может, я искала не в том месте.

Так она и бродила по верандам, пронизанным холодом, иногда заглядывала на кухню и прихватывала кусочек медового кекса по привычке, рожденной вечным голодом. Болталась повсюду с набитым ртом, быстро жуя. Слушала мелодию стали и железа, тихое бормотание воинов, разглядывающих сквозь стволы орудий войну, в которой они навряд ли смогут победить. Прислушивалась к топоту ног слуг, придворных, прячущихся по углам, оценивающих ее прищуренными глазами, – этот отброс общества, которая называет себя Танцующей с бурей.

Бледная тень рядом с чистокровной дочерью Кицунэ, убившей сёгуна, положившей конец династии и призвавшей к восстанию всю страну.

Притворщица.

Хана почти слышала их шепот.

Подделка.

Она подумала о брате. Лишь боги знают, где он сейчас. Обхватила плечи руками, задаваясь вопросом, стоит ли утруждать себя молитвой о безопасности Йоши божествам, которые никогда ей не отвечали. Все происходит чересчур быстро. А ей нужно за что-то держаться. За что-то крепкое, основательное, как горы.

И вдруг Хана услышала голос. Рокот баритона проник в живот и выпустил на свободу бабочек. Улыбка на губах стала шире, когда она завернула за угол в додзё и увидела его, стоящего в окружении целого леса тренировочных манекенов. Высокий, неухоженный, но красивый грубой мужской красотой: борода уложена в виде смешных шипов, татуировка Феникса на массивном бицепсе прорезана глубокими шрамами. Акихито.

Акихито и Мичи…

Девушка стояла на коленях рядом, с прекрасным ярким румянцем на щеках и парой тренировочных мечей в руках, а манекен перед ней практически плакал от облегчения, вызванного минутной передышкой.

Мичи улыбалась, и пряди волос цвета воронова крыла прилипли к потному лицу. Акихито тоже улыбался, большие руки сжимали шкатулку из сосны, украшенную причудливыми тонкими узорами, – футляр для свитков с рельефным изображением цветущей вишни и иероглифами, означающими слово «истина».

Мичи взяла коробку, поклонилась, стоя на коленях, и засмеялась. И смех прозвучал, как музыка. Акихито неуклюже поклонился в ответ, покраснев, а девушка быстро поднялась, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку, легко положив одну руку здоровяку на предплечье.

И бабочки в животе Ханы сложили крылышки и умерли, а сердце превратилось в кусочек льда, с лица исчезла улыбка, и не осталось ничего. И никого.

И она – никто.

Она уходила так быстро, как только могла, стараясь не переходить на бег, взглянула на запястье, где тонкой голубой ниточкой прямо под кожей бился пульс.

И никто, кроме меня.

Пару часов спустя она стояла перед зеркалом, и глаз щипало из-за осветлителя волос. Воздух пропитался банным паром, полотенце было дважды обернуто вокруг тела, тоненького, как палец, из-за многолетних лишений. Хана уставилась на себя, взгляд скользнул вверх от ступней к едва заметному, но изящному изгибу бедер, к почти плоской груди.

Кожаный ремешок на шее, крошечный олень с рожками в форме полумесяца, встретивший ее взгляд с невысказанными вопросами в глазах.

Заостренный подбородок на плутовском лице. Точно такой же, как у брата. И как у матери. Лоскут кожи поверх пустой глазницы, оставшейся после Джентльмена – босса якудза с мертвым взглядом и клещами в руках. Воспоминание о нем заставило девушку задрожать. При мысли о Дакене глаз наполнился слезами. А образ Джуро заставил их пролиться. Мягко светящаяся радужка цвета розового кварца, раскрывающая тайну ее происхождения.

О том, кем она была на самом деле.

Танцующая с бурей?

Или Зрячая?

Взор ее упал на волосы, мокрые и прилизанные. В памяти вспыхнули детские воспоминания о том, как мать красила их. С того самого времени, как она научилась говорить, Хану заставляли притворяться кем-то другим. Золотистые локоны скрывали черной краской, молочно-белую кожу оправдывали фантазиями о наследии Кицунэ. То была жизнь во лжи. Которую повторяли так часто, что Хана начала в это верить.

И Хана стала настолько одержима желанием скрыть правду, что до сих пор не узнала, в чем в действительности та заключалась. Кроме Кеннинга. Кроме нечистоты, которую гильдийцы приносили в жертву у Пылающих камней.

Но наконец-то с правды об ее крови сорвали черную вуаль. И теперь Хана открыто смотрела на нее: непослушные рваные локоны, приглаженные тяжестью воды после ванны, ниспадали на высокие скулы и обрамляли глаз из сияющего розового кварца.

Красивые светлые волосы.

И в ее сознании прогремел гром. Забились, словно сердце, крылья. Рожденная бурей ярость разрасталась внутри подобно урагану.

Хана захотела стать не просто тенью Танцующей с бурей, не просто девушкой, на которую другие смотрят только когда нет рядом Юкико.

С момента рождения Хана боролась. За каждый вздох. За каждый огрызок или клочок. Но сейчас на волоске висело будущее целой страны. И если Пётр не лгал, она обладала силой, с помощью которой можно было действовать.

И даже выяснить, кто она такая на самом деле.

Увидеть. Понять.

Хана провела пальцами по изначально светлым волосам, уже не скрытым краской, глядя на девушку, которая в ответ смотрела на нее. Девушку, которую она пока не знала. И никогда не трудилась узнать. Но она всегда находилась, надеясь увидеть сегодняшний день.

Прочувствовать правду. И этот момент.

Сквозь бурю Хана потянулась к далеким мыслям Кайи.

Ты хочешь полететь со мной?

– ВСЕГДА. КУДА? —

Хана дотронулась до зеркала, прижав ладонь к стеклу. Девушка, которую она не знала, сделала то же самое.

Домой.

От стены станции Киген эхом отдавалось шипение поршней, яростных струй водяного пара, клокочущих выхлопных газов. Вдоль платформ выстроились мальчики со свежими лицами, в доспехах без единой царапины, с новым, только что выкованным оружием в руках, кашляющие от клубящегося дыма. На глазах – защитные очки с темными стеклами, чтобы скрыть испуганные взгляды. Рты прикрыты платками грязно-алого цвета, чтобы спрятать бескровные лица. Взводы бусименов, набранных в трущобах старого доброго Кигена, которым обещали регулярное питание, место, которое можно было хотя бы называть домом, и дело, настолько славное, что за него стоило умереть.

Йоши наблюдал за ними, пока поезд, содрогаясь, тормозил, и качал головой.

Железнодорожные линии еще работали, доставляя солдат на север. Но когда поезд помчался обратно в Киген, вагоны были практически пусты, и несколько звонких монет, вложенных в ладонь кондуктора, позволили Йоши купить место в скоростном составе, идущем на юг. И вот он здесь, ступил на платформу, нырнул в толпу, которая скоро станет «фуражом для машин», натянул на голову широкополую шляпу в форме чаши и поблагодарил всевозможных богов, которые могли его услышать, что это не он вытянулся в струну здесь, в строю на платформе, а – они.

– Желаю удачи, джентльмены, – пробормотал он, пробираясь сквозь лес копий.

Возможно, кто-то из мальчиков и услышал его, но никто не ответил.

Йоши вышел на задымленный бульвар, испытывая искушение вдохнуть поглубже, но знал, что позже пожалеет об этом. Посмотрел на город, где вырос, на переулки, где прежде бегал, на улицы, которые называл домом. На полуразвалившиеся выгребные отстойники Даунсайда, окутанного выхлопными газами и грехом. На искореженный перерабатывающий завод, плюющийся в серые грозовые тучи черными струями. На пятиугольную башню капитула Кигена. На Рыночную площадь и Алтарь чистоты, где гильдийцы сжигали детей, оглашающих криками небеса.

Йоши увидел, что все стены оклеены плакатами, помеченными печатью Первого Бутона.

«В выходные дни каждому верноподданному гражданину, который идет путем праведности и добродетели и приведет любого нечистого для суда на Пылающих камнях этого города, будет выдана одна и две трети меры чи и сумма в пять железных кука».

Туда-сюда сновали люди, спрятав клинки под одеждой. На улице валялся сломанный автоматический глашатай Гильдии, рассыпав заводные кишки по разбитой мостовой. Среди дыма и пепла бродили нищие монахи, обещая утешение, но не принося его. Из переулка раздались крики – ритмичный гимн насилию. Голодный ребенок взывал к миру, которому было абсолютно все равно.

Сердце Шимы. Ее могущественная столица. Этакая грязная шлюха с ободранными коленями по имени Киген.

Как же он любил ее.

Йоши проник в Кеннинг в поисках легиона блохастых паразитов, ползающих по внутренностям города, как вши. Он ощущал их повсюду, гладких, голодных, и знакомые очертания казались ему более успокаивающими, чем армия грозовых тигров. Они скользили по сточным канавам, дрались в грязи, глодали кости мертвецов. Они были крепче железа, за которым прятались мальчики-солдатики. Крепче, чем стены, которые построили люди, чтобы дрожать за ними от страха.

Они были глазами города, его потомством, кровью, текущей по улицам и площадям. Они видели, знали и чувствовали все.

Все его секреты. И грехи.

Он закрыл глаза, вдохнул зловоние. Голос Йоши эхом отозвался у них в головах.

Старина Йоши дома, мои маленькие друзья.

Его улыбка сверкала, как битое стекло.

И он привел с собой девять кругов ада.

25

Предтеча

Хватит ждать.

Хватит думать, дискутировать, сомневаться. Довольно гадать, правильный ли это путь, не следует ли придумать другой. Пора прекратить думать о старике, который доверил ему все, а теперь, вероятно, испускает последние вздохи в темной камере.

Дорога вымощена кровью. Кин знал это еще до того, как впервые ступил на нее. И понимал, что скоро будет брести по колено, по пояс, по шею в крови. Пытаясь не утонуть. Но на арене сомнениям не было места. Нельзя, чтобы голос дрожал, а руки тряслись. Слишком многие отказались от почти всего ради него и зашли так далеко. Споткнуться сейчас…

Кин покачал головой, понизив голос. Четыре тени собрались во вспомогательной выхлопной шахте, перешептываясь под вентиляционными отверстиями, под грохот двигателей.

– Мы в трех днях пути от Кицунэ-дзё. – Пот щипал глаза, хотелось сорвать с головы шлем и отшвырнуть его в сторону. – Необходимо поговорить с другими повстанцами. Рассказать о плане.

– Я пытаюсь, – сказал брат Бо. – Каждую свободную минуту, которую провожу на станции связи, я проверяю частоты Йамы. Но Главдом глушит мехабаки мятежников. Радио – единственный способ, с помощью которого нас наверняка когда-либо услышат, но я не могу говорить там открыто.

– Нам нужно пообщаться с ними, черт возьми. Разве вы не намеревались этого сделать?

– Мы не знали, что капитул Йамы будет разрушен, Кин-сан. Когда нас назначили на Землекрушитель, мятежники в Йаме еще прятались.

– Не волнуйтесь, Кин-сан, – заметил Синдзи. – Я переоборудовал одну из станций связи машинного отделения для приема сообщений извне. Нам просто надо подключить ее к антенному ретранслятору рулевой рубки, и мы сумеем передавать и принимать все, что нам заблагорассудится.

– И я займусь этим сегодня вечером, – прошептал Бо. – Лучше поберегите себя. Кстати, если я ничего не пропустил, никто не давал вам полномочий командовать нами.

– Спокойно, брат, – предупредил Синдзи.

– Мы с Масео настроили двигатели, – заявил Кин, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. – В главной вентиляционной шахте спрятана связка гранат.

Бо кивнул.

– Хорошо. Когда начнется битва за Кицунэ-дзё, вы взорвете основную систему охлаждения и изолируете машинное отделение. Затем установите скорость на максимум. Синдзи вырубит доступ из рулевой рубки, чтобы командор Рей не смог ничего отключить. Тогда камеры сгорания перегреются через несколько минут. Чи вскипит и отправит Землекрушитель на небеса.

– Сколько у нас будет времени, чтобы выбраться отсюда? – спросил Синдзи.

– Наверху будет достаточно. Кину и Масео нужно поторопиться.

– Мы уже пытались убить вас однажды, Кин-сан, – рассмеялся Синдзи. – Полагаю, в следующий раз будет не так больно.

– Больше никто не должен умереть. – Кин переводил взгляд с одного мятежника на другого. – В войне погибло достаточно народу. Хватит смертей в истории, согласны?

– Хай, – хором ответили мятежные гильдийцы с горящими красными, как кровь, глазами.

– Бо, будь осторожен при настройке перехвата связи сегодня вечером. Командор Рей – человек Кенсая, а Кенсай никогда не был дураком. И он бы не позволил дураку управлять своим шедевром.

– Могло быть и хуже, – мрачно пробурчал Синдзи. – Мы же не имеем дело с самим Кенсаем. Старый ублюдок хитер и остер как нож. Вы способны вообразить, как бы вы пытались провернуть все это у него под носом?

Кин покачал головой.

– Кенсай до сих пор в коме. Взрыв чуть не убил его. Насколько я знаю, никто не думает, что он очнется.

– Кенсай – не наша забота, – сказал Бо. – Держите глаза открытыми, а голову опущенной. Когда взорвется Землекрушитель, взрыв унесет с собой все, что находится в радиусе километра. Мы сможем уничтожить пехоту Тора еще до начала сражения. У нас есть шанс победить в войне. Но мы должны сосредоточиться. Нам нельзя потерпеть неудачу.

Они дружно закивали, сцепили руки, заскрежетав латунью по латуни. Тени расступились, тяжелые шаги растворились в море шума двигателей, когда мятежники ускользнули прочь, оставив Кина в одиночестве. Он снова подумал о старике, который доверил ему все. А потом вспомнил о бледной коже и длинных черных волосах, похожих на ленту из полуночи, окруженную ароматами Йиши.

Она обнимает его за шею, привстав на цыпочки, и ее закрытые веки трепещут.

«Поцелуй меня», – выдыхает она.

Он закрыл глаза. Понурил плечи.

Его шепот разносился по воздуху на искалеченных крыльях:

– Юкико…

Бо ступил на мостик Землекрушителя с сердцем, застрявшим где-то в трахее.

С трудом сглотнув, огляделся. Командор Рей сидел на троне управления, окутанный ремнями и кабелями. Педали акселератора были вдавлены лишь наполовину, чтобы гигант двигался достаточно медленно и за ним мог поспевать рой корчевателей-кусторезов. Удар от каждого шага колосса вызывал дрожь по всему судну, но Бо был к этому привычен. Когда армия вечером укладывалась спать и Землекрушитель остановился, Бо потребовалось несколько часов, чтобы заснуть. Тишина казалась неестественной после целого дня оглушительного стука, лязга и топота.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

Приборы, выстроившиеся вдоль стен, плевались и дребезжали, датчики, рычаги и циферблаты лопотали заикающимися голосами бесчисленных интерфейсов перфокарт. Жирный воздух, тонким слоем размазанный по каждой поверхности, приглушал цвет до размытой палитры серых и прочих блеклых оттенков.

Бо застыл перед троном управления, склонившись в низком поклоне.

– Вам ничего не нужно, командор?

Рей даже не оглянулся.

– Я справляюсь, брат Бо. Ступай.

– Хай.

Бо уселся на место управления узлом связи, телом ощущая на поясе разветвитель сигнала.

Через пару мгновений постарался придать голосу обеспокоенность и обратился к Рею:

– Командор, у нас чрезмерные фоновые помехи на внутренних частотах. На палубах для персонала практически ничего не слышно.

Рей чуть повернул голову.

– В чем причина?

– Прошу прощения, командор, пока не знаю. С вашего разрешения, я проведу диагностику?

– Быстро, как ветер, брат.

Рядом с Бо появился сятей, словно материализовался из жирного воздуха.

– Могу я предложить помощь, брат?

Бо кивнул, стараясь, чтобы голос звучал безо всяких эмоций.

– Не могли бы вы отправиться на палубу персонала и проверить, нет ли проблем с их стороны? Возможно, у нас все в порядке.

– Хай.

Сятей вошел в лифт. Двери закрылись со скрежетом. Бо оглядел рубку в поисках любопытных глаз. Но остальные мастера-политехники, похоже, были поглощены рабочими задачами. Он отвинтил лицевую панель узла связи, и наружу выпали связки изолированных проводов, будто кишки из выпотрошенного брюха.

Бо поискал катушки с грязно-красными, зелеными, синими проводами и, потянувшись к поясу за разветвителем сигнала, начал подключать устройство к матрице приема. Он наполовину закончил монтаж, когда с ним по рации связался сятей на палубе для персонала, сообщив, что неисправностей не выявлено.

Бо просигналил в ответ благодарность, слизывая пот с губ.

Бросил взгляд через плечо на командора Рея, на других братьев. Прислушался, как лифт возвращает сятея с дурацкого задания. Обрезал провод, снова подключил, замкнул цепи и почувствовал, что теперь руки совершенно явственно дрожат. Если бы кто-то проходил мимо, бросив беглый взгляд…

Датчики уровня топлива вдруг сильно застучали металлом. Раздалось ругательство, скрежещущее и какое-то металлическое.

Голос Рея, требующий объяснений. Поспешные извинения мастеров-политехников. Один наклонился, чтобы поднять инструмент, который уронил. Бо скрипнул зубами. Двери лифта открылись. Тяжелые шаги. Хриплое дыхание. Все ближе, ближе. Слабый шепот помех.

Голос брата у него в ухе.

– Сятей Бо?

Сделано.

– Я нашел проблему, брат. – Бо кивком вернул лицевую панель на место и принялся завинчивать болты. – Незакрепленная проводка, ничего сложного.

– Всегда какие-то мелочи.

Бо выдавил смешок.

– Спасибо за помощь.

– Всегда рад. – Поклон. – Лотос должен цвести.

– Лотос должен цвести. – Бо с облегчением вздохнул, быстро проверил, не сбились ли во время операции настройки приборов.

Но нет, все вроде бы чисто. Разветвитель позволит смонтированной Синдзи системе связи подключаться к антенне Землекрушителя. На поиск заранее установленных станций было потрачено несколько часов, и теперь у них должна появиться возможность связаться с повстанцами Йамы.

Тогда Кицунэ сумеют подготовиться к штурму, не принимая во внимание Землекрушитель или пехоту Тора, которые погибнут в результате взрыва. Знатное будет месиво, почти невообразимое. Но это война. А солдаты – их враги…

Станция связи Бо ожила, приняв сообщение. Серия кодов аутентификации идентифицировала источник передачи как капитул Кигена, а сообщение как приоритетное, причем красного уровня. После всплеска помех началось сообщение, быстро произнесенное искаженным голосом. У Бо перехватило дыхание, когда он услышал его.

Бо едва смог подтвердить прием и отослать обратно надлежащий сигнал окончания сеанса. Он обнаружил, что сидит в оцепенении, с трудом дыша. Сжав кулаки, он развернулся в кресле и поднялся, спустился по металлической лестнице, чтобы встать перед постом управления.

Глаза Рея были прикованы к горизонту.

– В чем дело, брат Бо?

– Приоритетное сообщение, красный уровень, из капитула Кигена, командор.

Рей оживился.

Приподнялся в стременах, замедляя продвижение Землекрушителя, и повернулся, чтобы посмотреть на Бо через подвижные телескопы.

– Докладывай.

– Второй Бутон Кенсай очнулся. Он тяжело ранен, но лже-особи говорят, что он полностью поправится.

– Хвала Первому Бутону. Но почему сообщение отправлено с приоритетом красного уровня? И закодировано?

– Второй Бутон не хочет, чтобы кто-либо за пределами судна знал о его намерениях.

– Намерениях?

Бо кивнул.

– Второй Бутон намерен лично наблюдать за уничтожением Кагэ и всех, кто им содействует. Он едет сюда именно поэтому.

Среди собравшегося персонала мостика пронесся восторженный рокот, а Рей выпрямился в своем коконе.

– Кенсай едет на Землекрушитель? – В голосе у него звучало изумление.

– Хай, – кивнул Бо, и по языку растекся страх. – Он уже в пути.

26

Этот момент

Уши давным-давно онемели, шквалы ветра, струи дождя и раскаты грома опорожнили ее, превратив в полое стекло. За облаками глубиной в милю не было ни солнечного света, ни даже нарушенного обещания, словно Богиня Аматэрасу боялась показаться в царстве ненавистного брата Сусано-о. Но на Юкико все еще были надеты защитные очки, хотя бы для того, чтобы избавить глаза от постоянного слепящего сине-белого света. Расползаясь по клубящейся серости, как трещины в небе, потолок мира готов был рухнуть и раздавить все, что находилось внизу.

Ничего подобного Юкико даже вообразить никогда не могла. Война. Бедлам. Вечная буря.

Буруу трепетал при каждом ударе молнии и мурлыкал при раскатах грома. Любовь тигра к хаосу перелилась и в Юкико: она обнаружила, что улыбается, как будто ее, промокшую до костей под проливным дождем, коснулась луна. Ветер, похожий на ураган. Гром, подобный пульсу марафонца.

Уже близко?

СОВСЕМ РЯДОМ.

Чего мне ждать, когда мы туда доберемся?

КРОВИ.

Рычание Буруу прокатилось вверх по ее бедрам, поселившись в животе.

ЛИВНЯ КРОВИ.

Торр?

ДА.

Расскажи, чем все закончилось. Что произошло после того, как Сукаа изувечил твоего брата? Ты сказал, что отец ничего не сделал? Разве он не был зол?

ОН БЫЛ В ЯРОСТИ. НО МЫ ЖЕ АРАШИТОРЫ. У НАС – НЕ КАК У ЛЮДЕЙ. НЕТ НИКАКИХ СУДОВ. НИКАКИХ СУДЕЙ. ЕСТЬ ТОЛЬКО КЛЮВ И КОГТИ. КРОВЬ ЗА КРОВЬ.

Разве он не мог потребовать, чтобы Сукаа наполовину ослепили?

ПОТРЕБОВАЛ. В МОРЧЕБУ ОТПРАВИЛИ СООБЩЕНИЕ. ЕГО ДОСТАВИЛ ДРУГ КАЙИ, АРАШИТОРА ПО ИМЕНИ КОУУ. ОТЕЦ ПРИКАЗАЛ, ЧТОБЫ СУКАА ПОНЕС НАКАЗАНИЕ, СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ ПРЕСТУПЛЕНИЮ.

И что ответил Торр?

ОН СКАЗАЛ, ЧТО ЕСЛИ МОЙ ОТЕЦ ХОЧЕТ ВЕРШИТЬ ПРАВОСУДИЕ, ТО ЕМУ СЛЕДУЕТ БРОСИТЬ ВЫЗОВ И СТАТЬ ВЛАДЫКОЙ ЗАПАДА И ВОСТОКА. ЗАТЕМ ОСТАВИЛ КОУУ КРАСИВЫЙ ШРАМ НА ПАМЯТЬ И ОТПРАВИЛ ВЕСТНИКА ВОСВОЯСИ.

Значит, Торр проверял твоего отца. Пытался понять, как далеко он зайдет?

НЕСОМНЕННО.

Образы кружились в жарких от крови глубинах сознания Буруу, Юкико наблюдала за происходящим через око памяти. Она видела собрание стаи, большой сход, на котором присутствовали все самцы, самки и детеныши. Отец Буруу рассказал о вызове Торра, объяснил, что принять вызов будет означать войну между грозовыми тиграми Края вечных бурь и черными Залетными. И тогда, впервые за все время, сколько они могли помнить, Хан попросил совета.

Среди воющей тишины высказался Эш, и его голос был полон горечи и ненависти. Это несправедливо, заявил он. Неправильно. Сукаа лишил его глаза и должен заплатить. Если в небесах должна пролиться кровь и Залетные умрут, пусть так и будет.

Драк согласился с братом. Было бы трусостью оставить оскорбление безнаказанным. Другие самцы повысили голос в знак согласия, их морды стали свирепыми, засверкали глаза. Возможно, это длилось слишком долго. Наверное, ритуальные сражения и мирная жизнь сделали их мягкими. Научили бояться.

А потом слово взяла пожилая и величественная старая тигрица, почти ослепшая с годами. Ее полосы были тусклы, как серебро. Звали ее Креа: мудрейшая самка оказалась старше всех в Краю вечных бурь.

Она стояла среди других старейшин и говорила о безрассудстве войны. О бессмысленности мести. О том, что убийство Сукаа, Торра, каждого арашиторы в Морчебе не вернет Эшу глаз.

Остальные старейшины одобрительно загудели.

«Мудрость! – кричали они. – Мудрость!»

Оглушительный рев заглушил их голоса, Драк и Эш ревели громче всех. И среди какофонии вперед выступил Хан, широко раскинув крылья. Янтарные глаза пылали от поцелуев бури, а небо рассекали сверкающие зигзаги. Он был мускулистым, с крупным клювом и когтями. Величайший правитель из всех известных в Краю вечных бурь.

И он произнес слово, которое установило тишину, погасило огонь самцов, будто на раскаленные угли плеснули ледяной воды.

«Вымирание», – сказал он.

Их очень мало. А вести войну означало бы еще больше ослабить себя и вбить клин между черными и белыми, который будет торчать десятилетиями. Они бежали из Шимы, чтобы выжить. Рисковать всем сейчас? Даже из-за столь тяжелой раны, какую получил Эш?

Для грозовых тигров Края вечных бурь существовал лишь один истинный закон. Заповедь, оставленная той, кто первой увела их с отравленных берегов Шимы. Черный. Белый. Молодой. Старый. Не имеет значения. Арашитора не убивает арашитору.

Согласие прокатилось по собранию, хотя в груди подрастающих самцов гремела ярость. Но их было совсем немного. Их хватка оказалась слабой.

Хан говорил правду.

Буруу видел боль от предательства во взоре Эша. Неприкрытую ярость во взгляде Драка. Но братья юны и неопытны. Они не могут бросить вызов отцу и победить.

И поэтому они склонили головы и подчинились, как поступили бы верноподданные и преданные сыновья.

Шли годы. Перед мысленным взором Буруу сменялись сезоны, подобно рассвету и закату. Юкико видела, как он рос, расцветал, мужал, превращаясь в грозового тигра, которого она знала сейчас. Наблюдала, как он парит среди облаков, гоняясь, сквозь удары молний, за самкой по имени Шай. Лицезрела, как разгорается негодование Эша, как сверкает в его взгляде ненависть, отравляя даже Драка. Однако любовь к отцу удерживала яд в сердце Буруу.

Но он не сомневался, что настанет день, когда старший брат будет оспаривать титул Хана.

Пока что Драк был еще молод. А Хан полон сил. Каждый в стае понимал это.

Залетных после инцидента с Сукаа никто не видел. Но через кочевника, скитавшегося по северным морям, пришло известие, что Торр желает положить конец враждебным отношениям. И стаи должны снова встретиться летом, как бывало в более счастливые дни. И хотя Буруу уже догадался, что Торр являлся авантюристом и корыстолюбцем, а Драк советовал не принимать предложения Хана Морчебы, отец узрел в этом реальный шанс. Можно будет завершить бессмысленное противостояние и принести в мир арашитор спокойствие после многих лет пустой агрессии.

Юкико увидела Хана, стоящего на вершине своего обиталища посреди бесконечно бушующей бури. Гнездо опустело, мать Буруу не пережила предыдущую зиму, оставив Скаа одного в тихом горе.

А Буруу застыл за спиной отца и наблюдал, как вожак взирает на свое ханство. Могучий грозовой тигр почему-то казался меньше ростом, согнувшись под тяжестью бремени.

«Эш никогда не простит, если ты примешь мир Торра!» – прорычал Буруу.

«Не простит», – согласился отец.

«Ты выбираешь Залетных, а не кровь».

«Я выбираю будущее. Для всего нашего рода».

«Будущее?»

«Однажды ты будешь править, мой Триумф. И ты поймешь, что думать надо не об одном, а обо всех. И тогда не станет ни черного цвета. Ни белого. Только серый».

«Они возненавидят тебя. Драк. Эш. Позволь кому-нибудь из них бросить вызов».

Скаа повернулся к своему любимому отпрыску.

«Хан тот, кто утверждает, что он – Хан».

На следующий день он отправил Буруу, единственного сына, которому доверял, передать послание. Буруу полетел на восток, в Морчебу, встретился с Сукаа. Высокомерие сына Хана, казалось, потускнело за прошедшие годы, и Буруу увидел в его глазах нечто, похожее на сожаление.

Он озвучил послание отца. Край вечных бурь примет мирное предложение Морчебы, если правила Кровавого камня будут установлены как закон. Никаких необратимых повреждений. Никакой смерти. Те, кто нарушит закон, должны быть наказаны в той же мере.

Сукаа согласился, глубокомысленно кивнув, прежде чем улететь. И Буруу вернулся обратно в Край вечных бурь, хоть и возмущенный тем, что Сукаа удалось ускользнуть от правосудия, но начинающий понимать масштабность мира. Всю его глубину. Что отец поступил мудро, согласившись. Сражаться нужно не для того, чтобы отомстить за прошлые раны, а для того, чтобы строить будущее.

Чтобы создать нечто большее.

Ни для черных. Ни для белых. Лишь для серых.

Шай перехватила тигра за много миль от Края вечных бурь, ее грудь тяжело вздымалась, в глазах были печаль и ужас. И когда она бросилась к нему через темнеющий небосвод, он понял – произошло нечто ужасное. То, что невозможно исправить.

Хан мертв.

Новость была как удар. От которой растеклись внутренности. Закаменело сердце. Немыслимо.

«Невозможно».

«Как?»

«Драк и Эш».

«Но двое не могут бросить вызов одному?»

«Не было никакого вызова. – В ее взгляде – горе. Боль и ярость. – Просто убийство».

Какой-то беспредел. Издевательство. Убить родного отца? Что за безумие толкнуло братьев к краю? Предательство? Слишком сложно, невозможно понять. Глаза застилал кровавый прилив, наполняя яростью бесконечный промежуток между рассветом и сумерками и окрашивая мир в алый.

Шай звала его по имени, когда он улетал, умоляя остановиться. Но в тот момент он не владел собой. Он видел только багровый цвет, и в сознании ярко горело воспоминание о том дне, когда он впервые встал на крыло рядом с отцом.

Все, что было раньше, равно как и то, что будет после, окрашивалось ярким приливом ярости.

Вдалеке виднелось ханское гнездо, оно приближалось с каждым вздохом, и гнев рос в Буруу с каждым взмахом крыльев.

Драк кружил над гнездом, на израненных боках виднелись следы когтей отца. Он окликнул Буруу сквозь бурю. В поисках компромисса. Призывая к спокойствию. Но у Буруу не было ни слов, ни времени поговорить с тем, кого он называл братом.

Зато в Буруу клокотал рев вызова, поражающий, как удар молнии, вопль ярости. Он помнил миг удара, мощного, как десять тысяч молотов, серо-стального и оглушительного. Битву в истерзанном бурями небе, сверкающие молнии, раскаты грома. В океане сражались морские драконы, доведенные до исступления кровавым дождем. Не было никаких мыслей. Никакой паузы. Только действия. И удары – сверху и снизу. повсюду. Сумасшедшее круженье когтей и клювов. И рычание.

А когда все закончилось, были жар и соль, и теплые скользкие струи, стекающие по горлу Буруу. И Драк, падающий с небес, оставляя за собой кровавый след, напоминающий красные ленты под дождем.

Тело брата ударилось о воду среди мелькающих серебристых хвостов, морские драконы оскалились полупрозрачными зубами-катанами. Буруу повернулся к подножию ханского трона, где, свернувшись калачиком, в тепловатой алой луже лежал другой брат, разорванный от горла до живота когтями отца.

Стая Края вечных бурь собралась, чтобы понаблюдать за столкновением. Тигры бешено взвыли, когда Буруу с рыком спикировал с небес. Но крик Шай звучал нежным бормотанием вместе с биением пульса в его ушах.

Буруу затопляло безумие, отодвигая в сторону все остальное. Он приземлился на брата, который сильно ослабел от потери крови и даже не мог сопротивляться, и в его единственном здоровом глазу уже светился страх смерти.

Сломанные крылья слегка приподнялись и упали, из кровоточащего горла вырвалось карканье.

«Помилуй».

Да как он смеет?

«Помилуй, брат».

Легче попросить солнце не всходить и не садиться. Попросить могучего Райдзина заглушить бесконечные барабаны. Нет больше ни отца. Ни матери. Нет пары. Нет стаи. Нет ни бури. Ни света. Ни тьмы. Есть смерть.

Жажда смерти переполняет вены, лишает рассудка, зрения и звуков. И Буруу рвал и кромсал тело брата до тех пор, пока от плоти тигра не осталось ничего, кроме кровавого месива из перьев и переломанных костей.

Буруу был залит кровью. Тонул в ней. Глоток за кровавым глотком.

А потом он снова начал слышать. Раскат грома. Биение пульса. Крики стаи.

Обезумев, они взревели. Сыновьями Хана овладело безумие, способное привести стаю к гибели.

Старейшины опустили глаза, в их взглядах не было жалости. Они требовали изгнания Буруу. Называли изгоем. Грозовые тигры не убивают друг друга. Таков закон со времен исхода из Шимы. Особенно тех, кто с ними одной крови. Одного рода. Так мог бы поступить лишь жалкий убийца.

Но раздались и другие голоса. Шай встала на защиту Буруу. Коуу и Кайя тоже были вместе с ним. Они утверждали, что теперь Ханом должен стать Буруу. Он совершил правосудие.

«Арашиторы не убивают арашитор!» – возмущались старейшины.

«Хан – тот, кто утверждает, что он – Хан», – отвечали другие тигры.

А на языке Буруу остался густой привкус крови, вкус братьев, которых он отправил в могилу. И слова отца, уже пропитанные тоской, тяжело повисли в воздухе.

«Однажды ты будешь править, мой Триумф. И ты поймешь, что думать надо не об одном, а обо всех».

Буруу зажмурился. Призрак отца стоял рядом и стыдливо отворачивался.

«Я выбираю будущее. Для всего нашего рода».

И наступило будущее, созданное сыновьями Хана.

Буруу мог бы заявить свои права на ханство. Стать Ханом. Он бросил вызов и победил. Но закон есть закон. В Край вечных бурь пришла смерть. Но не в облике отца времени или случайности, а в облике братьев и сыновей, ненависти и мести.

Ни один настоящий Хан не допустил бы такого. Поэтому не будет никакого Триумфа.

Они забрали у него имя. Изгнали вон. Он был пропитан кровью сородичей. В Краю вечных бурь никогда не вспомнят ни о нем, ни о погибших братьях – ведь они убийцы. И несмотря на горе и звериную жестокость, которой он поддался, грозовой тигр знал, что это правильно. Вот и все.

Шай умоляла его остаться. Коуу и Кайя тоже. Что произойдет, если вернутся черные морчебцы? Когда многие воины Края вечных бурь уже убиты или пропали без вести?

А если Торр заявит о своих правах на ханство?

«А как же я? – спросила Шай. – Что будет с нами?»

Не было ответа. Не имелось ни сил, ни голоса, чтобы говорить. Только стыд. Воспоминание о разговоре с отцом и вкус крови братьев во рту.

Он потерял себя. Стал просто зверем. Несчастным. Сломленным. И отвернулся от Края вечных бурь и от сородичей. В ушах звенели голоса старейшин, имя, которое ему дали взамен того, которым наградил его отец.

Не было ни Роахха, ни Триумфа. Появился предатель. Убийца рода.

ПРЕДАТЕЛЬ И УБИЙЦА.

Что тут можно еще добавить. Юкико не знала, что сказать. Ни могла найти ни одного слова на многие мили вокруг.

На глазах выступили слезы. Руки обвились вокруг шеи Буруу. Как долго он скрывал свою тайну. Этот позор. Чувство вины. Юкико и понятия не имела, о чем просила, когда умоляла его вернуться в Край вечных бурь. Она не представляла ничего подобного, не могла вообразить, с чем он может столкнуться.

Торр, конечно, прилетел, как и опасалась Кайя. И самцы Края вечных бурь, выступившие против него, были убиты вместе с детенышами. Хан морчебцев предъявил права на трон. И Юкико поняла, почему Кайя ненавидит его. Осознала кипящую враждебность самки.

Но…

Это была не твоя вина.

КОНЕЧНО, МОЯ.

Ты был сам не свой. Не думал.

ЭТО НИЧЕГО НЕ ОПРАВДЫВАЕТ. Я УБИЛ БРАТЬЕВ.

Ты отомстил за отца.

И НЕ НАШЕЛ В МЕСТИ НИ МИНУТЫ ПОКОЯ. Я СТАЛ ТАКИМ ЖЕ, КАК И ОНИ. ВИНОВАТЫМ. ЗАПЯТНАННЫМ. Я – НИЧТО. НИКТО. ПРОСТО ЗВЕРЬ, И ВСЕ.

Вдали она уже видела острова: темные, сверкающие камни, извергающийся огонь и дым и бесконечный хаос наверху. Раскаленный пепел, падающий меж капель дождя, облака, созданные из пепла и урагана. Протянув руку навстречу буре, она почувствовала очертания – хищные, гордые. Арашиторы, черные и белые, взывают сквозь клубящиеся облака, ревом предупреждая Хана.

К ним летел Предатель рода. Убийца.

Юкико чувствовала себя беспомощной. Ничего она не могла поделать, чтобы заставить Буруу почувствовать себя лучше. Чтобы все было в порядке. Тень, нависшая над его плечами, отвращение, поселившееся у него внутри.

ТЕПЕРЬ ТЕБЕ ИЗВЕСТНА ПРАВДА О ТОМ, КТО Я ЕСТЬ.

Мой брат.

ЗВЕРЬ.

Мой лучший друг.

УБИЙЦА.

Ты для меня – все.

Юкико прижалась щекой к шее Буруу, крепко зажмурившись. Желая, чтобы боль исчезла, пытаясь наполнить тигра теплом и светом.

Я люблю тебя.

ВСЕ РАВНО ЛЮБИШЬ?

Всегда.

Впереди на каменном шпиле возвышался высокий и свирепый черный силуэт с горящими зелеными глазами, угрожающе распростертыми огромными крыльями, окаймленными светом расплавленного камня.

ЕСЛИ Я ПАДУ…

Ты не падешь.

НО ЕСЛИ Я…

Ты не сможешь.

Сила Буруу заполняла ее разум. Воспоминаниями. Как Йоритомо обрубил ему крылья. Как они победили Правителя Красных Костей и целый легион óни. Как разнесли в пылающие клочья броненосцы, подняли на ноги целый народ, и тысячи глаз загорелись удивлением, когда они взмыли в вышину.

Юкико напомнила Буруу о былом, наполнив сознание друга образами каждого триумфа и мгновения, которое они разделили еще с тех пор, как все это началось, когда она впервые коснулась разума грозового тигра, находясь на борту «Сына грома», рассекающего облака.

Не имеет значения, что ты сделал. Кем ты был. Важно лишь то, что ты делаешь сейчас. Кто ты сейчас. Прямо сейчас. В это мгновение.

И КТО ЖЕ Я?

Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Черный тигр на троне взревел, и вызов эхом пролетел сквозь дымящиеся камни, поднимающийся над океаном пар и дождь из шлака. Бросить вызов новому Хану Края вечных бурь означало сражаться не на жизнь, а на смерть. Не будет ни пощады, ни милости.

Сейчас еще можно сбежать, снова вернуться в изгнание, к позору. Спрятаться, чтобы никогда не видеть место, испятнанное кровью, где он потерпел фиаско, принесшее сюда хаос и разрушения.

*Я ЗНАЮ, КТО ТЫ, ПРЕДАТЕЛЬ РОДА.*

Черный тигр поднялась с трона. Огромный, жестокий, холодный. Юкико обняла Буруу крепко-накрепко, изливая в него все имеющееся внутри тепло.

И Буруу разинул клюв, чтобы взреветь над бесконечной бурей.

ТЫ ЗНАЕШЬ, КЕМ Я БЫЛ. НО ТЕБЕ НЕВЕДОМО, КТО Я ЕСТЬ.

*И КТО ЖЕ ТЫ ТЕПЕРЬ?*

Песня Бога Грома наполнила небо, а тигр громогласно зарычал в ответ.

Я – БУРУУ.

Часть третья

Смерть

– Ты не можешь уйти, любимый! – Ее крик эхом разнесся в темноте. – Останься здесь, со мной!

Бог-Создатель заплакал, ибо Йоми женился на его невесте, объявил ее своей собственностью.

Отвергнутая, она выплюнула клятву: тысяча смертей каждый день. Цена за ее одиночество.

– Тогда я буду дарить жизнь, – поклялся великий Господь Идзанаги, – полутора тысячам.

Книга десяти тысяч дней

27

Мальчик, который не просит

В самом центре города сидит Мальчик.

Он устроился на крыше, сырой и грязной, с видом на Рыночную площадь. Черным блеском дождя мерцает булыжная мостовая, и уличные фонари раскрашивают грязные проспекты Кигена слабым светом, как потухающие звезды. Облака над головой движутся, как океаны, а темнота заполнена глазами.

Мальчик сидит в темном пространстве, окруженный городом, подняв ладони и склонив голову.

Слушает.

Они приходят к нему по одному. Склоняются, как просители перед полуразрушенным троном. Они знают его, хотя и не понимают – откуда и почему. Но Мальчик зовет, и они говорят – шепчут внутри его черепа языками сточных канав, разбитого булыжника и переулков, похожих на покрытые струпьями открытые рты. Они изъедены блохами, у них пожелтевшие зубы и черные, как кремень, глаза.

Ему известно, как их зовут – и старых, и молодых. И пока они поочередно пробираются вперед, он протягивает руку и прикасается к ним, нежно, как никогда не делали их отцы.

Они рассказывают секреты. Про то, что видели. Про кражи и убийства, про царящее беззаконие, про местных, толпами бегущих из города. Про людей из латуни, сидящих в желтой башне и призывающих предать Нечистых огню в выходные в обмен на несколько капель вонючего топлива. Мальчик смотрит на Рыночную площадь. Глаза прикованы к четырем Пылающим камням, установленным в специальном углублении на площади, откуда во все стороны разносится эхо уже забытых криков.

И лицо Мальчика делается жестким, пальцы сжимаются в кулак. Но в конце концов он отворачивается.

К нему продолжают идти дети сточных канав, предлагая кусочки мозаики, из которых он складывает цельную картину.

Пекарь с Рыночной площади убил жену и выбросил тело женщины в Широй. Охранники, патрулирующие район Причальных шпилей, изнасиловали уличную проститутку две ночи назад.

Трое мальчишек и женщина с руками, похожими на лапы серебряных пауков, складируют оружие в квартире в Даунсайде.

Веки трепещут, фильтруя каждый фрагмент информации, выискивая нужные ему торчащие нити.

Нищий хранит мешок с железными монетами кука под камнем возле Железнодорожного моста. Второй Бутон Гильдии оправился и снова на ногах.

Начальник грузовой станции продает чи торговцам с черного рынка.

Наконец, голос Мальчика перекрывает их шепот, словно в основание черепов горожан вонзили нож. Он ищет известия о разрисованных людях. Тех, кто правит Кигеном с часа Волка и до часа Феникса, теперь, когда парни в железных одеждах отправились на север сражаться и умирать.

И тогда ему отвечают. Они говорят о складе рядом с заливом, где повсюду расставлены ловушки: отравленное мясо, которое выкашивает их ряды, оставляя вздувшиеся кровавые трупы. Поэтому дети сточных канав держатся подальше. Но люди с татуировками идут туда с сумками, полными не еды, а чего-то иного, что лязгает и звякает, как железные одежды парней, ушедших на север погибать.

И Мальчик спрашивает их, одного за другим, не помогут ли они. Спрашивает так, будто это не просьба.

И они начинают бояться. Мальчик. Принц нищих. Он вернулся.

Они кланяются. И царапаются.

И делают то, о чем он не просит.

Джимен сидел в гостиной, пересчитывая деньги.

Целые стопки денег. Кучи денег. Унылые серые горы. Прямоугольные железные косички с оттиском императорской печати. Маленький бухгалтер внимательно изучал монеты, складывая их в аккуратные башенки, подсчитывая суммы на старинных костяных счетах. Военные трофеи росли в цене, как и цены на черных рынках, стремясь вверх по мере того, как рушилось всякое подобие порядка в Кигене, и банды якудза, которые долгое время страдали от закона сёгуна, выбрались из темноты, чтобы заявить о своих правах.

Агенты якудза приходили и уходили, приносили новые сумки, пахнущие дымом, кровью и сексом в подворотне. Джимен едва отрывал глаза от бухгалтерских книг. Он предложил привлечь больше людей, чтобы помочь с подсчетом, но доверие Шинши практически испарилось после ограблений, которым они подверглись в прошлом месяце. Этот грязный говорун с крысами и его друзья…

Мальчик сбежал вместе с сестрой благодаря хаосу, устроенному нападением на город повстанцев. И хотя они были бы дураками, если бы вернулись, Джентльмен все равно потребовал, чтобы отныне девизом Детей Скорпиона стала безопасность.

Думая о деньгах и людях, которых они потеряли из-за мальчишки и его железомёта, Джимен не мог не согласиться.

Час был поздний, и ему казалось, что в глаза насыпали песка. Джимен потянулся, зевнул, прислушиваясь к шуму дождя и разглядывая фреску с изображением Господа Идзанаги на стене. Бог-Создатель был изображен в знакомой позе: он мешал океан творения копьем.

Рядом с Идзанаги находилась госпожа Идзанами.

Жизнь никогда не была простой, подумал Джимен. Такова судьба человека. Даже когда он получал то, что хотел, полученное редко соответствовало тому, на что он рассчитывал. Если бы он взобрался на высочайшую вершину, но за ней бы открылась другая, еще более высокая, на которую тоже можно было бы взобраться.

Только Господь Идзанаги стоял выше всех, выше, чем мог подняться любой смертный.

Но даже у Создателя была безумная жена-стерва, с которой ему пришлось иметь дело…

Наверху, в тени потолочных балок что-то шевельнулось, заставив Джимена вздрогнуть. Мужчина, прищурившись, посмотрел на силуэт и выругался, потянувшись за танто, висевшим на поясе. Крыса-трупоед уставилась на бухгалтера блестящими и пустыми глазками, будто отлитыми из черного стекла, в глубине которых мерцал свет фонаря.

Грызун оказался более полутора футов в длину, с облезшими ушами, желтыми зубами, торчащими во рту, как зрители на арене.

Крыса втянула носом воздух, наклонив голову и моргая.

– Ах ты, тварь… – прошипел Джимен. – Как тебе удалось миновать приманки?

С расположенного снаружи склада раздались крики, приглушенные расстоянием и старым деревом. Джимен повернулся как раз в тот момент, когда дверь открылась, а из-за косяка высунулась голова и покрытая татуировками гора мышц.

– Проблема, – сказал гангстер. – Оставайся здесь, Джимен-сама.

Бухгалтер взмахнул ножом и попятился в угол. Крыса уставилась на него сверху вниз пустыми кукольными глазами, черными, мертвыми. Джимен вздрогнул, услышав громкий хлопок, потом мужской крик. Взглянув на кинжал в руке, отложил его в сторону и поднял длинную дубинку тэцубо, лежавшую у двери. Четыре фута шипованного железа удобно легли в ладонь успокоительной тяжестью.

Крыса на потолке наклонила голову.

Моргнула.

Второй хлопок, затем третий. Очередной крик, как у младенца, вырванного из материнской утробы, – мелодия конца, которого на самом деле не заслуживал ни один человек. Джимен смахнул внезапно выступивший на лбу пот, попятился еще дальше в угол и, несмотря на осознание того, что между ним и приближающейся «проблемой» стоит дюжина максимально свирепых громил, поймал себя кое на чем. Он пожалел, что у кабинета нет еще одного выхода.

И с силой вдавился спиной в стену.

Возня и крики приближались. И вот уже заколотили в дверь, и затрещали под напором петли. А после наступила тишина, холодная, бездонная, нарушаемая лишь тихим стрекотом крысы над головой и падающими каплями – кап-кап-кап – чего-то густого и вязкого сразу за дверью. Звуки доносились с лестничной площадки. Из сверкающей темноты.

Ручка неторопливо повернулась.

Дверь открывалась еще медленнее.

Глаза. Легион глаз. Угольные, сияющие во мраке, сотни крошечных шариков, отражающих бумажные фонарики. А среди них стоял мальчик, высокий, забрызганный чем-то красным. Бледная, как у призрака, кожа, обритая голова, пропитанная кровью повязка на отсутствующем ухе. Железомёт, уродливый, дымящийся, зажатый в кулаке с побелевшими костяшками пальцев.

Мальчик провел языком по бескровным губам.

Когда он заговорил, в его голосе зазвучало что-то убийственное.

– Ты знаешь, кто я?

Джимен взглянул на море крыс-трупоедов у ног мальчика.

– Хай.

– Джентльмен. Где он?

– Не знаю.

Смех. Мрачный, безрадостный. Оборвался столь же внезапно, как и начался.

– На кого я, по-твоему, похож?

– На мертвеца, – выплюнул Джимен, стиснув покрепче боевую дубинку.

Мальчик поднял палец, перепачканный кровью. Прищурился. И орда хлынула вперед, как темная зыбь в полуночном заливе.

Крысы налетели на Джимена с разверзнутыми пастями и окровавленными зубами, словно рой из далекого кошмара в те дни, когда боги слышали молитвы, когда у тьмы имелись глаза, и монстры были, ох, такими реальными.

Мальчик наблюдал. Слушал, как они начали рвать и жевать человеческую плоть.

Улыбаясь мягко, смертельно, пока Джимен выкрикивал имя матери, и его собственный голос был похож на шепот:

– На кого я похож теперь, ублюдок?

Наступил момент его триумфа.

Джентльмен проглотил очередной кусок, вытер губы, чтобы не щипало, и уставился на ирэдзуми – рыбку кои, цветы сакуры и девушек-гейш, означающих, что он есть не кто иной, как бесклановое отребье. Не повезло ему родиться членом одного из четырех могущественных дзайбацу, нет. Джентльмен – дитя трущоб из семьи без имени. Он задавался вопросом, кем же были его предки. Откуда пришли в те времена, когда Империя раздавила две дюжины семей, оставив всего четыре. Может, он был Пандой? Или Богомолом? А может, Кошкой? Обезьяной? Или Собакой?

Но это уже не имело значения. Сегодня вечером он был оябуном Детей Скорпионов. Главарем крупнейшей банды головорезов, сутенеров, наркоторговцев и вымогателей во всем Кигене. Он поднялся из низкородного отребья и стал негласным правителем города. а для осуществления цели потребовалось совершить лишь несколько сотен убийств…

Эри появилась в дверном проеме, фонарь за спиной отбрасывал длинную тень на пол.

– Пожелаешь спокойной ночи сыну, муж мой?

– Чуть позже, милая.

Эри коснулась его лица, откинула седеющие волосы со лба и поцеловала в щеку. И на цыпочках направилась по коридору в комнату сына, чтобы поворковать над ребенком, спеть колыбельную, пожелать приятных снов.

Сколько минут Джентльмен уже сидит здесь, выпивая в темноте, мечтая о господстве и могуществе? О царстве теней, созданном своими голыми руками. Однако в реальность его вернул голос Эри, тонкий, дрожащий. Нечто странное почудилось в ее тоне. Что-то близкое к…

Джентльмен встал и, тяжело ступая, поднялся по лестнице в детскую, дверь которой была приоткрыта, а за ней мерцал тусклым пламенем единственный ночник.

Он услышал, как смеется маленький Кайто – его первенец, голос мальчика был высоким и звонким, наполняя отца сиюминутной радостью.

Растворяясь в страхе.

Джентльмен вошел в комнату, и его будто молотом ударило. Сын сидел в кроватке, пухлый и розовощекий, и теребил ручонками гладкие черные тела, так и вьющиеся вокруг него. Детская постель кишела крысами, и самые мелкие достигали двух футов в длину, у каждой были глаза мертвой куклы и кривые желтые клыки.

Вздох застрял у Джентльмена между зубами, когда он бросился вперед.

– Кайто!

– Не успеешь, друг, слишком далеко, – раздалось шипение за спиной.

Джентльмен обернулся и только тогда заметил его, стоявшего в дальнем углу, сунувшего руки в рукава. А у его ног лежала Эри, связанная, как крыса-трупоед в витрине мясной лавки.

У него было пустое лицо. Бледное, неподвижное. Его выдавал только взгляд, наполненный утешением убийства.

Глаза убийцы на лице симпатичного мальчика, которого Джентльмен в последний раз видел рыдающим и кричащим, когда он вырывал глаз у его сестрицы.

Говорун… нет! Говорящий с крысами.

Ярость затопила Джентльмена, горячая и ослепляющая. Он сделал два быстрых шага вперед, и у него в руках каким-то образом уже оказался танто, когда мальчик поднял палец, и трупные крысы взвизгнули и заверещали на одной пронзительной ноте, которая заставила закричать Кайто, окруженного голодными, широко распахнутыми пастями.

– Как думаешь, что они будут делать? Мучиться и исходить пеной? – Мальчик взглянул на постель, полную грызунов. – Если парень, удерживающий их за поводок, ослабит хватку? – Он кивнул на кинжал в руке гангстера. – Лучше бы тебе бросить заточку. Предположим, мы сможем договориться. По-джентльменски. Джентльмен.

– Ты угрожаешь моей семье…

– О, даже не заикайся об этом, маленький якудза. Не смей.

Крыса-трупоед вытянулась во весь рост в кроватке, слизывая слезы Кайто длиннющим серым языком. Плач Эри был подобен отдаленному водопаду. Танто упал, вонзившись острием в половицы, и задрожал.

Голос был мягким, как бархат.

Черным, как ночь.

– Жил-был умный мальчик по имени Йоши. Но, будучи тем, кем он был, что не особо учитывалось в самых грандиозных планах, и даже не вполовину таким умным, каким он себя считал, он взял то, что ему не принадлежало. И потерял почти все, что имел.

Мальчик подошел ближе, шаги терялись в шепоте крыс-трупоедов.

– И в конце концов, с дырявыми карманами и опустошенный, он нанес визит человеку, который все у него забрал. Поскольку, хорошо это или плохо, но любезности схожи с поцелуями. Становятся слаще на вкус, когда ты их возвращаешь. – Мальчик вынул руки из рукавов.

Джентльмен нисколько не удивился, когда увидел, что он зажал в кулаках.

Молоток-гвоздодер и ржавые плоскогубцы.

– На колени. Быстро встал на гребаные колени.

– Предположим, – сказал Шинши, – я не встану. Что тогда?

– Тогда, предположим, ты сможешь послушать, как умирает твой сын.

Джентльмен моргнул, переводя взгляд со ржавых инструментов на глаза мальчика. Не было ни капли дрожи в голосе крысюка из сточных канав. Ни намека на страх или нерешительность. Впечатляющая демонстрация.

Павлин перед волками.

Джентльмен наклонил голову и почувствовал, как хрустнули позвонки. Щеки были теплыми, как саке, а язык, казалось, увеличился в размерах и теперь никак не помещался во рту. Края губ онемели. Отяжелели, как свинец.

Но не родился на этой земле еще щенок, которого Джентльмен не смог бы выпороть, каким бы размытым ни был его силуэт.

– Йоши, верно?

Мальчик промолчал. Но даже если б и ответил, это было неважно.

– Чтобы убивать детей, Йоши-сан, нужна особая пустота. Я видел глаза мужчин, которые убивают младенцев. Такая жестокость оставляет след. Пятно, если хочешь. И прости меня, дитя, но, несмотря на твое кукареканье, я не вижу на тебе метки.

Кулаки мальчика сжались еще сильнее.

– Однажды я назвал тебя трусом.

– Не смей…

– И я придерживаюсь этого мнения. – Быстрый шаг вперед, финт, выпад. Кулак проскальзывает мимо защиты мальчика и бьет прямо в солнечное сплетение.

Влажный взрыв воздуха, густой, как слюна, и мальчик сгибается пополам, краснеет. Джентльмен бьет снова – коленом в горло.

Мальчик роняет и молоток, и плоскогубцы, сплетая пальцы, прикладывая руки к горлу, чтобы ослабить боль от удара, едва не превратившего трахею в густой соус.

Потом мальчика отбросило назад. Он влетел в стену. Начал кашлять и задыхаться.

Комнату заполнили визжащие крики, черные, как смоль, кишащие блохами, а Кайто запел фальцетом, перекрывая вопли. Крысы-трупоеды ринулись с кровати к боссу якудза, и Джентльмен быстро прикончил нескольких каблуком. Раздался хруст раздробленных черепов и позвоночников, раз, два, три, а потом на него накинулся зубастый тип, пасть которого была набита острыми клыками-кинжалами, вцепился гангстеру в ногу и начал терзать его ахиллово сухожилие, как старую веревку.

Джентльмен взревел и отбросил паразитов прочь, утопив их в потоке ярко-красного цвета.

Мальчик напал на него сзади, чуть не сломав противнику позвоночник. Эри заорала во всю мощь легких.

Мальчик лежал на спине, одной рукой ухватив Джентльмена за волосы, а второй, сжатой в тугой кулак, методично бил гангстера по голове. Джентльмен взвыл, когда в него вцепилось полдюжины крыс, одна вонзила зубы в лицо, другая – в пальцы, скребущие в поисках танто, который он уронил.

Мальчик почувствовал его намерение и бросился за клинком, но ему не хватило секунды.

Нож в руке кружит и колет, замахиваясь на покрытого струпьями ублюдка, целясь в глаза. Джентльмен почувствовал, как нож впился в предплечье мальчика, оставляя за собой неглубокий, но длинный след, окрашивая стены в алый.

Мальчик откатился в сторону, Джентльмен резко присел, когда шелудивые тени вскарабкались по ноге, на спину. В ушах звенели крики жены и плач сына, когда мальчик схватил ржавый молоток и вскочил.

О боги, как громко, как больно… он пытался отшвырнуть острозубых крыс, вгрызающихся в позвоночник, пытался биться о стену, чтобы сбросить грызунов, когда мальчик навис над ним с поднятым молотком, растянув губы в ухмылке…

Джентльмену в челюсть впился ржавый коготь.

Раздробил кость. Во все стороны полетели зубы.

Он опрокинулся навзничь вместе с миром, который кружился вокруг, как партнер по танцу, и почувствовал новый удар, более слабый и отдаленный, по затылку. И мальчик выругался, сплевывая желчь, поднимая окровавленное железо для очередного удара. Джентльмен приподнялся, но ноги опять подкосились, и он рухнул наземь.

И между ударами, падавшими теперь свинцовым дождем, он слышал, как мальчик (боги, всего лишь мальчик) сплевывает и шипит голосом, полным слез.

Повторяя одно и то же, снова и снова, будто читал стих, накладывая слова на раскалывающие удары, впечатываемые Джентльмену в череп.

Строфа.

– Ты убил моего мальчика.

Повтор.

– Ты убил моего мальчика.

Концовка.

– Ты.

Удар.

– Убил.

Удар.

– Меня.

Тиш-ше.

Йоши стоял среди руин, с молотка капало на доски у его ног. Крысы столпились вокруг трупа, пуская слюни. Всегда голодные. Вечно.

Тиш-ше, уж-ж-же вс-с-се.

Женщина рыдала: она спрятала лицо за волосами и отвела глаза. Ребенок кричал, личико побагровело, из носа текли сопли.

А Йоши молчал и чувствовал, как стекает по щекам соленое тепло, как скатывается по лицу улыбка, словно слезы, пытаясь избавиться от зрелища, до сих пор бесплотно висящего у него перед внутренним взором, – Джуру, изрезанный и истерзанный, валяется бесформенной кучей в переулке.

Кристально четкая картина, с кроваво-красным оттенком от осознания того, что даже все убийства в мире не вернут Джуру обратно, не отменят убийства, не заполнят пустоту, которую он оставил после себя.

– Ублюдок, – выдохнул Йоши, посмотрев на труп. – Ты – ублюдок… – Молоток выпал из онемевших пальцев, ударившись о доски, покрывшиеся рубиново-красным лаком.

Йоши перешагнул через труп и крыс, взял на руки ребенка, сына Джентльмена, держа малыша на расстоянии вытянутой руки.

Женщина заголосила:

– Только не моего сына, боги, нет! НЕТ!

Йоши неторопливо повернулся, уставившись на связанную Эри, полулежащую на полу. Держа извивающегося ребенка, наблюдая, как тот плачет. Какой крошечный. Хрупкий.

– Убийца! – заорала она. – Не трогай его!

И тогда Йоши увидел себя стороны.

Узрел себя таким, каким предстал перед ней. Тем, кем он был. Кем стал. Заплатившим за смерть еще одной смертью.

Увидел, как ребенок, которого он сейчас держит в руках, однажды возненавидит убийцу отца. А лет через восемнадцать Йоши тоже, возможно, будет валяться где-нибудь на полу, когда выросший мальчик завершит круг. Начав новый. Насилие за насилием, насилие за насилием. И так без конца. Просто с другим началом. И ради чего?

Ради чего?

Что нужно сделать, чтобы остановить колесо?

Затем наступила тишина. У него в голове. Впервые за все время, что он себя помнил. И крысы-трупоеды подняли глаза на пухлое визжащее существо, серые языки облизывали слипшиеся от крови усы, а Йоши опустился на колени, держа младенца на руках.

Тяжело дыша.

Смаргивая пот с глаз.

Весь мир застыл без движения. Тиш-ш-ш-ше.

Йоши поднял окровавленный танто. Разрезал путы на женщине. Отдал ей сына. И когда мать отползла подальше в угол, крепко прижимая плачущего младенца к груди, оскалив зубы, свирепая, как тигрица, он почувствовал, как внутри у него что-то расслабилось. Что-то, наконец, отпустило.

– Вероятно, однажды он может начать преследовать меня. – Йоши указал на мальчика. – Что, я, наверное, заслужил. Точно так же, как твой мужчина заслужил это. – Он пожал плечами. – Я имею в виду, если предположить, что ситуация в принципе не изменится. И еще… не могу сказать, что виню кого-то из вас. – Йоши направился к двери, чавкая ботинками по запекшейся крови.

Женщина смотрела на него. Она ничего не говорила и продолжала прижимать сына к груди.

– Надеюсь, что ты поможешь ему поступить по-другому, – сказал Йоши. – Во всяком случае, поступить лучше, чем я.

Он замер на пороге, не оглядываясь. Крысы не притронулись к остывающему мясу, развернулись и выплыли за дверь, как почерневший прибой.

– Не герой я.

И вскоре не осталось ничего, что указывало бы, что они были здесь, – только кровавые следы на полу.

28

Символ

Акихито стукнул массивным кулаком по нагруднику, пожал широкими плечами, чтобы проверить посадку. Коренастый кузнец наблюдал за ним, лицо его было закрыто маской из грязной латуни. С тех пор как стало известно о высадке гайдзинов в Каве, огонь в кузницах Дворца Пяти цветков пылал двадцать четыре часа в сутки, и мастер с дюжиной учеников падали с ног от усталости.

– Сел хорошо, – кивнул Акихито, снова ударяя по железу. – Отличная работа.

– Такие слова от Феникса воспринимаю как высокую похвалу. – Кузнец низко поклонился. – Но, прошу прощения, мне нужно сделать еще около тысячи… – Мужчина поплелся обратно в пар и угольный дым, выкрикивая приказы трем подмастерьям, работавшим у плавильной печи.

Акихито согнулся, непривычный к такому весу. Затем, прихрамывая, вышел из кузницы, опираясь на утыканную шипами боевую дубинку и оглядывая грязный двор. Самураи выкрикивали приказы, бусимены проводили тренировочные бои, мальчишки подносили оружие.

Били молоты по наковальням, шипела раскаленная сталь, закаляемая в жирной речной воде, и надо всем он различил голос Мичи:

– Акихито!

Здоровяк обернулся и заметил девушку, проталкивающуюся сквозь толпу. Волосы заплетены в длинную косу, к спине пристегнута пара цепных мечей, и сотня голодных воинов наблюдает за ее проходом.

– Акихито! – Мичи схватила его за руку и перевела дыхание.

– Что случилось?

– Хана.

– Что с ней?

– Она ушла.

– Хана? – В животе у него кольцами закрутился страх, нашептывая всякие ужасы. – Куда?

– Они с Кайей улетели сегодня рано утром. Стражник сказал, что они направились на восток.

– На восток? – Шепот перешел в крик, студеный, как зимний ветер. – По направлению к гайдзинам?

Мичи кивнула.

– И она взяла с собой Петра.

Кайю назвали в честь облаков, но в действительности она летала подобно ветру. Хана сидела, сгорбившись, замотав лицо шарфами, плотно закутавшись в три плаща. Пронизывающий холод за секунды докрасна разъедал любой открытый участок кожи, и девушка вознесла благодарность Господу Идзанаги за защитные очки – без них, она была уверена, – глаз бы замерз намертво.

Пётр скрючился за спиной Ханы, стараясь не прикасаться к ней, прижимаясь бедрами к задней части грозовой тигрицы. Время от времени Кайя резко кренилась или ныряла, и Пётр был вынужден хвататься за девушку, чтобы удержать равновесие, рассыпаясь в извинениях на ломаном шиманском.

Она улыбнулась, услышав смех Кайи в своей голове.

Не надо над ним смеяться.

– ПОЧЕМУ? —

Он явно боится прикасаться ко мне.

– ДУМАЮ, БЫЛО БЫ РАЗУМНЕЕ ОПАСАТЬСЯ ВОЗВРАЩЕНИЯ К ЛЮДЯМ, КОТОРЫХ ОН ПРЕДАЛ. —

– А гайдзины не накажут тебя за то, что ты покинул станцию ловли молний? – заговорила Хана, полуобернувшись через плечо и перекрикивая ветер. – Не рассердятся?

– Я – обещание. – Пётр дрожал, стуча зубами. – Кровь-обещание. Найти его любовь. Нести ей слово. Такео.

– Гильдиец, который спас тебе жизнь?

– Да. В Морчеба обещание – самое важное. Больше всего, кровь-обещание. Она держать вместе много. Как чернота между кирпичами, да? Это слово. Они знают. Мое слово. Должно быть, для держать. Наверняка за истину, иначе за ничто. Кровь в крови.

Боги небесные. Я понимаю его лишь через раз…

– И ОН БУДЕТ ПЕРЕВОДИТЬ ДЛЯ ТЕБЯ? —

Давай надеяться.

– ДАВАЙ ПОМОЛИМСЯ. —

Хана заставила грозовую тигрицу улыбнуться вновь, почувствовав ответное тепло. Девушка прижалась щекой к гладким перьям на шее арашиторы, краем глаза наблюдая за плавными движениями крыльев Кайи.

Совершенное движение, точное, красивое – поэзия перьев, костей и плоти.

Я рада, что ты со мной, Кайя. Правда.

Воющая песня бури заполнила свинцовую паузу.

Хотя часть меня полагает, что ты должна быть с Юкико и…

– НЕ ПРОИЗНОСИ ЕГО ИМЕНИ. —

Вспышка агрессии в сознании арашиторы, превращающая тепло в яркий жар.

Я в курсе, что между вами есть разногласия. Но ты же понимаешь, что он пытается поступать правильно, верно? Они с Юкико делают то, что считают лучшим.

– Я ПОТЕРЯЛА ИЗ-ЗА НЕГО ВСЕ. МОЮ ПАРУ. МОИХ ДЕТЕЙ. —

Я знаю, каково это – потерять кого-то. И каково ненавидеть. Но каждый может измениться. Перерасти горе и боль. Посмотри на меня. Где я была три месяца назад. И где я сейчас.

– ТЫ СОВСЕМ НЕ ПОХОЖА НА ПРЕДАТЕЛЬНИЦУ, НА УБИЙЦУ РОДА. —

Больше, чем ты думаешь. Все здесь хотят одного и того же. Мятежники. Кагэ. Ты. Я. Юкико. Буруу. И даже гайдзины. Мы просто мечтаем хоть немного пожить в мире и покое. Оказаться там, где можно быть счастливым. Жить обычной жизнью. И какого черта мы воюем друг с другом?

– ТО, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ. МИР. СЧАСТЬЕ. ТЫ ЗНАКОМА С ТЕМИ, КТО И ВПРЯМЬ ЖИВЕТ В МИРЕ И СЧАСТЬЕ? СКОЛЬКИХ НЕ КОСНУЛИСЬ СТРАДАНИЯ ИЛИ СМЕРТЬ? —

Хана подумала о матери, скорчившейся на полу. Разбитое стекло, залитое кровью, когда удары дубинкой превратились в смертельные. О брате, тянущемся к горлу отца, и о жажде убийства, горящей у Йоши во взгляде.

Она до сих пор слышала звук своего крика.

– СЕМЬЯ. ЛЮБОВЬ. ВОВСЕ НЕ ОБЫЧНЫЕ ВЕЩИ. НЕ В ЭТОМ МИРЕ. ОСОБЫЕ. ЗА НИХ СТОИТ БОРОТЬСЯ. МЫ ТАК И ДЕЛАЕМ. —

И одновременно стремимся к тому, чтобы их ни у кого не было. Проигрывают все, кроме людей, продающих одежду для похорон.

– ВЫБОР ТАКОВ: ЛИБО БОРЬБА, ЛИБО НАБЛЮДЕНИЕ. А ИНОГДА У ТЕБЯ ОТНИМАЮТ ВСЕ. И ТЫ СТАНОВИШЬСЯ ОТБРОСОМ. ВОЙНА ЗА КАЖДЫЙ КЛОК И КУСОК. ТЫ ПОТЕРЯЛА МАТЬ, НО ВЫЖИЛА. У ТЕБЯ ЗАБРАЛИ ГЛАЗ, НО ТЫ ВСЕ РАВНО ВИДИШЬ. —

Хана перевела взгляд на горизонт. Тьма между краем земли и небом сгущалась бурей. А армия Тора, наверное, приближается даже сейчас.

Я бы хотела, чтобы все сложилось по-другому. Чтобы нам не нужно было сражаться. Ранить. Убивать.

– ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ДОЛЖНА. —

Вздох.

Да. Точно.

Облака расступились, и далеко внизу она увидела их. Бесконечная, извилистая линия, марширующая на восток, около десяти тысяч человек, закованных в броню, промокших и мрачных под черным моросящим дождем. Люди ее матери. В венах Ханы течет их кровь. Она прикоснулась к амулету на шее, пытаясь собраться с силами, но внутри у до сих пор порхали бабочки.

– Я С ТОБОЙ. —

Да, Кайя.

– ТЫ ГОТОВА? —

Кивок.

Я готова.

– ТОГДА НАЧИНАЕМ. —

Александр стоял по щиколотку в черной грязи, разделяя страдания очередного офицера, когда из рядов донесся крик. Капитан поднял голову, прикрыв налитые кровью глаза от черного дождя, в сотый раз за день проклиная бурю и забытую Богиней страну.

По меньшей мере десять процентов из их числа пали из-за отравления ядовитым дождем, еще двадцать процентов, хоть и могли идти, но изрядно пострадали: опухшие глаза и языки, шелушащаяся кожа. Александр предложил им расположиться бивуаком в столице Драконов, пока не наступит зима и дождь не превратится в снег, но маршал Островский и слышать об этом не хотел.

Столица Кицунэ лежала на востоке, и месть не собиралась ждать. Зрячие пылко согласились, и все обсуждения внезапно прекратились. Они пробирались вперед уже несколько дней, по щиколотку в грязи, пока дожди не стали такими сильными, что армия была вынуждена сделать привал, укрывшись в непромокаемых палатках из клеенки, и гадать, когда стихнет буря.

Что, черт возьми, за крики?

Теперь орало еще больше людей, которые тыкали пальцами вверх. Александр проследил за взглядами воинов, и у него перехватило дыхание, когда он заметил в небе силуэт. Хотя это создание на его родине не видели десятилетиями, и существо оказалось белоснежным, а не черным, как на гербе дома Островских, капитан мгновенно понял, кто парит в воздухе.

Грифон.

Размах крыльев в двадцать футов, белый, как глубокие снега родины Александра, по меху бегут полосы бархатно-черного цвета. Глаза сияют расплавленным янтарем. Зверь ревел, кружа над головой, опуская крыло, чтобы показать наездников на спине и белый флаг, высоко поднятый ядовитым ветром.

Всадники.

Люди выбегают из палаток, прищурившись от дождя, лучники хватаются за луки, расчеты пушек молний запускают дуговые генераторы, несмотря на то, что оружие бесполезно против врага, у которого нет земли под ногами. Колотят по щитам молоты, и по лагерю катится тревога.

Зверь продолжал кружить, находясь вне пределов досягаемости лука, а всадники размахивали полосками белой ткани из стороны в сторону. Увертюра, которую понял бы любой воин.

Переговоры. Мир.

Но сейчас идет война. Против нации работорговцев и мясников. Можно ли им доверять? Александр слышал, как запускают двигатели винтокрылых топтеров, майор явно надеялся сбить зверюгу с небес. Да, то был бы большой приз, который принес бы огромную силу тому, кто будет носить шкуру грифона.

Это больше, чем просто волчья шкура – пусть и альфы Черного леса…

Александр услышал, как чавкают по грязи чьи-то шаги, густой тягучий всплеск, и повернулся к тощей девушке, бегущей к нему. Она застыла перед капитаном и отдала честь.

На ладонях у нее были нарисованы глаза, а собственные глаза девушки так налились кровью от дождя, что стали почти сплошь красными.

– Капитан, – выдохнула она. – Весть от Зрячих.

Взгляд Александра метнулся к командирской палатке.

– Слушаю.

– Мать Наташа говорит, что ей нужно разрешить приземлиться.

– Ей?

Девушка указала на грифона, кружащего над головой.

– Мать заявила, вы должны как можно скорее привести девочку к ней. Когда вы увидите ее, вы поймете. Это должны быть вы. Только вы. Один.

Александр вздохнул, провел пятерней по отросшей щетине на потрескавшихся щеках. Он наблюдал за зверем, описывающим широкую спираль в воздухе, и в животе мужчины бурчал ужас. Однако отдав приказы командирам колонн, чтобы никто не вступал в бой с грифоном, независимо от того, что сулит шкура зверюги, он приступил к поиску белого флага, которым можно было бы помахать.

– Капитан, – прошептал Пётр. – Лидер. Лидер солдат.

Хана сидела на спине у Кайи под непромокаемой накидкой, не снимая защитные очки, и наблюдала за приближающимся человеком. Они приземлились далеко от линии гайдзинов, Кайя была готова снова взлететь, если вдруг возникнут проблемы.

Арашитора зарычала, когда гайдзин подошел ближе.

– Мы можем поговорить с ним? – спросила она через плечо.

– Я буду говорящий. – Пётр крякнул от усилия, перекинул больную ногу через спину Кайи и соскользнул в грязь.

Пётр захромал к соплеменнику, остановился и отдал что-то вроде салюта: сперва прижал кулак к груди, а затем поднял в воздух.

Человек ответил тем же жестом.

Хана прищурилась, оглядывая мужчину с головы до пят. Чуть за тридцать, длинные светлые волосы, покрытые засохшей кровью. За спиной – огромный боевой молот, подключенный к генератору. Плотный плащ из клеенки накинут поверх черной, как ночь, шкуры волка или медведя: хищника, который при жизни, возможно, был таким же крупным, как Кайя.

И было в мужчине что-то такое… в походке, в развороте плеч. Нечто, напоминающее Йоши. То, как он двигался. Как человек, рожденный быть танцором, которому никогда не показывали па.

Он замер в двадцати ярдах от Петра, стянул полоски ткани, которыми он замотал лицо, и сердце Ханы почти перестало биться. Боги, его лицо! Квадратная челюсть, конечно, грязная и покрытая коркой щетины. Но все равно именно это лицо преследовало девушку во снах… мать, лежащая на кухонном полу, отец, нависающий над ней с бутылкой саке в руке, вечно орущий.

«Смотри, что они отняли у меня! – Лицо багровело, кожа натягивалась. – Смотри на это! И за все это мне досталась ты!»

«Ты – свинья. – Из-за сломанной челюсти слова матери звучали невнятно. – Пьяная свинья. Ты хоть знаешь, кто я такая? Ты даже не представляешь, кем я была!»

Хана приложила пальцы к губам. Задрожала.

Мама…

Гайдзины заговорили на чужом для Ханы языке, густом и резком, как зимний снег.

Порыв ветра подхватил шкуру мужчины, сдернул с его торса, обнажив штандарт, выбитый на железном нагруднике, и Хана соскользнула со спины Кайи. Тигрица предупреждающе зарычала, когда она погрузилась по щиколотку в грязь, спотыкаясь и выкарабкиваясь, выкрикивая имя Петра.

Мужчины повернулись к ней, когда она вцепилась в кожаный ремешок на шее, ослабляя его, срывая с лица платок. Когда Хана, спотыкаясь, приблизилась, она высоко подняла амулет, который мать подарила ей на десятый день рождения, маленький золотой олень с тремя рожками в виде полумесяца.

Тот же символ украшал нагрудник гайдзина.

Гайдзин в шкуре посмотрел на девушку, и его сапфировые глаза широко распахнулись, когда Хана стянула с головы все платки и из-под них выпали неровные подстриженные светлые локоны. Взгляд метнулся от амулета к ее лицу, мужчина побледнел, словно свет старой звезды, и выхватил медальон из ее руки.

Гнев сразу сделал гайдзина в шкуре жестким и холодным.

– Где ты это взяла? – Мужчина говорил почти на безупречном шиманском, легкий акцент будто впечатывал слова в землю. – Где ты это взяла? – Он взял Хану за плечи.

Рев Кайи эхом разнесся по разрушенной равнине, тигрица расправила крылья и с грохотом понеслась к людям. Но глаза мужчины были прикованы к Хане, не обращая внимания на смерть, приближающуюся на потрескивающих искрами серебристых крыльях, на предупреждающие крики у него за спиной, на вой моторов, звон стали о сталь.

– Где? – закричал он.

– Моя мама. – Хана содрогнулась в железной хватке. – Мне подарила его мама.

Капитан выглядел так, словно кто-то выпотрошил его.

– Твоя мама?

– Аня. – Хана сняла защитные очки, обнажив горящий глаз. – Ее звали Аня.

Это продолжалось еще мгновение. Неверие. Ярость. Мужчина потянулся к ее личику – такому озорному, с заостренными чертами, со слишком круглыми глазами и высокими скулами, так похожими на его собственные.

И когда Кайя прибыла под градом грязи и ветра, ревущая так, словно рушилось небо, мужчина притянул Хану к себе, поцеловал в лоб, в щеки, держа крепко-крепко, и она даже подумала, что может сломаться. А потом он начал смеяться, несмотря на то, что по его щекам текли слезы, а вокруг бушевала буря.

Он хохотал, мотал головой и ревел, опускаясь на колени в грязь, увлекая Хану за собой и покачивая из стороны в сторону, как делала мать, когда она была ребенком, и звук голоса Ани мог прогнать всю боль и тьму в мире.

– Я нашел тебя, – прошептал он. – Моя кровь.

Хана обняла мужчину в шкуре, зажмурилась, растворяясь в звуке его голоса.

– Хвала Богине, я нашел тебя…

29

Заново

Удар.

Юкико почувствовала его в голове, в груди. Когда ее отбросило спиной на камни, позвоночник вдавился внутрь. Бурлящие небеса изрыгали дождь, который бил по телу сильными и острыми, как кровельные гвозди, струями, бездонно-черными в промежутках между ударами молний и яркими, как солнце, когда электрические дуги молний пронзали небо. Перевернутый ландшафт, постоянно меняющийся по мере того, как Бог Бури и его дети пели в небесах оглушительный гимн.

Она стояла на каменном выступе, под ногами были теплые вулканические камни, а легкие постепенно наполнялись вонью серы. Пронизывающий холод. Завывающий ветер. По коже скользили волосы, окутывая ее, как черный шелк, глаза были обращены к буре, а сердце колотилось где-то в горле, пока она лицезрела столкновение двух титанов.

Буруу выделялся на фоне тьмы, как звезда, металл крыльев сверкал и переливался всеми цветами радуги, когда молнии с треском рассекали облака. Юкико чувствовала бушующую в нем ярость, волю, железо и кровь, что пела в нем здесь, в месте, где он родился.

Юкико видела, как стая наблюдает за ним со страхом и надеждой, ощущала, как смешивается биение пульсов черных и белых зверей, и на нее накатывал жгучий жар рептилий, дремлющих в океане, столь древних и пугающих, что сердце замирало всякий раз, когда она…

Нет.

Не смотри туда.

Поэтому Юкико сосредоточилась на противнике Буруу. Он оказался крупнее. Сильнее. И глаза у него горели зеленым пламенем. Он был таким черным, что практически поглощал свет и выглядел просто тенью, еле различимой во тьме глубокой ночи.

Юкико чувствовала в нем гордость и мрачное веселье – радость, что несостоявшийся ханчик наконец-то бросил вызов. Вернулся лишь тенью грозового тигра со слабыми металлическими крыльями. И вдобавок пал так низко, что его спину оседлало дитя обезьяны.

Раб, который мог стать Ханом.

Пара кружила, оба набирали высоту, набрасываясь друг на друга, когда кто-то подлетал слишком близко. Крыло Буруу заскрипело и застонало, сбросив из-под парусины перо, которое поплыло к залитому кровью океану, и было мгновенно разорвано в клочья морскими драконами, кишевшими внизу. Их было множество, уже обезумевших, ожидающих крови ханских особ с зубастыми ухмылками.

Торр захлопал крыльями, будто ладонями, рождая раскат песни Райдзина: звуковой удар расколол небеса и отбросил Буруу в сторону, словно он был бумажным змеем. Хлопок был чрезмерно громким. Юкико закрыла уши, а Буруу камнем упал, спасаясь от стремительной атаки Торра. Черный по спирали перешел в пикирование и последовал за ним, хватая противника за хвост, и под крыльями тигров дрожал воздух.

Хан был тяжелее и потому двигался медленнее, но металлические шестерни Буруу начали сдавать от напряжения, вызванного месяцами работы без должного ухода. Торр подлетел к нему, выпустив когти, и в животе у Юкико расцвел страх.

Она протянула руку и коснулась разума Хана, мгновенно сообщив, что лево – это право, а верх – это низ. Когда могучий черный зверь пришел в себя, качая головой и усиленно моргая, Буруу метнулся вверх и вперед. Сверкающие зеленые глаза сфокусировались и обнаружили добычу, Торр зарычал и снова взмыл в небо.

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

Помогаю тебе, а на что, черт возьми, это похоже?

НАСТАЛА МОЯ БИТВА. ОСТАВЬ ЕГО В ПОКОЕ.

Нет никаких «ты» и «я». Есть только мы.

ТЫ ДОЛЖНА ПОЗВОЛИТЬ МНЕ РАСПРАВИТЬСЯ С НИМ САМОМУ.

Эй, я не собираюсь стоять и смотреть, как он убивает тебя!

Буруу накренился и ушел в пике, ударив Торра, как упавшая с неба звезда. Оба взревели и опять налетели друг на друга. Бросивший вызов Буруу нанес Хану глубокую рану, пробив плоть на груди до кости, но ответный удар Торра задними лапами отправил тигра по спирали вниз, прочь, в облаке из крови и перьев.

Они разлетелись, замолотив крыльями по воздуху. Каждый стремился к драгоценному преимуществу, заключавшемуся в высоте. Выл ветер. Ослепляюще сверкала молния. Райдзин колотил в барабаны, сотрясая черные камни у Юкико под ногами.

ЕСЛИ Я НЕ СМОГУ ПОБЕДИТЬ ЕГО САМ, Я ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ЗАСЛУЖИВАЮ.

Я не позволю глупой гордости погубить тебя!

МНОЙ ПРАВИТ НЕ ГОРДОСТЬ. ТЫ ДОЛЖНА ВЕРИТЬ МНЕ.

Буруу, я…

ВЕРЬ МНЕ.

Буруу прижал крылья к бокам, пронесся по небу и налетел на Хана. Арашиторы схлестнулись, образовав рычащий, ревущий черно-белый смерч, вцепились друг в друга передними лапами, лягаясь задними. Когти, похожие на сабли, стремились вырвать внутренности врага. Оба зверя были ранены, и в океан падали капли алого дождя.

И теперь тигры спускались все ниже и ниже, все ближе к обагренным кровью волнам. Буруу продолжал прижимать крылья к бокам, используя металлические шестерни в качестве щита, надеясь, что Торр замедлится в падении.

Вновь летели во все стороны искры, Хан рвал металл когтями, которые гулко звенели, ударяясь о творение Кина, и мелодия лезвий била по помятым, едва справляющимся с работой механизмам. Буруу сосредоточился на груди Торра, стараясь пролить максимум крови, нанести как можно больше глубоких ранений в кости.

Но они падали.

Юкико предупреждающе вскрикнула, когда пара разорвала смертельные объятия, и каждый взмыл вверх, уносясь прочь от поверхности океана, оставляя за собой обрывки черных и белых перьев и окровавленной парусины. Морские драконы разочарованно зашипели, когда тигры по спирали ушли за пределы досягаемости, разбрасывая по воде ослепительные брызги.

Торр взревел, и сквозь бурю прорвались ярость и насмешка.

*СЛАБАК. ПРЯЧЕШЬСЯ ЗА ФАЛЬШИВЫМИ КРЫЛЬЯМИ.*

Черный арашитора летал, делая широкие круги вокруг Буруу, в котором бурлила ярость. Юкико чувствовала его боль в лапах, изрезанных о перья, которые не желали ломаться.

Хан не понимал, что за механизм у противника на спине и на крыльях – что он означает и как работает. И хотя тигр был столь же свирепо умным, как и Буруу, когда они впервые встретились, Торру недоставало разума человека и знания свойств металла. Он не представлял, что такое машина, как с ней справиться.

Ему было ведомо лишь одно: крылья – величайшая сила и величайшая слабость арашитор, и первым умрет тот, кто их потеряет.

*НЕ ХАН ТЫ.*

Новый рев разочарования. Ненависть.

*УБИЙЦА. ПРЕДАТЕЛЬ РОДА.*

Юкико потянулась через пустоту, шепнув что-то Буруу.

Твои крылья. Он не в курсе, что это такое.

ЗНАЮ.

Ты должен перестать использовать их в качестве щитов. Они сломаются, ты упадешь.

ВЕРЬ МНЕ.

Буруу, я могу убить его одной мыслью. Я могла бы протянуть руку прямо сейчас и…

ВЕРЬ МНЕ.

Гром разорвал небеса, и по спине Юкико прогрохотала целая батарея пушек. Сжав кулаки, с пересохшим ртом, она наблюдала, как кружат грозовые тигры. Торр изрыгал оскорбления в адрес Убийцы рода. Да кто он такой, чтобы бросать вызов? Домашний питомец обезьяны? Наверное, сукин сын сошел с ума!

Если бы не Торр, от стаи остались бы кости и перья! Если бы не Торр, Край вечных бурь давно бы стал кладбищем для арашитор.

Однако Буруу хранил молчание, как древняя гробница. Зачем тратить бесценное время и силы на ругань и на браваду? Человек, поселившийся и в нем, это понимал – сдержанные суждения разума, наложенного поверх звериной хитрости, глубокие душевные перемены, вызванные связью между ними.

Юкико сделала из Буруу нечто большее. Они оба сделали друг из друга нечто гораздо большее, чем можно было вообразить.

Торр оказался старше, мощнее. Но Буруу обладал способностью рассуждать здраво, изворачиваться, и, прежде всего, имел выдержку. И на миг Юкико поймала себя на том, что верит.

Верит в то, что он может победить и отпразднует триумф.

Но это длилось секунду.

Порыв ветра подхватил Хана под крылья, поднимая все выше. Он развернулся, поднырнул под край обрыва и налетел на Буруу подобно удару молнии. Обезумев, целился в металлические крылья, которые отражали удар за ударом, а теперь оказались в его когтях.

Торр сжал лапу в кулак, расплющивая механизм, бегущий вниз по позвоночнику Буруу, раздирая и разламывая конструкцию на хрупкие шестеренки, которые, кувыркаясь, падали, как латунные снежинки среди дождевых капель. Чувствуя, как они ломаются, наконец-то, растерзанные, Хан победно взревел.

Буруу извивался в своей упряжи, брыкаясь задними лапами. Спустя секунду пара снова рухнула с облаков, обагряя друг друга кровью и грязными парусиновыми клочьями.

И вся эта куча вместе с арашиторами, стремительно вращаясь в воздухе, неслась к океану.

Когти Торра впились в плечи Буруу. Разорвав ремни, крепившие механическое устройство к его спине, полностью оторвал фальшивое крыло, и вниз полетела сломанная шестерня, раскручиваясь по жалкой уродливой спирали. Юкико закричала, а Хан торжествующе зарычал. Вспыхнула молния, осветив соперников, представляющих собой свет и тень, приближающихся к кровавым волнам. Вцепившись друг в друга в ожидании смерти, которая неминуемо настигнет обоих.

Они летели вниз, словно дали друг другу слово не разлучаться до могилы. С отчаянным воем и гулким звоном распадающегося на части металла Буруу вырывался из упряжи, изгибался, и ему удалось схватить Торра за бок, уперевшись когтями под ребра Хана.

Буруу еще раз ударил лапами, полностью освободившись от исковерканной сбруи – кожа треснула, болты вылетели из отверстий и, ярко сверкая и вращаясь, умчались в пустоту. И в этот момент когти Буруу вспороли Хана от грудины до паха.

Торр надсаживал глотку, окровавленный и дерзкий, разорвав хитроумное устройство на куски, но тут его кишки вывалились наружу и поволоклись за тигром кровавым хвостом. Пара продолжала кубарем катиться вниз в воздушных потоках. Выделывая акробатические трюки. Истекая кровью. Издавая рев. Хан ударился о воду. Взметнулись сверкающие алые брызги, зашипели пеной гребни высоких волн, клыки, похожие на сверкающие мечи, исполнили опасный танец. Глаза Юкико широко распахнулись, и за стиснутыми зубами застыл крик, когда Буруу устремился навстречу тому же безумию, расправив крылья, чтобы замедлить спуск. Но он был слишком далеко от островов, чтобы успеть добраться до безопасного места, а вода между ними уже наполнилась золотистыми очами и полупрозрачными клыками. Даже если бы ему удалось проскользнуть…

Проскользнуть…

Ударила молния, осветив грозового тигра, улепетывающего прочь от кипящей пены. Крылья расправлены. Кончики перьев подрагивают от слабого электричества. Не жалкие обрубки, оставшиеся после удара клинка Йоритомо. Не уродливые, усеченные фрагменты, которые приковали его к земле на Островах-Стилетах, сделав ни на что не годным, кроме слабого неуверенного скольжения.

Это были самые настоящие перья – перламутровые, цельные, совершенные и прекрасные.

В своих воспоминаниях Юкико увидела оторванное перо, которое держала в руках во Дворце Пяти цветков, ожидая в темноте возвращения Буруу. Оно вырвалось на свободу во время столкновения с Кайей в саду даймё.

Нет, не вырвалось…

Вот они вдвоем летят над Йиши всего через несколько дней после смерти ее отца.

«Сколько еще до линьки?» – спросила она.

«НОВЫХ ПЕРЬЕВ НЕ БУДЕТ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ. ПОКА НЕ ОТРАСТЕТ ЗИМНЕЕ ОПЕРЕНИЕ».

Вот они вдвоем сидят под дождем у ямы-ловушки Кагэ, одни в дикой местности, ожидая, когда охотники станут добычей.

«Отец сказал, что линяешь. Как птица. Правда?»

«ДВАЖДЫ В ГОД. ЛЕТОМ И ЗИМОЙ».

Летом.

На губах у нее расцвела улыбка.

И зимой.

Тогда она пропустила зиму мимо ушей. Запутанная в сети страхов перед Землекрушителем и ордами гайдзинов. Ослепленная грозовыми тучами над Семью островами и собственными травмами, Юкико не заметила следа из перьев, которые Буруу оставил разбросанными в садах. Ни слова не произнес. Хитрость тигра. Гордость орла.

Буруу взревел, и рык эхом отдавался среди раскатов грома и ярких, как день, вспышек молний. И Юкико подняла руки в воздух и закричала, смеясь как сумасшедшая, пока он парил сквозь потоп, расправив крылья во всю ширь.

Они были безупречны – то была красота, которую она почти позабыла. Красота, утраченная, похоже, вечность назад на «Сыне грома», от удара клинка ее отца. И потерянная еще раз в вонючей яме арены Кигена, от рук раздираемого гордостью безумца. Но сейчас здесь не было ни человека, ни клинка, которые могли бы прикоснуться к Буруу.

Только Бог Бури и его дети торжествующе вопили в грозовых небесах. Окровавленный, истерзанный и чудесный. Прекрасный, цельный и совершенный, каким и был в тот момент, когда она впервые увидела его, впервые прикоснулась к разуму грозового тигра.

И голос у него был столь же оглушительным, как раскаты грома, сотрясающие небосвод.

«КТО ТЫ?» – спросил он.

«Юкико», – ответила она.

«КТО ТЫ ТАКАЯ?»

Она наполнила разум Буруу теплом, любовью, облегчением и радостью и – восторгом победы. Теперь все будет хорошо. Она знала. Точно так же точно, как знала себя.

Ты прекрасен, Буруу. Ты – ПРЕКРАСЕН!

Он встал на дыбы среди бури, повернулся к стае Края вечных бурь, оглядывая каждого горящими глазами.

И окружающее пространство наполнилось его возгласом, громким, как барабаны Райдзина, эхом отдававшимся в промежутках между дождем и гулкими пространствами их сердец.

Я – ПОТОМОК СКАА, СЫН ХАНА, ИЗГНАННЫЙ, НО ТЕПЕРЬ ВЕРНУВШИЙСЯ. Я – ДИТЯ КРАЯ ВЕЧНЫХ БУРЬ, И СЕГОДНЯ Я ЗАЯВЛЯЮ СВОИ ПРАВА НА ТРОН НА ГЛАЗАХ ОТЦА РАЙДЗИНА, В РЕЗИДЕНЦИИ ЕГО ОТЦА, СУСАНО-О.

Я – ТОТ, КТО БЫЛ РОАХХОМ, ЗАТЕМ ПРЕДАТЕЛЕМ РОДА И УБИЙЦЕЙ. А ТЕПЕРЬ Я ЗАНОВО ОТЛИТ ИЗ КРОВИ И ГРОМА.

Я – ХАН.

Гром сотряс небеса – торжествующий рев сына Бога Бури.

Я – БУРУУ.

30

Очищение

Конец недели. Долгожданные выходные.

По гофрированным крышам хлестал дождь, прерывистый ритм наполнял выпотрошенный складской район звоном полых палок о пустые бочки. Йоши брел по Даунсайду, в воздухе висела тяжелая вонь застарелого дыма и гари. Под биением сердца ливня он слышал ритмы залива Киген и чувствовал вонь гнили, расползающейся из-под догорающих костров.

Сумка с деньгами якудза хлопала Йоши по спине, пока он плелся и швырял пригоршни монет нищим, больным черной чумой. Под клеенчатым плащом был спрятан меч цуруги, представлявший собой утешительную угрозу, а почти пустой железомёт упирался в поясницу. На деньги Детей Скорпиона можно было бы купить несколько шикарных комнат в ночлежке Апсайда, но Йоши хотелось спать где-нибудь под открытым небом. Как раньше. В те далекие времена, когда каждый медяк был благословением, а любая еда – удачей. До того, как весь мир сошел с ума.

Он, Хана и Джуру.

Йоши сунул руку под защитные очки и вытер глаза. Воспоминание о жене Шинши, ужас у нее на лице, когда он взял на руки ребенка…

«Не трогай его!»

Так он и шел. Мимо беженцев, ютящихся в сгоревших остовах Кигена, по разбитым грязным улицам, среди теней разрушенных Причальных шпилей. Вдалеке слабо проревел моторикша, а ботинки Йоши продолжали шлепать по усыпанному пеплом настилу. Мимо проносились горожане под грязными бумажными зонтиками, из тупиковых проулков таращились голодные глаза. Но клинок, выглядывавший прямо из-под плаща, и дюжина крыс-трупоедов, следующих за ним по пятам, говорили даже самым отпетым сорвиголовам и отчаявшимся, готовым на все несчастным, что этим мальчиком можно подавиться.

Он шагал, опустив голову. С поникшими плечами. Ни о чем не думая. Толпа становилась все гуще. И дети сточных канав, сопровождающие Йоши, постепенно разбредались дальше, пробираясь сквозь кучи останков захлебнувшегося восстания. Он не понимал, куда направляется. Что он сделал. Помнил только лицо женщины, когда взял ее сына из кроватки.

Она уставилась на Йоши так, словно он был чудовищем.

Словно?

В сознании появился непрошеный призрак. Растрепанная челка, свисающая на темные, влажные глаза. Мягкие губы… И боль, боги, боль в груди…

Я достал их, Принцесса. Отомстил за тебя.

Кулак сжался под плащом.

Я достал их.

Так почему же ему не стало лучше? Почему не ушла боль? Он все еще чувствовал запах крови на своих руках. И слышал голос грозового тигра в голове. Слова, сказанные о мести.

«И В НЕЙ НЕ НАЙДЕШЬ ПОКОЯ. ПЯТНА НИКОГДА НЕ СМЫВАЮТСЯ. Я ЗНАЮ».

Никогда не смываются…

Джуру остался мертв. И в сердце Йоши по-прежнему зияет дыра. А сестренка? Единственный человек в целом мире, который был для него важен? Он бросил ее одну в окружении разноклановой клики, с тяжким бременем на плечах.

Что он до сих пор здесь делает?

Йоши остановился посреди толпы. Люди давились, проталкивались мимо, продирались вперед, к широкому, вымощенному булыжником пространству. Он понял, что забрел на Рыночную площадь, бездумно следуя по течению. Зеваки и фанатики. Нищие и уличные бродяги. Один или два бусимена среди горожан.

И там, в центре площадки с углублением, окруженной четырьмя почерневшими колоннами, которые были схожи с нависающими глыбами из камня, стояли они. Четверо гильдийцев с огнемётами, в накидках секты чистильщиков цвета девственной белизны в уродливых пятнах отвратительного серого. По полированной латуни бисером стекал черный дождь, горели ужасающие кроваво-красные глаза, на запястьях размазались следы гари.

Йоши надвинул шляпу на глаза: с широких полей водопадом патоки стекал яд. Один из чистильщиков сделал шаг, поднял руки и заговорил.

Когда он читал отрывок из Священного писания «Книги десяти тысяч дней», голос звучал, как жужжание умирающей лотосовой мухи:

Покрытая скверной Йоми,

Испорченная Преисподней,

Рыдала Идзанаги.

В поисках чистоты,

Исполнив Обряд очищения,

Омылся Бог-Создатель.

И из этих вод

Родились Солнце, Луна и Буря.

Пройди Очищения путь и ты.

Из толпы раздалось несколько хриплых выкриков, в воздух взметнулась дюжина кулаков. Толпа разрасталась, угрожая сбить Йоши с ног. Отчаявшиеся взгляды – как на вощеной бумаге, люди бегут без сна, без еды, семьи голодают, дети плачут. Беженцы с северных фронтов, лица со следами контузий спрятаны за грязными платками. Торговцы нео-тёнины, потерявшие состояние во время беспорядков. Каждого тянет сюда, как мотылька на пламя. Только тут осталось подобие порядка лучших времен.

Даже если это было худшее из всего, что мог предложить сегодняшний мир.

Второй чистильщик развернул свиток из рисовой бумаги, испачканный черными плевками небес.

– «По приказу Первого Бутона Гильдии Лотоса секте чистильщиков поручено очистить кровь Шимы от скверны ёкаев. Дабы предотвратить разложение духовного мира, вычистить звериный яд из умов людей и уничтожить пятно нечистоты. Как всегда, во время Очищения в эти выходные каждому верноподданному гражданину, который идет путем праведности и добродетели и приведет любого нечистого для суда на Пылающих камнях города, будет выдана одна и две трети меры чи и сумма в пять железных кука». – Гильдиец свернул свиток, вглядываясь в толпу налитыми кровью глазами. – Есть ли кто-нибудь, кто желает выдвинуть обвинение?

– Я желаю!

Надтреснутый рев толпы. И будто море расступилось перед дородным мужчиной – на правой мускулистой руке нарисован крадущийся тигр, а на левой – три соединенных кольца. Символ торговцев.

Мужчина держал человека, голова которого свесилась на грудь, а сам он едва держался на ногах.

– Назови свое имя, гражданин! – потребовал член Гильдии.

– Тора Ватари, скромный торговец. Я управляю домом гейш на Бульваре арены.

– Выйди и будь услышан у Алтаря чистоты!

Торговец протиснулся мимо зевак, увлекая за собой несчастного. Йоши разглядел, что мужчина немолод – длинные седые волосы спутаны и в узлах, кожа потрескалась от жизни под красным солнцем.

Торговец застыл перед углублением, окинул пристальным взглядом Пылающие камни. Чистильщики посмотрели на него снизу вверх. Взор каждого гильдийца был сравним с горящими глазами насекомого, в которых не было ни капли жалости.

– Очищение нечистых – наша священная обязанность, предписанная в «Книге десяти тысяч дней» Богом-Создателем. Но ты должен знать, гражданин, что любой, кто даст ложное свидетельство против собрата, займет его место у Алтаря чистоты. Извращать священное право клеветой – значит извращать божественную волю. Ты понимаешь?

– Да, – кивнул торговец.

– Тогда обоснуй обвинение.

– Паршивый ублюдок… – Торговец встряхнул старика. – Он переехал на Бульвар арены несколько ночей назад. Играет на флейте, подрабатывает на углах. Я не придал этому особого значения. Но потом услышал от девочек, что он заставлял крыс-трупоедов танцевать на потеху бездомным. И увидел все самолично. Паразиты двигались под его музыку, вставая на задние лапы, как будто они люди. И когда какой-то ребенок спросил негодяя, как ему такое удается, старик ответил, что наделен даром богов.

– Богохульник! – закричал кто-то из толпы.

– Сжечь его! – раздался новый крик.

Йоши покачал головой. Вот оно – дерьмо, в котором мир погряз по уши. Ведь прямо за стенами творится настоящий хаос. Войска гайдзинов, готовые испепелить земли вместе с их обитателями. Люди готовы вступить в бой с армией железа и черного дыма и погибнуть. А городские идиоты тратят время на безумную дурь!

– Сохраняйте спокойствие, граждане! – Возглас чистильщика заглушил визг толпы. – Обвинение обосновано. Приведите его к Алтарю чистоты, братья, чтобы мы могли узнать подлинную правду.

Чистильщики вырвали старика из рук торговца и потащили к Пылающим камням. Короткая молния осветила небо, Йоши прищурился, выглядывая из-за очков, и поймал взглядом блеск металла в толпе. Перекошенное лицо. Внимательные глаза. Но человек исчез слишком быстро, чтобы его можно было опознать.

Чистильщики окружили старика, образовав заслон между ним и толпой. Даже привстав на цыпочки, Йоши не мог ничего разглядеть из-за людской стены, дождя и сверкающей латуни.

Ресницы Йоши затрепетали, он потянулся к десяткам крыс-трупоедов, кишащих на площади, и обнаружил мелкую полукровку, скорчившуюся среди щепок у подножия Пылающих камней. И когда по коже Йоши поползли мурашки от укусов призрачных блох, он заставил себя поднять крошечные глазки, словно отлитые из черного стекла, чтобы наблюдать за работой чистильщиков.

Гильдийцы держали старика безжалостной хваткой.

Блеснул клинок, помеченный иероглифами Гильдии.

Из разрезанного запястья потекла кровь, старик сопротивлялся, пока во флакон в руке чистильщика падали алые капли. Когда емкость наполнилась, один из гильдийцев отнес ее к помосту, собранному из полудюжины одинаковых железных ящиков, размером примерно в квадратный фут, тоже украшенных эмблемами Гильдии.

Украденными на время глазами Йоши наблюдал, зачарованный зрелищем, вопреки самому себе. В прошлые дни ритуал осуществлялся бы в стенах капитула. Он не мог понять, почему Гильдия решила проводить испытания на публике. Может, из-за чего-то, связанного с мятежом? Так или иначе, но ему словно разрешили заглянуть за стены капитула, и он увидел то, чего никогда даже и не надеялся узреть.

Секта фанатиков, их архаичные обряды, преданность богам. Ни Йоши, ни его собратья по несчастью не могли вообразить ничего подобного.

Безумцы…

Толпа напирала, людям не терпелось хоть что-нибудь разглядеть. Чистильщик, сжимая в пальцах флакон с кровью, произносил какое-то заклинание. Йоши услышал отрывки из «Книги десяти тысяч дней», призывы Бога-Создателя.

Наконец чистильщик отодвинул панель в одном из железных ящиков и, перевернув черный флакон, капнул внутрь кровь.

Над площадью воцарилась тишина, нарушаемая шелестом дождя. По облакам прокатился раскат грома. Зрители заморгали, забормотали что-то разочарованное, торговец, выдвинувший обвинение, явно смутился. Йоши нахмурился. Какого черта они ожидали? Что Идзанаги спустится с небес и погрозит божественным пальцем бедному ублюдку? А может, хор óни поднимется на поверхность из Йоми и завоет…

Белый шум.

Инверсия звука. Можно подумать, что череп вывернули наизнанку.

Йоши прижал ладони к ушам и обнаружил, что рана от сюрикена кровоточит. Он почувствовал себя так, будто кто-то ударил его кулаком в живот, ощутил вкус пепла на кончике языка.

Железный ящик на верстаке задрожал, задребезжав по поверхности помоста со скоростью триста ударов в минуту. И с гулом, который был не столько звуком, сколько его отсутствием, заклепки лопнули, стенки прогнулись, и коробка изогнулась и перекрутилась, словно невидимый великан схватил ее в могучий кулак и сдавил.

Из трещин поднимались тонкие струи белого дыма. А из разорванных швов просачивалось нечто черное. И хотя это было очередное безумие, Йоши мог поклясться, что чувствует сладкий запах. Вроде бы подуло ветром из Йиши, бодрящим запахом зелени и добра, прежде чем вонь выхлопных газов и пепла снова заполнила нос и горло, вызвав жгучие слезы на глазах.

– Нечистый! – воскликнул гильдиец. – Нечистый!

Старик закричал. Его повели к одному из Пылающих камней, руки осужденного были скручены за спиной. Запястья подняли над головой, с силой заковали в раззявившие голодную пасть кандалы, измазанные сажей, – останками сотен людей до него, женщин и детей, молодых и старых.

Фанатики в толпе заорали, воздев кулаки к небу. Торговец улыбнулся и поклонился, когда чистильщики вручили ему чи в маленьких металлических бочонках. Куплено и оплачено кровью.

– Сжечь его!

– Нечистый! Нечистый!

– Есть ли еще кто-нибудь, кто готов выдвинуть обвинение сегодня? – громко воззвал к толпе чистильщик. – Может, кто-нибудь запятнан духами, преследующими людей? Выводите их сюда, чтобы испытать и выявить, что они такие же ничтожества, как этот негодяй! – Перст был направлен на старика, трясущегося от ужаса.

– Я только хотел порадовать детей, чтобы они улыбнулись! Боги, смилуйтесь надо мной! – И вдруг старик посмотрел на Йоши, буквально пригвоздив его к земле испуганным взглядом. – Пожалуйста! Будьте милосердны!

Милосердны…

Йоши почувствовал под кончиками пальцев рукоять цуруги, твердую и прохладную. Правой рукой схватил железомёт, заткнутый за пояс на спине, уставившись позаимствованными глазами на трут у ног старика. Милосердным было бы пристрелить несчастного. Прикончить наповал, прежде чем полетят искры.

Но что будет после? Здесь мало буси, но толпа отследила бы его, а чистильщики заставят Йоши визжать от боли. Вероятно, прикуют цепью к Алтарю чистоты вместо старика, чтобы он пел в такт пляске пламени, пока огненные языки будут лизать кожу.

Самым разумным было бы превратиться в призрака. Ускользнуть на станцию Киген. Купить билет на север с помощью этих железок якудза. Вернуться к Хане и к войне, которая и решит будущее страны…

И что дальше?

Возглавить армию? Маршировать в строю? Послать орду крыс-трупоедов против Землекрушителя?

Что потом, мальчик?

Трущобная крыса из сточной канавы. Вот он кто. Здесь его война. Его город. Родная дыра.

Киген – прекрасная уродливая шлюха, которая кормила Йоши грудью. Единственное место в мире, где он чувствует себя как дома. И если он собирается потратить деньги, то это с таким же успехом можно сделать в Кигене, а не на каком-нибудь гребаном поле боя, засыпанном пеплом.

Деньги можно прекрасно потратить на кого-то из своих, а не на клан, который с радостью подставил бы Йоши несколько месяцев назад.

Нечистый. Проклятый. Запятнанный. Без разницы. Было в старике и Йоши что-то общее. Чувствовалось в них обоих нечто, что Гильдия жаждала устранить.

И какой бы ни являлась причина, если Гильдия хотела, чтобы это исчезло, значит, за это стоило бороться.

И умереть?

Йоши сглотнул. И вспомнил выражение глаз той женщины – жены Джентльмена, закричавшей на монстра, которым он чуть не стал.

Он все еще мог бы стать им. Даже сейчас.

«МНОГОЕ МЕНЯЕТСЯ СО ВРЕМЕНЕМ».

Голос Буруу с привкусом грома звенел в черепе.

«ОБЛИК ГЕРОЕВ, ТОЧНО».

Из глубины груди у него вырвался вздох.

Тогда к черту все это.

И он открыл клапан давления железомёта.

К черту.

И он двинулся вперед, проталкиваясь сквозь толпу, бумажные зонтики и соломенные шляпы, черные одежды и желтые ухмылки. Чувствуя, что вокруг него дети из сточных канав: сотня глаз у него на затылке. Йоши достиг края площадки, замер на верхней ступеньке, чистильщик повернулся и взглянул на него горящими и налитыми кровью глазами.

Он уставился на Йоши. А мальчишка, худой, грязный, посмевший приблизиться, поднял правую руку, сжимающую оружие из стали, и нажал на спусковой крючок, нежно, будто впервые поцеловался.

Железомёт взревел. Раздались звон, дребезжание и грохот. Гильдийцы закружились на месте. Толпа разразилась криками. Истерика. Бесчинство. Шок.

А потом из мира вообще исчез всякий смысл.

Прямо в центре Пылающих камней сверкнула вспышка белого света, сферическая, ослепляющая. Раздался беззвучный взрыв, края площадки окрасились полупрозрачным кроваво-красным. В воздухе распространился запах испаряющейся чи, топливопроводы в атмоскафандрах чистильщиков лопнули, извергая клубы иссиня-черного дыма. Гильдийцы содрогнулись, упали на колени под тяжестью латуни, стрекочущие мехабаки на груди замолкли, и в ту же секунду в толпе нарисовалось несколько человек.

Всего полдюжины. Трое мальчиков примерно возраста Йоши – первый, резкий и проворный, угловатый. Второй, высокий и смуглый, с перекошенными чертами лица и выступающей нижней челюстью, словно кто-то слишком часто ронял его в детстве.

У третьей, маленькой и жилистой девочки – и не сильно страшненькой, если вы дадите себе минутку рассмотреть ее как следует, – темные волосы заплетены в косички.

Остальные трое представляли собой разношерстную команду: высокий мужчина с поджарыми мышцами и кожей, как у голодного призрака. Подросток, бледный, как только что пришедшая смерть. И женщина – боги, старуха, – отбрасывает в сторону плащ, и у нее из спины разворачиваются восемь длинных хромированных рук.

Но глаза Йоши были прикованы к трем мальчикам, высоко поднявшим боевые дубинки. На каждом была уваги с короткими рукавами, несмотря на ядовитый дождь, как будто они хотели, чтобы люди увидели шрамы от ожогов там, где раньше красовались ирэдзуми.

Никакого клана. Никакого владыки. Никакого хозяина.

Кагэ.

По толпе побежала рябь паники и смятения, нарастающая по мере того, как мальчики обрушивали боевые дубинки, колотя беспомощных гильдийцев, пока у них не раскололись шлемы, не почернели горящие глаза, а по каменным плитам у их ног не просочилась сквозь латунь густая красная жидкость.

– Мы – Кагэ! – воскликнул первый мальчик. – Сжатый кулак. Звучный голос. Пламя. Сжигающее Гильдию Лотоса, чтобы освободить Шиму от власти отвратительного сорняка! – И он указал на других членов группы – подростка, мужчину и женщину с руками-лезвиями. – Они когда-то были гильдийцами, но теперь восстали против зла, которое гнездится в пятигранной яме для рабов! Если те, кто родился в Гильдии и ее лжи, увидели правду, то почему не видите вы? – Он прищурился, взглядом отыскав торговца, который привел на суд старика.

Тот до сих пор сжимал пальцами свои бочонки с чи.

– Почему ты не видишь?

Йоши, спотыкаясь, спускался по ступенькам, в ушах звенело, глаза были прикованы к железным ящикам. Пока мальчик с перекошенным лицом расстегивал кандалы старика, Йоши приподнял крышку с одного из нетронутых сосудов и наклонился. Когда он опустил руку, с поверхности поднялись темные частички и заплясали, как пыль в луче солнца. Черные, жирные, воняющие застарелой кровью и палеными волосами.

Пепел…

Йоши посмотрел на коробку, разорванную во время ритуала испытания, проводимого чистильщиком, треснувшую по швам и вывалившую внутренности на поверхность. Зачерпнув пригоршню, выпустил ее из кулака, и та рассыпалась сухим порошком, превращаясь в грязь на ладони под брызгами черного дождя.

Грязь.

Йоши моргнул, слегка принюхавшись.

Просто обычная грязь.

Что за чертовщина…

– Бусимены. – Старуха предупредила товарищей, и ее голос вернул Йоши в реальность. – И гильдийцы. Они приближаются.

– Пошли, – невнятно пробормотал мальчик с перекошенным лицом.

Йоши потянулся к черным, как кремень, глазам, раскинувшим сеть по городу, к тысячам мелким ублюдков в переулках и на углах, которые видят всё. Люди в железных нагрудниках приближались с севера и востока. Мужчины в сверкающей латуни, сопровождаемые шлейфами иссиня-черного дыма, тянулись в восточном направлении от капитула, который буквально выплевывал их в воздух.

И Йоши схватил мальчика, который произносил речь перед толпой, резко прервав его, когда тот повернулся, чтобы бежать.

– Нет, – сказал Йоши. – Они идут вон оттуда.

Шестеро повстанцев уставились на Йоши, переводя взгляд с железомёта, дымящегося в его руке, на чистильщика, мозги которого размазало по булыжной мостовой.

– Я тебя знаю? – спросил мальчишка.

– Нет, мальчик Кагэ. – Йоши приподнял шляпу. – Но я знаю тебя. И Юкико. И Каори. И маленькую хорошенькую Мичи. Тебя и твоих друзей. Всех.

Трое мальчишек изумленно моргнули и обменялись растерянными взглядами.

– Позже у нас будет достаточно времени, чтобы поболтать, друзья.

Йоши кивнул на юг, в сторону Доктауна.

– А пока следуйте за мной.

31

Видеть и верить

Шатер был большим, как дом. Хане никогда прежде не доводилось видеть подобную конструкцию. Дворец из парусины, подвешенной на столбах шириной со стволы деревьев. Пол устлан грязными коврами и меховыми шкурами. В очаге, сложенном из почерневших камней, ярко горит огонь.

Хана моргнула, оторопев. Она едва могла вспомнить, когда именно сняла защитные очки, но теперь глаз привык к полумраку. В шатре разлилось слабое розовое свечение, снаружи пухла и раздувалась буря.

Приглушенный шепот. Голодный. Женский.

За спиной стоял Пётр, а гайдзин по имени Александр – рядом. Хане пока было трудно воспринимать его как дядю. Слишком уж странно смотреть мужчине в лицо и узнавать свои глаза и кривую улыбку Йоши.

Она оставила Кайю снаружи нести дозор, и тигрица, которая была на страже, взирала на десять тысяч воинов так, как кошка поглядывает на легион голодных мышей.

– БУДЬ ОСТОРОЖНА, ХАНА. —

Не волнуйся. Если ты мне понадобишься, я сразу тебя позову.

Хана различила несколько людей: мужчина в железных доспехах с лицом, слишком маленьким для головы в форме кирпича. Его окружали гайдзины-молотобойцы, закутанные в шкуры волков, медведей и других загадочных зверей. У его ног сидели шесть огромных гончих – таких собак она тоже видела впервые. Псы тихо рычали.

Хана подняла руку, коснулась их мыслей, и гончие моментально затихли, поджав короткие хвосты. Они жаловались на грязный дождь, отравленный воздух, на то, как скучают по родным местам. Она вселила в собачьи умы комфорт, мягкое, успокаивающее карамельное тепло, сдобренное ароматом зелени Йиши.

У горевшего очага она заметила двух женщин, стоявших друг к другу почти вплотную. Одна, лет тридцати, одетая в кожу гильдийцев из кованой латуни, с молниями, выжженными на щеках и подбородке, уставилась на Петра так, словно хотела выпотрошить его. Но заговорила вторая, лет пятидесяти, щеки – в шрамах, как будто от когтей, но слишком симметричных и потому вряд ли в действительности нанесенных зверем. В пепельно-светлые волосы вплетены кости и отшлифованные зубы, по плечам рассыпались черные перья.

Александр взял Хану за руку и, ободряюще сжав пальцы племянницы, подвел девушку к очагу. Собравшиеся в шатре пристально следили за ней, но ее взор прикован к женщинам, правые радужки их глаз сияли точно свежеполитые розы. Как и у Ханы.

– Хана Мостовая, – представил ее Александр, и девушка с трудом узнала в этом имени свое. – Представляю тебе Святую мать Наташу и Святую сестру Катю.

Несмотря на страх, Хана выпрямилась во весь рост, хотя ее ладони вспотели до запястий.

Старшая женщина что-то сказала, но Хана ее не понимала: речь на чужом языке путалась в выцветших обрывках детских воспоминаний.

– Святая мать говорит, что тебе здесь рады, – объяснил Александр. – Дочь Ани, дочери Саши, дочери Дарьи, матриарха дома Мостовых.

– Боги небесные… – выдохнула Хана.

Александр перевел, и женщины зашипели, качая головами. Вперед вышла старшая, сжала Хане руки, потыкала пальцами в ребра, как будто девушка была мясом на рыночном прилавке.

А затем, пока Хана вздрагивала от прикосновений, женщина стянула у нее с головы кожаную повязку, закрывавшую отсутствующий глаз.

Хана почувствовала себя обнаженной, к щекам прилил жар.

– Я РЯДОМ. НИЧЕГО НЕ БОЙСЯ. И НИКОГО. —

Старшая заговорила снова, а после зазвучал голос Александра:

– Святая мать сказала, что ты похожа на бабушку. Она видит в тебе ее силу. В будущем тебя ждут великие дела. Великие и ужасные.

– Моя бабушка? – Хана взглянула на Александра.

– Прославленная женщина. Истинная дочь Богини. Как и твоя мать. Зрячие. Так мы их называем. Те, кто видит.

– Что видят?

– Каждый видит свое. – Александр кивнул женщине свирепого вида, облаченной в кожу лотосмена. – Сестре Кате доступны тайны погоды, она чувствует импульсы солнечного света и бурь. Святая мать способна узреть то, что может произойти… и предупредить об опасности.

– Пётр упомянул, что ваша правительница тоже Видящая.

– Императрица, – подтвердил Александр.

– Что она видит?

– Истину человеческих душ.

– Что буду видеть я?

Александр повторил вопрос, и Святая мать улыбнулась и ответила на морчебском. Язык больше не казался Хане грубым или резким. Сейчас, в окружении этих людей, она погрузилась в произносимые ими звуки и почувствовала глубокую музыку в ритме и тоне, погружаясь в запутанные впечатления о днях детства, когда отец напивался в стельку, а мать пела детям колыбельные.

– Святая мать говорит, что все решит Богиня.

– Ты сказал, что моя мама была дочерью Зрячих. Но ее глаза не светились.

– В нашей семье течет кровь Богини, – ответил Александр. – Но дар проявляется только раз в несколько поколений. Дарья, твоя прабабушка, была Зрячей. Жрицей. После многих лет служения она покинула Святой орден, чтобы принять на себя управление домом Мостовых и передать дар Богини пока что нерожденным детям. Возникла необходимость сохранить родословную.

– Не понимаю…

– Это древняя традиция, Хана. Ты – Тронутая богиней. Мы считали, что родословная Мостовых прервалась. А дар передается только дочерям. Вся надежда была на твою мать. Мою сестру. Когда ее похитили… – Александр покачал головой. – И теперь, когда мы нашли тебя среди свиней-убийц, не только живую, но и Тронутую… – Он погладил Хану по правой щеке, нежно, как касаются щек первые снежинки. – Хвала Богине, случилось чудо. – Он повернулся к гайдзинам и прокричал что-то вроде краткой молитвы.

Мужчины повторили славословие вслед за ним, жрицы пробормотали то же самое, но вполголоса. Каждая обняла Хану, целуя девушку в щеки и губы, сияя глазами, согревая любящими улыбками.

Как давно потерянные сестры.

Как семья.

– Боги, я ничегошеньки не понимаю, – опять выдохнула Хана.

Александр взял ее за руки и ободряюще сжал пальцы.

– По крайней мере, ты в безопасности, кровинка моя. Ты – дома.

– У меня есть брат. Йоши…

– Ему тоже будут рады. Ты – моя кровь, а я – твоя. И когда мы очистим землю от работорговцев, мы…

– Очистите? – нахмурилась Хана. – Что это значит?

– Когда шиманцы будут мертвы…

– Мертвы? Нет, здесь есть хорошие люди…

– Нет. – Александр нахмурился. – Те, кто поработил наших женщин и детей? Кто превратил свой остров в пустошь и теперь пытается украсть наши земли? В этом нет ничего хорошего, Хана.

– Нет, Алек… – Хана замолчала. – Дядя. Послушай. Тут и правда есть зло. Группа, которая называется Гильдия Лотоса, – клан под флагом Тигра. Именно они толкнули нас начать против вас войну.

– Нас? – моргнул Александр. – Хана, но ты ведь не одна из них…

– Здесь есть хорошие люди, – упорствовала Хана. – И клан, который противостоит Гильдии. Некоторые рискуют всем, готовясь к борьбе с торговцами проклятым чи даже сейчас. Вы должны им помочь.

Александр взглянул на командира, Святая мать следила за происходящим, склонив голову набок, сестра Катя покачивалась, будто слушала скрытую музыку.

– Помочь? – Во взгляде Александра вспыхнула ярость. – Хана, мы пришли как раз для того, чтобы уничтожить их. Сделать максимум, чтобы они более никогда не украли у нас ни одной дочери. Ни одной сестры и сына.

Хана оглядела группу – горящие глаза Зрячих, черные, как кремень, – воинов. И, взяв Александра и Святую мать за руки, подвела к очагу и усадила подле себя.

– Вам следует устроиться поудобнее. Это долгая история…

– Да ты совсем рехнулся, óни тебя дери!

Блэкбёрд стоял на палубе прекрасного корабля «Куреа», сложив руки на животе, широком и круглом, как барабан. Он очутился нос к носу с разъяренным, краснолицым Акихито, отказываясь даже просто моргнуть глазом. Между ними повисли замерзшие облачка выдыхаемого пара, а гул корабельных двигателей лишь подчеркивал крики мужчин.

Мичи прислонилась к перилам неподалеку, спрятав руки за спину. Здесь, наверху, над облаками, небо было ярким, кроваво-красным, но температура оказалась довольно низкой, и слезы у нее на глазах почти сразу превращались в льдинки. Ветер разметал волосы, защитные очки забрызгали остатки выхлопных газов «Куреа». На досках поблескивал черный лед.

Акихито и Блэкбёрд оба были размером с небольшие дома и грохотали, как пара сердитых моторикш. Акихито – сплошные мускулы под зимней шерстяной одеждой – из-за ноги мог быть в невыгодном положении, если бы ему пришлось драться на раскачивающейся палубе.

Однако если бы ссора переросла в драку, Мичи, честно говоря, сомневалась, на кого бы она поставила.

– Хана среди гайдзинов! – крикнул Акихито. – Мы должны помочь ей!

Блэкбёрд изогнул бровь и сплюнул, и слюна мгновенно превратилась в комок льда.

– Во-первых, послушай меня, ты, изнеженный ублюдок из Феникса. Никто не смеет говорить мне, что я должен делать на моем корабле. Во-вторых, мы даже не знаем, действительно ли Хана внизу, среди круглоглазых…

– Но не хочешь подлететь поближе, чтобы посмотреть…

– В-ТРЕТЬИХ, если твоя маленькая проказница настолько глупа, что умчалась одна и приземлилась среди десятка тысяч берсерков-гайдзинов, это ее собственная вина. Я не собираюсь лететь на корабле туда, где нас могут достать чертовы топтеры, и я уверен, что не поведу «Куреа» ниже облаков в такую бурю!

– Маленькая проказница? – Глаза Акихито чуть не вывалились из орбит. – Ах ты, мерзкий сын шлюхи ронина…

– Оставь мою мать в покое, малыш. Иначе заденешь мои чувства.

– А вдруг она попала в беду? Она может быть мертва.

– Тогда лучше прихвати зонтик, Акихито-сан. На тот случай, если с неба посыплется дерьмо, на которое мне начхать.

– Джентльмены. – Мичи успокаивающе опустила руки им на предплечья. – полагаю, вам обоим не помешает глубоко подышать и подумать о чем-то приятном. О весенних деньках… О смехе беззаботного ребенка… О женщине с декольте, в котором можно спрятать лодку…

Акихито проигнорировал Мичи, гневно глядя на капитана.

– Зачем было везти нас сюда, если ты собирался обделаться за пять миль до цели?

– Ты можешь проваливать и пройти остаток пути пешком, если считаешь, что нога выдержит.

– Она выдержит все, что ты подашь мне на блюде, и даже больше, жирный ублюдок.

– Вот как? Как думаешь, не придется ли тебе встать на колени, чтобы…

– Ребята, может, вы просто расцелуетесь в щеки и покончите с этим? – закричала Мичи.

Блэкбёрд покосился на нее, кивнул Акихито, но с ритма не сбился:

– У него колючая борода. А у меня очень нежная кожа.

Лицо Акихито исказилось, когда он попытался сдержать ухмылку. Блэкбёрд не стал притворяться, разразившись громким хохотом. Облакоходы вокруг них расслабились и, ссутулившись, вернулись на посты, – похоже, сегодня никаких прогулок по доскам в небе не предвидится.

В облачном покрове прогремел гром, и напряжение исчезло вместе с эхом.

– Мне жаль, друг мой. – Блэкбёрд похлопал Акихито по плечу. – Но подлететь еще ближе к лагерю – самоубийство. «Куреа» – быстрый корабль, но у нас нет вооружения для войны. Если мы полетим достаточно низко, топтеры разрежут нас на куски. А учитывая, что ты находился на борту «Сына грома», когда он разбился, мне не нужно объяснять, что произойдет, если Сусано-о решит слегка поцеловать наш надувной шар.

Акихито вздохнул, проводя рукой по своим косичкам.

– Мы должны спасти ее.

– Возможно, Хану и не нужно спасать, Акихито, – сказала Мичи. – С ней Пётр. Ты же видел, как он говорит о ней… и с ней. Навряд ли бы он по доброй воле повел девушку навстречу опасности.

– Можем ли мы хотя бы на мгновение спуститься ниже туч? – взмолился Акихито. – Посмотрим получше, вдруг сумеем разглядеть Кайю среди толпы? Ее наверняка невозможно не заметить.

Блэкбёрд оглядел здоровяка с головы до ног.

– Ну-ну. Совсем припекло, дружище?

– Да бедный пацан места себе не находит, – кивнула Мичи.

– Прекрати болтать глупости! – прорычал Акихито.

Блэкбёрд и Мичи обменялись понимающими полуулыбками, девушка покачала головой. Блэкбёрд повернулся и рявкнул на рулевого – в том не было особой необходимости, учитывая, что мужчина стоял в паре футов от него. Включились компрессоры, внутри надувного устройства с пустым шипением сплющился водород. Корабль начал спуск, а экипаж зажег работающие от энергии чи фонари, когда тучи поднялись над бортами судна и затопили палубу.

Мичи заступила на дежурство рядом с Акихито, и теперь они вместе стояли и дрожали под плащами. Туча дышала ей в затылок и щипала липкими пальцами. После того что и так уже казалось невыносимым, они ворвались в самую гущу сильного шквала. Корабль раскачивался, как маятник, палубы заливало грязным черным дождем.

Мичи выругалась и поправила платок на лице. За семнадцать лет она ни разу не видела настолько ядовитого дождя. Даже завернутая в плотную клеенку, девушка все равно чувствовала себя грязной.

Нет. Не грязной. Неправильное слово.

Мичи чувствовала себя омерзительно.

Выглянув за борт, она сквозь пелену ливня увидела лагерь гайдзинов: тысячи грязно-серых палаток, огромные машины на гусеничном ходу, на которых рядами стояли винтокрылые топтеры, похожие на гигантских металлических насекомых с выводками, прижимающимися к их спинам. За ними тянулись черные борозды, грязь, взбитая тысячами ног, металлическими гусеницами, резиновыми шинами. Боевая техника неумолимо приближалась к городу Йама. В сотне ярдов по левому борту небо разорвала молния, и Акихито вздрогнул.

– Ты что-нибудь видишь? – заорала Мичи, перекрывая вой ветра.

– Ничего!

– Но они, черт возьми, точно нас заметили! – Блэкбёрд разглядывал лагерь через механическую подзорную трубу. – Пилоты уже пытаются добраться до топтеров!

– А где Хана? Кайя?

– Все, что я вижу, – десять тысяч пар круглых глаз, готовых разодрать наши трупы! Рулевой, набери высоту сто и переводи нашу курочку на полный вперед! Расходимся по-быстрому, как шелковые юбки новобрачной!

Мичи повернулась к капитану и прищурилась.

– Юбки?

– Ну или как вы их там называете?

– Подождите! – воскликнул Акихито. – Вон они!

Мичи выглянула за борт и увидела в черноте белую вспышку. Сердце забилось сильнее, когда она узнала Кайю и маленькую всадницу, которая могла быть только Ханой. Тигрица поднималась сквозь ливень. Но пилоты топтеров заводили двигатели, солдаты-гайдзины выскакивали из палаток, тыча пальцами в небо, и по лагерю разносился шум.

Неужели Хана убегала от них? Они что, преследовали ее? И где же Пётр?

Проклятье! Что происходит?

Стиснув зубы, Мичи обнаружила, что одна рука тянется к цепной катане на талии. Грозовая тигрица поднялась еще выше, Акихито расхаживал взад-вперед по палубе, в нетерпении, как будущий отец. Когда Кайя поравнялась с неболётом, Мичи смогла разглядеть Хану, закутанную в тяжелую одежду, с близкого расстояния. Голову девушки покрывал капюшон, на лице – косынка, глаза скрыты за очками, а выражение лица толком и не поймешь.

Экипаж расчистил место на палубе, когда Кайя подлетела ближе, некоторые до сих удивленно перешептывались при виде великолепного зверя в полете.

Блэкбёрд застонал в сочувственной агонии, когда грозовая тигрица приземлилась, выдирая когтями щепки из досок «Куреа». Акихито спустился на главную палубу, несмотря на раненую ногу, проталкиваясь сквозь толпу, когда Хана соскользнула со спины арашиторы. Кайя встряхнулась, как мокрая собака, забрызгав собравшихся вонючей мокрой сажей. Хана стянула косынку, сдернула капюшон.

Акихито остановился как вкопанный. А у Мичи перехватило дыхание.

Хана смыла краску с волос, и они стали сияюще-светлыми.

Среди членов экипажа пробежал тревожный ропот, руки потянулись к оружию, некоторые попятились. Девушка была бледна, как призрачный свет, стройна и свирепа. Что, черт возьми, она делала среди армии круглоглазых? И почему все еще жива?

– Хана? – Голос Акихито потерял твердость, как наждачная бумага, истончившаяся по краям.

Девушка подняла защитные очки, оглядела экипаж, и ее странный светящийся глаз уперся в Акихито.

Голос был холоден, как штормовой ветер.

– А вы все тут зачем собрались?

– Вы улетели, никому не сказав…

– А мы не должны отчитываться перед тобой, Акихито.

Здоровяк оторопел, застигнутый врасплох.

– Мы просто беспокоились о тебе.

Сияющий взгляд Ханы метнулся к Мичи. Вернулся к Акихито.

– Не сомневаюсь.

– Что ты там делала?

– Пыталась спасти то, что осталось от адской дыры. – Хана пожала плечами. – Убеждаю гайдзинов не стирать нас с карты.

– Пётр подбил тебя на такое?

– Подбил меня? – Хана нахмурилась. – А разве это не то, что от меня ждут? Быть Танцующей с бурей? Изображать из себя героиню и спасать чужие задницы? Мне бы хотелось, чтобы вы, народ, уж определились со своим чертовым мнением, какой вы хотите меня видеть.

Мичи прочистила горло.

– С чего бы гайдзинам слушать тебя, Хана?

Девушка указала на свой глаз.

– Я – носительница знака Богини. Мой дядя, брат женщины, которую отец притащил сюда, в Шиму, – он один из командиров. Мы проговорили большую часть дня. Он. Я. И маршал. Видящие – это и есть Зрячие. Как и я – маленькая старушка Хана.

Акихито взглянул на грозовую тигрицу, маячившую за спиной Ханы.

– И что они сказали?

– Много чего, – отчеканила Хана, смерив его ледяным взглядом. – Но они в замешательстве. Найти кого-то, кто носит знак Богини… отыскать девушку, рожденную от отца-шиманца… это изменило их отношение к нам. То, как, по их мнению, Богиня видит нас. Я поведала им о Юкико, о Кагэ, о повстанцах в Йаме. И сейчас они не очень понимают, что надо делать.

– Они собираются продолжать наступление? – спросила Мичи.

– Против Гильдии? Совершенно точно. Но что касается остальных? – Хана пожала плечами. – Если честно, они не знают. Теперь.

– Боги небесные… – пробормотал Акихито.

– Вот так. – Светящийся глаз метался между Мичи и Акихито. – Вы двое, в крайнем случае, могли бы сыграть в счастливую семью.

Акихито моргнул от вспышки молнии.

– Что? – переспросил он.

– Я в курсе, Акихито. – Хана сделала глубокий вдох, подбирая нужные слова. – Не могу сказать, что мне не больно. Но я понимаю. Мне нужно быть выше сложившейся ситуации и следует стать чем-то большим.

– Подожди-ка, о чем ты вообще? – Мичи не поверила своим ушам. – Ты думаешь, что он и я?..

– Я и она? – Акихито в ужасе воззрился на Мичи.

Поднявшись на рулевую палубу, Блэкбёрд закатил глаза, повернулся к первому помощнику и покачал головой.

– Я видела вас, – сказала Хана. – И подарок, который ты ей преподнес в знак ухаживания…

– Ухаживания?.. – Акихито наморщил лоб, припоминая. – Обычный футляр для ее книги, Хана. Она пишет историю войны. Я считаю, что она делает важное дело. Вот и все.

Мичи протянула руки, словно хотела взять мир за шиворот и усмирить бурю.

– Между нами ничего нет, Хана. Боги небесные, абсолютно ничего.

Акихито покосился на нее.

– Ты не должна говорить… так…

– Нет. Действительно. Я знаю.

Хана облизнула губы, светлые пряди волос прилипли к лицу.

– То есть…

Кайя, прищурившись, наблюдала, как Акихито похромал к девушке. Палуба ходила ходуном, раскаты грома наполняли небеса.

– Я хочу сказать… – Акихито провел ладонью по затылку. Он смахивал на рыбу, которую только что вытащили из воды. – Я по-настоящему беспокоился о тебе. – Здоровяк наклонился, обхватив своей неуклюжей лапой руку Ханы.

Девушка вскинула голову, посмотрев на Акихито, на ее лице отразилась неуверенность, а голос превратился в шепот, почти затерявшийся в свисте ветра:

– Но почему?

Акихито оглядел собравшихся облакоходов, Мичи, Кайю.

Посмотрел вниз, переминаясь с ноги на ногу, потом глянул на маленькую руку в своей ладони и переплетенные пальцы.

– Ай, да к черту все. – Здоровяк наклонился и, приобняв Хану за талию, осторожно приподнял над палубой.

Ветер заполнил пространство вокруг них. Теперь их ничто не раздело. Глаз Ханы широко распахнулся, а уголки рта изогнулись в довольной улыбке, когда Акихито прижался ртом к ее губам. Она смотрела еще мгновение, словно парализованная недоверием. А затем ее веко затрепетало, закрываясь, и она прижала руки к щекам здоровяка, прильнув к нему всем телом, целуя в ответ, утоляя долгий ненасытный голод и впитывая вздохи Акихито.

Мичи поймала себя на том, что улыбается и отворачивается вместе со всеми, кроме самых отъявленных типов из членов экипажа, оставляя пару наедине среди толпы.

Наверху, на палубе рулевого, вежливо зааплодировал Блэкбёрд.

– В принципе, черт возьми, вовремя.

Ясуо снова вдохнул дым лотоса, положив ноги на рычаги управления локомотива. На станции Киген эхом отдавался слабый лязг инструментов, гулкое рычание электрогенераторов. Оставалось еще десять минут, а после перерыва придется перевести поезд на платформу номер два для доставки очередной группировки войск.

Ясуо не мог не заметить, что солдаты становились все моложе с каждым разом, когда на север отправляли грузы, но счел лучшим держать мысль при себе.

Налитыми кровью глазами он изучал газету с новостями, пока кабину машиниста заполняли клубы дыма из трубки. Заголовки кричали о великой армии Тора, выступающей под командованием даймё Хиро, чтобы сокрушить даймё Лисов и его союзников Кагэ.

Передовица намекала на причастность Исаму к убийству леди Аиши, на его желание захватить все четыре трона Шимы.

– Ублюдки, – пробормотал Ясуо. – Мудрый человек никогда не доверится Лису…

И тут он услышал тихий шорох шагов за спиной, почувствовал, как к затылку прижалось что-то твердое и холодное.

Взглянув в лобовое стекло, Ясуо увидел отражение юноши с бритой головой и кривой улыбкой. Рядом стояла горстка других людей – высокий мальчик с перекошенным лицом, еще один – с острыми чертами, старуха, под плащом которой поблескивало серебро.

– Как дела, друг? – спросил юноша.

Ясуо вытаращил глаза, ничего не ответив.

– К твоему затылку прижат железомёт. Это так, к слову, если ты вдруг размышляешь, что делать.

Ясуо медленно поднял руки.

– Двигатель машины, на котором мы сейчас поедем, заправлен полностью?

– Хай, – кивнул Ясуо.

– Добраться до города Йама хватит?

– У меня нет разрешения…

Давление на затылок Ясуо усилилось.

– Кажется, целая пригоршня разрешений покоится у тебя за головой, уткнувшись в твой капюшон, друг.

– Хай, – быстро выпалил машинист. – До Йамы доберемся.

Давление ослабло, отражение юноши в стекле ухмыльнулось – так щерится кицунэ, выпущенная на волю в курятнике.

– Заводи, друг. И счастливого нам пути.

32

Наследие

Они стояли кругом на вершине трона Сусано-о, собравшись вместе над бурлящими водами под грозовым небом. Более двух дюжин, черных и белых, молодых и старых, с гладкими перьями и блестящими когтями. И каждый по очереди, вонзив когти в камни у ног, склонил голову, признавая того, кто убил Торра и предъявил права на трон.

Еще один занял место в центре круга, с перьев на скалы стекала красная вода, а рядом с ним находилось дитя обезьяны.

Теперь он – Хан.

Юкико плавала у них в мыслях, испытывая передозировку хищнического инстинкта. Она сосредоточилась на двоих, стоявших выше остальных, – в умах тигров светилось нечто большее, чем раболепие или неуверенность.

Первый, молодой самец примерно возраста Буруу, черный как смерть.

Она узнала его по воспоминаниям Буруу – Сукаа, сын Хана, который забрал глаз Эша. Юкико порылась у него в голове и обнаружила жажду вендетты. Любовь к павшему отцу и стремление к мести. Однако самец поклонился Буруу и прорычал, что будет служить. И бросил на девушку взгляд, который говорил, что он получил бы огромное удовольствие, если бы вспорол ей живот и продемонстрировал небу вывалившиеся наружу внутренности. Затем он развернулся и поднялся на крыло.

Второй заслуживающей внимания арашиторой была красивая самка, быстрая, хитрая и изящная. Юкико тоже знала ее по воспоминаниям Буруу – как раз за этой тигрицей он гонялся по облакам. Именно она принесла известие о смерти отца. Заглянув в ее разум, девушка ощутила необычайную радость по поводу возвращения Буруу. И среди дикого биения пульса разглядела не просто привязанность, но прочную связь – на всю жизнь.

Боги мои…

Юкико провела руками по перьям Буруу, запачканным кровью и насквозь промокшим.

Она – твоя пара.

Буруу смотрел на самку, размахивая хвостом из стороны в сторону, сердце у него колотилось от радости.

ДА. ОНА.

Ты ничего такого не рассказывал.

Я НИКОГДА НЕ ДУМАЛ, ЧТО ВЕРНУСЬ СЮДА.

У тебя есть еще какие-нибудь секреты, которые мне следует знать?

Самка выступила вперед, поклонилась, как и остальные, и в сиянии перьев вспыхнула молния, образовав короткий ореол, который, казалось, воспламенил тигрицу. А потом она шагнула ближе, провела щекой по щеке Буруу, прижалась головой к его подбородку и вздохнула.

Юкико почувствовала мысли самки, заключила их в себя вместе с помыслами Буруу, и ее разум стал мостом между арашиторами. Когда она потянулась, чтобы нежно прикоснуться к сознанию тигрицы, то любовь Буруу наполнила ее голову. И не было ни намека на ревность, ни обиды из-за необходимости делить его привязанность. Все походило на воссоединение сестер, которые встретились после разлуки.

Я – Юкико.

*Я – ШАЙ.*

Мысли тигрицы оказались теплыми, как мягкое одеяло у пылающего камина. Разум горел любопытством и немного инстинктивной агрессией.

Юкико вложила собственное тепло в сознание самки. И Буруу обвил их обоих крыльями.

Ты – пара Буруу.

*ТЫ – ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ.*

Голос Буруу эхом раздался в головах.

ОНА – МОЯ СЕСТРА. МОЯ КРОВЬ, МОЯ ЖИЗНЬ. БЕЗ НЕЕ Я БЫ СЕБЯ ПОТЕРЯЛ.

*ОНА ЕЗДИТ НА ТЕБЕ ВЕРХОМ?*

ОНА ЗАСЛУЖИЛА ЭТО ПРАВО. ОНА ИЗ РОДА ЁКАЕВ, ДИТЯ ЛИС. ТАНЦУЮЩАЯ С БУРЕЙ.

Глаза Шай заблестели, когда она оглядела Юкико с ног до головы.

*ТАНЦУЮЩАЯ С БУРЕЙ… *

Мы с Буруу через многое прошли вместе. Он спас жизнь мне, а я – ему.

*БУРУУ?*

ТАК МЕНЯ ТЕПЕРЬ ЗОВУТ. РОАХХ МЕРТВ. УБИЙЦЫ РОДА БОЛЬШЕ НЕТ.

*БУДУ ЗВАТЬ ХОТЬ ЛУНОЙ, ХОТЬ СОЛНЦЕМ, ЕСЛИ ПОЖЕЛАЕШЬ. ТЫ ВЕРНУЛСЯ КО МНЕ.*

Я НЕ МОГУ ОСТАТЬСЯ.

*ЧТО?*

Я ПРИШЕЛ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЗАБРАТЬ ВОИНОВ. В ШИМЕ ИДЕТ ВОЙНА.

*МЫ НЕ ИЗ ШИМЫ…*

ЭТО ЗЕМЛЯ, ГДЕ РОДИЛАСЬ НАША РАСА. С ТЕХ ПОР КАК МЫ СБЕЖАЛИ, МНОГОЕ ПРЕВРАТИЛОСЬ В РУИНЫ. МЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТО В НАШИХ СИЛАХ. ПРЕДОТВРАТИТЬ ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ.

*ПОЧЕМУ?*

ПОТОМУ ЧТО ЭТО ПРАВИЛЬНО, ШАЙ. МЫ ПОВЕРНУЛИСЬ К ПОСТРАДАВШИМ СПИНОЙ.

Не все из нас злые, Шай. Некоторые понимают истинное положение вещей. То зло, которое мы совершили. Есть те, кто борется за то, чтобы изменить реальность.

Глаза тигрицы сверкнули одновременно с молнией. Взгляд мог бы разрезать сталь.

*АРАШИТОРЫ БУДУТ СРАЖАТЬСЯ В ВАШИХ БИТВАХ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ? УМИРАТЬ ЗА ВАС?*

ЕЕ ЗОВУТ ЮКИКО. И АРАШИТОРЫ БУДУТ СРАЖАТЬСЯ ТАМ, ГДЕ Я СКАЖУ. ХАН ТОТ, КТО УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ОН – ХАН.

Шай долго и пристально смотрела на Буруу. Потом уставилась на Юкико, и в груди тигрицы зародилось нечто среднее между мурлыканьем и рычанием.

*СТАЯ СОЧТЕТ НЕПРАВИЛЬНЫМ ИСПОЛНЯТЬ ЕЕ ВОЛЮ. ОНА – ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ.*

Я вообще не стремлюсь к тому, чтобы вы мне служили.

Самка фыркнула.

*НЕСОМНЕННО.*

Она обратилась к Буруу.

*ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬСЯ С РАЙИ? УВЕРЕНА, ОН С РАДОСТЬЮ ПОСМОТРИТ НА СВОЕГО ХАНА, ПОКА ТЫ ЕЩЕ ХАН.*

ОН…

Буруу проглотил подступивший к горлу ужас.

ОН ЖИВ? НО ТОРР…

*ТОРР НАКАЗЫВАЛ ЛИШЬ МЯТЕЖНИКОВ. ТЕБЯ ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО. Я ПРЕКЛОНИЛА КОЛЕНИ И СЛУЖИЛА. РАЙИ В БЕЗОПАСНОСТИ.*

РАЙДЗИН, СПАСИ МЕНЯ И ПОМИЛУЙ, Я БЫЛ УВЕРЕН…

*ЗНАЧИТ, ХОЧЕШЬ С НИМ ВСТРЕТИТЬСЯ?*

Буруу кивнул.

ПРИВЕДИ ЕГО СЮДА.

*КАК ПРИКАЖЕТЕ, ХАН.*

Шай перепрыгнула через камни и, расправив перламутровые крылья, взмыла вверх. У Юкико перехватило дыхание, когда она увидела, как прекрасная тигрица рассекает воздух, устремляясь к далекому шпилю. Буруу провожал ее взглядом, прищурившись из-за завывающего ветра.

Девушка чувствовала боль от его ран, глубоко вонзившихся в перья, мех и плоть. Но, помимо этого, Юкико уловила эмоцию, которую никогда раньше не ощущала в названом брате.

Все это настолько разнилось с обычным состоянием души Буруу, что Юкико потребовалось целое мгновение для четкого осмысления.

Страх.

Ты в порядке?

Я ВЫДЕРЖУ.

Райи – это кто? Или что?

ХМ. РАЙИ – ПОСЛЕДНИЙ СЕКРЕТ МЕЖДУ НАМИ.

Буруу тяжело вздохнул и встряхнулся от клюва до хвоста.

НО БЫЛО БЫ ПРОЩЕ НАЗЫВАТЬ ЕГО МОИМ СЫНОМ.

33

Вслед за светом

Кагэ на языке шиманцев означает «тень».

Тень – не просто отсутствие освещения.

Тени рождаются вслед за светом, в пространстве между источником света и поверхностью. Они не могут существовать в вакууме и не способны возникнуть сами по себе.

Любую необходимо создать.

Две дюжины теней стояли сейчас на неболёте Феникса, который пристроился на холодной груди ночи. С западного океана дул пронизывающий ветер, укачивая судно, как орущего младенца. Не замолкая рычали двигатели, металлические звери с пустыми желудками, а под килем катились моря грозовых туч. Каори замерла в центре палубы, и из-под капюшона, закрывавшего лицо, вырывались белые облачка пара.

Девушка смотрела на небо и на надувной шар. Даже несмотря на шторм, ночь была черна как смоль, да еще пелена выхлопных газов накрывала все, кроме самых упрямых звезд.

Маро встал рядом с ней. Лейтенант Кагэ кутался в темные одеяния. Меч с прямым лезвием и боевая дубинка за спиной, дымовые шашки и сигнальные ракеты на поясе.

– Капитан говорит, что скоро мы должны спуститься ниже облачного покрова, – сказал Маро. – Тогда сориентируемся, чтобы лететь на Главдом.

Каори кивнула. Девушка не сводила глаз с того места, где еле-еле теплились звезды.

– Воины готовы, – добавил Маро. – Снаряжение проверено трижды.

Каори услышала в его голосе ярость, подчеркивающую каждое слово. Свежая скорбь, рожденная после того, как осенью погиб его брат, принеся известие о строительстве Землекрушителя. Маро и Рюсаки были неразлучны – оба железных самурая служили под началом ее отца, присоединились к нему в знак протеста, оставили службу у Йоритомо и потом влились в ряды Кагэ…

Потом. После.

Но ярость – это хорошо. От нее исходит невероятная сила.

Им понадобится каждая капля ярости, когда они сознательно шагнут в пасть к змеям.

– Пора снижаться.

Басовитое шипение компрессоров толчком отдалось в надувном шаре, и по экипажу прокатилась команда на спуск. Быстроходное торговое судно под названием «Огненный шторм» принадлежало капитану по имени Нори. И Нори стал союзником Кагэ, когда его сына заключил в тюрьму коррумпированный магистрат, запавший на невесту юноши.

Теперь Нори стоял на капитанском мостике, крепко держа штурвал обеими руками, когда «Огненный шторм» проскользнул сквозь облака.

– Приготовьтесь, друзья! – крикнул он. – Внизу сильный ветер!

Торговое судно нырнуло в черное небо, по правому борту темноту разорвала молния. Облакоходы, работающие с парусами, ругались, некоторые выкрикивали молитвы Сусано-о и мстительному сыну Райдзину. Мысль о Боге Грома вызвала в памяти Каори нежелательные образы Юкико и Буруу и – подобный легчайшей тени – призрачный облик Кина с его сверкающими, как ножи, глазами и тягой к изобретательности.

Снова вскипел гнев, яркий, горячий, пальцы сжались в кулаки. Она прошествовала по палубе, перепрыгивая через две ступеньки, и поднялась на капитанский мостик.

Нори смотрел в телескопическую подзорную трубу, вглядываясь в ночь.

– Очень много огней на северо-востоке, – кивнул он, передавая Каори устройство. – Боюсь, прекрасная леди, что именно там и отдыхает ваш Землекрушитель и его армия.

Каори проигнорировала жеманство в речи Нори. Мужчина изъяснялся с акцентом аристократа. Даже здесь, по ту сторону от даймё Тигра и закона Гильдии, капитан из Фениксов не мог не играть роль щеголя. Несмотря на ураганный ветер, даже шляпу ухитрился нахлобучить под залихватским углом.

Каори всмотрелась в окуляр подзорной трубы, заметив сквозь пелену дождя скопление огней. Ей удалось различить силуэт гиганта, возвышающегося над изрытой землей.

– Подвези нас максимально близко к Главдому и высади возле трубопровода чи.

– Леди, вы понимаете, что Главдом – гора-бастион? Вы планируете отрастить крылья, когда доберетесь до него?

– Нам не нужны крылья, капитан, у нас есть руки. И еще желание ими пользоваться.

– А Пятно? Трещины в земле тянутся на мили вокруг, испарения не сносит ни на фут и при сильном ветре. Это самый старый участок мертвых земель в Империи. Любой, кто попадет туда, умрет, леди. Как, во имя богов, вы собираетесь пройти его невредимыми?

Ее улыбка была загадочной, как безлунная полночь, и ледяной.

– По дороге, которую Гильдия построила для нас.

Персонал рубки управления собрался в полном составе. Матово блестели свеженачищенные атмоскафандры. Кин стоял в конце шеренги рядом с командором Реем. Вся группа устроилась на опоре Землекрушителя среди завывающего ветра. Сверху завис броненосец, двигатели его взметали в облака черный дождь, а среди туч потрескивали молнии.

Двигатели взревели, перекрывая шторм, когда броненосец пришвартовался. Кину показалось, что он слышит, как дождь хлещет и хлопает по раскаленным докрасна корпусам. Капитан наверняка гнал машину большую часть пути, ускоряясь настолько, насколько хватало смелости.

Кин мог представить себе тень, нависшую над плечом капитана, глаза, горящие жаром скрытого солнца, устремленные на горизонт по мере того, как они подлетали все ближе.

И вот теперь эта тень появилась на палубе, перешагнула через перила броненосца и с помощью лебедки спустилась на лонжерон-наплечник Землекрушителя.

Тень примчалась, чтобы повести свое творение к полной и окончательной победе.

Сятей-гасира Кенсай. Второй Бутон. Рупор Гильдии в городе Киген.

Кин недоумевал, почему Второй Бутон просто не слетел вниз, к платформе: когда он приземлился, было видно, как он оседает, опираясь на мастера-политехника, который поспешил ему на помощь.

Затем Кин понял, что взрыв, пожалуй, причинил больше вреда, чем кто-либо мог предположить.

– Сятей-гасира Кенсай, для нас огромная честь приветствовать вас на борту Землекрушителя!

Кин хлопнул ладонью по кулаку в унисон с другими гильдийцами. Толпа поклонилась одним плавным движением.

А командор Рей явно был вне себя от радости из-за присутствия сэнсэя, хотя в голосе сквозило легкое беспокойство, когда он начал говорить, стараясь перекричать бурю.

– Вы в порядке, Второй Бутон? Как ваши травмы?..

Кенсай медленно выпрямился. С броненосца во вспышке бело-голубого света спрыгнули несколько лотосменов и, приземлившись на платформу, застыли рядом со Вторым Бутоном, намереваясь помочь в случае необходимости, но все же стараясь не прикасаться.

Кенсай ответил сдавленным от боли голосом:

– Простой царапины недостаточно, чтобы удержать меня от триумфа, Рей-сан.

– Если вам что-то понадобится…

– У вас есть свои прямые обязанности, командор. Но, вероятно, мое присутствие на борту делает, по крайней мере, одного из ваших сотрудников лишним. Возможно, он окажет любезность, чтобы сопровождать меня, пока я пребываю здесь? – Кенсай перевел взгляд в конец шеренги. – Найдется ли у вас время, Кин-сан?

– Для меня было бы честью служить вам, Второй Бутон.

– Не сомневаюсь. – Кенсай похромал к Кину, хрипло дыша.

Дождь барабанил по коже ударами тысячи металлических барабанов. Как учащенный пульс в груди Кина.

Кенсай положил ему на плечо тяжелую руку, будто нуждался в опоре.

– Давайте же, Кин-сан.

Высоко подняв голову, Кин повернулся к зияющему люку и повел Кенсая внутрь.

Он не кашлял четырнадцать минут и одиннадцать секунд.

В голове Даичи шел отсчет, мгновение за мгновением, сухой язык скользил по потрескавшимся губам. Каждый вдох отдавался тупой болью, чернота расползалась по легким. Тряпка, повязанная вокруг лица, служила единственным фильтром, но воздух в брюхе неболёта, наверное, был чище, чем на верхней палубе, за что Даичи испытывал благодарность по отношению к тюремщикам.

Странно, как быстро неделя мучений может заставить тебя быть признательным за малейшее милосердие. Когда он согласился помочь Кину попасть на борт Землекрушителя, Даичи знал, что обрекает себя на смерть. Но он не мог вообразить, какую форму она примет. Теперь он видел, как катастрофа разрастается у него на глазах, размышлял, каким мучениям может подвергнуть его Первый Бутон забавы ради…

Он заставил себя успокоиться, смежил веки и подумал о Каори. О той жизни, которая может быть у нее, когда все будет сказано и сделано.

Гул двигателей понизился на октаву, пропеллеры замедлили скорость вращения. Даичи поднял голову, прислушиваясь к тяжелым шагам наверху, к скрежету слабых металлических голосов. И там, во мраке трюма, почувствовал их. Ставшее уже знакомым отсутствие присутствия, сгущающуюся тьму, наполненную печалью цветов без солнечного света.

– Время пришло, – сказал первый Инквизитор.

– Я готов, – прошептал Даичи.

Раздался смех, пронизанный холодом, чем-то не вполне человеческим.

– Нет. Ты не готов.

Смех быстро стих, Даичи надеялся, что и он сам затихнет столь же быстро.

– Никто и никогда не бывает готов.

34

Конец сну

У тебя есть сын?

Буруу наблюдал за Юкико, склонив голову набок, изучая выражение ее лица. Глаза широко распахнулись и стали круглыми, как полная луна. Бледное лицо цветом сравнялось с пеной, вскипающей в волнах. В каждой черточке и в каждой морщинке, которые он так хорошо знал, читалось изумление.

ТЫ, КАЖЕТСЯ, УДИВЛЕНА.

Конечно!

И ПОЧЕМУ ЖЕ?

Боги, не знаю. Ты просто не… не похож на отца.

И НА КОГО Я, ПО-ТВОЕМУ, ПОХОЖ?

Черт возьми, никак не возьму в толк! Пристрастие к трубкам, набитым лотосом, к азартным играм?

ЮКИКО, У МЕНЯ ЕСТЬ ПАРА. ПОЧЕМУ У МЕНЯ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ДЕТЕНЫША?

Полагаю… Ты всегда казался мне юным. Ты выглядишь немногим старше меня.

Он выразительно взглянул на ее увеличившийся живот, спрятанный под доспехами из кожи и железа.

ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ БЫЛИ БРОВИ, ОНИ БЫ СЕЙЧАС УСТРЕМИЛИСЬ ВВЫСЬ.

Ладно. Хорошая мысль, отлично сформулированная.

ОДИН ПЛЮС ОДИН В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ РАВНЯЕТСЯ ТРЕМ.

Его зовут Райи?

ДА. ИМЯ ОЗНАЧАЕТ «НАДЕЖДА».

Сколько ему было, когда ты покинул Край вечных бурь?

НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ.

Буруу взглянул на юг и обнаружил, что Шай возвращается, работая крыльями над волнами, а рядом с ней летит маленький белый грозовой тигр.

ОН НЕ ВСПОМНИТ МЕНЯ.

Юкико крепко обняла Буруу за шею.

Может, и не вспомнит. Но он будет любить тебя. Ведь ты его отец.

ОТЕЦ – ПРОСТО СЛОВО. НЕЗНАКОМЕЦ ДЛЯ ТЕХ, КТО РАСТЕТ БЕЗ ОТЦА.

Буруу почувствовал, как ее заливает печаль. Рука Юкико потянулась к теплу живота, она понурилась, когда дождь просочился сквозь завесу ее волос.

И грозовой тигр закрыл глаза, проклиная себя за то, что он такой дурак, неуклюжий, неловкий и непривычный к человеческим обычаям.

СПАСИ МЕНЯ, РАЙДЗИН. ПРОСТИ. Я СОВСЕМ ДРУГОЕ ИМЕЛ В ВИДУ…

Именно это ты и хотел сказать. И ты прав. Я знаю, каково расти без родителей.

ВАЖНО, ЧТОБЫ ДЕТИ РОСЛИ В АТМОСФЕРЕ ЛЮБВИ. ОДНО СОЛНЦЕ ИЛИ ДВА – НЕ ИМЕЕТ НИКАКОГО ЗНАЧЕНИЯ. ВАЖЕН ТОЛЬКО СВЕТ – ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО.

Юкико посмотрела на приближающихся арашитор. И в одно мгновение вся печаль, сердечная боль и беспокойство исчезли с ее лица, которое озарилось сияющей улыбкой: казалось, из-за облаков выглянула Богиня Аматэрасу.

Какой же он красивый…

И наконец, Буруу увидел его – комочек только что отросших перьев и меха, пушистый и местами серый: младенческий пух еще не сошел полностью. Но хотя ветры выли, как свирепые тигры, а детеныш был слишком мал, чтобы летать, он все равно летел, и крошечные крылышки били по воздуху с яростью барабанов Райдзина.

Вот он – вклад Буруу в будущее расы арашитор.

Его маленький Райи.

Его надежда.

О боги, Буруу, как он похож на тебя…

Шай заходила на посадку, когти, сверкая, отражались на поверхности отвесных скал. Она повернулась, чтобы посмотреть на сына, Буруу обнял ее крылом, а сердце у него наполнилось гордостью.

Райи продолжал бороться с ветром: буря швыряла тигренка из стороны в сторону, словно воздушного змея. Но он летел, храбрый, как дракон, и в конце концов выпустил острые коготки, споткнулся, кувыркнулся, приземлился, вновь перевернувшись с ног на голову, и замер у ног отца.

О нет… бедненький… такое сокровище…

Юкико опустилась на колени и потянулась к Райи, а он поднялся на ноги, смахнул капли дождя с морды и встряхнулся, как щенок.

Какой очаровательный малыш…

Маленький арашитора заметил Юкико, и его широко распахнутые глаза стали совсем круглыми. Он вздыбил шерсть, угрожающе расправил крылья и издал самое устрашающее рычание, на какое был способен, едва ли достойное этого названия, – он просто тоненько мяукнул.

Юкико отдернула руки, когда он примерился, чтобы вцепиться в них, но затем неуклюже отскочил к матери и утробно заурчал.

Боги небесные, да у него вспыльчивый характер…

*У РАЙИ ДУХ БОЙЦА. КАК И У ЕГО ОТЦА.*

В глазах детеныша светилось любопытство, когда он смотрел на Буруу, выглядывая из-за лап Шай. Мать опустила голову и подтолкнула сына вперед с ободряющим мурлыканьем. Буруу, как и Юкико, опустился на колени, забыв о боли и о ранах.

Глаза отца оказались на одном уровне с мордочкой детеныша.

В последний раз, когда Буруу видел сына, тот был размером с горстку пуха и перьев.

Малыш обнюхал грозового тигра с некоторого расстояния, вздыбливая шерсть, и медленно направился к нему. Буруу взмахнул крылом, и детеныш отпрыгнул назад, расправив крылышки и зарычав. Но потом очень осторожно пополз вперед, наклонив голову под продолжающим лить дождем.

Райи был около двух футов длиной, на блестящей шерсти виднелись пока только намеки на полоски. Но Буруу знал, что они будут четкими и черными, а сын вырастет сильным и храбрым и пронесет наследие предков в грядущие годы.

Буруу уперся подбородком в землю. А Райи приблизился и прижался лбом ко лбу отца, положил лапу ему на щеку и замурлыкал.

Буруу слышал, как Юкико пытается заглушить рыдания – слезы радости, льющиеся вместе с дождем, извергающимся с небес. Он обхватил ее одним крылом, притянул к себе, Шай прижалась носом к другому боку.

И он осознавал каждой клеточкой своего существа, что этот момент навсегда останется в памяти. Здесь и сейчас он был единым – абсолютно совершенным целым. Что бы ни случилось, эта секунда будет принадлежать ему всегда.

МОЯ СЕМЬЯ.

Всегда.

Они дали ему немного времени. Целый час, чтобы насладиться возвращением домой, поиграть с сыном, погоняться друг за другом среди облаков. Но они ждали, когда он вернется в гнездо, черные и белые, молодые и старые. Сукаа обогнул Юкико, в его взгляде читались печаль и гнев. Старая Креа тоже находилась там. Ее глаза слезились и оказались подернуты белизной, возможно, из-за возраста и долгого сна. И хотя сказительница была самой старой и мудрой арашиторой из ныне живущих, она, похоже, сгорала от любопытства по поводу причин прилета Буруу в Край вечных бурь.

И вот он приземлился, а Шай взяла маленького Райи под свое крыло. Юкико заняла место рядом с ней, благодарная за тепло, исходящее от подруги Буруу.

На Буруу было устремлено две дюжины взглядов: воины, как черные, так и белые, самки, старейшины с выцветшими полосками. Хан водрузил лапы на трон, принадлежавший отцу, и посмотрел на представителей расы арашитор.

Теперь трон принадлежит ему. И командовать будет он.

Старая Креа подала голос первой: рычание было жестким и вызывающим, несмотря на возраст. Нога детей обезьяны никогда не ступала в Край вечных бурь, и она спросила, что здесь делает незваный гость.

Буруу посмотрел на Юкико и кивнул. Он почувствовал, как она в Кеннинге тянется к сознанию членов стаи и подхватывает их, втягивая в свой разум. Пока она говорила, мысли девушки эхом отдавались в черепе каждого грозового тигра, обжигая объединенной силой ее разума и тех, кто рос в ее чреве.

То был жар песни, которую минуту назад могла слышать только она. А после – объединенный огонь всех живых существ вокруг Юкико, сжигающий и захлестывающий, перекатывающийся и бурлящий.

Песня жизни целого – всего – мира.

Меня зовут Кицунэ Юкико. Я – ёкай-кин. Вместе с Буруу мы навсегда изменили облик Шимы. Когда-то мы делили эти острова, которые были домом для арашитор и для нас, людей. И я бы хотела, чтобы так стало снова. Я бы хотела, чтобы вы вернулись к нам, помогли отвоевать ваши родные земли у тиранов, делающих все, чтобы обратить их в пепел и руины.

Мысли старой Креа были скрипучи, как разбухшая от дождя деревянная дверь.

_ ТЫ – ТАНЦУЮЩАЯ С БУРЕЙ. _

Да. А Буруу… тот, кого вы знали как Роахха… он – мой брат.

_ ЗНАЧИТ, Я ЖИВУ ДОСТАТОЧНО ДОЛГО, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ ЛЕГЕНДУ. _

Черноперый, известный как Сукаа, зарычал, и голос эхом разнесся по Кеннингу.

– АРАШИТОРА СЛЕДУЮТ ЗА СИЛОЙ, А НЕ ЗА ЛЕГЕНДАМИ. ДЕТИ ОБЕЗЬЯН – СЛАБЫЕ. ЗАЧЕМ НАМ ИХ СПАСАТЬ? ~

Буруу издал рык, родившийся глубоко в груди.

ЗАЧЕМ? ТАК ПРИКАЗЫВАЕТ ВАШ ХАН.

– ПРИКАЗЫВАЕШЬ СЛУЖИТЬ ИМ? КАКОЙ ХАН ГОВОРИТ ПОДОБНОЕ? ~

ХАН, КОТОРЫЙ УБИЛ ТВОЕГО ОТЦА, СУКАА. ХАН, КОТОРЫЙ УБЬЕТ И ТЕБЯ, ЕСЛИ ТЫ ПРОДОЛЖИШЬ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ.

Шай сделала шаг вперед с гордой и царственной осанкой, смерив Сукаа взглядом.

*Я ИДУ С ТОБОЙ, МОЙ ХАН.*

В головах собравшихся зазвенел смех Сукаа.

– САМКИ НЕ ДЕРУТСЯ. ~

Рычание Шай было прервано голосом Буруу.

ОН ПРАВ, ДУША МОЯ. САМЕЦ МОЖЕТ ВОЗРОДИТЬ ВИД. НО ЛИШЬ В ТОМ СЛУЧАЕ, ЕСЛИ ЖИВЫ САМКИ. БЕЗ НИХ ГОНКА ПРОИГРАНА.

Он оглядел молодых тигриц сияющими глазами.

МЫ НЕ МОЖЕМ РИСКОВАТЬ НИКЕМ ИЗ ВАС В ВОЙНЕ. ВЫ – НАШЕ БУДУЩЕЕ. ТОЛЬКО САМЦЫ. ВОИНЫ.

Шай моргнула. Тигрица разгневалась.

*Я – ТВОЯ ПАРА. Я – ХАНША КРАЯ ВЕЧНЫХ БУРЬ.*

И ТВОЕ МЕСТО ЗДЕСЬ. БУДЕШЬ ПРАВИТЬ, ПОКА НЕ ВЕРНУСЬ Я.

Сукаа издал рык.

– НЕ БУДЕТ ОНА ПРАВИТЬ. НЕТ, ЕСЛИ ОБ ЭТОМ ПРОСИШЬ ТЫ.

Я НЕ ПРОШУ, СУКАА. Я ПРИКАЗЫВАЮ.

Другие морчебские черноперые тоже зарычали, скрежеща когтями по мокрым камням.

И тогда вмешалась Юкико.

Пожалуйста, прекратите. Не надо проливать еще больше крови.

– ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ, ДЕВОЧКА? У ТЕБЯ СЕРДЦЕ СЛАБАКА. ~

Слабака? Ты ничего обо мне не знаешь…

– МОГУ ВЫПОТРОШИТЬ ТЕБЯ ОДНОЙ МЫСЛЬЮ. ~

Буруу взревел, шагнув к Сукаа, и шерсть у Хана на спине встала дыбом. Шай попятилась, помогая Райи крыльями, остальные самцы уже расчищали пространство для схватки. Насилие почти вырвалось на свободу.

Я – ХАН. Я ПРИКАЗЫВАЮ.

– ХАН ТОТ, КТО УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ОН – ХАН, УБИЙЦА РОДА. ~

ЭТО НЕ МОЕ ИМЯ.

– ПРЕДПОЧИТАЕШЬ ИМЯ, КОТОРОЕ ДАЛО ТЕБЕ ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ? ~

Юкико перебила их.

Хватит!

ТЫ БРОСАЕШЬ МНЕ ВЫЗОВ, СУКАА?

– ТЫ РАНЕН, ХАН. ИСТЕКАЕШЬ КРОВЬЮ. ТЫ – СЛАБ. ~

ТОГДА БРОСЬ МНЕ ВЫЗОВ И УВИДИШЬ, КАК Я ОТПЛАЧУ ТЕБЕ ЗА БРАТА. Я ОТПРАВЛЮ ТВОИ КОСТИ К КОСТЯМ ТВОЕГО ОТЦА. РАЗОРВУ ТЕБЯ…

Юкико вновь не выдержала.

ПРЕКРАТИТЕ! НЕМЕДЛЕННО!

Крик эхом разнесся по Кеннингу, словно тысячекратный раскат грома, заставивший вздрогнуть грозовых тигров, сидевших вокруг гнезда Хана. Моргнув, они утробно зарычали. Девушка подошла к Сукаа, черный арашитора возвышался над ней, когда она взглянула в горящие изумрудно-зеленые глаза.

Ты называешь меня слабачкой, Сукаа, сын Торра. Считаешь испуганной маленькой девочкой. Кое-кто другой недавно думал обо мне точно так же. И я доказала ему, как он глуп, положив конец его Империи.

Сукаа завыл и захлопал крылья. В перьях потрескивали вспышки молний, облизывая воздух голодными языками. Он шагнул ближе, клюв его был в нескольких дюймах от лица девушки. Тигр хлестал хвостом, как хлыстом.

Юкико не дрогнула.

Считаешь меня слабой? Думаешь, я девочка, которую застращали? Сейчас ты услышишь то, что я сказала кое-кому прямо перед тем, как задуть его, как свечу.

Она широко раскинула руки и закрыла глаза.

Вы не знаете, на что способны маленькие девочки.

Буруу почувствовал, как Юкико перешагнула через возведенную ею же стену в огненный шторм, в бурлящий хаос песни жизни. И ярость просочилась сквозь нее в каждого из присутствующих здесь. Грозовые тигры одновременно шарахнулись в сторону и задрожали.

А Юкико плавала в ярости, принося жертву, простираясь за пределы гнезда, навстречу буре, бурлящей в небе и в волнах, навстречу титаническому теплу, излучаемому монстрами, что свернулись кольцами у подножия островов Края вечных бурь.

Древними монстрами. Старше, чем время. Чем жизнь или смерть. Эти чудовища которые спали долго и глубоко, пока гром колыбельной Сусано-о усмирял гнев, наполнявший их сны. И она потянулась к ним, пылая жаром тысячи жизней. Тысячи сердец и возгласов. Ярче солнца.

Найя. Ааэль. Отец и мать всех драконов.

Губы Юкико шевелились, ее голос был подобен взрыву тайфуна, и звучал громче, чем песня Бога Бурь.

И она произнесла одно-единственное слово, от которого содрогнулся мир.

Пробудитесь.

35

Накануне

В доме лорда клана Лиса сидят одиннадцать человек.

Первый из них – худая, как тростинка, девушка, выросшая в сточных канавах, но твердая, как железное дерево. Золотисто-белокурые волосы, единственный глаз, горящий бледно-розовым светом, голос грозового тигра, эхом отдающийся в сердце. Впервые за все время, что она себя помнит, у нее появляется надежда.

Слева от нее – высокий мужчина, широкоплечий и сильный, с татуировкой Феникса на руке. Он что-то шепчет тихим голосом, а, когда смотрит на девушку, не может сдержать улыбку на губах.

Справа от них – воин из далеких земель, облаченный в доспехи. Нагрудник из расплющенного железа с изображением оленя с тремя серповидными рогами на лбу. Красивый, но уставший от забот. Золотоволосый, как и девушка, но волосы уже потемнели от грязи после нескольких недель пребывания под черным дождем. Он – чужой. Некоторые считают его врагом. А другом – немногие. Большинство вообще не знают, что с ним делать.

Рядом с ним – мужчина, тихий и настороженный. Лицо в шрамах, один глаз слеп, другой – голубой и льдисто поблескивает. Он все время посматривает на светловолосую девушку, сложив ладони вместе, будто молится. Когда она говорит, он замирает, как ребенок, впервые увидевший восход солнца.

Дальше сидит еще одна девушка. Прекрасная, как распустившийся цветок, несгибаемая, как клинок, твердая, как сталь. Длинные черные волосы, подведенные тушью глаза, за спиной скрещены мечи. Она редко вспоминает о том, у кого украла оружие, – о мужчине, который называл ее леди и своей любовью. Она не слишком часто погружается в мысли о том, что могло бы быть у нее с тем мужчиной. Не думает и сейчас, сидя за столом у лорда клана Лиса. Но позже, оставшись в спальне, накануне битвы, подумает об этом. И пообещает себе, что не станет плакать.

Рядом с ней – капитан неболёта. Грудь, смахивающая на бочонок с чи, и живот, похожий на барабан, соломенная шляпа с неправдоподобно широкими полями, нахлобученная на голову. У него острый взгляд и ум, а в сердце пылает жажда мести. Жажда крови Тигров.

Возле капитана стоит на коленях генерал клана Кицунэ. Доспехи покрыты черной эмалью, шлем с изображением рычащего лиса воин держит в руках. Подле него – еще три генерала из клана Лиса. Они упомянуты здесь, поскольку каждый должен сыграть свою роль – ведь армиями не руководят в одиночку.

Однако задерживаться на ком-либо означало бы вселить ложную надежду, ибо ближе к финалу повествования все трое будут мертвы, и история почти и не вспомнит о них.

История… жестокая, как бури. Безжалостная, как зимние ветры.

И последний. Во главе стола. Владыка Лис. Хозяин этого дома, края, клана. В его распоряжении есть армии. Самураи и бусимены, которые отдадут жизни, если он скажет лишь слово. Люди, которые смотрят с крепостных стен Йамы на приближающуюся гибель и не отступят ни на шаг, не дрогнут ни на мгновение. Как не дрожали его сыновья. Даже когда умирали.

Сызмальства он не знал ничего, кроме войны. Из-за нее он потерял все. Жену. Сыновей. Род. Свой мир. И теперь стоит на пороге другого мира. Последнего, который увидит перед концом. И его жизнь – последняя жизнь, которую он должен отдать.

В небе грохочут раскаты грома – громче, чем железомёты, и эхом разносятся по залам. Хозяин смотрит на своих людей, готовых сражаться и умереть во имя него. Он переводит взгляд на гостей, на капитана из стана захватчиков-гайдзинов, которые сейчас предлагают перемирие, на повстанцев Кагэ, собравшихся под его знаменем, на Танцующую с бурей, которая сидит напротив и, вполне возможно, дала ему оружие, необходимое для победы.

Но все, чего ему хочется, – просто уснуть. И не пробуждаться.

Скоро, повторяет он.

Скоро.

– Численность армии гайдзинов превышает девять тысяч человек, но только шесть тысяч действительно готовы к бою. – Хана посмотрела через стол на Исаму. – Черный дождь нанес им сильный урон. С вашего разрешения, даймё, мы могли бы перевезти раненых в Йаму, чтобы укрыть от непогоды.

– Весьма неразумно, даймё, – встрял Гиндзиро. – Мы приглашаем тех, кто уничтожил клан Дракона, в наши дома?

– У них не будет оружия, – ответил Александр. – Клянусь, они не проявят никакого насилия. Зрячие высказались. Похоже, мы ведем войну с Гильдией.

– Расскажите это самураям из клана Дракона, – заявил Гиндзиро.

Акихито вздохнул.

– Генерал, Землекрушитель находится в дне пути от ваших крепостных стен. Ты и впрямь хочешь плюнуть в лицо шести тысячам воинов-гайдзинов, готовых встать рядом с тобой?

– А разве они не нападут на нас, когда битва закончится?

– Для морчебцев клятва имеет большое значение, – объяснила Хана. – Если мой дядя клянется, что его войско не принесет никакого зла к вашим дверям, значит, так и будет.

Гиндзиро нахмурился и покачал головой.

Хана уставилась на Исаму, убирая с лица выбившуюся прядь светлых волос.

– Даймё, мы, собравшиеся здесь, должны как-то начать доверять друг другу. Кто-то должен решиться на первый шаг. Иначе завтра вечером Тора и мастера-гильдийцы отпразднуют за этим столом вашу смерть.

Исаму пристально посмотрел на Хану: так гадюка наблюдает за особенно пухлой мышью.

– А тайна твоей… – Он помахал рукой перед ее личиком. – …особенности теперь раскрыта?

Хана смерила старого военачальника строгим взглядом. Она чувствовала, как в голове притаилась Кайя и внимательно следит за происходящим. А в жилах у девушки текла кровь Богини.

– Я принадлежу к роду Зрячих. На нашем языке мы бы назвали их Видящими.

– Правда? – Исаму изогнул бровь. – И что же ты, Видящая, успела узреть?

– Пока ничего. Мне только должны пробудить сакральное зрение или видение. Зрячие проведут ритуал завтра перед наступлением.

– Разумно ли такое? – спросила Мичи. – И зачем ждать?

– Ритуал должен быть совершен на рассвете. В час Богини.

– Не нравится мне это, Хана…

– И мне, – пробормотал Акихито.

– Прабабушка могла видеть людей, которых знала, независимо от того, где они находились, – сказала Хана. – Она могла закрыть глаза и как будто очутиться рядом с ними. Представьте, если бы я могла заглядывать в грядущее? Или различать путь, ведущий к будущему, к которому мы стремимся?

– А в конечном итоге ты сможешь всего-навсего видеть в темноте, – буркнула Мичи. – Или что у людей надето под кимоно.

– Хвала Богине… – пошевелил бровями Блэкбёрд.

Мичи ухмыльнулась, показав капитану особенно непристойный жест. Мужчина разразился хохотом и хлопнул по столешнице так, что задрожал чайный сервиз.

– Я сделала выбор. – Хана повернулась к Акихито. – И мне нужно, чтобы ты мне доверял.

– Понимаю, – кивнул здоровяк.

Девушка обратилась к лорду Кицунэ.

– Мне также необходимо ваше доверие, Исаму-сама. Но оно должно быть между каждым из нас, включая гайдзинов и мятежников-гильдийцев. Тогда у нас появится шанс уничтожить Гильдию раз и навсегда.

– Есть новости от Мисаки и ее людей? – спросил Блэкбёрд. – По-моему, у них практически нет шансов провернуть все это.

– Мы совсем недавно получили от них сообщение, – ответил Гиндзиро. – Завтра они доберутся до Главдома. Корабль экипирован в цвета капитула Тора. Вчера они установили радиосвязь с мятежниками на борту Землекрушителя и получили доступ к кодам приоритетной системы трансляции и паролям. Благодаря этому они смогут проникнуть в Главдом. И, очутившись там, если повезет, сумеют взорвать запасы чи. Взрыв до небес разнесет гиблое место в пыль.

– Вы послали с ними кого-нибудь из своих? – уточнил Блэкбёрд. – Полагаю, им понадобится немного старомодной удачи Кицунэ, чтобы остаться в выигрыше.

– Не стоит забывать о том, что нападением на Главдом дело не ограничится. У нас уже есть Землекрушитель, – сказал Гиндзиро. – Мятежники на борту взорвут двигатели как раз в тот момент, когда начнется сражение, и тем самым уничтожат наземные силы Тора. Затем мы атакуем из Кицунэ-дзё, гайдзины поведут наступление с востока. Таким образом, мы настигнем их на двух фронтах, прикрываемые нашими неболётами и ротор-топтерами.

– Тора по-прежнему сильно превосходят нас в воздухе, – промолвил Исаму.

– Нам нужна Юкико, – вздохнула Мичи.

– Никогда раньше она нас не подводила, – вклинился Акихито. – Но и шансы никогда раньше не были настолько плохими.

– А если у нее ничего не получится? – забеспокоился Блэкбёрд. – Что тогда?

– Будем надеяться, что Кицунэ приглядит за своими. – Исаму пригладил усы и пожал плечами.

Акихито стоял у окна, наблюдая, как гайдзины просачиваются во двор Кицунэ-дзё. Солдаты Лиса настороженно наблюдали за круглоглазыми, но было очевидно, что никакой засады не ожидалось. Гайдзины были в ужасном состоянии – многих несли на носилках, кожа оказалась обожжена до волдырей. Слуги даймё принесли одеяла и горячий рис, языковой барьер между двумя народами преодолели с помощью доброжелательных жестов и благодарных улыбок.

Здоровяк покачал головой. Несколько дней назад этим людям приказали уничтожить жителей острова. А теперь они собирались уничтожить содержимое кладовой даймё.

И все благодаря…

– Вот ты где.

Он обернулся на звук ее голоса. Хана стояла, прислонившись к дверному косяку. Она пригладила непослушные светлые пряди настолько, насколько смогла, однако волосы все равно торчали в разные стороны, неровная челка нависала, прикрывая кожаную повязку. Хана уже облачилась в нагрудник с темными полосами железа. Очки и косынку она стянула на шею, а слишком круглый глаз пристально наблюдал за Акихито и не мигал.

Красивая.

– Где Кайя? – спросил Акихито.

В ответ она постучала костяшками пальцев по нагруднику.

– У кузнецов. Они подгоняют… в общем, кое-что, чтобы защитить тигрицу от стрел. Они и для Буруу тоже что-то делают.

– Хорошая мысль.

– Ты правда так думаешь? – Она провела рукой по доспехам, по едва заметному изгибу бедра.

– Да, – тяжело сглотнув, выдавил Акихито.

– Дядя вернулся в лагерь, чтобы доложить маршалу и Святой матери о достигнутом. Хотел, чтобы я пошла с ним готовиться к рассветному ритуалу. Фактически настаивал.

– И почему ты осталась?

– А ты разве не догадываешься?

Стропила зловеще заскрипели. Пол дрогнул под ногами. Вибрация исходила откуда-то из глубины. Задребезжали стекла, ваза с цветами упала и разбилась. Поморщившись, Акихито доковылял до дверного проема и втиснулся рядом с Ханой, когда землетрясение набрало полную силу. Потолочные вентиляторы сильно раскачивались, дрожь передавалась от подошв ног к основанию черепа.

Здоровяк взял Хану на руки и прислонился к косяку, когда дворец будто сдвинулся с места и качнулся, словно на волнах.

Все закончилось в считаные мгновения, с балок слетала пыль, вдалеке раздавались крики слуг. Не самый страшный толчок из всех, какие Акихито довелось пережить за последние месяцы, однако их частота нервировала. Казалось, остров пытался стряхнуть людей со своей поверхности.

Хана прижималась к Акихито, впиваясь пальцами ему в поясницу. Она посмотрела на здоровяка сквозь спутанную челку, одарив озорной улыбкой, когда земля, наконец, перестала вибрировать.

– Тебе тоже было хорошо?

Он рассмеялся и опустил ее на пол.

Хана, быстрая, как жидкое серебро, привстала на цыпочки и прильнула к его губам, обвив руками за шею. Голодная. Неистовая. Акихито обхватил ее за бедра, а она обвила его ногами, притиснув к дверному проему. Ее язык скользил у него по языку, дыхание здоровяка стало тяжелым, он потерялся в ощущениях и самозабвенно ответил на поцелуй.

В своей жизни он знавал много женщин, по правде говоря, больше, чем положено. Но, хотя он и раньше терялся в желаниях, за этим никогда не стояло истинное чувство. То самое, которое сейчас заставляла его испытывать Хана. Девушка вплела пальцы ему в волосы, запрокинула голову Акихито назад, прикусила ему губу, причем довольно сильно – он почувствовал вкус крови во рту.

Губы Ханы коснулись его щеки и, покусывая, скользнули к горлу, а ее рука поползла за пазуху уваги, потом по груди и вниз по мышцам живота, стягивая тунику с плеча.

– Остановись, – выдохнул Акихито, обхватывая ладонью ее раскрасневшуюся щеку. – Хана, хватит.

Она подняла на него остекленевший от вожделения взор.

– Что? Боги, что такое?

– Ты уверена? Я имею в виду, ты когда-нибудь…

Она задыхалась, губы стали ярко-розовыми от прилива крови, а щетина Акихито царапала ей кожу.

Но она нашла в себе силы рассмеяться, игриво хлопнув его по полуобнаженной груди.

– Вы, мужчины. Вы проклятые идиоты!

– Что? – моргнул он. – Почему?

– Разве ты не чувствуешь, уверена я или нет? – Хана вцепилась ему в волосы, притянула к себе для нового поцелуя, а затем на мгновение откинулась.

Но вскоре ее губы опять касались его губ с каждым словом, которое она выдыхала.

– Мы оба можем погибнуть завтра. Сегодняшняя ночь может стать первой и последней, которую я могу провести хоть с кем-нибудь. И я хочу, чтобы это был ты. Или тебе нужен герольд, чтобы провозгласить приглашение?

– Я просто не хочу причинять тебе боль…

Она устремила на него пылающий взгляд, скрытый под угольно-черными ресницами.

– Но ты меня хочешь?

– Конечно, хочу.

Хана снова поцеловала его, приоткрыв голодный рот, прижимаясь к Акихито изо всех сил. Ее губы были горячими, почти обжигающими, и от ее жара он вспотел, несмотря на холод.

Руки Акихито пробежали вверх по ее ребрам, по спине, и он проклял металл, в который она была заключена. Кровь стучала в висках, когда она вновь отстранилась и откинула с лица волосы, тяжело дыша.

– Скажи это, – прорычала она. Движения Ханы стали как у хищника, а перед ее внутренним взором промелькнула тень арашиторы, когда ее губы на миг коснулись его губ.

Но она тут же отвернулась, когда он попытался ее поцеловать.

– Скажи, что хочешь меня…

– Да хочу же!

– Вот и скажи.

– Я тебя хочу.

– Тогда перестань думать. – Она опалила ухо Акихито своим горячим дыханием. – Прекрати болтать лишнее. Завтра становится ближе с каждой минутой, ты мог бы использовать рот для каких-нибудь других вещей, поинтересней…

Он поднял ее, с грохотом захлопнул дверь так, что в пазах задрожали доски. Покачиваясь, они добрались до кровати единым целым – Акихито держа ее на руках, а Хана обвив его ногами. Она сорвала с него уваги, а потом долго возилась с ремешками и пряжками своего нагрудника, пока он ругался, а она смеялась, яркая, как летнее солнце.

Медленно, велел себе Акихито.

Двигайся медленно.

Она прильнула к Акихито всем телом и выдыхала вздохи ему в рот. И каким бы нежным он ни старался быть, ей не хотелось медлить, ей хотелось всего – быстро и сразу. И она толкала его вниз, чтобы он, возможно, утонул, а затем вытягивала наверх, в пропитывающее тепло, впиваясь зубами в горло Акихито и царапая ногтями спину.

– Хана, – шептал он. – О боги…

Акихито видел ее улыбку в темноте, отраженную розовым сиянием, падающим с ресниц.

– Богиня, – выдохнула она.

36

Черный снег

Полночь.

Они наступали сквозь тьму, и горизонт отзывался раскатами грома при каждом шаге Землекрушителя. Как только прозвучал сигнал часа Лиса, Кин соскользнул с койки и спустился в машинное отделение, в грохот и лязг системы зубчатых передач, в клубы грязного пара.

От Кенсая удалось улизнуть только вечером. С момента приезда Второй Бутон заставлял Кина неотлучно находиться при нем с утра до ночи, связав по рукам и ногам необходимостью обслуживать. Кенсай без конца, без всякого смысла и цели, бродил по внутренностям Землекрушителя, проводил долгие часы за созерцанием окружающего ландшафта из рубки. Казалось, что ему просто-напросто нравится тратить впустую минуты Кина.

Время от времени Кенсай опирался на его плечо, будто раны причиняли ему боль, а на самом деле напоминая юноше, что он – тут, рядом. Как и всегда был.

Человек, которого ему следовало бы называть дядей. Единственный оставшийся в целом мире и столь близкий по крови. И Кин был настроен уничтожить его, равно как и то, ради чего работал, – все, во что должен был верить в силу воспитания.

Он отвернулся от тех, кто ему доверял. Снова. Изображал верного Пятого Бутона. Кивал и кланялся братьям, проходящим мимо, спускающимся и поднимающимся по лестницам, зная, что завтра они могут быть мертвы. А все, что они знали и видели, исчезнет. Неужели в нем давно укоренилась ложь? Где заканчивался обман и начиналось истинное «я»? И что от него останется, когда кошмар закончится?

Юкико.

Кин прошептал ее имя. Единственная истина во вселенной, звучащей все фальшивей с каждым вздохом.

В недрах Землекрушителя он нашел Синдзи, который работал над лопнувшим поршнем. Юноша громко попросил о помощи, Кин бросился к нему, окутанный грязным паром.

– Как дела?

– Хай, – кивнул Синдзи. – Мы связались с повстанцами Йамы, и они уже на пути к Главдому. Используя коды, которые мы им передали, они сумеют пересечь защитный периметр.

– У нас могут возникнуть проблемы завтра, когда мы доберемся до Йамы.

– Кенсай?

– Да. Следит за мной, как паук за мухой. Похоже, вам надо продуть систему охлаждения в одиночку.

Синдзи кивнул.

– Масео ее продует. И я отключу контроль между этим участком и мостиком. Мы можем устроить пожар на девятом уровне, рядом с топливными фильтрами.

– Хорошая мысль.

– Все образуется, Кин-сан. Верь.

– Верить? Что это, черт возьми, такое?

– То, что помогает двигаться вперед, когда мир становится грязно-коричневым.

– Звучит так, будто ты говоришь о невежестве. Или о вопиющей глупости.

– Вера. Глупость. – Юноша пожал плечами. – В принципе одно и то же.

Они раздели его донага и вымыли – чисто-чисто, избавив от пота и грязи, засохшей крови после набега на Киген и пыток, которые ему пришлось вынести. Раны до сих пор были покрыты коркой. Пар в ванной комнате разжижил мокроту в груди, и он начал сильно кашлять – ужасные изматывающие приступы, от которых содрогалось тело. Инквизиторы наблюдали за ним налитыми кровью глазами молча: вообще не проронив ни слова.

Они проверили его волосы, рот, каждое отверстие, в котором можно спрятать лезвие. Облачили в черную одежду, расчесали волосы, скрутив в простой узел, скрепленный черной лентой. Они не хотели рисковать и не оставили Даичи ничего, чем можно было бы нанести удар Первому Бутону в его доме лжи и обмана.

Даичи закрыл глаза. Смыл сажу со рта чашкой почти чистой воды.

Голос первого Инквизитора прозвучал тонким и тихим как шорох бумаги вздохом:

– Ты не говоришь, пока к тебе не обратится Первый Бутон.

– Ты не будешь смотреть в глаза Первому Бутону, – добавил второй.

– Ты проявишь уважение, которое должно проявлять к Первому Бутону, – изрек третий.

Даичи ответил шепотом, хриплым и грубым, как посыпанная гравием дорога:

– А то что?

Первый Инквизитор склонил голову. И переместился. Только что он стоял в полудюжине шагов от Даичи, а в следующее мгновение предстал перед ним, возникнув из облака иссиня-черного дыма.

Кулак его превратился в размытое пятно, и удар отбросил Даичи назад на несколько футов. Он рухнул на колени, на губах выступил привкус смерти и слез, которые он не мог не пролить.

– А то будет больно, – ответили Инквизиторы хором.

Тьма была настолько черной, что Каори не могла разглядеть свою руку, ни капли конденсата на стекле, защищавшем глаза. На лице был респиратор, затянутый туго, до боли, но зловоние чи все равно попадало на язык, просачиваясь в каждую пору. У девушки кружилась голова, и эхо, летевшее вверх и вниз по трубопроводу, сильно дезориентировало ее.

Она слышала других Кагэ за спиной – Маро и остальных. Их была лишь пара дюжин, переходящих вброд неглубокий кроваво-красный поток. Трубопровод достигал двадцати футов в диаметре, толщина его составляла два дюйма.

Капитан неболёта Феникса высадил Кагэ рядом со «ржавым змеем» чи-трубопровода, а потом потребовалось полдня, чтобы прорезать внешнюю оксидную оболочку и, наконец, проскользнуть внутрь. После того как перерабатывающий завод в Йаме был разрушен, Гильдия выкачала из северного трубопровода столько чи, сколько возможно, но внутри упрямо протекал ручеек из осадка глубиной по щиколотку. Пары оказались такими густыми, что Каори почти могла хватать их пригоршнями из воздуха. Но пробираться вот так было лучше, чем бродить по мертвым землям снаружи.

Она могла поклясться, что слышала голоса и то, как скребут по трубе когти.

И улавливала шепот.

Кагэ не подсвечивали дорогу, чтобы не рисковать и не воспламенить пар. Они продолжали брести в темноте, и теперь жижа из осадка доходила до колен. Любые звуки усиливались, искажались и вскоре думать стало практически невозможно. Но они продолжали двигаться вперед, зная, что сворачивать некуда и труба приведет их только в одно место. По назначению.

В Главдом.

Каори понятия не имела, как долго они уже тащились в кромешной тьме. Шаги звучали похоронным маршем. Пробираясь через тяжелые односторонние клапаны, они попадали в обширные помещения затихших насосных станций: машины сохраняли неподвижность, ведь трубопровод был пуст.

Люди замедлялись только тогда, когда уже больше не могли дышать, а усталость грозила поставить их на колени. Каори не чувствовала голода и не испытывала никаких других желаний, кроме одного: выползти из трубы и попасть прямо в черное сердце Гильдии. Ну и еще одного – взорвать Главдом к чертям, разнести в горящие клочья, которые полетят по склону горы.

У нее на спине была привязана взрывчатка – то, что осталось от набега на Киген, который закончился провалом, ловкой комбинацией Кина и сдачей отца в руки Гильдии.

Боги, почему ты не доверился мне?

Каори застыла в темноте: ее укачало, как младенца в материнской утробе. На девушку налетел Маро и вытянул руку, чтобы ухватиться и удержаться на ногах.

Его голос прозвучал в десять раз тише шепота, заглушенного дыханием:

– Каори, ты в порядке?

Она покачала головой, прищурив глаза от жгучих паров чи.

В любом случае мое состояние не имеет значения.

– Следи за собой, брат, – ответила она. – А я в порядке.

Все это вообще не имеет значения.

И она двинулась дальше.

Рассвет выглядел сернистым пятном на восточном горизонте, от которого эхом отдавались завывания ледяных горных ветров. Над головой клубились грозовые тучи, пронизываемые ослепительно яркими трещинами, и каждый удар барабанов Бога Грома сотрясал окрестные камни.

Акихито стоял на балконе, уставившись в небо на западе, молясь, чтобы арашиторы как можно скорее опустились на стены Дворца Пяти цветков и наполнили воздух песней Райдзина. Если он прислушивался, ему казалось, что он различает вдалеке мелодию – слабую, тихую, но которая с каждым мгновением становилась все громче.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

Ночь медленно улетала, а вместе с ней испарялось и тепло из постели. Холод пробирал до костей, усиливая боль от старой раны в ноге. Акихито натянул защитные очки, оберегая глаза от черной мороси, гадая, что принесет сегодняшний день. Стараясь не думать о прошлой ночи, прогнать леденящий холод воспоминаниями о тепле между бедер Ханы. Мысли о его возлюбленной могли привести к гибели человека на поле боя.

А Акихито был всего лишь человеком. Не самураем. Не Танцующим с бурей. А просто охотником, ставшим… кем? Воином? Нянькой? Дураком?

Звук крыльев в темноте. Могучие шестерни рассекают морозный воздух, вызывая мурашки на руках. Здоровяк поднял глаза к сереющему небу и увидел величественную арашитору, гладкую, белоснежную и прекрасную. А на спине у нее сидела девушка, еще более прекрасная.

Кайя оказалась закована в темное железо – толстый нагрудник от горла до ребер. Натянутая на специальную узду кожа оберегала задние лапы и шею. На голове – железный шлем с длинной кисточкой, глаза закрывало черное стекло. Кузнец даже нашел время, чтобы выбить на доспехах молитвы Богу Грома.

На Хане был надет нагрудник, обитый полосами железа, растрепанная белокурая копна развевалась. Защитные очки тоже были на месте. На спине висел меч цуруги, хотя Акихито понятия не имел, умеет ли она драться.

Кайя приземлилась во дворе, и раненые гайдзины, разбившие лагерь у стен дворца, в изумлении уставились на грозовую тигрицу и всадницу. У чужаков отвисли челюсти. Хана выхватила клинок, а Кайя встала на дыбы, и по перьям, потрескивая, пробежали вспышки молний. Грозовая тигрица рассекла воздух оглушительным ревом.

Хана посмотрела на Акихито, наклонив голову набок и скривив губы.

– Идешь?

Медленно прихрамывая, Акихито спустился по лестнице, пересек двор под удивленными взглядами. Хана взяла его за руку и с ворчанием усадила на спину Кайи.

Когда он устроился у девушки за спиной, она прижалась к нему, оглянувшись и одарив озорной ухмылкой.

– Ты долго спал.

– Мне хотелось бы думать, что я это заслужил, – улыбнулся он, обнимая ее за талию.

– Не придирайся к словам.

– Я удивлен, что ты рано встала.

– Не могла заснуть из-за твоего храпа.

– Я не храплю.

Хана отвернулась, пробормотав кое-что достаточно громко, чтобы Акихито услышал:

– Ну да. Я просто подумала, что опять началось землетрясение…

Под ягодицами Акихито прокатилась волна мускулов, мелькнуло мгновение настойчивой гравитации, толкающей его вниз, когда Кайя взмыла ввысь. Он чувствовал ее силу, жестокое величие, и желудок ухнул к пяткам, когда они поднялись над стенами и устремились в светлеющее небо.

Акихито продолжал обнимать Хану за талию, а ногами обхватил торс Кайи, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля над лицевыми мышцами. Хоть он и летал раньше на неболётах, но это было совсем другое чувство.

Под ними раскинулся город Йама, а далекий горизонт становился все ярче. Когда они поднимались, Акихито почувствовал что-то холодное и мокрое на щеке, а перед глазами замелькали черные пятна.

Акихито нахмурился за своими защитными очками. И внезапно повсюду начали падать, кувыркаться и кружиться… снежинки! Словно забытые драгоценные камешки с пылающего небосвода. Замерзшие. Крошечные. Совершенные.

Снежинки.

Акихито поймал одну на раскрытую ладонь, глядя на нее прищуренными глазами. Она оказалась хрупкой и красивой. Она заключала в себе симметрию и сложность, которые заставили бы заплакать любого из величайших мастеров.

А если бы снежинка была белой, она бы показалась Акихито даром небес.

Но она черная. Прямо как дождь. Такого же цвета, как то, во что они превратили эту страну. И вдруг где-то вдалеке, на грани слышимости, Акихито снова уловил биение, нарастающее, как дрожащий пульс.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

Он посмотрел на юг, и желудок вжался в ребра. То было просто впечатление в мутном свете почти наступившего рассвета. Но Акихито уже различил огромные облака надувных шаров неболётов, роящихся вокруг силуэта, столь огромного и ужасающего, что здоровяку пришлось заставить себя повнимательнее посмотреть на механическое чудовище.

– Вон они, – выдохнул Акихито.

Хана ободряюще сжала его руку.

– Дыши спокойно, – сказала она. – Скоро на нашей стороне будет Богиня.

37

Все идет по плану

Мичи стояла на коленях перед низким столиком в своей комнате с кисточкой для каллиграфии в руке, а песик Томо дремал среди смятых одеял в пустой постели.

Мичи наносила на бумагу четкие линии иероглифов, быстро взмахивая кистью, и по странице разлетались крошечные брызги чернил. Девушка не спала почти всю ночь, писала, пальцы покрылись пятнами, заныла спина. Но она добралась уже до сегодняшнего момента в «Истории Войны Лотоса» и воспользовалась моментом, чтобы описать аромат костров, на которых готовился завтрак для воинов, и вонь выхлопных газов, лязг сапог и мечей, когда бусимены двинулись маршем на стены Йамы.

Железные самураи снова облачились в доспехи. Остатки запасов чи Кицунэ решили использовать, чтобы подпитать финальную битву. Прошлым вечером Мичи заправила цепные клинки, стараясь не думать о мужчине, у которого она их украла.

Не думать о том, что могло бы быть.

Ичизо.

Раздался стук в дверь. Томо приоткрыл глаз, но не пошевелился.

– Да ладно, не вставай, – пробормотала Мичи. Поморщившись, она выпрямилась, подошла к двери и распахнула ее.

В коридоре стоял Блэкбёрд, облаченный в толстый нагрудник, с шипованной дубинкой тецубо в руках. Железо покрывало предплечья, голени и костяшки пальцев. И даже к нелепой шляпе он приклепал немного металла.

– Ну разве вы не прелесть, капитан-сан? – улыбнулась Мичи.

Капитан Рю одарил ее плутовской ухмылкой.

– И я подумал о том же самом.

– Мы готовы отчалить?

– Хм. – Блэкбёрд оглянулся. – Конечно, лучше было бы остаться дома. В постели теплее.

– Вы точно не из тех, кто владеет тонким искусством соблазнения?

– Да будет вам известно, я работал над этим почти целую ночь напролет.

– Нужно еще чуть-чуть потренироваться. – Мичи легонько похлопала его по плечу.

Блэкбёрд усмехнулся, когда девушка подобрала цепные клинки и пристегнула оружие к спине.

– Работаешь над книгой? – Блэкбёрд посмотрел на бумагу и перья на столе.

– Знаю, знаю. Бутылочки с чернилами не выигрывают сражений…

– Просто позорно жалко тратить свою, возможно, последнюю в жизни ночь на это.

Мичи двинулась к постели, наклонилась и поцеловала Томо в нос, указав щенку на сохнущий свиток.

– Я вернусь, чтобы написать концовку сегодня вечером, малыш. Охраняй, пока меня не будет.

Томо лизнул хозяйку в лицо ярко-розовым языком и закрыл глаза.

Мичи пальцами загасила фитили свечей, один за другим. От расплавленного воска вверх потянулся дымок, сплетаясь бледно-серыми нитями в промозглом воздухе, заставляя девушку вздыхать, вспоминая аромат теплого меда.

И, не оглядываясь, она повернулась и пошла прочь.

Хиро замер на носу «Почетной смерти», наблюдая за черными хлопьями, падающими с облаков. Глаза устремлены на городские огни, на реку, похожую на темное стекло в предрассветных сумерках. Небеса заполнены неболётами флотилии, внизу грохочет поступь людей, управляющих корчевателями-кусторезами, гремят раскаты шагов Землекрушителя – все это будоражило бабочек в животе, в венах бурлил адреналин.

– Даймё Хиро, прошу прощения.

Хиро обернулся и увидел, что у него за спиной, склонив голову, стоит один из самураев.

– Мы получили сообщение, предназначенное только для ваших глаз. – Самурай протянул квадрат рисовой бумаги с тиснением удостоверяющей печати.

Хиро вновь коротко взглянул на самурая. Лицо покрыто свежим слоем пепла, доспехи выкрашены в цвет смерти.

Они собрались вокруг Хиро – славная элита Казумицу. Люди, которые подвели сёгуна, теперь приговорены к смерти. Сегодняшний день должен смыть позор. Убийца Йоритомо будет уничтожен, восстание подавлено. А затем они предстанут перед великим судьей Энма-о, зная, что храбро сражались за такое же правое дело, как и все остальные дела в этой стране.

– У вас усталый вид, Кодзи-сан, – заметил Хиро. – Вы спали?

– Признаюсь, что нет, даймё.

– Я тоже, – улыбнулся Хиро. – У нас будет достаточно времени для сна, когда мы умрем.

– Я жажду этого, – донесся шепот Кодзи на ледяном ветру. – С момента убийства Йоритомо мне стыдно дышать. Но после сегодняшнего сражения мои родные смогут высоко поднять головы.

– А раньше не поднимали?

– Жена… По ее словам, это для нее не имеет никакого значения. И она бы предпочла жить со мной, опозоренным, чем потерять меня ради чести. Но она женщина и не понимает пути Бусидо.

– А сыновья? Что они сказали, когда вы объявили им, что отправились навстречу смерти?

– Я им ничего не говорил. Они слишком юны, чтобы понять.

– Однажды они поймут, Кодзи-сан. Оглянутся, вспомнят день битвы и осознают, что их отец был героем. И вырастут благородными и храбрыми, такими же, как он.

Кодзи прикрыл кулак и поклонился.

– Благодарю вас, даймё. – Железный самурай потопал прочь, о-ёрой выплевывал чи во влажный, пропитанный токсинами воздух.

Хиро вспомнил речи отца в тронном зале, настойчивым эхом отдававшиеся в голове.

«И пусть Господь Идзанаги даст тебе силы… умереть достойно».

Он посмотрел на записку, которую держал в руке, и узнал печать отца. Это было, без сомнения, последнее послание от погибшего героя войны, несколько фраз поддержки, чтобы сын не дрогнул.

Хиро сломал удостоверяющую печать и развернул послание. Ревел ветер, крошечные черные снежинки, кружась, падали на ресницы и на палубу.

Но взгляд был прикован к тщательно прорисованным иероглифам, каллиграфическому почерку, который Хиро узнал мгновенно.

«Мой любимый сын!

Твой долг уносит тебя на север, все дальше от тех, кто тебя любит. И этот долг приведет к твоему концу, чтобы восстановить нашу честь. Ты не успеешь пожить настоящей жизнью.

Мой долг как жены самурая – почтить память супруга и пожелать тебе мужества достойно умереть.

Но я не могу.

В том нет никакого смысла. И никакой чести. Мы построили мир, в котором убиваем детей, чтобы накормить землю. Ведем войну с теми, кто отличается от нас, – ради жадности. И ставим легкость, которую обеспечивают нам машины, выше благополучия природы. Нам должно быть стыдно.

Человек не нуждается в храбрости, чтобы умереть. Ему нужно просто закрыть глаза. А смелость требуется для продолжения борьбы, когда уже думаешь, что надежды вообще нет. И надо сражаться до конца, когда боль и стыд кажутся непереносимыми.

Твой отец жаждал, чтобы наш позор был смыт. Но если уж мне придется оплакивать тебя, я бы хотела, чтобы ты погиб не ради мести за сёгуна, который просто наблюдал за нашим грехопадением. Не ради мечты отца, который никогда не создал ничего стоящего, кроме того, что он сейчас бы разрушил.

Мне бы хотелось, чтобы это было нечто большее. Ибо мы грезим только в те часы, когда спим, Хиро. Мы закрываем глаза – и мечты обретают смысл. И мы начинаем верить в их реальность.

Открой глаза, сын мой. Пробудись».

Хиро сжал кулак, блеснули во тьме металлические костяшки пальцев, протез выпустил шлейф сгоревшего чи. Юноша посмотрел на горизонт, на огни Йамы, медленно пробуждающейся ото сна. На лица самураев, покрытые пеплом от собственных погребальных даров.

Слишком поздно.

Он уставился на свою руку. Которую Хиро подарили после того, как у него вырвали кусок плоти.

Юкико оставила его ни с чем. Сделала никем.

Слишком поздно, мама.

Хиро поднес к губам маленький микрофон, и на всех неболётах флотилии с треском ожили динамики:

– Солдаты клана Тора! Сегодня мы покончим с убийцей Йоритомо и ее сообщниками! С теми, кто нарушил клятву верно служить господину и стране! Вы готовы?

Рев раздался сверху, снизу, со всех сторон. Лязг клинков, вырванных из ножен. По палубам застучали рукояти. Корчеватели-кусторезы взревели двигателями и взметнули к небу рукояти бензопил.

– Не ведайте страха! Не проявляйте милосердия! И если сегодня вечером предстанете перед судьей всех кругов ада, стойте гордо и во весь рост! Ибо вы погибнете в славной битве за честь дзайбацу Тора и во имя нашего сёгуна Йоритомо-но-мия!

И крик Хиро подхватили тысячи голосов:

– Йоритомо! Йоритомо!

– Смерть Кицунэ! Смерть Танцующей с бурей!

– Смерть! – взревели они. – Смерть!

– Банзай!

Кин находился на капитанском мостике в рубке Землекрушителя, слушая, как разносится над бесплодными полями Йамы голос Хиро. Солнце почти поднялось над горизонтом: тусклым лучам иногда удавалось пробиться сквозь тучи и бурю. Черный снег пока еще тонким слоем прикрыл иллюминаторы Землекрушителя. Внизу двигались сотни крошечных огоньков. Это занимали свои позиции корчеватели-кусторезы. Неболёты флотилии выстроились клином, флагман даймё – впереди и в центре. Видимо, Хиро намеревался повести войска прямо в гущу сражения.

На мостике царило странное спокойствие. Сятеи следили за приборами, как пауки за добычей. Бо сидел за панелью коммуникаций, к шлему были прикреплены динамики. Кин стоял рядом с троном рулевого. За спиной маячил Кенсай со своим ужасным лицом юноши, взиравшим на город, лежащий перед ним. Командор Рей проводил заключительную проверку систем.

– Командор. – Бо отвернулся от консоли. – Разведчики докладывают, что армия гайдзинов дислоцируется в двух милях к востоку. У них полный сбор, и они готовятся к запуску топтеров.

– Умные собаки, – задумчиво пробормотал Рей. – Ждут, когда мы ударим по Кицунэ, а затем набросятся на раненых победителей.

– У гайдзинов нет ничего, что способно причинить вред Землекрушителю, – проскрежетал Кенсай. – Машина была построена, чтобы положить конец войне с гайдзинами, командор. Разношерстное вторжение не представляет никакой опасности. Продолжайте.

– Хай, – кивнул Рей. – Сятей Бо, необходимо выделить одно судно для постоянного наблюдения за гайдзинами.

– Хай, – поклонился Бо.

Кенсай, прихрамывая, подошел к Рею, тяжело дыша.

Щелкнул переключателем, заговорил в громкоговоритель, и его голос достиг высоких стен Йамы:

– Народ Йамы, воины клана Лиса, я – Сятей-гасира Кенсай из капитула города Киген, верный слуга Тодзё, Первого Бутона Гильдии Лотоса. Услышьте меня сейчас! Вы нам не враги. Но вас обманула так называемая Танцующая с бурей, жаждущая мести. Мы добиваемся только справедливости в связи с убийством нашего сёгуна Йоритомо-но-мии и его любимой сестры леди Аиши. Мы не хотим ссориться. Даймё Исаму, я очень прошу вас – изгоните мятежников из вашего города. Передайте нам Танцующую с бурей и присоединяйтесь для выдворения гайдзинов. Сегодняшний день может стать началом новой эры для Империи. Если мы объединимся, для нас не будет ничего невозможного. Откройте ворота в знак согласия. У вас есть пять минут, чтобы подчиниться. Если за это время мы не получим ни слова о вашей готовности сотрудничать с руководством Гильдии, мы сотрем ваш клан с лица Шимы. С тяжелым сердцем и еще более тяжелыми руками. – Кенсай выключил систему громкоговорителя и сцепил пальцы за спиной.

Кин чувствовал, как, несмотря на холод, по лицу струится пот, а в ушах гудят двигатели огромного монстра.

– Думаете, они уступят? – спросил Рей.

Кенсай пожал плечами.

– Узнаем через пять минут.

Рей напрягся, устроившись в кабельном коконе:

– Возможно, раньше.

Кин навел телескопы, щурясь от тусклого света и падающего снега. Он различил крепостные стены из серого камня, окутанные колючей проволокой и утыканные пушками для стрельбы сюрикенами. Он видел солдат, несущих дозор наверху. И заметил парившую над городом флотилию неболётов – изящные корабли, выкрашенные в черный цвет Кицунэ, с девятихвостыми лисами, украшающими воздушные шары. На палубах выстроились облакоходы, бусимены и самураи, похожие на марионеток, – тени на фоне светлеющего неба.

И каждый человек на стенах, палубах – все до единого встали в одну и ту же позу, от чего сердце Кина заколотилось в груди.

Кулаки воздеты в воздух.

Тысячи рук, поднятых как одна. Жест неповиновения перед лицом непреодолимых трудностей, символизирующий мужество и солидарность, отрицающий отвратительную тиранию. Кину пришлось призвать на помощь всю волю, чтобы не поднять кулак в ответ.

– Да будет так. – Кенсай повернулся к Бо, сидевшему у станции связи. – Передайте сообщение командирам. Атака по всему фронту по моему сигналу.

Бо потыкал пальцем по консоли, постукивая по микрофону.

– Но у нас исчезла связь, Второй Бутон…

Кенсай выругался и включил систему громкой связи.

– Всем силам, полный вперед! В атаку!

Взвизгнули железные механизмы и поршни, и корчеватели-кусторезы бросились вперед – бегущая, грохочущая орда двуногих машин встала на дыбы, задрав пилообразные верхние конечности. За ними затопали бусимены, держа в руках арбалеты и копья-нагинаты. Флотилия неболётов выплюнула клубы выхлопных газов и с глухим ревом устремилась в ту же сторону.

И после всего этого, с небрежным высокомерием мясника, направляющегося на бойню, привстал в стременах командор Рей, побуждая к действию Землекрушителя.

Пульт управления издал глухой лязгающий кашель. Взревели двигатели, из труб повалили громадные клубы черного дыма. Но, невзирая на шум и ярость, Землекрушитель не сдвинулся ни на дюйм.

Впервые за все время, что он себя помнил, Кин был благодарен судьбе за оболочку из латуни, закрывающую лицо, – ему не нужно было скрывать ухмылку.

– Что происходит, во имя Первого Бутона? – прошипел Рей.

Мисаки стояла на борту неболёта «Искатель истины», глядя на горы Тонан. Мятежники-гильдийцы, находившиеся на борту судна, собрались наверху. Каждый облачился в сверкающую новую кожу-доспехи, любезно предоставленные после спасательного рейда в капитул города Йама. Борта корабля блестели свежей краской, а целая гроздь алых флагов на корме означала верность капитулу Кигена.

Пока Мисаки ждала неизбежного столкновения с патрулями Главдома, паучьи лапы за ее спиной нервно дергались. Она думала о Шуки, маленькой дочке, которая осталась в крепости Кицунэ в относительной безопасности. И поймала себя на печальной мысли, пожалев, что у нее нет богов, которым можно было бы помолиться.

На защищенных частотах зазвучало сообщение.

«Главдом, диспетчерская вышка семь вызывает неопознанный неболёт. Это ограниченное воздушное пространство. Передайте идентификационный код и пакет для допуска прямо сейчас».

Пальцы Мисаки затанцевали на мехабаке, ловкие и грациозные, как у музыканта, который все же не научился играть по-настоящему.

«“Искатель истины” – 5676-1814-4852-7951. Передача пакета».

«Принято, “Искатель истины”, информация обрабатывается».

Мисаки прикусила губу, бросая настороженные взгляды на товарищей.

– Будь готов развернуться и перекрыть доступ, – прошептала она.

«Пакет подтвержден. “Искатель истины”, вы зарегистрированы как неболёт, отправившийся на Землекрушитель вчера утром. Почему вернулись в Главдом?»

«Неисправность двигателя на правом борту. Мы докладывали об этом накануне. Вы получили сообщение?»

«Я не демонстрирую записей об упомянутом докладе, “Искатель истины”».

«Нам приказали вернуться в Главдом. Мне уведомить своего кёдая?»

Пауза, заполненная гулом двигателей и густой, как смог, вонью чи.

«Никак нет, “Искатель истины”. Причаливайте к четвертому шпилю. Вас встретят силы безопасности Главдома, подтвердите».

«Подтверждаем, Главдом. Лотос должен цвести».

«Лотос должен цвести».

Мисаки отключила связь, ухмыльнувшись как сумасшедшая. Уловка сработала, Главдом разрешил приземлиться. Казалось, Кицунэ продолжает приглядывать за своими.

«Искатель истины» продолжил полет через горы, и его капитан приказал заглушить двигатель правого борта. Пропеллер зашипел и заглох, выплюнув короткую струю выхлопных газов в поднимающуюся метель.

На палубе скапливалась черная жижа, Мисаки дрожала, хотя тело покрывала кожа без пор.

Мисаки устремила взгляд на облака, отмечая тени притаившихся броненосцев, трехместных корветов, порхающих среди заснеженных горных вершин.

И наконец, вдалеке, на вершине огромного гранитного отрога, окутанного дымом, она разглядела пятиугольную крепость из грязно-желтого камня, укрепленную могучими контрфорсами на отвесных черных утесах. Здесь сходились трубопроводы, извиваясь по склону горы и низвергаясь в чрево Главдома. Из долины, усеянной сторожевыми вышками, серпантином вилась вверх служебная дорога, заканчиваясь у грузового лифта в ста футах ниже вершины. Мисаки поблагодарила небеса за украденный неболёт – никто и никогда не смог бы попасть в Главдом без крыльев.

Когда «Искатель истины» преодолел внешнюю стену, Мисаки и пятеро других мятежников собрались у перил. По сигналу рулевого облакоходы в трюме «Искателя» забросили дымовые шашки в выхлопные фильтры, после чего из двигателя правого борта вырвался гигантский столб удушливой смолы. «Искатель» вращался вокруг своей оси, размазывая черноту по небу.

Мисаки подождала, когда корабль проплывет над первыми складами горючего. Вместе с собратьями, стоявшими рядом, она перемахнула через перила и спрыгнула на резервуары. «Искатель» дрейфовал над комплексом Главдома, извергая дымовую завесу, и его железный клаксон выл дуэтом с пронзительной сиреной. С несколько преувеличенным усилием экипаж заставил судно опуститься на четвертую причальную площадку. Их уже ждали наземные бригады с пожарным снаряжением, окутанные густым клубами, исходящими от «неисправного» двигателя.

Присев на корточки у люка доступа, Мисаки с помощью мехабака настроилась на каналы службы безопасности Главдома в ожидании сигнала тревоги. Она обратила внимание на болтовню о каком-то важном заключенном, которого сопровождают в Камеру Пустоты. Но, ничего не услышав о незваных гостях в бункерах чи, кивнула товарищам, и те принялись за работу, чтобы открыть люк.

Затем Мисаки кивнула себе, пытаясь унять бурю в животе.

Пока все идет хорошо.

Подъем был мучительным, они ощупью брели в темноте, хватаясь пальцами за жирные внутренности трубопровода. Вонь чи, кроваво-красная, практически непереносимая, пропитала Каори насквозь, просочившись в каждую пору. Поначалу подъем был пологим, но по мере того, как они поднимались, склон становился круче, а опираться было особо не на что, кроме ног, которые скользили в густой жиже.

Каори уступила просьбе Маро и зажгла вольфрамовую лампу с ручным управлением, отбрасывающую длинные тени на сводчатые стены. Они миновали еще две насосные станции, протиснулись через тяжелые односторонние люки в цилиндрические камеры диаметром двадцать футов. Над головой маячили плунжеры, застывшие и окоченевшие, поскольку качать было нечего.

В конце концов впереди раздался ритмичный стук механизмов, отдававшийся эхом в маслянистой тьме. Посветив фонариком во мрак, Каори заметила, что трубопровод изгибается и опускается, переходя в другой, расположенный еще ниже. Соединение между ними было герметично закрыто тяжелым односторонним клапаном. За ним слышался шум насосной станции, прерывистый гул, похожий на поток масла, плещущийся по внутренностям трубопровода.

– Думаю, мы добрались до того самого места, где трубопровод Йамы встречается с остальными потоками, – пробормотал Маро. – Теперь начнется самое интересное. – Мужчина склонил голову набок, прислушиваясь к звукам, которые издавали плунжеры.

Насосная станция наверняка являлась копией сухих станций, которые уже встретились им некоторое время назад: три массивные плунжерные камеры, приводимые в движение гидравликой. Плунжеры должны подниматься, всасывая чи в камеры. Затем поочередно опускаться, как массивные поршни в шприце, и выталкивать чи в трубу.

Последующее действие накачки поддерживало поток чи после того, как он пройдет через камеры, подобно тому, как пассажиров пригородного поезда подталкивают люди, набегающие сзади.

– Десять секунд на заполнение камер, – заключил Маро. – Каждому плунжеру требуется шесть секунд, чтобы достичь дна. Как только опустится третий плунжер, три поднимаются. Потом все начинается заново.

– Двадцать восемь секунд, чтобы проплыть шестьдесят футов, – прошептала Каори. – Тяжеловато.

– Работа насоса поможет протолкнуть нас через клапаны. Меня больше беспокоит, как мы будем дышать. Когда попадем в течение, воздуха останется мало. И вокруг станет черно. Как ночью. И едва мы окажемся внутри, пути назад не будет.

Каори посмотрела прямо перед собой: в стекле, закрывавшем глаза, отражался слабый свет.

– Пути назад никогда и не было, – пробормотала она. – Для любого из нас. Все, что мы делали и делаем, привело нас к этому моменту. К этой минуте. К секунде. – Каори оглядела каждого из повстанцев Кагэ. – И я не боюсь.

Ветер хлестал и колол тысячью ножей, сдирающих кожу с костей.

Мороз оставлял следы укусов на коже Ханы, а на щеках застывал черный снег. Она прижалась к Акихито, чтобы согреться, когда они по спирали спускались к лагерю гайдзинов. Вспоминала, как засыпала, ощущая его дыхание, целующее ее в затылок. Грубая сила, обернутая в нежную ласку.

Хана чувствовала, что Кайю переполняют дурные предчувствия, и поэтому у девушки дрожали руки.

Арашитора терзалась при мысли о возвращении Ханы в армию дураков – детей обезьян, которые сдирали шкуры со зверей и носили их в нелепой попытке узурпировать животную силу.

– ЧТО ОЗНАЧАЕТ ЭТОТ РИТУАЛ? —

Понятия не имею.

– ОН ОПАСЕН? —

Не представляю.

– ТОГДА ЗАЧЕМ ТАК ПОСТУПАТЬ? МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ С ОСТАЛЬНЫМИ, ГОТОВИТЬСЯ К БИТВЕ. ОНИ ПРЕВОСХОДЯТ МАЛЕНЬКИХ ЛИСОВ ЧИСЛЕННОСТЬЮ, ИХ В ДВА РАЗА БОЛЬШЕ. —

Я доверяю дяде Александру.

– ЧЕЛОВЕКУ, С КОТОРЫМ ТЫ ПОЗНАКОМИЛАСЬ ДВА ДНЯ НАЗАД. —

Семья для него – все. Он обещал защитить меня.

– ОБЕЩАНИЯ – ВСЕГО ЛИШЬ СЛОВА. —

Пётр пообещал вручить письмо гильдийца его возлюбленной и даже предал свой народ ради этого. Вот как много значит обещание для морчебца.

– А ДУРАКИ ЗАБРАЛИ ЕГО ОБРАТНО. ДАЖЕ ПОСЛЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВА. —

Потому что он нашел меня. Я тоже много для них значу.

– МНЕ НЕ НРАВИТСЯ. ЕСЛИ БЫ ЮКИКО БЫЛА ЗДЕСЬ… —

Юкико велела мне быть храброй. Вот чем я занимаюсь. Богиня могла бы дать мне силу увидеть путь к победе. Узреть будущее. Кто знает, кем я стану после завершения ритуала?

– НИКТО НЕ ЗНАЕТ. И Я БЕСПОКОЮСЬ. —

Это часть меня, Кайя. Ничуть не меньше, чем Кеннинг. Мы сможем сражаться в любом случае. Чем скорее все закончится, тем быстрее мы присоединимся к битве за Йаму.

Грозовая тигрица промолчала, погрузившись в раздумья. Голова у Кайи кружилась из-за смутных ноток печали, потерь, воспоминаний о крошечных комочках, выброшенных в пустоту бескрылыми, истекающими кровью.

Со мной ничего плохого не произойдет, Кайя. Ты защищаешь меня. Как и Акихито. При первых признаках опасности мы уберемся оттуда. Все будет хорошо. Вот увидишь.

– НАДЕЮСЬ, ЧТО БУДУ НЕ ЕДИНСТВЕННОЙ, КТО УВИДИТ. —

Тигрица спикировала к замерзшей земле, и за ее спуском наблюдали сотни гайдзинов, многие склоняли головы, расступаясь подобно волне, когда всадница соскользнула со спины Кайи. Акихито хмыкнул, подтянул больную ногу и слез с арашиторы, встав рядом с девушкой.

Хана заметила мрачные взгляды, направленные на здоровяка, ощутила агрессию, повисшую в воздухе.

Александр проталкивался сквозь толпу, выплевывая морчебские слова, которые, как догадалась Хана, были ругательствами. Рядом прихрамывал Пётр. Он поклонился, когда увидел девушку.

Дядя был одет в волчью шкуру, торс защищал нагрудник из расплющенного железа с выбитым гербом дома Мостовых – точно такой же олень поблескивал и у нее на шее.

Она много лет прятала подарок матери, но теперь могла носить его открыто. Уже не надо скрывать, кто она такая. Золото, сверкающее в лучах восходящего солнца.

– Нужно поторопиться, кровь моя, – сказал Александр. – У нас мало времени.

Хана заметила, что дядя не касался ее, даже не стал хватать за руку и тащить за собой, как можно было бы ожидать от человека, который спешит. Ободряюще улыбнувшись Акихито и наполнив разум Кайи теплом, девушка направилась к шатру командующего.

Александр шагал позади, за ним следовали Акихито и грозовая тигрица. Замыкал процессию Пётр.

В ожидании ее приближения солдаты в грязной форме и шкурах могучих зверей выстроились в два ряда, образовав проход, в конце которого стояли две Зрячих. Сестра Катя, несмотря на кажущуюся свирепость, обняла Хану так, словно они знали друг друга много лет. Святая мать Наташа тоже крепко притиснула девушку к себе костлявыми руками, проявив удивительную силу.

К щекам Ханы прижались сухие губы, сияние правой радужной оболочки глаза Наташи разливалось по морщинам.

Мать Наташа заговорила. Александр переводил ее речи.

– Добро пожаловать, Хана Мостовая, к нам в час Богини. Ты готова к встрече с ней?

– Не знаю, – ответила Хана. – Думаю, готова.

– Святая мать велит тебе идти с ней, – добавил Александр. – Она чувствовала дурное предзнаменование со вчерашнего позднего вечера. Но тут тебе нечего бояться. Ты среди сестер. Пора познакомиться и с Матерью.

Катя пошире распахнула полог шатра, приглашая Хану в полумрак. Девушка неуверенно обернулась. Акихито приподнял защитные очки и смотрел прямо на нее с ободряющей улыбкой. Она потянулась к Кайе, чувствуя силу и ярость, полыхающие в пристальном взгляде.

– ЕСЛИ Я ТЕБЕ ПОНАДОБЛЮСЬ, ПОЗОВИ. —

Позову.

По долине эхом разнесся трескучий голос, окаймленный металлом и помехами на фоне отдаленного рева двигателей неболётов:

– Народ Йамы, воины клана Лиса, я – Сятей-гасира Кенсай из капитула города Киген, верный слуга Тодзё, Первого Бутона Гильдии Лотоса. Услышьте меня сейчас!

Вот кем она была. И чем дольше будет балансировать на грани, тем больше времени ей потребуется, чтобы помочь друзьям. Мичи и Блэкбёрду, Кагэ и мятежникам-гильдийцам. Даже даймё Исаму. Они рассчитывали на нее. И Хана всегда поддержит их.

Она рождена для этого.

Слова, которыми они с Юкико обменялись при расставании, прозвучали у нее в голове.

«Я – не ты, Юкико, – проговорила Хана тогда. – Я – не герой».

«Ты можешь быть кем угодно – кем захочешь. Судьба протягивает нам руку помощи, а мы решаем, как поступить. И выбираем, кем хотим быть».

И, улыбнувшись Акихито в последний раз, она шагнула в полумрак, сделав выбор.

38

Распад

– Доложить! – взревел командор Рей. – Всем постам, немедленно!

Раздался гул голосов, братья сообщили о потере функций, связанных с рубкой управления. Кин улыбнулся, как кицунэ, укравшая ужин у императора. В любую секунду они могли услышать сигнал тревоги Синдзи, возвещающий о пожаре, и отвлечь экипаж от машинного отделения. Тогда Масео смог бы свободно продуть систему охлаждения. Все по…

Кенсай оторвал взгляд от мехабака, по которому танцевали пальцы, и заговорил:

– Успокойтесь, командор. Все идет по плану. – В голосе, который шуршал как наждачная бумага, прозвучала ледяная уверенность.

Комок страха скрутил Кину желудок. Сятей-гасира повернулся к двум лотосменам, стоявшим возле лифта.

– Взять его.

Лотосмены промаршировали по рубке и, схватив Бо за руки, оттащили от узла связи, пока он кричал в знак протеста. Зашипели поршни, воздух наполнился короткими выплесками выхлопных газов, когда пара поставила Бо на колени и сорвала с него шлем. Двери лифта открылись с содрогающимся стоном, и на мостик вышли еще двое лотосменов, волоча за собой брата Масео.

Шлем с мятежника тоже был сорван, а сам он избит до крови, щека и губы рассечены, один глаз заплыл и закрылся.

– Сятей-гасира? – недоверчиво спросил Рей. – Что это?

– Операция, командор, – ответил Кенсай. – Чтобы удалить раковую опухоль, укоренившуюся на борту судна. С минуты на минуту у нас в руках будет и третий заговорщик.

Кин задрожал, в голове со скоростью миллион битов в минуту проносились тысячи мыслей. Третьим заговорщиком был Синдзи: вероятно, Кенсай каким-то образом выявил мятежников-лазутчиков на борту Землекрушителя. Наверное, они взяли в плен еще кого-то из мятежников в Кигене и заставили заговорить. Возможно, за Бо и остальными наблюдали еще до того, как появился Кин.

Так или иначе, но троица раскрыта, и Синдзи схватят через несколько мгновений. Все пропало.

Но о Кине ничего не знали. Кенсай упомянул только троих.

Формально он не являлся участником мятежа – однако Кенсай раскрыл заговор, и пока Кин избежал разоблачения. Если он станет держать рот на замке, у него, пожалуй, будет шанс сбежать и взорвать заряды…

Кенсай вытащил из-за пояса железомёт – тот самый, которым Кин целился в голову Даичи.

Голос Второго Бутона эхом разнесся по внутренностям Землекрушителя:

– Внимание, обращаюсь к мятежникам на борту судна. Ваши сообщники арестованы. Ваши планы нам известны и уже сорваны. Сдавайтесь, или я казню ваших братьев здесь и сейчас. У вас есть десять секунд, чтобы подчиниться.

Кин стиснул зубы. Пот заливал глаза. Дыхание участилось и стало тяжелее.

Кенсай усилил давление, направив железомёт в голову Бо.

– Восемь секунд…

Он убьет их. Даже если ты сдашься, это будет означать, что и ты умрешь.

– Шесть…

Если ты продолжишь скрываться, то все еще остается надежда.

– Пять секунд…

Бо и Масео не смотрели в глаза Кину. Не умоляли. Не дрожали. Они были готовы умереть за убеждения. За восстание.

– Четыре…

Слишком много людей погибло, чтобы ты попал на борт судна. Если ты сейчас сдашься, жертва Даичи будет напрасной. На твоем счету будет каждый мятежник, уничтоженный в момент восстания в Йаме. В минуты атак Данро. Во время взрывов смертников в Кигене…

– Три…

Будет на несколько убийств больше, да?

– Два…

Будет еще несколько тел до кучи?

– Один…

Боги, во что ты превратился…

– Остановитесь. Дядя, пожалуйста.

Горящие взгляды сразу же устремились на него.

Глаза Кенсая прожгли череп Кина.

– Кин-сан? Ты хочешь что-то сказать?

– Это придумал я. Только я. Вся вина – моя.

– Ты, дурак, заткнись… – прошипел Бо, уставившийся на Кина.

Звонкая пощечина отправила Кина на пол. Он пристально посмотрел на ужасающую маску прекрасного юноши на лице Кенсая.

– Это дело моих рук, дядя.

Второй Бутон кивнул.

– А я в курсе, Кин-сан, – процедил Кенсай, покачивая головой при каждом слове. – Но мне стало интересно, хватит ли у тебя смелости признаться. – Он слегка поклонился. – Мое почтение. – И, нажав на спусковой крючок, Кенсай разнес мозги Бо и Масео.

Они шагали по залам из желтого камня, ступая по черному ковру. Кашель Даичи эхом отражался от кладки. Инквизиторы по обе стороны от него остановились, когда приступ стал слишком сильным. Но, как только мужчина восстановил дыхание, они снова двинулись вперед, прошли через стальные двери, распахнувшиеся так, как расширяется радужная оболочка человеческого глаза, с резким звуком поцелуя между клинком и лезвием, сопровождавшим открытие.

Воздух был промозглым, стены блестели от влаги. От пола до потолка тянулись длинные бумажные амулеты, на которых бездушными иероглифами была начертана защитная мантра. Даичи слышал, как гудят под полом двигатели, чувствовал запах чи – зловоние клубилось в воздухе, проникая в легкие при каждом вдохе.

Наконец они замерли перед очередной переливающейся радугой дверью, схожей с отвесной скалой. Инквизиторы казались рассеянными, изучая углы и озираясь, а главный вообще шагнул в сторону, как будто хотел избежать столкновения с чем-то невидимым.

После нескольких томительных минут ожидания радужная оболочка распахнулась, превратившись в обширную впадину из черного камня. Открывшееся пространство было огромным – практически бескрайним, стен толком не видно, над головой тянулся темный куполообразный потолок, а пол освещался полосами светящегося галогена.

Когда глаза привыкли к полумраку, Даичи разглядел гранитную колонну в центре зала, высотой примерно в десять футов. Ее пронизывали и опутывали отрезки толстых кабелей, смахивающие на червей, проделывающих ходы и отверстия в гнилых фруктах. Вокруг основания колонны располагались тысячи мехабаков, стрекочущих и перекатывающих шарики-бусины, создавая гул непристойного улья. А на вершине сидел кто-то скрючившийся – король-паразит на троне.

Красные горящие глаза, тонкий остроконечный шлем, впалые, как у мертвеца, щеки. От трона и потолка к существу тянулись кабели, подключенные к груди, ногам, рукам. Спина представляла собой скопление металлических стержней, напоминающих шипы морского ежа и светящихся обжигающим жаром.

Несмотря на латунный панцирь, жесткие зазубрины и резкие линии, существо казалось хрупким, старым, щуплым, согнувшимся под тяжестью латунной кожи.

Даичи мог бы ему посочувствовать.

Когда они вошли, существо смотрело в потолок, уставившись в непроницаемую темноту.

Но вот Даичи предстал перед существом, оно взглянуло на мужчину сверху вниз, высвистывая воздух через дыхательные мехи, окружающие трон.

Спустя некоторое время оно заговорило, и голос эхом разнесся по залу, усиленный динамиками в стенах:

– Кагэ Даичи. Я – Тодзё, возвышенный и достопочтенный Первый Бутон Гильдии Лотоса.

– Очень приятно, – проскрипел Даичи.

– Не сомневаюсь. – В хрипе, сухом, как летняя трава, притаилась улыбка. – Боюсь только, что не очень долго.

У шатра командарма была снята макушка, пропуская слабый свет восходящего солнца. Сквозь отверстие внутрь проникали черные снежинки и шипели, падая в очаг с пылающим огнем.

В остальном же в шатре царила кромешная тьма, и Хане никак не удавалось ничего разглядеть сквозь стекла защитных очков. Катя и Наташа держали девушку за руки, и Хана боялась сказать или сделать что-нибудь не так.

Поэтому она оставалась немой и почти слепой из-за темных стекол очков, спотыкаясь практически на каждом шагу, пока ее вели к очагу.

А потом ей все же удалось различить развешанные по стенам трофеи – о-ёрои мертвых железных самураев, чейн-катаны, окровавленные флаги со штандартом клана Дракона. Шесть боевых псов маршала сидели в углу, тихо посапывая, но хозяин собак, похоже, отсутствовал.

Хана потянулась, чтобы погладить звериные разумы, прежде чем снова погрузиться в мысли Кайи, в бездонную мощь, которую она обнаружила в арашиторе. В мужество, рожденное бесконечными, бушующими бурями.

Я не буду бояться.

Наташа кружила вокруг пламени, ярко светящийся глаз горел во тьме путеводной звездой и был виден Хане даже сквозь темное стекло очков.

Катя потянула Хану вниз, чтобы девушка опустилась на колени, вплела свои пальцы в пальцы Святой матери.

Правый глаз каждой женщины яростно пылал, руки соединились вокруг пламени.

Я НЕ буду бояться.

Наташа начала говорить низко и мелодично – словно она с молитвой обращалась к силе, которую одновременно боялась и уважала.

Наташа закрыла глаза, Катя последовала ее примеру, Хана почувствовала, как воздух стал тяжелее, а в горле появился привкус железа и крови, когда сестры запели в унисон, объединив голоса в мелодию, которая в любой другой момент могла бы показаться ужасающей, но закончилась ритмичными строфами, выдохнутыми напоследок легким шепотом дыхания, как влюбленные шепчут свои желания друг другу в уши.

Наташа открыла глаза, по узорным шрамам, покрывающим щеки, разлилось розовое сияние. Выражение лица у нее стало мягким, снисходительным и полным любви – так родитель с улыбкой наблюдает за невинной ошибкой неуклюжего ребенка. Она что-то тихо забормотала, указывая на себя, но Хана не могла разобрать слов.

Девушка облизнула губы, снова ощутив привкус кровавых окислов.

– Не понимаю, – призналась она, охваченная нарастающей паникой.

Неужели она сделала что-то неправильное? Может, обидела сестер?

Катя оскалилась улыбкой, обнажив пилообразные зубы, и склонилась через огонь к Хане, стягивая ее платок на шею. Девушка почувствовала, как мгновенный страх улетучился, и сообразила, что они просто хотели увидеть ее лицо.

– А-а-а, – улыбнулась Хана. – Прошу прощения.

Катя закивала в ответ. И, протянув руку, стянула защитные очки с лица Ханы.

Свет костра показался ярким, практически ослепляющим после мрака. А потом все пошло прахом.

Каори спрыгнула через люк, погружаясь в кроваво-красный поток, теплый, густой, липкий. Вынырнув на поверхность – несколько жалких дюймов воздуха в верхней части трубопровода, – она выдохнула, сплюнула и втянула в себя вонючий воздух, заполнивший легкие. Маро и остальные пристроились рядом, вольфрамовая лампа погасла, погрузив мир в темноту.

Почти сразу же они начали двигаться дальше, вверх по трубопроводу, увлекаемые стремительным течением. Голова Каори ударилась о низко нависающую деталь, и в глазах вспыхнули звезды. Ослепленная, в полубессознательном состоянии, она сплевывала, брызгая слюной, а макушка горела от прикосновения топлива. Когда насосные камеры заполнились, а клапаны закрылись, приток топлива прекратился, и на трубопровод перышком опустилась тишина.

Каори удалось взять себя в руки, прижав ладони к изогнутому потолку. Она пыталась глотнуть побольше ужасного удушливого воздуха, пока тянулись двадцать восемь секунд, будто вдыхала саму жизнь.

Затем снова хлынул поток и, словно титанический зверь, увлек их дальше по трубопроводу, а на глазах Каори выступили слезы.

Так продолжалось и продолжалось, и казалось, кошмару не будет конца: мощный напор подхватывает тебя, как тряпичную куклу, ты несколько мгновений барахтаешься, а затем поток увлекает тебя за собой. Движение было яростным и вызывало тошноту, течение тащило Каори вниз, в кровавую тьму, где ее крики не услышит никто и никогда. Стук насосов становился громче, тошнота подступала сильнее, угрожая сорваться с губ, заполнить дыхательные пути, заставить девушку захлебнуться содержимым своих же внутренностей. Она с трудом сглотнула, и еще один толчок подхватил ее, швыряя, как ребенка, сдав на милость дьявольской бури.

Сквозь оглушительный грохот пульса, она расслышала голос Маро:

– Мы, похоже, близко! Дышите глубже и плывите, спасайтесь!

Но разве можно было здесь глубоко дышать, когда каждый вдох грозил задушить? Когда воздух отравлен, выжимая желчь из горла, вызывая сухую рвоту, о боги, боги, помогите мне…

А потом ее подхватило оно. Могучее глубинное течение потянуло Каори за собой, протащило через огромный клапан и засосало во тьму за его пределами. А дальше понесло кувырком, и в полной темноте было невозможно разобрать, где верх, а где низ. Стонали огромные поршни… кажется, слева… или за спиной? Может, она вообще не здесь? Вдруг она лежит, свернувшись калачиком в постели, во дворце сёгуна, а впереди – целая жизнь, рядом отец, который любит ее, и принц, который хочет ее, и манящий Золотой трон, и все сокровища и удовольствия островов Шимы, сверкающие у ее ног…

Плыви, черт бы тебя побрал.

По ее позвоночнику прошла дрожь, вырвав стон изо рта. Вместе с тошнотой из горла поднимался страх. Пульс гулко стучал. Собственный вес казался неподъемным. В какую сторону? Боги, куда?

Плыви!

Слепо брыкаясь в темноте, пробиваясь к свету. Однако света там не было. Как и в легких – воздуха. Даже если бы она справилась, разожгла огонь в сердце Гильдии и спалила бы все дотла, разве это изменит хоть что-нибудь?

Разве вернет все, что она потеряла? Выжжет ненависть внутри нее? Ярость из-за того, кем она была и кем стала?

Плыви!

Принесет ли спасение покой?

ПЛЫВИ!

Будет ли вообще хоть что-нибудь иметь хоть какое-то значение?

Акихито оперся на боевую дубинку, которую использовал в качестве костыля, глядя через долину на армию Тора, неуклюже приходящую в движение. Землекрушитель выбросил в воздух огромный столб выхлопных газов, но на самом деле не сдвинулся ни на дюйм. После всего – разговоров, молитв и риска – казалось, что план мятежников сработал. Здоровяк обнаружил, что на лице у него расцветает широкая улыбка.

Флотилия неболётов Гильдии на всех парусах устремилась к кораблям Кицунэ, собравшимся над Йамой. Корчеватели-кусторезы топали по открытой местности и тащили громадные металлические настилы для наведения моста через Амацу. За ними двигались легионы бусименов, подобно сверкающему алому потоку. Но у армии не было ни осадных башен, ни таранов, и без Землекрушителя, расчищавшего путь, им придется довольно трудно, когда они доберутся до стен.

Теперь этот голиаф мог взорваться в любую секунду, испарив всех и вся, находившихся поблизости.

Но тем не менее часть флота Тора все равно выживет. Корабли были вооружены лучше, чем броненосцы Кицунэ – требовалось что-то, чтобы уравнять силы. И не в первый раз за день Акихито поймал себя на мысли о том, что вглядывается в облака, прислушиваясь к грохоту бьющих по воздуху крыльев.

Юкико, где тебя, черт возьми, носит?

Дядя Ханы Александр стоял в нескольких шагах от него, Пётр – рядом. Здоровяк взглянул в сторону шатра: Кайя сидела снаружи, оправляя перья. Грозовая тигрица казалась настороженной, но спокойной, и он знал: она отреагирует при первом же намеке, если с Ханой что-то пойдет не так. Однако Акихито не мог справиться с тревогой, которая лишала рот слюны, расползаясь в животе ледяными червями.

– Сколько времени занимает ритуал? – вырвалось у него.

Командир гайдзинов приподнял бровь, оглядывая Акихито с головы до пят.

– А почему ты спрашиваешь?

– Вероятно, им скоро понадобится Танцующая с бурей. – Акихито указал на флотилию неболётов. – Кроме того, я волнуюсь за Хану. Это ведь не запрещено?

– В ней течет моя кровь. Я восхищаюсь ее мужеством, – сказал гайдзин. – И мужеством ее товарищей. И знаю, что она будет сражаться за свой народ и за друзей, которые находятся подле нее. Но ты должен понимать, что после ритуала многое изменится.

– Что ты имеешь в виду?

– Хана не будет прежней. Что бы ни случилось сегодня, ты должен быть готов расстаться с ней. Когда война закончится, племянница вернется в Морчебу, чтобы служить дому и Богине, как того требует ее долг.

– Что? – нахмурился Акихито. – Ты ввел ее в курс дела?

– О чем тут можно говорить?

– А если она не захочет ехать в Морчебу…

– Ее желания вообще ни при чем. Все Зрячие…

– Яйца Идзанаги, как же так! Девчушка прошла через ад. У нее никогда в жизни не было возможности выбирать. И теперь перед ней широко открылись двери, даны ответы на все загадки, а ты собираешься лишить ее этой возможности? Она доверяет тебе, Александр. Клянусь, ради Ханы…

Раздался резкий вопль, гортанный, полный гнева, невнятный бред, перевести который Акихито никто не успел. Он увидел, как одна из Святых сестер шествует прямо к ним, к ее плечам эполетами прижаты маски гильдийцев, острые зубы оскалены. Кайя вскочила, в горле арашиторы нарастало рычание. Акихито поднял боевую дубинку и, прихрамывая, двинулся вперед, не сводя глаз с грозовой тигрицы.

– Хана? – позвал он.

– Акихито-сан. – Пётр в ужасе посмотрел на него. – Что ты сделать?

– Что? – Он взглянул на гайдзина, на шествующую к нему женщину, на ее покрытое шрамами лицо, искаженное яростью. – Я?.. Что, черт возьми, ты несешь?

– Что ты сделать? – повторил Пётр, повысив голос.

Кайя повернулась к нему, шерсть арашиторы встала дыбом, и тигрица громко зарычала. Женщина со шрамами на щеках в виде молний вновь издала крик, капитан зашипел и схватил Акихито за руку. Здоровяк выругался и оттолкнул гайдзина.

Кайя мчалась к нему, солдаты выхватывали оружие, и на каждом лице было написано возмущение.

Пётр тоже схватил его за руку, выпучив глаза, горевшие паникой.

– Акихито-сан, бежать ты!

И вдруг он услышал возглас Ханы. Святая сестра завыла, указывая пальцем. Акихито стряхнул с себя Петра и направился к женщине, высоко подняв боевую дубинку.

– Что с ней сделали?

– Нет! – заорал Пётр. – Нет, бежать, ты бежать!

– Какого черта вы натворили? – прорычал Акихито. – Если вы тронули хоть волосок на ее голове…

Женщина шагнула к нему.

Выхватила из-за спины клинок. Длинный, серповидный, жестокий. Пётр закричал, предупреждая об опасности.

Взревела Кайя. Пронзительно вскрикнула Хана.

Размытый силуэт из кожи и латуни – жрица приближается, кружась и мотая головой. Развеваются на ветру спутанные косы. Солнце, наконец, поднялось над горизонтом. Взмах серповидным клинком. Удар по горлу. Яркая вспышка ослепительно-красного. Тихое шипение…

Алая полоса от уха до уха.

Черный снег. Летит прямо с неба. Кружится… точно так же… как и он. Руки прижаты к шее, поток крови… почти обжигающий на пронизывающем холоде. Падает на колени. В голове глухой рев. Между пальцами пузырится пена, розовая, яркая.

Падает лицом в замерзшую грязь, но не верит своим глазам. Цепенея.

Вкус соли и меди на языке. Губы липкие. Те самые, которые он прижимал к ее губам, вздыхая, смеясь и шепча что-то в темноте.

Вместе.

В темноте…

39

Симфония костей и крови

В воздухе клубился дым. Бо и Масео, подергиваясь, лежали в луже собственных руин. Кин взревел и занес кулак. И Кенсай поднял железомёт и проделал сквозную дыру в ноге юноши.

Боль была умопомрачительная, яркая и тошнотворная, и с губ Кина сорвался непрошеный крик, когда он упал, врезавшись в стальную сетку, измазанную кровью друзей. Он увидел их незрячие глаза, разорванные белки, медленно наливавшиеся красным. Схватился за ногу, катаясь по полу, и латунь на бедре окрасилась в багряный цвет.

– Пойми меня, Кин-сан. – Кенсай навис над ним. – Я сохраню тебе жизнь. Чтобы притащить тебя к Первому Бутону в качестве доказательства ошибочности прогнозов Инквизиции – их никчемных предсказаний и Палаты Дыма. Ибо если ты – тот, кого они считают преемником Тодзё, то все, что они когда-либо напророчили, выглядит подозрительно. И, хотя ты мне нужен живым, это не означает, что ты должен быть целым и невредимым. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем видеть, как мы теряем тебя часть за частью, прежде чем лишимся тебя полностью.

Кин схватился за ногу, не сводя глаз с Кенсая.

– Как вы узнали?

– Тебя кое-кто предал, – усмехнулся Кенсай. – Самый близкий и дорогой человек.

Кин моргнул, мысли заметались. Кенсай с натужным шипением наклонился и, нащупав застежки на шлеме Кина, стянул его, уставившись на лицо юноши.

– Это был ты, Кин-сан. Что бы ни бормотала Инквизиция в дымном угаре, я догадался, что ты – предатель, с тех пор как ты вернулся из Йиши. Мне известно твое истинное «я». Я помню слова, которые ты шептал в долгой ночной тишине. – Кенсай сжал кулак, зашипели поршни, и в воздух вылетел сноп бледных искр, когда он вырвал мехабак из груди Кина.

Юноша задохнулся от боли, когда из кожи выскочили входные разъемы. Второй Бутон рылся во внутренностях механизма, пока не извлек свернутый в спираль моток провода, маленький передатчик, черную кнопку крошечного микрофона.

– Я слышал их.

Кин застонал, прижимая руки к дырам, оставшимся в груди.

– Скажи мне, – продолжал Кенсай. – Ты подложил бомбу в мое жилище?

– Хай, – прошипел Кин, давясь кровью во рту.

– Мне следовало догадаться. Однако я жив. Провал за провалом по сию минуту.

– Я не хотел убивать вас, дядя. И не хочу, чтобы погибал кто-нибудь, кто умирать не должен.

– Ах, какое милосердие, Кин-сан. Но как же Аянэ? Ты хоть раз подумал, что с ней стало? А твой друг Даичи? Кстати, когда ты нажимал на спусковой крючок, целясь ему в голову, ты ведь и понятия не имел, что железомёт разряжен, правда?

– Хай.

– Но намеревался убить его. И поступил бы так почти со всеми. Пожертвовал бы другими. Просто ради возможности быть здесь, я прав?

– Лотос должен гореть. Потребности многих перевешивают потребности одного.

– Да. За исключением того, что этот один и есть она. Твоя драгоценная Юкико. И наверное, ты сам. А остальное – расходный материал, верно? Ты планировал сжечь солдат, что находятся снаружи. Братьев на борту судна, которые тебе доверяли. Уверен, ты бы с радостью отшвырнул мир, если бы встал вместе с ней в заключительной главе своей истории. И ты до сих пор называешь чудовищем меня.

Кин врезал Кенсаю по голени здоровой ногой. Раздался звонкий поцелуй металлов и глухой гул латунных барабанов. Второй Бутон пошатнулся и схватился за перила, чтобы не упасть. На юношу налетели лотосмены и принялись избивать кулаками и ногами.

Кенсай схватил его за ворот и отвесил пощечину, перчатка зазвенела, ударившись о поврежденную кожу.

Один из лотосменов начал говорить, и в его голосе, с хрипотцой, прозвучало беспокойство:

– Сятей-гасира, ваши раны… Если вы будете напрягаться…

Кенсай смотрел на Кина, и на идеальном мальчишеском лице-маске не было злобы.

Но слова сочились черным ядом, как падающий снег.

– То, что мы делаем, – ради любви, – прошипел он. – То, что она делает с нами… – Кенсай ослабил хватку, выпустив Кина, который рухнул на палубу.

Выпрямившись под ровное шипение шестеренок, Кенсай повернулся к своим лакеям, из легких Второго Бутона с шумом вырывалось дыхание.

– Он недостоин своей кожи.

Лотосмены набросились на Кина, защелкали застежками, чтобы сорвать с юноши атмоскафандр. Они были намеренно жестоки, скручивая штыковые крепления на запястьях и позвоночнике, награждая его синяками и кровавыми отметинами. Кин сдерживал стоны, не желая доставлять удовольствие очередному нависшему над ним ублюдку.

Еще один мастер-политехник отвернулся от консоли и поклонился в знак извинения.

– Прошу прощения, Второй Бутон, системы орудий снова подключены.

– Связь восстановлена, – отчеканил другой.

Рей для пробы задействовал стремена, Землекрушитель послушно сделал четыре громоподобных шага вперед, и все, находившиеся на мосту, ухватились за опоры, чтобы удержаться на ногах.

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

– Управление приводом в порядке, Сятей-гасира, – сообщил Рей, хотя особой необходимости в том не было.

Кенсай шагнул вперед, глядя сквозь иллюминаторы на город Йама.

– Ни один кирпич не должен остаться целым. Все клинки необходимо уничтожить, разбить на мелкие осколки. Пусть о сегодняшнем дне говорят с потрясением и благоговением в течение тысячи лет. Пусть руины Йамы послужат усыпальницей для жертв восстания, а разрушенные крепостные стены – надгробием для могил тех, кто бросает нам вызов. – Кенсай указал окровавленным пальцем на город. – Уничтожить.

Мичи находилась на палубе «Куреа», из посиневших от холода губ вырывалось ледяное дыхание. Неболёт парил над Йамой, экипаж наблюдал, как корчеватели-кусторезы наводят железный мост через Амацу, штурмуя густой, как смола, поток, а за ними лавиной последуют бусимены Тора. Девушка взглянула на флагман даймё, «Счастливчик лис», и увидела старого Исаму, окруженного охраной из самураев и командным составом. На них надвигался флот Гильдии, но военные корабли Кицунэ держались в стороне, опасаясь, что их настигнет взрывная волна после огненной кончины Землекрушителя.

Однако пока не происходило ничего, что хотя бы отдаленно напоминало взрыв гигантского монстра.

– Разве мы не должны были уже любоваться фейерверком? – донесся рев Блэкбёрда с капитанского мостика.

Мичи стиснула зубы: флот Гильдии подходил все ближе. Дюжина броненосцев, мощных, тяжелых и вооруженных до зубов. В воздухе кишели трехместные корветы, рассекавшие небо, как ласточки на параде. Флот Феникса сосредоточился на западе – изящные и красивые корабли. Если у Землекрушителя не снесет крышу в ближайшее время, их просто раздавят, как большой палец в тисках.

Когда механическое чудовище застонало, сердце Мичи екнуло. Колосс затрясся и с грохотом выдохнул черные струи высотой в милю из шпилей дымоходов, усеивающих позвоночник.

– Вот оно! – закричала она, затыкая уши.

Неудачный выбор слов, как оказалось.

Голиаф поднял четыре массивные конечности, быстро обрушив их на землю. Та пошла трещинами, а из-под лап монстра во все стороны разлетелись комья черного льда размером с булыжник.

Затем, потягиваясь и кряхтя, поднялись и оставшиеся лапы. И с ужасом, сжимающим внутренности, Мичи поняла, что Землекрушитель не взорвался.

Он готовился к атаке.

На неболётах Кицунэ предупреждающе взвыли сирены, стены Йамы загудели от панического перезвона сотен железных колоколов.

Мичи повернулась к Блэкбёрду, стараясь перекричать шум:

– Смотри в оба, капитан-сан! Возможно, у тебя больше не будет шанса!

– Что, черт возьми, происходит? – взревел Блэкбёрд.

– Война у нас происходит! – Мичи посмотрела налево, увидела, как «Счастливчик лис» включил винты и рванулся вперед, за ним последовали другие броненосцы Кицунэ.

Корветы Лисов устремились на запад, чтобы атаковать флот Феникса, на рулевой палубе стоял Исаму, размахивая мечом над головой, указывая на врага.

Мичи обнажила цепные клинки, нажала на кнопку зажигания. Двигатели взревели, оживая, посылая теплые вибрации по предплечьям. Девушка оглядела вереницу приближающихся кораблей Гильдии, прищурившись из-за снега. И, наконец, увидела свежевыкрашенный, украшенный флагами даймё Тора, на палубе которого сверкали сотни клинков. Мичи различила и название судна, написанное свежими иероглифами, – угроза или обещание, которые прямо сейчас казались лучшим, на что следовало надеяться.

«Почетная смерть».

– Туда! – воскликнула Мичи. – Полный вперед, Блэкбёрд! Прямо на флагманский корабль! – А потом Мичи заметила его – на рулевой палубе.

Высокий и гордый, он стоял среди самураев.

Хиро.

Она вспомнила, как он сидел на трибунах арены Кигена, когда Юкико готовилась тренировать Буруу. Тогда Мичи насмешливо хмурилась в его сторону и ловила Хиро на том, что он слишком долго пялится на девчонку Кицунэ.

Она не забыла, как дразнила его, собираясь вместе с другими служанками и перешептываясь, когда Хиро проходил мимо, хихикая, когда он улыбался. Все такие юные.

И вдруг перед внутренним взором Мичи предстала Аиша. Она лежала, прикованная трубками, как цепями, к машинам Гильдии. Какая ужасная полужизнь…

Мичи вспомнила, как с хрипом вырывалось дыхание из легких Аиши. Боги, что с ней сделали.

Что он позволил им сделать.

«Но род Казумицу нуждался в драгоценном наследнике. Гильдии нужно было укрепить легитимность своего сёгуна. Знаешь, что они сделали? Они вставили в меня металлическую трубку. При помощи смазки. Как будто я животное, Мичи. Как будто я – животное».

Блэкбёрд ревел, перекрывая даже рев двигателей. Воздух разорвали первые залпы огня сюрикеномётов и боевые кличи.

– Ты хочешь, чтобы мы протаранили флагман даймё? Ты что, сошла с ума?

Мичи облизнула губы, не сводя глаз с Хиро.

– Не злись, Блэкбёрд-сан! – прорычала она. – Меня просто мучит жажда.

Жжет.

Легкие. Глаза. Кожу. Горло.

Все… жжет.

Она кубарем летела в пустоте, вверх и вниз, влево и вправо, отвлеченно, без реального смысла. Инстинкт подсказывал ей ухватиться за что-нибудь – что угодно, лишь бы замедлить падение. Каори знала, что падает, какая-то крошечная рептильная часть мозга кричала об этом сквозь туман паров чи, сквозь головокружение, тошноту и страх. Девушка ударилась о поверхность, нырнув в кроваво-красную струю, погружаясь в густую, как патока, тьму, брыкаясь и извиваясь изо всех сил, что еще оставались. Ворвалась в кашу из паров, которые выплевывались в воздух, извергаясь и вздымаясь. Попробовала цепляться дрожащими руками за скользкие стены, пытаясь восстановить дыхание. Моргая в почти полной темноте. Пытаясь понять, где она находится.

Слава богам, у нее получилось…

Огромный резервуар цилиндрической формы, по крайней мере сто ярдов в поперечнике, освещенный по окружности крошечными красными шарами. Для Каори, вынырнувшей из темноты трубопровода, каждый пылал ярко, как солнце. Она увидела усеянные заклепками стены, выпускное отверстие, из которого периодически извергались кроваво-красные струи, льющиеся в густое топливо. Потолок нависал на высоте тридцати футов, и только боги ведали, насколько глубоким было море чи. По стене вверх взбиралась стремянка, к кругу огней, который девушка, наконец, распознала как входной люк.

Из выпускного отверстия вылетел кто-то в черном и с плеском рухнул в море чи. Каори подплыла к человеку и потащила к лестнице. Это был Маро, длинные косы насквозь пропитались горючим.

– Яйца Идзанаги, – выдохнул он, тяжело кашляя в респираторе. – В следующий раз войдем через чертов парадный вход…

Из выпуска кувыркнулось еще одно тело, падая в темноту. На сей раз – девушка, Мегуми, респиратор до глаз залит кроваво-красным, и она плавала в топливе лицом вниз. За нею последовали еще тела, некоторые дышали, но большинство – нет, некоторые раздавлены, другие разорваны на куски. Пустые оболочки, лишенные жизни медленно кружились в водовороте потока, погружаясь во тьму: люди, которые совсем недавно мечтали, смеялись и умирали ради того, за что стоило бороться.

Неужели она до сих пор действительно верит в это?

Они пересчитали друг друга в тошнотворно-красном свете и обнаружили, что их осталось пятеро. Каори. Маро. Ботан. Толстяк Юу. Маленькая Эйко.

Пятеро из двух дюжин.

Они поднялись по лестнице на подвесную платформу, ведущую к входному люку. Вскрыли водонепроницаемые ранцы, высыпали на железную сетку взрывчатку. Маро окинул всех критическим взглядом, Каори склонила голову набок, прислушиваясь к глухим звукам снаружи резервуара. Двигатели и пропеллеры, последние с каждой минутой жужжат громче и громче.

Стенки резервуара задрожали, и это прозвучало так, словно над головой пролетел неболёт. Маро дернулся, когда с потолка донеслось несколько глухих ударов. Каори жестом призвала к тишине и вытащила вакидзаси. Остальные члены Кагэ тоже тихо обнажили клинки, смазанные ламповой сажей, чтобы скрыть холодный блеск.

Она слышала голоса, приглушенные, металлические. Вдалеке раздался звук клаксона. Красные шарики, окружавшие входной люк, один за другим погасли, замок с шестью шипами втянулся внутрь, а круглая ручка почти беззвучно повернулась в маслянистом воздухе.

– Уходите! – прошипела Каори. – Уходите!

Толстяк Юу и Эйко запечатали взрывчатку, спустились по лестнице и проскользнули в плещущую чи. Маро прикрепил к ботинкам и ладоням альпинистские когти, раскачался под порталом и повис, перевернутый вверх ногами, как черный, истекающий ядом паук. За спиной у него расположился Ботан. Каори последовала их примеру. Перекатившись через платформу, поднырнула под нее и повисла рядом с Маро – с мечом в руке.

Входной люк неторопливо открылся, обнажив липкие от смазки петли. Резервуар залило ослепительным лучом света. Каори различила силуэты и горящие глаза, вглядывающиеся в темноту. Беззвучно, хоть и ровно настолько, насколько беззвучно может двигаться человек, закованный с головы до ног в латунь, через входной люк проскользнули трое. И быстро спустились на платформу.

Гильдийцы.

Два мастера-политехника и лже-особь со сверкающими хромированными руками, которые раскладывались у нее за спиной. Вид насекомообразных конечностей напомнил Каори об Аянэ, о дроне, обнаруженном в деревне, об обмане и предательстве, до сих пор горчивших на языке. Она взглянула на членов Кагэ, спрятавшихся внизу, на Маро и Ботана, висевших рядом, прекрасно понимая, что, если дело дойдет до драки, от такого роскошного преимущества, что их сейчас не видно, не останется и следа.

Лже-особь заговорила, булькая и шипя:

– Действуй скорее, брат.

Один из мастеров-политехников достал из сумки сверток: жирный сгусток клейкой черной смолы, запечатанный в вощеную бумагу. Он протопал к стене, прижимая вещество ко шву.

Смола прилипала, податливая, как теплое тесто. В темноте эхом отдалось шипение лже-особи:

– Установите таймеры на пятнадцать минут, просто на тот случай, если радиоуправление выйдет из строя.

– Вы имеете в виду, если нас схватят? – спросил один из мастеров-политехников.

Каори видела, как нахмурился Маро за толстыми стеклами респиратора. Он тоже был сбит с толку, как и она.

– Нам нельзя попасть в плен, брат. Мы слишком много знаем. Неповиновение или смерть.

– Неповиновение или смерть, – кивнул второй мастер-политехник и сжал кулак.

Что это, во имя богов?

Второй мастер возился с палочками, сделанными из чего-то, похожего на медь, а вдобавок увенчанными радиоприемниками. Хотя Каори и не являлась экспертом, она почти сразу поняла, что это детонаторы. А черным, тягучим веществом оказались остатки чи, смешанные с серой и опилками, – такой же смесью были начинены их собственные чи-бомбы.

Гильдийцы планируют взорвать резервуары?

О боги! Неужели сюда пробрались мятежники, о которых говорила Юкико? И теперь они здесь – в Главдоме, с точно таким же планом, как у Кагэ?

Значит, это и вправду так?

Первый мастер-политехник стоял на коленях на платформе прямо у Каори над головой, устанавливая таймер. Возможно, то был свет, преломляющийся в стеклах ее респиратора, или шум слабого затрудненного дыхания. Но мастер посмотрел сквозь сетку, и у него вырвался изумленный вздох, когда он увидел, как они висят внизу.

В мгновение ока у Каори улетучились все мысли.

Девушка оттолкнулась от стены, развернулась на ладонях и перемахнула через перила. Каблуком врезала в челюсть лже-особи, когда Маро свалил с ног одного из мастеров-политехников.

Гильдиец пошатнулся и потерял равновесие, латунные перчатки со скрежетом ударились о перила, но он вцепился в них, как клещ за обрыв, и остановил падение.

Второй мастер-политехник вытащил железомёт и наставил оружие на Каори как раз в тот момент, когда она схватила за горло лже-особь, готовясь нанести той удар вакидзаси. Восемь острых лезвий развернулись в темноте, поблескивая в ярком свете, льющемся через входной люк. Нацелились в горло, грудь и глаза Каори – так же, как и лезвие, которое она приставила к яремной вене лже-особи.

Маро поднял катану, готовый нанести удар по мастеру-политехнику с железомётом.

Все застыли на месте, каждый на волосок от гибели.

И среди убийственной тишины шепотом прозвучал голос лже-особи:

– Полагаю, вы, должно быть, Кагэ?

Землекрушитель обрушился на твердыню Йамы подобно лавине, пробивая крепостные стены, словно скашивая сухую траву, а людей просто сдувал – как семена одуванчика. Куски каменной кладки разлетались в разные стороны – так ребенок разбрасывает ненужные игрушки. Солдаты Кицунэ черным снегом падали на гранитную крошку на земле.

Удары рук-бензопил сопровождались мучительным металлическим визгом и клокочущими взрывами из дымоходов. Корветы Кицунэ роились вокруг, как москиты, а их пилоты пытались увести гиганта подальше от города. Но Землекрушитель, проигнорировав противника, пробил себе путь сквозь внешние стены Йамы и неумолимо направлялся к Кицунэ-дзё.

Сквозь проломы внутрь хлынули корчеватели-кусторезы, каждый из которых выглядел великаном. Высотой в десять футов, ноги толщиной со ствол векового дерева суги, длинные руки-бензопилы с изогнутыми, как у кос, лезвиями. Огни-искатели пробивались сквозь дым, сверкая на мечах бусименов Тора, шедших на штурм следом. Воющая ярость, развевающиеся на ветру знамена Тигров. И, не имея ни малейшего шанса остановить Землекрушителя, мужчины и женщины, охранявшие крепость, выкрикнув в ответ боевые кличи, бросались в бурю клинков.

Железные самураи спрыгнули со стен, врезались в катившиеся на роликах кабины корчевателей-кусторезов и принялись наносить удары по сидевшим внутри пилотам. Метатели сюрикенов затянули арию – поп-поп-по-по-по-поп, – распыляя смерть на Тигров, надеясь остановить красный прилив. Но воины продолжали прибывать, словно кровь, льющаяся из раны на коже Йамы, наполняя улицы хаосом и криками.

В небесах столкнулись в схватке корабли флотилий, и воздух наполнился огнем сюрикенов. Первый броненосец Кицунэ, атаковавший флот Гильдии, был изрублен со всех сторон их испепеляющим градом. Падая к земле, он выбросил крюки-захваты на тросах и прихватил с собой корабль Гильдии, увлекая судно навстречу гибели. Оба взорвались в потоке ревущего водорода. Флагман даймё Кицунэ «Счастливчик лис» последовал в пролом, вышвырнув собственные крюки-захваты по кораблю Гильдии «Благодатный свет». Их экипажи уже сцепились в смертельной схватке на палубах.

Мичи громко взревела, когда неболёт «Куреа» стремительно полетел навстречу «Почетной смерти». Небо между ними было заполнено сражающимися корветами, сверкающим дождем сюрикеновых брызг, шквалами черного снега. Бросив взгляд на запад, девушка поняла, что флот Феникса берет корабли Кицунэ в кольцо, окружая их, несмотря на отчаянные атаки корветов Лисов. Теперь у капитанов Кицунэ не было иного выбора, кроме как броситься в распростертые объятия врага.

Но, по крайней мере, еще один неболёт, «Отвага Кицунэ», похоже, намеревался сделать то же самое, что и «Куреа». Двигатели взревели, когда корабль бросился в атаку, выпустив целый шквал крюков-захватов, прежде чем врезаться в бок «Смерти». Ее экипаж погиб под шквалом огня из сюрикенов, а облакоходов и бусименов раскидало по палубе.

Через несколько мгновений со «Смертью» столкнулся и неболёт «Куреа», и Мичи уже перепрыгивала через пропасть, яростно размахивая цепными мечами.

Лязг стали, рычание о-ёроев и чейн-дайсё, крики умирающих, скрежет раскалывающегося металла. Железные самураи «Отваги» поднимались на борт, выкрикивая боевые кличи от имени даймё.

Мичи двигалась быстро и уверенно, пробираясь вдоль перил к палубе управления, пока ее не остановили три самурая. Она кинулась на них, вонзив цепной вакидзаси в прорезь для глаз маски óни. Мужчина умер, не успев даже вскрикнуть, костляво-белое лицо демона залило кровью.

Мичи отразила еще три молниеносных удара, отплясывая назад, пока не прижалась спиной к перилам, бросив взгляд на пропасть за бортом. К ней приближался еще один самурай, на смену убитому, и девушка поняла, что откусила больше, чем могла прожевать. Это не простые бусимены вроде тех, которых она убивала во дворце Йоритомо, а настоящие воины, рожденные для службы в армии, крупные и сильные, и, благодаря доспехам о-ёрой, столь же молниеносные, как и она.

Она видела Хиро на палубе пилота, но у Мичи не было ни малейшего шанса пробиться сквозь двадцатку элитных воинов, чтобы добраться до цели. Лучше всего поискать другой путь к желанной добыче.

Мичи избавила одного самурая от чейн-катаны, когда он сделал выпад, другого – от возможности иметь детей, когда мужчина поскользнулся на скользкой от крови палубе. Воспользовавшись шансом, вскочила на перила «Смерти», вложила мечи в ножны и начала карабкаться по снастям.

За ней вдогонку бросились два элитных самурая.

С ловкостью обезьяны Мичи взобралась на воздушный шар «Смерти». В небе бушевал настоящий шторм из корветов, темного снега и черного дыма. В защитных очках отразилась вспышка огня, когда еще один броненосец Кицунэ загорелся, пикируя, как наковальня, а его капитан направил судно прямо на солдат Тора внизу в качестве последнего акта неповиновения. Глухой взрыв разорвал воздух в клочья. С грохотом рушились здания, тряслась земля под тяжелой поступью Землекрушителя, стрекотали сотни пропеллеров, повсюду звучали стоны умирающих, и вопли, проклятия и молитвы пока еще живых.

Элитники у Мичи за спиной тоже взобрались на воздушный шар, преодолев его плавный изгиб. Девушка развернулась и метнулась к ним, издавая беззвучный вой. Воспользовавшись поверхностью шара, как трамплином, напрыгнула на одного, изо всей силы пнув противника обеими ногами в нагрудник. Мужчина захрипел, потерял равновесие и опрокинулся навзничь в пустоту, свалившись в пропасть.

Оттолкнувшись от груди самурая, Мичи отпрыгнула назад на натянутую парусиновую поверхность, и вскочила на ноги, когда удар нанес второй элитник, целясь ей в голову, но перерубив лишь косу и наполнив воздух прядями длинных черных волос.

Мичи отступила под натиском, парируя и отвечая ударом на удар, делая ложные выпады, и ее мечи летали с такой скоростью, что стали похожи на веера. Она видела глаза самурая сквозь прорези в шлеме-маске демона – темные, прищуренные – и кожу, покрытую коркой пепла. Мужчина был мастером своего дела, прижимал ее спиной к пористой поверхности, не давая возможности начать контратаку. Сердце бешено колотилось в груди. Пот заливал глаза. И внезапно она почувствовал себя маленькой и одинокой – здесь, наверху, в бушующем шторме.

Только мы двое…

Ветер выл, как воют голодные волки, с ледяными зубами и высунутым языком. Мичи вложила катану в ножны, сунула руку за оби, уклоняясь от очередного удара, сделала шаг в сторону, уходя от другого, но рычащие лезвия прорезали ткань у локтя. И, достав из-за пояса крошечную глиняную бутылочку, сорвала пробку и выплеснула ее содержимое. Дугообразная струя угольно-черного цвета влетела прямо в лицо самураю.

Чернила расплескались по маске демона, попав воину в глаза. Мужчина отшатнулся, яростно моргая, но было уже слишком поздно. Девушка ринулась к нему, как скальпель, как бритва, нанеся удар цепным двуручным вакидзаси, рассекшим ему запястье. Крутанувшись на месте, пока противник замешкался, подхватила его прямо под подбородок, где длинные щитки шлема соединялись с железным воротом на шее.

Брызги ослепительно красного цвета, огромные струи фонтаном взмыли вверх и опали дождем, когда самурай пытался зажать свою новую улыбку, которую Мичи ему вырезала. Он умер почти в ту же секунду.

Она стояла, тяжело дыша, с сухим, будто набитым пылью ртом, глядя на пустую чернильницу в руке, а затем, зарычав, швырнула емкость в пустоту.

– А ты говорил, что никто не выигрывал битву с помощью бутылочки чернил, Блэкбёрд-сан!

Небо пылало, броненосцы ревели и рушились с облаков, стонал металл, огонь сюрикенов и пропеллеры разрывали клубы дыма, и поверх всего размазывались иссиня-черные пятна. И сквозь какофонию, сквозь визжащий оркестр из металла и звуки симфонии костей и крови Мичи услышала отдаленный гром, подобный биению пульса в ее венах, биению сердца в груди.

Отдаленный рев. Схожий с ударами пульса. Но он приближался.

– Давно пора, черт бы вас побрал. Чушь с драматическим вступлением выходит из-под контроля…

Рык, раскалывающий воздух, песня молний и грома, ритм взмахов могучих крыльев.

Рев эхом разнесся по долине, по городу, отражаясь от горящих улиц, от разрушенных стен, повторяясь среди лязга стали, боевых кличей и предсмертных хрипов, проклятий и молитв. И, взглянув на светлеющий запад, Мичи поняла, что нет никакого эха – никакого повтора слабых звуков в опустошенных, залитых кровью руинах. Вместо одного грозового тигра, спускающегося из черной выси, их оказалась почти дюжина, наполнявших небо яростными криками.

Во главе – Юкико и Буруу – и воздух вокруг них дрожал от рева арашитор.

Как в старых сказках называлась группа грозовых тигров?

Стая – слишком простое слово. Бездушное и примитивное, чтобы описать величественную картину. Широкий размах крыльев, как у неболётов, жестокие когти и крючковатые клювы, перья девственно-белого цвета и оттенка темного агата. Свирепые, сверкающие и прекрасные, они опускались подобно молотам и безупречным лезвиям из дамасской стали – такого зрелища никто не видел более ста лет.

Рой? Орда? Туча?

Нет.

Мичи покачала головой, подняла клинки вверх и тоже взревела.

Не туча.

И ей в ответ взревели грозовые тигры, пикирующие в рассветном небе.

Проклятая буря.

40

Опавшие цветы

– А-а-а, – улыбнулась Хана. – Прошу прощения.

Катя закивала в ответ. И, протянув руку, стянула защитные очки с лица Ханы.

Свет костра показался ярким, практически ослепляющим после мрака. А потом все пошло прахом.

Глаза у Кати чуть не выпали из орбит, губы приоткрылись, обнажив заостренные зубы.

Хана сперва подумала, что женщина собирается укусить ее, пока не увидела, как у той на глаза навернулись слезы, и Катя отстранилась, словно боясь прикоснуться к девушке.

Святая мать посмотрела на Хану через языки пламени, на ее лице смешались отчаяние и возмущение.

– В чем дело? – спросила Хана, переводя взгляд с одной Зрячей на другую. – Что случилось?

Мать Наташа что-то произнесла с горечью в голосе, но Хана все равно не смогла ничего понять.

Катя поднялась на ноги: глаза потемнели от ярости, с губ свинцовыми плевками срывались непонятные слова на морчебском.

– Что не так? – взвыла Хана. – Ради любви к богам, в чем дело?

Мать Наташа вытащила из складок своего одеяния изогнутый блестящий нож. Хана напряглась, когда женщина встала, и мысленно метнулась к разуму Кайи, чтобы позвать грозовую тигрицу на помощь.

Но по выражению лица Наташи было ясно: та не собиралась причинить Хане никакого вреда.

В ее глазах была лишь печаль, когда она, прихрамывая, обогнула очаг, держа лезвие плоской стороной вверх, чтобы девушка увидела свое отражение.

– ТЫ В ПОРЯДКЕ? —

О боги…

– ЧТО ПРОИСХОДИТ, ХАНА? —

Дрожащими пальцами Хана потянулась к лицу, и ее отражение сделало то же самое. Кожаная повязка, бледная кожа, пряди выгоревших светлых волос. Но под бровями, там, где девушка должна была увидеть радужную оболочку, сверкающую, как чистый розовый кварц, было только грязно-коричневое пятно.

Глаз прекратил светиться.

Катя выбежала из шатра, резко отдернув полог, и внутрь ворвался шквал черного снега. Хана взяла у Наташи лезвие, приложила к щеке, потерла глаз, безмолвно умоляя дать ей объяснение, сказать хоть что-нибудь, что придало бы смысл миру, который внезапно перестал существовать.

Мать Наташа опустилась рядом с ней на колени и, взяв Хану за руку, прошептала что-то на языке Шимы. Слова, от которых земля ушла у девушки из-под ног.

– Нет мужчина, – сказала она. – Зрячие. Нет мужчина.

– Боги, нет, – выдохнула Хана.

– Испорчена.

Хана скользнула в гладкое, как стекло, тепло Кайи, предупреждающе вскрикнув. Грозовая тигрица вскочила на ноги, ощетинившись, готовая ринуться в шатер и разорвать чужих женщин на куски.

Нет, Кайя! Акихито!

Хана заставила арашитору повернуться, посмотреть на Катю, когда та направилась к здоровяку. Она увидела, как женщина протянула руку за спину и выхватила один из ужасных серповидных клинков. Акихито шагнул к ней с поднятой боевой дубинкой, требуя объяснений. Кайя предупреждающе взревела и бросилась вперед, по перьям пробежала молния.

Но… люди слишком далеко…

Слишком поздно.

И когда Катя крутанулась на месте, рассекая шею Акихито от уха до уха, Хана закричала.

Александр дернулся, когда Катя перерезала горло здоровяку. Лицо женщины исказилось от ярости, сверкнули острые зубы.

А Зрячая заорала во всю глотку, призывая маршала и воинов к оружию – к оружию!

– Сергей! – взвизгнула она. – Нас предали!

Грифон взревел, поворачиваясь к шатру командарма и устремляясь в темноту, где были изолированы Хана и Наташа.

Александр выхватил боевой молот молний, включил подачу тока и взревел, когда по его руке, треща, прошло статическое электричество.

– Защитим Святую мать! – Он бросился к шатру, услышав внутри лай боевых псов.

Дюжина воинов добралась до шатра раньше него, и он кинулся во мрак, уже наполненный возгласами. Не только Ханы. Теперь оттуда доносились гортанные, захлебывающиеся крики людей, встречающих смерть, – бурлящий хор полей сражений и резни, который Александр слышал сотни раз прежде.

Парусиновую стену разорвало вылетевшим из шатра трупом, который сбил его с ног, а бездыханное тело разорвалось почти пополам. Прогремел гром, конструкция рухнула, крыша прогнулась внутрь, и пронзительные вопли заглушили хруст ломающихся досок.

Воины в тревоге надрывали связки, и в шатер вломилась еще дюжина с обнаженными молотами и мечами.

Раздался новый раскат грома, рев тайфуна и звук рвущейся парусины. Сверху в шатер прорвался белый крылатый зверь и разнес в клочья плотный холст, словно это был шелк.

Грифон взмыл в небо вместе с Ханой, оседлавшей его, и оба были окрашены кровью. В одной руке девушка сжимала клинок Зрячих, вымазанный красным, зверь ревел от ярости, а вокруг дождем сыпались стрелы.

Когда Александр, наконец, скинул с себя растерзанный труп, к нему с окровавленным серпом в руке приблизилась Катя.

– Катя, что, во имя Богини, здесь творится?

Женщина протиснулась мимо него в шатер, не проронив ни слова. Когда Александр ступил в руины, она начала причитать, споткнулась, подошла к краю очага и упала на колени рядом с трупом, лежащим среди других тел. Воины разных домов – Островские, Горайя, Дмитриевы, Зубковы – все солдаты Императрицы. Но их потеря была ничем – по сравнению со смертью женщины, лежащей у тлеющих углей, – матери Наташи, растерзанной боевыми псами, которые тоже отправились на тот свет.

В живых осталось только две собаки. Они быстро моргали, пребывая в плачевном состоянии, и жались в углу, с мордами, измазанными запекшейся кровью.

– Что она наделала? – стенала Катя, раскачиваясь взад-вперед. – Богиня, что она наделала?

– А что ты наделала? – требовательно спросил Александр. – Ты убила Акихито! Какого…

Сестра резко повернулась к нему, глаза ее метали молнии.

– Как смеешь ты произносить при мне его имя? Имя того, кто осквернил дочь Богини?

– Он… – сглотнул капитан.

– Нас предали, Александр. Твою племянницу лишили девства. Священного цветка, который сорвал мужчина.

– Эта девушка все равно моя кровь. Она…

– Она убила Святую мать!

– А ты зарезала ее любовника! Клянусь Тьмой, ты думала, что будет по-твоему…

– Александр Мостовой!

Этим ревом и прорвало красную пелену, застилавшую глаза капитана. Он обернулся – маршал Сергей стоял у входа в шатер, и на лице у него отражались ужас и ярость.

– Что, во имя Живой Богини, случилось?

– Нас предали, маршал, – запричитала Катя. – Девочка Мостовых и ее зверь убили мать Наташу.

– Именно после того, как сестра Катя прирезала ее любовника, – прорычал Александр.

– Любовника? – Островский нахмурился. – Но Тронутым Богиней нельзя…

– Девочка потеряла цветок, – прошипела Катя. – Глупый дядя оставил ее без присмотра в логове ублюдков и лжецов. Она уже не является носительницей благословения Богини. Все идет прахом. Узы, связывающие нас с шиманцами, разорваны.

Александр повернулся к командарму с просьбой успокоиться.

– Маршал, она остается уроженкой обеих стран, поэтому…

– Прикажите войскам атаковать, маршал, – выпалила Катя. – Соберите воинов и уничтожьте всех до единого – этих грязных свиней-работорговцев.

– А как насчет железного монстра? – с нажимом спросил Александр. – Как его свергнуть? Молитвами? Прошу прощения, сестра, но ты не стратег и не солдат.

– Я – Зрячая! – выкрикнула Катя в лицо капитану. – Я – слово Императрицы, обретшее плоть, теперь, когда мать Наташа мертва. И я говорю – атакуйте!

Александр покачал головой, пристально глядя на маршала. Сергей облизнул губы и с силой сплюнул. Снаружи раздавались звуки хаоса битвы, шум двигателей, огонь сюрикенов и крики. Люди рвали друг друга на куски. Потом послышался шквал раскатов грома, и рев множества звериных глоток наполнил небеса. Александр мельком взглянул на запад сквозь сорванную крышу и заметил дюжину черных и белых зверей, спускавшихся с туч, сеющих раздор, готовых извергнуть пламя. Корабли шиманцев падали на землю, и огонь тянулся вверх, чтобы поцеловаться с молнией.

Грифоны уже прибыли. И с ними Танцующая с бурей, Юкико. Какую цену мы заплатим за убийство ее друга? Сергей вздохнул, слегка поклонился Кате.

Сердце у Александра оборвалось.

– Как пожелает Императрица, – сказал маршал. И, повернувшись к Александру, отдал приказ атаковать.

– Ты понимаешь, что я чувствую их. – Первый Бутон поднял когтистую руку и постучал себя по лбу. – Прямо вот здесь.

Даичи вгляделся в темноту, различая силуэты дюжины других Инквизиторов по всему залу, молчаливых и черных, как тени. Он старался дышать ровно, поза была расслабленной. Хотя он и безоружен. В прошлом он ударом руки мог сокрушить кедровые доски, а ударом ноги – кирпич. То, что у него не имелось оружия, не означало, что он беспомощен…

– Кого чувствуешь? – спросил он.

– Каждого члена Гильдии, – прошипел Тодзё. – Лотосменов на броненосцах. Кенсая в его незначительном гиганте. Инквизиторов в зале, то, как в них борются неуверенность и вера. Знаешь, их мучают разные вопросы обо мне. Действительно ли я нахожусь… здесь. К чему все это ведет. А тебе, кстати, интересно? – Тодзё обвел взглядом пространство, тени, выдыхающие клубы дыма. Из усеянной щупальцами утробы вырвался глухой смех.

Махабаки, сгрудившиеся вокруг трона, застрекотали.

– Я даже смог почувствовать твоего друга, Даичи-сан. Маленького Кина. Еще до того, как Кенсай вырвал мехабак из его груди. Я вполне насладился зрелищем, затаившись на пороге мыслей. Такая вот странность. Инквизиция ожидает от него великих свершений, когда меня не станет.

Даичи услышал шорох: мужчины переминались с ноги на ногу, словно были чем-то недовольны.

– Любому из них стыдно признаться, но они рады, что это произойдет скоро. Ведь я их пугаю. Мне доступно то, что они не видят. Не могут. И не смогут.

Даичи прикидывал расстояние до Первого Бутона, раздумывая, как использовать непостижимые механизмы, чтобы взобраться на трон, протянуть руку, схватиться за шлем и крутануть…

Соберись с силами. Пусть он и дальше говорит.

– Ты чувствуешь их в своей голове? – Даичи подавил легкий кашель. – Каждый гильдиец подключен к какой-либо из проклятых машин? Как ты выносишь такой шум?

– С трудом. Но я занимаюсь этим уже… довольно давно.

– Насколько давно?

– Несколько веков? Да, примерно так… Когда я был моложе, считал годы, что не давало мне сойти с ума. Этакий обратный отсчет до перерождения. Пока я не осознал правду, о которой мы должны быть осведомлены.

– Правду?

– Чему быть, того не миновать. Что будет, то будет.

– Фатализм. – Даичи снова подавил кашель. – Я в курсе, каково это.

– И это известно каждому, который смотрел в лицо смерти. Мы с тобой очень похожи.

– Ты тоже смотрел в лицо смерти?

– Когда был молодым, – медленно, со скрипом кивнул Тодзё. – Когда мы впервые использовали таинство лотоса, чтобы узреть Истину. Мои легкие наполнились дымом, а глаза – слезами.

– И ты жил с полученным знанием двести лет?

– Жил? – Тодзё издал невеселый смешок. – Не слишком подходящее слово. Я не жил со времен, предшествовавших возвышению сёгуната. С тех пор, как двадцать четыре клана были поглощены четырьмя дзайбацу. А моя семья, жена и мой народ оказались уничтожены Кицунэ. Змеи, раздавленные под пятой.

– Не понимаю…

– Поймешь, – снова кивнул Тодзё. – Сейчас мы еще немного поговорим. Почувствуем себя старыми друзьями, прежде чем попрощаемся друг с другом в последний раз. Прежде чем ты сделаешь то, что сделаешь.

– Но что же?

– Ах, вечный вопрос: «Зачем я здесь?»

– И?.. – нахмурился Даичи. – Зачем я здесь?

Тодзё наклонил голову, в голосе явно слышалась улыбка:

– Чтобы принести мне смерть, конечно же.

– Полагаю, вы, должно быть, Кагэ?

Каори стояла неподвижно, как камень, с вакидзаси в руках, нацеленным на горло руководителя группы. Серебряные клинки лже-особи находились на волосок от яремной вены Каори, ее сонной артерии и глаз.

Лезвия мерцали, а эхо капель чи заполняло промежутки между вдохами.

– Вы – мятежники, – заявила Каори.

– Лишь несколько из них, – ответила лже-особь. – А вообще нас много.

– Как и нас.

– Я насчитала самую малость.

– Посчитай еще раз.

– Вы – Кагэ, которые остались в Йиши. – Лже-особь взглянула на Ботана и Маро. – Те, кто отказался последовать за Юкико в Йаму. Она рассказала нам о вас.

– Не сомневаюсь.

– Вы поднялись сюда по системе трубопроводов? Впечатлена вашей доблестью.

– В устах такого человека, как ты, это абсолютно ничего не значит.

– Меня зовут Мисаки.

– Твое имя не волнует меня, как и твоя похвала.

– Ты, наверное, Каори? Юкико сообщила нам о предательстве. О гильдийце по имени Кин. Не каждый из нас похож на него.

– Для меня вы все выглядите на одно лицо.

– Тем не менее нас кое-что объединяет. Или вы здесь для того, чтобы полюбоваться видом?

– Мы собираемся выжечь сердце Гильдии дотла. Уничтожить проклятую яму и все, что внутри.

– Тогда у нас общая цель. Но почему же наши клинки нацелены на глотки друг друга?

Повисла долгая тишина, наполненная далекими звуками клаксонов, каплями, ритмично падающими с промокшей одежды. Дыхание обжигало Каори легкие, пот заливал глаза, затуманивая мир. Мисаки просто смотрела на нее, клинки продолжали нависать над горлом Каори, а дыхание собратьев со скрежетом вырывалось из мехов на их оболочках.

Дыхание живых людей. Они думали, чувствовали…

– Каори. – Маро прочистил горло, и его голос прозвучал мягко и спокойно. – Возможно, в подобном союзе есть мудрость. Взрывчатка, которую они заложили, подтверждает правдивость их речей.

– Почему вы тут? – шепотом спросила Каори у гильдийки. – Правда… зачем?

– Чтобы все это разрушить.

– Ты говоришь о намерении. Но не о причине.

Мисаки взглянула на нее налитыми кровью глазами, маска на лице лже-особи ничего не выражала.

Когда Мисаки наконец открыла рот, голос у нее пылал страстью, в которую Каори с трудом могла поверить.

– У меня есть ребенок. Шуки. Ее отец покинул мир. Он мертв. Но его последними словами, с которыми он обратился ко мне, была мольба создать реальность, в которой наша дочь могла бы вкусить свободу. Она бы танцевала, а солнечные лучи играли бы на ее коже. Он погиб за мечту. И я, если понадобится, тоже умру, чтобы приблизить момент наступления этого будущего. И сделаю все возможное, чтобы обезопасить Шуки. Она должна дышать воздухом свободы. Я бы тысячу раз умерла, чтобы увидеть, как дочь проживает счастливую жизнь.

Каори моргнула, и уголки глаз защипало. Голос Мисаки, а мысли ее отца. Правда о том, что он сделал. Чем пожертвовал ради нее. Почему сделал свой выбор. Не Кина. Ни одного из них.

То был его выбор – и только его.

Мисаки коснулась вакидзаси Каори, отодвигая оружие девушки в сторону.

– Лотос должен гореть, Кагэ.

– Гореть, – эхом откликнулись ее спутники.

Каори вздохнула, протянула руку, и шепотом повторила:

– Гореть.

В воздух взмыли топтеры, раскачиваясь из стороны в сторону, как пьяницы на воющем ветру. Застучали барабаны, заревели осадные краулеры, по гусеницам с треском побежали молнии, описывая дуги в черном снегу. И с воплями ярости и жажды крови, прокатившимися по линии фронта, с флагами дюжины домов, поднятыми в отравленном воздухе, армия гайдзинов устремилась вниз по склону холма к городу Йама.

Лишь один человек стоял в одиночестве.

Пётр смотрел на тело Акихито, кровь которого до сих пор исходила паром на холоде. Как странно, что крупный и сильный мужчина вдруг стал выглядеть таким крошечным, а вся заключенная в нем энергия превратилась в пустой мешок с обвисшей плотью и сваленными в кучу костями.

Гайдзин поморщился, опустившись на колени рядом с телом Акихито, и металл на колене заскрипел. Пётр осторожно скрестил руки Акихито на груди и закрыл его невидящие глаза. Склонив голову, поцеловал кончики пальцев, прижал их ко лбу умершего и прошептал молитву.

– Прощай, мой друг, – вздохнул он. – Я так жалеть.

41

Образы потерь

Юкико чувствовала всех. Каждого. Они ждали в огне, пылающем за стеной, выстроенной в ее сознании. Арашиторы, черные и белые, роились в воздухе. А она сидела верхом на Хане, свирепом, гордом и остром, как меч. Она чувствовала облакоходов и железных самураев, которые сражались на борту неболётов. Пилотов корветов, ведущих воздушный бой сквозь ослепляющий дым. Солдат Кицунэ, умирающих, чтобы защитить родной дом. Воинов Тора, сражающихся, чтобы отомстить за сёгуна. И свирепых гайдзинов, которые спускались с холма, чтобы рассчитаться за гибель павшей Святой матери. И все эти люди и звери двигались, кружились, падали, горели и бурлили. Но один из огней пылал ярче остальных. Его пламя сияло в Кеннинге точно так же, как и ее, Юкико, посылая рябь по пылающей воде.

Это была Хана. Убитая горем. Разъяренная. Она кричала в унисон с Кайей, лавировавшей меж гайдзинскими винтокрылыми топтерами и гроздьями срывая их с неба.

Из носа у Юкико закапала кровь, а боль грозила расплавить основание черепа, но она потянулась сквозь шторм к Хане, пересекая море смерти. Как можно мягче проникла в голову девушки и увидела источник ее душевной муки: Акихито, лежащий на мерзлой почве.

О боги, нет…

Горе затопило сердце Юкико, почти остановив его. Она ощутила физическую боль. Удар в грудь острыми костяшками пальцев. Очередная частичка ее самой, которую забрала гребаная война. Украла еще одного человека, которого она любила. Аиша. Касуми. Отец. Теперь и Акихито. Боги небесные.

Юкико вспомнила сокрушительные объятия огромных ручищ, отрывающих ее от земли, – неуклюжие руки – но такие теплые и надежные. В сознании зазвучали плохие стихи здоровяка. А теперь его нет. Он лежит. Залитый кровью. Холодный, неподвижный.

Юкико потянулась к урагану из когтей и перьев, наполняя их яростью. Горькой, жгучей, как разбитое стекло, скорбью, жаждой мести, ослепляющей, раскаленной добела.

Они взревели в ответ, оглушительно и неистово.

Флотилия Феникса теперь атаковала неболёты Кицунэ сзади, расстреливая экипажи очередями сюрикенов. Арашиторы обрушились на них, как молоты с неба, когти острыми лезвиями разрывали воздушные шары, вой выпускаемого водорода перекрывал рев грозовых тигров, когда они налетели на рой из хрупкого дерева и металла, разрывая все в клочья.

Вражеские корветы ринулись в бой, и арашитора по имени Эйи попал под трехсторонний залп приближающихся кораблей, зверя изрешетило стальным градом, и он упал с неба. Стая взревела, потрясая облака возмущением, развернулась от больших кораблей и начала преследовать неболёты поменьше. Пилоты пытались направить грозовых тигров под удар тяжелых корабельных орудий. Воздух сверкал, наполненный сталью, превращавшей снежинки в черный туман.

Юкико и Буруу направились на восток, пролетая над равнинами за пределами Йамы. Посмотрев вниз, девушка увидела орду гайдзинов, бравших штурмовые мосты Тора через Амацу: в авангарде войска ревели осадные краулеры. Оглянувшись назад, она обнаружила, как Землекрушитель медленно приближается к Кицунэ-дзё, неболёты Лис сцепились с флотом Гильдии, а абордажные группы вступили в жестокую рукопашную.

Но боль Ханы зияла свежей раной, только усиливая острую печаль Юкико: страдание девушки невозможно было игнорировать.

Юкико наблюдала, как Кайя с Ханой на спине, подобно цепному лезвию чейн-катаны, маневрирует среди топтеров гайдзинов, сбивая их взрывами песни Райдзина.

Когда строй был полностью нарушен, тигрица принялась преследовать винтокрылые машины, вскрывая их, как любовные письма, и на землю, в облаках жгучего аромата, летели лишь останки. Но пилоты все равно продолжали сражаться, изрыгая молнии и преисполненные самоубийственной ярости.

А потом они заметили Юкико и Буруу, пикирующих с облаков: вторую рожденную в аду девушку на спине второго грозового тигра, и от этого зрелища доблесть обратилась в прах. Один за другим оставшиеся топтеры улетали, устремляясь обратно на восток по дымящимся небесам.

И в Кеннинге с губ Юкико сорвался крик, отдаваясь эхом в красном тепле между ними.

Хана, послушай меня!

Хана повернулась в седле, по краям доспехов сверкнули молнии. Лицо исказила злость, защитные очки сползли на шею, на щеках замерзли слезы.

Однако она отозвалась.

Они убили его! Они убили Акихито!

Юкико почти ощущала в воздухе запах горя. Она видела фрагменты воспоминаний в сознании Ханы: пара, лежащая вместе в темноте, ее голова – у него на груди, окутанная нежной силой.

На глаза Юкико навернулись слезы – из-за ее друга и Ханы, которая потеряла любимого почти сразу же, как нашла.

Но сейчас для скорби совсем нет времени, иначе придется оплакивать не только друзей, но и страну.

Хана, мне известно, что они сделали. Но еще тысячи умрут, если мы не остановим этот кошмар.

А мне плевать! По крайней мере, в аду у Акихито будет компания!

А как насчет твоего брата? Как насчет Йоши?

Его тут нет…

Хана, если мы потерпим неудачу сегодня, погибнет страна, понимаешь? В опасности – все. Гильдия будет процветать, а чистое и хорошее, что существовало в здешних землях, исчезнет. Как думаешь, Акихито хотел бы такого?

Ты не знала его так, как я…

Он находился рядом еще с тех пор, как мне исполнилось семь. Акихито держал меня за руку на похоронах брата. И хотя я не любила его так, как ты, не смей говорить мне, что я его не знала. Акихито бы хотел, чтобы ты сейчас сражалась, Хана. Не для того, чтобы отомстить за него, а чтобы спасти острова и все хорошее, что на них осталось.

Они смотрели друг на друга сквозь заснеженное небо, сквозь вонь черного дыма, огня и крови, какофонию двигателей неболётов и топот Землекрушителя, сквозь массу идущих на штурм гайдзинов, приближающихся к переправам, наведенным через реку войсками Тора. Хана плакала, и плечи ее вздымались, когда она пыталась отдышаться. Кайя рассекала воздух широкими кругами, ее хвост был вытянут, как хлыст.

– ЮКИКО ГОВОРИТ ПРАВДУ, ХАНА. ЕСТЬ ВЕЩИ, ХОТЬ И ОЧЕНЬ МАЛО, КОТОРЫЕ СТОИТ СОХРАНИТЬ. ОН БЫ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ТЫ СРАЖАЛАСЬ. —

Девушка опустила голову, смахивая замерзшие слезинки с ресниц. Юкико ощущала ее внутреннюю борьбу: отчаяние, ярость и злоба сцепились зубами и когтями со словами Кайи, Юкико и чувством долга, исходящим от самой Ханы.

Вот она колеблется на краю той же самой пропасти, которая чуть не поглотила Юкико, когда погиб ее отец. Но в конце концов Хана сжала горе в кулак и проглотила ржавый острый ком.

И Юкико поняла, почему Акихито полюбил ее.

Хана кивнула.

Я с вами.

Юкико указала на штурмовой мост через Амацу, к которому приближалась армия чужаков.

Отлично. Сначала атакуем гайдзинов, чтобы они не смогли попасть в Йаму. Затем разберемся с флотом Торы. Потом необходимо вывести из строя Землекрушитель.

Хана фыркнула.

Хай.

Юкико проскользнула в мысли Буруу – сплошной жар и закаленная сталь.

Ты готов, брат?

ВСЕГДА.

Вот и славно. Давай вырвем сорняк с корнем.

Его звали Владимир Григорьев. Матрос, второй класс. Пятнадцать лет.

Заявление о поступлении на службу представляло собой цепочку полуправд, скрепленных звеньями лжи, хотя на самом деле вербовщики не стали опрашивать мальчика слишком рьяно, когда узнали, что он из Кракаана. Именно там случилась резня, учиненная работорговцами, с похищением женщин, детей и полуживых мужчин из города…

Что ж, история стала легендой еще до того, как Владимир и разношерстная кучка выживших доковыляли до Тарнова на востоке.

Юноша хотел отомстить за потери, за всех, кто уничтожен. Посыл понятен каждому, и неважно, пятнадцать тебе или нет.

Владимир был сыном рыбака и считал, что если ему выпала честь служить в войсках Императрицы, то корабль оказался самым подходящим местом. Но он не предполагал, что будет так чертовски скучно.

Сборы и смотры были, безусловно, великолепными. Штурм города Кава оказался блестящим. Но теперь, когда высадка на берег завершилась, моряки маялись без дела. Корабли давно пришвартовали в дымящихся руинах гавани работорговцев, экипажи ожидали возвращения войск маршала Сергея. Владимир проводил дни, играя в азартные игры, прослушивая донесения с полей сражений или же стоя на дозорной вышке, с самокруткой в одной руке и подзорной трубой – в другой.

Небо было черным, море – серо-стальным, а ветер – студеным, как дыхание ледяного дьявола. Кто-то сказал, что работорговцы называют это скопление воды Бухтой драконов. Уставившись вниз, Владимир выдохнул струю дыма и покачал головой, удивляясь чужой глупости.

Внезапно в глубине моря шевельнулось что-то серебристое, длинное, похожее на хлыст. Вспыхнуло на мгновенье, а затем исчезло.

Владимир моргнул, нахмурился, глядя на волну, разбивающуюся о корпус судна гребнями высотой в десять футов. Новая серебристая вспышка промелькнула под носом корабля, быстрая, как Старец Мороз, длиной наверняка футов двадцать. Владимир опять выдохнул дым из замерзающих губ, набрал в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть, и поглядел на горизонт. Но слова застряли у юноши в горле, и на него ушатом холодной воды обрушилась паника.

Наклонившись, он врубил предупредительную сирену и завопил во всю мощь легких:

– По местам! Занять свои посты! Приливная волна!

Тревожные крики разносились по кораблю, а в голове юноши эхом отдавался вой сирены. Владимир почувствовал, как заработали двигатели, услышал барабанный бой сотен сапог, когда экипаж вскочил на ноги. Их «Григорий» начал двигаться, гребные винты взбивали волны в пену, нос неторопливо поворачивался, весь флот следовал его примеру, рулевые налегали на штурвалы и запускали двигатели, чтобы установить корабли лицом к угрозе, нависшей над горизонтом.

Владимир видел ее невооруженным взглядом: огромная, бурлящая стена воды, черная, как ночь. Юноша всмотрелся в подзорную трубу, и у него перехватило дыхание.

Владимир вытер иней с линзы и снова посмотрел в окуляр, изумленно сплюнул с губ ругательство.

– Живая Богиня, спаси нас.

Волна была поистине громадной. Но страшнее всего было то, что она состояла не только из воды, но и из зубов. Тысячи извивающихся существ кружились в ее глубинах, взбирались на гребни и врезались в поверхность – об этих созданиях экипажи аккумуляторной станции говорили со страхом и благоговением.

Морские драконы.

А затем Владимир заметил две огромные тени, длиннее, чем весь флот от края до края. Существа настолько гигантские и устрашающие, что в них было невозможно поверить: зубы высотой с дом, глаза похожи на огромные сияющие солнца. От их вида у юноши в душе проснулось нечто первобытное, что-то, рожденное долгими зимними ночами в его детстве.

Страх был бездонным, и сердце едва не выпрыгнуло из груди. А они всплыли на гребень волны: один – змей из сверкающего серебра, а второй – столь непроницаемо-черный, что казалось, шкура создания не отражала свет.

И тогда Владимир поймал себя на том, что истошно орет:

– Покинуть корабль! Богиня, помоги нам! Всем покинуть корабль!

Драконы.

Таких мир не видел уже тысячу лет. И они приближались.

Она чувствовала их, потянувшись через весь остров, лежащий между ней и восточными морями. К существам, которых разбудила, – дремлющим гигантам, свернувшимся калачиком в тепле Края вечных бурь, спящим под колыбельную Сусано-о. Но она была достаточно громкой. И сильной. Огоньки у нее в животе давали возможность слышать все это, пульс каждого существа, биение каждого сердца – песню жизни целого мира. И она проникла в их умы и закричала, и голос эхом разносился во тьме, пока колоссальные, как неболёты, глаза не распахнулись, пока массивные, как крепости, сердца не начали биться быстрее, пока те, что спали так долго – дольше всех живущих на земле, – не пробудились в глубинах и потребовали назвать ее имя.

И она ответила.

А они пророкотали, что ждали ее.

Теперь она видела их мысленным взором, наблюдая, как они поднимаются к поверхности. Как тянутся за ними водовороты.

Их провозвестники – цунами.

Бухта драконов – так однажды нарекли люди залив?

В те давние времена он оправдывал свое название.

Юкико и Буруу устремились вниз сквозь снежную бурю, Хана с Кайей летели рядом. Через мгновение они парили над штурмовым мостом, перекинутым через Амацу. Арашиторы ухватились за перила, пытаясь оттащить конструкцию в сторону от берега реки.

Сооружение оказалось невероятно тяжелым и, хотя Буруу и Кайя напрягались изо всех сил, им никак не удавалось сдвинуть мост с места.

– ТЫ СЛАБ, УБИЙЦА РОДА. ДАЖЕ НЕ ПЫТАЙСЯ. —

ЭТО НЕ МОЕ ИМЯ.

– НО ТВОЯ ПРАВДА. —

ТЕПЕРЬ Я ХАН КРАЯ ВЕЧНЫХ БУРЬ.

– А ЗДЕСЬ НЕ КРАЙ ВЕЧНЫХ БУРЬ. ДАВАЙ ЖЕ, ПОДНИМАЙ, БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ. —

Даже объединенной мощи грозовых тигров было недостаточно, чтобы сломать мост, поэтому Юкико позвала остальную часть стаи на помощь. Арашиторы отреагировали, и бело-черная туча временно покинула поле воздушного боя, устремившись к Хану и Кайе. Но войска гайдзинов находились очень близко, а на холмах повыше расположились лучники, да и молотобойцы с воем уже бросились в атаку. Каждый из них знал, что, если конструкцию сбросят в реку, придется вызывать инженеров, чтобы наладить переправу, но битва за Йаму закончится еще до того, как они прибудут.

И поэтому воины кинулись по склону, намереваясь разрубить Танцующих с бурей на куски.

– Назад! – крикнула Хана, обратившись к Юкико. – У Буруу нет доспехов!

Юкико и Буруу взмыли в небо, спасаясь от града падающих стрел, а Хана и Кайя атаковали солдат-гайдзинов. Тигрица захлопала крыльями, гайдзины схватились за уши и упали, как молодые деревца под лезвиями корчевателя-кустореза. Стрелы сыпались дождем среди черных снежинок, разлетаясь в щепки от раскатов грома.

Кайя загрохотала еще раз, совпав по времени со вторым залпом лучников. Стрелы разнесло на куски, и очередная волна гайдзинов пала, как лотосовые мухи зимой. Но горстка молотобойцев, спотыкаясь, продолжала идти, моргая и ослепнув от крови, лившейся из ушей. И они даже подняли оружие для атаки.

Буруу предупреждающе взревел, врезался в людскую волну, обрушив шквал когтей и клюва, Юкико взмахнула катаной, сидя у Хана на плечах. Даичи подарил ей клинок и назвал его Ярость. Как воплощение неистового гнева Юкико из-за смерти отца, из-за того, что земля умирала вокруг нее.

Но когда она сжимала клинок в руках, ей было просто жаль, что до этого дошло: ведь кровь проливается без всякой причины, поскольку все на поле сражаются ради одной цели.

И Юкико проникла в чужие умы, минуя преграды и ощутив песнь мира. Если бы она могла увидеть их, то сумела бы прикоснуться к ним, дотянуться сквозь бурю смерти и боль, бушующую в ее голове. И в итоге она наводнила сознание каждого мужчины, которого смогла разглядеть, образами древних драконов, с грохотом врывающихся в залив Рю, моряков-гайдзинов, спасающихся бегством на крошечных лодочках, цунами из зубов, разбивающих в щепки здания на берегу.

Овладевая первобытным страхом, который испытывали люди при виде гигантских чудищ, и передавая его солдатам. Этот ужас зародился в умах мужчин еще в детстве: тогда они, маленькие мальчики, прятались под одеялами, за окнами дул зимний ветер, а монстры под кроватями скребли длинными когтями доски пола.

Бежать.

Единственное слово в сознании каждого, леденящее до мозга костей, останавливающее воина, идущего в атаку, срывающееся с губ, летящее кубарем, выкрикнутое девушкой верхом на грозовом тигре. Волосы хлещут ее по глазам, пока вокруг завывают ветры, падает снег, и гром разрывает небеса.

Бежать.

Стая Края вечных бурь прибыла, окутанная градом из черных снежинок, полдюжины тигров быстро приземлились на штурмовой мост. Кайя и Буруу оставили в покое поверженного гайдзина и вцепились передними лапами в перила.

Грозовые тигры били крыльями и ревели от напряжения. И все вместе, очень медленно, они сорвали конструкцию с берегов, выкорчевав куски мерзлой земли. Железная платформа скрипела на стыках, прогибаясь под собственным весом, арашиторы ревели, пока тащили ее вверх, разворачивали и, наконец, отпустили, позволив упасть. Затрещали сварные швы, застонал металл, ударившись о черную, как смоль, Амацу, разлетелись в воздухе крупные брызги, и мост погрузился в воду, неспешно опускаясь на дно.

Армия гайдзинов была в полном беспорядке. Воины еще стреляли из луков, но промазывали, и стрелы падали редкими дождевыми струями. Юкико смотрела на них сверху вниз, вступая в песню жизни, заполняя людские мысли.

Скорбь о смерти Акихито, о потере друга, нежного, доброго и храброго, ушла навсегда. Подобно гайдзинским матерям, сыновьям и дочерям, попавшим в чрево невольничьих кораблей, которых больше никто никогда не увидит. Схожее горе, независимо от цвета кожи или имен богов и богинь, в которых они верили. Просто боль от того, что кто-то любил кого-то, но человека забрали навсегда, и он или она никогда не вернутся, и вообще не важно, сколько крови прольется в отместку.

Все одинаковы.

Все мы одинаковы.

И те, кто не убежал с образами драконов в мыслях, опустили головы, и глаза людей наполнились слезами, а почему, они даже не знали. Из онемевших пальцев выпали луки, и, выдохнув, они прошептали имена матерей и дочерей, отцов и сыновей, пораженные в сердце, истекающее кровью.

Арашиторы взмыли в небо, черно-белый рой, с очами цвета жгучего янтаря и яркого изумруда. Направляясь на запад, Юкико наблюдала, как топчется по Йаме Землекрушитель подобно лавине, оставляя за собой бетонную пыль и крики. Она видела флот Гильдии, в дыму, огне и сверкающей стали. Темной тучей накрывался город Лис. Корчеватели-кусторезы загнали в угол толпу бусименов Кицунэ возле разрушенной стены и теперь рубили и резали их, как раскаленный клинок черный снег.

А позади солдат, среди руин, съежилась толпа беспомощных мирных жителей, всего лишь в минуте или двух от резни.

ЮКИКО…

Я вижу их.

ПОХОЖЕ, ЛИС НЕ ПРИГЛЯДЫВАЕТ ЗА СВОИМИ.

Юкико стиснула зубы, сжав катану так сильно, что заныли пальцы. И, наконец, почувствовала ярость, в честь которой Даичи дал название клинку. Вот она подступает к горлу, пузырится на языке, одна рука прижата к железу на животе, а на рукояти меча побелели костяшки.

Значит, сейчас мы приглядим за ними.

Он почувствовал, как дернулись пальцы, когда мимо пролетел грозовой тигр с Юкико, с ревом устремляясь к орде гайдзинов. Но пальцы не на протезе, а именно плоть – та, которую отхватила эта парочка. Призрачное напоминание о битве на арене Кигена, о том, как он отплатил за ее предательство своим собственным, отбросив любовь ради чести. Верности. Рабства.

Оставив только ненависть.

– Вот и она! – Хиро вырвал цепную катану из ножен. – Давай за ними!

– Мы не можем двинуться с места, господин! – выплюнул рулевой. – Кицунэ заманили нас в ловушку!

Хиро посмотрел на палубу «Почетной смерти», на жестокую схватку между самураями Лиса и Тигра. Целовались друг с другом цепные мечи, взрываясь яркими вспышками рычащих искр, растекались по полированному дереву яркие струи, люди сражались, кричали и умирали в лужах пролитой крови. Но «Смерть» была прочно зажата между двумя неболётами: броненосцем Кицунэ и торговым судном Рю. В такелаже запутались абордажные тросы, корпус крепко держали крюки-захваты.

Хиро повернулся к личной охране – шестерым элитным бойцам, стоявшим неподалеку.

– Спускайтесь туда и освободите нас. Убийца Йоритомо беспрепятственно летает, пока мы барахтаемся среди солдат Исаму. Мы должны были бы уже окропить клинки ее кровью, а не кровью псов клана Кицунэ!

– Хай! – Самураи выхватили мечи и бросились в смерч мелькающих клинков.

Хиро отвернулся и воззрился на небо, наблюдая за крошечной всадницей, улетающей все дальше и дальше.

Она даже не взглянула на него.

– Ничего, скоро ты меня увидишь, – прошептал он. – И это будет твоим финальным воспоминанием…

За спиной раздались мягкие шаги по палубе, а затем рев двигателей цепных клинков и крик боли. Хиро со вздохом крутанулся на месте, поднимая чейн-катану и парируя удар, направленный в голову, почувствовал, как чейн-вакидзаси глубоко вонзился в его левую руку.

Брызнула кровь, горячая и густая, Хиро отпрыгнул от перил, когда коса вакидзаси снова метнулась к нему, чисто срезав дерево. Он отскочил назад, левая рука теперь бесполезно свисала вдоль тела и кровоточила. Потом поднял катану в защитную позицию и уставился на девушку, которая собиралась обезглавить его.

Маленькая, легкая и острая, как кинжал. Черные волосы, отхваченные лезвием цепного меча, разметались короткими неровными прядями. Пухлые губы, словно покусанные пчелами, скривились в усмешке, когда она оторвала цепной вакидзаси от перил, добавив оборотов двигателю. В последний раз, когда он видел ее, она была закутана в красивое алое платье и порхала по дворцу сёгуна. Теперь она в черном, с нагрудной пластиной из темного железа. Однако он сразу узнал ее и мечи в ее руках – когда-то ими владел его двоюродный брат, дорогой Ичизо, найденный мертвым в своих покоях после того, как повстанцы сожгли город дотла.

– Мичи, – прошипел он.

– Мой господин даймё.

Он взглянул вверх, на воздушный шар, с которого она свалилась на них, на рулевого, разрубленного ей же почти пополам. Хиро не чувствовал левой руки: с онемевших пальцев капала кровь, образовав на палубе лужицу.

– Впечатляющее появление.

– Твой позорный уход его затмит. – Девушка рванула через палубу, опускаясь на колени и целясь визжащими клинками ему в ноги.

Хиро подпрыгнул, перелетел через нее и приземлился у Мичи за спиной, присев и целясь в ее ничем не защищенный позвоночник.

Мичи заблокировала удар вслепую, резко вскочила и обрушила шквал ударов на лицо, шею, грудь юноши. Его протез выглядел как размытое пятно, двигаясь быстрее, чем любая плоть, изгибаясь в суставах так, как никогда не смогла бы настоящая рука, и Хиро ловко парировал все удары. В такт каждому поцелую клинков вспыхивали яркие искры, столкновение сопровождалось нотами унтертонов хаотической частоты, будто противники играли мелодию на мечах друг у друга.

Девушка закончила шквал атак, отступила назад и парировала два быстрых выпада, уклоняясь от яростного удара сплеча, который снес бы ей голову. Она была почти неподвижной, а лезвия мелькали молниеносно, казалось, в руках у нее веер. Но и Хиро привык к своей железной руке – теперь верхняя конечность стала такой же частью его самого, какой когда-то была плоть: постоянная тяжесть у плеча, холод в груди глубокой ночью. И клинок точно отвечал на каждый выпад, удар, тычок, выплевывая искры, взвывая зубцами, как у бензопилы, рыча, как голодная волчья стая.

Хиро еще раз прицелился свистящим ударом Мичи в горло, взревев на замахе. Она отразила атаку обоими клинками. В воздухе разлетелись сверкающие осколки металла, а по дереву заскрипели подошвы ее ботинок, когда девушка откатилась на три фута от противника.

Мичи тяжело дышала, и на лице ее отразилось изумление, когда она поднялась и выпрямилась, а после слегка присела, выставив клинки в защитной позиции. Хиро мог читать ее мысли столь же ясно, как если бы она произнесла их вслух.

Мичи, святая угодница мечей Кагэ. Любой другой мужчина, с которым она столкнулась бы лицом к лицу, был бы давно мертв. Но сейчас ее стремительная атака провалилась. И каждая прожитая им секунда могла стать той секундой, когда он просто позовет на помощь дюжину элитных самураев, сражающихся на палубе внизу.

Но нет. Разве в этом есть хоть намек на честь?

Хиро рассмеялся и подвигал механической рукой взад-вперед.

– Говори о Гильдии все что хочешь, Мичи-тян. – Он добавил оборотов чейн-катане. – Но проблему с плотью они, похоже, сумели решить.

– А смогут ли твои хозяева изготовить тебе другую голову?

Ложный выпад. Парирование удара. Искры.

– Они мне не хозяева! – рявкнул Хиро.

Теперь настала очередь Мичи рассмеяться.

– Буруу забрал у тебя и глаза вместе с рукой?

И в нем вспыхнула ярость. Внезапная, жгучая. Он почувствовал, как потрескивает пепел на коже, и, взревев, опустил меч к ее голове.

Но Мичи отразила нападение, и его клинок пробил доски, воткнувшись в палубу. И тогда она приблизила вакидзаси прямо к его горлу и ударила ногой по застрявшему лезвию. Удар клинка пришелся ему в подбородок, подрезав козлиную бородку, Хиро ослабил хватку и отклонился назад. Откатившись в сторону, он поднялся на ноги, вытащил вакидзаси и включил зажигание.

Мичи подобрала с палубы его катану и перебросила через перила.

Небрежно.

– Правда ранит, мелкий даймё? – улыбнулась она.

– Закрой рот, сука.

Удар. Парирование. Выпад. Парирование. Искры.

– Боги, посмотри на себя! – Мичи отбросила волосы с глаз, окидывая взглядом бойню, творившую вокруг. – Все эти смерти – как раз из-за того, что Юкико предпочла стоять во весь рост, а не преклонять колени в тени Йоритомо. А ты до сих пор стоишь на коленях.

– Не произноси при мне ее имя.

– Она любила тебя, понимаешь.

Хиро отпрянул, словно Мичи была нефритовой гадюкой, свернувшейся кольцом и готовой нанести новый удар.

– Я видела любовь в ее глазах, когда она говорила твое имя. Как цветок, раскрывающийся в первых лучах весны…

– Заткнись!

– Ты же знаешь, что был у нее первым. И она у тебя, я права?

– ЗАКРОЙ ГРЕБАНЫЙ РОТ! – Крошечная часть мозга Хиро кричала, что с ним играют, манипулируют, заставляя совершить неуклюжую, воющую атаку.

Но внутренний голос потонул в негодовании, ярости, крови, текущей из струпьев, которые небрежно содрала сучка Кагэ. И тогда он опять бросился в атаку, наблюдая, как пухлые губы, словно ужаленные пчелой, изгибаются в улыбке, а девушка движется подобно воде, струящейся по гладким речным камням.

Отразив удар Хиро, она обрушила вакидзаси на его руку с мечом, с хрустом пробив поперечину, перерубив топливопроводы, и клинки замерли. Мичи резко присела, пнув юношу по лодыжкам, пока он, спотыкаясь, пытался увернуться, но его отшвырнуло на палубу.

Хиро впечатался лицом в перила, перевернулся на спину, задыхаясь, когда из сломанного носа хлынула кровь.

Они идут по лотосовым полям, и он сидит у отца на плечах. С горящими глазами протягивает руку, чтобы коснуться родительских мечей, таких тяжелых, что он едва мог их поднять.

«Я же вырасту и стану таким, как ты, папа?»

Мичи опустила ногу на цепной меч Хиро, а ее собственный рычал у нее в ладони.

Ветер играет в волосах, спутанный пучок цвета воронова крыла отражается в ее глазах, которые уставились на Хиро без единой капли жалости.

– Ты даже не представляешь, что ты забрал у меня. Верно? – прошипела Мичи. – Пусть Господь Идзанаги дарует тебе сил умереть достойно…

– Когда же ты заткнешься? – сплюнул Хиро. – Покончи с этим, ради любви к богам…

Мичи приблизила жужжащие зубья катаны к горлу Хиро.

– Хочу сделать тебе прощальный подарок, прежде чем ты покинешь нас, – сказала Мичи. – Чтобы отплатить за доброту, которую ты проявил к моей госпоже. Надеюсь, ты еще помнишь леди Аишу, даймё? Помнишь, как ее приковали к станине с механизмами ради вашей славной династии. Как ее насиловали по ночам гильдийцы своими почетными трубками для оплодотворения? А все это время твоей династии уже было обеспечено продолжение. И оно растет в животе девушки, которой ты когда-то признавался в любви. – Она забарабанила ногтями по рукояти катаны. – Их двое.

– Что? – Глаза Хиро расширились.

– Я мечтала просветить тебя, ублюдок.

– Юкико беременна?

– Ты никогда не увидишь их лиц. Никогда не подержишь в объятиях и не услышишь, как они называют тебя папой. – Мичи улыбнулась холодной и пустой, какой-то замогильной улыбкой. – Зато теперь… теперь ты понимаешь, что такое потеря. – Девушка подняла меч, стальные зубья рассекли воздух, когда она занесла клинок для удара.

Хиро облизнул губы, пробуя на вкус пепел от погребальных подношений. Глаза не мигают. Хороший конец.

Конец воина.

Как у отца? Боги…

– Подожди, – попросил он.

– Нет, – ответила она.

Все в последнем вздохе было слишком реальным – каждый нерв пел, каждое чувство было живым. Ветер поглаживал кожу. Черная снежинка таяла на щеке. Кричали люди. Лязгали мечи. Кто-то бежал, громко топая. Плевались железным огнем сюрикеномёты. Но среди хаотичного потока, среди бури прикосновений, звуков, запахов он видел только падающий клинок.

Он опускался. Стремительно летел прямо на него.

Удар по палубе.

Ее рука – у горла, брызги крови, распустившиеся яркими лепестками, когда сюрикен пролетел сквозь нее.

Свист сюрикена повис в воздухе, как дым. Глаза Мичи стали огромными, она развернулась, пуская в ход вакидзаси, и тогда выстрелил еще один боец.

На нагруднике Мичи заплясали искры, с предплечья, плеча, лица снова брызнули алые струи. Черты лица исказились, когда она ринулась навстречу металлическому граду, хрупкая, маленькая и смертоносная, обманывающая противника столь легко, будто не сражалась, а играла на сямисэне. И она не проронила ни единого слова.

Однако Мичи убила их обоих – смельчаков, у которых хватило здравого смысла посмотреть в сторону рулевой рубки, бросившихся на защиту даймё, когда остальные озаботились спасением собственных жизней. Девушка изрубила их на куски, не сознавая, что потратила на это последние силы. И, повернувшись к Хиро спиной, рухнула на колени, прижав ладонь к горлу, вакидзаси шлепнулся в кровь, уже скопившуюся на палубе.

Как много крови.

Когда она пыталась ползти, не сводя с него глаз, лицо ее скривилось от ненависти. Мичи упала на живот, царапая ногтями дерево, а ноги уже подергивались и в агонии стучали по доскам. Теперь, когда кровь из нее вытекала дымящимся потоком, она двигалась исключительно за счет ненависти.

А Хиро – беспомощный – мог только смотреть.

Через несколько мгновений лицо Мичи совсем побелело, осунулось, хотя она еще пыталась говорить. Рубиново-красные, обожженные пчелами губы продолжали шевелиться. Ее последняя воля и завещание. Возможно, что-то очень дорогое. Имя любимого человека? Или мудрое высказывание, чтобы высечь на ее могильном камне? Чтобы люди поняли, кем она была и почему именно здесь закончила свой путь?

Хиро тоже прополз по крови, прижался ухом к ее губам.

Едва слышный шепот, два слога, хрупких, как стеклышки.

Молитва.

Эпитафия. Окутанная дымом.

– Гореть…

42

То, что будет

Заряды установлены. Таймеры настроены. Каори мрачно улыбнулась в темноте.

Они поставили в резервуаре чи четыре бомбы: любой хватило бы, чтобы воспламенить пары топлива и привести к катастрофе. Никто из мятежников точно не знал, насколько глубоко простирается резервуар, но там определенно плескалось достаточно чи, чтобы снести Главдом со склона горы.

Когда каждое устройство трижды проверили, Мисаки повернулась к Каори.

– Как вы планировали уйти отсюда, Кагэ?

Каори пожала плечами.

– Украсть броненосец и попробовать улететь.

– Команда на корабле ждет нашего возвращения. Один из братьев закладывает взрывчатку под другую посадочную платформу, чтобы отвлечь внимание. Мы окажемся под шквальным огнем, если взлетим без разрешения. Если хотите, прихватим вас с собой.

Каори бросила быстрый взгляд на Маро и остальных. Они медленно кивнули.

– Мы согласны.

– А как насчет твоего отца? – спросила Мисаки.

Каори моргнула. Почувствовала, как крутанулся в животе нож.

– Отца?

– Он в Главдоме. О нем упоминали в отчетах службы безопасности. – Мисаки пожала плечами. – Я подумала, что вы здесь именно поэтому.

– Он… – Голос Каори дрогнул. – Он еще жив?

– Стоит ли удивляться, что Первый Бутон пожелал поговорить с лидером Кагэ?

– Он… с Первым Бутоном? – Глаза Каори сузились за респиратором.

– В Камере Пустоты, – подтвердила Мисаки.

– Как нам туда проникнуть?

– Никак. Напасть на Первого Бутона в его святилище – значит совершить самоубийство.

Каори подошла на шаг ближе и посмотрела в налитые кровью глаза.

– Я спросила, как нам проникнуть…

– Слишком сложная задача, чтобы рисковать жизнью ради одного человека, – раздался металлический вздох.

– Великого человека, – пробурчал Маро. – Он отдал все, чтобы спасти эту землю.

– Если бы он отдал все, от него не осталось бы ничего, что можно было бы еще спасти.

– Ты говорила, что действуешь ради дочери, – заявила Каори. – Что нет на свете большей любви, чем любовь родителя к ребенку. А у меня нет детей. Нет семьи, кроме него, а еще братьев и сестер Кагэ. Некоторые из них стоят рядом. Сегодня я не оставлю их без внимания. Я умру первой.

Мисаки не шелохнулась, внимательно оглядывая членов Кагэ.

– Камера Пустоты – наблюдательный пункт. Куполообразная крыша. Пролезете через люк и сразу же ее увидите. Но ваши шансы пробраться туда незамеченными…

– Мы – тени, – перебил Маро. – Предоставь нам инициативу.

– Пятнадцать минут. Потом от этого места останутся лишь развалины.

– Мы понимаем, – кивнула Каори.

– Первого Бутона Тодзё охраняют Инквизиторы, – предупредила Мисаки. – Они обладают силой, рожденной безумием. И умеют двигаться, как тот самый дым, которым они дышат. Вам придется бороться за каждый дюйм пути. И понадобится заступничество богов, чтобы иметь хоть какую-то надежду на победу.

– То есть у нас впереди очередной день, наполненный заботами, – улыбнулась Каори и кивнула друзьям. – Выдвигаемся.

Даичи моргнул, не в силах поверить в услышанное. И уставился на Первого Бутона, сидящего на Троне машин. Дыхание с хрипом вырывалось из почерневших легких.

– Ты хочешь, чтобы я убил тебя?

– Для «хочешь» здесь почти нет места. Я про другое – я умираю, а именно ты приносишь мне смерть.

– То, что будет…

– А ты, должно быть, слышал об этом. От юного Кина, полагаю? Он рассказал, что увидел в Палате Дыма? – Тодзё указал на трон, и глаза его вспыхнули. – Он упоминал, что будет Первым Бутоном, когда меня не станет? – Тодзё щелкнул рычажком на подлокотнике, и по полу разнесся гулкий скрип.

Глухая песня могучих зубчатых цепей зазвучала в стенах, огромный куполообразный потолок начал откатываться назад, приглашая внутрь жестоко резкий дневной свет, от которого Даичи вздрогнул.

В расширяющейся щели завывал холодный ветер, он наносил колющую боль легким, хотя и прогонял вонь чи, сочащуюся со стен.

Моргая от яркого света, Даичи различил смутные очертания собравшихся Инквизиторов – две дюжины одетых в черное, из респираторов валил темный, как полночь, дым.

– Пора, – приказал Тодзё. – Оставьте нас, братья.

– Первый Бутон…

– Я передам ей привет от вас, змееныши. Сегодня на трон взойдет новый Первый Бутон. Ступайте и подготовьтесь к его приходу, посыпьте подошвы его ног пеплом Лисов.

Инквизиторы поклонились, низко и торжественно, сложив ладони вместе, и проговорили в унисон:

– Ради Матери.

– Ради Матери, – кивнул Тодзё.

Инквизиторы гуськом покинули зал через отверстие, раскрывшееся в радужном портале, который с металлическим скрежетом закрылся за ними. И лишь четверо застыли у стен. Даичи оказался всего в нескольких шагах от сердца власти Гильдии в Шиме.

Уставился на свою перевернутую ладонь.

Все четыре Инквизитора находились довольно далеко от него и не смогли бы остановить пленника. Как только глаза привыкнут к свету, он сможет свернуть шею старику, как гнилушке. Ни за что на свете Кин не стал бы Первым Бутоном – Даичи знал, что любовь мальчика к Юкико никогда не позволит ему править Гильдией. Но, похоже, они считали, что он готов шагнуть в пустоту, оставленную за собой Тодзё…

– Если Кин должен стать следующим лидером, почему он не в Главдоме? Под защитой?

– Потому что он БУДЕТ следующим лидером Гильдии.

– Но разве вы не должны обеспечить его безопасность? Зачем рисковать жизнью Кина при штурме Йамы?

– Мы ничем не рискуем. Что будет, то будет.

– Какое-то безумие! В жизни ни в чем нельзя быть уверенным.

– Глупости. Все предопределено. Разве ты этого не чувствуешь, с тех пор как чернота впервые укоренилась в легких? Полагаю, именно уверенность принесла тебе ясность. Мир. Силу. Ты согласишься со мной, Даичи-сан. Тебе было суждено оказаться здесь и говорить со мной прямо сейчас.

– Я сам сделал выбор. Во благо или…

– Мы рабы судьбы. Замысла за пределами нашего понимания.

– Тут нет никакого смысла. Никакой связи. И нет никаких кукловодов.

– Значит, ты не веришь в богов?

– Ну…

– Я смотрел в будущее, Даичи-сан. Видел эту сцену каждую ночь в своих снах. В Палате Дыма мы широко раскрываем внутренний взор, заглядывая в лабиринт судьбы. Те, кто обладает силой, лицезрят самый важный момент своей жизни. Как такое может быть, если жизнь не предопределена заранее? Если любые события, приведшие к главному мгновению, не высечены в камне?

– Но если есть предопределенность, то в чем вообще смысл жизни?

– В ней нет никакого смысла. Вообще. Это истина, которую она шепчет нам в темноте.

– Она?

Тодзё указал на стены скрипучим взмахом руки. Даичи огляделся, его глаза были прищурены после недель, проведенных во мраке. Но спустя мгновение он различил фрески, вырезанные глубоко в граните. Бог Идзанаги взбаламучивающий океаны творения копьем. Богиня Идзанами, погибающая при рождении Шимы. Бог-Создатель, стремящийся вернуть возлюбленную, но безуспешно. И наконец, она. Женщина, сидящая на троне из человеческих костей и ждущая во тьме.

Одна.

– Эндзингер, Даичи-сан, – сказал Тодзё. – Вестница. Конца.

– Богиня Идзанами.

– Хай.

– Но почему? Что она…

– Уничтожает. По тысяче человек. Каждый день.

– И вы, дураки из Гильдии, пытаетесь помочь ей? Чтобы положить конец всему сущему?

– Не каждому в Гильдии известно о замысле. Большинство из них так же слепы, как и вы. Никогда не задают вопросов.

– Но как? Она навсегда заперта в Йоми…

– Когда-то она стремилась вернуть себе мир. Обманом заставила ребенка открыть врата, которые запечатал Идзанаги. И через них отправила своих детей воевать с миром людей.

– Война за Врата Дьявола.

– Именно.

– Но Танцующий с бурей Тора Такехико ворвался в Йоми и запечатал их навсегда.

– Когда врата в Йиши превратились в руины, она стала искать иной путь в мир. Другой ключ, чтобы отпереть их. Новый алтарь, политый кровью тысяч людей.

– Кровавый лотос…

– Хай.

– Мертвые земли…

– Хай.

– О мои боги…

– Нет, нет, – усмехнулся Тодзё. – Твоя Богиня.

– А в итоге лотос, война гайдзинов, иночи… все – лишь для того, чтобы развязать очередную адскую войну?

– Войны не будет, – ответил Тодзё. – Из трещин, что мы разрываем на поверхности острова, вылезут не только óни. Малыши уже начали прибывать, когда мы закончим, трещины будут достаточно большими, чтобы выпустить на волю величайших обитателей Йоми. Ужасы за гранью воображения. Темная Мать будет ходить по островам. А вслед за ней? Пепел – сплошной пепел.

– Безумие… – выдохнул Даичи.

– Мы не смогли бы сделать это без вас. Вы чудесные маленькие бескожие. Вы были очарованы безделушками, которые мы вам дарили. Двигатели, неболёты и цепные мечи для ведения ваших войн и пополнения кладовых рабами-гайдзинами, чья кровь орошает землю, из которой должна произрасти Богиня. – Тодзё задумчиво покачал головой. – Невозможно было вообразить масштабность задачи, когда мы только начинали. Ведь нас, Змеев, осталось мало. И если бы нам тогда сказали, что мы сможем убедить страну стать соучастницей собственной смерти, не просто сидеть сложа руки и позволять нам работать, но по-настоящему помогать… Что ж, мы бы назвали говоривших это сумасшедшими. – Смех Тодзё был подобен хлопанью тысячи металлических крыльев. – Но вы были слепы. И наивны.

– Вы лгали им! – прорычал Даичи. – Никто не мог знать…

– Или не хотел? Ведь вы, люди, не безглазые. Вы видели, какой ущерб наносите всему. Красные небеса. Черные реки. Массовое вымирание животных и растений. Но никто и пальцем не пошевелил. Ведь так проще, не правда ли? Жить в мире, который мы вам подарили? Мы никогда никого не принуждали, Даичи-сан, а просто дали вам клинок и позволили перерезать себе горло.

Даичи сплюнул на пол слизь.

– Не все из нас слепы. Некоторые видят, что вы творите.

– Вот за что я тебе благодарен.

– Но зачем? – прохрипел Даичи. – Почему ты мне это рассказываешь?

– Потому что ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить это. Чему быть, того не миновать. Что будет, то будет.

Даичи не видел лица Тодзё, но мог поклясться, что старик улыбается. Беззубая ухмылка за хитиновой маской, желтоватая кожа и рахитичные кости, удерживаемые вместе клеткой из латуни.

Внутри Даичи бушевала ярость, жгучая, слепящая ненависть, из которой он черпал столько сил. Подарок, который он уговаривал Юкико принять. А теперь он – в самом сердце силы Гильдии, чей лидер почти беспомощен. Человек, несущий ответственность за отравленное небо, почерневшую землю и бесконечные могилы.

Тодзё заслуживал смерти. Прямо сейчас. Заслуживал, чтобы ему свернули шею и оторвали голову, чтобы последним ощущением Бутона был разрыв спинного мозга и последовавшее затем медленное удушье.

Даичи может убить его. Однако если все, что сказал Тодзё, являлось правдой, от горькой истины никуда не деться.

– Смерть слишком хороша для тебя, – прошипел Даичи.

– Смерть не думает, а берет. Хорошо или плохо тут ни при чем.

Даичи кашлянул. Один раз, второй. Схватился за живот, когда начался приступ, боги, нет, не надо…

– Если бы это было так, ты бы не умирал. Ибо разве ты не… хороший человек?

– Нет… – Даичи вытер губы, тяжело дыша и опять сплевывая что-то темное. – Я – убийца. Десять лет сопротивления не искупят… пожизненного служения режиму, построенному на бойне и лжи.

– Не испытывай стыда. Ты – то, что было задумано. А все твои деяния и были тебе уготованы. Прими это, и обретешь свободу поступать так, как изначально заложено в твоей природе.

– И ты хочешь, чтобы я тебя убил, – выкашлял Даичи. – Якобы такова моя природа. Я посвятил жизнь уничтожению твоего вида… И вот ты здесь, в пределах моей досягаемости, и у меня нет причин не убивать тебя. Ибо, хотя ты думаешь, что Кин возвысится на твоих останках, я говорю тебе, что знаю мальчика лучше, чем любой дымный сон… Он никогда не будет править Гильдией.

– Что будет, то будет…

– С меня хватит. – Даичи уставился на дребезжащий трон. – Ты утверждаешь, что все предсказано – и зал, где мы находимся, и твоя могила, и я, потенциальный убийца Первого Бутона. Но твои сны, старик, не властны надо мной. Я строю свой собственный мир… Это мои победы и поражения, моя любовь и потери. Я выбираю, кто я. Каждый день. Я поднимаюсь и стою. А в мире, который описал ты, я преклоняю колени. – Даичи выпрямился, расправил плечи, сжал кулаки. – И поэтому, хотя у меня есть основания убить тебя… я воздержусь. Я принял решение. Твое «что будет» осуществится только в том случае, если я захочу. Но у меня теперь нет такого желания. – Он сплюнул на пол. – Забирай себе предопределенность, которая, по-твоему, и есть правда.

Тодзё долго молча смотрел на него, и единственным звуком был отдаленный раскат грома. А потом Первый Бутон захлопал в ладоши, металл ударялся о металл – звук удара молота по наковальне подчеркивался глухим шипением, которое Даичи распознал как смех.

– Вы, бескожие, – проронил Тодзё. – Как вы любите иллюзии.

– Можешь лгать, сколько хочешь. – Даичи снова сплюнул. – Я умру так, как жил последние десять лет: свободным. И не дам тебе смерти, которой ты желаешь.

– Я не говорил, что ты даруешь мне смерть, Даичи-сан. Я лишь сказал, что ты принесешь ее. – Тодзё поднял голову к небу. – Я полагаю…

Из облаков на него, как стрела, упала тень. Сверкнул в вытянутой руке клинок – золотые журавли, плывущие по черному лаку. Закаленная сталь пронзила начищенную до блеска латунь, прошила стык между плечом и горлом и вышла через грудь, залитую багрянцем.

– Наконец-то… – выдохнул Первый Бутон, когда Каори вырвала вакидзаси.

– Дочь, нет!

Но Каори, подняв клинок, с искаженным от ненависти лицом отрубила Первому Бутону голову.

43

Яркий, как солнце

Кин лежал в луже крови, прижав к бедру покрытые рубиновой пленкой руки. Сятей оказал ему элементарную первую помощь – наспех наложил швы и повязку. Этого оказалось достаточно, чтобы остановить кровотечение. Юношу прислонили к перилам, и он смотрел в иллюминаторы на разыгравшуюся внизу бойню.

Землекрушитель было не остановить, он проламывался сквозь дома, храмы и многоквартирные здания на своем мучительном пути к Кицунэ-дзё. Командор Рей был безжалостен, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы расчистить огромные участки бетона и древесины от солдат, взмахнув несколько раз массивными орудиями, извергая огонь из огнемётов на брюхе Землекрушителя, поджигая обломки вокруг.

– Командор, дозорные докладывают о четырех арашиторах, приближающихся с юго-востока.

– Воздушные батареи заряжены?

Кин услышал глубокий металлический скрежет, постепенно интенсивно нарастающий.

– Хай.

– Тогда пусть приближаются.

Ужас сковал внутренности Кина, глаза расширились, когда Землекрушитель повернул голову в сторону грозовых тигров. Юноша заметил четырех: два черных и столько же белых, направлявшихся прямо в зону обстрела Землекрушителя.

Кин высматривал мелькание металлических крыльев или всадника среди группы, и устыдился, почувствовав прилив облегчения, когда понял, что Юкико среди них нет.

– Они почти вымерли, – пробормотал он. – Вероятно, в мире в живых осталась только эта горстка.

– И теперь горстку будет легче погубить, – проскрежетал Кенсай. – Огонь!

Звери приблизились, а после разлетелись в четырех разных направлениях. Рей подождал, пока все окажутся в пределах досягаемости, и нажал на спусковые крючки. С оглушительным треском, как будто одновременно заработали тысячи колес для зажигания, воздух вокруг дробилки наполнился выстрелами железомётов – град крошечных металлических шариков крошил перья, мясо и кости, и прекрасные существа превращались в бесформенную кашу, разбиваясь о землю окровавленными останками.

– Будь ты проклят! – закричал Кин, пытаясь подняться на ноги. – Когда же ты будешь счастлив, дядя? Когда не останется ничего, кроме пепла?

В живот Кина врезался одетый в латунь кулак лотосмена, согнув юношу пополам и опустив его на колени. Кин перекатился на бок, хватая ртом воздух.

– Полный вперед, – сказал Кенсай.

Даймё Исаму стоял на «Счастливчике лисе», наблюдая за разворачивающейся битвой. Железные самураи Кицунэ расчищали палубы корабля гильдии «Запах лотоса», перемещаясь среди оставшихся облакоходов, кромсая их на куски. Из-за пепла, гари и дыма сказать, как продвигалась битва, было практически невозможно, но Кицунэ пока держались в воздухе.

На земле же ситуация была совсем другой.

Старый вождь клана наблюдал в подзорную трубу, как Землекрушитель приближается к Кицунэ-дзё, уничтожая все на своем пути. Сердце мужчины на краткий миг воспарило, когда он увидел, как четверо арашитор бросились в атаку на монстра, Землекрушитель с легкостью сбросил великолепных зверей с небес, и сердце даймё ушло в пятки.

Мимо кормы пронеслась новая группа грозовых тигров, едва ли полдюжины, черных и белых.

Исаму громко закричал, увидев всадниц на спинах двух арашитор:

– Танцующая с бурей!

Экипаж отреагировал на возглас, а вокруг «Лиса» закружились арашиторы, сверкая глазами и окровавленными когтями. Приземлившись на палубу, грозовые тигры разнесли в щепки обшивку.

Тот, кого звали Буруу, взревел, другие звери уселись, как на насесте, на носу, на шаре и перилах – создания невероятной грации и красоты даже посреди безбожной бойни.

Юкико соскользнула со спины Буруу, Хана последовала ее примеру. Девушки были покрыты кровавыми пятнами, но сами казались бледными, как голодные призраки.

Юкико сорвала защитные очки, обнажив налитые кровью глаза, и по испачканным пеплом щекам тянулись дорожки слез.

– Рад тебя видеть, девочка, – кивнул Исаму. – Мы боялись, что ты была среди тех арашитор, которые пали под огнем Землекрушителя.

– Я потеряла их из виду. – Голос Юкико дрожал, едва слышный из-за рева машин. – Мы отбили атаку гайдзинов и уничтожили группу корчевателей-кусторезов возле пролома в стенах. Я не знала, что они собрались атаковать… Им следовало подождать…

Хана тяжело дышала, приоткрыв губы.

– Ублюдки… гильдийцы…

– Тут нет вашей вины, – покачал головой Исаму. – Машину не остановить.

– Если бы я увидела, где сидит рулевой, я могла бы превратить его мозги в суп, – продолжала Юкико. – Но мы не можем подобраться достаточно близко. Сюрикеномёты изрежут нас в клочья.

– Наверное, мятежники потерпели неудачу, – заметила Хана. – А без них нам нечего метнуть в монстра.

Исаму ухватился за перила, посмотрел на свой город. Он чувствовал, что сильно измотан. Усталость сидела в костях. И в сердце. Он похоронил пятерых сыновей. И жена его тоже ушла. Род прервался. Оборван войной, построенной на лжи, и страной, построенной на крови.

Все впустую?

– Нет, Танцующая с бурей. – Исаму повернулся к Хане. – У нас есть чем метнуть. – И старый вождь клана направился к краю рулевой рубки. – Солдаты клана Лиса! Кицунэ-дзё в опасности! – крикнул он гулким голосом. – Полный вперед к Землекрушителю!

Облакоходы перерезали тросы крюков-захватов, и «Запах лотоса» пустился в дорогу по воздушному течению в удушливых небесах, только теперь его экипажем были призраки и мертвецы. Рулевой «Лиса» развернул судно, добавил оборотов двигателю, оставляя за собой шлейфы иссиня-черного дыма. Арашиторы, сидевшие на бортах, отлетели в сторону, разорвав в клочья все корветы Тора, у которых хватило глупости встать у них на пути.

– Даймё… – Глаза Юкико расширились. – Вы и в самом деле намерены…

– У нашего флота нет оружия, которое могло бы пробить шкуру твари, девочка.

– Вы хотите его протаранить? – В голосе девушки звучало недоверие. – Использовать в качестве оружия флотилию?

– Именно это я и хочу сделать, Танцующая с бурей.

– Безумие… – прошептала Хана.

– Овладеть длинным и коротким мечами, а затем умереть, девочка.

– Боги, нет! – воскликнула Юкико. – Честь и слава? Что, черт возьми, с вами, люди? Почему вы стремитесь покончить с собой?

– Если у тебя есть другое предложение, Танцующая с бурей, я готов все выслушать.

Юкико стиснула зубы и посмотрела на грозового тигра. Исаму обратил внимание, что она нахмурилась еще сильнее, но оставалась немой как могила.

– Значит, других идей у нас нет, – молвил Исаму.

– Должен быть иной способ…

– Не все жертвы напрасны. Не все, кто отдает жизнь, делают это ради славы или чести. Некоторые поступают подобным образом из любви. Ради клана, будущего и семьи. Ради чего-то большего, чем мы сами.

– Отец сказал мне нечто в этом духе. Целую жизнь назад.

– Мудрый человек. – Исаму посмотрел на свои руки и вздохнул. – Мудрее большинства отцов.

Под ними раскинулся город Йама, и пылающий след разрушений, оставленный Землекрушителем, был виден сквозь завесу дыма и гари. По обломкам топали корчеватели-кусторезы, в небесной гавани, в районе рынка, на руинах завода по переработке чи бушевали жестокие кровавые столкновения. Шаги колосса сотрясали землю, как битое стекло.

Вскоре к «Счастливчику лису» присоединились еще четыре корвета Кицунэ, и флотилия направилась к позиции Землекрушителя. Рулевой отрегулировал высоту, выровняв «Лиса» с головой голиафа, вливая каждую каплю чи в ревущие двигатели.

Облакоходы, бусимены и железные самураи собрались на палубе рулевого, взгляды их были прикованы к гигантскому монстру.

Исаму повернулся к своим людям с улыбкой на перепачканном пеплом лице.

– Воины, вы храбро сражались сегодня, но битва еще не закончена. Садитесь в спасательную капсулу и спускайтесь для борьбы с Тора на земле.

Бусимен, совсем мальчик, который еще не начал бриться, шагнул вперед и прикрыл кулак ладонью.

– Мы на вашей стороне, даймё! Мы останемся здесь!

– У вас есть долг перед семьями. А этой баталии пока не видно конца. Сейчас вы должны уйти. Присмотреть за нашим городом.

Речи Исаму были встречены вызывающими взглядами, молчаливым неповиновением, шарканьем ног.

Глава клана приоткрыл рот, обнажив зубы, и пять десятилетий командования превратили его слова в сталь.

– Это прямой приказ! – рявкнул он. – Уходите! Сейчас же!

Солдаты Кицунэ неохотно прикрыли кулаки, медленно и низко поклонились с застывшей в глазах печалью. Когда мужчины начали заходить в спасательную капсулу, Исаму шагнул к Юкико и с нежностью положил руку ей на живот. Девушка напряглась от прикосновения, но не отодвинулась.

– Будь добра к ним, – сказал он. – И никогда не отпускай.

Юкико с трудом сглотнула, но ничего не ответила.

Хана поспешно обняла старика, поцеловала в щеку.

– Да благословит тебя Создатель, с любовью склоняемся к твоим ногам.

Девушки направились к Кайе и Буруу. Грозовые тигры наблюдали за людьми сверкающими глазами, взмахивая хвостами, как хлыстами. Исаму поднял руку в знак прощания. И с порывом ветра и шквалами бури звери взмыли в небеса.

Исаму снова повернулся к Землекрушителю, встал у штурвала и бросил на палубу шлем. За спиной старика, на жгучем ветру развевались белые волосы. Он прикрыл пепельно-серые глаза, вспомнив, как жена любила поддразнить его из-за цвета радужки. А потом подумал о Морчебе, об ужасах, свидетелем которых был и которые помогал творить. О сыновьях и опять о жене. Но больше всего он размышлял о времени, потерянном на войне. О том, что упустил, сражаясь с другими людьми, теряющими то же самое. Любовь. Семью. И ради чего? Славы или жадности? Солдат или инструментов?

Ради того, чтобы быть воином? Или оружием?

Теперь уже слишком поздно удивляться.

В ослепляющем дыму вырисовывался силуэт Землекрушителя, башни колосса завывали, извергая шквал выстрелов из метательных орудий. Исаму видел, как ныряют сквозь град огня два корвета, как изрешеченные, вспыхивают пламенем, влетают в брюхо Землекрушителя и отскакивают от плеча-лонжерона.

Огромная рука с цепным клинком сорвала с небес очередной корвет, окрасив облака в адски-красный цвет. «Счастливчик лис» рванулся вперед, Исаму вывернул руль, чтобы избежать неуклюжего взмаха руки монстра, как раз в тот момент, когда в спину Землекрушителя влетел новый корвет.

Корабль охватило пламя – ослепительная бело-голубая вспышка, переходящая в выгоревший на солнце оранжевый цвет, поднимающийся в небеса угольно-черный дым. Исаму взревел, а вместе с ним завыли двигатели «Лиса», когда рука Землекрушителя разорвала киль, осыпая все вокруг дождем осколков, а другая рука опустилась на надувное устройство, разрубив его надвое.

В горле Исаму застрял боевой клич. Возникло ощущение полета, невесомости. Наверху вспыхнул огненный шар, яркий, как солнце. Удар.

Взрыв был оглушительным, из-под ног Кина ушла палуба, когда броненосец Кицунэ столкнулся с головой Землекрушителя. Взорвались вентиляционные отверстия, посыпались искры и пламя, на пол, словно игрушки, рухнули гильдийцы. Повсюду раздавались хриплые крики, мучительный визг металла, шипение труб и треск пламени.

– Доложить о повреждениях! – взревел Рей с трона управления. – Всем постам! Доложить!

Один из братьев, прихрамывая, подошел к пульту, вокруг стрекотали и щелкали мехабаки – прерывистый перестук сотен крошечных барабанов. Кин огляделся по сторонам и заметил, что двое лотосменов помогают Кенсаю подняться на ноги – из его раны, прямо из-под воротника с пряжкой, сочилась кровь.

Голова Землекрушителя с одной стороны провалилась внутрь, левый экран обзора разбился вдребезги, консоли опрокинулись и извергали искры. Вентиляционный канал был вырван из стены, и со сломанных винтов свисала, скалясь обломанными зубами, решетка. Кин стиснул зубы от боли в бедре и сгруппировался для прыжка.

– Во имя Первого Бутона! – Кенсай выругался. – Командор, что вы делаете?

– Простите, Сятей-гасира, их было слишком много!

– Да это же броненосец, брат! Самый настоящий! Сто футов в длину! Как вы могли промазать?

– При всем уважении, Сятей-гасира, но я попал. Его просто несло по инерции.

– Прочь отсюда!

Кин подполз к оторванной вентиляционной решетке, обнажившей ход в канал, окутанный дымом и паром, когда командор повысил голос в знак протеста:

– Сятей-гасира…

– Вон! – взревел Кенсай, отмахиваясь от обеспокоенных лакеев. – Землекрушитель – мое творение! Мой реализованный замысел! Никто не смеет ставить его под угрозу! Ни ты, ни Инквизиция, ни Первый Бутон – никто!

Посмотрим, ублюдок…

И, вскрикнув от боли, Кин поднялся на ноги и нырнул в вентиляционный канал.

Приземление оказалось мягче, чем он ожидал.

Кин летел вниз по покрытому смазкой вентиляционному каналу, и ругательства юноши перекрывали рев двигателей. Преодолев около сорока футов, кувыркаясь и кружась, он в конце концов рухнул на дно воздуховода. Несмотря на сорванную кожу, удар был не столь сокрушительным, однако юноша все равно ударился головой о металл, из легких выбило воздух, и он снова разразился проклятьями.

Прошла целая мучительная минута, когда он пытался вдохнуть, а затем понял, что пол под ним постанывает.

– Слезь, – молил Кина пол. – Да слезь же с меня.

Кин моргнул, едва узнав голос без искажений, провоцируемых шлемом.

– Синдзи-сан?

– Кин-сан? Что за чертовщина? Ты что, свалился в вентиляционную шахту?

– Падение подразумевало бы… случайность…

– Похоже, черт тебя дери, ты сломал мне ребра…

– Похоже, я сломал себе все, что можно, – простонал Кин.

Скатившись с собрата, юноша с удивлением обнаружил, что Синдзи тоже снял с себя кожу и теперь был одет только в облегающую мембрану, которую каждый член Гильдии носил под внешней оболочкой.

Его настоящая, живая, кожа была бледной, волосы коротко подстрижены, подбородок оказался острым.

– А почему ты голый?

– Кто бы спрашивал. На себя посмотри, заморыш. – Синдзи, морщась, ощупывал грудную клетку.

– Синдзи, какого черта ты здесь делаешь?

Юноша пожал плечами.

– Масео успел предупредить меня, когда его схватили. И я решил, что вентиляционная система – хорошее место, чтобы спрятаться, но моя кожа слишком громоздкая, и бесшумно ползти в ней по воздуховодам не получится. Поэтому я разделся. Оставил пояс с инструментами и мехабак. – Синдзи взглянул вверх. – Что, черт возьми, произошло?

– Атака самоубийцы Кицунэ. Их флот протаранил Землекрушитель.

Вновь зазвучала гортанная песня двигателей, заскрежетало железо, отдаваясь эхом в вентиляционном канале. Кин почувствовал, как все заходило ходуном, когда раздался роковой топот гиганта.

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

– Наверное, недостаточно сильно, – пробормотал Синдзи.

– Очевидно, да.

– И что нам теперь делать?

– По плану действовать мы не можем, – вздохнул Кин. – Они поставили на меня жучки. Спрятали передатчик в мехабаке. Они знают, что мы намеревались перегреть Землекрушитель. И даже извлекли взрывчатку из блоков охлаждающей жидкости.

Синдзи почесал в затылке. Юноша казался расстроенным.

– А как насчет решеток рассеивателей тепла?

Кин взглянул на собрата.

– Ты не упоминал ни о каких…

– Признаюсь, я тоже чувствовал себя немного виноватым. Но сейчас мне получше.

– Синдзи, что за…

– Мы не рассказали тебе о запасном варианте, – пожал плечами Синдзи. – Бо не очень-то тебе доверял. И мы заложили дополнительные заряды. Не в блок охлаждающей жидкости. А в рассеиватели тепла. Если Кенсай осведомлен лишь о том, что известно тебе, взрывчатка до сих пор может быть именно там.

– Наверняка они проверили бы везде?

– Она отлично спрятана. Кроме того, у экипажа, вероятно, сейчас есть проблемы посерьезнее, ведь с неба падают броненосцы Кицунэ. Но если заряды еще на месте, мы не сможем взорвать систему охлаждения. Землекрушитель теперь находится внутри крепостных стен Йамы. Мы сровняем с землей город.

Кин кивнул, вытирая рассеченный лоб. Парочка сидела в полутьме, кряхтя от боли, истекая кровью, и прислушивалась к шагам гиганта, к реву двигателей и пению шестеренок.

Кин моргнул, и в сердце внезапно зажглась искра надежды.

– Если только…

– Что?..

– Наш шанс уничтожить армию Тора упущен, – сказал Кин, и на его губах заиграла улыбка. – Но мы все равно можем остановить Землекрушитель.

– Как?

– Надо переставить заряды… – Кин поморщился, перекатившись на бок и встав на четвереньки. – …в систему трансмиссии. Взорвать шток привода, и мы будем обездвижены.

– Заряды находятся в системе охлаждения, Кин. Прямо на решетках рассеивателей. Сейчас там ад.

– Позволь мне заняться этим. И постарайся не отставать.

Синдзи вздохнул и, поморщившись, тоже встал на четвереньки.

– Да, подниматься сегодня с постели было рискованно.

И они поползли сквозь брюхо монстра.

44

Поджигатели

Голова Первого Бутона ударилась об пол, из перерезанных артерий хлынула кровь, стекая по теплоотводам, торчащим из спины лидера Гильдии.

Взмахнув клинком, Каори перерубила кабели, соединявшие тело с троном и потолком и сильно пнула Бутона, отправив кувырком на землю.

По веревке с крыши камеры спустились другие Кагэ, внезапно возникнув за спиной у одного из Инквизиторов.

Накинувшись на мужчину вчетвером, они в одно мгновение разрубили Инквизитора на куски прежде, чем он успел вскрикнуть. Оставшиеся трое, не издав ни звука, помчались по огромному, залитому кровью пространству. Каори спрыгнула с Трона машин и обвила руками шею Даичи.

– Отец… – выдохнула она.

– Дочь, – прохрипел Даичи. – Что ты наделала?

Каори стянула с глаз защитные очки.

– Я тоже рада тебя видеть.

– Ты убила его…

Даичи оглядел зал, рассматривая фрески с изображением Богини Идзанами, выгравированные на стенах.

– Все произошло так, как они и планировали…

И в тот же момент раздался крик боли, а Каори увидела, как падает в брызгах крови Юу. Трое Инквизиторов сцепились в схватке с Кагэ, беззвучно перемещаясь с одного места на другое среди клубящихся шлейфов дыма.

Каори взревела и бросилась к ним по черному каменному полу. Рядом с ней следовал и Даичи, дыхание с шумом вырывалось у него из груди.

Каори увидела, как Эйко пнули с такой силой, что стена у нее за спиной треснула, а с губ брызнула кровавая рвота.

Каори сделала выпад, отрубила нападавшему руку по локоть. Мужчина повернулся, причем совершенно беззвучно, уставившись на нее горящими налитыми кровью глазами. Только что он стоял на некотором расстоянии, но спустя мгновение переместился, и не успела она моргнуть, как Инквизитор очутился совсем рядом с Каори, а затем ударил в солнечное сплетение.

Девушка согнулась пополам от боли. Даичи нанес летящий удар ногой в подбородок нападающего, сорвав с Инквизитора дыхательный аппарат и практически оторвав челюсть, которая теперь свисала под сломанными зубами, как оставленная приоткрытой дверь.

Споткнувшись, мужчина опустился на колено, из окровавленных десен сочилась иссиня-черная кровь. Даичи опустил пятку ему на макушку, по комнате разнесся болезненный хруст, и Инквизитор упал на пол.

Даичи закашлялся, отразил три удара второго Инквизитора, прежде чем кулак мужчины превратился в дым. Костяшки пальцев врезались Даичи в грудь, отбросив на десять футов назад, как будто его сбил моторикша. Каори вскочила на ноги, взмахнула вакидзаси, поймала четыре вытянутых пальца Инквизитора и вонзила клинок ему под ребра.

Мужчина заколыхался, как жаркая дымка летним днем, клинок двигался в его груди столь же легко, как если бы Каори водила лезвием в облаке дыма. Внезапно девушку схватили за горло, ударили головой в щеку, и в глазах у нее вспыхнули белые звезды, разлетевшись в разные стороны снопом искр.

Каори отвела меч назад, атаковала вслепую, почувствовала, что плоть расходится, словно вода, когда у нее вышибли пол из-под ног, и упала, чуть не раскроив череп о камень.

Усиленно моргая, Каори попробовала вернуть себе зрение, и у нее возникло смутное впечатление сверкающей стали, яростного, полного ненависти голоса Маро, мягкого влажного стука. Сильные руки подняли ее на ноги, она вытерла кровь с глаз. Щека была разбита, мир вокруг заволокло алой дымкой. Ботан мертв – выпотрошен своим же мечом. Юу лежал неподвижно, шея толстяка была вывернута под жутким углом. Эйко стояла на коленях у стены, держась за живот, ее рвало.

Даичи опустился на четвереньки и сильно кашлял, подбородок его был измазан чем-то черным.

И это сотворили трое безоружных Инквизиторов. О да, нас ждал сюрприз. Что случилось бы, если…

Каори услышала резкий звук скрежещущих друг о друга стальных лезвий. Радужный портал, ведущий в зал, расширялся.

Маро посмотрел на дверь, потом на Каори и Даичи, на шелковую веревку, свисающую с края купола.

– Уходите, – велел он.

– Маро…

Пристальный взор Маро заставил Каори замолчать. Во взгляде у него маячила тень брата, взывая к мести. Жаждущая крови. Требующая смерти.

– Уходите, – повторил он и побежал, обнажив катану, с боевым кличем на устах, бросаясь на Инквизиторов, появившихся в дверном проеме.

Нет времени удивляться, чувствовать, рассуждать. Надо просто двигаться. И действовать. А думать, пока действуешь. Каори подтащила Даичи, приподняла его, положила покрытые черной пленкой руки на веревку.

– Лезь!

Подняв на ноги Эйко, поволокла к веревке девочку и крикнула, чтобы та вставала, карабкалась и побыстрее сматывалась. Она увидела, как летит от дверного портала Маро – весь в брызгах крови, когда удар дымящейся остроконечной звезды почти полностью снес ему голову с плеч. Каори сорвала со спины сумку и полезла внутрь, чтобы достать оставшуюся взрывчатку. С диким криком швырнула в Инквизиторов, запрыгнула на веревку, устремившись вверх, когда за спиной распустился цветок бурлящего огня.

Взрывная волна отбросила Каори к стене, и она чуть не соскользнула, ободрав ладони, когда подтягивалась к небу. Она различила, как медленно лезет вверх Эйко, как кашляет и сплевывает что-то черное отец. Она слышала вой клаксонов. Топот бегущих людей. Рев двигателей.

Почувствовав, как натянулась веревка, Каори взглянула вниз и заметила тлеющее лицо – следом карабкался Инквизитор, похожий на скрюченную, дымящуюся обезьяну. Девушка выхватила вакидзаси и перерезала веревку: мужчина упал с высоты двадцати футов, расплескавшись по камню в облаке дыма, преобразившись и уставившись в пустоту налитыми кровью глазами. Услышав скрежет искаженного голоса, Каори с замиранием сердца посмотрела вверх и обнаружила приземлившихся на выступ купола лотосменов.

Их силуэты четко выделялись на фоне неба.

Терпеливые, как пауки, ожидающие, когда жертва заползет в удушающие объятия.

Даичи замер, закрутившись на месте, Эйко последовала его примеру. Внизу собралось еще больше Инквизиторов. Каори стиснула зубы и вцепилась в веревку так, что побелели костяшки пальцев, глядя на свою смерть.

– Мне жаль, дочь, – прокашлял Даичи. – Я не хотел, чтобы ты оказалась здесь.

– Тебе следовало довериться мне, отец. Никому из нас не нужно тут быть.

– Я не про место, – прохрипел Даичи. – Я – про жизнь. Не хотел для тебя такого существования. Я желал бы видеть тебя счастливой… далеко-далеко от всего этого.

Каори представила, как тикают на взрывчатке в резервуарах чи таймеры. Тик-тик-тик. Отсчитывают секунды.

Одна. Вторая. Третья.

– Не бойся, отец, – легко улыбнулась Каори. – Скоро мы оба будем далеко отсюда.

– Черт! Черт, черт… – Юкико выругалась, когда Землекрушитель отразил атаки самоубийц Кицунэ и начал неуклюже приближаться к Кицунэ-дзё.

Корпус почернел и дымился, голова скособочилась, однако он двигался. Хана и Кайя кружили рядом вместе с тремя оставшимися самцами из стаи, Сукаа до сих пор находился среди них. С черного бока арашиторы капала кровь, зеленые глаза горели предвкушением убийства, но на Юкико они смотрели с выражением, которое, скорее, напоминало голод.

– Яйца Идзанаги, что нужно сделать, чтобы остановить его? – закричала Хана.

Юкико отвлеклась от сына Торра и вернулась к насущной проблеме.

– Послушай! Я должна попасть внутрь! Если я увижу рулевого, смогу его убить!

ТЫ ВИДЕЛА, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С МОИМИ БРАТЬЯМИ.

– И как мы затащим тебя внутрь? – Крик Ханы эхом отозвался в мыслях Буруу. – Железомёты разнесут нас в клочья прежде, чем мы успеем приблизиться!

ЮКИКО! СЗАДИ.

Она почувствовала, как промелькнуло в сознании Сукаа предупреждение и как взревела и заметалась Кайя, когда из пелены дыма и черного снега появились очертания. Четыре броненосца Гильдии, покрытые боевыми шрамами, слегка заваливающиеся набок, но плывущие по облакам. Корпуса разорваны абордажными крюками, шары обожжены пламенем, доски залиты кровью. Но на палубах собрались воины в шлемах с масками демонов, выкрашенных в белый цвет.

К ним приближались остатки элиты Казумицу. Обнажив цепные мечи, они выкрикнули боевой клич, когда увидели ее – убийцу сёгуна, губительницу династии. И, стоя на носу самого большого корабля, с лицом, покрытым запекшимся пеплом и забрызганным кровью, был он – высокий и свирепый, как тигр.

Хиро…

НУ, КОНЕЧНО.

Когда Буруу развернулся, рука ее потянулась к животу, к утробе, где бурлили две жизни. Крошечные. Но сильные. Наполняя силой и Юкико. И этого хватило, чтобы разбудить древних драконов, почувствовать разум каждого солдата в битве, погрузиться в мысли грозовых тигров, парящих над бойней.

Еще не рожденные дети были точно такой же ее частичкой, как сердце в груди Юкико.

Но ведь и его частью тоже?

Юкико смотрела в затянутое дымом небо, вспоминая, что почувствовала, когда впервые увидела его. В тот момент сердце упало в пятки. И эти глаза цвета морской волны, совсем не похожие на цвет моря. Ведь океаны были красными, как кровь или отравленные небеса. И Гильдия, которая все разрушила, была той самой Гильдией, которая поддерживала Хиро на расколотом троне, вооружила солдат Тора, учинивших резню в растерзанном городе, построила гигантского механического монстра… Ему осталось топать уже несколько минут, а затем он раздавит дворец Кицунэ, превратив сооружение в руины.

Они – его хозяева, а он – их раб. Но…

ТЕПЕРЬ МЫ ДОЛЖНЫ ПОСТАРАТЬСЯ.

В смысле?

В ТОМ СМЫСЛЕ, ЧТО НУЖНО ЗАБРАТЬ НЕ ПРОСТО РУКУ.

Буруу зарычал низко и протяжно, не сводя глаз с даймё Тигров.

НАДО ЗАБРАТЬ ЕГО ГОЛОВУ.

Грозовые тигры взревели и устремились по небу к броненосцам Гильдии. Среди падающего снега сверкал огонь сюрикенов, ловивших краями молнии, превращая все в кувыркающиеся облака битого стекла. Хана и Кайя повернули влево, подныривая под нос броненосца, Сукаа направился вправо с другим черным арашиторой из Морчебы.

Юкико и Буруу взмыли над шквалом сюрикенов в сопровождении стремительного самца по кличке Туаке из стаи Края вечных бурь. Потом они разделилась, направляясь к шару «Почетной смерти» с двух сторон. Железомёты на верхней палубе открыли огонь, зацепив Туаке за крыло и отправив тигра по спирали прочь, ревущего от ярости. Юкико прищурилась, одной рукой вцепившись в гриву Буруу, другую прижав к животу, кончиками пальцев поглаживая фальшфейеры[9], засунутые в оби.

Они врезались в шар, разрывая армированный холст, и воздух за ними наполнился свистом водорода, грохотом выстрелов сюрикеномётов, ревом арашитор и песней Райдзина. Юкико вытащила фальшфейер и ударила гильзой по нагруднику. В руке расцвело пламя, яркое, горячее. Жар заставил ее вздрогнуть, вниз посыпались искры, пробиваясь сквозь падающую черноту.

Легкий взмах запястьем.

Можно раскрыть сжатые пальцы. Чтобы он упал. И просто смотреть, как он горит.

Как ОН горит. Вот так?

ЮКИКО…

Девушка заколебалась, уставившись на огонь, цветущий в кулаке.

Он – их отец, Буруу. Отец детей, что живут внутри меня.

ОН – РАЗРУШИТЕЛЬ. БЕСКОНЕЧНЫЕ СМЕРТИ. БОЛЬ. ЕГО РУК ДЕЛО.

Знаю.

НО ТЫ ПРОЩАЕШЬ ЕГО? АИША. ДАИЧИ. АКИХИТО. КАСУМИ. ДАЖЕ ТВОЙ ОТЕЦ. ОНИ ПОГИБЛИ ИЗ-ЗА ВОЙНЫ. А ОН ВЕДЕТ ИХ ВОЙСКО.

Я никогда не говорила, что смогу его простить.

ОДНАКО ТЫ ДЕРЖИШЬ СЕБЯ ЗА РУКУ.

Нет, Буруу. Хиро все равно умрет сегодня.

Юкико отбросила фальшфейер подальше от разорванного надувного шара, огонь разлетелся на части и, вращаясь, упал на растерзанную землю.

Я просто хочу сказать ему – почему.

Кин упал за систему охлаждения и скрючился от боли, зажимая рану в бедре. Он взмок от пота, а температура вокруг была довольно высокой, чтобы сжечь обнаженную плоть. Но, несмотря на жару, юноша чувствовал ужасный озноб, противный, тошнотворный, и руки дрожали, как осенние листья. Тяжело дышать. Невыносимо думать.

Ты впадаешь в шок.

Синдзи с тихим кряхтением опустился рядом, обхватив ладонями сломанные ребра и тем самым приглушив щелканье мехабака.

Ты умрешь тут…

Кин приподнялся на четвереньки, опустив голову, обливаясь потом, с трудом дыша. Пальцы сжались в кулаки. Желудок был пуст, но к горлу подступала рвота.

– Ты в порядке?

– Хай. – Он слышал топот сапог гильдийцев, патрулирующих на мостках и платформах. Кенсай наверняка о многом догадывался, – имелось несколько причин, по которым Кин сбежал через воздуховод.

Ему просто необходимо заложить взрывчатку в систему трансмиссий. И быстро.

– Где заряды? – прошептал Кин.

– Наверху. – Синдзи указал пальцем.

– Держи крепче. – Рискнув бросить взгляд со своего наблюдательного пункта, Кин увидел взрывчатку, приваренную к рассеивающей решетке в двенадцати футах над землей.

Система охлаждения занимала целый этаж над машинным отделением: скрученный пучок труб, бурлящих охлаждающей жидкостью. Воздух наполнен паром, а рев двигателей и грохот гусениц Землекрушителя только подчеркивали гул моря шипящего железа.

Синдзи прислонился к приточной трубе и подавил вскрик – в месте соприкосновения с металлом кожа зашипела, как каракатица на сковородке.

– Как, черт возьми, вы их туда установили? – спросил Кин.

– Мы сделали это до запуска двигателей. И переставлять не планировали.

Кин услышал приближающиеся шаги, скрежещущие металлические голоса. Нет времени, ни одной свободной минуты, чтобы искать альтернативу. К ним приближались патрули, а к Кицунэ-дзё – Землекрушитель. Каждое потраченное впустую мгновение могло стать тем моментом, когда арашитора, или солдат Кицунэ, или, да помогут ему боги, даже Юкико совершат еще что-нибудь самоубийственное, дабы остановить шествие монстра.

Вот почему он покинул Йиши, оставил все позади. Вот почему Даичи пожертвовал собой.

Кин должен быть здесь, именно сейчас. Он обладает силой, способная поставить Землекрушителя на колени всего в нескольких футах от крепости.

– Дай мне свою мембрану, – сказал Кин и посмотрел на Синдзи.

– Что за…

– Давай же.

Синдзи подчинился, схватившись за тонкую блестящую ткань и сорвав ее с туловища и ног у бедер.

Кин увидел штыковые крепления на коже Синдзи, кабели, ведущие от мехабака юноши к его плоти. И, обмотав себе руки, колени и ступни, выполз из-за труб. Бедро пылало, пальцы тряслись, но он лег на живот и пополз под пузатую громаду рассеивателя, в пространство между ним и стеной.

Воздух вокруг колыхался маревом и был слишком густой, мешая нормально дышать. Холод, поселившийся в животе, сразу же испарялся в узком, обжигающем пространстве. Прижавшись спиной к стене, морщась от жара печи, Кин с трудом поднялся на ноги.

А затем, прошептав молитву тому, кто ее, возможно, слушал, притиснул руки к металлу и начал карабкаться.

Исходящий от труб жар не заставил себя ждать и быстро проник сквозь мембрану Синдзи. Кин успел подняться лишь на три фута, когда ткань начала плавиться. А после появилась боль, быстро переросшая от легкой к жгучей, в ноздри ударил запах горелого мяса, мембрана почернела, задымилась, и все инстинкты кричали ему отпустить руки, убежать, упасть.

Но он уперся ступнями и руками в рассеиватель, а спиной в стену, подталкивая тело выше и выше, пока нарастала боль, а плоть покрывалась волдырями. Обугливалась. Стряхивая подступающее онемение от раны, нанесенной железомётом, шок, в который пыталось нырнуть сознание, погружающееся в обжигающую физическую муку.

От кожи везде, где она касалась металла, поднимался дым. Крики он душил, закусив губу. Но теперь сквозь дымку уже заметил ее, гроздь взрывчатки, в нескольких дюймах от него. Пар застилал глаза, по щекам текли слезы, но Кин тянулся к ней из последних сил, цепляясь за края покрытыми волдырями пальцами, почти соскальзывая, боги, она слишком далеко, боги, как больно.

БОЛЬНО.

Если ты сейчас разожмешь руки, все будет напрасно, каждая ложь, смерть, каждая секунда твоей жизни,

приведшая тебя сюда,

к этому моменту,

в это место,

держись, толкнись еще разок, чуть выше,

содрана кожа, пусть остается на трубе,

подтянись еще, чуть дальше, совсем чуть-чуть,

и он почувствовал, как обугливается,

горит в огне,

маленький Кин,

о боги,

ничего не остается, больше ничего,

не смей отпускать руки сейчас,

НЕ СМЕЙ ОТПУСКАТЬ.

Он упал, ударившись лицом о решетку рассеивателя, и на щеке остался выжженный след. Рухнув на сталь, Кин зашипел от боли, когда обожгло грудь, откатился от пучка, который успел утянуть за собой. Гроздь маленьких цилиндров, крошечный радиоприемник, установленный поверх собранных вручную детонаторов, издающий позвякивание, медленно остывающий.

Покрытый волдырями подарок.

Дымящееся обещание. Нерожденный взрыв.

Каори затаила дыхание, ожидая смерти. Веревка скручивалась в пальцах, и девушка медленно вращалась над Камерой Пустоты. Резервуары с чи могли взорваться в любую секунду и разнести Главдом на части. Положив конец власти Гильдии.

Конец всему.

– Поднимайтесь, граждане. – Лотосмены, собравшиеся на краю купола Камеры, смотрели вниз горящими глазами. – Без резких движений.

Эйко затаила дыхание, чтобы не разрыдаться, дрожащей хваткой натягивая веревку. Каори посмотрела на девушку с жалостью в сердце. Ей едва исполнилось семнадцать. В юности так много силы. Мудрости, чтобы видеть, и мужества, чтобы действовать. А она обречена умереть в проклятой яме вместе с остальными.

– Смелее, девочка, – сказала Каори. – Скоро все закончится.

Тик-тик-тик…

– А я не хочу, чтобы заканчивалось…

– Наши «хочу» редко имеют значение в жизни, дитя. Мы делаем то, что должны.

– То, что мы должны… – пробормотал Даичи.

Каори посмотрела на отца, висевшего на веревке, его взгляд был прикован к обезглавленному трупу Первого Бутона. Она увидела в глазах Даичи слабый страх, тень сомнения, которой раньше не было. И поняла, что не Эйко заставляла дрожать веревку, а он.

Отец.

– Граждане! – Лотосмен поднял плоский ствол сюрикеномёта. – Если в течение пяти секунд вы не начнете подниматься, вы упадете. – Он нацелил оружие в грудь Даичи. Палец лежал на спусковом крючке.

Тик-тик-тик…

Каори не хотела, чтобы он умер вот так. В страхе. Только не после всего, через что ему пришлось пройти. И если отсчитываемым секундам суждено стать их последними мгновениями, их не следует портить прошлыми ошибками или невысказанными словами. В этом она была уверена.

Гнев, разгоревшийся внутри Каори столь ярко после того, как он оставил ее, – не смог разрушить связь между ними. Узы оказались глубже, чем кровные.

Здесь и сейчас. И всегда.

Тик-тик-тик…

– Отец.

Глаза Даичи были прикованы к телу Первого Бутона.

– Отец, посмотри на меня.

Пристальный взгляд скользнул к девушке.

Тик-тик-тик…

– Отец, все будет хорошо. Обещаю.

– Каори… – Судорожный кашель не дал ему закончить, сорвав слова с губ.

– Знаю, отец, – улыбнулась Каори. – Я тоже тебя люблю.

– Вас предупреждали, – проскрежетал лотосмен. Тупой ствол сюрикеномёта с грохотом плюнул огнем, сверкнули в воздухе острые края стальных звезд.

Каори заставила себя смотреть, не вздрагивать, не отворачиваться. Капли крови падали идеальными шариками подобно дождю. Вслед за ними упали трупы лотосменов, латунные оболочки были разорваны в клочья, тела летели вниз, кувыркаясь. А над головой ревел двигателями «Искатель истины», рассекая пропеллерами заполненный снегом воздух, и грохот двигателей терялся среди биения сердца Каори.

Мисаки перегнулась через перила, выбросив веревочную лестницу и что-то выкрикивая, но она находилась слишком далеко, чтобы ее можно было расслышать. Установленные на палубе сюрикеномёты изрыгали смерть в оставшихся лотосменов и Инквизиторов, превращающихся в дым среди града стали и искр.

Мисаки закричала снова. Указывая на что-то.

Что она говорит?

– Уходи! – воскликнула Эйко. – Боги небесные, скорее! – Девушка отпустила веревку и прыгнула, ухватившись руками за лестницу и замолотив ногами в поисках опоры.

Корпус «Искателя истины» поливало огнем сюрикенов, а рев других неболётов перекрывал биение пульса в висках Каори. Эйко надрывалась, протягивая руку, когда «Искатель» начал подниматься. Даичи бросился к лестнице, уцепившись за нижнюю ступеньку. Каори наконец очнулась, прыгнула в пустоту и поймала ладонь отца, шершавую, как камень. «Искатель» поднимался к свету. Выли сирены, ревели броненосцы, грохотали огнемёты, скрежетал металл.

Двигатели заработали на полную мощность, унося корабль прочь от комплекса Главдома, ветер хлестал Каори по лицу, раскачивалась лестница, на которой живой гирляндой повисли три человека.

Каори посмотрела на обитель зла, на мертвую долину, на ржавый трубопровод, извивающийся по склону горы. Корабль поднимался все выше, пока пот смазывал их переплетенные пальцы – ее и отца. Тяжело дышать и думать, невозможно карабкаться, глядя снизу вверх на облакоходов Кицунэ и гильдийцев, когда те начали подтягивать лестницу, один мучительный фут за другим. Костяшки побелели. Ладони онемели. Скользят.

– Держись за меня! – взревел Даичи.

– Не могу!

– Не отпускай меня!

Воздух наполнился огнем еще одного залпа сюрикенов, выпущенных преследующими их броненосцами. Каори почувствовала, как мимо щеки просвистел снаряд, как перекосило лестницу, когда в нее врезался другой, отбросив на несколько футов и оставив болтаться на единственном подрезанном канате. Закричала Эйко. Завыл ледяной ветер, вызывая слезы на глазах, покрывая инеем ресницы.

Каори вплела свои пальцы в ладонь еще крепче.

– Отец!

Скользят.

– Каори! Держись крепче!

Скользят.

– Держись!

Сжать. Крепче.

Внезапный хаос. Испуганные голоса, эхом отдающиеся в воздуховодах Землекрушителя, пустое бормотание сятеев, замерших в оцепенении, уставившихся в никуда.

Шепот со всех сторон, сливающийся в факт, который почти невозможно постичь.

Синдзи взял Кина за руку, и тот зашипел от боли, когда кончики пальцев собрата коснулись обожженной плоти.

Глаза Синдзи широко распахнулись, превратившись в блюдца, пока рука была прижата к стрекочущему устройству мехабака.

И когда юноша заговорил, голос прерывался, будто его ударили под дых:

– Первый Бутон мертв… – Слова отдавались эхом в воздуховоде, внутри которого они прятались, перекрывая вялое дребезжание стальной сетки. – Первый Бутон мертв…

Кин недоверчиво уставился на Синдзи.

– Боги небесные…

– Двести лет, – выдохнул Синдзи. – Он просидел в Главдоме целых два века. И кто теперь, черт возьми, сможет занять его место? Да никто! С ними покончено, Кин!

Кин ничего не сказал, перекатился на спину, чуть не плача от боли. Кисти, предплечья, голени и ступни покрылись волдырями, слои кожи сдирались, как змеиная чешуя. И, хотя пот обжигал раны, юношу равно трясло от дрожи с головы до ног. Мучения стали почти нестерпимыми, и сознание постепенно отделялось от плоти, целиком погружая Кина в шоковое состояние. Но ему нельзя останавливаться на достигнутом. Не сейчас, когда он близок к цели.

Землекрушитель снова остановился, оглушительные шаги смолкли, когда весть о кончине Тодзё распространилась по частотам. Тело замерло в неподвижности, но не голова, и в ту же секунду внутренности Кина скрутило. Ему было так больно, что он едва мог пошевелиться.

– У тебя есть аптечка? – прошипел он сквозь зубы.

– К сожалению, нет, – ответил Синдзи.

– Боги, я сейчас сдохну… – Он зажмурился. Стиснул зубы.

Просто дыши…

– Еще немного. Мы почти над двигателями. Я установлю заряды. Но надо поторопиться, пока они не пришли в себя после известия о смерти Тодзё.

– Оставь меня здесь.

– В одиночку мне не справиться, Кин. Ты должен двигаться.

Кин попытался перевернуться на живот, лицо его исказилось, и на фоне поджаренной плоти яркой белизной сверкнули зубы.

– Не могу…

Синдзи уставился на него, поджав губы и барабаня пальцами по нутру воздуховода.

– Почему ты здесь, Кин-сан?

– В этом воздуховоде?

– Нет, я хотел спросить, почему ты восстал против Гильдии?

Кин снова закрыл глаза. Сделал глубокий, успокаивающий вдох, по легким пробежала дрожь.

– То, что они делают, неправильно. Они убивают землю, душат небо…

– Нет, – Синдзи покачал головой. – Люди не просто так просыпаются в один прекрасный день и отбрасывают подальше все, во что их учили верить. Почему ты тут на самом деле?

Кин открыл глаза. Облизал потрескавшиеся губы.

– Девушка…

– Ах, вот оно что.

– Юкико.

– Танцующая с бурей?

– Для меня она – Юкико, – прошептал он.

– Тогда представь ее в конце канала, Кин-сан. Жду тебя. Все, что тебе нужно сделать, подползти к ней.

– Но ее там нет…

– Кин, – сказал Синдзи, и в его голосе прозвучало железо. – Ползи.

И он пополз. Перекатившись на живот и подтягиваясь из последних сил. Поверхность металла, похожая на наждачную бумагу, царапала тело, а впаянные соединения впивались в кожу, как крючки. Пот выжигал глаза, лопались волдыри, по подбородку нитями стекала слюна.

Голова опущена, веки как будто вырезаны из бумаги.

Прополз еще один фут. И дюйм. Как раз до следующей линии припоя. До следующего поворота. До нового уровня.

Теперь глаза закрыты, каждое движение – как у машины. Которая не чувствует боли.

Кожа слезает кусками. Голая плоть скрежещет по смазанному железу. Он уже не чувствует ничего.

Вообще ничего.

В сознании возник ее образ, выцветший и скрюченный по краям, как старая литография, – запечатлевшийся в мыслях целую жизнь назад. Стоя под дождем у могилы отца, она смежила веки, когда наклонилась ближе. Губы, похожие на примятые лепестки розы, касаются его собственных. Легкие, как перышко. На плечи сладкими волнами ниспадает занавес волос. Чернее ночи. Все ради нее. Все это.

Ползи, черт бы тебя побрал.

Жар на коже. Двигатели заревели громче. Он открыл глаза и увидел справа вентиляционную решетку, сквозь которую был виден пол машинного отделения. Рычащие поршни, коробка передач, вращающаяся, как открытый рот, полный заводных зубов. В углу, склонив головы, стояли мастера-политехники. Неуверенные голоса, едва слышные из-за шума двигателей.

Кин откатился от вентиляционного отверстия, позволив Синдзи приступить к откручиванию решетки изнутри. По интеркому разнеслось потрескивающее объявление.

Заговорил Кенсай, в голосе звучала скорбь, подчеркнутая чем-то еще. Энергией? Эйфорией?

– Братья, до нас дошли печальные известия, что Тодзё, блистательный Первый Бутон Гильдии Лотоса, погиб от рук убийц Кагэ. Хотя это ранит в самую душу, нам нельзя потеряться в скорби. Превратите боль в ярость, разожгите огонь в сердцах. Огонь, который проведет нас сквозь тьму и испепелит любого, кто бросит вызов нашей воле.

Синдзи отодвинул решетку в сторону: раздался слабый скрежет.

– Гильдия Лотоса не может существовать без лидера. – Теперь Кин ясно слышал трепет в голосе Кенсая – старик ждал долгое время, чтобы произнести эти слова. – И поэтому должность Первого Бутона займу я до тех пор, пока не будет назван преемник Тодзё.

Синдзи отложил решетку и кивнул Кину.

– Готово. Я сползу вниз, заложу заряды в систему трансмиссий. Будем надеяться, что в результате взрыва лопнет корпус подшипника. Может, даже приводной шток.

– А мне что делать? – прошептал Кин.

Ухмыльнувшись, Синдзи сунул руку за пояс и вытащил железомёт.

– Прикроешь меня.

– Где, черт возьми, ты его взял?

– В сейфе с боеприпасами. Вскрыл после того, как отключил управление приводом. Тогда эта мысль показалась мне неплохой.

– Идея замечательная, но… – Кин поднял покрытые волдырями руки. – Боюсь, выстрелить у меня не получится, Синдзи.

– Да у тебя отсюда отличный обзор. Все равно что подстрелить кои в чашке.

Кин крепко стиснул зубы и изо всех сил сжал оружие, поморщившись, когда рукоятка царапнула изодранные в кровь ладони. Синдзи достал плоский брусок из полированного железа, увенчанный крошечной антенной и переключателем из блестящего хрома. Юноша нажал на плоскую кнопку, и на взрывчатке загорелся один красный диод, а на бруске в руке – другой.

Детонатор.

– Пожелай мне удачи.

– Удачи, Синдзи-сан.

– И все? – моргнул Синдзи. – А поцеловать? – И юноша с ухмылкой выскользнул из воздуховода, сжимая взрывчатку.

Он спрыгнул на пол, держа свое грозное оружие, пробираясь сквозь пар и тени к системе трансмиссии. Кин прицелился в четырех сятеев, собравшихся вокруг громкоговорителя, и, положив дрожащий палец на спусковой крючок, прицелился.

– Я буду править Гильдией так же, как и Тодзё. – Речь Кенсая подходила к концу. – Чтобы увидеть, как его смерть будет отомщена, как всех, кто подстрекает к восстанию, очистят пламенем. Лотос должен цвести!

Синдзи находился у трансмиссии, взбираясь по внешнему корпусу. Юноша поскользнулся, ухватился за перекладины, чуть не выронив взрывчатку.

– Лотос должен цвести! – Дружный крик эхом прозвенел в нутре Землекрушителя.

Боги, как они привыкли следовать за кем-то.

Кин покачал головой.

И никто не задумывается, куда может привести это тупое согласие…

– Всем занять боевые посты! – воскликнул Кенсай.

Воздуховод под животом у Кина задрожал, взревели двигатели, и Землекрушитель продолжил смертельный марш. Громоподобный ритм поступи гиганта молотом отдавался в черепе Кина, а вибрации угрожали сбросить Синдзи с насеста.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

Сятеи поспешили вернуться на свои посты, застрекотали, переговариваясь, мехабаки, засветились во мраке кроваво-красные глаза. Вонь горящей чи стала невыносимой – химическая вонь, напоминающая запах масла и пылающих цветов. Кин прищурился и сквозь дымку различил, как Синдзи взобрался на корпус коробки передач, уставившись вниз, на обнажившееся месиво из шестеренок и железных зубьев.

Он не мог просто взять и бросить туда бомбу – шестерни превратили бы ее в порошок, не приведя заряд в действие. Синдзи наклонился в щель, зацепившись ногами за перекладины лестницы, пока искал место, где взрывчатка могла бы нанести наибольший ущерб.

Кин тихо выругался, увидев, как к транспортному отсеку приближается мастер-политехник. Если бы он поднял взгляд, то обнаружил бы ноги Синдзи, зацепившиеся за перекладины лестницы, бледные, как у какой-нибудь девицы Кицунэ.

Поторопись, черт возьми…

Пот застилал Кину глаза, а эхо шагов Землекрушителя добавляло боли. Он целился в затылок мастеру-политехнику, но железомёт в израненных руках подрагивал.

Невозможно подать Синдзи сигнал, не привлекая к себе внимания.

Невозможно предупредить, что к нему приближается гильдиец. Синдзи сунул взрывчатку между распорной пластиной и прокладкой самой нижней передачи и подтянулся назад. Вытирая пот со лба, увидел проходящего политехника, застыв неподвижно, как статуя в садах сёгуна. Если он не издаст ни звука и не пошевелится, возможно, мастер его и не заметит…

– Именем Первого Бутона!

Крик донесся с мостика над головой Синдзи. Там стоял еще один мастер-политехник, налитые кровью глаза горели, не отрываясь от почти обнаженного юноши.

Первый мастер поднял голову и уставился на Синдзи.

– Саботажники! – закричал он. – Они здесь! Бейте тревогу!

У Кина перехватило дыхание, палец лежал на спусковом крючке.

Сжать. Крепче.

Плавая в огне, она стояла одной ногой в обоих мирах, с широко открытыми глазами.

Юкико видела всех до единого. Чувствовала их ярость и ненависть. В белоснежных одеждах, с пеплом на лицах. Слуги великого Йоритомо-но-мии. Последние из элиты. Убийцы, и теперь единственная цель их жизни – ее смерть.

Буруу приземлился на лоцманскую палубу «Почетной смерти», среди щепок и разбитых досок, порванных канатов и такелажа. Перед ними был Хиро, одна рука из холодного железа, другая, окровавленная, свисала вдоль тела.

Элита услышала шум. Каждый воин повернулся лицом к Буруу и Юкико. Мужчины воинственно закричали. Обнажили мечи. Включили их. И время словно замедлило свой ход.

«Почетная смерть» теряла высоту вместе с водородом, рвавшимся из воздушного шара. Юкико оглядела палубы, доски, залитые кровью и заваленные телами. Самураи Кицунэ, облакоходы и элита. Все храбры по-своему. И каждый борется за свою истину и веру по какой-то особой причине. И какая-то часть Юкико хотела отнестись к этому с пониманием, осознать, что все они – почти одинаковые, значит, разница между ними не столь уж велика.

Ведь и Даичи когда-то был таким же, как эти люди. Да и они, вероятно, находятся лишь в шаге от того, чтобы увидеть мир таким, каким однажды увидел его Даичи.

И вдруг взгляд Юкико упал на девушку. Она лежала, скорчившись, в красной луже у перил. Темные волосы будто обрублены, бледная кожа стала еще белее, губы, словно ужаленные пчелами, приоткрылись, приготовившись вздохнуть. Однако она не дышала. И не двигалась. Она вообще была ничем.

– Мичи…

Нет, это чересчур.

Слишком много потерь. И смертей. Сколько же у нее отняли… И если бы сейчас Юкико перенеслась в древнюю легенду и оказалась бы великим героем, благородной Танцующей с бурей, как Кицунэ-но-Акира или Тора Такехико, она, наверное, отыскала бы в душе нечто, за что можно уцепиться.

Это была бы глава, в которой Юкико нашла бы в себе силы проявить милосердие, ухватиться за Бусидо, за честь или за знание, ведь в целом эти понятия не так уж сильно отличаются друг от друга. И в каждом заключена какая-то правда.

Но, к сожалению, Юкико – не персонаж древней легенды. Если бы она являлась прославленным героем, Мичи не была бы мертва. Как и Акихито. И Аиша, и Касуми, и отец. Она бы спасла их.

Она могла бы спасти всех. Если бы была Танцующей бурей из прошлого.

Но только если.

– Нет, – выдохнула Юкико и потянулась в Кеннинг, в пламя, где корчились драконы, цунами, огонь и наводнение.

И она коснулась разума каждого мужчины, собиравшегося напасть на нее. Лица воинов искажала ненависть. Она тянулась к ним, обволакивая собой. Руки вытянуты, пальцы манят к себе. И они шли к ней. С мечами на изготовку. Изрыгая проклятия. Готовясь к убийству.

Она зажмурилась. Сжала кулаки.

А мужчины схватились за виски. Из глаз потекла кровь.

А потом они повалились на палубу.

Самураи, морские пехотинцы и облакоходы. Молодые и старые. Которые минуту назад жили и дышали, уже ни о чем не думали. Она уничтожила каждого, кто жаждал убить ее, но в итоге погиб сам.

Она опустошила палубу, уничтожив всех. Кроме одного.

Эти глаза, которые прежде завораживали ее, теперь блестели, как плоское полированное стекло. Лицо покрыто белой коркой цвета смерти: ее отца завернули в ткань такого же цвета, прежде чем разожгли погребальный костер.

В такую же ткань завернули бы Акихито и Мичи… если бы у живых сейчас была такая возможность.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

– Ты убил ее, – проговорила Юкико.

– Не я. – Хиро содрогнулся, увидев, во что она превратила элитных бойцов. – Мои люди.

Юкико узрела смерть Мичи в его сознании, сопровождавшуюся чем-то похожим на сожаление. И шагнула к нему, а взгляд Хиро переместился на ее живот, мягкий изгиб которого поднимался под защитой из железных полос. Буруу взревел, и от рыка грозового тигра затряслась палуба.

ОН ЗНАЕТ.

– Мичи рассказала тебе. О них.

– Хай.

– Значит, теперь ты в курсе.

– Да.

Юкико мысленно потянулась к Хиро, проникая в него, просто давая понять, что она здесь.

Юноша подавил вздох, глаза его распахнулись, когда Юкико в Кеннинге ущипнула его.

Но пока рано.

Буруу зарычал, низко, утробно, создав стену огня у Юкико за спиной.

ПРИКОНЧИ ЕГО.

Скоро.

ПОКА ТЫ НАСЛАЖДАЕШЬСЯ МОМЕНТОМ, ЗЕМЛЕКРУШИТЕЛЬ ТОПАЕТ ДАЛЬШЕ.

Мы не в состоянии остановить Землекрушителя, Буруу. Нам нужно чудо.

КИЦУНЭ ПРИГЛЯДИТ ЗА СВОИМИ.

Акихито мертв. Мичи мертва. Аиша, Даичи, Касуми, мой отец. Если Кицунэ так приглядывает за мной, думаю, лучше бы он оставил меня в покое.

– Ты счастлив, Хиро? – спросила Юкико, жестом указав на битву, бушевавшую по всей Йаме. – Это же для тебя. Каждый удар, каждая капля крови. Гордишься?

– Горжусь? – Хиро рассмеялся, коротко и горько. – Боги, ты никогда меня не понимала.

– Наверное. Но я была всего лишь юной девушкой, которая думала, что влюблена.

– Не больше, чем я.

– Ты предал меня, Хиро.

– И ты тоже. Когда предала моего господина Йоритомо.

– Йоритомо был свиньей, – выплюнула Юкико. – Насильником. Ублюдком, убивающим детей.

– Тебе известно, что значит для меня клятва. – Хиро покачал головой. – Я говорил тебе, что в первую очередь я – самурай. И я никогда не притворялся кем-то другим.

– Ты притворялся хорошим человеком. Благородным.

– Я и есть благородный человек! – рявкнул он и скривился в оскале. – Ты представляешь, чем я пожертвовал ради чести? Как думаешь, те люди, которых ты сейчас убила, были…

– Не смей читать мне проповеди об убийстве…

– Я присягнул на верность династии Казумицу! Чтобы защищать клан! Своего господина! Без клятв я – ничто! Я говорил тебе с самого начала!

– Дело не в кланах или клятвах, а в тебе и во мне!

– Боги, ты себе льстишь…

– Ты должен уже быть мертв, Хиро! Ты подвел Йоритомо, тебе следовало покончить с собой, чтобы восстановить честь. Но Гильдия предложила тебе шанс добраться до меня, ты крепко ухватился за него и держался изо всех сил!

Юкико шагнула вперед, Хиро попятился, мышцы юноши напряглись, из носа потекла кровь.

«Почетная смерть» содрогнулась, когда ударилась дном о внешние стены Йамы, неболёт опускался все ниже, поврежденный воздушный шар продолжал разрушаться.

– Ты никогда не хотел править Империей, занять трон Тигров, или возродить династию, или жениться на Аише. Ты жаждал отомстить. Сделать мне больно. Столь же больно, как я делаю тебе. Ты называешь себя благородным, но на самом деле ты – избалованный маленький мальчик, спрятавшийся за кодексами и клятвами. Который, топая ногами, тащит страну к гибели, потому что не добился своего. – Юкико указала на картину разрушений вокруг. – Ты осведомлен о том, что такое Гильдия. Знаешь, что станет с землей, если они останутся у власти. Но ты не отдал ни единой крупицы дерьма ни за семью, ни за клан, ни за страну, когда тебе предложили удавку. Ты не пожертвовал ничем, черт возьми, кроме чести, когда улегся в постель с ублюдками.

– А ты? – сплюнул Хиро. – Чем ты пожертв… – Вопрос оборвался на полуслове хриплым криком боли. Он опустился на колени, прижав железный кулак к виску, из носа хлынули густые соленые потоки крови.

– Тебе мало моего отца? Моих друзей?

– Ты… ты не жертвовала… ими. Их просто… забрали.

– Да, точно. – Юкико наклонилась ближе, обнажив зубы. – Такие люди, как ты. Но больше такого не будет. Ты уже не погубишь ни земли, ни наших детей. Ты не сделаешь с ними то, что сотворил со мной. Я хочу, чтобы ты знал это, когда будешь умирать. Все, что ты предпринял, было напрасно. Все сгорит. В огне. А пламя, которое ты помог разжечь… и есть я.

– И через много лет… когда дети подрастут… ты скажешь, что убила их родного отца?

Она расплылась в убийственной улыбке.

– Разве я когда-нибудь буду говорить с ними о тебе, Хиро? – Юкико усилила хватку в его разуме, стиснув кулак. – Они никогда не услышат даже твоего имени…

Сжать. Крепче.

45

Все, что было бы

– Отец!

– Каори!

Двигатели «Искателя истины» заглушали крики, шипящие хвосты огня сюрикеномётов заполняли промежутки между каждым вдохом. Канаты лестницы – нить за нитью – рвались. Их раскачивали силы ветра, инерции и гравитации, а в небесах ревели преследующие корабли Гильдии, изрыгающие смерть.

Мышцы Даичи разрывались, когда он правой рукой цеплялся за лестницу, а левой пытался удержать ладонь дочери. Губы мужчины покрылись черной слизью. Из легких вырывалось бульканье.

Боги, не сейчас, пожалуйста…

Крик Каори – тоненький, как бумага, на кровоточащем небе:

– Отпусти меня!

– Н-нет!

– Если не отпустишь, мы умрем оба!

Пальцы онемели. Ладони скользят.

– Я тебя не отпущу!

Вокруг роем кружились корветы Гильдии, сюрикеномёты «Искателя» изрешетили ближайшее судно вращающимися стальными звездами, корабль раскололся и рухнул на мертвые земли. Но еще трое проскочили меж сверкающими струями и закружились под мерцающим градом, кроваво-красные глаза уставились сквозь железные прицелы на пару, убившую их отца. Главу. Владыку. Первого Бутона.

Грохот выстрелов.

Огнем сюрикенов Даичи разорвало плечо и живот, одна звезда вонзилась глубоко в грудь, и от боли он почти ослеп. Каори закричала, а он ослабил хватку, исчезая под порывами ветра, когда они полетели вниз. Но он все равно продолжал держать дочь за руку, притягивая к себе, пока они кувырком неслись к земле.

Раны кровоточили, но боль, как ни странно, немного стихла.

Наконец Даичи обхватил Каори обеими руками и крепко прижал к груди, точно так же, как делал, когда она была маленькой девочкой. И она обняла его и закрыла глаза. Так они и летели, кувыркаясь и кружась, снова и снова. Ничто больше не имело значения, кроме того, что они были вместе, здесь и сейчас.

– Я люблю тебя, дочка. – Ветер подхватил слова и унес, как вор. Берущий чужие вещи липкими пальцами.

Но Каори сжала Даичи еще крепче. Она знала.

Теперь рев воздушных потоков заполнил барабанные перепонки мужчины, заглушая остальные звуки. Повсюду властвовал ветер. Кровь, вытекающая из ран Даичи, окрашивала и лицо Каори, и крошечные черные снежинки, зрение постепенно меркло.

Рев разрастался с каждой секундой, пока не поглотил Даичи полностью, а потом обратился в цвет свежевыпавшего снега на вершинах Йиши. Сверкающий металлическими переливами, прорезанный полосами глубочайшего черного цвета.

Янтарные глаза. Серо-стальные когти.

Каори и Даичи подхватили, перекинули на спины крылатые существа. Нежные, как горные ручьи, сильные, как камень. Низко ныряя и медленно поднимаясь, они поплыли мимо разрушенных корветов, падающих с небес подобно дождю. В воздухе раздавались прекрасные дикие крики, и угасающие глаза Даичи наполнились слезами удивления: полдюжины арашитор рассекали воздух и встречающиеся им на пути корабли Гильдии, как катана. Они оказались гладкими, округлыми, поменьше Буруу, но в чем-то грациознее – ни с чем не сравнимая поэма, созданная руками Бога Грома.

Самки…

У него не было сил поднять голову, тепло покидало тело. Каори кричала, чтобы он держался, не отпускал ее. «Отец, пожалуйста!» Но разве они уже не упали? Или еще продолжали лететь вниз?

Ему хотелось спать. Смежить веки и отдохнуть. Он устал. Годы войны, пылающие поля лотоса, стремление сделать мир таким, в котором жизнь могла бы цвести, а не гнить. И все напрасно.

Все произошло в точности так, как обещал Тодзё.

Как он умаялся.

Даичи почувствовал дерево, запах выхлопных газов и рокот двигателей. Женщина с серебряными лезвиями за спиной, зажимающая его раны на груди и на животе. Черный кашель, далекая-далекая боль, руки и ноги уже онемели.

– Отец.

Каори плачет и молит его:

– Отец, не сдавайся!

– Конец Тодзё… был именно таким, как он сказал. – Даичи посмотрел на руку дочери, обвивающую его окровавленным бантом. – Все, что мы делали… привело именно к этому развитию событий. Мы помогали им…

– Отец, не разговаривай. Пожалуйста, помолчи сейчас…

– Нет, ты должна меня выслушать.

– Прошу…

– Нет!

На губах Даичи пузырился страх. Отчаяние. Невесомость.

– Нет… от судьбы не убежишь. Невозможно победить врага… который знает, как сложатся события в будущем. Шима умрет… Придет Эндзингер… Вестница конца. Что будет, то будет…

– Эндзингер? Вестница конца?

– Прости, дочь моя. Я хотел… – Грудь раздирал кашель, словно в легкие насыпали окровавленного битого стекла. – Я стремился дать тебе… будущее. Но я… я только способствовал наступлению их будущего…

Каори повернулась к остальным со слезами на глазах.

– Помогите мне. Поднимите его.

– Его не следует… – начала женщина с серебристыми руками.

– Поднимите его! – воскликнула Каори.

– Все напрасно… – выдохнул он и краем сознания почувствовал, как его все же поднимают его на ноги.

Сил стоять не было, но его поддерживали, а Каори находилась рядом, отгоняя холод. Кровь на языке смешалась с пеплом, образуя густую пасту с привкусом меди и гари. Даичи посмотрел через перила на Главдом: желтое пятно посреди моря мертвых земель.

– Ты дал нам будущее, отец. И Гильдия его не увидит. Я обещаю. – Лицо Каори было мокрым от слез.

Но в голосе ее Даичи услышал огонь, сравнимый с тем, который потерял.

– Если бы они могли предвидеть все, они бы предвидели и это… – Каори указала на Главдом и небо над ним, кишащее кораблями Гильдии и рычащими грозовыми тиграми.

Зрение Даичи продолжало меркнуть, смыкаясь, как колыхающиеся занавески, как ночь, наступающая после долгого, промозглого дня. Но пока Даичи еще мог наблюдать и заметил, как вспыхнула крошечная искра – сперва просто огонек от спички, разгорающийся в надвигающемся мраке.

Искорка распустилась в цветок, яркую вспышку на солнце, осветившую небо, как в летний полдень, а через несколько секунд последовала целая канонада оглушительных взрывов. Кирпичи, известковый раствор, стекло и камень Главдома рассыпались на ветру, их сдувало, как пыль зимним ветром.

В лицо Даичи ударила волна жара, прогнав ужасающий озноб, растопив страх. Появилась уверенность, наконец вырвав семя фатализма, угрожающее украсть все, чем он когда-то был.

– Видишь, отец? – прокричала Каори сквозь нарастающий раскат грома.

– Да…

– Мы решаем! Не боги! Не судьба! Мы делаем выбор!

Взрыв был нереальным, он расколол горы Тонан на части, подняв тучи из валунов и каменного крошева. Корабль содрогался в дрожащем небе, по палубе разносились тревожные крики. Даичи опустился на колени, девушка крепко обняла его. Их швырнуло ударной волной. В небо взметнулось облако в форме гриба, но отец и дочь больше не видели ничего, потерявшись в объятиях друг друга, пока «Искатель» подбрасывало, как бумажного змея на обжигающем ветру. Сколько времени прошло? Годы? Мгновения? Он не мог сказать точно, но был уверен только в одном – боль исчезла.

Каори положила его на палубу, когда все, наконец, затихло, а небо словно покрылось синяками с грязью и мусором, летевшими дождем.

– Мы… делаем… выбор… – прохрипел Даичи.

Каори смотрела на отца: лицо залито кровью и слезами, серо-стальные глаза ярко сияют на маске из пепла и песка.

Как же Каори похожа на мать. Улыбка, от которой у Даичи перехватывало дыхание, когда она позволяла ей расцвести. Собрав оставшиеся силы, он протянул руку, обхватил ладонью ее щеку и провел большим пальцем по шраму на лице. Рана в ее душе так и не зажила полностью.

– Тогда выбери, – выдохнул он. – Освободиться… от него.

– Отец…

– Выбери… быть счастливой.

Она закрыла глаза, ее тело сотрясалось от рыданий.

– Обещай мне, Каори.

Руки Каори обвились вокруг его шеи, щека прижалась к щеке, дочь снова была у него на руках. Как маленькая девочка.

– Обещай мне.

– Обещаю.

Раздался вздох облегчения. На губах Даичи заиграла улыбка.

Небеса вокруг обрушивали дождь на руины всего, что могло бы быть.

– Да, папа.

Мастер-политехник закричал, когда пуля из железомёта пробила ему плечо, и он рухнул на колени. Кин охнул, покрытые волдырями ладони пылали от боли. По брюху Землекрушителя разносились тревожные голоса. Синдзи вывалился из корпуса трансмиссии на палубу, пол завибрировал, а гигант продолжал свой марш.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

Раненый мастер-политехник схватил юношу за лодыжку. Кин выстрелил снова, но пуля прошла мимо цели, ярко вспыхнув на засаленном металле. Снова крики, сквозь пар и дым пронеслись фигуры в латунных панцирях. Синдзи вытащил из-за пояса детонатор, но получил сильный удар ногой, и устройство, вращаясь, улетело во тьму. Кин выстрелил еще раз, пуля срикошетила от шлема мастера-политехника, который втянул голову, как черепаха.

Вспыхнули сигнальные ракетницы, гильдийцы приближались к вентиляционному отверстию, где сидел Кин. Он сделал несколько выстрелов наугад, надеясь, что они просто не поднимут головы. Синдзи вскрикнул, когда раненый мастер-политехник схватил его, сила юноши не шла ни в какое сравнение с полностью экипированным гильдийцем.

Новый выстрел. И еще. Глаза Кина залило потом. На языке вкус чи. Его трясло, он едва мог дышать. Мастер-политехник приземлился на платформу прямо напротив его вентиляционного отверстия, и Кин опять выстрелил, попав гильдийцу в бедро.

Мастера-политехника отбросило в сторону, как камень.

– Кин! – воскликнул Синдзи. – Детонатор!

Очередной выстрел был выпущен по гильдийцу в латуни, спрятавшемуся за цепью привода.

Железомёт щелкнул, но выстрела не последовало. С прерывистым вздохом Кин оторвался от вентиляционного отверстия, упал на сетку и закричал. Кругом вспыхивали бело-голубые огни. По металлическим решеткам стучали сапоги.

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

– Проверьте систему трансмиссий! – проскрежетал громкий голос. – Они что-то туда подбросили!

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

Кин уловил блеск металла под узлом охлаждающих труб, алый шарик на верхушке детонатора весело подмигивал. Юноша поднялся на колени, превозмогая боль, и бросился на пол как раз в тот момент, когда двое мастеров-политехников завернули за угол, а третий приземлился в бело-голубом ореоле на платформе сверху.

Кин протискивался в узком пространстве между трубами и полом, вытянув руку, касаясь кончиками пальцев отшлифованного корпуса и не находил опоры.

– В блоке трансмиссий взрывчатка!

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

– Убрать! Немедленно!

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

Сотрясающий толчок-удар, огромные руки-косы, разбивающие древние стены в щепки, – они наконец-то добрались до Кицунэ-дзё, чтобы начать разрушение крепости. Кин почувствовал, как его схватили за лодыжку и сжали будто тисками, оттаскивая назад, и взревел от боли.

И снова бросился к детонатору, едва касаясь края.

Вытягиваясь.

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

Задыхающийся гильдиец оттащил его назад.

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

Слишком далеко.

Слишком больно.

Ее губы, мягкие, легкие, как перышко, касаются его собственных, нежно, как опадающие лепестки.

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

– Юкико…

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

Кин рванулся, разрывая связки, вцепившись в детонатор, когда мастер-политехник почти вытянул его из-под трубы. В машинном отделении рванул взрыв, оглушительно прогремев в замкнутом пространстве.

Кин вскрикнул, когда вокруг полыхнуло. Ударной волной всех сбило с ног, сверху падали куски атмоскафандров, клочья окровавленной плоти летели, как красный снег. Стонал прогибающийся истерзанный металл. В воздухе зазвучал рваный, раздирающий уши визг, ворчание сломанных зубьев щелкающих приводных штоков и выскакивающих заклепок.

Пол качался, как палуба «Сына грома» в ту ночь, когда они с Юкико стояли вместе под чистым дождем. Землекрушитель накренился, заваливаясь набок, Кин отлетел в сторону и уперся в охлаждающие трубы, тяжело дыша, щурясь от удушливых паров, глядя на корпус блока трансмиссий, из внутренностей которого валил черный дым.

Огромные двигатели задрожали, заглохли и умолкли. Металл содрогнулся и испустил последний вздох. И колосс, наконец, затих.

Но только на мгновение.

Юкико в последний раз сжимала разум Хиро, когда южный горизонт опалила вспышка. Она повернулась, чтобы посмотреть, как светлеет небо – над краем острова словно всходило второе солнце. Палуба задрожала, а израненный корпус «Почетной смерти», неторопливо падая, крушил своим брюхом дома. Когда подземные толчки от взрыва в горах Тонан достигли их, по палубе поплыл дым, и даже воздух содрогнулся.

Хана и Кайя налетели с запада, за спиной тигрицы падал пылающий броненосец, а голос девушки ярко звучал в Кеннинге:

Мятежники сделали это! Главдома больше нет!

Затем до ушей Юкико донесся стон истерзанного металла. Она подняла глаза и обнаружила, что Землекрушитель тоже падает, и из брюха колосса вырываются громадные клубы дыма. Руки-косы дергались среди расколотых стен Кицунэ-дзё, но гигантский монстр был не в состоянии двигаться дальше.

Сердце Юкико переполнял восторг, по небу сновала стая Края вечных бурь, грозовые тигры взывали друг к другу сквозь дым и пепел. Все арашиторы получили боевые раны, но в янтарных и зеленых глазах светилась победа.

Даже глаза Сукаа сияли.

– Видишь, Хиро? – Юкико улыбнулась даймё, стоявшему на коленях, с залитым кровью лицом. – Главдома уже нет. Землекрушитель парализован. А Йама устояла. Все, что ты сделал, напрасно.

«Почетная смерть» рухнула на землю, проехав днищем по Рыночной площади и оставив за собой борозду. Корабль задрожал, врезавшись носом в храм Аматэрасу. Юкико вцепилась в перила, когда судно остановилось, содрогаясь. Повсюду висели тучи пыли, издали доносились звуки сражения, треск пламени.

Юкико подняла руку, сосредоточенно нахмурив брови, когда даймё дзайбацу Тора схватился за виски и свернулся калачиком на палубе.

– Прощай, Хиро…

Дрожь.

Сначала это был лишь шепот, словно затихшее эхо давнишнего землетрясения. Земля задрожала, мелкие камешки затанцевали на разбитой брусчатке, а с крыши слетели остатки черепицы. Но вскоре звук усилился, а почва уже сотрясалась и взбрыкивала, издавая грохочущий, дробящий все вокруг стон, сочившийся из глубин.

И в голове Юкико зазвенел голос Сукаа.

– БЕРЕГИСЬ. ~

Буруу зарычал, сверкая глазами.

ЮКИКО, БЫСТРО КО МНЕ!

Юкико вскочила Буруу на плечи, и могучий грозовой тигр взлетел, когда земля взревела, как избалованный ребенок, бьющийся в истерике и орущий, распластавшись на спине.

Стены Йамы раскололись и осыпались, трясло весь город, рушились дома, поднималась новая завеса из пыли, а каменные плиты раскалывались, разлетаясь в разные стороны, образуя новые трещины, ухмылявшиеся беззубыми улыбками. Мегаполис затопило ужасом, высокие здания в мгновение ока превратились в руины, пятигранная башня капитула Йамы накренилась, Причальные шпили искорежило и поломало, а руины моста через Амацу падали в черную дрожащую воду.

Что, во имя богов…

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ?

Такого я никогда не видела…

Они летели над городом, глядя на юг, в сторону мертвых земель Кицунэ, удушливых и испепеленных. Юкико охватил ужас, ледяной, тошнотворный, когда она наблюдала, как клубится пелена пепельно-серого дыма, как трещины в истерзанной почве расходятся все шире и шире, превращаясь в бездну, от которой хотелось ускользнуть.

В глубине сознания раздался слабый крик.

ЧТО ЭТО?

Ты тоже слышишь?

ЧЕРЕЗ ТЕБЯ. ЧТО ПРОИСХОДИТ?

Боги…

Юкико вспомнила Край вечных бурь, тьму, которую увидела мельком, когда взирала на Шиму через песню жизни. Тогда она проникла в Кеннинг, в огонь каждого живого существа, в бурю, в дух и дыхание, чувствуя пульс мира.

Крик в ушах становился громче, Буруу ревел от страха, ему обеспокоенно вторили другие арашиторы. Юкико ощутила боль в животе и прижала ладонь к растущему в утробе источнику тепла и жизни. Сосредоточилась на звуке – чудовищном маслянисто сверкающем вопле, напоминающем звук окровавленных гвоздей, которые с визгом царапают классную доску… и среди ужаса – первобытного, парализующего – услышала перевернутый ритм, выбиваемый на коже безумия когтями мертворожденных детей.

И поняла, что пространство раздирает вовсе не крик. Не стон, не завывание, не плач. Это была…

ПЕСНЯ.

Ее пела мать, голосом, пронизанным ненавистью и тоской, доносящимся с края времен. Слова безглазого Инквизитора теперь эхом отдавались в голове Юкико, ухмылка его напоминала маску трупа.

«В конце концов, малыши уже здесь».

И, заглянув в разломы мертвых земель, чувствуя, как кишки вцепились в горло в попытке вырваться, она все увидела. Силуэты на фоне еще более глубокой тьмы, выползающие из трещин, покрытые пеплом, с горящими кроваво-красными глазами. Гуманоиды с темно-синей кожей, длинными, изогнутыми руками, с пастями, забитыми оскалившимися зубами.

А за ними, выползая из расширяющихся ям, ведущих в недра, бог знает куда,

я

знаю,

куда,

появились создания, вырванные из ночных кошмаров, сплошь рты, глаза и мясо без кожи, существа с крыльями, клыками и измазанной пеплом плотью, вывернутыми назад пальцами и острыми как бритва клыками. Общее имя темных ночных тварей известно любому ребенку, играющему при свете дня, но слово это хотелось бы забыть каждому.

Óни…

Óни поднялись роем, всего лишь горстка, но… Голоса звучали вместе с Ее голосом, и, глядя на юг, на Пятно, в сердце разложения, которое человечество посеяло на собственной шкуре, Юкико познала истинный страх.

Наконец-то она догадалась, к чему все вело. Что должно наступить.

Кто должен прийти.

Она поняла.

– Богиня Идзанами, – выдохнула Юкико. – Великий Создатель, спаси нас…

Небо задыхалось от пепла, клокотало, среди черного снега падали остатки гор Тонан и Главдома, из Пятна поднималась волна чада и испарений, стенки трещин осыпались, а мертвые земли проваливались в бездонную пропасть – огромную, бурлящую бездну, образовавшуюся там, где прежде раскинулась целая долина. Каори посмотрела во тьму и почувствовала, что та вглядывается в нее.

Тьма была обширной, бездонной, недоступной для постижения. Каори ощутила, как из расщелин вырвался пронизывающий до костей ветер, запах погребальных костров и горящих волос. Когда в разуме зазвучала нестройная, визгливая песня, рев чистого психического ужаса, девушка до крови расцарапала себе уши в попытке заглушить ее.

– Лети! – крикнула она рулевому, впавшему в ступор. – Лети, черт бы тебя побрал, вытащи нас отсюда поскорее!

Грозовые тигрицы в панике взревели, устремившись на север, когда из тьмы выбрались существа, бурлящие страхом, подобные бесформенным крылатым кошмарам, схожие со скользящей жутью, без кожи, с многосуставными пальцами и дюжинами ртов, с головами вообще без лиц. И за всем хаосом Каори смогла почувствовать его – нет – Ее, набухающую беременностью во мраке, ощутить страх и ненависть, настолько совершенные, что рассудок девушки раскололся и веки начали кровоточить, пока это существо кричало.

На палубе распростерлось тело отца. Глаза Даичи были закрыты. Он, наконец, обрел покой. Как легко и просто лечь рядом с ним. Погрузиться в объятия существ, поднимающихся из утробы земли, поприветствовать их возвращение домой, улыбаться и напевать вместе с ними песню, которая уничтожит весь мир.

Ты обещала.

Эта мысль вырвала Каори из тьмы. Впилась в разум.

Ты ему обещала.

Каори проползла вперед, ухватилась за штурвал и с трудом поднялась на ноги. Мисаки лежала на досках, сверкающие паучьи лапы отплясывали дергающуюся, испуганную джигу, а голова билась о палубу в прерывистом ритме. Эйко свернулась калачиком в углу и кричала, бедный ребенок, прижав колени к груди и покачиваясь взад-вперед.

Каори резко повернула руль на север, добавляя оборотов двигателю, как будто одной лишь силой воли могла заставить корабль лететь быстрее.

В спину дул ледяной ветер: вплетал замерзшие пальцы в ее волосы, доносил до ушей шепот, древний, как само творение.

– Я дома, дети мои…

Каори приковала взгляд к небу, стиснула зубы, не желая даже моргать.

– И я скучала по вам…

В голове звучал вой, вопль из времен до сотворения мира, из времен, предшествовавших тьме, когда вокруг не было ничего, кроме пустоты. Кин перекатился на живот, зажал уши ладонями и заорал. Земля раскалывалась и осыпалась, увлекая его вниз, в бездонную темноту. Но нет, он не падал, все происходит у него в голове, в разуме, боги, что за шум?

Воздух заполнил заикающийся стук мехабаков, все гильдийцы дергались, распластавшись на спине, пока машины на груди выдавали один и тот же прерывистый ритм, а затылки в такт бились об пол. Кин подполз к ближайшему, трясущимися руками вытащил у него аптечку. Наполнив шприц жидкостью, воткнул иглу в руку и вздохнул, когда боль утихла. На крыльях-тенях опустилось блаженство, шепча, чтобы он закрыл глаза и подождал, когда кошмар смоет благодатный сон.

Тише, дитя мое.

На щеках Кина затрепетали чьи-то ресницы, словно крылья бабочек, которых он видел только на картинках.

Тсс, помолчи.

Бабочек, которых больше не существовало благодаря яду лотоса, вечно извергающемуся ввысь…

И Кин поднял голову, держась за бедро. Встал на ноги, которых не чувствовал, и, спотыкаясь, пробрался сквозь дымящуюся темноту, обнаружил Синдзи, который содрогался и пускал слюни, ударяясь головой об пол в сбивчивом ритме. Кин отсоединил мехабак от юноши, аппарат замолчал, судороги замедлились. Затем глаза Синдзи широко распахнулись, зрачки стали как блюдца, зубы стучали так, словно он замерз до полусмерти.

– Синдзи? – Кин коснулся руки юноши. – Ты меня слышишь?

– Боги небесные… – Синдзи моргнул, вытер слезы. – Кин…

– Ты в порядке?

– Я слышал ее, – выдохнул тот. – Боги мои, она мне пела.

– Ты можешь идти? Мы должны убраться отсюда, пока они не проснулись.

Синдзи посмотрел на мехабаки гильдийцев. Устройства пристегнуты к груди. Кабели впивались в плоть, как черви.

– Не думаю, что они проснутся, – покачал головой юноша. – Уж точно не сейчас, когда она поет…

– Вставай. – Кин напрягся и потащил за собой Синдзи, смутно осознавая, что на ладонях нет кожи, а предплечья и колени изранены и кровоточат.

Синдзи изогнул бровь.

– Разрази меня Первый Бутон, неужели ты чувствуешь себя нормально?

Кин указал на пустой шприц на полу с невеселой улыбкой на бескровных губах. Синдзи забрал аптечку у другого гильдийца, зашедшегося в припадке, выудил оттуда запасные бинты и перевязал раны Кина. Юноши прихрамывали по накренившемуся полу, сквозь ослепляющий дым. Потрескивание остывающего металла сопровождалось ударами дюжин голов об пол. Карабкаясь по лестнице вдоль верхних пролетов, Кин ощущал себя легче воздуха, а язык, казалось, стал немного великоват для рта.

Они прошли по тесным коридорам мимо сятеев. Все лежали на спине, подергиваясь в такт беззвучной мелодии. Добрались до служебного лифта на хребте Землекрушителя, нажали на кнопку и понаблюдали, как он опускается. Глубоко дыша, Кин слизнул с губ привкус дыма и дурных снов. Выбитый из колеи обезболивающим дурманом, он вспомнил об Йиши, об ожогах, которые получил, о том, как они с Юкико прятались в маленькой пещере у озера.

«Я н-не скажу им. Н-никогда никому не скажу. Н-не позволю им причинить тебе боль. Обещаю, Юкико».

Он снова находился в больнице, и над ним возвышался Кенсай с горящими глазами на идеальном, прекрасном лице.

«Расскажи мне все, что знаешь».

Кин открыл глаза, когда лифт приехал, вошел в кабину и нажал на кнопку. Теперь они прибудут в рубку управления. Синдзи нахмурился.

– По-моему, лучше спуститься в преисподнюю. Зачем нам в рубку?

Кин улыбнулся и смежил веки, пока лифт поднимался.

– Но мне нужно кое-кого увидеть…

Хана издала боевой клич, когда арашитора спикировала с небес на искривленных тварей из ночных кошмаров, вылезающих из глубоких трещин. Юкико и Буруу летели во главе, высоко подняв мечи, а среди пепла и дыма падали хлопья черного снега. Хана украла цепную катану у мертвого железного самурая, а теперь подняла клинок над головой и запустила двигатель. Вибрации, появившиеся в руке, оказались приятными, придавая девушке больше мужества и сил, пока они мчались навстречу мерзостям, выбирающимся из ран на мертвых землях.

Кайя и Хана пронзили существо, состоявшее из бормочущих ртов и кожистых крыльев, укрепленных на костяных отростках, тигрица царапала и рвала чудовище на куски, а Танцующая с бурей рубила цепным клинком. Кровь была черной, дымилась, наполняя воздух зловонием разлагающихся трупов и горящих волос.

Монстр с воем рухнул в яму, а пара развернулась и ринулась на высокого, длинноногого демона с темно-синей кожей, покрытой коркой пепла, с поясом из черепов на талии. Он застыл на краю расщелины, моргая, как новорожденный, воздев руку к свету.

Они набросились на него сзади, перерезав горло, и в воздух брызнула черная кровь, обжигая кожу там, куда попали густые капли.

Что это, черт возьми, за существа?

– ТЕМНЫЕ. ДЕМОНЫ ИЗ ГЛУБИН ПРЕИСПОДНЕЙ. —

Голос Юкико эхом отозвался в Кеннинге среди пропитанного кровью рева стаи Края вечных бурь, обрушившейся на выводок демонов и разрывающей их в кровавые клочья.

Их называют óни. Дети Темной Матери. Мы уже сражались с ними раньше в горах Йиши. Но те были совсем другими.

Что они здесь делают?

Кайя вырвала горло у безликого чудовища, выпотрошила его, сильно пнув в живот, и отправила кувыркаться обратно в зияющую утробу, которая его породила.

– УМРИ. —

Хана набросилась на многоликую тварь, выкрикивавшую задом наперед разные слова, которые девушке каким-то образом почти удавалось понять. Безымянный ужас сотрясал ее изнутри, заставляя тянуться к теплу Кайи, к железной воле грозовой тигрицы, переплетенной с ее собственной. Руки, сжимающие клинок, дрожали.

– БУДЬ ХРАБРОЙ. Я ЗДЕСЬ. МЫ ВМЕСТЕ. —

Боги, как тебе удается не бояться, когда весь мир раскалывается на части?

Кайя сорвала голову демона с плеч, обрызгав черной жижей все вокруг, но рты продолжали что-то бормотать, даже когда туша рухнула в пропасть.

– ТОЛЬКО ДУРАКИ НЕ ИСПЫТЫВАЮТ СТРАХА. БОЯТЬСЯ НАДО ОБЯЗАТЕЛЬНО, НО НУЖНО СТОЯТЬ ПРЯМО, ВО ВЕСЬ РОСТ. ВОТ ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ ХРАБРОЙ. —

Они лавировали среди порождений ночных кошмаров, и Хана стиснула зубы, загоняя панику глубоко в живот. Она видела солдат Кицунэ на зубчатых стенах Йамы, наблюдающих, как грозовые тигры и Танцующие с бурей уничтожают демонов, отправляя тех в кромешную тьму. Глаза мужчин горели, они издавали радостные возгласы, когда в бездну летел очередной демон. Она вспомнила, что однажды говорила ей Кайя: грозовая тигрица обращалась к перепуганной девушке-буракумину, бесклановой беспризорнице, которой Хана когда-то была.

Тогда Кайя сказала, что Хана будет петь о себе сама, а слова песни пишутся прямо сейчас.

Юкико и Буруу кружили рядом, отбиваясь от тварей, до сих пор выползавших из ямы. Один из морчебских арашитор был убит и провалился во тьму. Теперь от стаи осталось только четыре грозовых тигра, но они оказались невредимы. Демоны же выглядели ошеломленными, несколько сбитыми с толку, как младенцы, моргающие в ожидании первого рассвета.

Хана вытерла черную запекшуюся кровь с лица, сплюнула, продолжая ощущать ее вкус на языке Кайи. Солдаты на крепостных стенах подняли клинки, торжествующе взревев.

Хана посмотрела на Юкико, возглавляющую стаю, – бледная кожа забрызгана кровавой смолой, волосы развеваются на ветру – и поняла, что лицезрели солдаты. То же самое они должны увидеть и в Хане.

Здесь она – не маленькая испуганная девочка с разбитым сердцем, которая страшилась признаться себе, что рана слишком глубока. Не существо из плоти и крови, с болью и слезами.

Она – легенда.

Танцующая с бурей.

Хана стряхнула струйку черной крови с чейн-катаны, посмотрела в разверзшуюся тьму. Раззявленная пасть, выплевывающая детей Йоми в мир людей. Трещина на теле Шимы, ведущая прямо в круги ада, в преисподнюю.

Глаза Ханы сузились.

Что, черт возьми, происходит, Юкико?

Ответ девушки эхом повторился в Кеннинге, где все было пронизано страхом, который ощущала и Хана.

Не знаю.

Юкико перевела взгляд на Кицунэ-дзё.

Но кое-кто точно знает.

46

Перепутье

Они сидели в переднем вагоне, покачиваясь в такт движению, вдыхая пары чи, пока поезд мчался на север, в сторону города Йама. Настала очередь Исао присматривать за машинистом, а Йоши пялился в окно, наблюдая за проплывающими на западе мертвыми землями. Слева простиралось Пятно – бесконечные мили потрескавшейся почвы, окутанной удушливыми испарениями.

– Ужасное зрелище.

Йоши повернулся и уставился на лже-особь, которая пристально наблюдала за ним. Она сказала, что ее зовут Кей, а несколько лет назад она присоединилась к мятежникам, завербовала важную особу по имени Джун и молодого человека по имени Горо. Этот Горо не отходил от лже-особи ни на шаг. Черты лица у нее были тонкими, а губы еще тоньше, но взгляд жесткий и расчетливый, острый, как хромированные бритвы за спиной.

Йоши пожал плечами и снова отвернулся к окну.

– Красоту можно найти в чем угодно, если присмотреться повнимательней.

– И какую же красоту можно отыскать в запустении, созданном Гильдией?

Йоши поглядел на запястье, на бледно-голубые вены, проступавшие под кожей. Сжал кулак и следил, как напрягаются сухожилия, играют мышцы.

– Может, ту, которую создаем мы.

– Вечно ты говоришь загадками, – покачала головой Кей.

– Почему Гильдия сжигает людей, обладающих даром Кеннинга? – Йоши оторвался от созерцания запястья и прищурился. – Зачем нас сжигать?

– Чистильщики учат, что вы запятнаны кровью существ из царства духов. А для того, чтобы достичь чистоты, мы должны избавить землю от любой примеси крови ёкаев.

– Но почему? Что за чистота, о которой они все время говорят? Что произойдет, когда вы достигнете цели? Небеса разверзнутся, и с неба польется ливень из плотских удовольствий? Что?

– Йоши-сан, доктрина чистильщиков мало что значит для меня, – сказала Кей. – Я всегда в ней сомневалась, даже когда была девочкой. Но пойми: если все, кому ты веришь, будут говорить, что гайдзины – твои враги, ты тоже будешь разделять подобное мнение. Если тебя учат, что детей нужно сжигать на костре во имя веры, ты и это примешь как должное. Особенно если в толпе никто не повысит голос в знак несогласия.

– Ты не ответила на вопрос…

– Если бы я знала ответы, я…

На юго-западе за мертвыми землями ярким цветком вспыхнуло пламя, ослепительный свет пробивался даже сквозь мутное стекло окон и защитные очки Йоши. Юноша зашипел, когда небо стало по-летнему ярким, пульсирующим, обжигая глаза даже под закрытыми веками. Кей выругалась, Исао выкрикнул предупреждение из кабины машиниста.

Пламя медленно гасло, потом вспыхнуло еще раз и потускнело, Йоши стоял и смотрел в окно, прижав руку к стеклу, когда увидел огромное грибовидное облако, поднимающееся на западном горизонте над горами Тонан.

– Яйца Идзанаги… – выдохнул он.

Поезд задрожал, под ногами раздались басы скрежета и треска, рельсы начали смещаться: тряхнуло весь остров до основания. Состав закачало из стороны в сторону, подкидывая на железнодорожных путях. Машинист нажал на тормоза, за окном среди мучительного визга металла посыпался град искр, толчок огромной силы ударил прямо в брюхо махины, заставив резко подпрыгнуть.

Из-за внезапного торможения Йоши унесся вперед, не сумев ни за что ухватиться. Джун, Кей и Горо врезались в переднюю стену, в последнем вагоне закричал Такеши, а потом раздался громкий удар. Поезд дернулся и покатился, визжа тормозами. Толчки усилились, всех швыряло из стороны в сторону, как кучу тряпичных кукол. Йоши ударился головой обо что-то твердое, затем врезался в мягкое и услышал хриплый выдох боли. А потом состав начал крениться под оглушительный скрежет ломающихся осей. Колеса сорвало с рельсов, ударив о гравий, мир вокруг перевернулся вверх тормашками, а затем еще и еще раз. И завертелся кувырком.

Когда поезд начал заваливаться на бок, Йоши сумел вцепиться в поручень. С вагона сорвалась крыша, скрежетал металл, а железо и сталь смялись, как бумага, разлетались осколки стекла и крики людей, и искры, и дым, и хлопки выдранных заклепок.

Но вагон все еще продолжал лететь кувырком, Йоши ревел и барахтался, пытаясь не захлебнуться кровью, пока оглушительный калейдоскоп звуков, толчков, инерции, гравитации и массы, наконец, не затих скрюченной, дымящейся, стонущей грудой.

Двигатель заглох под шипение сбрасываемого давления и скрип вращающихся колес.

– Гребаные барабаны Райдзина! – простонал Йоши. Юноша поднял голову, один глаз у него залило кровью, рана на ухе кровоточила.

Земля сотрясалась, нарастал жуткий рев. Йоши поозирался и заметил Кей – она лежала на насыпи, мертвая, с проломленным черепом. Ее постоянный спутник Горо смог наполовину высунуться из разбитого окна и был раздавлен поездом. Но за трупом Горо юноша увидел облако пыли, поднимающееся на многие мили в небо, словно цунами над безводным морем. Оно двигалось быстро, как ветер.

Прямо на них.

Йоши с трудом поднялся, не сводя глаз с приближающегося облака, с рассеченного лба капала кровь, разлетаясь брызгами по битому стеклу у ног. Дверь в кабину машиниста была оторвана и висела на одной петле: оттуда, пошатываясь, вышел Исао. Нос его оказался сломан, а на предплечье была ужасная рана.

– Боги, неужели все…

– Нам нужно идти, – выдохнул Йоши.

– Где Такеши? Ацуши?

Йоши указал на приближающееся облако пыли.

– Исао, быстро!

Юноша побледнел, а после они оба, скорчившись, вползли в разбитые окна поезда, а потом вылезли через другие окна и стали спускаться по перекореженной наружной лестнице.

Йоши поднялся, голова кружилась, пока он нащупывал ногой ступени, оглядываясь на запад. Земля вздыбилась и загрохотала, рев нарастал и стал почти оглушительным. Когда Йоши прищурился, чтобы различить хоть что-нибудь сквозь клубы пепла, поднимающиеся с мертвых земель, он понял – Пятно разрушается, огромная пропасть протягивает к ним свои ручищи, а почва земли, мили за милями, уходит в небытие под вой колоссального тектонического разлома, поглощающего все на своем пути.

– Бежим, – сказал он Исао.

– Что ты видишь?

– БЕЖИМ! – Йоши спрыгнул с лестницы и бросился прочь.

Исао старался не отставать. Они бежали по битому камню и гравию с одной стороны железнодорожной насыпи, перескочив на лотосовые поля под парами – с другой, спотыкаясь и кувыркаясь на присыпанной снегом почве. Земля дыбилась, пытаясь то сбросить юношей в открывшуюся трещину, то подбросить в воздух. Рев теперь звучал оглушительно, думать или говорить было невозможно – только бежать. Так быстро, как только можешь, и боль в теле – лишь отдаленная секунда по сравнению с дикой паникой в груди, заставляющей сердце биться быстрее. В венах бурлил адреналин, приказывая мчаться до тех пор, пока внутри тебя не останется ничего.

Вдруг над головой раздался рев, разрозненные вопли. Йоши осмелился взглянуть вверх и чуть не задохнулся при виде полдюжины знакомых силуэтов. Гладкие, как клинки, грациозные, сплошь перья и мех, с жестокими крючковатыми клювами. Он понятия не имел, что делают звери, но они летели и были реальными, как содрогающаяся земля, и Йоши, не сводя глаз с вожака, отчаянно закричал в Кеннинге изо всех сил, которые еще не растратил.

Помогите! Помогите нам, пожалуйста!

Голос коснулся его разума, громкий, как раскат грома, и прекрасный, как сияние заката.

*ЮКИКО?*

Исао споткнулся, Йоши поднял его на ноги, рискнул оглянуться и обнаружил, что пропасть становится все ближе и ближе, поглощая локомотив и искореженные вагоны, которые, кренясь, падали в бездонную пасть.

Я – друг Юкико! Моя сестра Хана ездит на арашиторе по имени Кайя!

Грозовая тигрица, летевшая во главе стаи, развернулась и низко спикировала, за ней последовали и остальные.

Йоши схватил Исао за руку и кинулся к ним, спотыкаясь и практически теряя равновесие, мысленно крича во весь голос, высоко размахивая свободной рукой.

Сюда! Сюда!

Земля дрогнула, швырнула юношу вперед, и он рухнул лицом в грязь. Йоши задохнулся, выплюнул черные комья, поднялся на четвереньки, бросил отчаянный взгляд через плечо. Позади разверзлась пропасть, твердь задрожала, застонала и ушла из-под ног. Исао провалился во тьму, и его крики затихли.

И когда Йоши начал падать вслед за ним, когда его уже охватила невесомость, а горький, пробирающий до костей холод, сочившийся из бездонной дыры, проник в сердце, заставив замереть, он почувствовал удар в спину и громоподобный взмах могучих крыльев. Его рвануло ввысь, арашитора схватила его когтями. Земля снова застонала, но они уже взмывали все выше и выше. Пропасть зияла широко раззявленной пастью и выла от голода, в конце концов попранная лапами дочерей Райдзина. Небеса заполнились криками тигриц, и то был момент абсолютной красоты среди всеобщего бедствия.

Йоши схватился руками за перья и вскарабкался на спину арашиторе, страшась даже взглянуть вниз. Он тяжело и прерывисто дышал. Тело дрожало.

Яйца гребаного Идзанаги…

*ТОЧНО.*

Йоши обнял грозовую тигрицу за шею, пытаясь восстановить контроль над пульсом, над дрожащими, замерзающими конечностями. Он отважился посмотреть вниз, в яму, которая поглотила Исао целиком, не в силах подавить дрожь. Тепло арашиторы прогнало холод ужасной бездны, и на юношу нахлынула благодарность, вытеснив ужас, переполняя сознание через край, проникая в разум зверя.

Спасибо, огромное спасибо. Честно.

*ОГРОМНОЕ?*

В разуме самки забурлило легкое веселье.

*ТЫ МНЕ ПОНРАВИШЬСЯ.*

Йоши оглядел стаю – сплошь лоснившийся блеск и свирепость, белоснежные и угольно-черные перья. Позади них, но прямо перед огромным облаком пепла, поднимающимся из разрушающегося Пятна, Йоши заметил неболёт Гильдии, двигатели ревели от напряжения, работая на пределе, на палубе копошились крошечные фигурки.

*НЕ БОЙСЯ. ЭТО ДРУЗЬЯ. МЫ ПРИЛЕТЕЛИ СЮДА В ПОИСКАХ НАШИХ САМЦОВ. ОБНАРУЖИЛИ, ЧТО ЗА НИМИ ГОНЯТСЯ ЛЮДИ В МЕТАЛЛИЧЕСКИХ КОСТЮМАХ.*

Рычание тигрицы отдавалось вибрацией в животе Кина.

*НО ОНИ БОЛЬШЕ НЕ ГОНЯТСЯ.*

Йоши провел рукой по шее грозовой тигрицы.

Можно спросить, как тебя зовут?

*ШАЙ. ХАНША СТАИ КРАЯ ВЕЧНЫХ БУРЬ.*

Куда вы направляетесь?

*НЕ ЗНАЮ. ИЩЕМ ЮКИКО И ХАНА.*

Они в Йаме. Город Кицунэ на севере.

*ДОЛЖНЫ ПРИНЕСТИ ИМ ВЕСТЬ О НАСТУПЛЕНИИ ТЬМЫ. ОБ УЖАСАХ.*

Что ж, и мы направлялись в Йаму.

*НЕУЖЕЛИ?*

Если я вежливо и красиво попрошу подвезти меня до Йамы, это не сильно тебя затруднит?

*А КАК ВЕЖЛИВО И КРАСИВО УМЕЕТ ПРОСИТЬ ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ?*

Если бы ты была человеком с более красивыми губами, я бы, возможно, проявил большую изобретательность. Но думаю, просто обойтись «пожалуйста-препожалуйста», о, могучая Шай, Ханша стаи Края вечных бурь.

*МОГУЧАЯ ШАЙ.*

В Кеннинге разлилось веселье, озорное, как свежий весенний ветерок.

*ТЫ МНЕ ОПРЕДЕЛЕННО ПОНРАВИШЬСЯ.*

Двери лифта с шипением разошлись в стороны, железо заскрежетало в изогнутых бороздах. Кин, прихрамывая, выбрался в рубку Землекрушителя, в воздухе сильно пахло сгоревшей изоляцией, выхлопными газами, чи и кровью. Вокруг повсюду лежали гильдийцы, головы бились в сбивчивом ритме о настил, а руки и ноги дергались.

Кин и Синдзи спустились на палубу, не сводя глаз с того, кто находился в коконе рулевого. Совершенное лицо юноши, горящий взор, кровь, стекающая с воротника, – человек, которого Кин называл дядей. Второй Бутон Кенсай.

Нет, напомнил себе Кин. Теперь уже Первый Бутон…

Синдзи схватил кусок сломанного железного ограждения и направился к распластанному в коконе Кенсаю, пока Кин расстегивал защелки у него на воротнике, наблюдая, как они раскрываются вокруг горла, подобно лепесткам цветка, открепляя концы кабеля от детского рта, снимая шлем.

Но за маской скрывался не монстр, не искривленный и деформированный ужас, а обычный старик – с морщинами, с отвисшей челюстью и лысеющей макушкой, усеянной печеночными пятнами. Глаза Кенсая были распахнуты, зрачки неподвижны, он продолжал биться головой о спинку трона управления, а мехабак повторял заикающийся ритм, вырывающийся из груди каждого гильдийца.

– Ты сам хочешь?.. – Синдзи протянул ему железный прут. – Или мне доверишь?

– Зачем его убивать?

– Теперь он уже Первый Бутон Гильдии Лотоса. Он прикончил Масео и Бо. Какого черта мы должны оставлять его в живых?

Кин посмотрел на дымящиеся руины города Йама. Подумал об арашиторе, разнесенном на куски орудиями Землекрушителя, о храбрых самураях, которые таранили колосса кораблями, пытаясь остановить продвижение механического монстра, о бесчисленных солдатах, которые наверняка погибли.

И наконец, подумал о Даичи. Тот купил победу ценой своей жизни.

– За все, что Кенсай сделал, его необходимо судить. При холодном свете дня. А не забивать ломом в темноте. – Кин снял шлем с Кенсая, чтобы избавить голову старика от дальнейшего наказания. Затем начал отстегивать ремни и кабели управления машиной, и в юноше вновь пробудилась боль от ожогов, далекая, пронизывающая лезвиями все тело. – Помоги мне, брат.

Синдзи топтался в нерешительности, посреди рубки, наполненной прерывистым стуком голов гильдийцев о металлические решетки. Но в итоге подхватил Кенсая, напрягаясь под тяжестью груза, а потом вместе с Кином стащил тело с трона управления.

Синдзи и Кин с трудом доволокли Кенсая до лифта, пошатываясь, забрались в грузовой отсек и доплелись до широких двойных дверей, окрашенных в желтые диагональные полосы. Гидравлическая система отключилась, и юноши, прислонив старика к стене, принялись вручную вращать колесо. Двери открылись, и они, моргая, вышли на ослепительный свет.

Кин вздрогнул, задержал дыхание, отравленный воздух показался невероятно сладким после удушливых пределов Землекрушителя. Он посмотрел на Йаму, на разрушенные стены Кицунэ-дзё, на бусименов и самураев, медленно покидающих укрытия с оружием в руках. Дым и пепел, огонь и кровь, земля, до сих пор сотрясающаяся под ногами. На город обрушивались отголоски сильнейшего землетрясения.

Разрушенные стены рассыпались в пыль, Кин и Синдзи наклонились, чтобы подхватить Кенсая с двух сторон, пока город судорожно дрожал, точно так же, как и человек, которого они тащили.

– Боги небесные, – выдохнул Кин и обвел взглядом место побоища. – Ты только посмотри…

Синдзи опустил грузовой трап на разбитую площадку. Дворцовая стража окружила Землекрушитель с поднятыми арбалетами, отряды бусименов готовились к атаке.

– Стойте! – закричал Кин.

– Ты здесь никто, чтобы отдавать приказы, гильдиец! – Среди обломков возвышался мужчина из клана Кицунэ, широкий, как дверной проем, с эмблемой генерала на плаще. – Ты находишься в стенах Кицунэ-дзё, Крепости Лиса и нашего господина, даймё Исаму!

– Мы мятежники! – громко ответил Кин. – И у нас – Сятей-гасира Кенсай в качестве заключенного!

– Очевидная хитрость. – Мужчина сплюнул. – Ты что, за дураков нас держишь?

– Хитрость? А как ты думаешь, кто же, черт возьми, устроил саботаж? – Синдзи хлопнул ладонью по корпусу Землекрушителя. – Неужели вы не заметили, что его кто-то застопорил в сорока футах от двери спальни твоего даймё? Или ты считал, что у монстра закончилась гребаная энергия чи?

– Ну и язык у тебя, парень.

– Именно так и сказала твоя дочь!

Генерал рассмеялся.

– Неплохой ответ. Как тебя зовут?

Кин оборвал ответ Синдзи.

– Я – Кин, генерал. А это мой жизнерадостный друг Синдзи.

– Я слышал твое имя. Фактически сегодня. – Мужчина вежливо склонил голову. – А меня зовут Гиндзиро, генерал армии Кицунэ.

Кин сделал все возможное, чтобы поклониться в ответ, но руку оттягивало тело Кенсая, а боль от ожогов усиливалась по мере того, как рассеивался обезболивающий туман.

– Большая честь познакомиться с вами, генерал.

– А в ваших объятиях действительно Второй Бутон города Киген?

– Технически теперь, когда Тодзё мертв, он – Первый Бутон Гильдии.

Генерал Гиндзиро с холодной улыбкой на устах подал знак своим людям отступить.

– Тогда я приветствую вас в Кицунэ-дзё.

Юкико и Буруу устремились к крепости, Кайя вместе с соплеменниками последовали за Ханом. А за стаей, напрягая последние силы, плыли по небу несколько поврежденных неболётов Кицунэ и покрытый боевыми шрамами остов корабля «Куреа» с окровавленным и израненным Блэкбёрдом за штурвалом. Город был разрушен. Местами все еще велись бои между бусименами Кицунэ и корчевателями-кусторезами Тора. Не имея возможности выбраться из мегаполиса, Тора забаррикадировались на Последнем острове, и нерешительность воинов росла после землетрясения, разрушения Главдома и исхода демонов из преисподней.

Армия гайдзинов была на полпути к наведению переправы через Амацу, когда началось землетрясение. Защитное сооружение рухнуло в черные как смоль воды. Теперь люди стояли скопом на восточном берегу, командиры расхаживали вдоль берега, а инженеры снова приступили к работе. И лишь один из них бродил с опущенной головой, охваченный чувством вины.

Но мысли Юкико были заняты только ослепшим по своей воле Инквизитором, запертым в подземельях крепости. У него, наверное, есть ответы на вопросы, и он мог бы рассказать, как победить тьму, распространяющуюся из бездны на месте Пятна.

В дыму вырисовывались очертания Землекрушителя, монстр накренился, двигатели умолкли. Он пробил себе путь сквозь внешние стены Кицунэ-дзё, но не достиг цели. Солдаты клана Лиса окружили колосса, клинки сверкали в свете угасающего дня. Снег не прекращался, налетая вместе с порывами ветра.

Юкико почувствовала, как напрягся Буруу, и инстинктивно посмотрела на мир глазами грозового тигра. А потом увидела его.

Кин в сопровождении какого-то юноши пробирался через руины у ног Землекрушителя. Молодые люди тащили человека, похожего на Второго Бутона города Киген. А еще их окружали солдаты.

В сердце Юкико вспыхнула ярость. Бешенство из-за предательства Кина. Из-за всего того, чего ей это стоило.

КИН!

И в один голос с ней взревел Буруу, пикируя с небес. К Хану тут же присоединилась стая Края вечных бурь. Юкико обнажила катану.

Юноша рядом с Кином вздрогнул, бросил Второго Бутона, развернулся и побежал. Кин не смог удержать Кенсая: Сятей-гасира рухнул на землю.

Глаза Кина широко распахнулись, но Юкико в Кеннинге схватила его за руки, не давая улизнуть, пока Буруу не приземлился, разбивая щебень и сланец под когтями, поднимая в воздух пыль и пепел.

В мгновение ока она соскочила со спины Буруу. Катана Юкико сверкала в угасающем свете дня. Взмахнув клинком, девушка представила Исао, Такеши, Ацуши, Акихито, Мичи, Даичи, Аишу, солдат, которые погибли, защищая город, идеалы свободы, на которые этот мальчишка плевал каждым своим вздохом, на который был способен.

В разуме Кина плыла печаль, прорывающаяся из глубин подсознания, застилающая глаза, когда Юкико приблизилась на расстояние удара с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в рукоять клинка, который Даичи назвал в честь ее ярости.

Юкико взглянула на катану – подарок того самого человека, которого Кин отправил на верную смерть.

И, не сказав ни слова, не дав жалкому маленькому ублюдку ни единой возможности еще раз вздохнуть, она замахнулась, чтобы нанести удар прямо в сердце Кина.

Раздался громкий лязг удара стали о сталь, разлетелся ярким фейерверком сноп искр. Ее удар был отражен, она лишь задела плечо Кина, из которого закапала кровь. Юкико обернулась, вытаращив глаза, Буруу взревел, девушка была озадачена происходящим.

Перед ней с боевой дубинкой в руке стоял генерал Гиндзиро.

– Подожди, Танцующая с бурей.

– Отойдите в сторону, генерал, – прорычала Юкико, – пока я и вас не уложила.

– И я рад, что ты до сих пор жива, девочка.

За спиной у Юкико встали четыре грозовых тигра, наполняя воздух угрожающим рычанием.

– Отойдите. В сторону, – повторила она.

Генерал казался невозмутимым.

– Тут Кицунэ-дзё. Крепость Лиса. Здесь приказы отдает даймё Исаму. А не Танцующая с бурей Юкико.

– Даймё Исаму мертв! Все они погибли! Из-за предателя! – Глаза Юкико полыхнули гневом, когда она уставилась на остолбеневшего Кина. – Я могла бы разнести его в клочья при помощи мысли…

– И будешь оплакивать секундное безумие до конца своих дней, девочка.

– Не безумие! Справедливость! Он предал нас! И Даичи!

– Отца Каори.

ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧАЛСЯ С КАОРИ.

Юкико моргнула, сквозь ярость прорвалось сомнение.

– Откуда ты знаешь Каори? Даичи?

– Мисаки отправила сообщение по беспроводной связи с палубы «Искателя истины» десять минут назад. Она возвращается из руин Главдома вместе с остатками диверсионного отряда Кагэ. Их лидер, женщина по имени Каори, попросила распространить информацию среди повстанцев, мятежников и других верных нам людей. Юношу по имени Кин не трогать.

– Каори ненавидит Кина. Она желает его смерти больше, чем я…

Генерал погладил бороду.

– Похоже, мальчик и ваш Даичи кое-что разработали. Хитрый совместный план, который был неизвестен даже дочери Даичи. Уловка, чтобы Кин смог попасть на борт Землекрушителя и остановить монстра. – Гиндзиро взглянул на лежащего на боку колосса, затем на сорок футов голой земли между машиной и внутренними стенами Кицунэ-дзё. – К счастью для нас, кажется…

НЕУЖЕЛИ ЭТО ПРАВДА?

– Нет, невозможно…

– Говорит низкорожденная девушка, предводительница стаи грозовых тигров.

Катана выпала из ослабевших рук Юкико. Она посмотрела на Кина, и гнев улетучился, когда девушка проникла в его мысли. Все воспоминания, конечно же, хранились в его разуме, если бы только нашла время посмотреть.

Вот Кин и Даичи склонились над шахматной доской.

А вот Кин проникает в капитул Кигена, затем в Землекрушитель. Дикая боль от ожогов, рана от пули железомёта в бедре. То, чем он рисковал и от чего страдал, запечатлелось на сверкающих дорожках сознания. Но самым ярким оказался роковой момент, орошенный слезами их обоих, Кина и Юкико, когда она обвинила юношу в предательстве на арене Кигена.

Тогда она подумала, что Кин продал ее Йоритомо, но жестоко ошиблась, и теперь это действительно доказано.

И слова Кина эхом отдавались в ее мыслях, скрежетали, как ржавый нож, торчащий из груди:

«Я дал вам слово. Я сделал крылья для Буруу. Я бы никогда не предал вас, Юкико. Никогда».

– О боги, Кин…

Юкико отпустила его, и Кин обмяк, жар ожогов вспыхнул в сознании кроваво-красным маревом. Однако он пока что держался на ногах, и глаза его были полны страдания, но вовсе не от ран, а от боли, которую причиняла одна-единственная мысль.

Снова, несмотря на все, что он сделал, Юкико подумала о нем самое худшее.

Она шагнула к нему, беспомощно опустив руки по швам.

– Кин, мне так жаль…

Ветер завывал в замерзшей пропасти между ними. Шириной в один фут и тысячу миль.

Кин посмотрел на ее немного округлившийся живот, вытер слезы со щек.

– Мне тоже…

47

Великолепный способ умереть

СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ ГОРЕВАТЬ.

Они сидели на самой высокой точке города Йама – сбитой набок голове Землекрушителя – и смотрели на руины столицы Кицунэ. События последнего часа прокручивались у нее в голове, как в сломанном звукобоксе, который только и делает, что жужжит, издавая белый шум.

Она направилась прямиком в подземелья вместе с Ханой, намереваясь расспросить Инквизитора и выяснить хоть что-нибудь. Но тюрьма разрушилась во время землетрясения, последовавшего за разрушением Главдома. Инквизитор и десятки других людей были погребены под тоннами свежего щебня. Юкико стояла перед стеной из осыпавшейся каменной кладки, ощупывала руины с помощью Кеннинга в попытках найти черные как смоль глаза, пустую улыбку, любой признак жизни. Но не обнаружила ничего. Лишь пустоту, в которой не было даже крыс-трупоедов.

С отчаянием в сердце девушка поняла, что все ответы, которые имелись у Инквизитора, умерли одновременно с ним.

Гиндзиро приказал вывести беспомощных гильдийцев из Землекрушителя и поместить под замок. Кин умолял, чтобы собратьев отправили в больницу, и, поскольку темниц уже нигде не было, генерал согласился. Кин не сидел сложа руки: несмотря на травмы и раны, он вручную отсоединял каждого гильдийца от мехабака, прекращая их конвульсии, а затем помогал дрожащим людям с затуманенными глазами подняться на ноги.

Кин пошел обрабатывать раны и лечиться только после того, как в больницу отправили последнего гильдийца.

Юкико он не сказал ни слова.

Она вернулась на место крушения «Почетной смерти» и не удивилась, обнаружив, что Хиро исчез. Размазывая слезы по лицу, подошла к телу Мичи, которое сразу же отнесли в Кицунэ-дзё.

Мичи положили в саду под белыми простынями, которые накрывало черным снегом – всего лишь одну из сотен, ряды которых увеличивались с каждой секундой.

Юкико знала, что скоро они будут иметь дело с гайдзинами: ведь надо забрать Акихито – или, по крайней мере, то, что от него осталось. Но сейчас она просто плакала и уже не могла остановить рыдания, безостановочно изливающиеся из груди бурным потоком. Здесь, в тишине, потеря чувствовалась еще сильнее, поскольку и грозовые тигры горевали о павших соплеменниках, и в небе кружила верхом на Кайе девушка, оплакивая свою любовь.

Скорбь.

СКОРБЬ ОТНИМАЕТ ВРЕМЯ, КОТОРОГО У НАС НЕТ.

Я бессильна, Буруу. Если кто-то и собирался пройти через такое, я была уверена, что это будет Мичи. Она свирепее тысячи морских драконов. О боги, бедный Акихито…

ВСЕ БЫЛО ПРЕЛЮДИЕЙ. НАСТОЯЩАЯ БИТВА ЕЩЕ НЕ НАЧАЛАСЬ.

Юкико нырнула в Кеннинг и на ощупь направилась на юг, ощущая, как в затылке начинает болеть голова. Она чувствовала, что вокруг руин в зоне Пятна сгущается кромешная тьма, извивается и бурлит, как отдается в сознании едва слышное эхо, а ломаный, сводящий с ума ритм пытается втянуть ее внутрь.

Она снова прижалась к теплу Буруу. Дрожа.

Ты даже не представляешь, что там растет…

У МЕНЯ ЕСТЬ ОДНА МЫСЛЬ.

Как нам вообще с этим бороться? Разверзлись Врата ада, Буруу. Они как рана на теле мира, ведущая прямо в Йоми. Демоны, с которыми мы сражались здесь… они – ничто по сравнению с тварями, выползающими из дыры…

ЗНАЧИТ, НАМ СЛЕДУЕТ БЕЖАТЬ? ОСТАВИТЬ ЭТИ ЗЕМЛИ УМИРАТЬ?

Мы не можем!

СУКАА И ДРУГИЕ ВОСПРИНЯЛИ БЫ ПОДОБНЫЙ РАСКЛАД КАК СПРАВЕДЛИВОСТЬ.

А ты?

Буруу понюхал воздух, посмотрел на немногих оставшихся в живых собратьев по стае, кружащих наверху. Взгляд Хана был прикован к черному Сукаа, который пролетал над городом, как ворон в старых сказках: вестник смерти, идущий по следам войны.

СЕЙЧАС Я НЕЧТО БОЛЬШЕЕ. И Я НЕ СЧИТАЮ ПРАВИЛЬНЫМ БРОСАТЬ ЛЮДЕЙ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ, НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, ЧТО ОНИ ПРИЛОЖИЛИ РУКУ К ХАОСУ И РАЗРУШЕНИЯМ. А ТЕПЕРЬ, В КОНЦЕ ВСЕГО, ЕСЛИ ЭТО И ВПРАВДУ КОНЕЦ, МЫ ДОЛЖНЫ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ПРАВИЛЬНО. А НЕ ТО, ЧТО СПРАВЕДЛИВО. ВОТ В ЧЕМ РАЗНИЦА.

Здесь не твоя битва, Буруу. У тебя есть подруга. Сын. Ничто не мешает тебе вернуться к ним сейчас. Живи той жизнью, о которой мечтал.

ДУМАЕШЬ, МОЕ ИЗГНАНИЕ – ПРИЧИНА, ПО КОТОРОЙ Я ОСТАЮСЬ?

Ты сделал достаточно, брат.

ТЫ – МОЯ ЖИЗНЬ И МОЕ СЕРДЦЕ. Я ИДУ ТУДА, КУДА И ТЫ.

Ваш вид уже достаточно потерял из-за нас. Грозовые тигры сражаются потому, что ты им приказываешь, а вовсе не потому, что ценят нас. Сегодня погибли пятеро. И, зная, что ждет нас на юге, боюсь, что ты и остальных отправишь на верную смерть.

ВРЯД ЛИ БОГИ ХОТЕЛИ БЫ, ЧТОБЫ НАС ПОСТИГЛА ТАКАЯ УЧАСТЬ.

Боги? Какое, черт возьми, они имеют отношение к творящемуся кошмару?

ЗНАЧИТ, В ИХ СУЩЕСТВОВАНИИ НЕЛЬЗЯ СОМНЕВАТЬСЯ? КОГДА ЭНДЗИНГЕР ВОССТАЕТ ИЗ ТЬМЫ?

Ну и где же они? Почему они не помогают?

КТО СКАЗАЛ, ЧТО НЕ ПОМОГАЮТ?

Ты прямо как Мичи…

ОНА ГОВОРИЛА ПРАВДУ. ПОДУМАЙ, ЮКИКО. ТЫ И Я. СОБЫТИЯ, ПРОИЗОШЕДШИЕ В ОДИН МОМЕНТ, – ОХОТА НА ПОСЛЕДНЕГО ОСТАВШЕГОСЯ В ЖИВЫХ АРАШИТОРУ. БЕЗ ЭТОГО КИН НИКОГДА БЫ НЕ ВСТРЕТИЛ ТЕБЯ. ПОВСТАНЦЫ НИКОГДА БЫ НЕ ВСТУПИЛИ В СОЮЗ С КИЦУНЭ. ЗЕМЛЕКРУШИТЕЛЬ БЫ НЕ ДРОГНУЛ. ГЛАВДОМ БЫ НЕ РУХНУЛ.

Просто случайности, Буруу. Мы встретились из-за мечты безумца.

И КТО ДАЛ ЕМУ МЕЧТУ?

Юкико нахмурилась и плотно сжала губы.

И чего мы достигли? Что выиграли?

КАКОЙ БЫ ПЛАН НИ РАЗРАБАТЫВАЛА ИНКВИЗИЦИЯ, ВСЕ ПОШЛО НЕ ПО ПЛАНУ. НЕ ТАК, КАК ОНИ ПРЕДВИДЕЛИ. ИНКВИЗИТОР ГОВОРИЛ О ТОМ, ЧТО ЛИШЬ СПУСТЯ ГОДЫ ИХ ИДЕИ НАЧАЛИ ОСУЩЕСТВЛЯТЬСЯ. ВОЗРОЖДЕНИЕ ЭНДЗИНГЕР, ЭТО БЕДСТВИЕ – ОНО ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ. ÓНИ, ВЫПОЛЗАВШИЕ ИЗ ЯМЫ, ПОХОЖИ НА НОВОРОЖДЕННЫХ МЛАДЕНЦЕВ, ОСЛЕПЛЕННЫХ СВЕТОМ. ОНИ ЕЩЕ НЕ ГОТОВЫ БЫТЬ НА ПОВЕРХНОСТИ. У НАС ЕСТЬ ПРЕИМУЩЕСТВО. СИЛА.

Но как? Как нам сразиться с богиней?

СОБРАТЬ АРМИЮ.

Юкико посмотрела на реку и на армию гайдзинов, скопившуюся на берегах Амацу. На солдат Тора, засевших на Последнем острове, окруженных противником, превосходящим их числом, но не сломленных.

Нет времени горевать.

Буруу кивнул.

КОГДА ВОЙНА БУДЕТ ВЫИГРАНА, ВРЕМЕНИ ДЛЯ СЛЕЗ БУДЕТ ВДОВОЛЬ.

Они летели над лагерем гайдзинов, и по небу пронесся шквал стрел, со стуком падающих вниз, целующих замерзшую землю. Пониже зависли остатки винтокрылых топтеров, но в бой не вступали – пилоты, очевидно, не имели желания сражаться с грозовыми тиграми без необходимости.

Юкико полезла в сумку и вытащила длинный белый флаг, и арашиторы кружили над лагерем до тех пор, пока в них не перестали лететь стрелы, пока каждый солдат не увидел символ того, что они прибыли на переговоры.

А затем они приземлились.

Солдаты расчистили широкий круг, Кайя и Буруу, взрывая когтями мерзлую почву, раскидывали черные комья в разные стороны. У гайдзинов было оружие – палаш, молот или копье, и Юкико обнаружила, что окружена стеной из холодной, сверкающей стали. Глаза воинов были устремлены на Хану, во взглядах читались недоверие и ярость. Командиры находились в отдалении от своих людей, стоя на вершине одного из приземистых осадных краулеров, чтобы наблюдать за происходящим поверх толпы.

Юкико заметила дядю Ханы: высокого светловолосого мужчину с растрепанной бородой. Рядом застыла жрица со станции ловли молний, тело женщины было прикрыто разбитой молотом латунной кожей гильдийцев. Лагерь освещали бочки с горящим огнем, под порывами завывающего ветра плясали тени.

– Александр Мостовой, – сказала Юкико.

– Да. – Голубые глаза сверкнули, когда молния прочертила дугу в темнеющем небе.

– Я не умею говорить на вашем языке. Ты переведешь мои слова жрице?

– Да. – Он посмотрел на Хану. – Ты в порядке, кровь моя?

Хана изо всех сил старалась сдержать дрожь в голосе:

– А ты, черт возьми, как думаешь?

– Он казался хорошим человеком, Хана. Мне очень жаль.

– Где маршал Сергей, дядя?

– Он умер сегодня у реки. – Мужчина уставился на Юкико. – Его убила ты.

– Увы, – ответила девушка. – Я только хотела…

Сестра Катя выплюнула несколько непонятных фраз, и капитан глубоко вздохнул.

– Святая сестра велит тебе сказать все, что ты хочешь, и идти своей дорогой.

Юкико взглянула на белокурую женщину.

Дунул пронизывающий ветер, и темные пряди упали на лицо Танцующей с бурей. Девушка убрала их, вспоминая, когда виделась с Катей в последний раз. Юкико была пленницей, беспомощной и напуганной. Но теперь стояла выпрямившись во весь рост, способная ощутить невероятные древние силы, обитающие в глубоких водах.

– Ваш флот уничтожен. Все морчебские моряки бежали из Бухты драконов, либо навечно на дне. Корабли армады ржавеют на дне залива.

Между Мостовым и жрицей произошел короткий обмен репликами.

– Ты не говоришь нам ничего, чего бы мы не знали без тебя, говорящая со зверем.

– Тогда знайте, что драконы, уничтожившие ваши корабли, сделали это по моему приказу.

Когда Мостовой повторил ее слова, среди солдат-гайдзинов прокатился сердитый ропот. Несколько человек сделали угрожающий шаг вперед, но были остановлены оглушительным ревом Буруу.

– Почему ты нам это рассказываешь? – спросил капитан.

– Теперь мы должны доверять друг другу, Александр Мостовой. Если мы этого не сделаем, мы все умрем здесь. А доверие не может вырасти на поле лжи.

– Вы убили наших людей. Они были храбрыми солдатами.

– А вы убили моего… – голос Ханы дрогнул, в глазах стояли слезы. – И вторглись в нашу страну. Сожгли город Кава. Женщин и детей…

– Шиманцы забирали наших женщин и детей в рабство! – зарычал Мостовой. – Мою мать. Сестру. Во имя любви Богини, Хана, ты – дочь изнасилования. Надругательства над моей семьей и родиной – и это дело рук свиней-работорговцев!

ПОДОБНЫЙ ПУТЬ ВЕДЕТ К ГИБЕЛИ. КРОВЬ ЗА КРОВЬ.

Боги, я знаю, но…

ПЕРВЫЙ ШАГ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЗА ВАМИ. ПРОБУЖДЕНИЕ ДРЕВНИХ ДРАКОНОВ ОТ БЕСКОНЕЧНОГО СНА. УБИЙСТВО ДЕМОНОВ ИЗ САМЫХ ТЕМНЫХ КРУГОВ АДА. ВЕРХОМ НА ГРОЗОВОМ ТИГРЕ. ДЛЯ ТЕБЯ ЭТО ЛЕГКО И ПРОСТО.

Легко? Боги небесные…

АКИХИТО УШЕЛ. И МИЧИ. КАК ТЫ СЧИТАЕШЬ, ОНИ БЫ ХОТЕЛИ, КАК И ТВОЙ ОТЕЦ, ЧТОБЫ ИХ ЖЕРТВА ЧТО-ТО ЗНАЧИЛА?

Юкико обхватила себя руками, дрожа от пронизывающего холода.

Что-то большее.

Девушка посмотрела на Мостового, на окружавших ее солдат. Пришедших сюда, в такую даль. За сотни миль от своего дома. Но каждым движет жажда мести, втягивая всех в одну и ту же нисходящую спираль. И она не сомневалась, к чему приведет противостояние…

– Да, мы были неправы и принесли вам много горя, капитан. – Она смягчила голос, развернув ладони вверх. – Если бы я могла все отменить, так бы и поступила. Но вы должны знать – содеянное уже никогда не повторится. Гильдия Лотоса уничтожена. Сегодня. Моим народом, моими друзьями – мужчинами и женщинами, которые не могли жить в стране, построенной на крови вашего рода. Я действительно сожалею о ваших потерях. Но сейчас мы сталкиваемся с еще большей угрозой, чем вы способны вообразить. И нам нужна ваша помощь, чтобы ее ликвидировать.

Мостовой выдержал долгую паузу, прежде чем перевести речь Юкико. Девушка заметила, как сузились глаза Кати, а с губ жрицы сорвался горький смешок, обнажив заостренные зубы.

Слова Кати были подобны шипению гадюки:

– Хана убила Святую мать. Руку Императрицы. Между нами не может быть мира, девочка.

– Тогда мы умрем, – выплюнула Хана. – Все мы. И вы тоже.

– Угрожаешь, моя кровь? Такова ваша увертюра к миру?

– Хана никому не угрожает. – Юкико покачала головой. – На юге растет и поднимается из земли зло. Рана на теле мира, извергающая демонов. Пока они слабы. Ошеломлены рождением. Но скоро дозреют и восстанут. Заполонят все – от оконечности Сейдая до острова Шабишии. От восточных морей до Йотаку. Дети Эндзингер, вестницы конца, выступят в поход, и все, что было до них, погибнет.

– И как это касается нас?

– У тебя нет флота, дядя, – сказала Хана. – Ты здесь в ловушке, как и мы.

Юкико шагнула вперед, умоляюще глядя на сестру Катю.

– Мы причинили вам зло, боги знают это. Но, если вы не найдете сил простить нас, все живое на острове погибнет. – Юкико посмотрела на свой живот, почувствовала тепло нерожденных детей, растущих с каждым днем. – Я… – Но фраза застряла в горле. Из-за невозможности ситуации.

Чудовищности происходящего.

– Я стану матерью, – добавила она. – Мои дети придут в мир, который я тоже помогаю создавать. И мысль о жуткой опасности приводит меня в абсолютный ужас, Катя. Но больше всего меня пугает иная мысль: ведь у них, возможно, вообще никогда не будет шанса. И какая-то часть меня удивляется, почему я не могу просто улететь, оставив кошмар позади. Сказать себе, что я старалась, и надеяться, что ложь позволит мне спать по ночам. Но я думаю о других матерях и отцах на островах, которые, безусловно, сыграли свою роль в страданиях вашего народа. Они тоже любят своих дочерей и сыновей. А их отпрыски заслуживают будущего не меньше, чем мои. Если же я продолжу бороться, чтобы дать им это, если потеря моей жизни и жизни моих детей будет равносильна спасению сотни тысяч… – Юкико смахнула выступившие слезы, прижалась к Буруу. – Простите.

Собравшиеся гайдзины смотрели на нее.

– Все вы, простите. Я сожалею о том, что с вами сделали. И хотя не имею права, я умоляю вас помочь нам так, будто вы помогаете себе. Хотя очень немногие из нас заслуживают поддержки… Однако я бы назвала по крайней мере двоих, кто ее заслуживает. – Девушка снова посмотрела на Катю и с трудом сглотнула. – Пожалуйста.

По темнеющему небу прочертила дугу молния, ветер доносил до ушей глухие звуки панихиды. Святая сестра уставилась долгим и пристальным взглядом. На солдат, сгрудившихся вокруг. На девушку и грозового тигра, на блестевшие в ее глазах слезы. На капитана, наклонившегося поближе и шепчущего ей на ухо.

– Пожалуйста… – Юкико обняла Буруу за шею и еще крепче прижалась к нему.

Сестра Катя заговорила тихим и размеренным голосом, не сводя взора с Юкико.

Девушка повернулась к Мостовому, наблюдая, как он выдыхает, как опускаются его широкие плечи.

С разочарованием?

С облегчением?

– Сестра Катя считает, что, если мы объединимся с вами против зла, которое вы сотворили, это опозорит память о нашей Зрячей, обо всех тех, кто пал в борьбе против вашего народа. Она запрещает войскам, верным Императрице, сражаться на вашей стороне.

Юкико содрогнулась, отказ жрицы холодным ножом вонзился ей в живот. Хана стиснула челюсти, сдерживая упрек.

Катя плюнула на землю, указав на небо.

Сердце ухнуло куда-то вниз, Юкико забралась на плечи Буруу.

– Мне очень жаль, – заявил Мостовой. – Народ Морчебы не славится склонностью к прощению. Мы двадцать лет страдали от зверств, творившихся под флагом вашего сёгуна.

Голос Ханы прозвучал напряженно, губы почти не шевелились:

– Где он?

Мостовой буркнул что-то своим людям, и море мечей и молотов медленно расступилось. Капитан указал на тело, которое лежало возле недавно возведенного командирского шатра, завернутое в пропитанную кровью ткань.

– Подождите! – Сквозь толпу проталкивался Пётр, прихрамывая на ходу, ругаясь и пихаясь. Он остановился перед Юкико и уставился на нее. – Я иду с ней. – Он обвел взглядом толпу. – Если нет другие.

Юкико улыбнулась, несмотря на печаль. Пётр помог взвалить тело Акихито на Кайю, затем с трудом взобрался на Буруу, устроившись позади Юкико. Мостовой придвинулся ближе, но низкое рычание Кайи заставило его попятиться.

Александр посмотрел на Хану, в его глазах светилась явная печаль.

– Я искренне сожалею о твоем мужчине, моя кровь…

– Ты говорил, что морчебцы не славятся склонностью к прощению, дядя, – пробормотала Хана. – Возможно, во мне больше от матери, чем кто-либо из нас подозревал.

Стремительный рывок по замерзшей земле. Порыв ветра, пронизывающий насквозь.

Полет.

В Палате совета Кицунэ заседали пять человек – старый вояка, капитан облакоходов, мятежница-гильдийка и две девушки, изменившие облик мира. Место во главе стола осталось пустым.

Как и остальные места.

– Два дня уйдет на ремонт флота, – сказала Юкико. – Затем мы выступаем на юг со всем, что у нас имеется, и встретимся с óни в поле.

– Звучит как великолепный способ умереть, – вздохнул Блэкбёрд, опрокидывая в себя полную чашку саке.

– Здесь мы сможем укрыться в крепости, Танцующая с бурей, – ответил генерал Гиндзиро. – Зачем покидать эти стены, когда гайдзины ждут за рекой?

– Думаю, что Вратам ада не суждено было открыться сейчас. Пятно начало разрушаться из-за взрыва Главдома, а не из-за ритуала, который планировали Змеи. Если мы нанесем удар сейчас, у нас есть шанс. Если станем выжидать, они просто соберутся с силами и двинутся на нас, когда будут готовы. Кроме того, стены крепости уже проломлены. Когда гайдзины наведут мост через Амацу, им нужно будет только подойти ко входу и постучать.

– Глупцы, – пробурчал Гиндзиро.

– Они не глупцы, – возразила Юкико. – Они злы. Ведь они потеряли столько же, сколько и мы.

– На нас собираются напасть легионы чудовищ из преисподней, которые уничтожат всех, а они продолжают лелеять старые обиды? Не то время и место.

Хана с горечью заговорила, и ее голос прозвучал мрачно и низко:

– Если бы вашу мать превратили в удобрение, вы, наверное, запели бы по-другому, генерал.

– Мой господин и повелитель мертв. Или тебе этого мало, девочка?

– Не называй меня девочкой, ублюд…

– О боги! Прекратите! Мы на одной стороне! – Юкико хлопнула ладонями по столу. – Если мы не отложим в сторону прошлое и не начнем смотреть в настоящее, завтрашнего дня не будет ни для кого из нас. – Она перевела взгляд с Ханы на Гиндзиро. – Неужели вы не понимаете?

– У Ханы дурной характер, – раздался знакомый сиплый голос. – Папашино наследие.

Хана подняла голову и увидела брата, который стоял в дверях и криво ухмылялся.

Рядом была Мисаки, раскинув хромированные конечности, держа на руках дочь.

– Йоши! – Хана пролетела через зал, едва касаясь ногами пола, и бросилась в распростертые объятия брата.

Кружась на месте, они как будто танцевали, по лицу девушки потекли слезы, когда Йоши засмеялся и крепко сжал ее.

Время остановилось, она цеплялась за брата изо всех сил, пока гнев не сменился облегчением, а потом отстранилась, ударив Йоши кулаком в грудь, вытирая лицо рукавом.

– Где, черт возьми, тебя носило?

– Почти такого же размера. – Йоши пристально посмотрел на нее и нежно провел большим пальцем по щеке сестры. – Мне нравится твой новый облик. Очень привлекательно.

– Позже, хорошо?

Юкико присоединилась к ним в дверях, прикрыв кулак и низко поклонившись Мисаки.

– Танцующая с бурей. – Женщина поклонилась в ответ. – Я рада, что ты жива. Я бы поприветствовала тебя должным образом, но мои руки благословенно заняты.

– Привет, малышка. – Юкико пощекотала подбородок маленькой дочери Мисаки. – У тебя храбрая мама. Ты знала об этом?

Девочка улыбнулась и уткнулась лицом в грудь матери.

– Главдом разрушен. – Юкико перевела взгляд на Мисаки. – Первый Бутон мертв. Вся Шима в долгу перед вами, Мисаки-сан.

– Мы действовали не одни, – сказала Мисаки.

Из тени выступила девушка. Серо-стальные глаза, высокие скулы и пухлые губы, челка коротко подстрижена и не скрывает шрама на лице.

– Каори, – выдохнула Юкико.

– Он мертв, Юкико. – На ресницах Каори заблестели слезы. – Мой отец мертв.

Юкико заморгала, обмякнув.

– Боги…

– А Кин? Он жив? – В серо-стальных глазах мелькнул проблеск надежды.

– Жив. Но едва дышит.

– Мне была известна правда обо всем. – Каори уставилась на свои руки, сжимая и разжимая кулаки. – О плане, который он разработал вместе с отцом. Но я молчала. Мой обман мог стоить ему жизни. Тебе. Кому угодно. – Девушка покачала головой. – Простите меня. Я не понимала…

Юкико взяла руки Каори в свои.

– Прошлое осталось в прошлом, сестра.

– Сестра?

– Всегда, – улыбнулась Юкико.

Девушки крепко обнялись, закрывая глаза, чтобы сдержать слезы. Буря, бушевавшая снаружи, прекратилась, но черный снег по-прежнему падал, словно для того, чтобы дать людям время хоть на мгновение успокоиться перед последним рывком.

Пятеро вернулись к столу совета, и Юкико обратилась к Гиндзиро:

– Генерал, это Каори, лидер Кагэ. С Мисаки-сан, лидером мятежников Гильдии, и Йоши-сан, братом Ханы, вы уже знакомы.

– Боюсь, у меня не очень получается быть лидером чего бы то ни было, – криво улыбнулся юноша.

Йоши опустился на колени возле сестры, приобняв Хану за плечи.

Затем уставился через стол на Блэкбёрда, на бутылку саке перед ним.

– Как дела, капитан-сан?

– Жив, – проворчал Блэкбёрд. – А значит, лучше, чем у большинства.

– Точно.

– А у тебя?

– В горле пересохло.

Блэкбёрд улыбнулся, наполнил чашку, наблюдая, как Йоши залпом ее выпивает.

Поморщившись от жгучего вкуса, юноша вытер губы и покачал головой.

– Оно лучше, чем сэппуку – то пойло с коричневым рисом, которое мы с Джуро обычно пили. – Он улыбнулся сестре. – Помнишь?

Хана улыбнулась в ответ.

– Конечно.

Йоши моргнул, хмуро оглядел зал.

– Кстати, а где Акихито?

Улыбка Ханы сползла с лица, а сердце вновь разлетелось на миллион осколков. Юкико положила ладони на колени, опустив голову, волосы черной завесой закрыли ей лицо.

Йоши переводил взгляд с одной девушки на другую.

– Черт возьми, нет…

– Нам нужно о многом поговорить, Йоши, – прошептала Хана. – Но позже, хорошо?

Йоши крепко обнял сестру и поцеловал в лоб. Хана прильнула к нему, закрыла глаза, чувствуя огромное облегчение, что брат рядом. Она едва могла дышать.

– Мы все дорого заплатили, – заметила Каори. – Но сейчас должны отбросить скорбь и горе. Не думаю, что Эндзингер и орда Йоми раздобрятся и дадут нам время на жалость к себе.

– Ты их видела? – спросила Юкико.

– Я просто оглянулась через плечо, когда мы бежали, и с трудом удержалась от паники. В голове будто заскреблись обжигающе ледяные пальцы. В позвоночнике, впечатываясь, вибрировала мелодия без звука. Тьма. – Каори покачала головой. – Бесконечный голод и холод.

– Врата ада, – выдохнул Блэкбёрд, когда наконец-то вернулся в реальность. – Дыхание Великого Создателя…

Мисаки крепче обняла дочь, убрала волосы со лба ребенка.

– Не могу поверить, что мы одержали победу над Гильдией и Тора только для того, чтобы быть поверженными безумной богиней.

– На самом деле я не могу ее винить, – пожал плечами Йоши.

– Что?

– Ну сами подумайте. Она умирает, давая жизнь творению мира, а муж оставляет ее гнить в преисподней.

– Господь Идзанаги пытался спасти супругу, – возразила Каори.

– И потерпел неудачу, – встрял Йоши.

– Значит, ты считаешь, это правильно, если она уничтожит мир в отместку?

– Ведь ей пришлось выдавливать из себя все это. Можете себе представить, каково вытолкнуть семь островов из своих восхитительных чресел? Черт возьми, проявите к женщине хоть каплю сочувствия.

– Сумасшествие, – проворчал Гиндзиро. – И богохульство.

– Я только хочу сказать, что подобное предательство оставляет шрам в душе, – откликнулся Йоши. – Если бы с кем-нибудь из вас приключилось такое, вы, наверное, тоже бы повредились умом. Я не говорю, что полностью за то, чтобы умереть или провалиться в преисподнюю. Но мне ее жаль, правда…

Хана наблюдала за братом, в глазу девушки отражались отсветы огня.

– Ты нашел то, за чем отправился в Киген? Помогло?

– Не-а. Но кое-что я действительно отыскал. Возможно, ответ.

– На какой вопрос?

Йоши пожевал губу и помолчал. Затем передал свою чашку Блэкбёрду, чтобы тот вновь наполнил ее.

– Ладно, – начала Каори. – Что мы знаем о Вратах ада?

– Легенды, – подал голос Блэкбёрд. – Детские сказки.

– Тора Такехико, – кивнула Юкико. – Одна из любимых легенд отца.

Пётр наконец-то выбрался из облака дыма, пахнущего медовыми травами.

– Он – Танцующий с бурей?

– Да, – подтвердила Юкико. – И он закончил последнюю войну с адом. Госпожа Идзанами обманом заставила мальчика сдвинуть валун у входа в Йоми и обрушила орды демонов на мир. Тора Такехико влетел во Врата ада и закрыл их.

– Закрыл собой и погиб, – пояснила Каори. – Но благодаря ему спасены Семь островов.

– Жертва, – подытожила Хана.

– Мой отец однажды сказал: «Когда-нибудь ты поймешь, Юкико. Когда-нибудь ты узнаешь, что иногда нам приходится чем-то жертвовать ради самого важного», – продолжала девушка. – И я не могу вообразить ничего более важного, чем жизни мужчин, женщин и детей Шимы.

– Вот что ты собираешься сделать? – Каори нахмурилась. – Влететь во Врата ада?

– У тебя есть другие предложения? Получше?

– Но как ты их запрешь, оказавшись внутри? – покачала головой Мисаки.

– Не представляю, – вздохнула Юкико. – Нигде в легендах не объяснено, как Такехико такое удалось.

– Юкико, ты беременна. И ты – не единственная Танцующая с бурей.

Взоры собравшихся обратились к Хане. Девушка встретилась взглядом с каждым по очереди, повернулась к Юкико и кивнула, сжав челюсти. Бесстрашная.

– Мы с Кайей можем попробовать.

– Нет, – отрезала Юкико.

– Юкико…

– Нет, Хана. Я втянула тебя во все это. И мы с тобой сейчас не будем спорить о том, кто покончит с собой.

– А кто говорит, что я планирую умереть? Да, Тора Такехико пал, но это не значит, что один из нас…

– Мы ставим повозку впереди рикши, – вклинился генерал Гиндзиро. – Вопрос можно обсуждать, если у нас не будет армии, чтобы сражаться с ордами Йоми. Запечатывать ворота в одиночку бессмысленно. Судя по вашим речам, легиона, уже выплюнутого через врата, достаточно, чтобы посеять неописуемый хаос. С теми тварями тоже нужно разобраться.

– Два дня, – отозвалась Юкико. – Как я упоминала, мы ремонтируем флот и отправляемся на юг со всем, что у нас есть. Мы с Буруу разберемся с вратами, как только доберемся туда. Согласны?

Воцарилось неловкое молчание, в глубине которого бурлил протест. Бесспорно, никому из сидящих за столом не нравилась мысль, что Юкико или Хана пожертвуют собой в самоубийственном порыве, но другого выхода пока не предвиделось.

Блэкбёрд залпом допил саке.

– Долгий выдался день. Полагаю, решение надо отложить до завтра.

Участники совета покинули зал в молчании, каждого обуревали мрачные предчувствия. Лишь Йоши остался за столом, уставившись в пустую чашку.

Хана замерла у двери, бледная и хрупкая.

– Брат?..

– Хай. – Йоши провел ладонью по отросшей на голове щетине, тяжело вздохнул, взял бутылку саке и отправился на поиски сна, который, как он знал, вряд ли придет.

Из рук Райдзина летят молнии, запечатлевая бело-голубые строфы на тучах над головой. Самцы, черные и белые, собрались рядом, как вороны на пир, примостившись на карнизе дворца даймё. Глаза сверкают, когда небо пересекает очередная дуга. Они наблюдают, как медленно спускаются самки, заходя на посадку на крышу напротив сада Кицунэ. Сердитое рычание. Грохочущее недовольство. Бесконечная печаль во взорах тех, кто потерял друзей или родных.

Насмешливое веселье во взгляде Сукаа.

Буруу уставился на Шай, которая устроилась на крыше, оправляя перья клювом, похожим на саблю. Подергивая хвостом, размеренно дыша, как будто это обычный и ничем не примечательный день.

Он рявкнул, что приказал самкам оставаться в Краю вечных бурь. Ведь сражаться – не женское дело. Они подвергли опасности будущее расы, прилетев сюда.

Шай взглянула на Кайю и ничего не ответила.

Буруу взревел.

ЭТО ДРУГОЕ. КАЙЯ – ИНАЯ.

*Найя и Ааэль проснулись. У черных и белых теперь один хан. Эндзингер поднимается из тьмы. Все – другое.*

Буруу взглянул на стаю, тихо зарычав.

Лети за мной.

Глаза Шай заблестели.

*Как прикажет хан…*

Пара взмыла в небо, кружась в буре, вдоль оперения взрывалось скопившееся статическое электричество.

Шай подлетела довольно близко, чтобы кончики их вытянутых перьев соприкоснулись.

Ты ослушалась меня.

*Я – ханша Края вечных бурь. И могу бросить вызов, если это не сделает кто-ТО ЕЩЕ. Не хочу видеть, как ты падешь здесь.*

А я не хочу видеть, как падешь ты. Ты нужна стае. Ты НЕОБХОДИМа Райи. Будущее расы зависит от матерей, а не от отцов.

*Будущего не будет, если Темная Мать положит конец миру. Без нас умер бы КОЕ-КТО сладкоречивый. Я ИМЕЮ В ВИДУ дитя обезьяны. Он говорил. ЧТО У него, возможно, есть способ спасти ЗЕМЛИ.*

Какой способ?

*Он не сказал. Но в глубине души был уверен.*

Где наш сын?

*Старейшины присматривают. и приГЛЯДЫВАЮТ за ОСТАЛЬНЫМИ.*

мудроЕ РЕШЕНИЕ.

*знаю.*

Гром сотряс небеса, отдаваясь в костях Буруу.

рад, что ты здесь, душа моя.

Она опустила крыло и подлетела совсем близко.

*И это Я тоже знаю.*

Есть что-нибудь, чего ты не знаешь?

Шай посмотрела на юг, в холод и сгущающуюся тьму.

*Есть. МНе НЕИЗВЕСТНО, чем все закончится…*

48

Перед рассветом

Она рыдала.

Надрывалась до тех пор, пока ее голос не разлетелся в щепки, а горло не рассыпалось в пыль. Пока уваги Йоши не промокла насквозь, она прижималась лицом к его груди, а он обнимал ее за плечи.

Они сидели на кровати. Как раз на той, на которой Хана лежала вместе с Акихито прошлой ночью. Теперь постель стала огромной, шириной в десять миль, и эта мысль сверлила Хане грудь изнутри, оставляя после себя пустоту.

Йоши не проронил ни слова. Не говорил банальностей, не выражал сочувствия и не обещал, что все будет хорошо.

Брат просто обнимал Хану, и его тепло прогоняло предрассветный холод. И после часа опустошенных рыданий девушка обнаружила, что горя слишком много и скорбь надо отпустить. И он уложил сестру, подложив ей под голову подушку и укрыв одеялами, хранившими запах Акихито.

Потом Йоши опустился на колени и зашептал в полумраке:

– Сейчас темно. Чернее черного, я знаю. И мои слова – такая мелочь перед лицом тьмы и стужи. Но, пожалуйста, услышь их, сестренка. И пойми. Завтрашний день уже рядом. Он обязательно придет, столь же быстро, как меняется цвет неба. И обязательно взойдет солнце. В этом можно быть уверенным, как и в том, что сейчас ночь. Солнце всходит всегда. И неважно, ярко оно светит или не очень. – Йоши потянулся к сестре и поцеловал ее в лоб. – Я люблю тебя, Хана.

– И я люблю тебя, Йоши, – откликнулась она. – Никогда больше не оставляй меня.

– Буду стараться изо всех сил.

– Обещаешь?

– Не сомневайся. – Йоши вновь поцеловал ее в лоб, нежно, как перышком погладил.

– Иди спать. – И она провалилась в темноту.

Гладкая, отполированная сосна под ногами пела в такт ее шагам. Она тонула в давящем предрассветном полумраке. Сон унесся прочь, за тысячу миль отсюда, и она бесцельно бродила по залам, обмениваясь мыслями с Буруу.

Я В КУРСЕ, О ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ.

Да.

ТЕБЯ МУЧИТ МЫСЛЬ, ЧТО Я СТАНУ ТЕБЕ ПОМОГАТЬ.

Верно. Но я могу заставить тебя не помогать. Хочешь ты этого или нет.

МОЖЕШЬ. НО НЕ СТАНЕШЬ.

А какой у меня выбор, Буруу? Неужели мне просить Йоши или Хану расстаться с жизнью?

ПРОСИТЬ НЕ НУЖНО. ОНИ ОБА БУДУТ РАДЫ.

Йоши не очень похож на героя.

ТАКИЕ ГЕРОИ – САМЫЕ ВЕЛИКИЕ.

Хана много потеряла. Нельзя забрать у нее еще и брата.

ОНА БЫ ЗАПРОСТО ОТДАЛА СВОЮ ЖИЗНЬ.

Она убита горем из-за Акихито. И не понимает, что говорит.

А ЧТО ДЕЛАЕШЬ ТЫ?

Я начала войну. И должна ее закончить.

А ТВОИ ДЕТИ? КОТОРЫЕ РАСТУТ ВНУТРИ ТЕБЯ?

А тысячи детей, которые умрут, если восстанет Эндзингер?

ТЫ НЕ НАЙДЕШЬ НИ ОДНОГО ГРОЗОВОГО ТИГРА, КОТОРЫЙ ОТНЕСЕТ ТЕБЯ К ВРАТАМ АДА.

Сукаа бы согласился.

Я ХАН. Я ЗАПРЕЩУ ЕМУ.

Мы должны закрыть врата. Один из нас должен умереть, иначе погибнет целая страна.

НО НЕ ТЫ.

Буруу, я…

НЕ ТЫ.

Юкико вздрогнула, прижав руку ко лбу, сила мыслей Буруу преодолела ее мысленную стену. В сознании прогремел гром, ярость и жар шквала молний, ярко вспыхнувших, когда тигр отключился, и угрюмая, кипящая ярость вытолкнула девушку на холод.

Она покинула Кеннинг и погрузилась в раздумья.

И обнаружила, что стоит в пустом коридоре, стараясь просто дышать.

Боги, как же до этого дошло?

Мимо, пробормотав извинения, прошаркал слуга с охапкой окровавленного белья. Подняв глаза, Юкико догадалась, что забрела в импровизированный лазарет, который занимал западное крыло дворца и был заполнен ранеными и умирающими. Гайдзинами. Гильдийцами. Солдатами Кицунэ. И, снова нырнув в Кеннинг, ощупывая сотни искалеченных болью жизней, стонущих в комнатах, она отыскала его, ворочающегося в беспокойной полудреме. А потом в разуме юноши увидела преследовавший его пугающий сон.

Ресницы трепетали у Юкико на щеках, пока она шла на звук его мыслей.

Кин широко раскинул руки, огоньки чужих глаз отражались в гранях его кожи. Кончики его пальцев, манжеты рукавиц, края наплечников украшены тиснением из филиграни темно-серого цвета с легким голубым оттенком.

Новое облачение для тела – кожа высокого ранга, привилегий и авторитета. Все, что они обещали, все, чего он боялся, – сбылось.

Оказалось правдой. Истиной.

Они – собравшиеся сятеи – назвали его имя, подняв руки. И даже когда он задержал дыхание, чтобы заговорить, слова зазвучали в голове похоронной песней, и Кин почувствовал, что остатки его души ускользают, исчезая во тьме.

– Не называйте меня Кин. Это не мое имя. – Губы скривились в улыбке. – Зовите меня Первый Бутон.

Кин вздрогнул и проснулся, распахнув глаза, застонав от болевого приступа.

Юноша подумал, что надо бы позвать стражников, охранявших лазарет, и попросить лекарство, чтобы заглушить боль. Но от одурманивающих препаратов он проваливался в сон, состоявший из кошмаров, один из которых становился все навязчивее и настойчивее, чем когда-либо прежде.

– Ты видишь это каждую ночь…

Кин повернул голову и увидел рядом Юкико, волосы обрамляли ее лицо и ниспадали на плечи волной черного бархата. Пульс юноши участился, язык прилип к небу. А потом он опустил взгляд ниже, к маленькой выпуклости у нее под кимоно, и нахлынувший холод немного успокоил яростное биение сердца, но буквально принялся скручивать и разрывать Кина на части.

– Ты видел будущее, о котором ты никогда не говорил, – сказала Юкико. – Твое «то, что будет».

– Ты можешь проникать в мои сны? – нахмурился он.

– Если сильно постараюсь. Я могу читать мысли каждого во дворце.

– Чудесный дар.

– В какой-то степени, да.

– Жаль, ты им не воспользовалась до того, как попыталась убить меня.

– Прости, Кин. Я думала…

– Не извиняйся, – вздохнул он. – Не надо. Ты на каждом повороте предполагала обо мне самое худшее.

– Боги, зачем винить меня? Ты одурачил всех, Кин. Даже людей, которые знали тебя всю жизнь. Разве ты можешь упрекать меня в том, что и я поверила?

– Но я обещал, что никогда не предам тебя.

– Да. – Юкико опустилась на колени. – И мне очень жаль. Клянусь, я никогда больше не буду сомневаться в тебе.

– Даже когда мои сны показывают тебе, что однажды я возглавлю Гильдию?

Она протянула руку и коснулась забинтованных пальцев юноши.

– Клянусь повторно, Кин.

– Никто не способен остановить то, что будет, Юкико.

– Ты сможешь, – настаивала она. – Ты не позволишь этому произойти. Я верю в тебя.

– Боги, как бы я хотел тебя понять. – Кин моргнул, уставившись в потолок. – Попасть в твою голову. Ведь ты заглядываешь в мою.

– Будь осторожен в своих желаниях.

Кин опять посмотрел на ее живот, затем в глаза. Она выдержала его пристальный взгляд, не испытывая ни стыда, ни страха.

– Спроси меня. Я знаю, ты хочешь… Правда.

– Это не мое дело.

– Я считала, что люблю его.

– Ты не обязана ничего объяснять, Юкико.

– Однажды ты сказал, что любишь меня.

Он промолчал. Ничего не ощутил. Вообще ничего.

– Ты теперь ничего такого не чувствуешь? – прошептала Юкико.

– А тебе не все равно?

– Конечно, нет.

Кин вздохнул и провел рукой по отросшему ершику волос на голове.

– Ко мне чуть раньше приходил генерал Гиндзиро. Говорил по делу. Мол, вы хотите, чтобы мы выступили на юг и взорвали Землекрушитель. Цель – сжечь демонов, выползших на землю из Врат ада.

– Что это значит…

– Я согласился помочь. Тебе не нужно перетягивать меня на свою сторону. И не стоит притворяться.

Юкико отшатнулась, будто он поднял руку, чтобы ударить ее.

– По-твоему, я бы стала притворяться?

– Честно? – Кин встретил ее полный ужаса взгляд. – Мне неведомы твои намерения. Мне неизвестно, о чем ты думаешь. Я тебя вообще не знаю, Юкико. И совершенно очевидно, что и ты меня – тоже. Поэтому я не понимаю, почему всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу тебя. Постоянно.

– Значит, ты действительно любишь меня. До сих пор.

Кин посмотрел на свои забинтованные руки, облизывая потрескавшиеся губы.

– Думаю, я люблю то, что я о тебе вообразил. То, что ты, как я думаю, собой представляешь. Ты – воплощение жизни, которой у меня никогда не могло быть. Ты – человек, обладающий теми качествами, которые я никогда не смог бы в себе развить.

– И все?

– Ну… – Пристальный взгляд Кина блуждал по лицу Юкико. – Наверное.

– А я тоже могу тебе кое-что сказать. Когда я услышала, что ты вернулся в Гильдию, мне показалось, что у меня вырезали сердце. – Голос Юкико звучал тихо и сдавленно, словно она не могла дышать. – Кин, ты рисковал жизнью ради нас. И ты – самый мужественный человек из всех, кого я когда-либо знала. В тебе есть сила, которая заставляет меня стыдиться. И еще – ты из меня одной делаешь десятерых.

Девушка дотронулась до участка обнаженной кожи на его руке, и от прикосновения кончиков ее пальцев по телу побежали мурашки.

– А я знаю, что мне жаль, что мы оставили все… как оставили. – Кин посмотрел в широко распахнутые глаза Юкико, теперь полные надежды.

– А я знаю, что скучала по тебе, – прошептала она.

Кин ощущал ее легкое прикосновение. Между их телами будто потрескивали искры. Боль от ожогов превратилась в далекое воспоминание. А тяжесть в груди была слишком реальной, чтобы обращать на нее внимание.

– Я не могу сказать, чем все закончится, Кин. И я – вовсе не тот человек, которым ты хотел меня видеть. Я совершала ошибки. Но это мои ошибки. Их сделала я. Они принадлежат мне. однако не хочу их множить, оставляя наши отношения такими, как сейчас. Потому что, если бы я так поступила, никогда бы себя не простила. Я слишком многого лишилась за сутки. Пора заканчивать трагическую историю. Я не могу потерять еще и тебя.

Похоже, прошла целая вечность, там, в мерцающем свете, пока ветер пел в стропилах, а черный снег танцевал в облаках. Тяжесть вчерашнего дня, угроза завтрашнего, послезавтрашнего и послепослезавтрашнего тоже, стеснение в груди, комок в горле и мысль о том, что скоро все, вероятно, закончится, а они оба, возможно, приближаются к последнему рассвету, обесцвеченному гневом, разочарованием и страданием, принесенным из прошлого.

Но Кин поднял глаза и увидел ее – Юкико во всей ослепительной красе.

Эта девушка была просто мечтой – обещанием жизни, которую Кин никогда не смог бы прожить. Однако сейчас она оказалась здесь и была из плоти и крови, бледная, как снег Йиши, но крепче закаленной стали, несокрушимая, какой бы маленькой она себя ни чувствовала. Красивая и хрупкая, небезупречная, но совершенная.

И теперь она находилась лишь в одном ударе сердца от Кина.

Его рука нашла ее ладонь – Кин нежно и почти невесомо коснулся Юкико.

– Я скучал по тебе, – сказал он.

Ее глаза наполнились слезами, Юкико склонила голову, волны черных как вороново крыло волос упали вперед, закрывая ее лицо. Пальцы девушки задрожали, и Кин крепко сжал их, не обращая внимания на свою вернувшуюся боль.

– Не плачь, – взмолился он. – Не плачь, Юкико.

– Ты сделаешь кое-что для меня? – прошептала она.

– Все что угодно.

– Обними меня.

– Как мне этого хотелось.

Она заползла к нему в кровать и, осторожно касаясь ран, положила голову Кину на плечо. Ожоги на руках, дыры от вырванных кабельных разъемов на груди, рана от железомёта на бедре – все улетучилось, когда он убрал волосы с ее щек.

– А ты сделаешь кое-что для меня? – спросил он, закрыв глаза.

– О да.

– Разбуди меня. Если я увижу сон.

– А если тебе приснится сон про… нас?

– Нет. Такое мне не снится. Никогда.

– Может, увидишь однажды?

– Возможно.

Девушка глубоко вздохнула, и ее напряжение растаяло в его объятиях. Кин лежал, прислушиваясь к ее медленному дыханию, их тела соприкасались, а он не размыкал объятий. Наклонившись, юноша поцеловал ее, на целый молчаливый момент прижавшись губами к ее лбу, вдыхая запах Юкико.

Она вздохнула с тенью улыбки на устах, крепче прильнув к нему.

– Я люблю тебя, Юкико, – прошептал он в полумраке.

И она еле слышно ответила:

– И я тебя люблю.

Привет, Пересмешник, как жизнь?

Буруу сидел на крыше крепости, глядя на разрушенный город. Он слышал, как юноша взобрался наверх, быстро и уверенно. Теперь Йоши уселся рядом с тигром – на корточках, прямо на карнизе. Тощий стервятник, осматривающий остатки дневного побоища.

Ветер завывал, раскрыв пасть и ощерив ледяные зубы, юноша плотнее запахнул плащ и прищурился.

ЗДЕСЬ ХОЛОДНО, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ. СМОТРИ НЕ СЛОВИ СМЕРТЬ.

Только если буду стремиться к этому.

Буруу положил голову на передние лапы и глубоко вздохнул. Остатки стаи были разбросаны по крышам. Неподалеку свернулась калачиком у дымохода Шай. Храп и прерывистое рычание уцелевших самцов сотрясали кедровые плитки.

КАК ТВОЯ СЕСТРА?

Сердце кровью обливается. Реально плохо. А твоя?

Буруу чувствовал ее на расстоянии, в мыслях увидел, как она отдыхает в объятиях Кина. Этот образ вызвал у грозового тигра улыбку, на мгновение прогнав страх, который он испытал, когда подумал о том, что ждало всех завтра.

ОНА СПИТ.

Однако до сих пор размышляет о легендарном долге? Планирует пробраться за Врата ада и дальше, чтобы там ни было? Собирается своей жизнью написать новую легендарную историю, которую будут помнить через века?

МОГУТ ВОЗНИКНУТЬ ПРОБЛЕМЫ. ЕСЛИ ТОЛЬКО У НЕЕ НЕ ВЫРАСТУТ КРЫЛЬЯ.

Не в восторге от идеи ее славного конца?

ЧТОБЫ Я ДОСТАВИЛ ЕЕ И ЕЕ НЕРОЖДЕННЫХ ДЕТЕЙ В ЙОМИ? ПОСЛЕ ВСЕГО, ЧЕРЕЗ ЧТО ПРОШЕЛ, ДАБЫ УБЕРЕЧЬ ЕЕ? ЕСЛИ ТЫ ТАК ДУМАЕШЬ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ, ТЫ НАСТОЯЩИЙ БЕЗУМЕЦ, КАК И ЭНДЗИНГЕР.

Йоши кивнул и сплюнул сквозь зубы в сумрак. Они посидели в тишине еще несколько мгновений, глядя на хлопья черного снега, кружащиеся в воздухе.

Знаешь, а ты был прав. Когда говорил о мести.

ЗНАЧИТ, ТЫ УБИЛ ИХ. ВРАГОВ В КИГЕНЕ.

Точняк.

И ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ?

Ни черта.

А Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ. ВСЕ НА СВЕТЕ СТИРАЕТСЯ ТОЛЬКО ВРЕМЕНЕМ. БОЛЬ ТОЖЕ. СТРАДАНИЕ СО ВРЕМЕНЕМ УМЕНЬШАЕТСЯ.

Время… Похоже, оно почти истекло, Пересмешник.

ПОЧЕМУ ТЫ ЗДЕСЬ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ?

Подбросишь меня?

КУДА?

В мертвые земли.

ЗАЧЕМ?

Проверить одну теорию.

КАКУЮ ТЕОРИЮ?

Никогда не рассказывай сказку, если можешь устроить шоу.

Мальчик с кривой улыбкой вытер ладони о штанины хакама.

Давай, полетели!

Йоши соскользнул со спины Буруу, и снег захрустел у него под ногами, когда он коснулся подошвами ботинок земли. В воздухе густо пахло кровью и железом. У предгорий на востоке мерцали огни лагеря гайдзинов, далекий бой барабанов подчеркивал мелодию грома. Приближаясь к пропасти, разверзшейся в мертвых землях, Йоши мог поклясться, что слышит пение: сломанный ритм заводного механизма пожирает себя, рассыпая металлические крошки с чернозубой ухмылки. В нос ударила вонь паленых волос, а маслянистый туман, висевший над истерзанным краем, едва колыхался, несмотря на завывающий шторм.

УСТРАИВАЙ СВОЕ ШОУ И ВАЛИМ ОТСЮДА ПОБЫСТРЕЕ.

Йоши подтянул платок повыше, морщась от ноющей боли в оторванном ухе.

Терпение, Пересмешник. Пока не знаю, как мне исполнить эту песню.

ДЛЯ ЧЕГО МЫ ЗДЕСЬ? ЧТО ТЫ ЗАДУМАЛ?

Чистильщики в Кигене сжигали людей у Пылающих камней еще несколько дней назад. Не знаю, что вынудило их покинуть капитул, но они проводили проверку в открытую. Заметь, не совсем на виду, но у меня были глаза, чтобы увидеть.

И ЧТО ЖЕ ОНИ ПРОВЕРЯЛИ?

Йоши поплотнее запахнул плащ, сгорбившись от ветра.

Какого-то старика. Пустили ему кровь и вылили этот соус в железный ящик.

И ЧТО БЫЛО ВНУТРИ?

Йоши кивнул в сторону мертвых земель.

Что-то, похожее на пепел. Вот только, когда туда пролилась кровь бедняги, пепел вылетел из ящика, как пробка из бутылки. Типа, жесть, страх и ужас. А ящик разорвало на части. А то, что вылетело, больше не было пеплом. Я хорошо разглядел.

Я УСТАЛ БЫТЬ ЗРИТЕЛЕМ В ТВОЕМ ШОУ. ВЫКЛАДЫВАЙ ВСЕ, ПАРЕНЬ.

Это была грязь. Земля. Самая обычная.

Йоши сплюнул, наблюдая, как клубятся испарения, закручиваясь в водовороты, словно прилив в полнолуние.

Вот что заставило меня задуматься. Гильдией управляют Инквизиторы. И они устанавливают политику в отношении ёкай-кинов, приказывают чистильщикам сжигать людей с даром Кеннинга. Но еще они являются теми, кто пытается расколоть остров до самых кругов ада. Вдруг эти цели – половинки одного целого? А вендетта против «нечистоты» – лишь уловка, чтобы уничтожить людей, которые реально могут остановить их?

Буруу наблюдал за юношей, прищурившись, ничего не говоря.

Ты слышал о Торе Такехико?

ТАНЦУЮЩИЙ С БУРЕЙ.

Верно. Влетел во Врата Дьявола во времена последней войны и запечатал их наглухо.

И ЧТО?

А то. Здесь есть смысл. Наверняка каждый Танцующий с бурей обладал даром Кеннинга? Иначе как бы они сумели приручить грозовых тигров? Заставить их воевать на своей стороне?

А ДАЛЬШЕ?

А дальше смотри.

Йоши потянулся к бедру, к танто – кинжалу одного из бусименов, который он присвоил себе. Юноша вытащил клинок, поблескивающий в свете далеких городских огней, и взглянул на Буруу.

Лучше отойди назад. Не уверен, насколько впечатляющим будет зрелище.

Грозовой тигр зарычал, но остался на месте. С легкой ухмылкой Йоши прижал нож к указательному пальцу, и на лезвии мельчайшими рубинами вспыхнуло несколько капель крови. Юноша провел ладонью по голове, поднял танто и взмахнул рукой, разбрызгивая алые капли по ветру.

Падая, кровь заблестела темным, мрачно-багровым цветом в суровой ночи. Пролетев пять-шесть футов, провалилась в клубы испарений, висевшие в воздухе, и ударилась об испепеленную землю.

Ничего.

Йоши нахмурился, мысленно взмолившись.

ЗРЕЛИЩНОСТЬ НУЖДАЕТСЯ В…

Внезапно возник белый шум.

Такой же перевернутый звук, будто кто-то влез Йоши в череп и вывернул наизнанку.

Йоши поднес руку к тому, что осталось от уха, и охнул, грозовой тигр пошатнулся, словно кто-то врезал ему по голове. Юноша почувствовал удар кулаком в живот, задохнулся, хватая ртом воздух, ощутив вонь угля и привкус золы на кончике языка. Усиленно заморгал. Затрясся.

Земля задрожала: крошечное землетрясение коснулось только ног. И с тем же самым звуком, который был не столько звуком, сколько его отсутствием, мертвые земли взорвались.

Конечно, силы взрыва не хватило, чтобы расколоть остров на части, но было достаточно, чтобы сбить Йоши с ног, заставив влететь в Буруу, вдавить в широкую грудь арашиторы и свалить их обоих перепутанной кучей. Тем временем из мертвых земель поднимался белый дым, наполняя легкие той мгновенной сладостью, какой насыщает их весенний ветерок, возрождающийся в глубинах зимы.

Клубы рассеялись, а из превращенной в пепел земли сочился рокот. Йоши, пошатываясь, поднялся на ноги, из горла Буруу вырвалось тихое рычание.

Юноша и тигр стояли бок о бок, охваченные благоговейным страхом, разинув рты. Там, где была только дымящаяся, изуродованная твердь, теперь сформировался кружок хорошей темной земли. Ударный кратер диаметром в десять футов, образованный единственной каплей крови Йоши.

ЭТО ПРАВДА.

Юноша кивнул.

Путь чистоты. Пылающие камни. Все придумано, чтобы уничтожить кровь ёкаев – единственного оружия, которое мы можем использовать, чтобы отыметь в подворотне участников званого сборища Змеев.

ХВАЛА СОЗДАТЕЛЮ.

Пока еще рано его хвалить. Но я, возможно, пока что перестану упоминать его яйца в ругательствах.

Буруу моргнул, ледяной ветер взъерошил перья у тигра на лбу. Он наклонил голову, оглядел юношу с головы до ног, и в его сознании зародилось понимание.

ТОРА ТАКЕХИКО…

Теперь ты начинаешь понимать, Пересмешник.

Буруу оглянулся на далекие огни города Йама. Тысячи жизней за крепостными стенами, и среди них его Юкико и ее нерожденные дети.

ДА. ТОЧНО.

Йоши уставился на кратер, образованный в мертвых землях, слизнул пепел с губ и снова сплюнул.

Не сомневаюсь.

Терпеливо, как кот, и тихо, как мышь, он ждал в темноте возвращения хозяйки.

Он свернулся калачиком в одеялах, пропитанных ее запахом. В животе урчало, миска была пуста. Но он знал, что, если будет ждать, долго-долго и тихо-тихо, она вернется. Ей нравилось, когда он вел себя смирно. Она часто садилась на колени перед деревянной штукой, которая не была деревом, а затем оставляла черные отметины на плоской штуковине, пахнущей рисом, но несъедобной.

Он, конечно, не понимал, что предпочитает хозяйка. Но нутром чуял, что ей нравится тишина.

Поэтому Томо молчал и продолжал ждать. Надеясь, что она скоро вернется.

Он услышал шаги за дверью. Слишком тяжелые, чтобы принадлежать ей. Но все же это был кто-то, а он так долго лежал в темноте. Томо выскочил из вороха одеял и побежал к двери, радостно приплясывая и нарезая маленькие круги. Дверь широко распахнулась, и он уставился на человека, который точно не был хозяйкой.

И тогда он зарычал тоненьким щенячьим голоском.

Человек оказался большим. С бородой, похожей на куст. Он уже побывал здесь сегодня утром, когда увез хозяйку. Томо глухо заворчал. Он был не очень уверен в своих силах, но не сомневался, что хорошие собаки всегда рычат на незнакомцев.

Но человек опустился на колени и почесал Томо за ушами, что-то приговаривая грубым низким голосом.

Томо плюхнулся на живот и позволил здоровяку чесать его, а ножки песика задрыгались в воздухе, когда человек нащупал то местечко, где почесывания нравились щенку больше всего – прямо под левой лапкой.

Наконец здоровяк выпрямился, Томо перевернулся и, встав на лапы и виляя хвостом, пошел вместе с незнакомцем к деревянной штуке, которая не была деревом. Большой человек нес плоскую белую вещь, которая пахла рыбой, а рыба была любимой едой Томо.

Человек положил белую вещь на пол, и да, в ней действительно оказалась рыба, Томо проглотил еду так быстро, как только мог, дочиста вылизав поверхность и понюхав снизу на случай, если вдруг под ней спрятано еще что-нибудь, хотя там никогда ничего не прятали.

Здоровяк опять опустился на колени и зажег огонь на длинных предметах: они обычно горели и давали свет, который требовался хозяйке, чтобы видеть. Томо наблюдал, как человек развернул плоскую несъедобную штуковину с запахом риса на поверхности другой, которая не была деревом (Томо однажды использовал ее для игры, и хозяйка сильно рассердилась), взял палочку, которой делают метки, окунул в черную жидкость (не имеющую ничего общего с водой и невкусную) и вздохнул громче ветра.

Томо наблюдал, приподняв ухо и наклонив голову набок.

Человек начал делать метки. Очень много и как раз на той штуковине, которая не была едой. Томо посмотрел на дверь, надеясь, что скоро придет хозяйка.

Потом он забрался на кровать, где было тепло, и продолжил следить за человеком, который время от времени останавливался, чтобы вытереть глаза, будто ему было больно. И Томо подумал, что здоровяк очень милый и, наверное, тоже будет ждать возвращения хозяйки (она, должно быть, скоро вернется), и поэтому Томо можно хоть ненадолго вздремнуть.

Щенок облизнулся – вкусная была рыбка – и уютно устроился под ворохом одеял.

Он слышал, как здоровяк скребет палочкой, оставляющей метки. Шорох напомнил щенку звук, который Томо слышал в груди хозяйки: так билось ее сердце по ночам, когда он сворачивался калачиком рядом с ней.

И с верой в то, что она скоро вернется, щенок закрыл глаза и заснул.

49

Или вообще ничего

Казалось, город проснулся еще до восхода солнца.

Ярко горели огни кузницы, грохотал по железу молот, и вздымались ввысь клубы угольного дыма. Члены стаи Края вечных бурь получили такие же доспехи, какие были у Кайи, нагрудники и шлемы с глазными прорезями из черного стекла. Они парили над Йамой, наполняя изумлением павшее духом население. Во главе неслась Юкико, доставляя помощь обездоленным, заверяя, что все будет хорошо. И, хотя люди были до глубины души потрясены тем, что мир закачался у них под ногами, они восприняли слова Танцующей с бурей с некоторым воодушевлением, поскольку из-под рукава ее одеяния, обдуваемого ледяным ветром, выглядывала татуировка клана Кицунэ.

Теперь дочь Лиса держала в своих руках будущее нации.

Раненых гайдзинов вывезли из крепости, переправили через реку и вернули соплеменникам на противоположном берегу Амацу. Хана взирала на переправу, сидя верхом на спине Кайи, и следила, чтобы ни одна из сторон не предпринимала попыток насилия. Соотечественники встретили воинов яростными объятиями, бросая удивленные взгляды на девушку и грозового тигра. Лицо Ханы было каменным, но холодный взгляд за темными стеклами очков противоречил сердцу, обливающемуся кровью в груди.

Каори разговаривала с оставшимися повстанцами и с Мисаки о мятеже. Она наблюдала за приготовлениями к похоронам убитых Кагэ – Мичи, Акихито и Даичи, а также собратьев, которые погибли в неравных схватках. Но в моменты затишья удалялась в сад в сопровождении Петра. Они беседовали о разных мелочах, незначительных перед лицом этого запредельного хаоса.

О мелочах, которые иногда заставляли Каори улыбаться.

Блэкбёрд засел в покоях Мичи и выходил только для того, чтобы вежливо попросить еды или питья. Щенок следовал за здоровяком по пятам, постоянно виляя хвостом.

Пальцы Блэкбёрда были перепачканы чернилами. Как и уши щенка.

Экипажу Землекрушителя вернули кожи и все остальное, кроме мехабаков, и попросили гильдийцев собраться в руинах капитула Йамы. Каждый был волен уйти, если пожелает. Однако Кенсай остался под охраной, самопровозглашенный Первый Бутон был заперт в одной из гостевых комнат Кицунэ-дзё.

Йоши же сидел на корточках на крыше, рядом стояла неоткрытая бутылка дорогого саке. Несмотря на царившее вокруг движение, взгляд юноши был прикован к темноте, сгущавшейся на южном горизонте.

Мысли Йоши были где-то далеко, вернув его в обычную жизнь простого человека, заставив снова и снова вспоминать его любовь.

Руки Йоши сжались в кулаки.

Боль пронзала грудь с каждым вздохом. Мягкий ковер и кровать с шелковыми простынями – единственное из оставшихся истинных наслаждений. На стене висело какое-то произведение искусства, а у дверей гостевой комнаты дежурили охранники. В плоти зияли пустотой штыковые разъемы, как рты, жаждущие ввода информации. Тишина в голове была такой черной и такой пугающей, какой он никогда не знал.

Он остался один. Впервые за долгое время.

Совершенно один.

– Дядя.

Голос заставил Кенсая открыть глаза, прогнал мутные сны из головы. Никакое не видение о величии после Пробуждения. А сбивающий с толку, извращенный бред, суета, подчеркнутая беззвучным гимном, ужас, слишком огромный, чтобы увидеть его мысленным взором…

– Дядя.

Кенсай захрипел и сел на кровати.

– Я слышал тебя, Киоши-сан.

– Это не мое имя.

Кенсай уставился на юношу, застывшего в дверном проеме, худого, бледного, с затуманенным взглядом, с глазами, запавшими в серые впадины. Он застыл у двери, обмотанный бинтами, с опущенными плечами и расширенными зрачками.

Если бы Кенсай не знал его так хорошо…

– Прости меня, Кин-сан. От старых привычек сложно избавиться. Как и от тебя, похоже.

– Вы продолжаете называть меня именем отца.

– Это и твое имя. Его дали тебе, когда твой отец умер. Благородный сын…

– Носил бы его с гордостью. Знаю.

– Но ты ведь не благородный сын? Ты – дворняжка, предавшая семью из-за любви к нечистой шлюхе. Если бы Киоши мог видеть тебя сейчас…

– Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться, дядя.

– Тогда зачем? Чтобы поиздеваться? Покаркать над моим телом?

– Рассказать правду.

– Тебе неведомо значение этого слова.

– Я предупреждал вас, чтобы вы не доверяли Инквизиции.

– Значит, решил позлорадствовать?

– Мертвые земли, которые мы помогли создать, дядя. Сажая лотос в каждом уголке. Отравляя почву, разорвав ее широкими трещинами. Поливая кровью невинных. Такова была часть плана Инквизиции. И Первого Бутона. Нас обманывали. Каждого.

– Нет, как раз ты нас…

– Гильдия основана выжившими из клана Змеев. Все мы – вы, я, Инквизиция – в нас течет кровь Змеев. Но истина известна лишь узкому кругу. Разве вы не задавались вопросом, почему Тодзё никогда полностью не доверял вам? – Кин покачал головой, провел забинтованной рукой по глазам. – Они оказались учениками госпожи Идзанами, дядя. Как и наши предки. И были полны решимости сделать все, чтобы Вестница конца Эндзингер восстала из ада и погубила мир.

– Да ты что, парень, совсем спятил? – сплюнул Кенсай. – Змеи, Темная Мать?

Кин повернулся и кивнул кому-то за дверью.

– Заходите.

Порог гостевой комнаты переступили двое мужчин с коротко стриженными волосами и штыковыми креплениями на запястьях. Люди волокли чье-то тело. За ними проследовал еще один, держа в руках мешок с разводами и пятнами.

Мужчины положили труп на ковер, а грязный мешок у ног Кина. Перед уходом незнакомцы одарили Кенсая ядовитыми взглядами.

Труп был относительно свежий, хотя некоторые его части оказались раздавлены в кашу. Кенсай отметил, что кожа имеет серый оттенок, как у наркомана-курильщика.

– Ты притащил сюда труп любителя лотоса, чтобы напугать меня? – фыркнул Кенсай. – Если это угроза, то она пролетела мимо цели, мальчик.

Поморщившись, Кин наклонился и сорвал уваги с трупа. Кенсай увидел, что грудь покойника усеяна штыковыми разъемами для подключения мехабака. По правой руке, покрытой синяками и ссадинами, тянулась красивая татуировка – свернувшаяся кольцами и смертельно опасная змея, тщательно прорисованная чернилами на белой как мел плоти.

– Перед вами труп Инквизитора, захваченного при падении капитула Йамы. Кицунэ сожгли тела еще двоих после раскола. Все помечены одним и тем же ирэдзуми. Клан Змея. Слуги госпожи Идзанами. Вот кто они, дядя.

– Один труп – еще не легион.

Кин потянулся к грязному мешку и с размаху перевернул. По ковру, кувыркаясь, покатилась отрубленная голова с мрачной ухмылкой. Синюшная кожа, оскаленная зазубренными клыками пасть урода, ржавые железные кольца в широком плоском носу и заостренных ушах. Кенсай видел такое же изображение на лицевых щитках железных самураев Шимы.

Демон из глубин ада.

– Óни… – прошептал он.

– Из-за скандала, разыгравшегося на борту Землекрушителя, вы ничего не заметили, но монстр выполз из мертвых земель Кицунэ вместе с дюжиной собратьев. Но их уничтожила «нечистая шлюха», которую вы так сильно презираете. Когда взорвался Главдом, трещины увеличились, Пятно разрослось в размерах. И только боги знают, что сейчас выползает из дыры.

Кенсай уставился на голову демона, не проронив ни слова.

– Мы воспитаны на вранье, дядя. Каждое мгновение вашей жизни заполнено ложью. Чистота. Гильдия. Кожа крепка, плоть слаба. Но это уловки, чтобы вернуть в Шиму Вестницу конца Эндзингер.

Кенсай нахмурился и покачал головой.

– Но мое видение…

– То, что будет? – вздохнул Кин. – Возможно, в Палате Дыма и есть своего рода истина, которую еще надо отыскать. Думаю, те, кто проникал в далекое будущее и лицезрел конец всего, – все они оказались теми, кто сошел с ума в момент Пробуждения. Те, кого Инквизиция просто сварила бы в чанах, прежде чем смогли бы поведать об увиденном.

– Нет… невозможно…

– Вы слышали Ее, дядя. Точно. Синдзи мне уже рассказал. Когда открылись Врата ада, Ее песня зазвучала, отдаваясь эхом внутри любого, на ком был мехабак. Она и вам пела. И теперь ваши сны и видения исчезли. Остался только Ее голос.

В сердце Кенсая зародился ужас. Отразился в его глазах – и во взгляде Кина.

– Вы были рождены для лжи, дядя, – продолжал юноша с мольбой. – И вас нельзя винить за то, что вы верили. Но сейчас у вас есть шанс исправить ошибки Гильдии. Помогите мне.

– Помочь тебе? – прошептал Кенсай.

– Вы должны отремонтировать Землекрушитель и отправиться на юг, чтобы сразиться с ордой Йоми. Закрыть врата, угрожающие поглотить все семь островов с их обитателями.

Кенсай уставился на свою раскрытую ладонь, на штыковое крепление на запястье, потом перевел взгляд на отрубленную голову с незрячими глазами. Где-то в глубине черепа он ощутил беззвучный ритм, ползущий по тому самому месту, где раньше жили сны. И почувствовал, как коснулись кожи чьи-то холодные губы.

Он знал.

Каким-то образом знал всегда.

– Убирайся, – прошептал он.

– Дядя, помогите мне. И себе…

– Убирайся! – Кенсай вскочил с кровати, сорвав шелковые простыни, не обращая внимания на боль. Он рухнул на пол, пальцы скрючились, напомнив формой когти, лицо исказилось.

Кин смотрел на него с жалостью, и Кенсай закричал, завыл, превратившись в жалкое существо из слабой плоти и хрупких костей, страстно желая, чтобы его снова заключили в оболочку из прохладного металла. Непроницаемую. Невидимую. Желая скрыться за совершенством литой латуни чистой красоты, спрятав отвратительную плоть.

– Не смотри на меня так! – выл он.

– Простите, дядя, – пробормотал Кин. – Мне очень жаль.

Кенсай свернулся калачиком, дергаясь в такт удаляющимся шагам Кина, царапая когтями испятнанный красным ковер. Он не мог дышать и ничего не видел, пол под ногами рушился, позволяя ему проваливаться все ниже, в черноту, залитую кровью тысяч людей. В пасть, широко распахнутую, зазывающую. В утробу мира, рожающую чудовищ, глотающую хрупкие истины, на которых была создана его реальность, оставляя Кенсая наедине с вопросом, на который он не мог найти ответа.

– Кто я?

ТЫ ПОМНИШЬ ПЕРВЫЕ СЛОВА, КОТОРЫЕ МЫ СКАЗАЛИ ДРУГ ДРУГУ?

Они сидели на вершине стен Кицунэ-дзё, окруженные стаей Края вечных бурь. К счастью, снегопад прекратился, укрыв землю ядовитыми сугробами глубиной в четыре дюйма и набросив черные покрывала на трупы, раскиданные по улицам Йамы. Хана схоронилась где-то в библиотеке Кицунэ, пытаясь найти записи о Такехико и его подвигах. Шая примостилась неподалеку, наблюдая за Юкико, размахивая из стороны в сторону хвостом, будто на что-то злилась. Девушка провела руками по доспехам Буруу, поглаживая пальцами стыки между пластинами на плечах и шее – его любимом месте.

Конечно, помню, брат.

И ЧТО Я ТОГДА СКАЗАЛ?

Ты спросил, кто я.

И ТЫ ОТВЕТИЛА, ЧТО ТЫ – ЮКИКО.

Больше я ничего не сумела придумать. Наверное, я тогда и не знала ответа. Не представляла, кто я и кем стану.

НО ТЕПЕРЬ ЗНАЕШЬ?

Могу сказать лишь одно: без тебя я была бы никем, брат. Я бы давно превратилась в пепел и кости.

КЕМ ТЫ СТАНЕШЬ, КОГДА Я УЙДУ?

Юкико посмотрела на Шай, следившую за ней прищуренными янтарными глазами. Девушка подумала о Крае вечных бурь, о маленьком комочке перьев и когтей, ожидающем Буруу, – о сыне, с которым он летал в течение краткого, благословенного часа, прежде чем снова сражаться на войне, которую затеял вовсе не он. Она понимала, что роковой момент настанет – однажды грозовой тигр оставит ее и вернется к прежней жизни, к своей недавно обретенной семье.

Юкико была уверена, что даже если им каким-то образом удастся одолеть Эндзингер, потом все равно настанет минута прощания.

Нечестно просить тебя остаться. У тебя есть стая, которую ты должен возглавить. Семья, детеныш – и его нужно растить. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Но когда ты возвратишься в Край вечных бурь… у меня разобьется сердце… ты ведь знаешь?

Грозовой тигр оглядел разрушенный ландшафт, и в его груди прогрохотал вздох.

ЭТО РАЗОБЬЕТ СЕРДЦЕ И МНЕ.

Но ты должен улететь.

ДРУГОГО ПУТИ НЕТ.

Да, так и есть. Но не проси меня не плакать, когда соберешься в Край вечных бурь. Ты столько для меня значишь, брат. Ты – моя кровь и плоть, и я люблю тебя всем сердцем и душой.

И Я ТЕБЯ.

Юкико обняла Буруу за шею, прижалась щекой к стали, в которую грозовой тигр был закован. К тому, во что она его превратила. В оружие. И в глубине души она осознавала, что попросила достаточно.

А КЕМ ТЫ СТАНЕШЬ, КОГДА Я ПОКИНУ ТЕБЯ?

Юкико вздохнула. Покачала головой.

Ну… Учителем? Лидером? Матерью? Как много ролей…

НЕТ. НЕ ТО.

Арашитора заурчал.

КЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ СТАТЬ?

– Юкико! – раздался мужской голос.

Девушка посмотрела вниз, во внутренний дворик и увидела Гиндзиро и дюжину железных самураев, вокруг которых сгрудились бусимены.

– Генерал?

– Пришло сообщение с Последнего острова! Тигры собираются. Похоже, готовятся к нападению. Ты с нами?

ХИРО.

Она надвинула защитные очки на глаза и занырнула в Кеннинг. Воздух разорвали яростные рыки – самцы и самки сразу ответили на зов. Юкико вытащила катану, изогнутая сталь громко и радостно звякнула.

Продолжая смотреть на лезвие, девушка кивнула Гиндзиро.

– Ведите. Мы последуем за вами.

Войска Кицунэ разместились на двух мостах, ведущих с Последнего острова.

В вышине кружились Юкико и стая Края вечных бурь, то взмывая в воздух, то пикируя к земле, – картина великолепного величия, о которой историки Кицунэ будут говорить веками. В тот день, когда в Йаму пришли Танцующие с бурей.

Войска Тора собрались на другом берегу реки: ряды воинов-бусименов, знаменосцы, железные самураи в доспехах цвета кости. Штандарты Тигров были кроваво-красными. Воины приготовились отразить атаку.

Кровь Кицунэ должна была снова пролиться в тщетной битве против собратьев, в то время как истинная угроза надвигалась с юга.

От этой мысли у Юкико в жилах вскипела кровь. Она стиснула зубы, слушая, как полевые командиры докладывают генералу Гиндзиро. Войско Тора насчитывало около тысячи человек, и мосты являлись самым уязвимым местом. Сюрикеномёты Кицунэ срубили бы противника, как листья лотоса, в тот самый момент, когда они устремятся вперед – казалось, Тигры желали последней, самоубийственной битвы, чтобы привнести хоть немного славы в обреченное начинание.

– У Тигров мало неболётов, генерал, – сказала Юкико. – Их воздушная поддержка не продержится и минуты против стаи грозовых тигров. Береги людей. А мы разберемся с Тора.

Войска Тигров расступились, как вода, и к краю моста протопала элита Казумицу. Буруу зарычал – долгая рокочущая нота ненависти, от которой заскрипели доспехи тигра. В первых рядах Юкико увидела Хиро, с вымазанной пеплом кожей. Мечи его были в ножнах, а какой-то самурай, сопровождающий юношу, нес белый флаг, сообщая о намерении провести переговоры.

– Кто это? – спросил Гиндзиро.

– Тора Хиро, даймё дзайбацу Тигра, – выплюнула Юкико. – Ни один человек не заслуживает более жалкого конца, чем он. Если вы нас извините, то мы на минутку отойдем и дадим ему то, что он заслуживает.

– Может, он и марионетка, но он все еще даймё. Поэтому я буду следовать традициям Бусидо. Выслушаю, что он скажет. – Гиндзиро кивнул свите и в окружении железных самураев направился к мосту.

Юкико ехала рядом с ним на спине Буруу, и воздух потрескивал от статического электричества. Девушка смотрела на Хиро через голое пространство долины с камнями, одетыми в снежные шапки, между которыми мрачно завывал голодный ветер.

– Кицунэ Гиндзиро, – проговорил Хиро, прикрывая кулак.

– Тора Хиро, – поклонился генерал. – Рад познакомиться.

– Ходят слухи, что вы намерены выступить на юг, чтобы противостоять легионам демонов, выползающим из-под руин Главдома.

– Вам многое слышно в вашей клетке, Хиро-сан. Мое почтение, Хиро. Но вы правы. Когда вы и ваше войско превратитесь в прах у моих ног, мы повернем на юг и встретимся лицом к лицу с истинным врагом, продолжая удивляться вашей глупости.

Хиро взглянул на Юкико, лицо юноши напоминало маску, одна рука лежала на рукояти цепной катаны.

– Прошу прощения, генерал, но мы не хотим воевать против вас. Мы намерены встать рядом с вами, плечом к плечу.

Когти Буруу разбили каменные плиты в щебень, и арашиторы резко взмыли в вышину, разбудив гром своими крыльями.

– Будь ты проклят, лживый Хиро! – выпалила Юкико. – Ты и твое войско убили Мичи и тысячей других воинов клана Кицунэ. И если бы не подвиги горстки храбрецов, большинство из которых сейчас мертвы, ты бы поднимал тост за завоевание города, налив вино в черепа мертвецов.

– Юкико. – Хиро посмотрел на девушку, но его опасные зеленые глаза сейчас были жесткими и холодными. – Теперь дело не в нас с тобой.

Над головой вновь прогремел гром, клыкастые ветры вгрызлись в пропасть, разверстую между ними.

Юкико стиснула зубы. Испытывая искушение просто протянуть руку и сжать…

– То, что ты сказала о смерти… – Хиро оглядел руины, которые сам же и создал. – Ты не ошиблась, Юкико. Я приехал сюда, чтобы умереть. Я не думал о том, что будет потом. Мне хотелось лишь одного – снова почувствовать себя чистым. Но я оказался слеп. Как и все мы. Мы не видели мира, который создали, и не распознали монстров, которым служили. И теперь Она восстает, по крайней мере, так мы слышали. Мать демонов. Именно о ней и говорится в «Книге десяти тысяч дней». И если благодаря следованию правилам Кодекса мы в конце концов прибыли сюда, в гиблое место, где разверзлась преисподняя, то есть ли хоть что-то хорошее во всем этом? В Кодексе? В наших жизнях?

– Кто рассказал тебе об Эндзингер? – спросила Юкико. – Что Она восстает?

– Я.

Юкико обернулась, из рядов Лис вышла Каори, бледная, закутанная в черное.

– Прости меня, сестра, но ты же говорила, что надо забыть прошлое. С Тора мы сильнее, чем без них. А в предстоящие дни нам понадобятся объединенные силы.

Хиро кивнул.

– В «Книге десяти тысяч дней» люди молятся небесам о спасении. Но я думаю, что мы сможет спасти самих себя.

– Значит, теперь ты приказываешь элите сражаться бок о бок с нами? – зарычала Юкико, посмотрев на Хиро. – Но еще совсем недавно с радостью уничтожил бы нас!

– Я больше никому не приказываю, – ответил Хиро. – Каждому воину у меня за спиной предоставлен выбор. И каждый выбрал борьбу. Как и я. Ради будущего страны.

– Вчера тебя совершенно не заботило будущее.

Хиро выдали глаза: быстрый взгляд на живот Юкико, затем снова на лицо.

– Вчера я не был в этом заинтересован. – Хиро пошел по мосту, пока не оказался лицом к лицу с Юкико и Буруу.

Затем юноша вытащил цепную катану, с явным трудом снял левую руку с перевязи, порезал ладонь и протянул ее Юкико. Кровь струйкой брызнула на камень, разбившись на крошечные дымящиеся капельки.

Она моргнула. Вгляделась в Хиро.

И заговорила.

– Между нами ничего не изменилось. Ты должен это понимать.

– Согласен. Но я хочу, чтобы они росли в мире, который помогаю создавать и я. Даже если они никогда не услышат моего имени, я буду знать, что отдал все, пытаясь обеспечить им восход солнца завтра. Вот за что стоит бороться.

Юкико простояла неподвижно целую вечность. Вокруг нее завывал ветер. Улетая вдаль на мили, оставляя позади целые жизни.

И наконец Юкико вытащила клинок, который ей дал отец, раскрыла ладонь и взяла руку Хиро в свою.

– За это стоит бороться, – ответила она.

Хиро опустил взгляд на кровь, пролившуюся между ними.

Затем посмотрел Юкико прямо в глаза.

– До конца.

Что будет, то будет.

Чему быть, того не миновать. Кин стоял в вестибюле, прислушиваясь к отдаленному шуму двигателей и шипению плавильных печей, в голове сквозь туман пробивалась только эта единственная мысль. Здание капитула, казалось, потеряло сознание, но не полностью, а наполовину. Оно было наполнено эхом отдаленных звуков жизни, слишком разреженных, чтобы имитировать шумную, гудящую атмосферу дома, в котором вырос Кин. Накануне вечером повстанцы перезапустили уцелевшие машины, и команда, обслуживающая каркас Землекрушителя, согласно указаниям Синдзи, соединяла воедино компоненты по наспех начерченным планам внутренностей-деталей, раскиданных повсюду.

В помещение вошел Синдзи, новый атмоскафандр юноши поблескивал в тусклом свете.

– Нервничаешь? – спросил он, наблюдая, как Кин расхаживает взад-вперед, сжимая и разжимая кулаки.

Кин пожал плечами, ничего не сказав. Ожоги до сих пор отдавались в теле удушливой болью, а скафандр казался тяжелее, чем все, что он когда-либо носил в жизни. Голову словно набили черным бархатом, заглушавшим почти все мысли, отдаваясь на языке горьким привкусом увядших цветов.

– Ты в порядке? – спросил Синдзи. – Или новая кожа тебе не подошла? Можем поискать…

– Не надо, эта прекрасно сидит. – Его голос отдавался эхом, будто доносился издалека.

Кин посмотрел на серебристо-серые завитки на перчатках и наплечниках, и в позвоночник мягко проникли холодные пальцы дежавю.

– Но мне бы хотелось, чтобы ты нашел что-нибудь менее показушное.

– Это скафандр кёдая. Большинство собравшихся – обычные сятеи. Ты был Пятым Бутоном, сыном уважаемого рода. После смерти Первого Бутона они будут обращаться к лидерам среди старших братьев.

– Брата ли они во мне увидят? Или предателя, который низложил Землекрушителя?

– Ты отключил их от мехабаков, Кин. И освободил от кошмарной песни. Если они будут сомневаться, то уже ничто не поможет.

Кин прикусил губу, испытывая страстное желание протереть глаза. На языке вертелся вопрос: неуместный, даже опасный. Хотя он продирался через огонь и кровь вместе с Синдзи, он до сих пор не был уверен, стоит ли ему кое-что озвучивать…

– Что ты видел, Синдзи? В ночь Пробуждения?

Юноша наклонил голову, медленно и размеренно дыша. Прошла минута, и промежутки между вдохами были заполнены воспоминаниями, каждый раз преследующими его.

– Да какую-то неразбериху, – пожал он плечами. – Ребенка из железа, который извивался, лежа на спине. Раздавался белый шум. Мимо проносились зеленые поля. Ничего такого, в чем можно найти хоть какой-то смысл. Инквизитор, который инструктировал меня, казался довольным, но я разочаровался. Самые благословенные гильдийцы, когда просыпались, видели то, что будет, ясно как божий день. Переживали величайший момент жизни снова и снова. И пока у меня не открылись глаза и я не понял, насколько Гильдия лицемерна, все было действительно круто.

– Это не так.

– А почему ты спросил, Кин-сан? И что было в тебя?

– Этот самый момент. И место. Я видел, что находится в конце… коридора. Я уверен.

– То есть наступает… твое то, что будет?

Кин кивнул.

– Мне ничего такого не хочется, – признался он. – И никогда не хотелось. Но тем не менее я здесь, на краю пропасти и не имею ни малейшего понятия, что говорить.

– Может, тебе надо попробовать сказать правду. Черт возьми, уверен, всем понравится.

– И зачем им слушать?

– А что они делают в твоих снах? Слушают?

Кин ничего не ответил, уставившись на черные узоры, мелькающие за закрытыми веками.

Синдзи похлопал собрата по руке.

– Давай. Они ждут. Если сейчас грядет твое то, что будет, от него уже никуда не деться. Лучше взгляни ему в глаза, когда оно придет за тобой, а потом пни по яйцам.

Кин прерывисто вздохнул и склонил голову, чувствуя тошноту в животе. Юноши протопали по коридору из пористого желтого камня, и песня машин эхом вибрировала в костях Кина. По телу катился пот, заставляя болью вспыхивать места ожогов, и когда он ступил на платформу, кожа показалась ему неимоверно тяжелой.

Искры и огонь, горькие стоны железа и яркие вспышки латуни. Они собрались внизу, целый океан кожи атмоскафандров: каждый гильдиец, служивший на Землекрушителе или флоте Тора, каждый мятежник, выживший после восстания в Йаме. Их оказалось больше сотни – мастеров-политехников, лже-особей и лотосменов. И все они смотрели на Кина безликими лицами, и глаза горели в темноте, как погребальные свечи.

На платформе находилась Мисаки, паучьи конечности покачивались, как перья на ветру. Она кивнула юношам и спустилась вместе с Синдзи на нижний уровень машинного отделения, оставив Кина одного под этими сверкающими, кроваво-красными взглядами.

Воздух потрескивал от ожидания, страха, гнева, вызывая привкус аккумуляторной кислоты на кончике языка. Содержимое желудка подступало к гортани.

Кин изо всех сил старался, чтобы голос не дрожал:

– Братья и сестры Гильдии Лотоса. Брат Синдзи попросил, чтобы сегодня вечером я сказал вам правду. Но я подумал и решил, что нам нужно поговорить о лжи. С ложью мы рождались, лгать нас учили с первых дней нашей жизни. Вранье мы проглатывали, извергали и постоянно увековечивали. Прикрыв глаза красным стеклом, защитившись от мучений атмоскафандрами из латуни с заводными механизмами, мы были слепы к страданиям других. Мы без устали повторяли ложь о том, что кожа крепка, а плоть слаба. – Кин потянул за металлические доспехи, в которые был заключен, и кончики пальцев зазвенели о латунь. – Я призываю вас выглянуть за пределы стен и поискать, в чем слабость бескожих. Слабость людей, которые, выпрямившись во весь рост, встали на защиту родного города, когда их атаковали корчеватели-кусторезы и неболёты, которые вспыхивали в небе и горящими падали на землю. Флот Тора разрывал бескожих в клочья, но они жертвовали собой, чтобы замедлить продвижение Землекрушителя. Теперь они близко, но готовятся выступить на юг и встретиться лицом к лицу с тьмой, сгущающейся и гибельной. Покажите мне слабость плоти. Покажите силу тех, кто привел нацию на край гибели.

В полумраке поплыл тревожный шепот, эхом отражаясь от каменных стен.

– Нам лгали. Наши руководители. Инквизиция. Те, кто видел, как восстанет Эндзингер, обратив мир в ничто. Но, что еще хуже, мы лгали себе. Поставив Гильдию выше людей. Вознеся принцип чистоты над жизнями невинных детей. Орошая урожай лотоса кровью гайдзинов. Мы все запятнаны. Враньем и кровью. Я не знаю, можно ли смыть позор хоть когда-нибудь. А смогут ли они простить нас за то, что мы сделали?

Но в одном я уверен: сейчас у нас есть шанс многое изменить. Вместе с Кицунэ и Танцующими с бурей мы сумеем направить Землекрушителя на юг и загнать демонов обратно в преисподнюю. Мы в долгу перед бескожими. Но, что не менее важно, мы в долгу перед собой. Мы должны сказать себе правду: мы ничем не лучше тех, кто находится за пределами этих стен. А страдания в Шиме и Морчебе создали именно мы. И мы должны признать, что были неправы, а потом должны помочь все исправить.

Вы – моя кровь. Нас воспитывали так, чтобы мы видели друг в друге братьев и сестер. Но мы также одной крови с мужчинами и женщинами, находящимися снаружи. И я как брат прошу вас прислушаться ко мне. Поверить, что из этого может получиться что-то хорошее, и бороться дальше.

В машинном отделении воцарилась глухая тишина, единственным звуком был стон двигателей и жужжание металлических ртов.

Наконец во мраке раздался одинокий гулкий голос, пронесшийся от одного угла к другому.

– И ты будешь во главе? – воскликнул командор Рей. – Ты – тот, кто предал нас?

– Первый Бутон мертв! – закричал кто-то еще. – Да и все, что мы знали, тоже мертво!

По толпе пронесся ропот, по литой латуни пробежала рябь.

Синдзи повернулся к собравшимся, и его возглас перекрыл шепотки.

– А кого бы вы хотели видеть во главе? – воскликнул он. – Кто вас спас? У кого были глаза, чтобы увидеть правду, и воля постоять за нее? Кто низверг Землекрушителя? Кто спас вас от безумия? Только он один, и вам известно его имя! – Синдзи указал вверх. – Кин-сан!

Слова разносились в пространстве, как огонь по мокрому труту: сначала плевки и дым, но постепенно пламя разгоралось, а затем вспыхнуло ярким факелом.

Кин услышал, как они повторяют его имя. И так было всегда. Эта чаша перед ним, решение, которое он поклялся никогда не принимать. Он не хотел такого – никогда не хотел. Кин желал, чтобы они стояли на собственных ногах, говорили своими голосами. Они слишком долго влачили существование в качестве обезличенных и были уже не в состоянии ощутить свободу, от которой у них перехватило бы дыхание.

– Кин-сан! – ревели они. – Кин-сан!

Он посмотрел через перила, где вершилась его судьба, где разворачивалась его жизнь, нить за нитью.

Все. Снова. И снова.

И снова.

Сотни красных, как закат, глаз уставились на него с обожанием, которое даже не скрывало стекло. Море латунных ликов, гладких и невыразительных, заливало самые темные уголки. Каменные стены, по которым стекают капли влаги, песнь двигателей, поршней и шестеренок звучит монотонным гулом, периодически сбиваясь с ритма, внедренного в основание черепа, пустившего корни, царапающего нутро.

Они звали его по имени.

Словно вспоминая па давно забытого танца, Кин широко раскинул руки, огоньки глаз собравшихся отражались в гранях его кожи. Он уставился на кончики пальцев, манжеты рукавиц, края наплечников, украшенные тиснением из серой филиграни с голубоватым оттенком. Новое облачение для тела – кожа высокого ранга, привилегий и авторитета. Все, что они обещали, все, чего он боялся, – сбылось.

Стало правдой.

Истиной.

Они – сятеи – повторяли его имя, воздев руки над головой. И даже когда он задержал дыхание, чтобы заговорить, слова звучали в сознании, как похоронная песня, и он чувствовал, что остатки души ускользают вверх, исчезая во тьме.

Толпа замолчала. Он смотрел на алые точки, величиной с булавочную головку, светящиеся в полумраке, которые раскачивались и мерцали, как светлячки на зимнем ветру.

И он закричал – яростно, металлическим голосом, приглушенным латунью на губах.

– Не называйте меня Кин! Это не мое имя! – Он почувствовал, как его губы скривились в улыбке. – Зовите меня Первый Бутон.

Радостный вопль разнесся по машинному отделению, сорвавшись с латунных губ и железных легких, ужасный, бесформенный вой, от которого внутри у него все перевернулось. Он оборвал его взмахом руки, и его голос зазвенел в тишине, обрушившись подобно удару молота. Улыбка стала шире, сердце бешено колотилось, пока он карабкался к свету, к выходу, который видел, к последней истине, о которой ему всегда хотелось рассказать в этом сне наяву.

Он рванул застежки на шее, стянул шлем и отшвырнул прочь. Он ощущал в воздухе застарелый запах чи и крови, а на языке – тяжелый привкус железа. Он слышал вздохи и видел изумление собратьев при виде обнаженной плоти.

– Я – Первый Бутон, и вот мой первый и последний приказ. – Он смотрел на толпу, а истина пела у него в венах. – Гильдии Лотоса пришел конец. Она расформирована. Навсегда. Мы не будем замыкаться в латунных скафандрах. И не будем наполнять небеса ядом, реки – смолой, а землю – пеплом. Мы станем частью мира. Не над ним. Не за его пределами.

Бутонов и сятеев уже никогда не будет. И мастеров-политехников, лотосменов, или чистильщиков. Есть просто братья и сестры. Все мы – сироты. Объединенные мимолетной скорбью о смерти нашего прошлого и надеждой на рождение будущего.

Толпа застыла, окаменев, воздух потрескивал от электричества. Кин, прихрамывая, спустился по винтовой лестнице на нижний уровень машинного отделения. Он подошел к Синдзи и Мисаки. Умоляюще посмотрел на них обоих, пот жег ему веки.

– Меня зовут Кин. Называйте меня так. Или братом. Или вообще никак.

Синдзи взглянул на Мисаки, внезапно вцепившись в уплотнения на своем горле, откуда с пронзительным вздохом вырвался сжатый воздух. Юноша стянул шлем с головы и с размаху кинул на пол. И, схватив Кина за руку, кивнул, заключая его в крепкие объятия.

– Меня зовут Синдзи, – сказал он. – Называйте меня так. Или братом. Или вообще никак.

Мисаки вцепилась руками в мембрану у себя на лице, срывая ее с головы, и свет в ее глазах угасал в бледной вспышке искр. Она повернулась к толпе, протянула руку стоявшему рядом лотосмену, вглядываясь в безликую маску с отчаянной, затаившей дыхание надеждой.

– Меня зовут Мисаки. Называйте меня так. Или сестрой. Или вообще никак.

Лотосмен стоял как вкопанный, оглядываясь на собратьев, бегая взглядом по морю безликих лиц. Все мехи затихли, сердце замерло в груди каждого, время замедлилось, поползло, вставая на цыпочки от страха перед всем этим.

Воздух, пропитанный дымом и гарью, железом, чи и кровью, гудел от новых возможностей. И медленно, обдуманно лотосмен расстегнул уплотнения на горле и обеими руками снял шлем.

Кин увидел пожилого человека, с морщинами и редеющими седыми волосами, подстриженными так, что они отбрасывали тень на череп. Запавшие глаза старика блестели от слез.

– Я носил имя отца в течение тридцати лет, – сказал мужчина. – А Гильдии прослужил еще дольше. И знал лишь одно… что кожа прочна, а плоть слаба. – Он посмотрел на свою раскрытую ладонь, обтянутую кожей и латунью.

И пока толпа молча наблюдала за происходящим, старик робко улыбнулся и взял Мисаки за руку.

– Но в детстве меня звали Седзё. Называйте меня так. Или братом. Или вообще никак.

Сначала он подумал, что Кенсай спит.

Мирно грезит о чем-то в постели, слегка склонив голову набок.

Кин вернулся из капитула в приподнятом настроении, даже усиливающаяся боль от ожогов и дырка в бедре почти не замедлили его шаг. В голове звенели имена, лица без масок, надежда и страх, горящие в глазах собратьев. Он оставил Синдзи наблюдать за работами по ремонту Землекрушителя и вернулся в гостевое крыло Кицунэ-дзё. И был готов умолять. Спорить. Кричать, если понадобится.

– Дядя, – проговорил он. – Просыпайтесь. – Кин сел на кровать.

Именно тогда он заметил кровь, медленно сочившуюся сквозь простыни, откинул их и обнаружил вскрытые вены Кенсая. Окровавленный нож, матрас, пропитанный алым.

– Дядя! – Кин схватился за перерезанные запястья Кенсая, заорал, призывая стражников, и руки юноши сразу же покрылись кровью.

Прибежали солдаты, ругаясь, оттолкнули Кина в сторону, пытаясь остановить уже иссякающий поток.

Кин попятился в угол, уставившись на красные пятна на ладонях, безмолвно моргая, пока охранники давили Кенсаю на грудь, пытаясь оживить срезанный Второй Бутон.

– Ты опоздал, – пробормотал юноша, качая головой. В глазах у него стояли слезы. – Слишком поздно.

50

Порочный горизонт

Неболёты преодолевали волну черного снега, застилая выхлопными газами небо над городом, почти превратившимся в катакомбы. Символы Гильдии Лотоса, Лиса и Тигра, к которым теперь присоединились остатки флота Феникса, – три оставшихся дзайбацу Империи объединились, чтобы в последний раз, отчаянно бросить на игровой стол кости. Плыл среди них и единственный корабль Дракона, а капитан с перепачканными чернилами руками расхаживал по палубе, и на его губах теплилось обещание, данное мертвой девушке.

Шеренги войск, свет удушливого рассвета, преломляющийся на покрытом эмалью железе и стали. Над пехотой, лязгая и дымя смертоносными инструментами, возвышались корчеватели-кусторезы, покрытые боевыми шрамами, их тяжелая поступь сливалась с ритмом боевых барабанов, когда армия Шимы выдвинулась в поход от ворот Йамы.

В небесах, среди неболётов флотилий, мелькали когти и перья и звучали громовые раскаты. Стая арашитор лавировала среди броненосцев и корветов. Черные и белые, самцы и самки, гладкие и красивые. Во главе плыли трое Танцующих с бурей: Юкико верхом на Буруу, с катаной в руке, закованная в ледяное железо брони и черную ткань, Хана – на Кайе, ветер треплет непослушные белокурые локоны, на поясе девушки – чейн-катана, а в сердце – молитва. И самый последний – Йоши, цепляясь за Шай, как тонущая крыса хватается за кусок плывущей по воде коряги.

Йоши категорически не хочет смотреть вниз.

А позади всех, неуклюже ступая со всей грацией безголового пьяницы, шествовал Землекрушитель. Сотрясая землю при каждом шаге, раскалывая до основания каменные плиты, превращая в щебень остовы разрушенных огнем домов поблизости. Огромный монстр оказался помят и обожжен, двигатели скрипели и лязгали от натуги. Однако он двигался, скрепленный волей и верой мужчин и женщин, копошившихся в механическом нутре, которые теперь называли друг друга настоящими именами.

На троне рулевого устроился молодой человек – опять в металлической оболочке, которая по ощущениям была совсем не похожа на его собственную. Разум юноши был затуманен болью и одновременно ее отсутствием. Через потрескавшиеся отверстия глаз Землекрушителя он оглядывал окрестности.

Направляясь на юг.

К набухающей черноте. К порочному горизонту.

ДУМ. ДУМ. ДУМ. ДУМ.

КОНЕЦ. СВЕТА. КОНЕЦ. СВЕТА.

За рекой ждала армия. Двенадцать штандартов, поднятых на пронизывающем ветру, окутанные инеем. Воины двенадцати домов собрались на равнинах Кицунэ, мрачные и гордые. Поклявшиеся Богине, дети длившейся десятилетия войны, получившие наказ отомстить кровью за кровь. Одетые в шкуры волков и медведей, с призрачно-бледной кожей и ярко-синими глазами, в пятнах и шрамах от черных дождей.

И они смотрят на юг.

Танцующая с бурей объявила привал на недавно отремонтированном мосту через Амацу, и ее армия выстроилась за спинами гайдзинов. Юкико не смела даже надеяться.

Но продолжала молиться.

Йоши чувствовал, как голос Юкико эхом отдается у него в голове, а сила Танцующей с бурей отражается в Кеннинге, как горят ее глаза и набухает живот. Девушка проникла в умы других: Ханы, Кайи, Сукаа, Шай и Буруу, образовав мост между ними – став центром, через который все могли говорить и знать.

Йоши вздрогнул, ощутив мысли грозовых тигров, пылающую душу Юкико, ее мигрень, отдающуюся даже в основании его черепа. Юноша вытер рукой затылок и увидел кровь, размазанную по костяшкам пальцев.

Будьте готовы ко всему. Мы дорого заплатили за то, что доверились гайдзинам в прошлом.

Буруу зарычал сквозь решетку чужих мыслей.

ЕСЛИ ИХ ПЛАН – ПРЕДАТЕЛЬСТВО, ОНИ ПОЖАЛЕЮТ.

Хана кивнула.

Я вижу дядю Александра. Но нигде нет сестры Кати.

Кайя издала рык, глаза у нее сузились.

–  А ОНИ МОГУТ ПРЕДАТЬ? ИМЕННО ПОСЛЕ ТОГО, КАК МЫ ВЕРНУЛИ ИХ РАНЕНЫХ? —

Юкико не медлила с ответом.

Не знаю. Но ждем худшего.

Йоши сильно шмыгнул носом, сплюнув мокроту и кровь мимо крыла Шай.

По-моему, было бы разумным оставить Юкико и Буруу здесь, наверху, от греха подальше. Мы с Ханой можем поговорить с ними. И мне хотелось бы, наконец, познакомиться с дядей.

Нет, Йоши, мы…

Я СОГЛАСЕН.

Шай рявкнула, перекрывая затихающее в Кеннинге вмешательство Буруу.

*И Я.*

Йоши посмотрел на Юкико, послав ей улыбку сквозь заснеженное небо, приподняв над головой воображаемую шляпу.

Нет смысла рисковать, Девочка-буря. На тот случай, если он все-таки выпадет, лучше будет, если наш туз в рукаве останется вне пределов досягаемости выстрела из лука. Мы скоро вернемся.

Юкико воздержалась от комментариев, когда Хана и Йоши устремились прочь, описывая пологую спираль по направлению к собравшейся орде. Морчебцы расчистили широкое пространство вокруг командира: тот стоял, укутанный в черную волчью шкуру, выпрямившись во весь рост, и глядел на юг. Он обернулся лишь тогда, когда Кайя и Шай начали заходить на посадку.

Йоши слез с грозовой тигрицы, отчаянно пытаясь сохранить на земле равновесие. Хана спрыгнула с Кайи, встав с братом вплотную, плечом к плечу, взяв его за руку.

Капитан задумчиво посмотрел на пару.

– Ты, должно быть, мой племянник. Йоши.

Юноша провел пятерней по светлому пушку на подбородке, оглядел высокого гайдзина с головы до пят.

– А ты, должно быть, тот парень, которого я никогда раньше не встречал.

– У тебя взгляд матери, – улыбнулся Александр. – И есть немного ее огня.

– Что ты здесь делаешь, дядя? – спросила Хана. – Планируешь выступить против нас? Или напасть на Йаму, когда мы уйдем на юг?

– Стратегии Морчебы и Шимы могут во многом отличаться, но в одном, думаю, мы похожи: мы редко начинаем атаки не с той стороны.

– Вы встали лицом к югу, – кивнул Йоши. – А значит, собираетесь двинуться как раз в ту сторону.

Хана оглядела войска: мужчин и юношей с суровыми лицами, сестер милосердия с крючковатыми молотками и пилами для костей, Причащенных пенящейся кровью. Знамена домов развевались на ветру, но стяг Императрицы отсутствовал – никаких двенадцати звезд, символизирующих единство мира Островских.

– А где флаг вашей Императрицы, дядя? Где сестра Катя?

– Наверху, на холме. Она не присоединится к нам. Придется самим угадывать приход и уход бурь и молиться, чтобы Богиня нашла нас без Святой сестры, которая указала бы путь.

Хана молчала, и в ее сердце забрезжила надежда.

– Мы мало что знаем о ваших богах. Если на горизонте и маячит конец света, мы его не замечаем. Поэтому прошлой ночью я предложил страже отправиться на юг вместе со всеми, кто захочет просто пойти на разведку. Вы вернули наших раненых, что во многом помогло завоевать сердца капитанов других домов, и, таким образом, они присоединились к общему походу. Конечно, исключительно для того, чтобы увидеть все воочию. – Кривая улыбка Александра тронула покрытую инеем бороду. – Мы не можем вступить в союз с силами Шимы – это нарушило бы приказ Императрицы. Но… если вдруг случайно окажется, что силы Шимы движутся в том же направлении, уверен, дорога – достаточно широка, чтобы вместить каждого из нас.

Хана смахнула слезы.

– Спасибо тебе, дядя.

– Когда все будет сказано и сделано, я отвезу вас обоих в Морчебу. Покажу хребты Божьих зубов и Бескрайние льды. И Утробу, и крепость Лунного столба. Познакомлю с семьей, которую вы никогда не знали. – Он взглянул на Хану. – Дом, которым ты была рождена править.

– Но мой глаз, – пробормотала девушка. – Богиня…

– Может, ты уже и не Зрячая, но кровь Богини течет в твоих жилах. И будет и в твоих дочерях.

Йоши внимательно наблюдал за мужчиной, не снимая защитные очки.

Юноша прикрыл губы шарфом, а нагрудник стал таким холодным, что обжигал кожу.

– Признаюсь, при мысли о том, что моя сестренка сидит во главе стола, у меня становится тепло на душе. Но давайте ставить рикшу впереди повозки, а не наоборот.

– Тоже верно. – Капитан кивнул. – Сначала выступим на юг. За кровью и победой.

Хана крепко обняла Кайю за шею.

– За кровью и победой.

Арашитора замурлыкала и повела хвостом из стороны в сторону.

Йоши посмотрел на Шай, на небо над головой, на море бледных лиц вокруг и вздохнул.

– Это, разумеется, лишь первая часть.

День. И еще один, и еще.

Все дальше на юг, навстречу усиливающемуся холоду, пронизывающему ветру. В волосах уже образовалась корка черного снега. А во рту – вкус пепла, на коже – жирная пленка, в носу – густая вонь жженых волос, ржавчины и выхлопных газов из труб Землекрушителя. Вокруг кораблей и людей роились мухи-трупоеды, которые норовили сесть возле глаз или в уголках рта. В вышине клубились грозовые тучи, похожие на цунами, возвещающие о приближении древних змеев к Бухте драконов.

Юкико могла бы почувствовать и змеев, если бы попыталась: шагнув в огонь за мысленной и давно возведенной стеной. Но песня жизни теперь звучала тише, приглушенная черной тьмой на юге, и холод пробирал девушку до костей, если она смотрела туда слишком долго. Драконы кружили над северным морем, а в волнах кишели серебристые детеныши. Но Юкико знала, что даже они вместе со всем выводком сейчас ничем не могли ей помочь. И тогда она поцеловала каждого и отправила их восвояси, обратно в Край вечных бурь, и в головах у могучих созданий звенела ее благодарность.

Битву должны были выиграть не монстры незапамятных времен.

Теперь должны победить мужчины и женщины, горстка грозовых тигров, хромающий гигант и мечта о будущем для еще нерожденных.

Если верить в то, что она вообще будет выиграна.

Они двигались дальше и дальше. Воздух сотрясался от топота Землекрушителя, в небесах бушевала буря, сверкали молниями крылья арашитор. Все больше становилось увядших цветов, открытых сточных канав и мух, плодившихся во смраде кладбищенских ям. В основном Юкико и Буруу проводили время на неболёте «Куреа», стоя на носу, обдуваемые ветром.

В течение первых нескольких дней они почти не обменивались словами. Тень того, что ждало впереди, что нужно сделать, простиралась, как трещина в Пятне. Но Юкико все равно прижималась к Буруу, и они подолгу молчали, согреваясь и наслаждаясь обществом друг друга. Пусть на них наступают полчища злобной Эндзингер.

Пусть хоть тысяча óни встанет между ними и победой. Все это не имело никакого значения в момент перед прыжком.

Я люблю тебя, брат.

И Я ТЕБЯ.

Юкико вздохнула, облизнула потрескавшиеся губы. На юге уже виднелась дымка, потемневшая до грязно-серого цвета. Если бы девушка прищурилась, то смогла бы различить отдельные силуэты, плавающие в полутьме. Если бы зашла слишком далеко в Кеннинг, то услышала бы ужасную песню.

Юкико погладила щеку Буруу, провела кончиками пальцев по горлу грозового тигра.

Ты такой красавец в доспехах. Хоть пиши портрет на века.

МЕНЯ ЭТО НЕ ВОЛНУЕТ. Я НЕ ТАКОЙ, КАК КАЙЯ.

Юкико отдернула руку, которая безвольно свесилась набок.

Мы еще не говорили… о том, что планируем делать…

Я ДУМАЛ, ТЫ УЖЕ РЕШИЛА. ТЫ ВЛЕТИШЬ ВО ВРАТА АДА, КАК ТОРА ТАКЕХИКО. НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО В ЛЕГЕНДАХ ГОВОРИТСЯ О ЕГО ГИБЕЛИ. ТЫ ЗАПЕЧАТАЕШЬ ВРАТА, ХОТЯ И ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, КАКИМ ОБРАЗОМ.

Я должна попытаться, Буруу.

МОЖЕТ, У ТЕБЯ ВЫРАСТУТ КРЫЛЬЯ? ИЛИ ПРОЛЕТИШЬ НА ОДНОМ ИЗ НЕУКЛЮЖИХ НЕБОЛЁТОВ СКВОЗЬ ВИТАЮЩИЕ В ВОЗДУХЕ СТАИ ПОРОЖДЕНИЙ ЙОМИ?

Очевидно, мне понадобится арашитора, чтобы доставить меня туда. Но это не обязательно должен быть ты.

НЕУЖЕЛИ?

Буруу, Тора Такехико действительно погиб, когда закрыл Врата Дьявола. Кто бы туда ни попал… Я не уверена, что оттуда можно вернуться живым…

И ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ПОСЛАЛ ВМЕСТО СЕБЯ СОБРАТА? ТЫ НЕ ПРЕДЛАГАЕШЬ ЙОШИ ИЛИ ХАНЕ ЗАНЯТЬ ТВОЕ МЕСТО, НО ЖЕЛАЕШЬ, ЧТОБЫ Я ПОПРОСИЛ КОГО-НИБУДЬ ИЗ СТАИ…

Нет, но…

Юкико вздохнула и посмотрела на Сукаа, несущегося справа от корабля. Грозовой тигр отказался от доспехов, которые выковали кузнецы Кицунэ, потому двигался быстрее и маневреннее остальных – черный клинок, разрезающий воздух на ленты. Шай летала широкими кругами вокруг флота, изящно и непринужденно, проносилась мимо неболёта «Куреа» каждые несколько минут, а Йоши цеплялся за плечи арашиторы, как испуганный ребенок.

Юкико могла поклясться, что чувствовала смутную ревность в сознании самки, недоверие, возможно, даже гнев. Однако девушка не могла не испытывать благоговейного трепета при виде тигрицы.

Она прекрасна, Буруу.

Хан быстро взглянул на Шай, взлетевшую над надувным шаром «Почетной смерти».

Юкико почувствовала улыбку тигра.

ПРАВДА.

У тебя есть семья. Шима – мой дом. А у тебя теперь есть свой собственный.

Я ДЕЛАЮ ЭТО НЕ РАДИ ШИМЫ. И НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПРО МЕНЯ СЛАГАЛИ ПЕСНИ, НЕ РАДИ БУДУЩЕГО И НЕ РАДИ ИДЕАЛА. И ДАЖЕ НЕ ПОТОМУ, ЧТО ТАК ПРАВИЛЬНО.

Буруу повернулся, чтобы посмотреть на Юкико. Девушка увидела свое отражение в бездонной черноте зрачков, окруженных кругами расплавленного золота.

Я ПОСТУПАЮ ТАК РАДИ ТЕБЯ.

Юкико крепко обняла его, окутанная теплом, исходящим от тела и разума грозового тигра. Дом, брат, жизнь, которую она потеряла. И все это она вновь обрела в Буруу. Душа арашиторы привязана к ее собственной, вплетена столь сильно, что Юкико уже не могла сказать, где кончается она и начинается он.

Буруу – ее часть. Навсегда.

Навсегда и навечно.

Мне неведомо, что мы найдем за Вратами ада. Не знаю, как мы их закроем. Но что бы ни случилось, мы встретим опасность вместе.

ВМЕСТЕ.

Обещаешь?

ДА. ВМЕСТЕ.

Буруу посмотрел на юг, уставившись в сгущающуюся на горизонте тьму, а та уставилась на него в ответ.

ДО КОНЦА.

Они шли сквозь залитые солнцем пространства, и свет госпожи Аматэрасу угасал по мере того, как они продвигались на юг. Пеплопад становился тяжелее, осыпающиеся сугробы окрашивали всех и вся в серый цвет. Мух был целый легион, они облепили спины воинов, густыми роями кружили вокруг палаток, гроздьями садились на рты так, что казалось, у каждого за ночь выросла борода.

Когда вместе с температурой опускалась темнота, мухи милосердно улетали, а люди располагались на ночную стоянку, сбиваясь в кучу возле ревущих костров, прислушиваясь к шорохам. За пределами прожекторов флота что-то мельтешило, раздавалось невнятное бормотание и прерывистый тикающий ритм, обрывки непонятного языка, который не мог понять ни один человек. Однако некоторые клялись, что до них долетали голоса давно ушедших в мир иной: мертвецы приказывали еще живым покинуть свет костра и уйти во тьму.

Гайдзины помечали лбы знаком Богини – кружками, нарисованными кровью над бровями, чтобы держать зло на расстоянии. А уроженцы Шимы сжигали подношения во имя Господа Идзанаги, умоляя его удержать длань супруги в грядущей битве.

Молитвы, мольбы и мрачные клятвы.

Просто слова посреди леденящей черноты.

Солнце еще вставало по утрам, но каждый раз рассвет был тусклее предыдущего, и солдаты обнаруживали пропажу еще большего числа людей, исчезнувших ночью. Нервы были натянуты до предела из-за жужжания трупных мух. Моральный дух падал все ниже и ниже.

Лидеры боевых групп встретились на неболёте «Куреа» – Гиндзиро от имени Кицунэ, а Хиро от имени Тора. Мисаки представляла мятежников Гильдии, Каори – повстанцев Кагэ, а гайдзин Александр – морчебцев, С ним присоединился Хан стаи арашитор вместе с Танцующими с бурей. Было решено выступить ночью, чтобы прибыть к границам Пятна к полудню и сражаться, используя преимущества дневного света.

Лица присутствующих были перепачканы пеплом, руки дрожали от холода, пробирающего до мозга костей. Юкико оглядела всех по очереди, даже даймё клана Тигра, наблюдавшего за ней глазами цвета моря.

Девушка пожелала собравшимся удачи, посоветовала помнить о том, за что они боролись.

Когда встреча закончилась и участники разошлись, Хиро поймал взгляд Юкико и открыл рот, будто хотел что-то сказать. Юноша стоял неподвижно, Танцующая с бурей смотрела на него в ответ, а между ними жужжали и летали мухи.

– Я бы… – Голос Хиро дрогнул, и юноша уставился на механическую руку, железная ладонь рефлекторно сжималась и разжималась. Он вновь встретился с Юкико взглядом, а язык прилип к небу.

Он беспомощно пожал плечами.

Лед во взоре Юкико треснул. Но лишь на волосок. На щепочку.

– Я скажу им, – проронила она. – Вот и все, что я могу тебе пообещать. Но они узнают, Хиро. – И Юкико пошла прочь.

Хиро опять уставился на свою руку.

Пальцы которой смыкались один за другим.

В свете прожекторов собрались воины – Морчебы и Шимы – армия, подобной которой остров не видел никогда. Юкико сидела на спине Буруу. Грозовой тигр спикировал с неболёта в окружении черных и белых арашитор, покрытых грязно-серыми пятнами. Пока они спускались по спирали к замерзшей земле, девушка дрожала от озноба. Соскользнув с Буруу, она оглядела толпу – тысячи выжидающих взглядов.

Среди воинов она выглядела совсем крошкой – стройные ноги и руки, покрытые шрамами, обтянуты черной тканью, распущенные волосы развеваются среди падающего пепла, словно струйки дыма, перечеркивающие черты лица. И каждому было видно, как вспух ее живот, как растет среди океана трупных мух новая жизнь. Некоторые воспряли духом, зная, что если мать ведет детей в грядущую битву, то должна быть хоть какая-то надежда на победу.

Другие почувствовали, как замирают в груди сердца, понимая, что если девушка рискует нерожденными младенцами в этом гамбите, то общее положение наверняка еще более отчаянное, чем кто-либо мог предположить.

Юкико вспомнила тот день, когда она покинули Киген по приказу Йоритомо, всего шесть месяцев назад – боги, казалось, прошла тысяча лет. Акихито, Касуми и ее отец тогда были живы: друзья и семья, все любимые. Теперь они мертвы. Она представила, как Мичи укладывает ей волосы перед зеркалом, свирепым шепотом рассказывая о том, какая воля требуется, чтобы перестать плыть по течению. Вспомнила смертоносную красоту Аиши и ее еще более смертоносный ум. Даичи… Боги, бедный Даичи, его мудрость, ярость и праведность в идеальном равновесии, ее сэнсэй в самые мрачные часы.

Как много смертей.

ВСЕ УМИРАЕТ, ЮКИКО.

Но так быстро? Такими молодыми? Некоторым совсем мало лет, они и пожить толком не успели. А в конце этой истории могут погибнуть и остальные.

ИСТОРИИ ЗАКАНЧИВАЮТСЯ. ПЕСНИ СМОЛКАЮТ. У ЛЮБОГО ЕСТЬ СВОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ ХРУПКИЙ МОМЕНТ НА СОЛНЦЕ, А ПОТОМ МЫ ЗАСЫПАЕМ НАВЕЧНО. НО БОЛЬШИНСТВО ПРОВОДИТ КРАТКИЙ МИГ ТЕПЛА В НЕМОМ ОТЧАЯНИИ, ДАЖЕ НЕ УЗНАВ, КАКОВО ЭТО – ЖИТЬ НЕОБЫКНОВЕННОЙ ЖИЗНЬЮ. НИ РАЗУ НЕ ВЗДОХНУВ ТАК, ЧТОБЫ В КРОВИ ВСПЫХНУЛО ПЛАМЯ, А СЕРДЦЕ ЗАПЕЛО. У НИХ НЕТ ПОДОБНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ, КОГДА МОЖНО ОГЛЯНУТЬСЯ НАЗАД И ЧЕСТНО СКАЗАТЬ: «ВОТ ТОГДА Я ЖИЛ ПО-НАСТОЯЩЕМУ».

Буруу улыбнулся в Кеннинге, и кровь в венах Юкико забурлила огнем.

ГОВОРИ ОТ ВСЕГО СЕРДЦА. И ТОГДА ОНИ УВИДЯТ ПРАВДУ.

Юкико перевела дух, вглядываясь во мрак ночи. И чувствовала тепло Буруу даже здесь, в холодном чреве зимы. Грозовой тигр уподобился камню, к которому она прислонилась. Он будто стал горой, и та никогда не обрушится.

И Юкико начала говорить.

– Я – не герой, – громко вымолвила она и посмотрела на лица воинов, бледные, покрытые пеплом.

Собравшиеся замерли в ожидании. А потом среди шума ветра раздался голос Александра, переводившего речь Юкико для соотечественников. За пределами досягаемости света корабельных прожекторов продолжало звучать перешептывание на разных непонятных языках, слишком древних, чтобы их могли знать люди.

Юкико возвысила голос – над ними, над бурей, гремевшей наверху, над раскатами грома и треском молний.

– Вы хотите видеть – и считаете меня – героем. Но это не так. Герой сейчас сказал бы вам великие слова. Правдивые. Жестокие. Те, что будут звучать в веках еще долго даже после того, как мы обратимся в прах. У героя нашлись бы обеты, которые превратили бы ваши руки с мечами в сталь, а сердца – в железо, увенчали бы плечи каждого крыльями. И вы бы двинулись навстречу врагу с песней в ваших душах. – Юкико покачала головой. – Но я не герой. Я – такая же, как и вы. Растерянная, маленькая и испуганная. И мне интересно, будет ли хоть что-нибудь из того, что я здесь сделаю, иметь хоть малейшее значение. Нужно ли вообще пытаться. Может ли победа стоить столько, сколько мы уже заплатили. Я потеряла людей, которых любила, лишились многого из того, кем и чем я была. Я смотрю на небо, но там нет солнца. А в зеркало я не вижу себя. – Ее пристальный взгляд блуждал по толпе.

Воины не отрывали глаз от Юкико.

– Но я оглядываюсь вокруг. И вижу всех вас. Таких же, как я. Оторопевших, потерянных. Но, когда мы стоим бок о бок, нас становится вдвое больше. И мы делаемся вдвойне храбрее. И в два раза громче. Оглянитесь сейчас вокруг и узрите, что нас не просто двое, нас – тысячи. Тысячи голосов, кулаков, умов и мечтаний – это все мы вместе, сейчас, в настоящий момент. Ведь мы верим.

Мы способны разжечь огонь, чтобы пробиться сквозь тьму. Мы можем громко закричать. И нас услышат даже сквозь бурю. Мы имеем право сказать «нет» или «хватит». И снова встать плечом к плечу, рука об руку, и быть сильнее, чем в одиночку. Мы изменим облик этого мира. Все мы. Вместе.

Она пошла в толпу, и солдаты, затаив дыхание, расступались перед ней, и сердце каждого замерло. Юкико взяла за руку бусимена Кицунэ – мальчика едва ли старше ее. Перепачканное пеплом лицо подростка светилось благоговением. Другой рукой она стиснула ладонь гайдзина-молотобойца в перчатке – мужчина являл собой гору мускулов, шрамов и заплетенных в косички светлых волос.

Крепко сжимая пальцы воинов, Юкико посмотрела в глаза бусимену и гайдзину, и ее голос прозвучал яростно, как рев грозового тигра.

– Все мы. – Юкико переводила взгляд с одного на другого. – Вместе.

– Вместе. – Слово распространялось в толпе, как рябь по зеркально-спокойной воде, как пламя, сжигающее сухую траву бездыханного лета.

Люди брались за руки, мужчины и женщины крепко держались за тех, кто оказывался рядом, образуя нескончаемую цепь сцепленных ладоней. Наверху, на палубах неболётов, на Землекрушителе чьи-то пальцы находили пальцы соседа и сжимали, обретая силу и храбрость. Заглушая зловещий шепот, замирающий от клятвы, молитвы, гимна, повторяемого среди свирепых улыбок и сияющих лиц. Снова и снова.

– Вместе.

– Вместе.

На неболёте «Куреа» Блэкбёрд закрыл глаза, запечатлевая в памяти картину: портрет, который нужно перерисовать чернилами на свитках рисовой бумаги, как свидетельство ночи, которая, несомненно, должна жить в сердцах и умах людей тысячу лет.

– Дыхание Создателя, – издал он тоскливый вздох. – И Юкико говорит, что она – не герой…

51

Эндзингер

Рассвет приближался, как вор, и ничто, кроме подкрадывающегося на цыпочках света, не предвещало его наступления. Армия двигалась по снегу и пеплу высотой по колено, осаждаемая роями проклятых трупных мух. Земля дрожала под легионом корчевателей-кусторезов, позади тащился Землекрушитель, а перед испуганными глазами Юкико из мрака проступал истинный ужас – то, что их ожидало.

Там, где прежде простиралось Пятно, теперь разверзлась бездонная пропасть, с трещинами, словно язвами во рту нищего. По краям, на протяжении нескольких сотен футов, стелился туман, клубясь, окутывая зияющую дыру завесой, воняющей увядшими цветами и палеными волосами. Когда Юкико посмотрела на эту бездну, то обнаружила, что зрение расфокусируется, головная боль усиливается, а холод пробирает до самых костей. Воздух стал морозно-колким, как море застывших мечей, слезы замерзали прямо на ресницах, а волосы позвякивали сосульками всякий раз, когда девушка поворачивала голову.

В сердце пустил корни ужасающий страх, тепло в животе уменьшилось, превратившись в едва ощутимую волну. Она прижала руку к лону, нащупывая в Кеннинге своих дремлющих детей. Жар песни жизни за мысленной стеной угас, превратившись в унылую, угрюмую бурю, а не в огонь, к которому Юкико уже привыкла.

Она почувствовала слабую пульсацию людей вокруг – сейчас они казались лишь искрами, выскакивающими из камина и гаснущими в зубах зимы. Грозовые тигры пока еще горели достаточно сильно, чтобы их можно было удержать, и она ласкала разум каждого, желая, чтобы они оставались сильными. Но солдаты были молчаливы, тепло угасало, и за них было трудно ухватиться.

Какую бы силу ни давали ей жизни нерожденных детей, энергия исчезала, сведенная на нет лютой стужей, исходящей из раны на теле мира.

И конечно же, в бездне пробуждались разнообразные существа – твари.

У Врат ада выстроился целый легион монстров: уродливые отпрыски, цепляющиеся за кимоно мертвой матери. Но, боги небесные, что это были за создания! Кошмарные демоны – сотнями – с криками вырывались из глубин подсознания самой преисподней на приглушенный свет. Ошеломленно моргая, они с клокочущей ненавистью устремляли остекленевшие взгляды на людей, направляющихся к ним из пустошей.

Самыми маленькими оказались óни, с которыми Юкико уже встречалась, – синекожие и человекоподобные. Некоторые были ростом с человеческих детей, черепа покрывала корка сырого мяса вперемешку с кожей и волосами. Они молча открывали рты и беззвучно вопили. Те, что покрупнее, около двенадцати футов ростом, держали в руках боевые дубинки. Носы, пронзенные железными кольцами, искривились, будто Темная Мать схватила их в пригоршню и сжала.

Но óни были ничем по сравнению с теми, кто маячил рядом.

То была мерзость в самом черном смысле этого слова. Пародия на жизнь, на образы, некогда украшавшие мир. Огромные ястребы, уродливо слепленные из костей и частей трупов, гнилых перьев и изъеденной червями плоти, сшитые почерневшими сухожилиями. Они поднялись огромным роем, кружа над Вратами ада, как мухи над свежатиной, окутанные зловонием вскрытых могил.

А надо всем возвышались гиганты из истекающей кровью плоти: груды размятых в кашу тел, превратившиеся в неуклюжих чудовищ. Юкико видела бескожих зверей, давно исчезнувших с островов, – возможно, панд, обезьян или крупных кошек, раздавленных и приклеенных, как замазкой, к скелетам из костей толщиной со ствол дерева, с пастями, похожими на клыкастые печи, пылающими синевой.

Среди разношерстной толпы выделялись и другие существа, от которых кровь стыла в жилах, – бледные, обнаженные люди, их кожа сползала с тел, собираясь складками, пока они, стонущие и безглазые, шли, шаркая ногами. Извивались тонкокостные безглазые твари с мельтешащими суставами и пальцами. Эти монстры втягивали воздух плоскими носами, а длинные красные языки сновали по утыканным иглами пастям.

Иные пока не имели статичной формы и смахивали на скорчившиеся горы изъеденного червями мяса. Они волокли свои туши по замерзшей земле, оставляя за собой следы застывающей крови. Когда они ревели, у каждого изо рта под вопли других орущих монстров вылетали тучи трупных мух.

Вот таким был выводок, рожденный в кромешной тьме, вскормленный грудью почерневшей от ненависти матери. Дети Вестницы конца Эндзингер.

В воздухе дрожащим туманом висела песня, становясь все громче и громче. Эхо из ада, в котором она появилась, – гимн, возвещающий кончину мира.

Песня Богини Идзанами.

Командиры прокричали приказы шеренгам солдат, барабаны гайдзинов застучали в такт шагам Землекрушителя. Армия выстроилась – легион стали, рельефного железа и мрачных, бескровных лиц. Первыми выступили корчеватели-кусторезы, рассекая воздух руками-косами. Поддержку оказывала пехота Шимы и Морчебы. Штандарты гордо реяли на ветру, воняющем плотью трупов, а гербы Лиса, Тигра и Феникса соседствовали с оленями, грифонами и ледяными львами домов гайдзинов. В вышине собрался флот неболётов – неуклюжие броненосцы, ощетинившиеся сюрикеномётами и огнемётами. Винтокрылые топтеры гайдзинов и лавирующие между ними корветы Феникса.

Ступая гигантскими ногами, страшно грохотал Землекрушитель.

ДУМ. ДУМ. КОНЕЦ. СВЕТА.

Он занял позицию на правом фланге, изрыгая в небо черную смолу.

Юкико стояла на мостике боевой машины, глядя сквозь треснувшие смотровые порталы на ужасы мертвых земель. Рука нащупала танто – клинок, который отец подарил ей на девятый день рождения. Девушка почти чувствовала отца возле себя, ощущала запах дыма из его трубки.

Если бы отец действительно был здесь, он бы улыбнулся, назвал ее Ичиго, прижался губами ко лбу дочери и велел ничего не бояться.

Но его уже нет. Отец умер, сражаясь за то, что любил. Ради нее. Ради чего-то большего. Точно так же, как поступил Тора Такехико, пролетев сквозь Врата Дьявола и каким-то образом запечатав их.

Что ждало ее за черной тьмой? Вернется ли она когда-нибудь к тем, кто остался позади?

Она повернулась к Кину, опутанному ремнями и кабелями рулевого: латунная кожа поблескивала в свете панелей управления. Без мехабака на груди скафандр выглядел странно, а сам Кин без шлема казался незнакомцем. Юноша наблюдал за Юкико своими остро сверкающими, как ножи, глазами. Он отказался от обезболивающих, опасаясь, что препараты притупят его рассудок. На лбу блестел пот, а бледное лицо исказилось от страха.

Но не за себя.

– Я не хочу, чтобы ты это делала, – сказал он.

– Я должна. – Уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке. – Настало время стать героем.

– Ты когда-нибудь замечала, что наши герои никогда не доживают до счастья? Кицунэ-но Акира, Тора Такехико, все легендарные Танцующие с бурей. Никто из них не умер в собственной постели. Ни один не насладился победой, ради которой сражался, или жизнью в мире, который защищал.

– Любили бы мы их столь же сильно, если бы они вернулись домой после окончания войны?

– Я бы любил, – вздохнул Кин. – Любил бы еще больше. С каждым вздохом. С каждым ударом сердца. И был бы счастлив отдать все, что у меня есть, лишь бы она вернулась ко мне.

– Она?

И Кин прошептал один-единственный крошечный слог, огромный, как небо:

– Ты.

Юкико подошла к трону рулевого, к юноше, закованному в латунь. Он страдал так, как никто другой, ради своей души. И был готов на все, мог рискнуть всем ради той, кого любит.

Ради нее.

Юкико встала на цыпочки и обхватила его щеки ладонями. И, придвинувшись ближе, чтобы почувствовать тепло, исходящее от Кина, прижалась губами к его рту.

Веки у нее затрепетали, закрываясь, и мир исчез. Пропали шум и свет, горе и страх. Остались только они вдвоем, ее губы на его губах, мягких, как мечты об облаках, разжигающих у нее внутри пламя, растапливающих лед, оставляющих после себя ноющий, блаженный жар.

Юкико сделала глубокий вдох, ощутив его вкус, запах и дыхание в своих легких, а затем выдохнула частичку себя – из глубины души – прямо в него. Объяснение. Прощание. Поцелуй, который будет гореть в ее сознании нескончаемо долго и заставит страдать под этим отравленным небом.

Поцелуй, ради которого стоит умереть.

Она медленно и неохотно отстранилась, Кин рванулся вперед и еще несколько отчаянных секунд прижимался губами к ее рту. Но наконец они оторвались друг от друга. Их взгляды встретились вновь.

Как много недосказанного повисло между ними.

Но сказать что-либо уже не было времени.

– Вернись ко мне, – прошептал Кин. – Пожалуйста.

Юкико ничего не ответила, на глаза навернулись слезы. Он взял ее за руку, латунная перчатка коснулась пальцев с нежностью падающих снежинок. А потом она отшагнула, чувствуя, как разрывается в груди сердце, и боль была настолько реальной, что во рту появился привкус крови.

– Прощай, Кин.

– Не говори так…

– Слишком поздно, – улыбнулась она, и по щекам потекли слезы. – Поздно. – Низко опустив голову, Юкико повернулась и пошла прочь.

Стая Края вечных бурь приветствовала Хана и Юкико одобрительным ревом, когда грозовой тигр взмыл в вышину. Танцующая с бурей, как всегда, сидела у него на спине.

Арашиторы видели обожание в глазах детей обезьян на неболётах, устремленных на маленькое существо, цепляющееся за перья Хана, – на крошечную девочку, которая подняла на борьбу целые народы одним лишь звуком своего голоса.

Если кто-то и мог вернуться из черных и леденящих глубин, то лишь она. Юкико.

Она говорила вслух, но голос звенел и в Кеннинге, в сознании каждого арашиторы, обжигая жаром бледного белого пламени.

– Вы знаете, что надо делать.

Кайя зарычала, протяжно и низко.

– НАМ ИЗВЕСТЕН ПУТЬ. МЫ ПОМЕТИМ ЕГО ДЛЯ ТЕБЯ КРОВЬЮ ДЕМОНОВ, ЮКИКО. —

– Когда врата закроются, железный гигант должен испепелить все вокруг. Не заходите дальше, чем необходимо, не рискуйте больше, чем надо. Ваши жизни драгоценны, и я хотела бы снова увидеть вас в Краю вечных бурь, чтобы поведать о сегодняшней битве вашим детям.

Шай кружила рядом с Буруу.

*МЫ ИМ РАССКАЖЕМ. ОНИ БУДУТ ПОМНИТЬ.*

Рев стаи эхом отдавался в Кеннинге, а мысли арашитор сливались в единое целое.

ОНИ БУДУТ ПОМНИТЬ.

Сукаа зарычал низко и глубоко, устремив изумрудные глаза в сгущающийся мрак.

– ДАВАЙТЕ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ ТЕРЯТЬ ВРЕМЯ. ДАВАЙТЕ ПОЛОЖИМ ЭТОМУ КОНЕЦ. ~

Юкико посмотрела на Хану и Йоши, окликая их сквозь вой ветра.

– Вы двое, держитесь как можно ближе к Буруу и ко мне. Если мы падем до того, как доберемся до Врат ада, войти в Йоми должен кто-либо из вас двоих. Я понятия не имею, что вас ждет и с чем еще вы столкнетесь. Но кто-то должен закончить историю!

Хана сразу же крикнула:

– Ясно! Что бы ни случилось, один из нас увидит все!

Кайя летела неподалеку, не сводя взгляда с Буруу. Она мысленно обратилась к нему, ее слова прогремели в сознании Юкико, пронизанные неким сожалением.

– СЛЫШИШЬ РАСКАТЫ ГРОМА, УБИЙЦА РОДА? ПРОБУДИЛСЯ НАШ ОТЕЦ РАЙДЗИН. ОН ГОРДИТСЯ НАМИ. КАМНИ И НЕБО БУДУТ ПЕТЬ О ТВОЕМ МУЖЕСТВЕ ТЫСЯЧУ ЛЕТ. —

ПОДОБНОЕ НЕ ИМЕЕТ ДЛЯ МЕНЯ ЗНАЧЕНИЯ, КАЙЯ. И НИКОГДА НЕ ИМЕЛО.

– ДА, ЭТО ПРАВДА. ОТСУТСТВИЕ САМОМНЕНИЯ. ВОЛЯ ДЕЛАТЬ ТО, ЧЕГО НЕ СДЕЛАЮТ ДРУГИЕ. ТЫ СТАВИШЬ СТАЮ ВЫШЕ СЕБЯ. ПРИЗНАК ИСТИННОГО ПРАВИТЕЛЯ. —

Кайя кивнула, посылая тепло в разум Буруу.

– МОЙ ХАН. —

Буруу что-то промурлыкал и кивнул. Юкико улыбнулась, протянула руку и поочередно прикоснулась к разумам грозовых тигров стаи Края вечных бурь. Наконец она добралась до Шай и посмотрела на юношу, вцепившегося в арашитору.

Юкико обратилась к нему, и ветер сорвал слова с ее губ:

– Ты ужасно молчаливый сегодня, Йоши.

Он моргнул и криво ухмыльнулся:

– Держу пари, это приятная перемена.

– Тебе не нужно бояться.

– Хотел бы я так сказать, Девочка-буря. Но тогда бы солгал. Не страх заставил меня затихнуть.

– А что же?

Он пожал плечами, посмотрел на сгущающуюся тьму.

– Наверное, сейчас самое время делать, а не говорить…

Юкико повернулась к толпам йоми внизу, полчищам исчадий ада, собравшихся у черной пропасти. Слепленные из трупов ястребы кружились бурлящим облаком, пасти кожистых тварей и трупных мух наполняли воздух кровавым ревом. Девушка устремила пристальный взгляд в темноту, прищурившись и задрожав, когда мигрень усилилась, а беззвучная скорбная песня зазвучала в голове.

Кромешная тьма. Туда они и должны отправиться.

Юкико кивнула.

– Верно. Не говорить. Делать. – Она вытащила катану и подняла клинок, сверкнуло лезвие, описала дугу сияющая молния.

Небо содрогнулось – Сусано-о и Райдзин решили поболеть за схватку собравшихся с ордой Эндзингер. По облакам прокатился бой барабанов Бога Грома, им вторили боевые барабаны гайдзинов, взвыли двигатели неболётов, тысячи молотов ударили по щитам, завыли чейн-катаны. По армии людей прошла рябь, и воины, сделав шаг назад, приготовились к броску.

Юкико глубоко вздохнула, и песнь бури наполнила пространство.

– Не одна! Вместе! – закричала Юкико и направила меч на врага.

– БАНЗАЙ!

Землекрушитель неуклюже двинулся вперед, изрыгая полные легкие клубящихся черных выхлопов. Взревела в один голос армия, стремглав ринувшись сквозь туман и снег, направляясь к орде йоми. В авангарде были корчеватели-кусторезы, воздев рычащие руки-косы и пилы, готовясь к убийствам. Двигатели неболётов грохотали, пропеллеры рассекали густой, как соус, воздух, а из бортов вырывались дым и выхлопные газы. «Почетная смерть» летела во главе флотилии в сопровождении прекрасного судна «Куреа». Капитан Блэкбёрд стоял у штурвала и рычал вместе со штормом. Рядом находилась Каори, ловко управляясь с сюрикеномётами, и не сводила глаз с надвигающегося адского роя.

Слепленные из трупов ястребы пронзительно заклекотали, разинув клювы из окровавленных костей, выпучив молочно-белые глаза, чуть не выпадающие из гниющих орбит.

Флотилия открыла огонь, прорезав полосу в облаках, оросив их черной кровью, когда острая сталь рассекла воздух. Чудовища продолжали атаковать, продвижение даже не замедлилось, несмотря на смертельные раны. С неба падали только те, чьи крылья были слишком изодраны и не могли удерживать тварей в воздухе.

Стая Края вечных бурь налетела на противников, разрывая ястребов на куски, словно цепными клинками, отрывая головы от шей, а крылья – от спин. Окрестности огласили звериные крики и грохот сюрикеномётов, шипение и свист огнемётов, освещавших темноту. И надо всем хаосом стучал в барабаны Райдзин, и разбегались по тучам молнии, словно трещины по лику небосвода.

Землекрушитель обрушился на орду йоми подобно лавине, одним взмахом руки прорубив путь через дюжину демонов. Кровь текла подобно реке, океану, отовсюду неслись булькающие звуки и хруст ломающихся костей. Но там, где был низвергнут один демон, его место занимали два других, и они мчались вперед под плюющиеся пламенем выстрелы, под испепеляющие очереди шрапнели из железомётов. Огромное безголовое чудовище столкнулось с брюхом Землекрушителя, вцепившись в него щупальцами длиной с целое здание. Механический гигант пошатнулся, ноги колосса облепила сотня что-то бормочущих демонов поменьше.

Они ловко взбирались вверх: нарастающий поток открытых, вопящих ртов.

Сидя в кабине, Кин выругался и постарался удержать равновесие и контроль над боевой машиной под тяжестью приливной волны демонов.

– Гидравлическое давление по левому борту падает! – рявкнула Мисаки со своего поста. – Они разорвали одну из линий!

Сообщения о повреждениях продолжали поступать.

– Седьмой и десятый метатели шрапнели выведены из строя!

– Седьмая и пятая ноги не реагируют!

– Погрузочный отсек! Быстро в погрузочный отсек!

– Черт, черт! – Кин взмахнул одной из рук Землекрушителя, чувствуя, как гигантскую машину качнуло от удара, смотровые порталы окрасились потоками черной крови.

В громкоговорителе затрещал голос Синдзи:

– Кин, демоны у дверей погрузочного отсека! Если прорвутся, в Землекрушителе не останется ничего, что можно было бы взорвать!

Кин сморгнул пот с глаз, замахиваясь на бурлящую толпу. Голос юноши превратился в шепот. В молитву. Не богам, грохочущим в вышине, а девушке, которая теперь держала в своих руках судьбы мира.

– Поторопись, Юкико…

Юкико прильнула к спине Буруу, наблюдая, как он начисто отрывает голову слепленному из трупов ястребу, когда они пролетали мимо, кружась среди вихрей гниющей плоти. Небо почернело от визжащих кошмарных тварей с кожаными крыльями и когтями-ножами. Грозовые тигры были свирепее, но чудовищ оказалось слишком много, поэтому сила каждого арашиторы по отдельности ничего не значила. Стая разделилась, ныряя в воздухе, расчленяя одного врага только для того, чтобы его место заняла еще дюжина. С неба спикировала морчебская самка, но ей в живот вцепились полдюжины ястребов и выцарапали глаза. У Туаке оторвали крыло, и он, ревя в агонии, рухнул на пепельную землю.

Стая перегруппировалась, собравшись у флотилии, стараясь держаться поближе к испепеляющему граду смерти, извергаемому сюрикеномётами. Юкико видела, как стоит на носу флагмана Гиндзиро, отдавая приказы экипажу. Корвет Феникса «Взрыв пламени» оправдал свое название, внезапно взорвавшись вздымающимся облаком огня. Рядом маячила «Почетная смерть», Хиро несся по палубе вместе с элитными самураями, рубя трупо-ястребов, которым удалось прорваться сквозь огонь сюрикеномётов и напасть на его команду.

Корабль Гильдии «Блистательная слава» терял управление, палубы заполнила бурлящая чернота: пронзительные крики людей, которых пожирали заживо, перекрывали вой двигателя и бури.

Хана взревела:

– Юкико! Они захватили Землекрушитель!

– Вижу. Но здесь уйма проклятых тварей! – Юкико кружилась в аромате озона и смерти, гром гремел в такт пульсу.

Она чувствовала ветер в перьях Буруу, кровь на его когтях, едкий привкус убийства во рту.

Грозовой тигр проносился по небосклону с легкостью рыбы, которую увлекает бурлящий поток. Сердце Буруу бешено колотилось в груди, он внимательно следил за обстановкой, как и Юкико.

Арашиторы рычали, кувыркались и пикировали в воздухе, оперение потрескивало от разрядов молний, с каждым взрывом песни Райдзина, срывавшимся с небес, низвергались на землю десятки кошмарных тварей. Хана рубила и рассекала монстров цепной катаной, Йоши срывал засохшие головы с гниющих плеч железомётом. То была нескончаемая кровавая работа, но они продолжали лететь, девушка, ее грозовой тигр и стая вокруг – все ближе и ближе к сгущающемуся мраку.

А потом их накрыла гигантская тень.

Кромешная тьма подернулась рябью, раздался визг, схожий с хоровым криком тысячи измученных чаек, а в кровоточащем небе будто провернули нож из раскаленного льда. Юкико зашипела, Буруу и стая отпрянули, когда из Врат ада восстало нечто, слишком ужасное, чтобы на нем можно было сфокусировать взгляд.

Огромная кривая крылатая тварь, в несколько сотен футов в поперечнике. Вонь ударила Юкико в нос, к горлу подкатила тошнота. Это был ночной кошмар, сотканный из трупов: изъеденных личинками мертвых птиц.

У твари имелось два глаза, горящих синим пламенем. А когда она взмахивала крыльями, казалось, налетал ураган, наполненный удушливым ароматом смерти. И Юкико поняла, что это такое: измученные души воробьев, что, задыхаясь, осыпались с кроваво-красных небес, всех журавлей и орлов, падавших по спирали с облаков с полными яда легкими. Соединившись, души возродились в кругах ада и теперь несли гибель тем, кто уничтожил их.

Тварь снова закричала – мучительный вопль обитателей воздуха, которые умирали, корчась от боли под палящим багровым солнцем.

– Великий Создатель, – выдохнула Юкико. – Спаси и сохрани нас.

Александр размозжил череп вопящему безликому чудовищу молотом молний: разнес голову твари на части. Мозг и кости брызнули в разные стороны.

Капитан пнул дергающееся в агонии тело, отшвырнув в надвигающуюся стену плоти, привлекая к себе очередного мерзостного монстра. Руки Александра были перепачканы черной слизью, земля превратилась в трясину из тающего снега и запекшейся крови, от зловония на глаза навернулись слезы. Повсюду сражались, орали и умирали люди, звенели мечи, слышался хруст костей, разлетались брызги, жужжал хор чейн-катан и бензопил. Корчеватели-кусторезы вели жатву демонов охапками, однако многих отчаянных храбрецов твари тоже валили на землю, изворотливую машину опрокидывали, а пилота разрывали на куски. И не было конца адским отродьям с горящими глазами, вонючей плотью и клацающими когтями.

Легкие Александра пылали, зрение затуманилось, каждый шаг казался мучительно пройденной милей.

Но хуже всего было то, что среди мрака звучала песня. Нарастая по интенсивности, она достигла такой громкости, что Александр почти различал слова. А еще слышал звук, схожий со скрежетом окровавленного гвоздя по доске. И была боль вроде той, когда осколок металла проникает в череп, застряв за глазным яблоком. И чувство осознания, что где-то в глубине костей навечно засело дышащее инородное тело.

Некоторые люди замерли от чудовищных ощущений и ошеломленно уставились в зияющую рану на земле. Они даже не пошевелились, когда на них набросились демоны: продолжали улыбаться, как дурачки, пока их расчленяли.

Александр узнал песню – нежные интонации, которых он уже давно не слышал. Голос матери, зовущий сквозь долгие одинокие годы. Ему захотелось, чтобы его обняли, прижали к теплой груди, как в детстве, когда весь мир вращался вокруг нее, той, которая родила его, выносив в чреве. И она всегда будет его частью, каким бы высоким и сильным он ни вырос.

В глубине души он чувствовал, что есть в песне что-то неправильное. Мать предали и оставили одну гнить во тьме, строить козни и мечтать о мщении.

И теперь месть пришла в этот мир, при рождении которого Темная Мать и погибла.

Но Александр понимал, что здесь есть ложь. Какая-то злая магия, появившаяся в кругах ада Шимы. Кем бы ни была Темная Мать, она не являлась его Богиней.

И поэтому Александр сжал кулон на шее и помолился о прозрении, ясности и укреплении духа и снес с плеч голову очередному демону.

– Не слушайте песню! – взревел он. – Не подчиняйтесь!

Земля содрогнулась, бездна подернулась рябью, будто в черную воду бросили камень. Александр посмотрел на ряды наступающих демонов и увидел огромную птицу-падальщика, поднимающуюся из ямы, а в лицо молотом ударила застарелая трупная вонь. Громадная и ужасающая тень накрыла поле боя, погрузив все в хаос и тьму.

– Вечно живущая Богиня, – прошептал Александр. – Спаси и сохрани нас.

Могучая птица-падальщик кричала, пролетая сквозь дым и клубящуюся черноту, а под ее крыльями образовался циклон, несущий с собой тление вскрытых могил. В ушах Юкико речитативом зазвенели выстрелы сюрикенов и работающих на полную мощность двигателей неболётов. Блэкбёрд, Каори и экипаж «Куреа» вступили в кровопролитную битву с заполнившими палубу трупо-ястребами меньшего размера. «Запах лотоса» был захвачен, но остальная часть флотилии взяла курс на чудовище. Они атаковали, прочерчивая небо струями выхлопных газов. Юкико заметила, что в авангарде шла «Почетная смерть», и на носу стоял Хиро с обнаженными цепными мечами и ревел во всю глотку.

Хиро…

ОНИ ВЫИГРЫВАЮТ ДЛЯ НАС ВРЕМЯ. МЫ НЕ МОЖЕМ ТРАТИТЬ ЕГО ВПУСТУЮ.

Хана закричала в свистящий ветер:

– Давай, Юкико!

Мимо пронесся Сукаа, первым влетев в пролом, и слова самца горели у Юкико в сознании.

– ЛЕТИ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ. ЛЕТИ! ~

Грозовые тигры свернули налево и прорвались сквозь рой трупо-ястребов, отбиваясь от ударов изрешеченных червями крыльев. Грохотали раскаты грома, а с небес падали изуродованные тела, пока звери лавировали между щелкающими клювами и режущими когтями. Железомёт Йоши рявкнул и снес морду рычащему чудовищу, устремившемуся к спине Юкико. В вышине кружила Кайя. Юкико ощущала, как Хана полыхала собственным гневом и яростью арашиторы. Девушка смеялась, если в это можно было поверить – хохотала, когда она вместе с Кайей растерзала полдюжины трупо-ястребов на ленточки, поливая землю дождем черной крови.

Жестокий симбиоз, единство, которое Юкико считала прекрасным. Она потянулась к Буруу, чувствуя то же самое. Стая рвала на куски монстров над бездонной пропастью, освещая облака ослепительным бело-голубым светом.

За спиной Юкико раздался взрыв, и вокруг взметнулись порывы кипящего воздуха, как будто окрестности, несколько дней подряд пронизанные леденящей стужей, озарил солнечный лик. Рев агонии, взгляд через плечо, и она увидела гигантскую тень, объятую пламенем, с тлеющими крыльями и рвущимся из пасти криком. Воздух заклубился чернотой, зубами и когтями, вспышками огня железомётов, воем цепных мечей – все они вместе создавали поэму – кровью на полотне дымящихся туч.

Буруу был внутри нее и вокруг нее, и над ней, и под ней, столь близко, что Юкико чувствовала, будто одета в его шкуру, видела мир глазами грозового тигра, сосредоточенными теперь на колышущейся тьме, которая становилась шире, холоднее, глубже.

Звуки, несущиеся из пропасти, царапали глазные яблоки, поднимаясь над стеной, возведенной Юкико, и песней жизни, просачиваясь сквозь щели в сознании. Юкико слышала беззвучную мелодию, от которой выворачивало позвонки, один за другим, пока та не застряла занозой в основании черепа.

И посреди ужасной, бездушной панихиды до Юкико внезапно долетел голос, окликающий ее из мрака:

– Ичиго…

Она узнала голос. Хриплый, скрипучий из-за постоянных поцелуев трубки с лотосом, из-за бесчисленных дней, проведенных в барах. А Ичиго – это ее ласковое прозвище. Клубничка.

Так он называл Юкико, когда она была маленькой девочкой, бегала вместе с братом по бамбуковой долине, сидела у отца на плечах и чувствовала себя выше облаков.

– Ичиго, я здесь…

На глаза навернулись слезы. И слово застряло в горле, как осколок черного стекла.

– Отец…

52

Искусство разрушения

Перед ним вздымался силуэт чудовища, тащившего за собой тьму преисподней.

Кошмар из мутных туманов детства, который вытянули из-под кровати на угрюмый свет, и теперь он кричит и брыкается. Реальный ужас, каковым его всегда и считал Хиро. И теперь он надвигается на корабль, заслоняя сияние молний невероятными крыльями, изъеденными личинками.

Хиро взглянул мимо броненосцев на левый борт, затем на стройную, как стрела, вереницу корветов Феникса позади и, наконец, обнаружил стаю грозовых тигров. Юкико воспользовалась шансом, прокладывая себе дорогу сквозь ватаги демонов поменьше, обходя надвигающийся ужас, только что вырвавшийся из разорванной утробы мира. На мгновение Хиро погрузился в прошлое и задумался о том, что могло бы быть, но не случилось, и теперь наблюдал, как воспоминания и мечты постепенно исчезают.

А потом он вернулся в реальность. Нет времени на сожаления и на прощание, нет времени на грезы о нехоженых путях. Вот к чему привели иллюзии. Все, что ему осталось, происходит здесь. Сейчас.

Немногие оставшиеся в живых члены элиты стояли рядом, не сводя глаз с врага. Их присутствие было утешением, ведь теперь они находились поблизости – братья, готовые умереть за что-то настоящее. Не за желания сёгунов или династий. Не за расшитую выцветшими тиграми мечту отца, утопающего в сожалениях. А ради будущего нерожденных. Чтобы было чем гордиться, если не за что помнить. Тут, на краю света.

Встать у пропасти и сказать «нет».

Сказать «никогда».

И тогда Хиро решился. Поднял чейн-катану и прокричал два слова, глядя в опухшие глаза чудовища, клюв которого раскрылся, обнажив яму, черную и бездонную.

«Почетная смерть» и ее экипаж вряд ли до краев набьют эту пасть, а меч в руке станет не более чем жужжащей занозой на языке твари. Но Хиро продолжал реветь, обнажив зубы, и лицо его исказилось от безумной улыбки. Зверь же пока никак не реагировал, заслоняя собой все поле зрения но, казалось, имел намерение проглотить все сторонние звуки.

И когда чернота набухла, а холод пробрал Хиро до костей, юноша подумал о письме матери, ее слезах при расставании и последней, отчаянной мольбе.

«Открой глаза, сын мой».

Хиро оглянулся на пилота и подал сигнал. Мастер-политехник на нижней палубе повернул скользкую от масла рукоятку.

Крылатая мерзость еще шире разинула пасть.

«Пробудись».

Двигатели «Почетной смерти» кашлянули, выплюнув пламя, чи воспламенилась, когда клюв твари сомкнулся на надувном шаре. Глухой вой наполнил небо, корпус «Почетной смерти» ярко полыхнул и раскололся на части, дикий поцелуй вырывающегося водорода впился прямо в смыкающуюся пасть чудовища.

Короткая вспышка прекрасного света. Секунда ослепительной красоты рассвета.

И он, наконец, пробудился.

Прикрыв глаза от вспышки, Кин наблюдал, как тень над Вратами ада сгорает в пламени взрыва, покончившего с «Почетной смертью». Но бесконечно пялиться на огонь времени не было. Землекрушитель качнулся назад, когда в голову гиганта врезался кулак из щупальцев, и железный панцирь машины отозвался мучительными стонами. Гидравлику разорвало, левую руку Землекрушителя почти полностью выдернули из сустава, другой цепной клинок застрял по локоть в грудной полости какого-то чудовища без кожи.

Во внутренностях Землекрушителя взрывы отозвались гулким эхом.

Где-то закричали.

Кин ткнул пальцем в переговорное устройство.

– Машинный отсек, это рубка! – рявкнул Кин в микрофон. – Синдзи, доложи, что произошло!

В трубке затрещал голос юноши:

– Погрузочный отсек и нижние помещения переполнены! Они уже у второй переборки. Мы долго не продержимся!

Из приборной панели Мисаки вырвался сноп искр.

– Левое плечо тоже скоро оторвет. Если они проникнут на уровень лонжеронов, братья на нижних уровнях будут отрезаны!

Кин выругался и снова нажал кнопку интеркома.

– Ясно, ждать больше не можем. Выключай систему охлаждения! Убирайтесь оттуда к чертям, Синдзи!

– Если Землекрушитель взорвется сейчас, взрыв уничтожит армию вокруг него! Все погибнут!

– Я смогу регулировать температуру вручную из рубки. Сейчас отключу кое-что ненужное и буду поддерживать системы в горячем состоянии, но не настолько, чтобы воспламенить чи, пока армия не уберется восвояси.

– Значит…

– Дыхание Создателя, Синдзи, просто делай, что говорят!

Раздался глухой удар. Всплеск помех.

– Подтверждаю. Да присмотрит за нами Идзанаги…

Кин отрубил канал и включил систему связи с палубами. Голос юноши трещал в громкоговорителе, отдаваясь в жирных внутренностях гиганта, когда тот содрогнулся от нового сильнейшего удара.

Снова послышался рев и пропитанные болью крики.

– Всем постам! Система охлаждения отключена! Всем покинуть Землекрушитель, срочно! Повторяю, немедленная эвакуа-ция! – Кин нажал на спусковой крючок на консоли: из брюха гиганта вырвался поток зеленых вспышек, ярким дождем взметнувшись в небо и опустившись над воющим морем костей, зубов и плоти на земле.

Кин нажал на рычаг, выдернув руку Землекрушителя, которая скосила несколько дюжин чудовищ взмахом визжащих лезвий-пил.

Мисаки наблюдала за ним со своей консоли с выражением мягкой озабоченности на лице.

– Мы будем здесь, Кин-сан.

Братья пробормотали что-то в знак согласия.

– Нет. – Кин болезненно поморщился, когда что-то опять бухнуло. – Быстро спускайтесь к выходу на лонжероне. Я расчищу вам путь при помощи того, что осталось от противовоздушной обороны.

– Но мы…

– Мисаки, у тебя дочь. Ради нее ты должна остаться живой.

Женщина подошла к рубке рулевого и сжала руку Кина. За спиной у нее раскрылись серебристые конечности, словно распустился диковинный цветок, сверкающий в свете взрывающихся неболётов.

– Кин-сан, мы продолжим сражаться вместе с тобой бок о бок до конца. В одиночестве умирать не стоит.

Кин одарил ее мрачной улыбкой.

– Те, кого любят, не умирают в одиночестве. – Он кивнул в сторону лифта. – Ступайте. Живите счастливо. Скажи Юкико… – Кин не договорил.

Землекрушителя сотряс очередной удар. Обзорные порталы раскололись, в кабину упал блестящий кусок стекла, впустив ледяной ветер, наполненный зловонием смерти, горьким, пустым, бездушным ритмом ужасающей песни.

– Что? – Мисаки схватила Кина за плечо. – Сказать Юкико – что?

Кин улыбнулся и покачал головой.

– Она знает.

Двери лифта с шипением открылись, возвещающая конец песня зазвучала громче.

– Уходите. Пока не стало слишком поздно.

Она наблюдала за Кином, раздираемая нерешительностью, глаза Мисаки затуманились. Но она выбрала то, что должно: ради дочери, ради обещания, которое дала возлюбленному.

Мисаки подбежала к лифту и вошла внутрь вместе с другими братьями, махнув Кину на прощание.

– Я буду помнить тебя, Кин.

И, повернувшись спиной к орде, к растущему потоку плоти и костей, юноша еще раз поднял руку Землекрушителя и привстал в стременах. А затем вновь развернулся лицом к битве.

В воздухе замелькали зеленые вспышки, низвергавшиеся каскадным водопадом из брюха Землекрушителя.

Александр заметил заградительный огонь, ревущий и перекрывающий песнь резни и хаоса.

– Сигнал! Отступаем! Назад, во имя Богини!

Линия фронта сместилась, дальние ряды бойцов развернулись и побежали, передние отступали медленно и с большими потерями. Стрелы черным дождем разили вопящих мерзких тварей, притворяющихся мертвецами.

А люди падали и падали – бусимены, самураи, молотобойцы. Причащенных кровью было уже немного, но они отказались покидать поле битвы, бросаясь в рукопашную схватку, не обращая внимания на раны. Александр видел, как берсерк избивал демона своей же отрубленной рукой, другой, разорванный ниже пояса, полз к врагу с булькающим криком на губах, волоча за собой глянцево блестевшие веревки внутренностей.

Александр услышал угрожающий стон Землекрушителя, после чего раздался громкий взрыв пылающего выхлопа, разорвавший небо. Гигант, запертый с трех сторон, сражался с тремя огромными чудовищами, железомёты на вороте колосса отбивали вспыхивающее огнем стаккато, очищая плечи от облепивших их адских отродий.

Когда взрыв затих, из люка высыпал рой гильдийцев, которые, подпрыгнув, улетели через пустошь среди вспышек бело-голубого пламени. Но Землекрушитель до сих пор двигался, сражаясь с омерзительными противниками и опалил облака еще одним взрывом огненного выхлопа.

Кто-то остался, чтобы управлять гигантом в последние мгновения его жизни.

Тот, кто не доживет до завтрашнего дня.

Подняв стреляющий молниями молот в знак приветствия, Александр вновь приказал своим людям отходить, подумав о полном отступлении.

– Возвращайся, – эхом отозвался голос в темноте. – Возвращайся домой, Ичиго…

Юкико стиснула зубы и покачала головой.

– Ты – не мой отец…

Вокруг царила тьма, чудовищная песня лишь сильнее подчеркивала шепот ветра. Юкико потянулась к Буруу, но не почувствовала ничего, кроме холода и бесконечной пустоты, окрашенной иссиня-черным ароматом трубки отца.

– Ты – моя дочь, – продолжал голос. – Я люблю тебя, Ичиго…

– Мой отец мертв, – прошипела она.

– Куда мы попадаем, когда умираем, дочь моя? Спускаемся в круги ада, чтобы вечно танцевать с голодными мертвецами. Твоя мать тоже здесь. Она жаждет заключить тебя в объятия.

– Отец отдал жизнь за меня. Великий судья никогда бы не обрек его на преисподнюю Йоми. И никогда не обрек бы мою мать и брата. Не утруждай себя ложью, пока не запутался.

– Великий судья? Значит, теперь ты веришь в богов? В их силу?

– Я верю в то, что вижу своими глазами. А тебя, демон, я не вижу.

– Но я смотрю на тебя, дочь моя. Когда лето сменилось осенью, а осень – глубокой зимой, я почувствовал, как ты расцветаешь. И ощутил тех, кто растет внутри тебя. Такие красивые. Ослепительно яркие. Все любят тебя. Твой уход сформирует облик мира.

– Поэтому ты прячешься в темноте? Покажись!

– Но ты многое потеряла. Тех, кого любишь и кто любил тебя. Разве ты не стремишься к покою? Разве не устала от непосильной ноши на плечах? Ты очень молода, но измучена, дочь моя.

– И ты хочешь, чтобы я легла и сдалась? Сбежала? – оскалилась Юкико. – Ты – не мой отец. Он никогда бы не попросил меня отвернуться, если был уверен, что я могу изменить ход событий. Хватит лгать!

Во мраке прозвучал голос Акихито, пропитанный сожалением:

– Где ты пропадала, Юкико, когда меня убили? Тебе не было никакого дела до меня?

– И до меня… – выдохнула Мичи рядом с ее ухом. – Ты можешь спасти мир, но не тех, кого любишь?

– И меня ты подвела, – прошептала Касуми.

– Все мы ушли, – нараспев добавил отец. – И теперь мы спим во тьме. Здесь хорошо. Тихо. Нет ни боли. Ни потерь. Оставайся с нами.

– Нет, – процедила Юкико, вытирая выступившие на глазах слезы ярости.

– Оставайся с нами…

– Ты не имеешь права, – выдохнула она, и у нее сдавило горло. – Ты не имеешь права говорить их голосами или произносить имена. Ты их не знала. И не любила. Все потери, мучения и страдания – из-за тебя. Ты это начала. Везде распространилась гниль и война. Ты – причина, по которой люди мертвы. Я знаю, кто ты такая и каково твое имя.

Раздался голос – раскатистый и гулкий.

– Произнеси его вслух.

– Эндзингер. Вестница конца.

– Так меня называют, – прошелестел шепот. – Но это не мое имя.

– Тогда Идзанами. – Юкико вглядывалась в темноту, поворачиваясь на месте, убирая пряди волос, прилипшие в уголках рта. – Госпожа Идзанами. Супруга Создателя. Богиня Земли, которая умерла, давая жизнь островам. Мать демонов. Ненавистница всего живого.

– Ненавистница? – Голос смягчился, в нем появилось что-то женственное, а тьма чуть посветлела. – О, дочь моя, я не испытываю к вам ненависти…

В темноте заколыхался блеклый силуэт, выплывая из бурлящей бездны.

– Я люблю вас, – выдохнула она.

И вот она предстала перед удивленными глазами Юкико. Бумажный фонарь в одной руке заливал пространство бездушным леденящим светом. Воздух вибрировал, насыщенный трупными мухами и ужасающей беззвучной песней.

Она была стройной, одетой во все белое, бледной как молоко и мягкой как шелк. По телу струились черные локоны, будто вода, ниспадая каскадом по плавному изгибу плеч, спускаясь по округлостям бедер до самого пола. Они извивались у нее на коже, словно змеи или иные существа, но казались иллюзорными, как тени. Там, где она ступала, распускались бутоны кровавого лотоса, наполняя тьму приторной сладостью. Лицо в форме сердца с пухлыми, но мертвенными губами, покрытыми влажным глянцево-черным блеском, было невероятной красоты.

Она являлась сосредоточием совершенной, неподвластной времени грации.

Но глаза. Боги, ее глаза…

Дыры, пробитые в черепе. Бездонные зияющие пропасти, высасывающие всю жизнь и свет из воздуха. Вместо ресниц извивались черви, крошечные, безглазые, тянущиеся к теплу Юкико. Рука Темной Матери была по локоть в крови, стекающей на пол.

– Я люблю вас, – повторила Идзанами.

– И поэтому стремишься нас уничтожить? Разрушить все, что помогала создавать?

– Помогала? – Незрячие глаза моргнули. – То была не помощь, дочь моя. Я создала это место. Мой возлюбленный лишь посеял семя, которое я приютила в чреве. И я познала чистую и безукоризненную агонию во время рождения. Я кормила ваш мир грудью, даже когда лежала при смерти. Вы убили меня, но я продолжаю вас любить.

– Тогда зачем? – Юкико невольно шагнула ближе, сжав кулаки. – Почему ты теперь так поступаешь?

– А что я сделала? – Идзанами наклонила голову. – Ты говоришь так, будто я наполнила небеса ядом и задушила жизнь в море и на земле. – Она указала на цветы, распустившиеся у ее ног. – Я дала вам нечто прекрасное, а вы превратили мир в кровавые преступления. В инструмент саморазрушения. Но это ваш выбор, дочь моя, не сомневайся. Твой и всех тебе подобных. – Она печально покачала головой, и в голосе послышалась печаль: – Я никого не принуждала. Не подчиняла чьей-то воле. Да подобное и не в моих силах. Хаос – плод вашего мастерства.

– Ты понимала, что может сотворить кровавый лотос и куда он нас приведет.

– Ко мне. – Бездонная улыбка. – В мои объятия.

– Но почему? – закричала Юкико. – Мы не виноваты, что ты умерла! Мы не хотели. И ни о чем таком не просили!

– Я люблю вас… – Идзанами вновь покачала головой, и черные локоны заколыхались, как прилив. – И скучаю по вам. Я создала вас. Вы – мои. Все. Вы принадлежите мне.

Зашептал ветер, и волосы Юкико взметнулись над головой под его порывом.

Богиня встала у нее за спиной, и обвила нежные руки вокруг талии девушки, касаясь ее живота окровавленными ладонями, прижав черные губы к уху Юкико.

– Ты не разбираешься в материнской любви. Для тебя это некая мораль. Блеклая тень идеи. Но когда ты увидишь тех, кто у тебя внутри, как только это произойдет, ты почувствуешь, что значит любить абсолютно. Желать быть с ними всегда. Жестокое бремя времени или судьбы может унести их прочь, что разобьет тебе сердце. Покончит с тобой. Так было и со мной. Поэтому я облегчу твою ношу и сама убью тебя.

– Не сегодня, – прошипела Юкико. – Я не позволю тебе…

Черные губы прижались к щеке, обжигая кожу холодом.

Голос Идзанами звучал вихрем, завывающим в воротах кладбища, пролетающим над полями свежих трупов:

– Мать лучше знает, дитя мое.

Юкико отстранилась, повернулась к ней лицом, и в глазах девушки горели ужас и ярость. Руки были прижаты к животу, перепачканному кровью, оставленной Идзанами.

– Ты ничего не знаешь…

– Ты же никогда их не хотела? Твое чрево стало для тебя чашей с ядом. Поэтому ты стремишься к великой жертве. Ведь легче умереть в лучах славы, чем столкнуться лицом к лицу с таким ужасным будущим?

– Я еще не умерла. Черт побери, я не планировала умирать сегодня…

Идзанами моргнула, на почерневших губах появилась гибельная улыбка.

– Моя дорогая. Моя бесценная девочка. Ты никак не сообразишь?

– Что?..

– Врата. Как их закрыть. Чего тебе это будет стоить…

– Вот и скажи!

Глухой, бездушный смех. Похожий на волчий вой, на свист урагана в гранитных утесах, покрытых ледяной коркой зимы.

– Она даже не догадывается, какую роль играет. Мне следовало быть повнимательней. Ты и есть героиня. Обожаемая всеми. Но ни они, ни ты не видите правду о том, кто ты такая на самом деле. – Богиня помолчала. – Трусиха. Слабый крошечный ребенок, девочка, которая сейчас молит об ответе у той, кому хотела помешать. Я, конечно, очень тебя люблю, но неужели ты считаешь меня дурой, дочь моя?

– Да, я боюсь, – призналась Юкико. – Но это не значит, что я трусиха. Да, я молода, но я не слишком слабая. – Рука скользнула к талии, к привязанному танто, подарку отца. – И нет, я не считаю тебя дурой.

– О? – удивилась Идзанами.

– Я думаю, ты боишься. Меня. Нас. Всех вместе. – Юкико улыбнулась. – Да. Точно. – Она вытащила клинок – сверкающая вспышка стали в свете призрачного фонаря Идзанами.

Услышала рвущий душу звук, смех, подобный ревущему порыву бури. А потом Юкико резко стало холодно, воздух сотней клинков впивался в кожу, а яркость дневного светила почти ослепляла после тьмы.

Жар горящей птицы-тени за спиной, тепло Буруу, небеса, наполненные кровью и громом, и рычание стаи арашитор.

Она вернулась в этот мир.

ЮКИКО!

Голос Буруу, окаймленный страхом, позвучал в ее голове.

ЮКИКО!

Я здесь, брат.

Я НЕ ЧУВСТВОВАЛ ТЕБЯ. КАК БУДТО ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕТ.

Я видела ее. Идзанами. Она говорила со мной, проникнув в мое сознание.

И ЧТО ТЫ УСЛЫШАЛА?

Девушка закрыла глаза среди хаоса, смертей, криков и воплей, прокручивая в голове разговор. Богиня предполагала, что Юкико решила принести себя в жертву и считала свою сегодняшнюю гибель неизбежной. Как будто не было никакого способа запечатать Врата ада и выжить. Но если и так, то… как подобное делали раньше?

В последний раз Врата ада закрыл Тора Такехико, но он не вернулся, чтобы поведать обо всем.

Но ведь есть способ. Несомненно, должен быть…

– Хана! – Юкико посмотрела на девушку, сидящую на грозовой тигрице. – Хана!

Хана расколола на части череп какой-то омерзительной твари, лицо и руки девушки залиты темной кровью, а разум Юкико заполнило безумие Кайи.

– Что?

– Легенды о последней войне с адом! Что сказано об атаке Такехико? Только слово в слово!

– Да ничего! – Хана уклонилась от летевшей к ней когтистой лапы, продолжая наносить удары по чудищам. – Лишь то, что он верхом на арашиторе ворвался во Врата ада, как снаряд, и наглухо их запечатал!

В ушах Юкико застучал пульс.

В глубине сознания царапалась беззвучная песня.

Трудно было даже дышать, не то что думать. Везде кровь и убийства. Биение сердец дюжины арашитор, рев железомёта Йоши, рычащий визг цепных клинков Ханы. Мелькают клювы, когти и лапы, пикирует Буруу, стонут умирающие солдаты, надрывно гудят двигатели неболётов, бьют барабаны Райдзина.

«Лишь то, что он верхом на арашиторе ворвался во Врата ада, как снаряд, и наглухо их запечатал!»

Молния прорезала небо, вспыхнув перед ее взором. Ответ был где-то рядом, она знала. Рука об руку со смертью, обещанной Идзанами. Все, что нужно, – одна секунда ясности.

«…он верхом на арашиторе ворвался во Врата ада, как снаряд…»

Выл истерзанный металл Землекрушителя. Командиры приказывали гайдзинам отступать, перекрикивая грохот битвы. Мир разваливался на части. У Юкико совсем не оставалось времени. Думай, боги, черт возьми, думай.

Что она сказала? Что имела в виду?

«…ворвался во Врата ада, как снаряд…»

– Боги, – выдохнула Юкико.

«…ворвался… как снаряд…»

– Вот.

«…как снаряд…»

Восторг и ужас, правая рука легла на живот, левая скользнула под пластины брони Буруу и нащупала перья. В Юкико поднялась волна страха, дыхание участилось, сердце колотилось в груди, как паровой молот. Все это. Каждое слово, поступок, каждое мгновение вели именно сюда, балансируя на грани.

Юкико вглядывалась во тьму. Кровь лилась с неба дождем. А в жилах бурлила кровь ёкая, которую Инквизиция пыталась полностью истребить в Шиме. И почему? Значит, есть в ней какая-то сила, некая мощь?

Возможно, лишь кровь запечатает Врата ада, заставит умолкнуть песню, которая в противном случае покончит с миром?

Буруу…

Юкико прижалась к нему. Буруу стал ее опорой. Нерушимой горой. Камнем, к которому она прислонялась. Он – единственный, в ком она уверена в этом краю землетрясений, пожаров, штормов и бурь. Всегда.

«Моя дорогая. Моя бесценная девочка. Ты никак не сообразишь?»

– Я поняла, – прошептала она.

Буруу.

ДА?

Брат, я догадалась, что мы должны сделать. Тора Такехико не влетел во Врата ада. Он влетел ВО ТЬМУ, как снаряд. Столкнулся с ней. Не было никакой битвы, никакой борьбы с Эндзингер, чтобы запереть ее внутри. Ничего – только снаряд. Он принес в жертву свою кровь и запечатал трещину.

Юкико вновь посмотрела вниз, в накатывающий волнами чернильный холод.

Я знаю…

В ней зародилась печаль, сырая, кровоточащая, заполнившая сердце.

Тебе не нужно сопровождать меня, брат. Да и никому другому – тоже. Нет нужды умирать. Просто доставь меня к центру тьмы и сбрось.

В НЕБЕ ГУЛЯЕТ СМЕРТЬ. ОНА НАСТИГНЕТ ТЕБЯ ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ТЫ УСПЕЕШЬ ПРИЗЕМЛИТЬСЯ.

Это не обязательно должен быть ты.

Я ОБЕЩАЛ, ПОМНИШЬ?

До конца…

ЗНАЧИТ, КОНЕЦ БЛИЗОК?

Юкико огляделась вокруг: вверху бушует буря, внизу неистовствует тьма, остров распластался во все стороны, пытаясь прижаться губами к небу.

Думаю, да…

ДА БУДЕТ ТАК.

Он кивнул, широко расправил крылья, замедляя полет. На мгновение показалось, что мир затих, гравитация тянула Юкико к земле, а инерция толкала вперед.

Юкико и Буруу неподвижно повисли в пространстве, как одинокая идеальная дождевая капля за секунду до начала падения.

НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙ, ЧТО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СЕСТРА. НО, КАК ТЫ ГОВОРИЛА, НЕТ НУЖДЫ УМИРАТЬ НАМ ОБОИМ СЕГОДНЯ.

Неожиданный удар сверху ошеломил ее. Еще один кто-то нанес сзади.

Буруу опустил крыло, изогнулся. Юкико оглушило, и она, лишившись чувств, скатилась с плеч грозового тигра в пустоту. Завывал ветер, гравитация опять захватила ее в свои лапы, и Юкико стремительно летела в темноту. Навстречу утробам сотни мертвецов, с ревом поднимающихся к ней на гнилых крыльях.

ПРОСТИ МЕНЯ, ЮКИКО.

Она закрыла глаза, безуспешно пытаясь проглотить страх, и сердце разлетелось на миллион осколков.

ПРОСТИ.

И она продолжила падать к Вратам ада. Одна.

Кин слышал, как бьются о вход на уровне плеч Землекрушителя тела, как мучительно стонет железо под напором и нарастают обороты двигателей, когда он выжимает до упора педаль газа. Повернув голову колосса, юноша наблюдал, как уносятся прочь собратья и лже-особи с ранеными солдатами в серебристых руках. Как бегут по снегу воины, которые еще в состоянии передвигаться, перепрыгивая через тела и оставляя за собой лужи глянцевой свежей крови, сливающиеся с озерцами матовой и уже запекшейся. Чудовища уничтожили множество солдат, но, похоже, не могли отойти от края пропасти больше, чем на несколько сотен футов, и потому выли от отчаяния, глядя вслед отступающей армии.

И когда они, наконец, смирились с тем, что добыча ускользнула, с воплем выдохнув из легких ярость, монстры повернулись к Землекрушителю, раскрыв пасти, оскалившись зазубренными клыками.

Несчастный гигант теперь буквально полз, шатаясь под тяжестью сотен тварей, которые толстым слоем облепили его корпус, как моллюски, вспарывая швы и срывая люки. Двери погрузочного отсека были распахнуты настежь, и брюхо Землекрушителя заполнялось адскими чудовищами, хлынувшими через брешь, и с каждой секундой их число возрастало. С гигантом сцепились омерзительные чудовища без кожи, они состояли сплошь из щупалец, глаз и кипящей ненависти.

Кин продолжал управлять единственной функционирующей рукой гиганта, по лбу юноши струился пот.

В разбитых смотровых порталах свистел ледяной ветер. В воздухе висела песня Идзанами, отчетливая почти настолько, что можно было разобрать слова, шепот, наслаивающийся сам на себя, эхо голоса матери, которой Кин никогда не знал. Индикаторы температуры дрожали красным, мигали предупредительные лампочки, и глубоко в чреве Землекрушителя раздавался вой клаксонов, доводивший демонов до исступления.

Кин услышал, как поддался люк в наплечнике-лонжероне, а затем раздался грохот и крики óни. Демоны рванули внутрь, разорвав в клочья двери лифта. Спустя несколько секунд твари вскарабкаются по шахте, цепляясь за стены острыми черными когтями, пробьют себе путь в рубку и найдут Кина, заключенного в хрупкую металлическую оболочку.

Смерть была совсем близко, он уже ощущал ее вкус, чувствовал гибельное дыхание на шее.

Кин всматривался в залитые кровью иллюминаторы, пытаясь различить далекое пятнышко в хмуром небе. Надеясь напоследок поймать ее взгляд или просто увидеть и удержать в памяти облик, ведь ему уже недолго осталось.

Однако он видел только тьму, короткие вспышки ослепительных молний, дым, кровь и смерть. Слова, которые он сказал Мисаки, висели в воздухе, живительное тепло таяло перед лицом неизбежного, истина ускользала во мрак.

«Те, кого любят, не умирают в одиночестве».

Кин прочитал молитву – хрупкая надежда перед лицом безнадежности.

А после резко нажал на рычаги управления, заставив дроссели повернуться и впустить горящую и кипящую чи в приемные устройства.

Землекрушитель от неожиданности взвыл сиреной, умоляя о пощаде безумца за рычагами управления, который выталкивал самое могущественное творение Гильдии за грань допустимого.

Где-то в брюхе Землекрушителя вспыхнула искра. И к ней с распростертыми голодными объятиями устремился пар.

Хлопок. Вспышка…

Она камнем летела в черноту.

Невесомая.

Юкико сопровождала песня ветра и зловоние смерти, на ресницах застыли слезы, превратившись в льдинки. Так она и летела, черной снежинкой, опускаясь все ниже и ниже – в никуда, в небытие, которое она всегда жаждала постигнуть. Она чувствовала тьму, пытаясь прогнать страх, бегущий по венам. Ощущала, что конец близок как никогда. Падальщики могут разорвать ее на куски прежде, чем она доберется до цели.

Юкико зажмурилась, приветствуя неизбежное, заглушив ужас остаться по-настоящему одной.

Взмах крыльев, глубокий вдох, резкий запах озона. Что-то ударило ее, и веки Юкико затрепетали. Она почувствовала перья, мех и тепло, которые понесли ее назад, вверх, в ненавистное небо.

Юкико открыла глаза, зарываясь пальцами в угольно-черный мех, увидела, как по краям крыльев потрескивают молнии. Скорбный крик прорезал воздух, и девушка потянулась к Кеннингу, узнавая очертания того, кто ее спас.

Сукаа…

– ДА. ~

Почему?

– ОН ПОПРОСИЛ. ~

Он?

– ПОТОМУ ЧТО Я СТАНУ ХАНОМ, КОГДА ОН УЙДЕТ. ~

Она посмотрела наверх: Буруу несся сквозь облака, маневрируя между мечущимися стаями трупокрылых ястребов. И когда он перевернулся, опуская крыло к земле, на спине у него Юкико заметила юношу: одной рукой он держал дымящийся железомёт, а другой вцепился в гриву арашиторы. Пара уподобилась дуэту, в полной гармонии разрезая небо на ленты, а птиц из Йоми – на куски.

Итак, грозового тигра оседлал тот, кто сбил ее со спины Буруу. Спрыгнув с плеч Шай…

Столкнув ее…

Йоши…

Сукаа кружил по спирали, поднимаясь из зияющего чернотой разлома. В вышине сражались Хана и Кайя. Девушка что-то кричала улетавшему прочь брату, но ветер уносил ее слова прочь, а Шай парила, расправив крылья, и глаза ее гневно сверкали. Остальная часть стаи летела ниже вожака, следуя его маршруту, уничтожая все, что могло им помешать, расчищая путь к глубочайшей тьме, к сердцу раны на земле, к пропасти, в которую Юкико намеревалась броситься.

Но Сукаа отдалялся от Врат ада, уносил ее назад, в безопасное место за краем бездны.

Что ты делаешь? Поворачивай назад!

– У ТЕБЯ ДРУГАЯ СУДЬБА. ~

Хана подняла цепной клинок и заорала в разуме Шай:

Прочь с моей гребаной дороги! Юкико, прикажи ей убраться!

Юкико моргнула и похолодела от ужаса, смешанного с сокрушительным отчаянием.

Нет. Нет, он не мог…

– МАЛЬЧИК СДЕЛАЛ ВЫБОР. ХАН СОГЛАСИЛСЯ. ЛУЧШЕ ДВОЕ, ЧЕМ ЧЕТВЕРО. ~

Шай покачала головой, и на Юкико нахлынула печаль.

*ЛУЧШЕ ОНИ, ЧЕМ ВЫ.*

– Нет, – выдохнула Юкико. – Нет, он не может…

Она вцепилась в перья Сукаа, впиваясь пальцами ему в плоть, крича в умах тех, кто ее окружал:

Ты не можешь ему позволить! Не должен ему позволить сделать это!

– СЛОВО ХАНА – ЗАКОН. ~

Ярость в груди Шай смешалась с горечью.

*ОН ПОСТУПАЕТ ТАК РАДИ ТЕБЯ, ДЕВОЧКА. РАДИ ТЕХ, КТО РАСТЕТ ВНУТРИ ТЕБЯ.*

Нет!

Юкико шагнула в Кеннинг, дотянувшись до разума Буруу, сражаясь с пронизывающим холодом, исходящим из расщелины. Мысль была слишком чудовищной, чтобы ее осмыслить. Чтобы допустить такое.

Так не должно быть. История не могла закончиться подобным образом.

После всего, через что они прошли.

Юкико закричала:

– Буруу! Буруу!

В висках Юкико стучал пульс, из носа полилась кровь.

Отчаяние проникло в глубины ее самой, достигая пределов, преодолевая разверстую пропасть, по поверхности которой волнами перекатывалась ненависть. Юкико в Кеннинге впилась в Буруу каждой частичкой себя, отказываясь принять то, что должно произойти.

Ее голос превратился в прерывистый вопль, горло рвалось и кровоточило:

– Буруу!

И откуда-то из далекой дали до Юкико донесся голос, едва слышный и стихавший с каждым вздохом.

ЮКИКО.

Она убрала волосы со рта, глаза наполнились слезами.

Ты не сделаешь это, брат. Ты не можешь!

Я ДОЛЖЕН.

Нет. Нет! Нет…

МЫ ЗНАЛИ, МАЛЬЧИК И Я. ПОНИМАЛИ, ЧТО НАМ НУЖНО ПРОЙТИ ЭТОТ ПУТЬ. СЕГОДНЯ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ ЁКАЙ-КИН. НО МЫ ОБА ТАК СИЛЬНО ЛЮБИМ НАШИХ СЕСТЕР, ЧТО НЕ МОЖЕМ ПОЗВОЛИТЬ ОКАЗАТЬСЯ ВО ТЬМЕ КОМУ-ТО ИЗ ВАС. ПОЭТОМУ УПАДЕМ МЫ – РАДИ ВАС.

Только не ты, Буруу, пожалуйста…

КТО ЖЕ ТОГДА ДОЛЖЕН НЕСТИ ЕГО? ТОВАРИЩИ ПО СТАЕ? МОЯ ПОДРУГА?

Ты сказал, что мы будем вместе!

МЫ БЫЛИ. В НАШЕМ ЛУЧШЕМ И САМОМ ЯРКОМ ПРОЯВЛЕНИИ. МЫ БЫЛИ ВЕЛИКОЛЕПНЫ, ТЫ И Я.

Сознание Буруу озарилось улыбкой.

МЫ – ЛЕГЕНДА.

Но ты обещал! Говорил, мы будем вместе до конца!

НО РАЗВЕ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, СЕСТРА?

Его голос стал еще тише.

ЭТО КОНЕЦ.

Буруу, пожалуйста. Возвращайся обратно. Пожалуйста, о боги, ВЕРНИСЬ!!!

Я БЫЛ СОВСЕМ ПРОПАЩИМ, КОГДА ВСТРЕТИЛ ТЕБЯ. ПОТЕРЯЛ ВСЕ. БЛУЖДАЛ В ТЕМНОТЕ, ПЛАВАЛ В ОТЧАЯНИИ. НО ТЫ НАШЛА МЕНЯ. ДАЛА НОВОЕ ИМЯ. ТОЛЬКО ТЫ. МОЯ СЕСТРА. МОЕ – ВСЕ.

Но ты не можешь! Ты бросаешь меня одну!

НИКОГДА ТЫ НЕ БУДЕШЬ ОДНА. Я БУДУ С ТОБОЙ ВСЕГДА – В СИНЕМ НЕБЕ И ЧИСТОЙ ВОДЕ. В ГЛАЗАХ ТВОИХ ДЕТЕЙ. ТЫ БУДЕШЬ СЛЫШАТЬ МОЙ ГОЛОС, КОГДА ОНИ БУДУТ ЗВАТЬ ТЕБЯ ПО ИМЕНИ.

И Буруу до краев заполнил ее сокрушительно любящим теплом.

ДЛЯ ТЕБЯ ЕЩЕ НЕ НАСТУПИЛ КОНЕЦ.

Тело Юкико сотрясалось от рыданий. В легких горело так, что стало больно дышать. Нет. Не может быть. Абсолютно невозможно постичь. Как жестоко и несправедливо. Из всех прочих вариантов пришлось заплатить такую цену?

Вот чем расплачиваются за безрассудство? Его жизнью?

Я ВЫБИРАЮ ЛЕГКИЙ ПУТЬ, СЕСТРА. Я СЕЙЧАС ДЕЛАЮ САМОЕ ПРОСТОЕ – ЗАКРОЮ ГЛАЗА И ЗАСНУ. А ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ЖИТЬ И ТЕРПЕТЬ. ТЫ ОСТАЕШЬСЯ СРЕДИ РУИН. ТЫ ДОЛЖНА НАУЧИТЬ ТЕХ, КТО ПРИДЕТ ПОСЛЕ, ТОМУ, ЧТО БЫЛО РАНЬШЕ.

Буруу…

ПРОЩАЙ, СЕСТРА.

Нет. Пожалуйста, боги, прошу, не говори так…

И ЧТО МНЕ ТОГДА ГОВОРИТЬ?

Скажи, что мы скоро увидимся. И будем вместе.

НО ЭТОГО НЕ БУДЕТ.

Но так должно быть! Я не смогу жить без тебя!

НА САМОМ ДЕЛЕ ТЫ НЕ ДУМАЕШЬ НИЧЕГО ПОДОБНОГО. ТЫ СИЛЬНА, КАК ГОРЫ. ТЫ БЫЛА ТАКОЙ. И ВСЕГДА БУДЕШЬ.

Но ты – лучшее, что во мне есть. Именно ты делаешь меня сильной. Кем я буду без тебя?

ТОЙ, КЕМ БЫЛА ВСЕГДА.

Голос Буруу почти затерялся в потоке ее слез.

ТЫ БУДЕШЬ ЮКИКО.

Теперь до нее долетал легкий шепот.

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

А потом – просто вдох.

ПРОЩАЙ.

Они неслись по небу, стремительные, как вода, неуловимые, как тени, и совершенные. Тьму переполнили ужасы, снег стал ядом, и все вокруг было смертью, печалью и страданием, царапающим души, как когти ворона. Но они продолжали двигаться вперед среди морока, их голоса эхом отдавались в темноте сознания друг друга, здесь, в звенящем небытии.

Вот мы и добрались до конца, Пересмешник. Встаем на цыпочки у края.

ТЫ ГОТОВ?

Йоши подумал об улыбке, которую он скоро увидит снова.

Несомненно.

Они падали в пропасть, сквозь поток визжащей черноты, по спирали приближаясь к ряби на лике тьмы. Все ниже и ближе. Они уже слышали песню, которая становилась громче с каждой секундой. И различали слова, которые зазвучали достаточно отчетливо. Песню о любви и ненависти, о потере и тоске, о страхе и боли, переплетенных с мукой одиночества.

О том, что все ее покинули. Забыли. Бросили.

Еще ниже. И ближе.

Йоши сосредоточился на сгущающейся тьме, широко распахнув глаза, ощущая, как зрение и слух становятся все острее. За спиной раздался грохот – раскололся на части Землекрушитель, окрасив небо в цвета огня, наполнив мир невероятной взрывной волной жара и света, а еще воплями детей Эндзингер. Как будто по доске их жизней провели горящей губкой, начисто стерев с лица земли. И, к своему крайнему изумлению, Йоши обнаружил, что его губы изогнулись в кривой ухмылке.

Странная штука жизнь.

В темноте прогремел гром, откуда-то снизу донесся женский крик, пока что слишком слабый.

ВЕРНО.

Если бы прошлым летом ты сказал мне, что принесет зима, я бы назвал тебя лжецом, Пересмешник…

МНОГОЕ МЕНЯЕТСЯ СО ВРЕМЕНЕМ.

Но не все.

НО ОБЛИК ГЕРОЕВ – ТОЧНО.

Значит, теперь я выгляжу героем в твоих глазах?

Грозовой тигр улыбнулся, приближаясь к сердцевине черноты.

Небо прорезала ослепительная дуга молнии.

ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ КАК ОБЫЧНЫЙ МАЛЬЧИК.

Вокруг ярко вспыхнуло.

НО – ДА, ТЫ – ГЕРОЙ.

И расцвело светом дня.

53

Эпитафия

Все превратилось в пепел.

Пепел на коже и в глазах. Коркой запекся на лице, накрасил губы и густой пастой размазался по языку. Сквозь траурную маску на щеках пробивали себе путь слезы.

Уши наполнила звенящая тишина. В которой эхом отдавался громоподобный взрыв, покончивший с Землекрушителем. Повсюду еще слышались замирающие обрывки песни Эндзингер. Но там, где она находилась, царила тишина. И внутри Юкико было пусто.

Не было вообще ничего.

Она стояла на заснеженной земле, оцепеневшая, замерзающая на бескрайнем поле недавней битвы. Неподалеку рухнула на колени Хана. Она рыдала и кричала, сжимала кулаки и рвала на себе волосы.

Но Юкико ничего не слышала. Она никак не могла осознать только что произошедшее, не хотела ничего воспринимать, да и все вместе взятое почему-то потеряло смысл. Вокруг, словно призраки, плавали в воздухе хлопья пепла и черного снега, заполняя пространство, где когда-то витало понимание.

Когда Буруу покинул ее, вспыхнул свет. И раздался звук, который не был звуком.

Вдох, глубокий, как небо, обращающий все в ничто.

В небытие.

Дыра в земле исчезла. Рана на теле мира закрылась, а на месте, где совсем недавно зияла трещина, осталась лишь развороченная земля – самая обычная. И теперь на твердь тихо сыпался мягкий дождь из пепла, чтобы придавить и запечатать вмятину. По краям образовалась корка из металлической шрапнели, трупов демонов и сгоревших дотла павших солдат, да торчали среди растаявшего снега черные камни.

Да, дыра вроде бы исчезла. Но Юкико чувствовала ее. Внутри себя. Там, где когда-то был он.

Из тумана выплывали люди, периодически выныривая из него, чтобы своими глазами увидеть то, что произошло. Воины Морчебы и Шимы ликовали и обнимались, вздымали оружие к небу, к буре, бушующей над головами. Там бил в барабаны Бог Грома, который вторил победным крикам. А за облаками сияла Аматэрасу, рассеивая тьму, возвращая мир к тусклому свету зимнего дня.

Но Юкико ничего не слышала. Абсолютно ничего.

Оставшиеся в живых арашиторы собрались вместе, перья развевались на обжигающем ветру – черные и белые, присыпанные серым. Грозовых тигров было прискорбно мало. Их снова поставили на грань вымирания. В душах выла тоска по погибшим товарищам стаи Края вечных бурь, по павшему Хану, ценой жизни заплатившему за пустую победу – слабое утешение перед лицом безвозвратных потерь.

Шай опустила голову, не в силах встретиться взглядом с Юкико. Горе затопило арашитору до краев. Ее утрата была слишком тяжелой, необъятной, неизмеримой.

Сукаа выпрямился во весь рост, изумрудные глаза горели зеленым светом. Самый сильный и свирепый из уцелевших самцов. Именно ему Хан доверил доставить свою сестру в безопасное место.

– БОЛЬШЕ НИКОГДА. ~

Мысли Сукаа эхом отдавались в Кеннинге, в мостике, до сих пор висевшем между новым Ханом и плачущей девушкой.

– ЭТО БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ПОВТОРИТСЯ. ЕСЛИ СВЯЗЬ С ДЕТЬМИ ОБЕЗЬЯН ПРИВОДИТ НАШУ РАСУ К ГИБЕЛИ, МЫ НЕ БУДЕМ ИМЕТЬ С ВАМИ НИКАКИХ СВЯЗЕЙ. МЫ УЛЕТАЕМ И УЖЕ НЕ ВЕРНЕМСЯ. ОСТАВАЙТЕСЬ С ВАШИМ ПЕПЛОМ. ~

Сукаа взглянул на Кайю, стоявшую, как на страже, над рыдающей Ханой.

– ЛЕТИ С НАМИ. В СТАЕ ЕСТЬ МЕСТО И ДЛЯ ТЕБЯ. ЧЕРНЫЕ И БЕЛЫЕ ВМЕСТЕ. МЫ – СЕРЫЕ. ~

Кайя зарычала, вздыбив шерсть, и посмотрела на Хану, скрючившуюся у ее лап.

– Я БУДУ С НЕЙ. ВСЕГДА. —

Хан пристально поглядел на Кайю и, наконец, кивнул.

– ДА БУДЕТ ТАК, СЕСТРА. ~

Он повернулся к стае, и взор Хана стал властным.

– МЫ ЛЕТИМ ДОМОЙ. ~

Сукаа взмыл в воздух, поднимая вихри пепла и снега взмахами крыльев. Арашиторы сразу же последовали за Ханом, черные и белые, все, кроме Кайи и Шай.

Самки посмотрели друг на друга через руины, разделяя на двоих горе от потери самцов, и в глазах Кайи забрезжила жалость. А взгляд Шай переместился на девушку, которая неподвижно стояла, оцепенев от холода, обхватив себя руками, и ее волосы трепал ветер, приносивший пепел.

*ПРОЩАЙ, ЮКИКО. МЫ УЖЕ НЕ ВСТРЕТИМСЯ.*

Забили по воздуху могучие крылья. Взметнулись ледяные снежные хлопья. Тепло мыслей Шай угасло.

Юкико закрыла глаза.

Постепенно она снова начала чувствовать искры, горевшие вокруг. Нарастала песнь жизни, которая трепетала за мысленной стеной, воздвигнутой в сознании. Юкико видела, как капитан Александр пробирается сквозь ряды своих людей, опускается на колени рядом с племянницей и баюкает Хану в объятиях. В небесах зависли потрепанные остатки флота с неболётом «Куреа» в арьергарде. Корабль Блэкбёрда едва держится в воздухе, работающие двигатели извергают иссиня-черный дым. На носу стоит Каори, а рядом Пётр, они крепко держатся за руки и сплели пальцы.

Даже посреди смерти…

Юкико положила ладони на живот, нащупала тепло. Теперь, когда тьма поглотила саму себя, сила Танцующей с бурей возросла – сила растущих в чреве детей, затопляющая, обжигающая – подтверждение всего, за что они боролись, страдали и умирали.

…есть жизнь.

Повсюду – жизнь. Тысячи искр вспыхивают в пространстве за воздвигнутой незримой стеной. Песня заглушает затихающие отголоски гимна Эндзингер. Юкико оглядела пепелище, равнину, где совсем недавно расползалось Пятно и разверзлись Врата ада, увидела руины расколотых гор Тонан на западе, средоточие власти Гильдии в Шиме, обломки камней и хорошую, свежую землю.

Скоро почва скроет покрывало из снега. И холод, и длинные темные ночи будут царить здесь еще долго. Но однажды погода изменится, взойдет солнце. Наступит весна, появятся на свет дети Юкико, дадут ростки семена, которые сейчас спят. Это место снова превратится в лес. Тут будут расти деревья. Петь птицы. Расцветет жизнь.

Юкико чувствовала это всем сердцем, потянувшись через руины к теплым искрам. А потом пришла и головная боль – приятное ощущение после полного онемения. Кровь стекала по губам девушки – то было облегчением после леденящего укуса ветра.

И Юкико… сделала шаг.

Затем еще один. И еще. И, наконец, пошла. Медленно, моргая и щурясь, не веря своим глазам.

Сначала ее окликнул Александр, а после – воины, приветствуя Юкико:

– Танцующая с бурей! Танцующая с бурей!

И тогда она перешла на бег трусцой и помчалась, прижимая ладонь к животу. Она ничего не слышала. Ничего, кроме биения пульса. Она задыхалась, шаталась, спотыкаясь о черные комья, ослепленная снегом и пеплом. Но не останавливалась. По щекам катились слезы, и она не смела надеяться, не смела поверить в то, что почувствовала, потянувшись через Кеннинг к слабой, трепещущей искре жизни, где-то там – впереди.

Теперь она бежала быстрее, чем могла мечтать, едва касаясь земли ногами, и затормозила у громадной кучи из грязи, пепла и искореженного металла, дымившегося от жара. Здесь было место гибели Землекрушителя.

Когда Юкико добралась до колосса и рухнула на колени, она увидела новую картину, которая возникла перед ее мысленным взором. И Юкико принялась отодвигать в сторону лист покореженного железа, счищая покрывавшие его черную жижу и грязь.

Там собрался целый легион óни, под железной оболочкой гиганта кишело множество разных детей Эндзингер, и они упорно продвигались к цели. Брюхо машины уже набито до упора, в горле булькало, они прорывались сквозь двери лифта. Он нажимал на педали и дергал рычаги, управляя дросселями, сгибал руки и ноги Землекрушителя, блокируя тварей. Вот он выскользнул из кокона рулевого и нырнул к разбитым иллюминаторам, протиснулся через круглое окно и выскочил на морозный воздух. Его ракеты вспыхивали сине-белым пламенем, содрогаясь от напряжения, пока он пытался на полной скорости улететь как можно дальше от великого творения Гильдии. Он слышал мучительный вой Землекрушителя, знал, что сперва колосс раскалится докрасна, затем добела. Спустя секунду за его спиной полыхнуло, и раздался оглушительный взрыв хранившихся на борту запасов чи. Взрывная волна ударила его в воздухе, отбросив еще дальше, поддержанная подушкой огня и сотрясения, когда Землекрушитель разорвал себя на части и испепелил бурлящую орду.

А сам он упал на землю. Сильно ударившись. Ему было так больно, что он не мог двигаться. Настолько больно, что стало трудно дышать. Почти невозможно.

– Кин, – всхлипнула Юкико.

Юноша моргнул, глядя на Юкико снизу вверх. Лицо было покрыто пеплом и сажей. Он попытался заговорить, но с потрескавшихся, побелевших губ не сорвалось ни звука.

И там, в волнах моря из пепла, Юкико положила голову Кина себе на колени, и он пристально смотрел на нее, наблюдая за ней острым, как клинок, взором.

Она чувствовала в нем это, хотя он и не мог ничего произнести вслух.

Даже посреди смерти есть жизнь.

Кин поднял руку, закованную в латунь, и нежно, как падающий вокруг них снег, вытер слезы Юкико, улыбнулся.

И есть любовь.

54

Панегирик

Сумико молилась.

Склонила голову перед святилищем Сусано-о. Умоляя его не закрывать сегодня лик Богини Солнца, чтобы надвигающаяся серость не бросала тень на грязно-пурпурное небо. Сегодня должен быть свет. И тепло.

Богиня Аматэрасу должна ярко сиять на небесах, улыбаясь грядущим празднествам.

Сумико услышала скрип половиц, дверь святилища скользнула в сторону. Из сада доносилось слабое пение птиц, крики ее детей, играющих среди борющихся за жизнь деревьев. Зима выдалась хорошей – шли обильные дожди, смывая еще больше яда с небес, падая уже не потоками зловонной черноты, а постепенно бледнеющими серыми ливнями. Воздух сегодня был легким, с оттенком свежести и молодой зелени, пробивающейся сквозь затянувшиеся раны, нанесенные кровавым топливом чи.

Женщина заметила, что весной некоторые люди даже перестали носить платки и респираторы, но Сумико по-прежнему настаивала, чтобы ее девочки не играли на улице без защиты. Она не забыла, как мучительно умирала мать, как надрывно кашляла в конце жизни, и это воспоминание, конечно, уже никогда не исчезнет. Со временем раны заживают, но воздух станет достаточно чистым только через несколько лет. Пока еще рано рисковать любовью всей своей жизни.

Она и так потеряла слишком много.

Как и остальные.

Опять заскрипели половицы, вызвав у нее на губах улыбку. Муж опустился на колени позади Сумико, обнял, поцеловал в шею. Она прислонилась к нему, почувствовала, как играют мышцы и кабель у него под кожей, провела большим пальцем по пустому разъему на запястье супруга.

– Синдзи, – выдохнула она.

– Готова, любимая? Не стоит опаздывать.

– Готова, – ответила она.

– Тогда пойдем.

Сотня флагов, тысячи ленточек и десять тысяч улыбающихся лиц.

Люди собрались в полях за городом Киген: бескрайнее изменчивое море волновалось, как и серые воды залива. На ветру развевались знамена кланов – символы Тигра, Лиса и Феникса. И рядом – извивающийся символ клана Змея – гадюка, пожирающая хвост, образовывала бесконечный, неразрывный круг. Несмотря на малочисленность, остатки Гильдии Лотоса построили дома на руинах земель Драконов, основав новые фабрики с помощью ордомеханики Морчебы. После десятилетия тяжелых работ и неудач труды их, наконец, принесли плоды – чудесный урожай для населения: творения, рожденные изобретательностью и союзом с техниками-гайдзинами, питались не смертоносными бутонами, которые едва не привели к гибели нацию, а тем же топливом, с помощью которого морчебцы почти завоевали страну.

Подарок небес.

Люди съезжались со всех уголков островов – набивались в вагоны железной дороги, работающей от энергии молний, или заказывали билеты на воздухолёты, производимые на машиностроительных заводах Змеев.

Не было на свете ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, которые хотели бы пропустить сегодняшний день, этот славный момент в истории страны – тот самый, когда госпожа Юкико предстанет перед народом и исцелит последний клочок мертвых земель на островах.

От этой мысли учащалось дыхание у каждого человека, и сердца начинали биться быстрее. Хотя Юкико неустанно работала в течение десятилетия, прошедшего с тех пор, как закончилась Война Лотоса, странствуя по провинциям и городам, она никогда и нигде не задерживалась надолго и редко выступала публично. Говорили, что ее сопровождает маленькая свита – только ее дети, историк и горстка добровольцев.

Начав с севера, Юкико продвигалась на юг, а месяцы превращались в годы. Перед Танцующей с бурей лежал пепел, но после нее оставалась хорошая темная земля. Около десяти лет назад Сумико видела ее в последний раз – и тот день она не забудет никогда: Танцующая с бурей прибыла на арашиторе на Рыночную площадь Кигена и призвала каждого из собравшихся людей сжать кулак и поднять его в воздух.

Когда поезд подъехал к станции, Сумико стало интересно, как обошлись с Юкико годы, какие следы оставила война.

Вместе с Синдзи и девочками она покинула вагон и зашагала по перрону, держа за руки дочек.

Хотя муж был начальником производства на машиностроительном заводе Змеев, он настаивал, чтобы они путешествовали на поездах, движимых энергией молний, как и все остальные. Безо всякого особого отношения. Люди равны, и никто не должен возвышаться над другими. Но как герою Войны Лотоса и одному из мятежников, подорвавших Землекрушитель и спасших Кицунэ-дзё, Синдзи, конечно же, отвели особое место на сегодняшних торжествах.

От этой мысли сердце Сумико наполнилось гордостью.

Их встретили бусимены Тора: новоиспеченные солдаты низко поклонились прибывшим. В глазах юношей было благоговение, когда они сопроводили Сумико и ее семью на площадку, обустроенную для праздника. За городом возвели сцену полукруглой формы, прикрыв ее сзади широким занавесом из развевающегося черного шелка.

Возле сцены оставался крошечный клочок израненной земли – ходили слухи, что раньше здесь была лотосовая ферма, которую много лет назад солдат-буракумин выиграл в карты в одной из курилен лотоса Кицунэ.

Участок давным-давно забросили, и ферма гнила долгие годы.

Перед сценой сгрудилась толпа – море людей, растянувшееся на многие мили, глаза их сияли, а лица светились улыбками. Продавцы сновали туда-сюда, предлагая саке и ячменное вино, суши и рисовые лепешки, свинину с хрустящей корочкой и кусочки говядины в соусе – продукты из житницы Средиземья, где когда-то исходило испарениями Пятно.

Теперь этот край назывался провинцией Йоши.

Сумико поднялась на сцену и оглядела людей, стоящих на ней. Женщина не могла поверить, что очутилась в такой компании. Сумико читала историю Войны Лотоса, но от мысли, что она находится среди тех, кто завершил ее, сердце затрепетало. Про многих она слышала от Синдзи.

Блэкбёрд был во всех отношениях таким же впечатляющим, каким он и выглядел в рассказах мужа. Высокий, широкоплечий, седеющая борода ниспадает на мускулистую грудь, а смех отдается где-то в животе. Капитан неболёта был занят тем, что флиртовал сразу с несколькими юными дамами двора Тора, которые прикрывали раскрасневшиеся щеки раскрытыми веерами. Возле него сидела старая гончая, виляя хвостом. Сумико улыбнулась и, несмотря на желание поговорить с великим историком, решила не отрывать его от девушек.

Мисаки поймала ее взгляд, поклонилась, и Сумико улыбнулась, подошла к ней, чтобы быстро обнять и расцеловать в обе щеки.

Серебряные руки за спиной Мисаки дрогнули, и улыбка женщины стала смущенной, а щеки вспыхнули румянцем. Шуки, дочь Мисаки, тоже была тут: стройная, изящная, с косами, скрепленными латунными кольцами.

– Чувствую себя совершенно не в своей тарелке, – прошептала Сумико.

– И я, – призналась Мисаки. – Но не волнуйся, сестра. Сегодня хороший день.

Сумико сжала руку Мисаки и повернулась к остальным, с кем ей выпала честь делить сцену. Вот и даймё двора Тора, свирепая, как тигры, в честь которых назван клан. Женщина была одета в кроваво-красное кимоно с железным нагрудником, длинные волосы заплетены в косу. Серо-стальные глаза сверкали точно так же, как ее вакидзаси и катана, висевшие на талии в черных лаковых ножнах с изображением летящих золотых журавлей. На коже – ни грамма краски, и она не пыталась скрыть неровную отметину, прорезавшую красивые черты лица.

Рядом с ней возвышался суровый гайдзин со множеством шрамов и в одеждах придворного эмиссара. Но когда он улыбался, а это случалось довольно часто, Сумико видела, что он очень добр.

И когда он шептал что-то на ухо даймё, та сразу же отвечала ему полуулыбкой.

Из-за черного шелкового занавеса выбежала маленькая девочка, за ней гнался мальчик помладше, и даймё опустилась на колени, раскинув руки. Парочка бросилась к ней в объятия, с лица Каори исчезли холод и неприступность, и она поцеловала детей в лоб.

– Мичи, веди себя получше, когда играешь с братом, – пожурила она девочку. – Даичи младше тебя, ты должна подавать пример.

Девочка поклонилась.

– Да, мама.

Снова поцеловав мальчика, даймё выпрямилась, вглядываясь в горизонт на востоке. Опустив защитные очки, Каори подняла руку, защищаясь от яркого света, – все еще резкого спустя десять лет жизни без чи. Раны земли и неба заживали медленно, и никто не знал наверняка, исчезнут ли они вообще хоть когда-нибудь. Солнце пекло по-прежнему, как жар в печи. Реки из черных превратились в серые, но пока не стали кристально чистыми. И хотя океан и небо жаждали вернуться к ослепительной синеве, казалось, они никогда не избавятся от кровавого оттенка.

А к Синдзи уже пробирался улыбающийся мужчина, взгляд был острым, как сверкающий клинок. Рупор клана Змея. Первый среди равных.

– Друг мой! – воскликнул Кин.

– Брат мой! – Синдзи крепко обнял его.

Они оба замерли на долгое, безмолвное мгновение. Кин был одет в простое черное кимоно, с кожаным оби на талии, увешанным всевозможными инструментами. Темные коротко подстриженные волосы, кожа на руках покрыта глянцевыми пятнами – следы ужасных ожогов, полученных в давно минувшие годы. Но в глазах не осталось и следа прежней боли, когда он повернулся к Сумико, низко поклонился и посмотрел по очереди на каждую из ее дочерей.

– Рад видеть тебя, Сумико. – Кин присел на корточки возле девочек, застенчиво поглядывающих на него из-за завесы длинных густых волос. – О боги, как выросли эти две прекрасные леди!

– И я рада вас видеть, Кин-сама. – Сумико поклонилась.

Кин махнул рукой, покрытой шрамами.

– Просто Кин.

– А где твоя дама, брат? – Синдзи указал на толпу, бурлящую вокруг сцены. – Вся страна ждет ее появления.

– Ты же ее знаешь. Драматические выходы – любимое занятие. Чем позже, тем лучше.

– Точно, – засмеялся Синдзи.

Сумико понаблюдала за беспокойной толпой, по которой пробежал ропот. Женщина почувствовала разряд электричества в воздухе, и в животе запорхали бабочки. Нежный весенний ветерок поцеловал кожу, пробежав пальцами по волосам, принес мягкий аромат молодых цветов и новой жизни.

А затем Сумико услышала одинокий голос, громко кричащий единственное слово, которое перенесло ее на десять лет назад, на Рыночную площадь Кигена, в тот день, когда она сжала пальцы и, подняв в воздух кулак, стала свидетельницей рождения легенды.

– Арашитора!

Возглас распространялся по толпе, как огонь по сухому, как кость, труту.

Крик расцветал, будто глициния, и был исполнен обещаний. Все взоры обратились на восток, каждый указывал пальцем в небо, открыв от изумления рот, и сердца всех рвались из оков бренной оболочки и пели.

– Арашитора! – не умолкали люди.

С востока, где всходило солнце, к ним, кружа над головами, летел величественный зверь, и его крылья издавали звук, похожий на раскаты грома. Сами же крылья оказались гладкими, как клинки, и рассекали воздух, как сталь, а тигр нырял и пикировал, к восторгу толпы, вызывая трепет и радость на лицах.

И когда зверь приземлился, вспоров когтями землю возле развалин бывшей фермы, Сумико, наконец-то, заметила всадницу.

Красивая и грациозная женщина с озорной улыбкой, двигаясь словно танцовщица, соскользнула со спины арашиторы. Кожа ее была бледной, как на верхушках Йиши, волосы развевались на ветру и блестели расплавленным золотом, их обрамляла лента солнечного цвета.

Женщина была закована в железо: рельефный нагрудник с изображением оленя с тремя рогами в виде полумесяца, на шее висел золотой амулет с таким же изображением. Повязка из черной кожи закрывала один глаз, а другой остановился на Рупоре клана Змея, когда тот спрыгнул со сцены и заключил Танцующую с бурей в крепкие объятия.

– Хана, – пробормотал Кин.

Женщина зажмурилась и обняла Кина в ответ.

Когда она заговорила, в ее голосе зазвучали твердые согласные, в интонациях и тоне слышался намек на морчебский акцент:

– Как я рада видеть тебя, мой друг.

– Как жизнь? Как семья? – спросил Кин, когда они закончили обниматься.

– Все нормально, – усмехнулась Хана. – Старшенькой очень хотелось присоединиться ко мне, хотя ей всего пять. Несколько часов плакала, когда я сказала, что ей пока рано. В упрямице есть огонь Богини.

Сумико уставилась на арашитору, маячившую за спиной Ханы и смотревшую на Кина яркими янтарными глазами. Зверь был невероятно красив: задняя часть покрыта черными полосами, а оперение отливало чудесным опаловым оттенком.

Однако перышки вокруг глаз поседели, да и черные полоски тоже начали блекнуть. Сумико преисполнилась печали: последняя грозовая тигрица оказалась столь же хрупкой, как и остальные смертные. Время заберет храбрую Кайю, как каждого из них.

Что же останется, когда исчезнет последняя Танцующая с бурей?

– А где твоя жена, Кин-сан? – спросила Хана. – Где моя сестра?

– Я здесь, – раздался чей-то голос.

Занавес раздвинулся, и на струящемся шелке заиграли лучи дневного светила. И там стояла она, спокойная и прекрасная. Скромное кимоно с темной вышивкой ниспадало с плеч, облегая талию, из-за оби торчала рукоятка лакированного танто. Она была тоненькой, бледной, словно цветы глицинии. Волосы струились по лицу, как черная вода, волнами ниспадая по спине. Лицо было измученным от забот, глаза уставшими, но они вспыхнули светом при виде подруги, и улыбка Юкико оказалась такой же яростной, как свет госпожи Аматэрасу.

Рядом с Юкико стояли двое детей, мальчик и девочка лет десяти, высокие и красивые, с темными волосами и фарфоровой кожей. На руках она держала третьего, совсем младенца – малыша с яркими пытливыми глазами. Все трое завороженно воззрились на арашитору, и грозовая тигрица склонила голову.

Толпа взорвалась ликованием, зааплодировав при виде Юкико и ее отпрысков – легенда обрела плоть.

Танцующая с бурей оглядела толпу и снова улыбнулась, подняв в воздух кулак.

И ей ответило десять тысяч людей, взметнув в воздух десять тысяч кулаков, выкрикивая одно имя, снова и снова:

– Юкико!

– Юкико!

Когда неистовство улеглось, что казалось невозможным, близнецы посмотрели на мать с невысказанным вопросом в глазах.

– Хорошо, ступайте, – кивнула Юкико.

Близнецы с радостными криками спрыгнули со сцены и подбежали к арашиторе. А потом замерли в нескольких шагах, восхищенно глядя на могучую Кайю и протягивая к ней сложенные вместе руки, ладонями наружу.

Грозовая тигрица осторожно подошла к ним и расправила крылья, прижавшись щекой сначала к одной паре ладошек, а затем – к другой под восторженный рев толпы.

Юкико спустилась со сцены, и в ее походке чувствовалась слабость. Кин направился к жене, забрал малыша, и Хана буквально влетела в объятия Юкико. Обе женщины плакали, держась друг за друга, как утопающий хватается за плавающую в воде ветку.

– Я знала, что ты будешь здесь, – выдохнула Юкико.

– Даже если бы у нас на пути встали все óни из кругов ада, Кайя бы прилетела сюда.

– Я скучала по тебе, сестра.

Они разомкнули объятия, и Хана повернулась к близнецам, которые дивились блеску меха и мягкости перьев Кайи.

– Привет, Масару, – сказала Хана. – Здравствуй, Наоми. Вы меня, наверное, не помните?

Близнецы молча уставились на нее, как обычно делают дети, и Хана громко рассмеялась, а в глазу ее словно блеснула молния. Она повернулась к Кину, державшему крохотного мальчика на руках, и погладила ребенка по щечке.

– А тут у нас кто? Новый человечек?

– Его зовут Араши, – ответила Юкико.

– Араши, – повторила Хана. – Шторм. Здорово!

Юкико указала на участок мертвой земли. Вдалеке прогремел гром, и края неба потемнели от надвигающейся бури.

– Сделаем все сейчас? Перед дождем?

– Я до сих пор помню это место, – вздохнула Хана. – Наш дом был прямо вон там. Разбитые окна и разрушенные мечты…

– Тогда давай избавимся от этого. И заодно от теней прошлого.

Хана кивнула, взяла Юкико за руку, и женщины направились к краю мертвых земель. Кин шагал рядом с ними. На поверхность, клубясь, поднималась тонкая струйка черных испарений, слабая и почти полупрозрачная в свете солнца. Однако она пока никуда не делась – последняя метка кровавого лотоса на теле Шимы. По периметру стояли на страже бусимены Тора, но, к счастью, давки, чтобы прикоснуться к Танцующим с бурей, не наблюдалось.

На толпу опустилась странная тишина, словно людьми овладела гравитация, не отпускавшая их от земли. Уже не слышалось ликующих и счастливых возгласов, лишь шаги эхом отдавалась в печальном бризе, отягощенном обещанием новых бурь.

Юкико убрала с лица выбившуюся прядь волос. Губы побелели, и она казалась такой маленькой среди моря людей – совершенно потерявшейся. Но она потянулась к мужу и улыбнулась, когда Кин нежно поцеловал ее в лоб. Юкико посмотрела на детей, подбежавших к ней, на людей, собравшихся на сцене.

Все они были изранены в прошлом, но продолжают идти дальше.

И она, глубоко вздохнув, заговорила, и теперь голос ее стал силен, как рев грозового тигра.

– Люди Шимы, – начала она. – Послушайте меня сейчас внимательно.

Юкико воздела руку, и Сумико заметила, что плоть ее ладоней покрыта шрамами от сотен ножевых ранений.

– Десять лет я бродила по этой стране, которую мы называем домом. Я видела реки, черные и забитые трупами. Я наблюдала, как над пустынями, где прежде росли леса, дуют отравленные ветры, смотрела в небеса, где раньше было столько же птиц, сколько звезд на лике ночи. Мы уже были готовы свалиться в бездну – вы и я. А я стояла на краю и смотрела тьме в глаза. Я слышала, как она говорила. И узнала, как ее зовут. В балладах, которые распевают в тавернах, повествуется о Вестнице конца Эндзингер. О богине, стремившейся поглотить мир, о Танцующих с бурей, которые встали у нее на пути. Я слышала, как воздают почести тем, кто заплатил самую высокую цену, кто отдал больше, чем можно попросить у брата или друга. – Юкико покачала головой, и на глаза ее навернулись слезы. – О принесенной ими жертве надо обязательно помнить и воспевать героев в легендах. Но в тех историях – не вся правда.

Кин легонько сжал ей руку, и Юкико стиснула его пальцы в ответ так крепко, насколько хватило сил.

– Правда в том, что бездна живет в нас. В нашей жадности. В том, как мы смотрим на существ, которые отличаются от нас, на братьев наших меньших. В том, как видим тех, кто слабее нас, и считаем их добычей.

Поначалу мы думаем подобным образом про зверей на земле и птиц в вышине. И в мгновение ока обнаруживаем, что уже смотрим свысока на людей с иным цветом кожи. На тех, кто молится другим богам и имеет веру, которая отлична от нашей. Мы считаем их слабаками и причиняем им боль, даже убиваем, совершенно ни о чем не задумываясь. Мы считаем, что это правильно, ведь они – чужие. Мы считаем себя правыми, поскольку мы сильнее.

А бездна существует в каждом из нас. И мы до сих пор стоим близко к краю. Ближе, чем кто-либо может подумать. Стоит лишь немного наклониться, и мы снова уставимся вниз, в черную пустоту. И кто тогда нас спасет? Когда другие, все, кто отличался от нас, уже ушли?

Юкико покачала головой, опустив взгляд.

– Мы сами делаем выбор. Выбираем это место, то, какой будет наша страна и как мы проживем жизнь. Мы – не рабы богов, судьбы или предназначений, сотканных из завес дыма. Именно мы решаем, кем хотим стать, и создаем мир, в котором обитаем. За все, ради чего стоит жить, надо платить и бороться. Нет ничего легче, чем плыть по течению, и нет ничего труднее, чем подняться первым. Сказать «нет». Указать на то, что неправильно и назвать вещи своими именами. Нет никого храбрее, чем те, кто предпочитает встать, пока остальные довольствуются преклонением колен.

Звания героя достоин тот, кто сражается, когда этого никто не видит. Кто выбирает существование, лишенное почестей и фанфар, жизнь, полную борьбы за идею о том, что мы одинаковы. Мы все – равны. И каждый имеет право быть счастливым. Познать покой. И любовь.

Юкико вглядывалась в лица – молодые и старые, мужские, женские и детские.

– Вы можете сделать выбор. Прямо здесь. И сейчас. Можете стать теми, кто сражается за то, чтобы стало лучше. Но тогда вы увидите, насколько близко мы подошли к краю и как легко можем свалиться в бездну. Или вы можете просто закрыть глаза. Вернуться ко сну. Надеяться, что бороться за вас будет кто-то другой. Или вообще не надеяться на нечто большее. Выбор – внутри каждого из вас.

Когда Кин отпустил ее руку, Юкико вытащила танто и провела лезвием по старым шрамам на ладони. Хлынула кровь, стекая по завиткам стали.

Хана тоже вынула из-за пояса длинный кинжал и последовала примеру Юкико, сделав глубокий надрез. Женщины сложили руки вместе, кровь Лис и буракуминов, и людей, живущих далеко за морями, смешалась на коже.

Юкико повернулась к толпе, и голос Танцующей с бурей звучал высоко и чисто:

– Выбирайте, – сказала она.

Раскрытые ладони.

Алые капли уносит ветром.

Инверсия звука. Белый шум.

Молчание?

– Выбирайте.

Эпилог

Она сидела на сцене одна, в темноте.

Над головой опустился занавес из грозовых туч, закрыв сияние потухшей луны. Вдали горят огни города Киген, взмывают к небу вспышки от факельного колеса и выстрелов пушки-дракона, полыхают в облаках фейерверки. Никогда до них не допрыгнуть. Обязательно упадешь обратно, в объятья ненавистной гравитации.

Рана на ладони болела. Точно так же, как рана в груди. Кин аккуратно перевязал руку жены, прижался губами к ее губам, а затем оставил Юкико наедине с мыслями. Как он делал всегда.

Юкико посмотрела на другую ладонь, покрытую шрамами: тысяча отметин от порезов ножом, чтобы капли крови залечили тысячу ран на земле. Но та, что в душе, уже не зарубцуется никогда. Она не затянется, и никогда не утихнет боль, которую он оставил, покинув ее.

Юкико знала, что ей сильно повезло. Ее любит замечательный мужчина, у нее есть прекрасные дети, жизнь, которую она тратила на создание будущего для тех, кого она привела в мир.

Она любила их всем сердцем и душой. Но в ночи, подобные этой…

В такие ночи…

Когда на них обрушивались бури, прилетевшие с Йиши, которые обещали ливни и наводнения, столь мощные, что, казалось, Бог Бурь приберегал ураганы только для нее… Когда Райдзин наполнял все обозримое пространство грохотом барабанов и швырялся сверкающими бело-голубыми стрелами в разные стороны… Когда вокруг бушевал шторм и царил хаос, Юкико смотрела на бурлящее тучами небо и скучала по Буруу так сильно, что у нее ныла грудь. И душа истекала кровью.

У Юкико перехватывало дыхание, а в горле вставал ком, и это было единственное, мешавшее ей закричать, воззвать к небесам о том, что так несправедливо, неправильно. Он не должен был погибнуть.

Ни за что не должен.

Она опустила голову, мокрые волосы упали на лицо, когда начал накрапывать дождь. Юкико держалась за грудь, пытаясь усмирить боль, и рыдала так, что внутри все переворачивалось.

– Я тоскую по тебе, брат…

По небесам прокатился гром, отозвавшись в костях.

– Боги, я ужасно по тебе скучаю… – Лицо Юкико сморщилось, как сминается бумага под шквалом огня.

Она свернулась калачиком, прижав к сцене лоб, и волосы черными прядями окутали все тело. Она до сих пор видела Буруу точно так же, как видела в ту ночь, когда они встретились, в ночь, схожую с сегодняшней. Великое зрелище из огненных молний и белоснежных перьев навеки осталось перед ее удивленным взором. Сколько же они сделали вместе. Сколько видели и сколько мест посетили. Между ними была незримая, но крепкая связь. А теперь в душе зияла пустота – дыра, которую не смогла заполнить вся любовь в мире.

Не бывает победы без жертв.

Не бывает парадов без похорон.

Герои не умирают в своих постелях.

Юкико медленно поднялась, и, хотя тело сотрясалось от рыданий, она выпрямилась и стала наблюдать за разыгравшейся бурей.

Она смотрела, как раскалывают небо молнии, как несутся огромные черные тучи, подобно броненосцам, как эхом отдается в памяти оглушительный грохот взрывов, и мелькают в сознании корчеватели-кусторезы и Землекрушитель, витают тени смерти, а в голове звучит голос богини.

«Моя дорогая. Моя бесценная девочка. Ты никак не сообразишь?»

Она вытерла глаза.

«Чего тебе это будет стоить…»

И вдруг сердце замерло у нее в груди.

Ибо наверху, во тьме, освещаемой зарницами молний, Юкико увидела его. Мгновенная вспышка, блик, оставшийся на веке, если долго смотреть на солнце. Очертания огромных белых крыльев, перья длиной с ее руку и шириной с бедро. Черные полосы, бугрящиеся мышцы, гордая, гладкая голова с острым, как бритва, клювом. Глаза цвета янтаря с полуночными зрачками.

– Дыхание Идзанаги, – прошептала Юкико, изумленно прищурившись.

Снова сверкнула молния, осветив зверя перед ней.

Невозможно.

Немыслимо.

Она заглянула внутрь себя, в то место, куда отказывалась проникать с того дня, когда наступил конец, которое покрылось коркой пыли десятилетней давности. Там до сих пор теплилось тихое пламя, невероятно потускневшее с тех пор, как зародившиеся в ее чреве искры обрели разум, начали жить собственной жизнью и научились мечтать.

Однако Юкико нащупала крохотный огонек, словно ждущий ее в очаге из обугленного камня, который состарился под давлением лет.

Но этот очаг все равно остался камнем. Крепким. Несокрушимым. А когда трут разгорится, пламя ярко вспыхнет и принесет тепло туда, где мгновение назад была тьма.

Юкико посмотрела на облака и почувствовала его. И вспышку агрессии. Любопытство. Дикое, трепещущее и обжигающе горячее, такое живое и невероятное, что Юкико переполнилась радостью. Она прижала пальцы к губам, но не выдержала, рассмеялась, и смех вылился бурлящим потоком из бездонных глубин ее души.

Какой красавец…

Арашитора кружился, опускаясь сквозь ливень, скользя между струями дождя. Крылья потрескивали от молний, воспламеняясь с каждой дугой, пересекающей небеса. Вниз, вниз и вниз. Юкико спрыгнула со сцены и побежала, шлепая по грязи, до того участка, где он приземлился, забрызганный черным, и отряхнулся, как промокшая гончая.

Она остановилась в нескольких футах, вытянув руку, думая, что обезумела, ведь скорее бы луна раскололась на куски, чем случилось такое, и, наверное, горе и утрата взяли над рассудком верх и опрокинули ее в бездну.

А он взревел. Громоподобно. Оглушительно. Звук давил на грудь и пульсировал в животе. Предупреждающий рев зверя, когда ступают на его территорию. Шерсть вздыбилась, когти рвали землю, а хвост вытянулся как хлыст. Он излучал гордость, агрессию и прекрасные могущество и волю.

Она замерла. Не шевелясь.

Не делая ни одного движения.

Застыла.

ЗНАЮ ТЕБЯ.

Голос зазвенел в ее сознании подобно раскату грома – в том самом месте, в котором когда-то порхали теплые и чудесные мысли, вместе с любовью возносившие Юкико выше облаков. От дивной песни, от огня, у нее вновь заныло сердце, и она ущипнула себя, решив убедиться, что это не сон и не видение, и вдруг окончательно узнала его.

Ты его сын, да?

Юкико вдохнула тепло в разум арашиторы, передала ощущение от своих давних воспоминаний. И напомнила о комочке перьев и меха, чихающем и рычащем, когда она захотела обнять его на троне Сусано-о, а он, еще совсем детеныш, царапал камень острыми когтями.

Ты – его надежда.

Она одарила его улыбкой.

Маленький Райи.

Из пасти грозового тигр вырвалось рычание, грохочущее, тектоническое, от которого затряслась земля.

НЕ МАЛЕНЬКИЙ. УЖЕ НЕ МАЛЕНЬКИЙ.

Он расправил крылья, и оперение осветили яркие вспышки.

СУКАА УШЕЛ. И ЕГО ЗАКОН ТОЖЕ.

Она шагнула к нему сквозь падающий дождь, убирая волосы с лица. Он был невозможно прекрасен. Такой же высокий и широкоплечий, каким был его отец, янтарные глаза горели яростью, вопрошая, наполняя ее ощущением, что она вернулась домой: вошла в хорошо протопленную комнату после десяти лет блужданий во мраке. Вокруг бушевала буря и звучала старая, как мир, песня, а дожди смывали все. Затопляя землю, потоки воды пробуждали новые семена в свежей почве.

Все, что было раньше.

И все, что будет потом.

ТЕПЕРЬ РАЙИ – ХАН СТАИ КРАЯ ВЕЧНЫХ БУРЬ.

Юкико услышала крики, рев, похожий на раскаты грома. И, подняв глаза, увидела арашитор: гладкие и острые как бритва, они рассекали небеса и преисполнили ее сердце счастьем, а глаза – слезами, которые терялись в дождевых струях.

Она развернулась, вскрикнув от чистого, безудержного, сводящего с ума восхищения, раскинув руки, когда грозовые тигры взмыли над головой, и Юкико насчитала больше тридцати черных, белых и серых, самцов, самок и детенышей, заполняющих облака песней.

ПОМНЮ ТЕБЯ.

Она опустила руки, уставилась на грозового тигра, на ее ресницах блестели капельки дождя и слезинки.

Юкико вновь шагнула к арашиторе, и на ее губах заиграла улыбка, отозвавшаяся в его разуме.

ЗНАЮ, КТО ТЫ.

И кто же я, всемогущий Хан?

И она почувствовала исходящее от него тепло, зарождающуюся в глубине души улыбку. Он расправил крылья.

Склонил голову. Замурлыкал.

ТЫ – ЮКИКО.

Глоссарий

ОБЩИЕ ТЕРМИНЫ

Араши-но-одорико – буквально «танцующие всадники шторма». Легендарные герои из прошлого Шимы, сражавшиеся верхом на арашиторах. Самые известные Танцующие с бурей – это Кицунэ-но-Акира (убивший великого морского дракона Букяку) и Тора Такехико (пожертвовавший своей жизнью, чтобы закрыть Врата Дьявола и остановить орды йоми, проникающие в Шиму).

Арашитора – буквально «штормовой тигр». Мифическое существо с головой, передними лапами и крыльями орла и задними лапами тигра. Считались давно вымершими. Традиционно использовались кастой легендарных героев Шимы, известных под именем Танцующие с бурей, как летающие верховые животные. Этих зверей называют грозовыми тиграми.

Буракумин – человек низкого происхождения, который не принадлежит ни к одному из четырех кланов дзайбацу.

Бусидо – буквально «Путь воина». Кодекс поведения, которого придерживается каста самураев. Принципы Бусидо: прямота, храбрость, великодушие, уважение, честность, честь и верность. Последователь Бусидо проводит жизнь в постоянной подготовке к смерти. Их конечная цель – умереть с честью, служа своему господину.

Бусимен – солдат по происхождению, который поклялся следовать Кодексу Пути Бусидо.

Даймё – могущественный местный властелин, управляющий одним из дзайбацу Шимы. Это звание, как правило, передается по наследству.

Дзайбацу – буквально «богачи». Четыре клана-конгломерата островов Шима. После восстания против императоров Тенма сёгун Казумицу вознаградил своих помощников, передав им в управление обширные территории. Кланы, к которым принадлежали новые даймё (Тигр, Феникс, Дракон и Лис), постепенно поглотили кланы окружающих земель путем экономических и боевых действий и стали называться «дзайбацу».

Династия Казумицу – наследственная монархия сёгунов, управляющих островами Шима. Названа по имени монарха первой линии, получившего этот титул, – Казумицу I, который возглавил успешное восстание против продажных императоров Тенма.

Гайдзин – буквально «иностранец». Человек не из Шимы. Сёгунат Шимы вел завоевательную войну в стране гайдзинов Морчебе на протяжении двадцати с лишним лет.

Гильдия Лотоса – клика фанатиков, которые следят за производством чи и распространением удобрения иночи в Шиме. Все вместе они именуются «гильдийцы». В Гильдию Лотоса входит три сословия: рядовые «лотосмены», инженеры секты «мастера-политехники» и «чистильщики», священники. Лже-особи являются подсектой сословия мастеров-политехников.

Ёкай – общий термин для сверхъестественных существ. Считается, что они происходят из царства духов. К ним относятся арашиторы, морские драконы и ужасные óни.

Иночи – буквально «жизнь». Удобрение, которое применяют на полях кровавого лотоса для предотвращения деградации почвы, вызванной токсичностью растения.

Ирэдзуми – татуировка, которую наносят стальными или бамбуковыми иглами, вводя чернила под кожу. Члены всех кланов Шимы носят тотем своего клана на правом плече. Городские жители часто наносят на левое плечо символ, обозначающий профессию. Чем сложнее татуировка, тем богаче ее владелец. На нанесение большой и сложной татуировки могут уйти месяцы или даже годы, и стоить такая татуировка может несколько сотен кука.

Ками – духи, силы природы или существа, обитающие в мире. Это слово может обозначать очеловеченных богов, например Идзанаги или Райдзина, или силы природы, например огонь или воду. У каждого клана Шимы также имеется ками – защитник, имя которого он носит.

Кицунэ – буквально «лис», «лиса». Один из четырех кланов дзайбацу Шимы, известный хитростью и везением. Клан Кицунэ живет неподалеку от населенных духами гор Йиши и поклоняется Цукиёми, Богу Луны. Также: ками, дух-защитник этого же дзайбацу, который, как говорят, приносит удачу тем, кто носит его знак на теле. Выражение «Кицунэ приглядывает за своими» означает необъяснимую удачу.

Кровавый лотос – ядовитое цветущее растение, культивируемое жителями Шимы. Кровавый лотос отравляет почву, на которой произрастает, и земля становится бесплодной. Кровавый лотос используется для производства чая, лекарств, наркотиков и тканей. Семена цветов обрабатываются Гильдией Лотоса для производства чи – топлива, на котором работают все машины сёгуната Шимы.

Кука – деньги Шимы. Плоские прямоугольные монеты, изготовленные из полосок плетеного металла: железа (более высокой стоимости) и меди (более низкой стоимости). Для проведения мелких сделок монеты режут на части, которые известны как «биты». Одна железная кука стоит десять медных куков.

Óни – демон подземного мира Йоми, по общему мнению, рожденный Богиней Идзанами после ее пребывания в Царстве мертвых. Старые легенды гласят, что существует тысяча и один демон. Они – живое воплощение зла и получают наслаждение от убийства и несчастий людей.

Рю – буквально «дракон», один из четырех кланов дзайбацу Шимы. Известны как великие исследователи и торговцы. На заре Империи Рю были кланом морских разбойников, совершавших налеты на северные кланы. Они поклоняются Сусано-о, Богу Бурь и Штормов. Также: ками-защитник дзайбацу Рю, могущественный дух зверя и сила природы, связанная со стихийным разрушением, храбростью и морским владычеством.

Сáма – суффикс, используемый после имени человека при обращении. Это намного более уважительный вариант суффикса «сан». Применяется для обращения к человеку более высокого ранга, чем говорящий.

Самурай – представитель военной знати, соблюдающий Кодекс Бусидо. Каждый самурай должен присягнуть на верность господину – даймё клана или самому сёгуну. Величайшая цель жизни любого самурая – с честью погибнуть в бою за своего господина. Самые опытные и богатые воины облачены в тяжелые латы и доспехи о-ёрой, работающие на топливе чи, из-за которых их называют «железными самураями».

Сан – суффикс, используемый после имени человека при обращении. Это обычная уважительная форма обращения к сверстникам или коллегам, похожая на обращение «господин» или «госпожа». Обычно используется по отношению к мужчинам.

Сёгун – буквально «командующий войсками». Передающийся по наследству титул военного диктатора островов Шима. Текущая линия правителей происходит от Торы Казумицу, командующего армией, который возглавил кровавое восстание против бывших наследственных правителей Шимы, императоров Тенма.

Сэйи-тайсёгун – буквально «великий полководец, покоряющий варваров с Востока».

Сэнсэй – учитель.

Сэппуку – форма ритуального самоубийства, при которой исполняющий этот ритуал человек вспарывает себе живот кинжалом слева направо, а затем его обезглавливает кайсякунин («помощник», обычно доверенный товарищ). Считается, что смерть от сэппуку помогает избежать потери лица и может спасти от позора семью самурая. Для искупления особого позора практикуют альтернативную версию сэппуку – «дзюмондзи гири» (крестообразный надрез). В этом случае самурая не обезглавливают, а вместо этого он выполняет второй вертикальный разрез в животе и молча переносит страдания, пока не умрет от потери крови.

Тора – буквально «тигр». Величайший из четырех дзайбацу Шимы, а также клан, из которого происходит династия Казумицу. Тора – это клан воинов, поклоняющихся Хатиману, Богу Войны. Также: ками-защитник этого же дзайбацу, тесно связанный с понятием свирепости, голода и плотских желаний.

Фушичо – буквально «феникс». Один из четырех кланов дзайбацу Шимы. Клан Феникса живет на острове Йотаку (блаженство) и поклоняется богине Солнца Аматэрасу. Из клана Феникса традиционно происходят величайшие художники и ремесленники Шимы. Также: хранитель ками того же дзайбацу – сила природы, тесно связанная с понятиями просвещения, вдохновения и творчества.

Чан – уменьшительный суффикс, прибавляемый к имени человека. Означает доброжелательность, симпатию говорящего по отношению к своему собеседнику. Обычно используется для обращения к детям и молодым женщинам, девушкам.

Чи – буквально «кровь». Горючее топливо, на котором работают машины сёгуната Шимы. Топливо получают из семян кровавого лотоса.

ОДЕЖДА

Дзин-хаори – накидка в стиле кимоно, которую носят самураи.

Дзюни-хитоэ – кимоно для аристократок, придворных дам; необычайно сложный элегантный наряд.

Кимоно – длинное, до лодыжки, Т-образное платье с длинными широкими рукавами, которое носят и мужчины, и женщины. Молодые незамужние девушки носят кимоно с более длинными рукавами, что указывает на их статус. Кимоно может быть очень разным – от повседневного до очень официального. Традиционное кимоно содержит двенадцать и более отдельных частей, в том числе до шестидесяти квадратных футов ткани.

Мемпо – маска для лица, один из элементов брони, которую носят самураи. Мемпо часто создаются в виде морд фантастических существ или с использованием гнутых форм для устрашения врагов.

Оби – пояс, который обычно носят с кимоно. Мужские оби обычно узкие: не более четырех дюймов в ширину. Традиционный женский оби может достигать фута в ширину и до двенадцати футов в длину. Оби завязывают сложным большим декоративным узлом на спине. Существуют сложные правила этикета о том, какие оби можно носить в каких ситуациях и каким узлом их следует завязывать.

Уваги – кимоноподобная куртка длиной до середины бедра. Уваги могут иметь длинные широкие рукава или быть без рукавов, чтобы было видно ирэдзуми владельца.

Хакама – традиционные японские длинные широкие штаны в складку, похожие на юбку, которые крепятся к талии. Хакама имеют семь глубоких складок, две на задней части и пять на передней – каждая представляет одну из семи добродетелей Бусидо. Существует вариант хакама без разделения (то есть больше похожие на юбку), предназначенные для ношения поверх кимоно.

ОРУЖИЕ

Вакидзаси – меч с острым концом и тонким изогнутым клинком, длиной один-два фута, с короткой рукояткой для захвата одной рукой, обвитой крест-накрест шнуром. Обычно его носят в паре с катаной – мечом с более длинным лезвием.

Дайсё – парный комплект мечей: катана и вакидзаси. Оружие, как правило, изготавливает один и тот же мастер, украшая одинаковым узором лезвие, рукоятку и ножны. Дайсё – это символ статуса, обозначающий владельца как члена касты самураев.

Катана – меч с изогнутым тонким клинком с односторонним лезвием, длиной более двух футов. Благодаря длинной рукояти, обвитой шнуром, его можно выхватить двумя руками. Катаны обычно носят с вакидзаси, для которого характерен более короткий клинок.

Нагамаки – нечто среднее между нагинатой и мечом, но больше похоже на меч. Оружие с большим и тяжелым клинком. И рукоять, и клинок могут достигать трех футов в длину. Напоминает нагинату, но рукоять изготовлена как у катаны – обвита шнурами крест-накрест.

Нагината – промежуточное оружие между мечом и копьем, но больше напоминает копье, с изогнутым лезвием и острым концом. Его длина обычно составляет пять-семь футов. Клинок может достигать трех футов в длину и похож на клинок катаны.

О-ёрой – костюм самурая из тяжелой брони, приводимый в действие двигателями, работающими на топливе чи. Броня увеличивает силу владельца и неуязвима для обычного оружия.

Танто – короткий кинжал с одним или двумя лезвиями длиной от шести до двенадцати дюймов. Женщины используют танто для самообороны, потому что его легко спрятать внутри оби.

Тэцубо – длинная боевая дубинка, палица из твердого дерева или железа, один конец которой покрыт железными шипами или зубцами. Используется для нанесения сокрушительных ударов по доспехам, лошадям или оружию врага во время битвы. При использовании тэцубо необходимо удерживать равновесие и обладать огромной силой, поскольку в случае промаха нападающий будет открыт для контратаки.

РЕЛИГИЯ

Аматэрасу – Богиня Солнца, дочь Идзанаги. Родилась вместе с Цукиёми, Богом Луны, и Сусано-о, Богом Бурь и Штормов, когда ее отец вернулся из Йоми и омылся, чтобы очистить себя от грязи Йоми. Аматэрасу – доброжелательное божество, которое дарует и олицетворяет жизнь, хотя в последние десятилетия ее считали суровой и неумолимой богиней. Она не любит ни одного из своих братьев, отказывается разговаривать с Цукиёми и терпит постоянные издевательства Сусано-о. Покровительствует дзайбацу Феникса. Ей часто поклоняются женщины.

Голодные мертвецы – беспокойные обитатели подземного мира. Души нечестивцев, обреченные на вечный голод и жажду во тьме Йоми.

Идзанаги (Бог) – также Идзанаги-но-Микото, буквально «тот, кто приглашает», Бог-Создатель островов Шима. Он – доброжелательное божество, которое вместе со своей женой Идзанами создал острова Шима, пантеон богов и все живое на этих островах. После смерти жены во время родов Идзанаги отправился в Йоми, чтобы вернуть ее душу на землю живых, но не смог этого сделать.

Идзанами (Богиня) – также называемая Матерью Тьмы и Вестницей конца Эндзингер, жена Идзанаги, Бога-Создателя. Родив острова Шима, Идзанами умерла и попала в подземный мир Йоми. Идзанаги очень хотел вернуть жену, но темные силы Йоми уже проникли в нее, превратив в злобную силу и ненавистницу живых. Она стала матерью тысячи и одного демона óни, которые существуют, чтобы изводить народ Шимы.

Йоми – самый глубокий круг ада, куда на вечные страдания отправляются гнить зловещие мертвецы. Это дом демонов и Матери Тьмы, Леди Идзанами.

Круги ада – собирательный термин для девяти кругов существования, куда душа может попасть после смерти. Большая часть кругов ада – это места, куда души отправляются временно, чтобы пережить страдания за совершенные в течение жизни грехи и затем переродиться для новой жизни. Раньше на островах Шима был только один круг ада – темная яма Йоми с гнилью. Затем Господь Идзанаги приказал королям Йамы управлять душами обреченных, чтобы помочь им достичь просветления.

Райдзин – Бог Грома и Молнии, сын Сусано-о. Райдзин считается жестоким богом, обожающим хаос и случайные разрушения. Он создает гром, стуча в свои барабаны по всему небу. Он является создателем арашиторы, грозового тигра.

Сусано-о – Бог Бурь и Штормов, сын Идзанаги. Родился вместе с Аматэрасу, Богиней Солнца, и Цукиёми, Богом Луны, когда его отец вернулся из Йоми и омылся, чтобы очистить себя от грязи Йоми. Сусано-о считается доброжелательным богом, но он постоянно издевается над своей сестрой Аматэрасу, Богиней Солнца, заставляя ее прятать лицо. Он – отец Райдзина, Бога Грома, который создал арашитору, грозового тигра. Является покровителем дзайбацу Рю.

Хатиман – Бог Войны. Первоначально был божеством, которое считали в основном учителем ведения войн. В последние десятилетия Хатиман вновь стал олицетворением Бога Войны, чтобы обдумать более жестокие способы ведения войны правительством Шимы. В настоящее время его считают воплощением войны, изображая с оружием в одной руке и белым голубем в другой, что означает стремление к миру, но готовность к действию. Он покровитель дзайбацу Тигра.

Цукиёми – Бог Луны, сын Идзанаги. Родился вместе с Аматэрасу, Богиней Солнца, и Сусано-о, Богом Бурь и Штормов, когда его отец вернулся из Йоми и омылся, чтобы очистить себя от грязи Йоми. Цукиёми разозлил свою сестру Аматэрасу, когда убил Уке Мочи, Богиню Пищи. С тех пор Аматэрасу отказывается разговаривать с ним, поэтому Солнце и Луна никогда не появляются на небе вместе. Это тихий бог, он любит покой и учебу. Является покровителем дзайбацу Кицунэ.

Энма-о – один из девяти царей Йамы и главный судья во всех кругах ада. Энма-о выносит окончательный вердикт о том, куда отправится душа после смерти и как скоро ей будет позволено вернуться на колесо жизни.

Благодарности

Джей Кристофф хотел бы широко раскинуть руки и устрашающе обнять следующих выдающихся людей:

Аманду – почти за все;

Пита Вулвертона и Джули Крисп – за то, что разрешили мне убить моих любимцев;

Бранс Битч, Шаркгерррл и Зэ КитКэт – за то, что все еще общаетесь со мной после травмы, полученной после прочтения и критического разбора этой кровавой вакханалии убийств;

Мэтта Биалеру и ЭлТи Рибар – за сломанный большой палец правой руки и меткие выстрелы.

Как всегда, особая благодарность потрясающим Энн Брюэр, Мэри Уиллемс, Джастину Велелле, Мелиссе Хастингс, Полу Хохману, Кэсси Галанте, Кортни Сэнкс и сотрудникам отдела по связям с общественностью и маркетинга в издательстве St. Martin’s Press; Белле Пэган, Луизе Бакли и всем остальным в Tor UK, Шарлотте «Я не тормоз» Ри, Хейли Крэнделл и всей команде Pan Macmillan Australia, а также всем наземным экипажам во всех странах, где моя книга побывала до меня.

Скотту Вестерфельду, Пэт Ротфусс, К. В. Джетеру, Стивену Ханту, Мариссе Мейер и Кевину «Други» Хирн – за восхищение, привлечение внимания к моему творчеству и продвижение этой книги.

Лэнсу Хьюитту, Нарита Мисаки, Судаяма Аки и Полу Чехнеру – за то, что были моими гуру во всем, что касается Японии.

Кире «Императрице» Островска – за ее помощь с русским.

Веб-мастеру Брэду Карпентеру – за то, что не бьет меня кулаком по горлу каждый раз, когда я что-то меняю. И неподражаемому мистеру Харту – за место крушения.

Марку, Би-Мони, Рэйфу, Виз, Сёрли Джиму, Эли, Байберу, Зэ Дред Пайрэт Глуфтис, Томасу, Стиву, Мини, Сэму, Патрику, Счастливчику Филу, Дэйву, Красавчику Тому, Ксав, Папочке Снэку и всем остальным замечательным членам моей команды ботаников, бывшим и нынешним, – за то, что предотвратили мое медленное погружение в изоляцию и безумие в стиле Говарда Хьюза.

Доктору Сэму Боудену – за советы по всем вопросам, ответы на которые знают только доктора.

Имону Кенни – за помощь с радиоэфиром.

Араки Михо – еще раз спасибо за прекрасную каллиграфию.

Джимми Зэ Оррсам – за логотипы наших кланов и компанию в All Things Metal и сэру Кристоферу Тово – за то, что он раскрыл мою привлекательную сторону.

Джейсон Чан, ты опять все испортил, чувак. Я должен тебе столько пива.

Книжным блогерам – слишком долго перечислять, но совсем не сложно помнить. Ваша страсть, энергия и самоотверженность не перестают меня удивлять. Вы знаете, кто вы. И я знаю, кто вы. Всегда оставайтесь такими же крутыми.

Моей семье – за то, что всегда остается рядом. Простите, что у меня не всегда есть время для вас.

Всем, кто сочинил для меня стихи, написал музыку, картины или просто что-то создал, или помогал распространить информацию. Всем, кто сделал татуировку Войны Лотоса (!!!) или пришел посмотреть на меня на конференции или шоу, или написал, упомянув в соцсетях обо мне или замечательной трилогии, всем, кто сопровождал меня в удивительном путешествии, даже если вы просто листали страницы. Эти три книги очень сильно изменили мою жизнь, и я бесконечно благодарен вам за компанию на долгом и часто одиноком пути.

И наконец, Юкико и Буруу – за то, что открыли дверь в самую удивительную главу моей жизни. Я буду скучать по вам, ребята.

Остальным – до встречи в новом мире. Он будет убойным.

Джей Кристофф

Апрель 2014

Примечания

1

Марио Савио (1942–1996) – знаменитый американский активист; цитата из его программной речи «Лечь костьми на шестеренки» (1964). – Прим. ред.

2

Блэкбёрд (от английского слова blackbird) – черный дрозд. – Здесь и далее прим. пер.

3

Чи-монгеры – производители и торговцы чи.

4

Ойчо-кабу – японская карточная игра.

5

Шинши – джентльмен по-японски. Джентльменом называли главаря банды якудза, убившего Джуру (см. «Предатель рода»).

6

Дум (от английского слова doom) – смерть, гибель, конец света.

7

Дзика-таби – традиционная японская обувь с отделенным большим пальцем.

8

Додзё – в японском буддизме, а также синтоизме – особое место, предназначенное для медитации.

9

Фальшфейер – пиротехническое сигнальное средство.

Content

Джей Кристофф
Несущая смерть

Персонажи трилогии «Война Лотоса»

Часть первая Рождение

Пролог

1 Раскол

2 Капитуляция

3 Сброшенная кожа

4 Скарификация

5 Пробуждение

6 Мятеж

7 В тени Колосса

8 Лорд Лисов

9 То, что будет

10 Море железа

Часть вторая Скорбь

11 Битва при Каве

12 Карты сданы

13 О девушке

14 Дымящий и кричащий

15 Семена

16 Кровь и гром

17 Марш Землекрушителя

18 Пересмешник

19 Падение

20 Не могу и не буду

21 Медленно алея

22 Размыкая объятия

23 Тысяча красных солнц

24 Внутри

25 Предтеча

26 Этот момент

Часть третья Смерть

27 Мальчик, который не просит

28 Символ

29 Заново

30 Очищение

31 Видеть и верить

32 Наследие

33 Вслед за светом

34 Конец сну

35 Накануне

36 Черный снег

37 Все идет по плану

38 Распад

39 Симфония костей и крови

40 Опавшие цветы

41 Образы потерь

42 То, что будет

43 Яркий, как солнце

44 Поджигатели

45 Все, что было бы

46 Перепутье

47 Великолепный способ умереть

48 Перед рассветом

49 Или вообще ничего

50 Порочный горизонт

51 Эндзингер

52 Искусство разрушения

53 Эпитафия

54 Панегирик

Эпилог

Глоссарий

Благодарности

Примечания