Наталья Способина

Прядущая. И оживут слова

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Наталья Способина, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Посвящается моим читателям, которые в далеком две тысячи девятом году полюбили героев этой истории и отправились вместе с ними в долгое и увлекательное путешествие. Вы лучшие! Спасибо вам за поддержку

Скажи мне, автор, кто я в этой саге?

Я на героя точно непохож.

Ты видишь только строчки на бумаге,

А я… ты знаешь, ненавижу ложь.

Я не хочу терпеть несправедливость,

Я злюсь, когда мой враг на шаг вперед,

Я не люблю твою дурную милость,

Ведь за нее опять предъявят счет.

Ты чью-то смерть, не думая, опишешь –

Опишешь и забудешь до поры,

А мне ведь после с этим жить, ты слышишь?

И выжить, и не выйти из игры…

Ответь же мне! А впрочем, нет… помедли.

Рассвет написанный немыслимо хорош.

Мне это утро вдруг почудилось последним…

Не отвечай – боюсь, опять соврешь.

Мою усталость перепишешь в смелость,

И я, конечно же, не поверну назад…

Но знаешь, автор, мне бы так хотелось

Хотя бы раз взглянуть тебе в глаза.

Когда бессильно ветер треплет стяги,

Когда дрожит у уха тетива,

Ты видишь только строчки на бумаге…

Смотри теперь, как оживут слова.

Глава 1

Солнце поднималось над Стремной, как и сотни лет назад, все так же играя на быстрых волнах. Оно золотило верхушки деревьев и пики сторожевых башен. То тут, то там слышались привычные звуки: крик петуха, звон колодезной цепи, скрип петель и половиц, негромкие голоса. Город просыпался, готовясь к новому дню. Новому дню новой жизни.

Волны набегали на мелкие камни и откатывались обратно, оставляя после себя белую пену. С каждым разом они подбирались все ближе. С самого детства я любила море за то, что оно, бескрайнее и могучее, умело быть ласковым и теплым. Но в этот раз с морем было что-то не так. А может быть, что-то не так было со мной.

– Ну где вы там? – Лена уже стояла у подножия лестницы, ведущей с пляжа.

Оля с мученическим стоном поднялась с гальки и отряхнула шорты. Мы планировали где-нибудь поужинать и собрать вещи, чтобы завтра с самого утра выехать по выбранному заранее маршруту. В этот раз мы решили попутешествовать вдоль побережья Чёрного моря.

Вот только мое радостное предвкушение предстоящего отпуска сменилось необъяснимой тревогой. Совершенно ничем не обоснованной. Все складывалось отлично: мы с девчонками прекрасно долетели, провели два чудесных дня на море, а впереди нас ждало целых три недели путешествия и беззаботного отдыха с выключенными телефонами и запретом говорить о работе.

– Идешь? – Оля тронула меня за плечо, и я собралась было встать, но почему-то качнула головой.

– Пару минут еще посижу и догоню.

– Подходи тогда к пиццерии у памятника, – подруга окинула меня внимательным взглядом и пошла к поджидавшей нас Лене.

Я оценила ее тактичность, впрочем, понимала, что расспросов за ужином не избежать. Самое забавное заключалось в том, что ответов у меня не было. Ну не говорить же: «Что-то мне тревожно. Давайте вернемся в Москву»?

Проводив взглядом подруг, которые вдруг помчались вверх по крутой каменной лестнице наперегонки, я осмотрелась по сторонам. Для раннего вечера народу на пляже было неожиданно мало: метрах в пяти от меня собирало вещи шумное семейство с близнецами, а чуть дальше сидел седоволосый мужчина, то и дело бросавший камушки в воду.

Очередная волна окатила не только мои ступни, но и подол длинного льняного платья. Я вскочила на ноги и отступила прочь. Сидеть у моря расхотелось. Девчонки успели скрыться из виду, поэтому я решила прогуляться по берегу до следующего выхода с пляжа и перехватить их по пути.

Вода лизнула мои ступни, и я поежилась. Несмотря на то что было тепло, меня вдруг пробрал озноб. А ведь, собираясь сюда, я думала, что море сможет меня успокоить, как в каждый мой приезд с самого детства. Но на этот раз даже шелест волн вызывал тревогу.

Во мне будто появилась невидимая нить, которую кто-то накручивал на веретено и тянул куда-то, тянул. Странно было думать о веретене в двадцать первом веке, но с недавних пор эта тема была мне близка. Дело в том, что несколько месяцев назад я начала писать роман, хотя заниматься ничем подобным никогда не планировала. Просто вдруг в моей голове стали появляться сюжеты, в которых как раз и мелькали старинные наряды, русские печи, масляные лампы, веретёна… Эти сюжеты возникали так естественно, словно в памяти всплывали истории о хорошо знакомых людях. Почему-то я решила их записывать, хоть и была далека от писательства. После окончания университета я вот уже три года работала переводчиком, и основную часть моей работы составляли устные переводы на деловых встречах, а это никоим образом не способствовало полету художественной мысли. Да и с фантазией дело у меня всегда обстояло не очень. Именно поэтому то, с какой радостью я окунулась в новое увлечение, как легко картинки превращались в строки, должно было бы меня насторожить. Но мне было слишком уютно в выдуманном мире с выдуманными героями: красивыми, благородными, честными и такими настоящими, что мое окружение казалось порой лишь жалкой их тенью.

Тогда я еще не знала, что это не я придумала мир, а мир придумал меня и записал в свою книгу чернилами, очень похожими на кровь.

– Деда, а почему наш город называется Свирь? – Мальчик лет шести отбросил в сторону пучок травы, которым до этого натирал деревянную плошку, утер рукавом вспотевший лоб и посмотрел на белолапого щенка, грызущего кость неподалеку.

Его дед, чинивший упряжь, некоторое время молчал, пытаясь поймать ускользающий ремешок подпруги и соединить его с новым. Поймал, закрепил, улыбнулся: все-таки есть еще сноровка, хоть глаза уж не те.

– Потому что строили его люди, пришедшие с севера.

– Из-за моря? – ахнул малыш, вмиг позабыв о щенке.

– Из-за моря, – медленно повторил дед, оглядывая работу. – В год Большой войны. Укреплением он был, Малуш. Запасы еды здесь сберегали, приют тем, кто без дома да без защиты остался, давали. Да сигналили судам, что по реке шли. Вестовой огонь отсюда путь брал.

– А «вестовой» – это какой же? – малыш пододвинулся ближе и устроился поудобнее. Обычно дед был немногословен, но уж если что-то рассказывал, то так интересно, что дух захватывало.

– Ходоки сюда шли с вестями с внутренних земель. Оно же видишь как, – старик отложил подпругу в сторону и взялся за следующую, – город-то наш один-единственный на пути вглубь земель стоит. Пройдешь мимо него – считай, что всю землю нашу захватил.

– Да неужто нашу землю захватить можно? – засомневался малыш. – Вон она какая большая. И воинов у князя тьма…

– Воинов-то тьма. Да как их, воинов, вовремя-то упредить? Да соседей? А княжеские суда, с северным людом уговор заключившие, вести те получали. И сами передавали. Кому голубя почтового отправляли, кому – факелом знак. Сколько благодаря тем вестям люду спаслось, один Перун знает. Только добра много земле этот город принес. Не раз он на ее защиту вставал. Башни-то да ворота видишь какие? Еще с тех времен. Да река быстрая. Говорят, ни разу враг в наш город так и не ступил. И мимо не смог пройти. Все в водах Стремны сгинули.

Старик надолго замолчал, глядя куда-то поверх плеча Малуша: то ли на башню, возвышавшуюся над деревьями, то ли на облака, потихоньку затягивавшие небо. Внук поерзал от нетерпения, а когда совсем уж было решился поторопить, дед снова заговорил:

– Название-то у него другое было. На северном языке. Но трудное оно для нашего слуха, мало его кто запоминал. А Свирь – оно понятней.

– А где же теперь те люди?

– Северяне-то? Домой они ушли, Малуш. Домой… Как птице без гнезда, так и человеку без дома невмоготу. Уходили они от войны со своих земель, а здесь, в наших землях, война их еще страшнее захватила.

– Почему страшнее?

– Потому что чужая она для них была, война та. Не за свою землю гибли, а за нашего князя. И ушли те, кто уцелел, а город остался. Добротный они город построили. Сильные мастера были.

Поначалу меня не удивляло то, что сюжет возникал словно из ниоткуда. Имена, образы, очертания древнего города-заставы – все проступало в сознании как на проявленной пленке. Позже я пыталась понять, почему именно эти имена или названия, откуда взялись эти люди и почему они ведут себя так, и не могла найти ответа. Словно кто-то нашептывал, а мне оставалось только записывать эти странные знакомо-незнакомые сцены. Через какое-то время мне стало казаться, что я знаю Свирь чуть ли не так же хорошо, как свой родной двор. Знакомыми были чисто подметенные улочки, запах леса, шум реки за высокой крепостной стеной. Вдруг выдуманная история стала почти реальностью. Во всяком случае, настоящим миром, который где-то существует. Иногда мне казалось, что я заблудилась между этими мирами, а порой чувствовалось, что мое место там – в городе-воине, обрывающемся в холодную воду и окруженном высокой бревенчатой стеной. Казалось, что я чувствую запах древесины и смолы, слышу шелест леса и лай собак – грозы местных волков: высоких в холке, на крепких лапах, чьи предки были завезены с неведомого севера. И все сложнее было возвращаться в реальность.

Город словно манил, запутывая в своих улочках и дурманя запахами трав.

Воевода Радимир ступил на родную землю. Целых два года не было его у этого берега. Две зимы пережила его милушка, его любимая Златка, здесь без него, две весны встретила. Вернешь их теперь разве? Ни одну слезинку, ни одну бессонную ночь не перечеркнешь, не забудешь. А уж сколько седых волос добавилось матери, да что творилось с бедной Всемилушкой, кровинушкой родной, даже думать было боязно.

Одна радость – не зря поход был. Не только славу он принес – спокойствие в родную землю. Может, теперь придет мир хоть на короткое время и забудут дорогу к родному берегу проклятые квары? Сильно потрепала их княжеская дружина, где среди прочих были и воины Радимира. Верно, нескоро оправятся. Вот только невозможно извести их навсегда. Как изведешь того, у кого дома нет? Чем припугнешь? Это каждый воин Радимира в уме дом держит: кто – жену, кто – мать, а кто – суженую. И страшно за них, мочи нет. А этих ничем не напугаешь. Жжешь корабли, топишь – так новые приходят. Они и к берегам-то только для разбоя пристают. Да такое после себя оставляют, что, раз увидев, ночами не спишь. Одно слово – нелюди.

Радимир первым сбежал по подставленному веслу и спрыгнул в холодную воду. Зачерпнул пригоршню, глотнул, умыл лицо. Дома.

Позади слышался плеск: то воины, не дожидаясь весел, прыгали в воду, поднимая тучи брызг, перекрикиваясь с теми, кто ждал на берегу. Два года ждал. Смех и радостные крики, оттого что вернулись брат, отец, сын, жених, муж, смешались с горестными стенаниями горожан, чьи глаза не отыскали родных в спрыгивающих в воду людях. Из ушедших в поход четырех свирских лодий[1] домой вернулась половина… И теперь два года надежд утекали слезами и причитаниями.

Последним на берег сошел чужеземец. Те, кто не успел разойтись, невольно задерживались взглядом на его непривычной внешности. Уроженцы здешних краев были высоки, статны и темноволосы, чужак же был невысок и тонок, как ивовый прутик, с волосами цвета сухой земли. Радимир обернулся и поманил чужеземца за собой. Значит, вот оно как. Сам воевода его зовет. Не рабом он приехал, выходит, – гостем.

Жизнь течет, дни сменяются днями,

Приучая к глухому покою,

Но порою тревожными снами

Ты бежишь темной, страшной тропою,

Дрожь по телу и сердце на части,

Каркнет ворон в сплетении веток –

Ты вдруг видишь себя настоящим…

Только все исчезает с рассветом.

Глава 2

Я брела по пляжу, держа в руке намокшие босоножки, и размышляла о своем романе. Там река Стремна впадала в море. Я не знала, было ли то море ласковым или же грозило волнами крутому берегу. В моем воображении четко отпечатался только стоявший на Стремне город-застава Свирь. Будто именно он был центром всего и оправдывал своим существованием существование целого мира.

Дойдя до лестницы, я остановилась, передумав догонять девчонок, и оглядела пляж. Семейство уже ушло, а мужчина все еще был здесь. Он сидел, опираясь локтями на согнутые колени и низко опустив голову. Мелькнула мысль вернуться и спросить, все ли с ним в порядке, но в этот момент мужчина вскинул голову, подставляя лицо ветру. Зрение не позволяло мне его толком рассмотреть, но, кажется, у него все было хорошо. Поймав себя на том, что стою и пялюсь на чужого человека, я поспешила отвернуться.

Длинный высокий пирс, уходивший в море метров на пятьдесят, оказался пустым, и я решила немного по нему прогуляться. Именно это решение стало точкой, разделившей всю мою жизнь на до и после.

До конца пирса дойти я не успела. Ветер поднялся внезапно, как будто над морем кто-то включил гигантский вентилятор. Я обернулась. Волны, еще секунду назад добегавшие едва до середины пляжа, врезались теперь в ограничивавшую его каменную стену. Обломок брошенного яркого зонта, забытая кем-то плетеная сумка, ветки, сложенные из камней пирамидки – все это в мгновение ока оказалось смытым водой. Я отыскала взглядом мужчину. Он стоял посреди набегавших волн, явно не собираясь никуда уходить, и успевшая было зародиться во мне паника отступила. Раз местные ведут себя спокойно, значит, такая резкая смена погоды – обычное здесь явление. К тому же пирс возвышался над водой метра на два, так что мне явно ничего не грозило. Успокаивая себя подобными мыслями, я все-таки двинулась в сторону пляжа.

Волна, поднявшаяся рядом со мной, как в фильме про конец света, обрушилась на пирс и сбила меня с ног, каким-то чудом не смыв в море. Упав, я ссадила о камень ладонь и, кажется, разбила коленку. Во всяком случае, ее тоже защипало от соленой воды. Решив на этом закончить прогулку, я вскочила на ноги, подхватила намокший подол и бросилась к берегу.

Следующая волна встала прямо на моем пути, будто стихия решила сыграть со мной в жестокую игру. «Наверное, именно так видят море серферы, когда ловят свою волну», – невпопад подумала я за миг до того, как вода обрушилась на меня сверху, смывая с пирса и унося прочь от берега, точно щепку.

Море было моим другом с самого детства. Став взрослой, я включала шум прибоя, если не могла уснуть или мне нужно было успокоиться. И вдруг море так меня подвело. Эти глупые мысли бились в голове, пока я отчаянно боролась с волнами, швырявшими меня из стороны в сторону, как куклу. Шансов победить в этой игре со стихией не было. Когда пятая по счету волна накрыла меня с головой, я, наглотавшись соленой воды, с трудом вынырнула и поняла, что, кажется, это моя последняя возможность увидеть небо и сделать вдох.

Небо, как назло, было серым и хмурым и сливалось цветом с грохочущими волнами. Я попробовала разглядеть берег, но поняла, что не знаю, с какой он стороны. Очередная волна хлестнула меня по лицу, и стало ясно, что это действительно конец. Сил держаться на поверхности почти не осталось.

– Помогите! – попыталась крикнуть я, но вновь глотнула воды и ушла под воду.

Как же глупо было погибнуть вот так: нелепо и нежданно. Всю жизнь быть осторожной, рассудительной, занудной перестраховщицей, а в итоге оказаться смытой в море и погружаться теперь все глубже, чувствуя, как в голове звенит от недостатка кислорода.

А ведь девчонки ждут меня у кафе. А дома ждут родители. Я в отчаянии взмахнула руками и вынырнула в очередной раз, не понимая, что собираюсь делать, просто зная, что погибать вот так, бессмысленно, не хочу. Вдруг что-то твердое ткнулось мне под локоть, и оказалось, что у меня еще оставались силы испугаться. Воображение успело нарисовать акулу, но на моих глазах волна подбросила ввысь большой обломок то ли коряги, то ли деревянного мостика, и я потянулась за находкой.

Не сразу, но мне удалось ее поймать. Уцепившись за скользкое дерево и старательно отгоняя ассоциации с классикой кинематографа, я попыталась отдышаться и оглядеться, чтобы понять, в какую сторону грести. Но берега не было. Нигде. Мое сердце ухнуло в желудок, а потом подлетело к горлу. Как это возможно? Меня ведь смыло несколько минут назад. Где фонари с набережной, которые включались при первом намеке на сумерки? Где освещение центральной площади? Не могло же море затопить целый город? Он ведь высоко!

Некоторое время я еще старалась осмыслить случившееся, но потом поняла, что важнее решить, что делать дальше. Пока единственным адекватным действием казалось оставаться на месте и ждать помощи. Это было разумно, логично и… до ужаса страшно, потому что я была совсем одна и, насколько хватало глаз, видела лишь бескрайнее море, ощетинившееся свинцовыми волнами.

Стуча зубами от холода, я попыталась себя подбодрить, сказав вслух:

– На дворе двадцать первый век. Меня непременно найдут.

Однако мой голос прозвучал так жалобно, что я невольно всхлипнула.

Господи, кому я вру? Кто будет меня искать? Мы же здесь дикарями! Мы не зарегистрированы ни в одном отеле! Оставалась надежда на девчонок, которые, когда им нужно, кого хочешь достанут. Но сколько времени у них на это уйдет? Буду ли я еще жива к тому моменту?

Стараясь подавить панику, я изо всех сил напрягала слух, чтобы не пропустить шума мотора, гула вертолета, хоть чего-нибудь, но слышала только плеск успокаивающихся волн. В голове крутились мысли о человеке, оставшемся на берегу. Видел ли он, что меня смыло с пирса? Сообщит ли он спасателям? Жив ли он сам?

Почему нам всегда кажется, что беда – это то, что происходит с другими? Почему к ней невозможно оказаться готовым?

Тщетно вглядываясь в бескрайнее море, я отплевывалась от бивших в лицо волн и изо всех сил сжимала холодное дерево. В голову почему-то лезло, что мой последний перевод про ледники так и остался неотредактированным. Вроде бы было не срочно, а теперь… И мой роман запаролен на ноутбуке. Последнее особенно огорчало. Вдруг бы мне за него премию какую-нибудь дали… посмертно. Из моего горла вырвался нервный смешок, тут же превратившийся в еще один всхлип.

Небо решило поддержать мое настроение дождем.

В первый раз в жизни меня накрыло волной глухого отчаяния. Скоро совсем стемнеет, а в темноте шансы быть обнаруженной в открытом море стремятся к нулю. И самое ужасное – я никак не могла повлиять на ситуацию. Кто я против могучей силы природы? Чем я для нее отличаюсь от щепки или мусора, случайно оказавшихся в воде?

Я дрожала от холода, а мои зубы стучали так громко, что, появись здесь моторная лодка, я бы ее не услышала. В голове крутились мысли об акулах и десятках метров глубины под ногами. И какими же мелкими и незначительными казались мне сейчас все мои прежние страхи и проблемы! Вечные претензии и требования со стороны мамы, отстраненность отца, несложившаяся личная жизнь, да даже моя сумасшедшая безответная любовь к преподавателю в универе выглядела сейчас мелкой и ничтожной по сравнению с этим бескрайним морем.

Ночь наступила внезапно, как бывает только на юге. Минуту назад пространство вокруг было просто серым – и вот оно уже чернильно-черное, как будто кто-то невидимой рукой нажал на выключатель. Я с детства панически боялась темноты. Мне всегда мерещились чудовища в углах комнаты и в сумеречных очертаниях предметов. И вот теперь неразличимые в темноте капли дождя шуршали, стучали по воде и шлепали по моему лицу, населяя мир вокруг воображаемыми монстрами. Не знаю, почему я не разжала руки и не позволила ледяной тьме поглотить меня и утянуть в глубину. Наверное, где-то на краю сознания билась мысль, что это все ненастоящее и происходит не со мной. Слабые попытки позвать на помощь закончились сорванным голосом. Разумеется, на зов никто не явился.

Какое-то время я прислушивалась к плеску волн и стуку собственных зубов, а потом прошептала, сама не зная, к кому обращаюсь: «Пусть что-нибудь случится. Пожалуйста. Я больше так не могу. Я согласна на все».

Стоило мне замолчать, как во тьме появилось пятно. Пятно было странным – расплывчатым и покачивающимся. Но это был… свет. Свет – это значит люди. Это значит тепло, спасение. Меня сейчас подберут. Ничего не закончено!

Однако эйфория быстро уступила место панике. Тусклый свет приближался, но кто сказал, что на лодке меня увидят? Это же море. Оно бескрайнее, и в нем каждый год пропадают десятки людей. Сколько из них перед смертью задыхалось от надежды, до последнего не веря, что спасительное судно пройдет мимо, попросту не заметит?! Я снова попыталась закричать, но перетруженные связки выдали лишь еле слышный хрип. Попытка высунуться сильнее из воды едва не закончилась потерей коряги. Мне оставалось только молиться, чтобы этот тусклый покачивающийся свет не исчез и не прекратил приближаться.

Я никогда не думала, что буду на что-то смотреть с такими надеждой и верой, шепча про себя: «Пожалуйста… пожалуйста… иди сюда… Я здесь…»

Свет приближался, не меняя направления. Он будто слышал и двигался точно на меня. Но вдруг, невзирая на отчаянную надежду, в мой затуманенный усталостью и страхом мозг пришла первая тревожная мысль: почему не слышно мотора? Спасательный катер не может идти бесшумно. Впрочем, я тут же попыталась себя успокоить: вероятно, они выключили двигатели. Я ведь не была сильна в судоходных вопросах и спасательных операциях и понятия не имела, как это все происходит. Но неясная тревога не отступала. За первой мыслью пришла вторая: свет движется не от берега. Я не могла объяснить свою уверенность, но вдруг четко поняла, что земля – в другой стороне. Внутренний голос пытался остудить подозрительность, убедить, что мои нелепые сомнения – это от усталости и шока, но что-то не давало мне покоя. И мгновение спустя я поняла что: свет подрагивал. Не мягко покачивался на успокоившейся глади воды, а именно подрагивал. Как будто он был… не электрическим. Вспомнились фильмы про древних мореходов и отчего-то факелы.

Спустя еще мгновение я подумала, что зря так опрометчиво умоляла этот огонь приблизиться, потому что ужас сковал меня почище холода. Из темноты, разрезая килем редкий туман, тихо шла… деревянная лодья. С поднятых весел слетали капли воды, а мутный свет, еще минуту назад дававший надежду, выхватывал из темноты оскаленную морду какого-то чудовища, украшавшую нос. Мозг попытался найти логичное объяснение увиденному – от сна до поклонников ролевых игр, забравшихся слишком далеко от берега, – когда я услышала жуткий визг. И не сразу поняла, что он мой.

Рисовала воздушные замки,

Сочиняла принцесс и драконов,

Презирая границы и рамки,

Создавала иные законы.

Забиралась на шпили и крыши

И беспечно ходила по краю.

Мир молчал, мир, казалось, не слышал,

А потом вдруг сказал: «Поиграем?»

Глава 3

Сознание возвращалось медленно. Сначала вернулись звуки: плеск волн, крики чаек и негромкие чужие голоса. Потом вернулось обоняние – пахло деревом, солью, морем и… псиной. Я попыталась пошевелиться – и мой затылок прострелила острая боль. Запах усилился, вызывая тошноту. Мерное покачивание палубы только все усугубляло. Приоткрыв один глаз, я увидела над собой серое предрассветное небо, расчерченное полосами темных облаков. Где-то рядом горел фонарь, отбрасывая пляшущие тени на борта лодьи. Еще одна попытка пошевелиться привела к очередному приступу тошноты.

– Очнулась, что ли, девонька?

Голос прозвучал совсем рядом, и я невольно дернулась, стараясь отодвинуться подальше от его обладателя. Плечо уперлось во что-то острое, и шуба (или что это было: лохматое и пахнущее псиной?) начала сползать. Я распахнула глаза, поняв две вещи: под шубой на мне ничего нет и я действительно нахожусь на борту деревянного судна. Спасительную мысль «это сон» отогнала острая боль в горле и затылке. Во сне ведь ничего болеть не может, правда?

Говоривший сидел рядом, глядя на меня из-под повязки, стягивавшей его лоб. Я бы не взялась определить его возраст. Волосы под повязкой были седыми, но глаза смотрели зорко. Да и руки, не перестававшие вязать рыболовную сеть, двигались проворно и ловко.

– Где я? – произнести это вслух почти не получилось, но он понял.

– Позади все, – сказал он и вдруг улыбнулся обветренными губами.

«А вот это еще вопрос!» – подумалось мне. Но испугаться всерьез не получилось. Наверное, для моего мозга все случившееся оказалось непосильным испытанием, и он пока решил просто принимать все как есть.

– Где моя одежда? – снова проскрипела я.

Горло драло нещадно, но по сравнению с общим положением вещей это, пожалуй, было мелочью.

– Сушится, – он снова улыбнулся, а потом добавил: – Ох и напугала ты нас, голубка! – и посмотрел при этом так, будто… Будто он меня знал!

– Я… Кто вы?

– Я Улеб. Не признала? – ответил он так, словно это все объясняло.

Улеб. Такое имя встречалось только в книгах про Древнюю Русь. Неужели правда ролевики? Но тогда тем более откуда я могу его знать? Это какой-то розыгрыш? И все же что-то удерживало меня от того, чтобы потребовать прямого ответа, поэтому я просто осторожно произнесла:

– Хорошо… Улеб. Я… нет, не признала.

После этих слов мужчина слегка нахмурился и отложил в сторону снасти.

– Ты потерпи, – зачем-то сказал он. – Скоро воевода придет.

Воевода? Я сцепила руки в замок под невыносимо пахнущей шубой и попыталась не трястись.

– К-куда мы плывем?

– К берегу.

– Господи! Я понимаю, что не в открытое море. К какому берегу? – шок наконец начал отступать, и меня все-таки затрясло. Прижав ладони к лицу, я попыталась не зарыдать в голос.

– К нашему, девонька. Да ты не тревожься так. Ишь, дрожишь, как птица. На вот, выпей.

Моей руки коснулось что-то прохладное. Я осторожно села и посмотрела на протянутую кружку. Она была деревянной, с коваными обручами. Несколько секунд я как завороженная разглядывала кружку, понимая, что видела что-то подобное лишь в музеях или на картинках.

– Я не могу. Меня вырвет, – наконец ответила я.

– Не вырвет, девонька. Пей.

В кружке оказалось что-то похожее на квас, только с запахом трав. Жидкость была теплой и вопреки ожиданиям неплохой на вкус. Но самое удивительное – желудок почти сразу успокоился.

– Мне нужно одеться, – твердо сказала я, возвращая кружку, и, спохватившись, добавила: – Спасибо.

Человек усмехнулся в бороду. Совсем по-отечески.

– Да разве на тебя тут одежду найдешь? Разве что Олегову? Так он… сам, – Улеб сделал странный жест куда-то за борт, а потом встал с ловкостью, которая мне была, пожалуй, недоступна, особенно на качающейся палубе, и отвернулся, чтобы уйти.

– Куда вы? – пролепетала я, вдруг представив, что останусь одна среди… среди… незнакомых людей.

О да! А этот товарищ, назвавшийся странным именем, мне, конечно, знаком. И у него, конечно, самые добрые намерения. Я сглотнула, вновь почувствовав тошноту.

– Вернусь, девонька. Отдыхай пока.

Он скрылся за куском плотной ткани, свисавшим с палубы (или как она правильно называлась?), я же глубоко вздохнула, поморщившись от запаха псины, и начала осторожно оглядываться по сторонам. Я лежала на широкой деревянной скамье у борта. Утренний ветер трепал грязную ткань, которой была отгорожена эта часть лодьи. Скудный свет кованого фонаря выхватывал корабельные снасти и деревянные части судна. Почему мне на ум пришло слово «лодья», когда я увидела надвигавшегося на меня монстра, я не знала. Возможно, оно называлось как-то иначе.

Все здесь было именно старое, а не стилизованное под старину. На деревянном дне я не заметила стыков, будто судно было выдолблено из цельного ствола, и я даже не могла себе представить размер дерева, использованного для его изготовления. Борт, к которому крепилась скамья, был дощатым и пах смолой. Доски здесь соединялись металлическими скобами, покрытыми ржавчиной. Я не могла этого объяснить, но казалось, что судно насквозь пропахло морем и ветром. А еще оно словно дышало. Как любая вещь с долгой историей. Сколько бы денег ни вложили в него современные любители старины, вряд ли они добились бы подобного результата. Да и Улеб не походил на дядечку из соседнего двора. Весь его облик был каким-то нездешним: несвежая повязка на лбу, кудрявая борода, мозолистые ладони…

Несмотря на головную боль, я села, прислонившись к борту, и за неимением ничего лучшего натянула на себя вонючую шкуру. Что происходит?

Я принялась прислушиваться к разговору мужчин, силясь понять хоть слово. Говорили тихо. Голоса были низкими и незнакомыми. Внезапно речь стала быстрой, взволнованной, и послышались тяжелые шаги. Кто-то бежал в мою сторону. Я сжалась на жесткой скамье.

Тяжелая ткань отодвинулась, и в пятно света шагнул Улеб, а за ним показался человек, первое впечатление от которого я могла бы описать одним словом: витязь. Он был высоким и могучим. Если бы здесь был потолок, так бы и напрашивалось «подпирает потолок». Услышав от Улеба «воевода», я ожидала увидеть человека как минимум средних лет, но мужчина был неожиданно молод. Широкие плечи под свободной рубашкой, кожаный ремень с ножнами, из которых… торчала рукоять ножа. Почему-то мой взгляд зацепился за эту костяную рукоять и никак не мог оторваться. В мозгу набатом стучала мысль: это же настоящий нож и его обладатель наверняка умеет им пользоваться. Я сглотнула и, заглянув в лицо мужчине, постаралась рассмотреть его черты при довольно скудном освещении. Темноволосый. Кажется, темноглазый – с такого расстояния понять сложно. Пожалуй, я бы даже назвала его красивым, если бы в тот момент мне не было так страшно. Волосы длиной как у Улеба – чуть касаются плеч. На лбу тоже повязка – то ли ранен, то ли чтобы волосы не мешали. Правильные черты лица, волевой подбородок. Несмотря на молодость, в нем угадывалась властность. Впрочем, чего еще ожидать от воеводы…

Мужчина несколько мгновений пристально меня разглядывал, а потом бросился ко мне и вмиг очутился на коленях рядом со скамьей. Могучие руки оказались неожиданно бережными: подхватили меня под спину, прижали к широкой груди. Его влажные волосы касались моего лба, а он все раскачивал меня и повторял как заведенный:

– Всемилка… Всемилушка…

Имя отозвалось тупой болью в затылке. Я откуда-то его знала, только в тот момент не могла понять откуда.

На миг мне показалось единственно верным решением оттолкнуть этого человека и сказать, что я Надежда, Надюша, как называла мама. И вообще, это все – сон. Но сильные руки продолжали гладить меня по волосам, больно цепляясь за них мозолями, и я не смогла выдавить из себя ни звука.

Наконец он отстранился и посмотрел мне в глаза. В его взгляде было столько боли, что я невольно отшатнулась.

– Все позади теперь. Все прошло. Отдыхай.

Я заторможенно кивнула и позволила уложить себя на скамью и закутать в шубу. Мне нечего было сказать. Я вдруг с пугающей очевидностью поняла, что это все настоящее. Не бутафория, созданная по капризу богатых людей, а настоящий корабль. И Улеб, поправивший на мне отсыревший мех и повторивший в сотый раз «все позади, отдыхай», тоже настоящий. Как и мужчина, во взгляде которого облегчение мешалось с болью. Самым естественным в тот момент мне показалось выплакаться, чтобы вместе со слезами ушли стресс и страх. Но я не могла. У меня просто не осталось сил. Я вдруг почувствовала, что погружаюсь в какую-то вязкую муть. Меня бил озноб, и в этом мутном мареве на грани яви и обморока кто-то настойчиво повторял одно и то же имя: «Всемила…» – хрипло, сорванно, неверяще.

Я хотела попросить его замолчать, но вместо этого потеряла сознание.

Шелест волн, крики чаек, и снасти скрипят…

Этот мир говорит, он дурманит, он дышит.

Тот, оставленный в прошлом, зовет назад,

Только с каждой минутой все тише и тише.

Глава 4

Последовавшие за этим дни я помнила смутно. В редкие минуты просветления я чувствовала мерное покачивание судна и странный, непривычный запах корабля. Свистел ветер, скрипели канаты, порой кричали чайки, неподалеку звучали незнакомые голоса. Я не могла с уверенностью сказать, реальность ли это, – настолько бредовой казалась вся ситуация. Рядом со мной постоянно кто-то находился. Иногда это был человек, назвавшийся Улебом. Он негромко говорил что-то сорванным, простуженным голосом, что-то уютное и успокаивающее, или пел старинные песни, слов которых я не могла разобрать. Чаще же на палубе рядом со скамьей, служившей мне постелью, сидел тот самый мужчина, которого Улеб назвал воеводой. Он то и дело давал мне горькое питье, гладил по волосам и почти ничего не говорил. Но рядом с ним мне почему-то было очень спокойно. Иногда даже казалось, что это вовсе не кошмар, что все так и должно быть. С этой мыслью я вновь впадала в беспамятство.

Приходя в себя, я каждый раз чувствовала, что меня бьет озноб, к которому прилагалась жуткая боль в горле. Во рту ощущался привкус трав, а губы болели. Видимо, когда я была без сознания, травы вливали в меня силой. В одно из пробуждений я услышала слово «лихорадка». Это слово было каким-то старомодным, и я – дитя двадцать первого века – в те минуты еще не осознавала всей опасности ситуации. Здесь не было антибиотиков, здесь не было врачей. Здесь не было ни-че-го.

Окончательно я пришла в себя уже на берегу, в небольшой комнате, пахнувшей деревом и травами. Сквозь приоткрытые ставни пробивался солнечный свет. Мне показалось, что вдалеке слышится плеск волн. Поворачивать голову было больно, но я все же осмотрелась вокруг. Стена, возле которой стояла кровать, оказалась боком глиняной печи. Рядом с кроватью располагался большой деревянный сундук, а вдоль противоположной стены под окном – длинная скамья, на которой была сложена одежда. Дальше я увидела дверь, ведущую, как я предположила, в соседнюю комнату. Под потолком, то там, то тут, висели связки каких-то трав. Я лежала на мягкой постели, укрытая теплым одеялом по самый подбородок. Лоб приятно холодило что-то мокрое, а от компресса на груди пахло медом. Нестерпимо хотелось пить. Тело не слушалось, будто чужое.

Я сглотнула и закашлялась. Кашель был сухим, а мышцы отозвались тупой болью.

Не успела я отдышаться, как дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла странно одетая пожилая женщина. Ее волосы были убраны под платок, завязанный каким-то необычным способом, так, что концы переплетались надо лбом. На ней было длинное простое платье светло-серого цвета и темный фартук с влажными пятнами. Наверное, мой кашель отвлек ее от домашних дел.

– Проснулась? – Ее улыбка светилась искренней радостью. – Хвала Матери-земле! Девочка моя! Мы уж и не чаяли.

Женщина неловко всплеснула руками и от этого жеста стала казаться гораздо моложе. Она несколько секунд просто стояла посреди комнаты, словно не могла решить, что ей делать дальше.

– Я сейчас, – наконец произнесла она и быстро вышла.

Я не мигая смотрела на опустевший дверной проем и старалась успокоиться. Это все ненастоящее. Это не может быть правдой. Если повторить эти слова несколько раз, может, комната исчезнет?

Женщина вернулась быстро, держа в руках большую глиняную кружку, из которой шел пар и привычно пахло травами. Я чувствовала себя слишком разбитой, чтобы спорить или что-то выяснять прямо сейчас, к тому же после травяных отваров мне становилось чуть лучше. Это, пожалуй, было тем немногим, что отчетливо запомнилось мне из периода беспамятства, кроме присутствия воеводы: плеск волн, запах трав, прогоняющий дурман хоть на время, и молчаливое присутствие незнакомого мужчины…

Я попыталась сесть, и женщина, поставив кружку на сундук, пришла мне на помощь. Благодарно улыбнувшись, я устроилась на подушках поудобней. Такой слабости я не испытывала давно – каждое движение требовало неимоверных усилий. Приняв протянутую кружку, я глотнула теплой жидкости. Горьковатый вкус уже казался привычным. Сделав два больших глотка и почувствовав, как согревается все внутри, я снова улыбнулась и увидела ответную улыбку – искреннюю, как если бы эта женщина улыбалась близкому человеку, из-за болезни которого не спала ночами и сходила с ума от переживаний. Я посмотрела на кружку, которую все еще держала в руках, и пробормотала слова благодарности. Мне было немного неловко за причиненные неудобства. Свалилась вот так на голову чужим людям, доставила беспокойство.

Получив в ответ еще одну улыбку, я задала вопрос, показавшийся мне вполне естественным:

– Где я?

Глаза женщины, некогда, наверное, синие, а теперь светло-голубые, словно выцветшие, на миг расширились, а потом она быстро обняла меня, прижав мою голову к груди. Я не успела удивиться этому жесту, как над головой раздался шепот:

– Голубка ты моя бедная, сколько же тебе выпало. Радим сам не свой. Посерел за это время. Ну, ничего… ничего. Наладится все. Слышишь? Как-нибудь наладится. Ты только не думай о том больше и не бойся ничего. Слышишь? Не вспоминай! Теперь ты дома.

Как бы ни была я ослаблена после болезни, мой мозг работал на удивление четко. Из всей речи я выделила два слова: «Радим» и «дома» – и мне захотелось рассмеяться. Я не видела причин, по которым не должна была этого делать. Да я и не смогла бы сдержаться. Звук, похожий на всхлип, вырвался из моей груди. Через секунду я уже хохотала, размазывая слезы по лицу, а женщина то прижимала мою голову к себе, то, наоборот, отстраняла, чтобы поцеловать в висок или в лоб. А я все смеялась и смеялась и никак не могла остановиться. Потому что здраво принять эту ситуацию было невозможно.

– «Дома» – это где? – задыхаясь, выдавила я, уже зная ответ.

– В Свири, доченька, – полушепотом прозвучал голос матери Радимира.

Когда Радимиру было шесть весен, его отец, воевода Всеслав, привел в дом меньшицу – младшую жену. Добронеге невзлюбить бы девчонку, извести со свету, да, видно, имя, данное матерью, впору пришлось, потому и не могла она думать худо о Найдёне. Ишь, имя-то. Девочка была сиротой, и подобрал ее воевода Всеслав, проезжая Ждань. Страшный огонь в тот год по Ждани прошелся да не пощадил ни старых, ни малых. Сказывали, первый дом от кварской стрелы занялся. Видно, так и было, потому что засухи в то лето не было, а свои нипочем бы так не сделали. Дворы в Ждани стояли кучно, и как бы ни был сосед нелюб тебе, коль его дом загорится, так твой двор после будет. Потому-то редкие пожары всем людом тушили. Да тот – самый страшный – ночью начался. Пока спохватились, тушить почти нечего было. Кто-то так и не проснулся, кого-то крик скота разбудил, а все одно – спастись тогда мало кому удалось.

Всеслав отправился в Ждань с обозом – зерно да мед князь выжившим послал. С тяжелым сердцем назад ехал. Все на свой дом примерял. А как бы Радимка с Добронегой вот так: голодные да без крыши над головой в зиму?

Его отряд заметно возрос числом: люди оставляли выжженный город. То тут, то там вместо привычных лиц виделись настороженные, чужие, еще до конца не верящие, что на них милость богов пала и оборонила от голодной зимы. Из воинов Всеслава кто рядом с конем шел, кто в седлах с детьми сидел. За плечом всхрапнул конь Улеба. Всеслав обернулся и не смог сдержать улыбку: перед верным другом, вцепившись в гриву коня, сидел мальчонка лет пяти. Улеб, заметив взгляд Всеслава, усмехнулся в бороду:

– Любава все сына хотела, да Мать-Рожаница одних девок ей посылает. А мне вот Перун парня подарил, – Улеб потрепал мальчонку по вихрастой голове.

Всеслав снова улыбнулся. Был он немногословен, и к тому давно привыкли.

В двух верстах от излучины реки отряд нагнал тонкую фигурку. Девушка посторонилась, пропуская воинов.

– Это же Найдёна, – крикнул кто-то в толпе.

Всеслав пригляделся. Девушка была чумаза и боса. Легонькое платьишко вряд ли спасало от не по-летнему прохладного ветра. Покрасневшие руки сжимали узловатый посох, к которому был привязан маленький узелок, – вот и все пожитки. У некоторых погорельцев и то добра больше осталось.

– Куда идешь, красавица? – крикнул один из воинов Всеслава.

Девушка в ответ лишь улыбнулась и махнула рукой вперед.

– Немая она, – пояснил кто-то из жданцев, – сирота. У повитухи нашей жила. Да та два месяца как преставилась. А она теперь так… сама по себе.

– Не дело, – коротко сказал Всеслав.

– Она хорошая, – робко подхватил другой голос. – Не говорит только.

– Да что там не говорит? – сварливо отозвался третий. – Слабая она. Ни работать не может, ничего. Кто такую в дом возьмет?

– Тебя же взяли, а ты от работы, как от крапивы, бегаешь, – ответил первый голос.

Начался спор. Странный люд, однако. Стоило чуть ожить, увериться, что впереди не голодная зима, а теплые дома соседней Свири, как тут же сердца зачерствели. Ровно не люди, а звери лютые.

Всеслав не стал вмешиваться в спор. Мать-земля им судья. Молча спрыгнул с коня и шагнул к девушке. Та чуть отступила, но смотрела открыто, без испуга.

– Поехали, – мозолистая рука на миг повисла в воздухе, и тут же ее доверчиво тронула девичья ручка.

Добронега не сказала ни слова в укор. Сама провела по дому. Сама натопила баню. И как к кровинушке привязалась к молчаливой и улыбчивой Найдёне. И горевала, как по кровной сестрице, когда спустя две зимы увяла та, как цветок полевой, оставив после себя маленькую дочку – Всемилушку.

На чашах весов быль и небыль; натянуты нервы, –

На будущем дымка, а прошлого будто не стало.

Ты больше не автор, ты даже не главный, не первый…

Вот только судьбе показалось и этого мало.

Глава 5

Следующие несколько дней были похожи один на другой. Организм поправлялся медленно. Все время хотелось спать, и не последнюю роль в этом играли отвары, вливаемые в меня Добронегой. Мне казалось, что я на всю оставшуюся жизнь пропитаюсь этим горьковатым запахом. Но все же молодое тело хотело жить, несмотря на ужас, с которым никак не мог смириться разум.

Что-то случилось в мире, если он вот так просто встал с ног на голову. Рациональная часть меня понимала, что все это – дурной сон, который вот-вот должен закончиться, но интуитивно я чувствовала, что все вокруг настоящее.

Мать Радимира приняла мою истерику как должное, сказав, что слезы после пережитого – это хорошо, они очистят, а мне самой непременно нужно все забыть, как страшный сон. «Ты теперь в безопасности, доченька!» – она повторяла это раз за разом, сводя меня с ума. Я из последних сил боролась с желанием заткнуть уши, чтобы не слышать ее негромкого голоса. Почему-то оттого, что голос звучал совсем рядом и был таким… настоящим, полным заботы, все произошедшее казалось чудовищным. Ее голос словно утверждал эту реальность как единственно возможную, и я уже не могла с уверенностью сказать, что не сошла с ума.

Когда я бодрствовала, Добронега находилась при мне неотлучно, не давая мне ни на минуту остаться наедине со своими мыслями. Она будто невзначай напомнила свое имя, решив, что от потрясения я немножко не в себе. Но самым чудовищным было то, что этого и не требовалось, – я и так ее знала. Хотя «знала» – немного не то слово. Это были очень странные ощущения. Я попыталась вспомнить все, что мне было известно. До того момента мне казалось, что я помню свой текст наизусть, ведь я его писала: каждую строчку, каждую буковку… На деле же всплывали какие-то отрывки, кусочки истории – как мозаика. Цельная картина никак не желала складываться. Возможно, я слишком многого хотела от своего измученного мозга, ведь, для того чтобы составить общую картину, мне нужны были время, силы и хоть какое-то уединение, а ничего из этого у меня не было.

Едва Добронега родилась, как была сосватана за старшего брата Всеслава. Суженого довелось увидеть один-единственный раз – за полгода до назначенного на осень свадебного обряда. Улыбчивый Всеволод ей страсть как понравился, и она не знала, как и благодарить Мать-землю за такой родительский выбор. Дни стали светлее, а мир – больше. И каждый восход солнца приближал к назначенному дню. Было ей грустно от близкого расставания с родительским домом, но и ужасно интересно. Немножко страшно. Но это ведь всегда так. Главное – что он будет рядом: высокий, красивый, страсть какой взрослый и сильный, – всем подружкам на зависть. Порой казалось, что это все – сладкий сон, и было страшно проснуться. А ну как ничего этого нет? Да, видно, и вправду была она в те дни как в дреме, раз позабыла, что неспокойно вокруг и враг к родной земле уже который год подбирается. А ей всё мечтания глупые, сны. А сон – он и есть сон. Не хочешь, а все одно пройдет.

За три седмицы до свадебного пира Всеволод погиб в бою – и будто солнце зашло. Добронеге казалось, что жизнь непременно должна закончиться и ничего радостного в ней больше не будет. Было ей в ту пору пятнадцать зим.

А спустя еще полгода прибыли сваты, и вновь родичи Всеволода. Но на этот раз мать украдкой указала на высокого молчаливого юнца едва старше самой Добронеги. Юнец ей совсем не понравился, хоть и был как две капли воды похож на милого суженого. Только что эта схожесть, коль нет той улыбки, от которой сердце замирает, нет тех речей – уверенных, взрослых? Младший брат только и делал, что смотрел в пол да коротко отвечал на вопросы родичей. На то он и младший…

Но родители решили по-своему: по осени сваты прибыли вновь – и простилась Добронега с материнским домом, оплакала вместе с подружками свою прежнюю жизнь, как испокон веков делалось, и с тяжелым сердцем покинула родной город. Что-то теперь будет? Ни радостного ожидания, ни улыбки родной в конце пути, только страшно да пусто. После шести дней в тряской повозке она увидела высокие бревенчатые стены, выросшие у векового леса.

– Вот теперь твой дом, – сказал тогда старый дядька ее будущего мужа.

А когда из отворенных ворот вышли сам воевода – отец Всеслава – да его родичи, Добронега вдруг расплакалась, хоть и не должно было. Слезы оставались в материнском доме, а в новый дом входить надобно было с радостью. Но так непохож был этот огромный город за высокими стенами на ее родной, с детства знакомый, что аж сердце защемило. И не было Всеволода, чтобы скрасить улыбкой эту новую жизнь.

Потом Добронега не раз вспоминала тот день – день, принесший ей счастье быть женой, матерью… быть любимой. Потому что очень скоро дороже Всеслава не стало для нее человека на земле, разве что родители, так те далеко остались, а он – здесь, рядом. Добронега вошла хозяйкой в просторный, недавно выстроенный дом. Она так ни разу и не спросила, для кого его строили: для Всеволода или же для его младшего брата. Перун распорядился так, что она вошла сюда женой Всеслава. И ни на миг о том не пожалела. Потому что младший – он ведь не значит худший, просто другой. Говорил немного, да все по делу, улыбался иначе, но смотрел так, что Добронега себя одной-единственной на всем белом свете видела.

Одно худо было: совсем скоро пришлось Всеславу стать воеводой после отца. Да с той поры молодая жена проводила день за днем в уютном тереме одна. Только кто же виноват, что замужество ее совпало с бедой, пришедшей на родную землю? На такое не ропщут. Всеслав бывал дома нечасто и не подолгу: седмицу-две радовал, как солнышко, – и снова одна, пока не появился сынок Радим. И тогда солнышко в доме поселилось навсегда.

Я снова и снова прокручивала смутно знакомые строчки в голове, пытаясь хоть как-то сопоставить то, что я помнила, с этой сумасшедшей действительностью. Каким-то странным образом меня окружали… придуманные мной герои. Смешно, правда? Но чувство юмора никак не желало включаться в эту игру, а каждая попытка проанализировать ситуацию и найти логическое объяснение произошедшему заканчивалась головной болью и желанием умереть, не сходя с места. Прямо на этой кровати, пахнущей сухими травами. У меня даже появилась мысль, что, может быть, я… уже… Вот только я не слышала, чтобы после смерти человек попадал в выдуманный им мир.

У меня не было ни малейшей догадки о том, почему это случилось, и я понятия не имела, как такое вообще возможно, поэтому решила пока принять ситуацию без объяснений. Кому будет лучше, если я сойду с ума от страха? Я попыталась составить некое подобие плана: изучить это место, понять, как много я знаю об этих людях на самом деле и что из моих знаний совпадает с действительностью, а потом… И мой план прочно застопорился на слове «потом». Во всех книгах обязательно бывает «потом». Правильно? Однако в моем случае было одно маленькое «но»: в каждой книге это самое «потом» напрямую зависит от воли автора, а как раз автора у этой истории теперь не стало.

Если говорить о фактах, я знала общую биографию Добронеги, знала, как выглядит дом, в котором она живет, знала, как зовут большелапого свирепого пса во дворе, и я… ничего не знала, потому что передо мной были не одинаковые символы на экране монитора, а люди – разные… живые.

Добронега строго-настрого запретила мне подниматься с постели, сказав, что лучшее лекарство – отдых, поэтому я просто лежала, слушала ее рассказы о людях, которые должны были быть мне знакомы, и пыталась набраться сил. Полузнакомые имена и названия перепутывались в голове, не отзываясь ничем, кроме пульсирующей боли в висках. Наверное, я слишком понадеялась на память и мистические совпадения. А действительность вряд ли будет соответствовать моим представлениям.

Ночью мне снился кошмар, в котором незнакомые люди со смутно-знакомыми именами кричали: «Лгунья! Лгунья! На костер ее!» Я проснулась в холодном поту и, кажется, с криком, потому что в комнату почти тут же вбежала Добронега с кованой лампой в руке и стала говорить что-то ласковое, успокаивающее. Я слушала ее голос, повторяла, что все хорошо, и изо всех сил пыталась отогнать прочь липкий страх, а в голове билось неуместное: «Как здесь наказывают за такой обман? Что мне грозит, когда все раскроется?» С одной стороны, объективно, я никого не обманывала. Это было просто чудовищное заблуждение: они сами решили, что я Всемила! С другой стороны, если дойдет до дела, то вряд ли кого-то будут волновать подобные мелочи.

Мне с трудом удалось убедить Добронегу в том, что все в порядке и со мной не нужно сидеть. Она тихо вышла, а я принялась разглядывать тени на невысоком потолке, стараясь унять сердцебиение. Я получила день отсрочки. Но везение не может длиться вечно. Когда-нибудь мне придется выйти из этой комнаты. Я всхлипнула от жалости к себе. Мне дико захотелось домой. Каждой клеточкой своего тела я вдруг почувствовала, насколько больна, устала и насколько одинока здесь, в месте, которое представлялось мне чуть ли не райским садом.

А утром пришел Радимир. Добронега, услышав повизгивание пса во дворе, счастливо улыбнулась и сжала мою ладонь:

– Радим.

Она произнесла это имя словно музыку.

Теперь я знала, кто он, и не сказала бы, что это новое знание приносило утешение. Воевода Свири. Человек, отличавшийся горячим нравом, скорый на суждения и расправу. Ну что мне мешало придумать его милым и кротким? Реалистичности мне хотелось!

Я – почти в лицах и деталях, как при написании очередной сцены, – увидела нашу встречу. Вот он войдет, окинет меня одним-единственным взглядом и спросит: «Кто ты?» И то, что он принял меня за сестру, окажется просто недоразумением, виной которому предрассветные сумерки. Ведь ночью все кажется иным, искаженным. Одного я не могла придумать в этой сцене: что ему ответить. Как объяснить то, чего я сама не понимала?

В глубине души тлела слабая надежда на помощь Добронеги. Заботилась же она обо мне. Да и Улеб не сказать, что был категорично против меня настроен. Впрочем, что их слова против слова воеводы? Хоть и был он сын Добронеге, а Улеб его, было дело, на колене качал да в первый раз – совсем мальчонкой – на боевого коня сажал. В этот миг в мозгу что-то вспыхнуло: какое-то знание. «Есть человек, который мог бы помочь… который…» Мысль так и не оформилась, а головная боль тут же заняла привычное место. Я сжала виски холодными пальцами. Ну когда же он уже войдет?! Сколько можно?!

Сначала я услышала его голос, такой же хриплый и сорванный, каким он запомнился мне на корабле. Я невпопад подумала, что это, наверное, оттого, что ему приходится часто перекрывать шум битвы, грохот моря… Мысль об этом добавила нереальности происходящему. Он о чем-то спорил с Добронегой, а я чувствовала, как леденеют ладони. Вот сейчас все закончится. А потом Радимир шагнул в комнату, и она вдруг стала маленькой и будто ненастоящей. Как декорации в плохом спектакле.

Я-то думала, что в нашу первую встречу на корабле он показался мне таким огромным, потому что у страха глаза велики, но сегодняшним солнечным утром в уютной комнате он не казался менее внушительным, чем в предрассветных сумерках на раскачивающейся палубе боевого корабля. И то, что на нем была простая светлая рубаха, а на поясе не было ножа, почему-то не делало его менее страшным. Наоборот. Вот сейчас он присмотрится и… Я не успела продумать это «и», потому что меня скрутил приступ кашля. Отвары Добронеги помогали гораздо медленней, чем мне хотелось бы. Я согнулась пополам, зажав рот ладонью и в мгновение ока забыв обо всем, кроме раздирающей боли в груди и горле.

Когда кашель наконец прекратился, я подождала несколько секунд, держась за грудь, а потом осторожно выпрямилась, отбросила с лица челку и смахнула выступившие слезы.

– Выпей, на вот.

Моих губ коснулась кружка. Жесткая ладонь легла на мой затылок, слегка надавливая, и мне пришлось сделать большой глоток теплого отвара.

– Спасибо, – я чуть оттолкнула кружку, не поднимая глаз.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом я услышала глухой стук кружки о крышку сундука, большая ладонь вдруг коснулась моего лица, провела по щеке, по подбородку, заставляя приподнять голову. Я поняла, что рано или поздно это все равно случится и я не могу оттягивать этот момент до бесконечности. Наши взгляды встретились. Затаив дыхание я смотрела в карие глаза и ожидала развязки, чувствуя себя при этом героиней второсортной мелодрамы, которой режиссер забыл сказать, что ждет ее в финале.

Минута, другая. Мое сердце глухо стучалось о ребра. Медленно и громко. Так громко, что Радимир непременно должен был услышать этот звук. Мне казалось, прошла целая вечность, и все это время он смотрел на меня без улыбки, не убирая руки с моего подбородка.

Вот сейчас все решится. Заботу и заблуждение Добронеги можно было списать на ее возраст, волнение да просто на самообман, но Радимир… Он же нормальный. Он заметит. Ну невозможно же принять чужого, постороннего человека за того, кого знал всю жизнь!

В какой-то момент этой бесконечной игры в гляделки я поняла, что просто устала бояться. Я почти хотела разоблачения. Нет, я не думала в тот миг о своей героической или не очень героической гибели в этих странных декорациях или о непонятной и странной жизни в них же – просто хотела определенности.

– Дома, – наконец глухо проговорил Радимир, продолжая вглядываться в мое лицо.

От звука его голоса мгновение рассыпалось на тысячи осколков. Я вздрогнула и на секунду зажмурилась. Ничего не будет? Ни кары, ни возмездия? Каким-то чудом этот человек, который просто не мог обознаться во второй раз при болезненно ярком солнечном свете, вдруг снова ошибся. Я почти физически ощущала, как натянулась ткань Мироздания, словно сопротивляясь, еще пытаясь восстановить справедливость. Я подняла к нему лицо. Ну же! Смотри! Я не она!

В его взгляде что-то дрогнуло. Сильная рука снова погладила меня по волосам. Жест был отеческим, братским, и в нем было столько нежности, что я опустила голову. Я не могла с этим спорить и не могла это побороть. Он верил, и всё. А против веры я была бессильна.

Позже он сидел на низкой скамье и негромко рассказывал о… щенках, которых принесла его собака. Тема разговора была настолько нелепой и настолько правильной, что мне оставалось только время от времени кивать и улыбаться. В тот момент, когда я очнулась и впервые услышала речь Добронеги, я поняла, что мне нужно по возможности молчать. Нет, здешняя речь не была непонятной или незнакомой, что отдельно меня удивило, – вероятно, дело было в том, что этот мир (хоть я до сих пор с трудом это принимала) был выдуманным мной, имеющей весьма слабое представление о реалиях столь отдаленных. И все же речь была немного иной. В ней звучали слова, смысл которых я понимала, но которым в моем мире уже не осталось места, и это заставляло меня чувствовать себя в Свири иностранкой. И если Добронега списывала все странности моего поведения на пережитое потрясение, то мысль о том, что Радимир в шаге от разгадки, заставляла меня молчать, улыбаться и впитывать этот мир каждой клеточкой своего тела. А впитывать было что.

С каждым словом Радимира мир оживал, расцветал и бил красками до всполохов под зажмуренными веками. Он говорил негромко, словно опасаясь силы своего голоса, и движения его были осторожны и скованны. А я смотрела и смотрела, не отрываясь, фиксируя каждую черточку.

Радимир оказался совсем таким, каким я его представляла. Только за строчками не было видно сеточки морщин вокруг глаз и жесткой складки у рта. Я быстро посчитала в уме: в моем тексте ему было двадцать шесть. Я не была уверена в том, насколько детальны совпадения, но этот Радимир казался немножко старше, чем был в том – ненастоящем – воплощении. Он много улыбался и иногда совсем по-детски взмахивал руками, и я отмечала каждый жест, отзывавшийся в мозгу… узнаванием.

Время от времени он смотрел на меня как на что-то драгоценное и неожиданно обретенное. В такие минуты я отводила взгляд, потому что не знала, что должны выражать мои глаза. Потом он замолчал. Так внезапно, будто выключили звук. Просто молчал и вглядывался в мое лицо. На какой-то миг я испугалась, что сейчас все же прозвучит вопрос: «А где же та, настоящая?» И я не знала, что будет страшнее: разоблачение или необходимость рассказать то, что знаю о той… настоящей. Но в комнату вошла Добронега, и вопрос так и не прозвучал. Она улыбнулась, потрепала Радимира по волосам и обратилась ко мне строгим голосом:

– Утомил тебя, поди?

– Нет, – я покачала головой и тоже улыбнулась.

Добронега положила ладони на виски Радимира и поцеловала его в макушку.

– Олег там зашел, – произнесла она, еще раз погладив сына по голове, и бросила на меня быстрый взгляд.

Радимир посмотрел на меня, улыбнулся чуть виновато (или так только показалось?) и произнес:

– Я пойду. Завтра еще приду. Буду ходить, пока не надоем.

– Ты не надоешь, – повинуясь какому-то порыву, ответила я.

Он улыбнулся, обнял меня и провел ладонью по моим волосам. На миг его взгляд потемнел. Он дернул плечом и, быстро обняв мать, вышел из комнаты. Добронега проводила его взглядом, вздохнула и покачала головой. Я молча откинулась на подушку, гадая о причинах их переглядываний. В моем мозгу вновь мелькнула ускользающая мысль. Что-то здесь было важное. Только что? Что-то, требующее внимания. Но, кроме усилившейся головной боли, я так ничего и не добилась. Я выпила горький отвар, вновь откинулась на подушки, пережила два приступа кашля и принялась думать о том, что Радимир так ничего и не спросил. Более того, в ответ на мою осторожную попытку выяснить, что же произошло в ночь, когда меня подобрали, он замкнулся и заговорил о младшей дочери Улеба, второй раз ставшей матерью. То, как он это говорил, натолкнуло меня на мысль, что дочь Улеба – подруга Всемилы и что от меня требуется определенная реакция. Попытки соответствовать ситуации отняли последние силы, и разговор о моем возвращении сам собой сошел на нет.

Радимир и вправду приходил каждый день. Иногда дважды в день. Добронега шутливо ворчала, но я видела, как светится ее лицо при взгляде на нас. Я подумала, что она все-таки счастливая женщина, потому что вряд ли Радимир разыгрывал заботу о младшей сестре. Значит, он всегда вел себя так по отношению ко Всемиле. Это открытие совпадало с тем, что я знала о нем, но все равно наблюдать это воочию было странно. И я видела, что Добронега гордится детьми. А то, что она относилась ко Всемиле как к родной, не вызывало никаких сомнений. Я попыталась вспомнить, были ли среди моих знакомых такие теплые отношения между братьями и сестрами, и не смогла. От этой мысли стало грустно, а еще страшно, потому что я знала правду о судьбе Всемилы.

За все эти дни Радимир ни разу не заговорил о произошедшем. Будто ничего не случилось. Будто его сестра просто вышла погулять и вернулась чуть позже, чем ее ждали. С одной стороны, такое положение вещей меня устраивало, потому что объяснить необъяснимое я не могла, а с другой стороны, были вещи, которые уж совсем невозможно было игнорировать. Ну, допустим, на мне было длинное простое платье, но ведь на мне еще был, простите, купальник. Их это не смутило? Вообще, мысль о том, что меня, находившуюся без сознания, раздевала толпа незнакомых мужчин, не вызывала у меня восторга. Нет, я, конечно, понимала, что здесь нагота воспринималась иначе, но я выросла несколько в других условиях.

– Улеб, а как вы меня нашли? Простор-то какой. Да ночью, – решила я попытать удачу с пришедшим меня проведать соратником воеводы.

Тот горько усмехнулся, провел ладонью по бороде, а потом посмотрел прямо в глаза:

– Простор, говоришь? Да мы каждую каплю в этом море веслами прошли, каждый камешек на берегу руками перебрали. Той ночью боги чудо сотворили. Я сперва про ловушку подумал. Не верил, дурень старый, что это взаправду. А Радиму все одно было: ловушка или нет. Еле удержали. И то потому лишь, что Олег, бедовая голова, за борт сиганул. Радимир ведь умом чуть не тронулся, как ты пропала. Мы день за днем искали. Только потемну и переставали. А он и тогда все искал. То, что ты вернулась… это не только сама спаслась – его спасла. Страшен он был это время. Точно смерти искал.

Улеб ушел, а его слова еще долго звучали у меня в голове. Радимир искал сестру… Несмотря ни на что. Настолько любил? Исходя из того, что я увидела за последние дни, я поняла: да, любил настолько сильно, что искал мести или… смерти. Мне трудно было осознать подобное, но в его взгляде словно что-то загоралось, когда он смотрел на меня. А еще – и это меня необъяснимо пугало – в том же взгляде порой проскальзывала такая лютая ярость, что мне хотелось сжаться и спрятаться. Я понимала, что направлена она не на меня. Но от мысли о том, что способны сотворить такие эмоции, позволь Радимир им вырваться, меня пробирала дрожь. Ведь этот мир не был бутафорским. Здесь боль была настоящей, и кровь тоже. Я пыталась как-то успокоить его, делала вид, что все хорошо, все позади. Но в такие моменты он не сразу мог смирить гнев: дышал прерывисто и резко, а мозолистая ладонь до боли сжимала мою руку. Неужели все в этом мире так мстительны? Ведь он считает, что Всемила уже несколько дней как дома. К чему столько эмоций? Откуда ненависть?

Ответ нашелся сам собой. Как-то вечером я услышала собачий лай, и Добронега пошла загородить пса, чтобы пропустить гостя во двор. Приподнявшись на постели, я с любопытством наблюдала через окно за молодой девушкой, о чем-то разговаривавшей с Добронегой. Я пока еще мало вставала с постели. Делала короткие прогулки по необходимости. Например, до туалета, располагавшегося недалеко от дома. Летом – это, конечно, экзотика, но как пользоваться этим зимой, думать не хотелось. А еще до бани. Хоть Добронега и ворчала, что лучше бы мне и мыться, и «по нужде ходить» прямо в доме, но я так не могла.

И вот сейчас я с интересом разглядывала девушку, одетую в длинное светло-серое платье, украшенное, кажется, каким-то узором: с моего места было плохо видно. Широкий пояс перехватывал платье в талии. На ногах девушки красовались кожаные башмачки. У меня самой были такие, и они пришлись на удивление впору. Еще больше удивило то, что обувь оказалась удобной, только непривычной: через тонкую подошву чувствовался каждый камушек. Но через какое-то время я просто перестала обращать на это внимание. Из одежды Всемилы я пока надевала лишь ночную рубашку да шаль, поэтому, впору ли мне остальные ее вещи, сказать не могла. Зато успела заглянуть в соседнюю комнату, оказавшуюся чем-то вроде швейной мастерской, игровой и гардеробной в одном лице. У Всемилы было много нарядов, некоторые – из тяжелой парчи, расшитые чудесной тесьмой, но больше всего мне понравились простые длинные платья – повседневная одежда, которая, несмотря на свою простоту, должна была выглядеть очень женственной. И взгляд на гостью Добронеги эту мысль подтверждал. Грустно, что в моем времени за мишурой дорогих украшений вещи утратили красоту, присущую естественности.

Девушка что-то сказала, мотнув головой. Ее волосы удерживала лишь лента надо лбом, поэтому ветер, беспрепятственно подхватив длинные пряди, рассыпал их по спине. Волосы у гостьи были чудо как хороши: светлые, прямые и, наверное, тяжелые. А еще в них играло солнце. Жаль, что такую красоту в первую брачную ночь срезает муж. Этот символ девичества был невероятно красивым…

Меня прошиб холодный пот, а рука сама собой метнулась к волосам, наткнувшись на короткие пряди, едва прикрывавшие уши. Я носила стрижку последние пару лет. Значит, вот что так взбесило Радима! Вот о чем он думал, раз за разом проводя по моим волосам! «Надругались».

Река сверкала на солнце и перекатывала быстрые волны через босые ступни. Всемила сидела на сходнях и смотрела на свое отражение. Сейчас оно было покрыто рябью, но Всемила и так знала каждую черточку: большие серо-зеленые глаза, длиннющие ресницы, высокие скулы, чуть вздернутый нос. Она красива. Так и мать говорит, и брат. Да и молодые воины тоже головы сворачивают. Только не каждый рискнет к сестре воеводы подойти да улыбку перехватить. Тем более просватана она уже десять лет как за княжеского сыночка. Видела того сыночка по весне – не пришелся по нраву. Ну а кому бы пришелся? Всемила передернула плечами, нахмурилась и, задумавшись, принялась накручивать на палец выбившуюся из косы прядь. Свадьба была назначена на праздник урожая – еще все лето впереди. Глядишь, уговорит Радима, упросит. Не может он ни в чем ей отказать. За то Злата, Радимова жена, и ненавидит. Ей столько внимания, поди, ни разу не доставалось. А потому что жена – это жена, а она, Всемила, единственная, молодшая и самая любимая.

Камешек ударился о водную гладь рядом с ногой и поскакал по волнам. Ярослав… Только он может вот так подкрасться и напугать. Хотя не испугалась ничуть, потому как ждала. Не все воины воеводы Радимира трусливы и осторожны – Ярославу нипочем ни гнев воеводы, ни сватовство назначенное.

– Ножки не застыли?

– Застыли, – улыбнулась Всемила, оборачиваясь.

Хорош Ярослав. Ой, хорош! Высокий, плечистый. Радиму под стать. Только не хмурится так часто, как брат, а улыбкой сияет, что солнышко. Кудри по ветру. И на сердце аж сладко от одного взгляда на него.

– А давай до Лысой горы пройдемся? Заодно согреемся.

– Тоже ноги застыли, что ли?

– Сам застыл. Не видел тебя с заката – вот и застыл.

Кровь бросилась в лицо, но Всемила дерзко улыбнулась:

– А пойдем!

Обувшись, она потянулась к лежащему тут же венку из одуванчиков. Первые цветы – самые яркие. Как она сама. Так, кажется, Ярослав третьего дня говорил. Теплая рука перехватила ладонь, взяла венок, надела ей на голову.

– А говоришь, застыл – руки вон горячие, – непослушными губами произнесла Всемила.

– Так тебя увидел и отогрелся.

Мозолистые пальцы скользнули по ее щеке.

Лысая гора была на том берегу. Кажется, близко – можно докричаться, но мало кто туда хаживал, хоть и места там были ягодные да грибные. А потому что тот берег Стремны – чужая сторона. Опасная. Жить там никто не жил. Кто ж в лесу поселится? Кроме как по мосту, попасть туда можно было разве что с моря. Лысая гора некогда была продолжением другого берега Стремны, да века назад откололась, соединяясь с Большой землей теперь лишь мостом, что выходил к поляне перед воротами Свири, да каменным перешейком, что упирался в крутой склон дальнего берега. Тот перешеек заливало в высокую воду, а по низкой воде он щетинился острыми камнями так, что ни пешим не одолеть, ни на лодке не пристать.

Уж если ты с моря да с добром пришел, так зачем тебе Лысая гора, когда недалеко от ворот свирских берег срезан да сходни сделаны? Тут и пристать можно, да и встретят тебя как полагается, коли с добром. А коли со злом – так не пройти тебе ни по реке дальше, ни по земле. На то Свирь здесь когда-то и выстроили.

Одна бы Всемила на тот берег ни за что не пошла. Хоть и год как войны нет, а все одно боязно. Да и Радим не велел. Узнает – то-то браниться будет. Всемила обернулась. Часового на башне не было – некому брату донести. Сегодня в городе гулянье, и дружинники обходят стену, а не стоят на каждой башне, как всегда. Мир ведь сейчас. А все Радим. С миром вернулся из похода, из которого своего Олега привез. Всемила нахмурилась, но тут же тряхнула головой. Вот еще – прогулку себе портить. Быстро взглянула на другой берег. Одной было бы боязно, а с Ярославом хоть на край земли.

– А давай через мост бегом, пока никто не видит, – вполголоса предложил Ярослав.

А в глазах блеск. Опасный блеск. Сердце снова подскочило. Что-то будет?

– А давай!

Легкие девичьи ноги споро двигались по раскачивающемуся мосту. Прочь от высоких стен навстречу лесу. И ничто не насторожило ни в плеске воды, ни в дыхании за спиной.

В той сказке рассвет отливает золотом,

Так, что почти невозможно смотреть.

Там пахнет мятой, смолой и солодом,

Там дышится, верится, хочется петь…

Но если вдруг в мире игрушечно-правильном

Повеет несказочной страшной бедой

И он станет серым, пустым, оплавленным…

Ты просто глаза покрепче закрой.

Глава 6

Наряды Всемилы все же были мне чуточку велики, хотя идеально подходили по росту. Надевая ее вещи, я чувствовала себя по меньшей мере странно. Как будто примеряла чужую жизнь, которая неожиданно приходилась мне впору. Ткань была грубой, и сперва я всерьез решила, что не смогу носить эту одежду, но время показало, что очень даже смогу. И привыкну, и перестану замечать отсутствие пуговиц и неудобную длину, и научусь с первого раза застегивать красивые браслеты на запястьях и завязывать вышитые пояса. Но это все будет потом.

Пока же я бродила среди старинных предметов, прикасаясь к ним, точно к живым. Костяной гребень с резными завитушками, атласные ленты, отливавшие разными цветами в дневном свете, широкие браслеты, удерживавшие рукава на запястьях, обувь из мягкой кожи… В комнате, соседствующей со спальней, стояли кованые сундуки: у Всемилы было много нарядов и украшений. Ни в чем не знала отказа любимая сестра воеводы.

Как все-таки много можно понять о человеке по его вещам! Комната Всемилы говорила о том, что ее хозяйке были присущи легкомысленность и непостоянство. На столике – порванная нитка бус, часть бусин рассыпалась по полу. На стене – кованый подсвечник, и с него давным-давно стоило бы снять огарок свечи. Тряпичная кукла с одной пуговкой вместо глаза, на месте второй пуговки лишь обрывок темной нитки. На небольшом столике у окна – салфетка с не до конца вышитым цветком и четким следом, оставленным пяльцами. А рядом еще одна салфетка, но уже с каким-то орнаментом. И пяльцы теперь на ней. Тут же – крашеные нитки, брошенные небрежным мотком.

Взяв в руки пяльцы, я обвела пальцами край узора. В него была воткнута иголка с ярко-красной ниткой. Все в этой комнате было так, как оставила Всемила… Словно она вышла на минутку и вот-вот вернется, привычно коснется вещей, будет примерять новый наряд, перебирать украшения… Мой взгляд снова вернулся к салфетке. Некстати подумалось, что этот орнамент так и не будет закончен. Я зажмурилась и опустилась на большой сундук, продолжая сжимать в руках вышивку. Подол зацепился за какой-то выступ. Чуть подвинувшись, я посмотрела вниз. На сундуке висел большой замок, единственный во всей комнате. Сундук с приданым? От этой мимолетной мысли все внутри болезненно сжалось. Оно никогда ей не пригодится.

Я отложила пяльцы, словно обжегшись, потом встала и отошла прочь от этого сундука, от незаконченной вышивки. На невысоком столике стоял сундучок с фиалами мутного стекла, и, чтобы как-то отвлечься, я рассеянно достала один из них. В качестве благовоний здесь использовались душистые масла. От Добронеги пахло корицей и какой-то травой, запах был очень домашним и успокаивающим. А вот теперь передо мной стояли фиалы с любимыми запахами Всемилы. Я открывала их один за другим, подносила к носу и невольно морщилась. Определенно мы были очень разными. От сладких и тяжелых запахов у меня разболелась голова. Последний фиал был полным. Открыв его, я удивилась. Запах разительно отличался от всех предыдущих. Он был легким и свежим. Оставляя на своей коже след духов из другого времени, я вдруг подумала, что отчасти смирилась. Наверное… Хотя мне по-прежнему было неуютно в комнате, где каждая вещь, казалось, смотрит на меня с упреком.

Если Добронегу и удивляло то, что я так мало времени провожу в покоях Всемилы, она не подавала виду. Она вообще принимала все мои странности как данность. Большую часть времени я находилась в просторной комнате, где мы обедали. Делать здесь тоже было нечего, но меня отчего-то успокаивал вид беленой печи, вышитых рушников и пузатых горшков на полках. В покои Добронеги я входить не решалась, хотя она ни словом не обмолвилась, что была бы этому не рада. Зато я заглянула в старые покои Радима.

Сперва, заприметив еще одну дверь в комнате Всемилы, я не придала ей большого значения. Подумала, что там тоже что-то вроде гардеробной или кладовой. Но однажды мне показалось, что из-под двери тянет сквозняком, и я решила проверить, что там. На кладовую комната оказалась совсем не похожа. Здесь тоже был минимум мебели: кровать, пара сундуков и несколько полок на стенах. То, что эти покои – мужские, было заметно сразу. Вместо вышивок – деревянный меч, вместо куклы – круглая металлическая бляшка, испещренная зазубринами, словно некогда крепилась к боевому щиту. Ржавый наконечник от стрелы, рогатка, какие-то камушки – сокровища мальчишки из этого мира. Я не успела толком все тут рассмотреть, как услышала шаги Добронеги. Оказалось, что отсюда есть еще один выход и ведет он как раз в ее покои. Дом был построен так, что три жилые комнаты и обеденная располагались вокруг печи, служившей его центром. Комнаты Добронеги и Радима выходили на задний двор, Всемилина же и обеденная – на передний. Я поспешила вернуться к себе, на случай, если Всемиле не разрешалось заходить в комнату брата.

Наконец настал день, когда приступы кашля почти прекратились, и Добронега перестала ворчать из-за моих попыток выбраться на улицу. Впрочем, привлекать меня к ведению домашнего хозяйства она все еще не спешила. С одной стороны, меня это радовало, потому что я сомневалась, что справлюсь тут хоть с чем-нибудь. С другой же, меня мучила совесть, потому что я не привыкла бездельничать. Добронега быстро подметила перемены в моем настроении и как-то вечером дала поручение: потолочь в ступке какой-то корень, а потом что-то размешать и разложить по горшочкам. Наслаждаясь запахом трав, успокоенная мерным постукиванием пестика и шумом летнего дождя за окном, я подумала, что, пожалуй, здесь было… хорошо. Гораздо лучше, чем могло бы быть.

Спустя какое-то время я поняла, что уже не путаюсь в именах и могу с ходу понять, о ком говорит Добронега. Я привыкла к визитам Радима и ловила себя на мысли, что жду их. Привыкла к его улыбкам и хрипловатому голосу. Я потихоньку приживалась здесь, в этом доме, но при этом прекрасно осознавала, что настанет день, когда мне придется выйти за ворота, а я понятия не имела, что ждет меня там.

В рассказах Добронеги, Радима, Улеба очень часто всплывало одно и то же имя. Я бы, может, и не обратила на него внимания, если бы оно каждый раз не звучало как-то второпях, словно скомканно. Будто предназначалось не для моих ушей. В такие моменты мне становилось не по себе. «Олег» – я снова и снова прокручивала это имя в голове. Вертела и так и этак. И странное дело: в моем мозгу не всплывало ни одной ассоциации. Это было настолько непривычно, что я начинала нервничать. Попытки вспомнить об этом человеке хоть что-нибудь заканчивались приступами головной боли. В такие минуты мне хотелось поскорее выйти отсюда, увидеть наконец эту местную легенду и хоть что-то о нем вспомнить. «Местной легендой» я окрестила его с издевкой, потому что, как бы быстро ни сворачивались эти разговоры, упоминался он всегда в контексте: «…только к Олегу Радим и прислушался…», «…только Олег и смог убедить…», «…если бы не Олег, не было бы нашего Радимушки…» Меня это задевало. Сложно было представить, что кто-то еще способен оказывать такое влияние на грозного воеводу – в этой роли я видела только Всемилу. А еще интриговало то, что хваленый побратим воеводы так ни разу и не навестил его чудом спасшуюся сестру. Не чужая же ему. Немного примирял с этим тот факт, что жена Радима тоже ни разу не зашла.

Все разрешилось в один из дней. Спускаясь по широким ступеням крыльца, я привычно чувствовала, что сказка ожила. Здесь были звуки и запахи, которых никогда не встретишь в большом городе. Да, пожалуй, и в деревне двадцать первого века тоже не встретишь. Большой двор, уголок которого был виден из покоев Всемилы, раскинулся, как картинка из книжки про Древнюю Русь. Деревянный забор, массивные скамьи вдоль стены дома, скрипучие ступени крыльца под ногами. Пахло деревом и скошенной травой. И еще чем-то очень непривычным. В первое мгновение при выходе на улицу у меня каждый раз начинала кружиться голова. Наверное, от нереально свежего воздуха.

Летнее солнце внезапно выскользнуло из-за тучи, заставив зажмуриться. Я остановилась, впитывая тепло кожей, чувствуя, как меня накрывает спокойствием. Открыв глаза, я огляделась. Во дворе рос раскидистый дуб, и я с привычным удивлением поняла, что знаю – если обойти его, то с противоположной стороны в нем окажется большое дупло. В этом дупле прятался маленький Радимир, а позже Всемила устраивала там тайник.

Двор был окружен высоким глухим забором, и я знала, что такие же заборы окружают все дома в Свири.

Соседей я не видела, но по звукам определила, что слева, если стоять спиной к дому, уже улица, а забор справа является общим с соседским двором. Там порой рычал пес, звенела колодезная цепь, смеялись дети. Вдоль этой части забора с нашей стороны в ряд выстроились баня, сеновал и какие-то хозяйственные постройки, в которые я пока не заглядывала. Самой последней, ближе всего к дому, в углу двора ютилась уборная. Позади дома находился небольшой палисадник, где росла пара каких-то плодовых деревьев, между которыми была натянута длинная бельевая веревка. Такие же веревки тянулись от обоих стволов к забору. Еще позади дома возвышался небольшой, поросший травой холм. С одной его стороны прямо в землю была утоплена массивная деревянная дверь с большим кольцом вместо ручки. Холм напоминал домики сказочных существ из скандинавских легенд. Я так и представляла, что где-то там, под нами, живут маленькие любопытные тролли или гномы. Как-то, оставшись одна, я не смогла сдержать любопытства и решилась открыть дверь. Не знаю, на какую богатырскую силу она была рассчитана, мне она покорилась лишь с пятой попытки, и то с трудом. За дверью оказались земляные ступени, уходившие в темноту. Пахло сыростью и квашеной капустой. Я справедливо решила, что это погреб, и, разумеется, одна туда не полезла. Следующие десять минут я пыталась закрыть так опрометчиво открытую дверь. Сперва меня удивило то, насколько она тяжелая, а потом я вспомнила, что Свирь – застава, и, вероятно, погреб предназначался для укрытия на случай появления в городе врага. Мне стало интересно, приходилось ли пользоваться этим укрытием хотя бы раз? Почему-то этот мир, несмотря ни на что, все еще казался мне немного ненастоящим.

Еще мне очень нравился колодец, который поскрипывал цепью напротив бани, недалеко от дуба. Он был глубоким и немного сказочным. Отчего-то в голову всегда лезло: видны ли из него днем звезды? И, возможно, когда-нибудь я набралась бы храбрости спросить об этом у Радимира: он, будучи ребенком, однажды туда свалился.

Кот потерся о мои ноги, и я поплотнее закуталась в шаль Всемилы… Скрипнула калитка, и сразу за этим звуком послышались звон собачьей цепи и повизгивание.

– Отстань, Серый. Измажешь, ну! Пошел!

Голос был мне незнаком. Но это и неудивительно. Здесь все голоса были мне незнакомы. Во двор вошла девушка. Она была высокой и статной. А еще очень красивой. Такой красотой, которую не встретишь в привычном мне мире. «Ее можно было бы назвать полной, но только не полнота это, а здоровье», – внезапно подумалось мне. Все в ней дышало здоровьем и силой.

– Ну, здравствуй, – голос оказался звучным. А еще в нем совсем не было приветливости.

Девушка прошла через двор и поставила корзинку на ступеньку крыльца:

– Что молчишь? И меня не узнала? Добронега сказывала: ты теперь можешь не узнать, – девушка попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Почему же? Узнала. Ты – Злата.

Мой тон против воли стал неприязненным. Я вдруг подумала, что эта Злата совсем не соответствует знакомому мне образу. Я ее знала милой и любящей, а эта девушка была надменной и злой. Во всяком случае, во взгляде серо-зеленых глаз не было и тени доброжелательности.

– Наделала ты делов, – с укором произнесла она.

– Ты к Добронеге? – перебила я. Мне совсем не хотелось ее выслушивать.

– Как же! Радим велел тебе пирогов напечь да передать, чтобы поправлялась быстрее.

И тут меня словно озарило: Злата ненавидела Всемилу. Ревновала? Возможно. Ведь Радимир души в сестре не чаял. Но как же быть теперь мне? Я вдруг осознала, что понятия не имею, как они общались друг с другом. Насколько скрытой была эта неприязнь?

– Радим чуть с ума не сошел, – в голосе Златы слышались злость и усталость. – Ночами проклятый лес прочесывал, в сечу рвался кваров рубить. Чуть голову не сложил. И все почему? Потому что тебе погулять вздумалось! Ну что? Нагулялась? Косу-то сразу срубили? Небось, в тот же день? И как теперь замуж пойдешь? Квары-то натешились да выбросили…

– Думай, что мелешь! – голос Добронеги эхом разнесся по двору. – Да о Радиме вспомни, его пожалей!

– Не нужно! – тихо проговорила я, на миг оглушенная словами Златы.

И хоть не было моей вины в том, что произошло, стало тошно и стыдно за глупую девчонку. А еще стало страшно, потому что я знала, что было на самом деле. И вдруг впервые меня посетила мысль: а правда ли то, что здесь нет моей вины? Я же это написала…

Всемила так и не поняла, что произошло. Еще мгновение назад она, смеясь, убегала от Ярослава, уворачивалась от жадных рук, забираясь все глубже в лес, но вот уже чья-то мозолистая ладонь зажала рот, а на шею накинули веревку.

– Попалась, голубка, – радостно проскрежетал над ухом незнакомый голос. – Давно бы так. Теперь-то уж все по-другому пойдет.

Всемила в ужасе застыла, не веря в происходящее. Руку больно заломили. Так больно, что на глаза сразу навернулись слезы. Ни разу в жизни никто не делал ей больно, ни случайно, ни, храни боги, намеренно. Да Радим любого бы голыми руками за сестру порвал. И порвет непременно. Вот только узнает, кто этакую шутку злую выдумал…

Она отчаянно завертела головой и попыталась сморгнуть слезы. Взгляд упал на Ярослава. Не одна. Так и знала, что не одна. Сейчас все закончится! Только Ярослав почему-то не пытался прийти на помощь и не улыбался больше. Да и вдруг оказалось, что он совсем не так красив в этой густой лесной тени, вдали от родных стен. Но страшно пока не было. Это все шутка. Ведь свои же люди. Не могут причинить они вред. Это же не квары бессердечные. Это – свои… Княжьи люди.

– Да на что ты ее потащишь? – вдруг прозвучал новый голос.

– Потешиться, – ответил первый с той же радостной злобой.

– Девок тебе мало, что ли? Что велено было?

– И то верно. Прости, красавица. Хотел тебе еще денечек отпустить. Да не судьба, уж не обессудь.

Первый взмах ножа – совсем не шуточного – обдал холодом шею.

– Держи косу – воеводе пошлешь.

Она проследила взглядом за тугой косой, в которой запутался ярко-желтый одуванчик. Ярослав перехватил косу и, будто плеть, начал наматывать себе на кулак. Вновь посмотрев на его лицо, Всемила поняла, что это все взаправду, и взгляд его черных глаз вдруг показался чужим и недобрым. И как она раньше это проглядела? Почему глаза обманули? Почему сердце не подсказало?

Ярослав смотрел зло, продолжая медленно наматывать косу на кулак. Всемила попыталась повернуть голову, почти ожидая увидеть просвет в деревьях и тот берег Стремны. Высокие стены родного города. Там Радим, там никто не обидит. Да куда там? Далеко в лес забежала, заигравшись, доверившись. Вот тогда ей наконец стало страшно. По спине пополз озноб, и грудь сдавило точно обручем. Но закричать она так и не успела.

Короткий взмах все того же ножа – и свет померк для нее навсегда.

Слова Златы не шли из головы, и я вышагивала по двору, не в силах успокоиться. Обида заставляла щеки гореть. Ведь ни слова правды не было! И все же жгучий стыд не давал оставаться на месте, заставляя ходить и ходить как заведенная. Хуже всего было то, что Злата была отчасти права. Всемила сама шла навстречу беде. И в том, что случилось, виновата лишь ее легкомысленность. Но подспудно не давало покоя то, что все вышло бы по-другому, напиши я иначе…

Я вздохнула и попыталась успокоиться. Злата и Добронега едва не поругались. Злата извинилась, конечно, но от этого я чувствовала себя только хуже. Потому что было ясно, что извинялась она исключительно ради Добронеги, с которой у нее сложились добрые отношения. Ко Всемиле же Злата очевидно не испытывала никаких теплых чувств. Возможно, она и была права в своих суждениях, только мне теперь от этого не легче. Я не знала, как себя вести, а еще до ужаса боялась, что теперь из-за меня может начаться разлад. Добронега велела Злате «пожалеть Радима». Эта фраза вертелась в голове и не давала покоя. Почему пожалеть? Из-за того, что взбалмошная сестра непременно побежит жаловаться и ему придется ее успокаивать? Или же есть другая причина?

Мысли путались и наскакивали друг на друга. Я металась по двору, как зверь в клетке, словно наверстывала долгие дни лежания в постели. Над головой шелестели листья дуба, у ворот на кого-то непрерывно рычал пес, а я все думала о том, что никто из них не знает правды, и я понятия не имела, как об этом сказать. Ведь никто никогда не поверит. А еще я не могла перестать думать о том, что должен был почувствовать Радимир, получив срезанную косу сестры. Думала о нем в первый раз не как о персонаже, а как о человеке. О живом человеке! Все, как один, утверждали, что он «чуть умом не тронулся». Он искал! Каждый день искал! Пару дней назад я пыталась выяснить у Добронеги, когда это все произошло. Учитывая то, что все старались уберечь Всемилу от плохих воспоминаний, задача оказалась непростой, но в итоге я поняла, что прошло около двух месяцев беспросветного горя и безнадежных поисков. Я сжала виски. Перед глазами стояло лицо Радимира, каким я увидела его там, на корабле. На нем отражалось недоверие и сумасшедшее счастье. А еще я помнила, какими бережными были его руки, как дрожали.

Сама не понимая, что делаю, я бросилась к калитке на заднем дворе. Мне нужно было увидеть Радимира, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, что он оправился от всего этого, что Злата не рассказала ему о произошедшем сегодня, потому что мне внезапно захотелось уберечь брата непутевой Всемилы от всех невзгод.

Когда-то давно, когда идея романа только пришла мне в голову, я начертила схему Свири. Тогда это казалось мне забавным. И сейчас я почти не удивлялась, узнавая нужные повороты. Они странным образом совпадали со старыми обозначениями, набросанными на простом листке в клетку. Но сейчас мне было не до изучения окрестностей. У меня была четкая цель.

Я спешила по многолюдным улицам, едва успевая оглядываться по сторонам, и не сразу заметила, что при моем приближении разговоры смолкали. То тут, то там люди останавливались и провожали меня взглядами. Обратив на это внимание, я даже сбавила шаг. Я бы и вовсе остановилась, но мне вдруг стало страшно, что, остановившись, я непременно собьюсь с пути и уже не смогу отыскать дорогу к дружинной избе. А спрашивать здесь кого-то я бы поостереглась. Ведь для этих людей я – Всемила, Свирь – мой родной город, и я должна знать здесь каждый закоулок. Оказалось, что во взглядах горожан не было дружелюбия и симпатии. Свирцы смотрели на меня кто с осуждением, кто с откровенной насмешкой. Их взгляды то и дело скользили по моим волосам. Я запоздало подумала, что мне следовало чем-то покрыть голову, чтобы моя стрижка так явно не бросалась в глаза – вокруг меня не было ни одной коротковолосой девушки. А потом поняла, что все равно ничего бы не вышло. Головные уборы, укрывающие голову целиком (в голове всплыло старинное слово «кика»), носили только замужние женщины, а накидывать на голову платок в погожий летний день было бы по меньшей мере странно. Да и что можно скрыть в городе, где все друг друга знают с самого рождения? Небось, вся Свирь уже толкует о срезанных волосах сестры воеводы.

Я попыталась унять колотящееся сердце. Ну и пусть смотрят, если им хочется. Пусть думают что хотят. Мне плевать, в конце концов. Я сбавила шаг. Не к лицу сестре воеводы носиться как ненормальной. Ну, это я так думала. Вообще-то, я понятия не имела, существуют ли какие-то правила на этот счет. Одно дело – обрисовывать историю в общих чертах, а совсем другое – чувствовать, как твою спину жгут десятки взглядов, и хорошо, если хотя бы пара из них дружелюбные.

Дружинная изба показалась из-за очередного поворота совершенно неожиданно. Причем как раз тогда, когда я уже решила наплевать на принципы и вернуться назад. Двор окружал глухой забор, а у ворот стояла охрана – молоденький воин, который разве что не ковырял в носу от безделья. Если и на внешних стенах такие же сторожа, неудивительно, что Всемилу убили прямо под их носом. Увидев меня, он выпрямился, окинул с ног до головы изучающим взглядом и вдруг ухмыльнулся. В голове тут же непрошеной гостьей мелькнула мысль: как я выгляжу в их глазах? Вспомнились слова, брошенные вслед какой-то старушкой: «Болталась невесть где».

– Куда путь держим, красавица? – лениво протянул дружинник.

– К воеводе, красавец, – елейным голосом произнесла я, ответив ему не менее оценивающим взглядом.

Парень моргнул и начал заливаться краской. И правильно: на его лице за прыщами не было видно ни одной веснушки. Наверное, красавцем его называла разве что мама. Мне должно было бы стать стыдно, но меня слишком взбудоражили слова Златы и косые взгляды.

Пройдя мимо пунцового стражника, я осмотрелась. Схемы схемами, но на самом деле я была здесь впервые. Большой квадратный двор был усыпан мелким речным песком, утоптанным десятками босых ног. Как раз в эту минуту два голых по пояс человека валяли друг друга посреди двора. Песок серым пеплом налип на потные тела, впрочем, никого здесь это не смущало. Рядом стояли такие же грязные и полуодетые мужчины, задорно подбадривая борцов. Чуть в стороне, у большой деревянной бочки, два человека в насквозь мокрых штанах поливали друг друга водой из небольшого ведерка. Слева на скамье у дружинной избы сидели три воина постарше, и одним из них был Улеб, что-то мастеривший из кусочков кожи. Его соседи переговаривались, поглядывая в сторону пары на песке. У их ног, вытянувшись на солнышке, лежала большая лохматая собака. В ответ на радостные крики она то и дело поводила ушами. Напротив в теньке под навесом сидел еще один человек, тоже что-то мастеривший. Радимира среди них не было.

Внезапно послышались вскрик и отборная брань. Я посмотрела на борцов. Один из них стоял на колене, протягивая руку второму, окончательно закатанному в песок. Ругался второй. Впрочем, брань была веселой и ничуть не злой. А потом наступила гробовая тишина. Это бранящийся принял протянутую руку и заметил меня. Почему до сих пор стражник у ворот не подал никакого сигнала, я не знала. То ли надо мной решил подшутить, то ли над товарищами.

На меня смотрело несколько десятков глаз. Безмолвно, настороженно. Словно я была… врагом. Запоздало я подумала, что, наверное, женщины сюда не заходят. Это же дружинный двор, и дружинная изба – место испокон веков мужское.

– Здравствуйте, – громко произнесла я.

Собака приподняла голову и оскалилась.

– И тебе поздорову, – откликнулся молодой воин, стоявший ко мне ближе всех. Голубые глаза неправдоподобно ярко смотрелись на его перемазанном грязью лице.

За ним отозвались остальные.

Улеб встал и тяжелой походкой направился ко мне. Я вдруг заметила, что он совсем не молод. А ведь ночью, на качающейся палубе, он показался мне еще не старым и полным сил – настолько отточенными и уверенными были его движения. Когда он навещал меня в доме Добронеги, он тоже не запомнился мне своим возрастом, а здесь солнечный свет не пощадил его, разом выдав и серебро в волосах, и морщины на обветренном лице. А еще он слегка прихрамывал.

– Ты как здесь? Случилось что? – голос звучал тихо.

Он взял меня за локоть и отвел в сторонку, к забору. Во двор вернулись звуки: смех, подтрунивания над проигравшим, плеск воды у бочки, шутки над теми, кто успел замочить портки, а теперь и не снимешь, не просушишься – не одни.

– Я к Радимиру, – проговорила я, чувствуя себя ужасно глупо.

Краем глаза я заметила, как человек, до этого сидевший под навесом, легко взбежал по ступеням и исчез в избе.

– Не след тебе вот так ходить, – покачал головой Улеб.

– Я… не подумала, что…

Я не успела закончить оправдательную речь (да и нечего мне было сказать на самом деле), как по ступеням сбежал встревоженный воевода.

– Случилось что? – с ходу спросил он, хватая меня за локти. – Что?

– Все в порядке. Я… Я просто… к тебе… Я увидеть…

Сбившись, я замолчала. Кровь прилила к щекам, и я опустила голову, ожидая услышать хохот и шутки, но вместо этого почувствовала, как брат Всемилы крепко прижимает меня к себе, а его большая ладонь скользит по волосам. И это уже привычно. И голос у уха – низкий, взволнованный – тоже привычен.

– Всемилушка, девочка ты моя…

– Ты прости, – проговорила я. – Я пойду. Не надо было…

Радимир отстранил меня и заглянул в лицо. В его взгляде было столько нежности и печали, что мне стало почти физически больно. Та, кому это все предназначалось, была давно мертва.

– Подбери сопли, воевода, – буркнул Улеб и пошел в сторону оставленной скамьи.

Радимир дернул плечом и вздохнул.

– Златка-то заходила? – его голос звучал преувеличенно бодро.

– Да. Спасибо.

– Пироги понравились? Твои любимые, с моченым яблоком.

– Да. Очень, – ответила я, хотя мысль попробовать хоть один из них даже не пришла мне в голову.

– Я зайду вечером, – как бы извиняясь, произнес он. – Только тебе вот так одной не надо…

Я на миг задумалась, почему одной не надо. Опасается, что снова что-то случится? Или просто старается уберечь от пересудов?

Воевода оглядел двор, и я проследила за его взглядом. В противоположном углу у бочки с водой слышался хохот. Две мокрые рубахи, связанные рукавами, служили ширмой. За ней, судя по шуткам, переодевали мокрые портки. Державшие рубахи все грозились их убрать, а переодевавшиеся беззлобно ругались в ответ. Радимир повернулся ко мне, будто принял какое-то решение, и тут на его плечо легла ладонь.

– Я отведу, – прозвучало рядом. В речи слышались чужеземные нотки.

Радимир чуть нахмурился, а потом улыбнулся. Воин, сказавший это, улыбнулся в ответ. Посмотрев на него, я поняла, что это именно он бегал за братом Всемилы. Вот он – тот, о ком без конца говорили здесь. Чужеземец, привезенный воеводой из двухлетнего похода. Первое, что поразило меня, – необычайная молодость побратима Радимира. Я бы дала ему не больше двадцати. А еще он едва доставал Радимиру до подбородка, то есть был чуть выше меня. Нельзя сказать, что такой уж маленький, но на фоне остальных воинов он смотрелся совсем мальчишкой. Усугубляла впечатление и его комплекция. Если для большинства девушек стройность и хрупкость – это предел мечтаний, то для юноши… В общем, я решила, что у мальчика должна быть масса комплексов на этот счет. А еще у него были пепельные волосы, и этим он тоже выделялся на фоне остальных воинов, большинство из которых были темноволосы. Все это я отметила в считаные секунды. Я была так поражена несостыковкой моего представления об этом человеке, основанного на словах Радима, Добронеги и Улеба, с оригиналом, что не сразу осознала другую вещь: я ничего о нем не знаю. Вообще ничего, кроме… настоящего имени. И это совершенно не вписывалось в общую картину происходящего. Это же мой мир, и он должен жить так, как написала я. Должен ведь, правда? Тогда почему я смотрю на этого мальчишку и не вижу ничего, кроме спокойного взгляда мимо меня?

– Спасибо, Олег, – в голосе Радимира сомнение смешалось с облегчением.

Впрочем, выбора у воеводы все равно не было, потому что больше никто не вызвался быть провожатым для его горячо любимой сестры. Это как ничто другое доказывало: горячо любили ее далеко не все.

Тот, кого воевода назвал Олегом, молча двинулся в сторону ворот, чуть тронув меня за локоть. Я еще раз посмотрела на Радимира, увидела скрытую радость в его взгляде и поняла, что не зря пришла сюда, пусть и выставила себя дурой.

Мой провожатый на миг задержался возле парня, охранявшего ворота, и что-то быстро ему сказал. Тот покраснел и встал ровнее. И меня удивило то, что стражник испугался Олега, едва доходившего ему до плеча.

К странному чужеземцу привыкли скоро. Еще бы не привыкнуть, когда воевода и шагу без него не ступал. Ходили слухи, что спас он Радимиру жизнь в том походе. Правда, в слухи те верили мало. Чужеземец был мал ростом и тонок телом. Куда ему до Радимира? И все же уважал его воевода. Сам при всем люде побратимом назвал, а значит, не безвестной сиротой ему теперь быть, а кровной родней воеводы. В годы набегов кваров многие остались вот так – сиротами, лишились семьи и крова. Кого и где лишился этот чужеземец, в Свири никто толком не знал. Воины, что в походе том были да при первой встрече Радимира с Олегом присутствовали, помалкивали. Только плечами поводили, будто холодно им вдруг становилось. Долго люд догадки строил. Да разве ими правду заменишь? Сказывали только, что имя-то у него другое. Но Радим Олегом называл – так и другие звать стали. Хотя, правду сказать, мало кто к нему, кроме воеводы, обращался. Да и сам он стороной держался.

В дружинной избе, где жили все молодые воины, пожил всего две седмицы. Сказывали, будто Радимир сперва чуть не у себя дома ему жить предложил. Отказался. Мол, будет как все. Да только как тут быть как все, когда ни воинскому искусству не обучен, ни силой не вышел? Упрямый, правда. Да разве одним упрямством тут проживешь? Сказывали, будто в первом же учебном бою его только что насмерть в песок не закатали. Шептались за спиной у воеводы: мол, привез себе побратима, за которого перед другими стыдно. Радимир пару таких шептунов уму-разуму научил, а потом о чем-то долго толковал со своим чужеземцем да с тех пор стал словно глух ко всем насмешкам. Как и сам Олег.

Правда, сказывали, что горазд чужеземец стрелы в цель класть, да только, кто этого своими глазами не видел, с трудом верил, что он и лук-то поднимет. А еще будто бы он со священной хванской земли приехал. Но и о том никто прямо не говорил.

Словом, слухи о нем ходили, а правду разве что воевода знал.

А вскоре отправился воеводин побратим на Лысую гору за ветками ясеня для лука. До этого всё деревья приглядывал, изучал, будто шептался с ними. Говаривали, что у него-то на родине другие деревья росли; вот, видно, ничего в округе не подобрал, так на Лысую гору и отправился. Ох уж и шептались тогда. За время войны отвыкли люди на ту сторону ходить, а этот по недомыслию пошел. И ничего себе – вернулся цел-невредим. А тут и старая Велена туда же за хворостом отправилась. Все решили: умом слаба стала. Неужто ей мало в соседнем лесу хвороста того? Куда понесло? А она, видно, там с чужеземцем и встретилась.

Сказывали, будто шли они через мост и беседовали. Чужеземец вязанку хвороста нес да ветки свои вполовину себя ростом. И чудное дело: улыбалась старая Велена, хотя до того все думали, что к праотцам вот-вот отойдет. Осиротела она после похода на кваров: последний сын не вернулся. Радимир уж не знал, как в глаза ей смотреть. Он и воинов из молодых пытался к ней приставить, чтобы и в хозяйстве помочь, да и человек все ж живой в доме. Но она и слышать не хотела. «Ничего мне не нужно, – говорит. – Это молодым много надо. А мне, старухе, все хорошо».

Да говаривали, Олег как хворост донес, так и задержался. Дров наколоть, крышу подлатать. А Велена вдруг сказала, что он ей сына напоминает. Она уж несколько лет как слаба глазами была, да после смерти сына, верно, еще и рассудком ослабела. Ну, разве был похож ее смешливый Вадим на молчаливого Олега? Ни повадкой, ни статью не похож. Но никто переубеждать упрямую старость не стал. И, странное дело, нелюдимый Олег так у нее и остался. И будто помолодела Велена.

Книжный рассвет засверкал в водах бурной реки,

Книжный герой обессиленно наземь осел,

Книжная скорбь разлилась с чьей-то легкой руки.

В книжной груди уголек надежды истлел.

Книжный закат уведет долгий день за собой,

Книжное небо раскрасится россыпью звезд,

Но книжная верность вновь вступит в невидимый бой,

Книжную подлость тесня за тысячи верст.

Глава 7

К моему удивлению, мы не пошли через центральную часть Свири, хотя это и был самый короткий путь. Выйдя за ворота, мой спутник почти сразу свернул налево. Я молча шла за ним, стараясь не отставать. Прохожие не просто косились в нашу сторону – нас открыто рассматривали, будто мы были диковинными зверушками в зоопарке. То тут, то там слышался шепоток. Моего провожатого это, казалось, совсем не беспокоило, а вот меня в который раз заставило задуматься: да что же это такое?

Повороты следовали один за другим, словно меня всерьез решили запутать. На миг мне стало страшно, но страх сразу отступил. Радимир доверяет ему. Не зря же он это делает, правда?

Я украдкой бросала взгляды на человека, шедшего рядом, изо всех сил стараясь вспомнить написанные некогда строчки. Ведь было же все! Я знала его, как… как Радимира, Всемилу, Добронегу, как старого Улеба. Я его знала! Вот только знание это было словно подернуто дымкой. Будто из написанного текста вырвали страницы, и теперь ты не можешь вспомнить, о чем там шла речь.

Я знала об этом человеке только то, что услышала уже здесь. Радимир привез его с собой год назад, вернувшись из двухлетнего похода на кваров. Говорили, что он спас Радимиру жизнь. И это было правдой, хотя многие не верили. Я же точно знала, что что-то страшное случилось тогда вдали от Свири, на чужой земле. И то, что я не могла это вспомнить, доводило меня до бешенства. Я понимала, что Радимир об этом не расскажет. Да и, признаться, не решилась бы спросить.

В висках застучало. Я еще раз посмотрела на своего спутника и снова увидела рядом с собой обычного мальчишку. И больше ничего.

В Свири его звали Олегом. Так Радимир переиначил непривычное чужеземное имя Альгидрас. «Аль-гид-рас». Я повторила имя про себя, пытаясь вызвать хоть какие-то ассоциации. Я не знала, почему это было так важно. Возможно, потому, что окутавшая его тайна не вписывалась в общую картину. А может быть, мне просто хотелось… Хотелось чего? Добиться ответа? Узнать правду? В голову пришла бредовая мысль, что он может как-то объяснить происходящее. Ну не зря же воевода отзывался о нем чуть ли не с благоговением.

Я вспомнила слова Улеба о том, что именно Олег вытащил меня из воды. Чем не тема для начала беседы? Но почему-то обратиться к нему оказалось не так просто. У меня пересохло в горле, и мне пришлось откашляться. Идея была не самой удачной – кашель, вроде бы отпустивший меня в последние дни, решил напомнить о себе. Закашлявшись, я остановилась. Он тоже остановился, бросил на меня быстрый взгляд и тут же отвернулся. Словно смотреть на меня ему было… неприятно. В чем дело, в конце концов? Откашлявшись, я нервно заправила прядь за ухо и выдала:

– Улеб сказал, что это ты меня спас.

Он обернулся медленно, будто нехотя, и посмотрел на меня безо всякого выражения, ожидая продолжения. Я даже смутилась. Впрочем, быстро вспомнила, что передо мной всего лишь мальчишка и смущаться тут нечего, поэтому решительно добавила:

– Спасибо.

В первое мгновение никакой реакции не последовало, и я даже успела подумать, что, возможно, он плохо понимает, ведь местная речь ему чужая, но он чуть пожал плечами и ответил:

– Как иначе?

То есть вот так вот? Не «не за что», не «на здоровье», не «ты нас напугала». «Как иначе?»

– Как я поняла, прыгать за борт тебя никто силой не заставлял, так что могло бы быть и иначе, – передразнила я, растягивая гласные, как это делал он.

Он снова пожал плечами:

– Это ради Радима.

Слух снова резанула непривычная мелодика речи. «Ради Радима»? Интересно, вежливость в этом мире еще не вошла в обиход? Или просто мне так повезло? Я не привыкла, чтобы на мои попытки быть милой отвечали вот так. Но достойный ответ с ходу не придумался, поэтому я просто пошла дальше. Он снова поравнялся со мной, не добавив больше ни слова. Почему такое странное отношение ко Всемиле? Так сложно поддержать разговор? Подспудно жгла мысль, что, возможно, он вообще мало разговаривает из-за языкового барьера. Может, он все же плохо понимает? Вытерпев ровно двадцать шагов, я предприняла еще одну попытку:

– А что ж ты навестить за столько дней ни разу не зашел? Ради Радима…

Окончание фразы прозвучало более язвительно, чем мне хотелось бы, но в меня словно что-то вселилось. Мне вдруг захотелось вывести его из себя. Ну же! Пусть, как все эти люди на улицах, скажет, что думает. Пусть скажет, как Злата.

Он резко остановился и повернулся ко мне. Несколько секунд просто меня разглядывал. Спокойно, отстраненно. А потом в его взгляде что-то промелькнуло, но так мимолетно, что я не успела понять, что это. Меня будто окатило ледяной водой – в голову пришла сумасшедшая мысль, что он все знает. Умом я понимала, что это чистой воды бред и такое невозможно, но, с другой стороны, мое появление здесь выглядело еще большим бредом. Почему бы этому человеку не заметить, что я не Всемила? Он ведь явно не был ослеплен любовью и вряд ли так уж переживал по поводу пропажи Всемилы. Разве что… «ради Радима».

Я, затаив дыхание, ждала его ответа. А он… опять пожал плечами и отвернулся, и я успела лишь заметить, как он едва заметно поморщился. Морщинки на переносице убавили от его возраста еще лет пять, и я сразу успокоилась. Напридумывала невесть чего. Мальчишка. А все слухи вокруг него – полная ерунда. К нему просто привязался воевода. Вот и вся его сила и загадочность.

Очередной поворот вывел нас к высокой бревенчатой стене, и я поняла, что мы вышли к периметру города. Зеваки перестали попадаться, а значит, шепотки и усмешки мне пока не грозили. Впрочем, вряд ли он выбрал этот путь, желая оградить меня от любопытства местных. Мне все больше казалось, что он вообще вряд ли помнит, кого и куда ведет, – вон даже ни разу не проверил, не отстала ли я. Вот тебе и провожатый.

У очередного лаза во внутреннюю часть стены нам встретился часовой. Вероятно, с момента исчезновения Всемилы посты усилили.

Часовой поздоровался с Альгидрасом, бросил на меня любопытный взгляд, но ничего не сказал, а я скользнула взглядом по стене. Стена была двойной, сложенной из толстых бревен, в три человеческих роста в высоту. На небольшом расстоянии друг от друга возвышались смотровые башни, на каждой из которых стояло по воину.

Внезапно я увидела главные ворота, выходившие на берег Стремны, и невольно сбавила шаг. Из-за сужения реки течение здесь было настолько сильным, что волны грохотали о прибрежные камни. За воротами виднелась большая ровная площадка, поросшая травой. Я знала, что левее этого места есть искусственный спуск к воде: часть крутого берега была когда-то срезана. А справа покачивался на ветру подвесной мост. Толстые канаты, крепившиеся к деревянным столбам, вкопанным в землю, гладкие доски, вытертые десятками ног… Я остановилась. По этому самому мосту два месяца назад бежала Всемила, чтобы уже никогда не вернуться домой.

Меня вдруг потянуло туда. Ведь не просто же так я оказалась на месте этой несчастной девушки? Возможно, если я увижу место ее гибели или хотя бы просто взойду на мост, что-то прояснится? Стоило бросить взгляд на противоположный берег, на чернеющий лес с редкими просветами протоптанных дорожек, как по моей спине пробежал холодок.

Эта территория считалась княжеской, но, по сути дела, заросший густым лесом остров, века назад отколовшийся от Большой земли, был ничьим. Стремна, несшая свои спокойные воды в море из глубины земель, добираясь до Свири, превращалась в бурную реку, потому что сменявшие равнину холмы заканчивались настоящим горным кряжем, круто обрывающимся в море и сужающим русло реки. Кряж подпирал реку, заставляя ее нестись все быстрее, и нужно было быть лихим мореходом, чтобы справиться с бурными водами, входя в устье Стремны. Когда море и Стремна касались друг друга в половодье, течение за кряжем слегка ослабевало, большую же часть времени их разделяли каменные пороги да Лысая гора, тоже подпиравшая Стремну и, подобно кряжу, снова разгонявшая волны. Со свирским берегом она издавна соединялась мостом. Искусные мореходы заходили в Стремну с моря, борясь с течением и обходя коварные пороги. Но если кормчий был духом слаб, то он приставал с моря к Лысой горе. Вот для того и был нужен мост. На ту сторону Стремны уже несколько лет не ходили в одиночку. До тех пор, пока Радим не вернулся из своего похода. Потом почти год все было спокойно, и жители Свири и деревень, чей покой охраняли свирцы, потихоньку стали ходить на тот берег. Лысая гора, как ее называли в народе, то ли за место шабаша ведьм в старину, то ли за большую прогалину в самой гуще леса, была богата ягодами да грибами. Кто-то, наверное, ходил туда пощекотать нервы, кто-то уединиться… как Всемила.

Шагнув в сторону ворот, я тут же почувствовала чью-то хватку на запястье. Я вздрогнула, потому что за эти минуты успела позабыть о спутнике, и с удивлением оглянулась на Радимова побратима. Взгляд Альгидраса не выражал ни гнева, ни презрения, ни нетерпения – ничего.

– Я ненадолго, – проговорила я, напряженно глядя на него. – Мне нужно просто посмотреть.

– Радим велел довести тебя до дома, – голос тоже был равнодушным.

– Я ненадолго, – повторила я.

– Нет, – просто ответил он.

Я не привыкла, чтобы мне указывали, что делать, а что – нет, тем более бесило, что указывать взялся незнакомый мальчишка. Кем он себя возомнил? Всего лишь провожатый, приставленный братом Всемилы. Я дернула рукой в попытке вырваться. Он покачнулся, но пальцы не разжал.

– Пусти!

– Нет.

– Я все расскажу Радиму! – прошипела я, прекрасно зная, что ничего не расскажу. Я же не ребенок – жаловаться.

Он неожиданно усмехнулся и на миг опустил взгляд, а потом негромко произнес:

– Ты идешь домой, – на этот раз в его голосе прозвучало веселье. Только какое-то недоброе.

– Я что, пленница? – требовательно спросила я, даже не пытаясь скрыть злость в голосе.

Он пожал плечами:

– Это уж как воевода решит.

Я начала понимать, что этот паршивец не шутит, но просто так отступиться уже не могла.

– А ты мне теперь кто? Нянька?

Альгидрас несколько секунд молча на меня смотрел, а потом спокойно повторил:

– Ты идешь домой.

Я едва не топнула ногой от досады. Его пальцы впились в мое запястье мертвой хваткой, а сам он явно был настроен довести меня до дома Добронеги. Наверное, в ту минуту все и завертелось. Я поняла, что ненавижу эту ситуацию, ненавижу этот город, ненавижу этих людей. А больше всего – вот этого…

Резко развернувшись, я направилась вдоль забора. Альгидрас выпустил мое запястье и, убедившись, что я не собираюсь больше за ворота, молча последовал за мной. Я шагала по утоптанной тропинке и мысленно ругала его на чем свет стоит. Какого черта он не дал мне выйти? Мог бы сходить со мной, в конце концов. Это заняло бы пару минут. А теперь я чувствовала себя узницей замка Иф. С цербером за плечом.

Я продолжала негодовать, когда на моем пути выросла бревенчатая стена. Завертев головой, я убедилась, что впереди, справа и слева от меня тянулись ровные ряды бревен. Я оказалась в тупике. Иррациональный страх, похожий на приступ клаустрофобии, заставил сердце заколотиться. Я резко развернулась на сто восемьдесят градусов. Шагах в двадцати от меня стоял Альгидрас, спокойно потирая плечо и глядя куда-то в сторону. Я двинулась к нему, ожидая усмешки. Ну естественно, дура, не заметившая, что идет по коридору из бревенчатых стен. Однако мой спутник спокойно указал в сторону:

– Нам туда.

И в эту минуту я разозлилась на него еще больше.

Дальнейший путь до дома Добронеги прошел в полном молчании. Я злилась, Альгидрас не проявлял никаких эмоций. Теперь он шел справа от меня, на шаг позади. Меня не отпускала навязчивая мысль: добиться от него хоть какой-то реакции – злости, раздражения… Хоть чего-нибудь! Я хотела знать, что думает он сам. Добронега, Радимир, Улеб окутали меня коконом заботы и понимания. Но ведь была Злата, бросившая в лицо обвинения, были шепотки и откровенно злые слова чужих людей, был оценивающий взгляд прыщавого стражника и настороженность воинов Радимира. И только от этого… никакой реакции не было, кроме мимолетной усмешки, впрочем, исчезнувшей так быстро, что я не была уверена, не примерещилось ли мне. Но ведь должно же быть что-то! Взять хотя бы тот факт, что он не зашел проведать сестру побратима. Насколько я могла судить, такое родство здесь считалось едва ли не сильнее кровного.

Я попыталась незаметно взглянуть на спутника. Для этого пришлось чуть сбавить шаг, но стоило мне это сделать, как он в точности повторил мой маневр, и мне пришлось обернуться. Несколько секунд я смотрела в это ничего не выражающее лицо, а потом отвернулась и пошла дальше. Без толку! За оставшуюся часть пути он подал голос два раза. «Налево», «здесь канава». Причем на втором замечании я споткнулась, но ожидаемой поддержки не почувствовала. И хотя равновесия не потеряла, но обиделась всерьез.

Двор Добронеги вырос за очередным поворотом. Я шагнула к калитке в больших дубовых воротах. Этим путем входить во двор мне еще не доводилось. Обычно я пользовалась задней калиткой, выходившей к огородам и небольшому ручью. У парадного входа делать мне было, в общем-то, нечего. Незапертая калитка тихонько скрипнула, впуская нас в прохладную сень двора. Росший у забора клен перекинул сюда свои ветки, укрывая от солнца, стоявшего в этот час высоко.

Я вдохнула полной грудью запахи, уже ставшие знакомыми, и повернулась поблагодарить своего «милого» провожатого.

Все случилось в доли секунды: большая серая тень метнулась в мою сторону, короткий рык пронесся по двору, отдаваясь эхом от высокого забора. Я инстинктивно шарахнулась в сторону, уже понимая, что не успею, – огромный пес по кличке Серый летел на меня, оскалив пасть.

– Серый, место! – крик Альгидраса показался неправдоподобно звонким, а сам он метнулся псу наперерез, оттолкнув меня локтем.

Я больно ударилась затылком о стену, сползла на землю и, тут же вскочив, покачнулась от накатившей тошноты. Серый скулил у ног Альгидраса, неловко прижимавшего к себе правую руку. Вся его рука от локтя до запястья была залита кровью. Я невольно вскрикнула, и Серый вновь ощетинился.

– Вдоль забора, – сквозь зубы проговорил Альгидрас. – До дуба он не достает.

Я послушно пошла вдоль забора, сопровождаемая рычанием Серого и полным злобы собачьим взглядом, и вдруг совершенно ясно поняла, почему никогда не ходила этим путем: каждое мое появление во дворе сопровождалось рыком. Серый был привязан в углу двора, рядом с воротами. В его распоряжении был довольно большой участок с будкой, долбленой миской и здоровенным поленом, большей частью изгрызенным. Внушительная цепь крепилась к забору кованой скобой. Когда нужно было впустить во двор посторонних, закуток Серого запирали массивной перегородкой. Свирские псы были настолько огромными и злобными, что Добронега запросто оставляла двор открытым, понимая, что мимо незапертого Серого ни один чужак не пройдет. К несчастью для нас с Альгидрасом, я для Серого была как раз чужаком.

До этого момента я ни разу не видела пса так близко – только из окна. Зато теперь могла сполна оценить его размеры. Встав на задние лапы, он наверняка оказался бы гораздо выше меня. Двигаясь вдоль забора, я скользила ладонями по теплым бревнам и не отрывала взгляда от Серого. Серый с Альгидрасом – от меня.

– Всё, – услышала я голос Альгидраса.

Сам он потрепал Серого по мохнатой голове, скользнул рукой по прижатым к голове ушам и направился к колодцу. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди от пережитого ужаса, поэтому я проследовала за Альгидрасом не сразу. Колени, казалось, были набиты ватой. Новый рык сопроводил мой первый шаг, и я застыла.

– Свои, Серый, – резко откликнулся Альгидрас, обернувшись к псу.

Пес вновь виновато прижал уши к голове и недовольно заворчал, но рычать прекратил. Под настороженным взглядом Серого я подошла к юноше, успевшему достать колодезную воду и лившему ее теперь на разорванную руку. При виде крови меня привычно замутило. Некстати вспомнилось, как пару дней назад на просьбу Добронеги помочь освежевать кроличью тушку мой организм ответил рвотным позывом. Я тогда еле успела добежать до угла дома, а потом не могла уснуть от увиденной картины: серая, слипшаяся от крови шерстка и большой, остро отточенный нож. Добронега тогда посмотрела слегка удивленно, и на этом ее попытки пристроить меня к готовке закончились.

Но сейчас было не до обмороков и слабоволия. Вблизи рука Альгидраса выглядела пугающе. Кровь лилась не переставая, и с этим срочно нужно было что-то делать.

– Я сейчас, – непослушными губами проговорила я и бросилась в дом.

Добронеги не было. С утра она предупреждала, что пойдет в соседнюю деревню проведать новорожденного. Ребенок несколько дней отказывался от груди и беспрестанно плакал. Добронега была травницей, то есть, по местным меркам, почти всесильным человеком, способным вылечить многие болезни. Думаю, будь она в этом менее сведущей, моя лихорадка могла бы закончиться гораздо хуже. Я на секунду остановилась посреди комнаты, прижав ладони к горящим щекам. Боже мой! Насколько все было бы проще, будь Добронега дома. Я не врач. Что делать-то?

Я бросилась к полкам, на которых Добронега хранила запасы трав и мазей. Мелькнула мысль: как кстати она пристроила меня к помощи. Из ее давешних объяснений я худо-бедно поняла, какая мазь от чего. Во всяком случае, пузатый глиняный горшок с кровоостанавливающей мазью нашелся быстро – как раз ее я помогала вчера готовить. Впрочем, помогала – громко сказано. Толкла в ступке выданные Добронегой травы. Если ее и смущали мои скромные познания или мое неуемное рвение, виду она не подавала. Такое впечатление, что они с Радимиром приняли бы Всемилу любой.

Кровоостанавливающая? Точно? Я приоткрыла крышку и поднесла горшок к носу. То что нужно. На запахи у меня всегда была хорошая память, к тому же Добронега сегодня утром при мне давала ее Улебу для жены, поранившейся о серп. Однако я на всякий случай перепроверила оставшиеся горшки. И цвет, и запах остальных мазей были мне незнакомы. Я прижала к себе горшочек и нервно огляделась по сторонам. Что еще? Чистые тряпицы, миска для воды. В последний момент я подумала, что колодезная вода не самое лучшее средство для дезинфекции. Горшки из печи к тому времени я научилась вытаскивать лихо. Едва не ошпарившись пыхнувшим из-под черной крышки паром, я зачерпнула ковш еще горячей воды и плеснула ее в глубокую миску. Во вторую миску я побросала тряпки. Еще прихватила бутылку с какой-то высокоградусной настойкой, решив, что та сгодится для дезинфекции, и поспешила во двор.

Альгидрас стоял у крыльца, разглядывая свою руку. Он успел приложить к ране несколько больших листьев подорожника, но кровь продолжала бежать по согнутой руке, капая с локтя. Я пристроила свою ношу на скамью у крыльца.

– Иди сюда. Я перевяжу.

– Принеси мне новую рубаху. Будь добра. В сундуке в старых покоях Радима… слева от двери, – сказал он, будто не слышал моих слов.

– Я сначала перевяжу, а потом принесу, – нервно откликнулась я.

– Я бы сходил, но не хочу пол запачкать.

На что я до этого списывала его немногословие? Язык не родной, да? Это же сквозило в каждой нотке, правда? На самом деле говорил он на нем замечательно. Просто я была, видимо, не тем собеседником.

– Дай сюда руку! – с нажимом повторила я.

Ноль реакции. Только нетерпеливое переминание с ноги на ногу в ожидании чистой рубахи. Ну что за глупость?! В мире, где каждая царапина может стать смертельной, мы тут в обидки играем!

– Альгидрас!

Я сама не заметила, как с губ сорвалось именно это имя вместо привычного здесь «Олег». Он вскинул голову, и несколько секунд в его глазах не было ничего, кроме удивления. Отступать было поздно.

– Руку дай!

Альгидрас не пошевелился, продолжая все так же на меня смотреть, тогда я шагнула вперед, перехватила его запястье и разогнула окровавленную руку. Он не стал сопротивляться. Сняв подорожник, я глубоко вздохнула. Рана была рваная и сильно кровоточила. В одном месте вырванная плоть висела на кусочке кожи. Здесь явно нужно было зашивать. В мою голову пришли мысли о страшилках из детства про сорок уколов от бешенства, делавшихся почему-то в живот. Я вдруг поняла, что так и не знаю, правда ли это или двоюродный братец так неудачно шутил.

– Я сейчас обработаю и положу кровоостанавливающую мазь. Ее Добронега делала, – поспешно добавила я, стараясь отогнать панику. – Но здесь нужно зашивать.

– Я сам, – негромко сказал он и попытался перехватить у меня тряпицу, смоченную горячей водой.

Я подняла голову и в упор посмотрела на него, как я надеялась, гневным взглядом. Мой бывший обычно под таким капитулировал. Альгидрас был ненамного выше меня. Может быть, на полголовы. Когда наши взгляды встретились, я некстати подумала, что у него очень странный цвет глаз: серый-серый. И волосы тоже серые. Я попыталась вспомнить, сколько ему лет, но эта информация, как и все, что касалось его, увы, была покрыта дымкой. Вблизи он выглядел очень молодо. Гораздо моложе меня.

– Я сам, – повторил он.

– Нет, – твердо ответила я. – Это из-за меня, поэтому просто сядь.

Он чуть пожал плечами, но руки не отнял. Впрочем, так и не сел. Я, как смогла, смыла кровь, стараясь полностью сосредоточиться на этом занятии, чтобы не думать о ситуации в целом. Потом попросила его потерпеть и от души полила рану из бутылки. Рука Альгидраса резко дернулась, я испуганно взглянула на его лицо. Оно было еще белее прежнего, отчего на носу выступили еле заметные веснушки. Губу он закусил, но, встретив мой взгляд, попытался улыбнуться и негромко проговорил:

– Все хорошо.

Он врал, но спорить с этим было бессмысленно. Щедро наложив мазь, я приступила к перевязке. Перевязывать руку не бинтом, а куском ткани оказалось сложнее, чем я думала. Альгидрас никак не прокомментировал мою неловкость – больше я не услышала от него ни звука. Закончив, я произнесла:

– Всё.

После ответного «спасибо» наступила неловкая тишина. Альгидрас поправлял повязку, я комкала в руках мокрую тряпку.

– Я рубаху просил, – напомнил он. – А то вопросы будут.

Я кивнула и с облегчением отправилась на поиски рубахи. В указанном сундуке обнаружились несколько сложенных рубашек, штанов и еще какая-то мелочь. Я взяла верхнюю рубаху, светло-серую с вышивкой по воротнику, и вышла во двор. Альгидрас заливал водой пятна крови на земле у крыльца.

– Эта подойдет?

– Да. Спасибо.

– Помочь?

Он помотал головой, взявшись за ворот своей рубахи. Я поспешно отвернулась. Через минуту он был переодет. Рубашка, сшитая на Радимира, доходила ему почти до колен, и ворот сползал с плеча, открывая ключицу, пересеченную тонкой полоской шрама. Под рубашку уходил кожаный шнурок. Сначала в голову пришла нелепая мысль, что там крестик, но я быстро вспомнила, где нахожусь. Только когда Альгидрас дернул плечом, пытаясь поправить сползавшую рубаху, я поняла, что уже некоторое время неприлично его разглядываю. То есть не его самого, конечно, а этот дурацкий шнурок, озадачившись тем, что на нем висит. Вот умеет мое любопытство выбирать моменты, когда заявить о себе.

Усилием воли отвлекшись от мыслей о шнурке, я заметила, что Альгидрас деловито заворачивает в разорванную рубаху окровавленные тряпицы, которыми я промывала его рану.

– Ты оставь, я…

– Вопросы будут, – повторил он. – Ни к чему.

– Хорошо, – наконец согласилась я, поняв, что спорить с ним бесполезно.

Альгидрас направился в сторону ворот. Я молча пошла следом, помня, что близко к Серому подходить не нужно.

Альгидрас внезапно остановился и обернулся.

– Давно он так? – кивнул он в сторону Серого.

– Как я… здесь оказалась.

Я почему-то не смогла сказать «вернулась». Просто не смогла, и все. Во взгляде Альгидраса что-то промелькнуло, и мне в который раз отчаянно захотелось хоть что-нибудь о нем вспомнить.

– Ты не говори Радиму, – негромко попросил он. – Серый – пес славный. А то избавятся.

От этих слов у меня перехватило горло, и я торопливо замотала головой:

– Не скажу. Не волнуйся. Я никому не скажу.

Он кивнул и повернулся к Серому. Я отошла к дубу и принялась смотреть на них с безопасного расстояния. Альгидрас присел на корточки и стал гладить пса. Серый положил огромную голову на его плечо и начал тихо поскуливать, словно прося прощения. Альгидрас что-то говорил на незнакомом языке. Речь звучала мягко, музыкально, я бы даже сказала, напевно.

Запах травы, шелест листвы и негромкий голос, словно рассказывающий древнюю балладу, – все было до невозможности неправдоподобным, но таким естественным в эту минуту, что я просто прислонилась щекой к шероховатому стволу дуба и впервые подумала: «Может, и есть смысл в том, что я здесь?»

В Свири мало кто не знал, насколько ветрена и избалованна сестра воеводы. Но чтобы вот так исчезнуть, никому ни слова не сказав… Дружинники только головами качали.

Сперва никто не встревожился. Мало ли, с подружками за первоцветом пошла… Потому, когда первый мальчишка, посланный в дом Добронеги, вернулся в дружинную избу ни с чем, Радимир значения не придал. Хотя с самого утра тревожное чувство не оставляло. Вроде и причин не было, но что-то томило.

Два дня тому, как князь Любим уехал. Был он суров на расправу да скор на суд. Приехал с нежданной проверкой. Все ли-де в порядке? Радимир служил не первый год и точно знал, что от таких проверок жди беды, но все прошло до странного гладко. Любим посмотрел дружинников, поговорил о податях, что за мир да безопасность окрестные деревни платят, подивился введенным новшествам. Особенно интересовался, хватает ли Свири теперь той подати, что остается в городе после уплаты в казну, да доволен ли люд. Старосты окрестных деревень тоже тут были – все четверо. Их деревни ближе всего к устью Стремны стояли и в былые годы горели первыми. А сейчас все тихо и мирно. Да и как ни чудны новые правила сбора, плата разумная выходит, и боги миловали – урожай был. Словом, как-то все удачно складывалось.

Князь остался доволен. Погостил седмицу. Жил в доме Радима, охрана его в дружинной избе расположилась. Князь при всем люде – и свирском, и деревенском – объявил, дескать, нечего мне под охраной воеводы страшиться. Хотя, сказывали, что мало когда с личной дружиной расставался с тех пор, как его отец от предательской стрелы пал. Был Любим годами немолод, но телом крепок да умом остер. Не первый год держал княжество твердой рукой. Ему еще Всеслав – отец Радимира – служил, и князь чтил род Радимов. Так чтил, что свою дочь за Радима выдал. Хотя злые языки и поговаривали: нелюбимой дочкой Злата-то была. Но на то они и злые языки, чтобы молоть что попало. Злату в Свири любили. Красивая, сильная, спокойная. Радим нравом горяч был, а она сгладить могла. Иной раз к ней за справедливостью шли. Шепни, мол, воеводе. Она – кому откажет, а за кого и слово замолвит. Женщины много мудрее порой бывают. Одна беда – детей им боги не дали. О том тоже шептались, но Радим сам дурные слова не слушал и Златке не позволял. Говорил: «Все еще будет, вся жизнь впереди».

В этот раз Любим задержался дольше, чем сперва объявил. Молвил: «По Злате соскучился». Радим только рад тестю был. Приезжал тот редко, а хвалил еще реже. В этот же приезд Радим похвалы удостоился: ни за что князь не побранил. Обычно все было много суровее: то ли помягчел князь сердцем, то ли правда удачлив Радим стал после похода на кваров. А главная удача – вот она: рядом сидит, брови хмурит да опять что-то вырезает из деревяшки. Только год, как Олег здесь появился, а уже столько всего наворотил. Чертит что-то без конца, а потом: то это поменять нужно, то тут по-другому сделать. Уж как старики ворчат, а все одно ведь лучше выходит. Вон и князь заметил, что порядка больше стало. А ведь как старосты деревенские на дыбы встали, когда про Олеговы отложенные подати услышали. Твердили: это лишь бы взять в казну побольше. Зачем откладывать? Раз заплатил и забыл, как еще дедами заведено было. Ишь чего… Платить-то, когда сможешь, может, оно и лучше, коли за отсрочку не пришлось бы доплачивать. А Олег всего-то предложил смотреть урожай и беды каждой деревни отдельно. Мол, в один год не доберем, в другом – больше получим. А люд поймет добро. Мол, нельзя своих людей обирать – себе же хуже. Радим долго обдумывал. Боязно было заведенный порядок с ног на голову ставить. Неизвестно, решился бы, кабы не Златка – та на защиту хванца встала. Мол, дело говорит – люди добро помянут. Так и вышло. В одной деревне в ту же пору пожар был, да как же жители благодарны были, как узнали, что не надобно последнее отдавать, а можно подать на срок отложить. А то, что больше будет, так не сравнить с тем, что дети бы без еды сейчас остались. Не обошлось, правда, без тех, кто слукавить решил, утаить. Но на то и воевода здесь наместником князя. Впредь неповадно будет: за обман пришлось вдвое больше прежнего отдать. Но ведь взаправду лучше стало: и казне прибыль, и людям легче. И рад был Радим, что Златка уговорила побратима послушать. А старые воины… Привыкнут. Людьми править – это не с печки советы давать. Все наладится.

А тут Олег вдруг спросил:

– И часто ваш князь в Свирь наезжает?

– Раз-два за год, – лениво откликнулся Радим, щурясь на весеннее солнышко. На душе было благостно. Златка с Любимом в доме о матери говорили, Радим вышел, чтоб не мешать. А Олег зашел подарок от Добронеги князю передать. Сама мать захворала немного… или, может, с князем встречаться не хотела. Не любила Добронега Любима. А отчего, Радим не знал.

– И всегда подолгу? – допытывался Олег.

Радим удивленно взглянул на побратима:

– По-всякому.

Олег отложил неоконченную поделку, рассеянно погладил лобастого щенка, которого принесла недавно собака Радимира, и, казалось, о чем-то задумался. Радим уже привык к тому, что Олег часто вот так впадает в задумчивость. По первости все боялся, что друг снова там… в бревенчатых стенах дома, едва не принесшего гибель обоим. Но потом понял, что Олег просто отличается от него. Радим был прямодушен, и часто слова слетали с его языка быстрее, чем он успевал его прикусить. Не раз и не два страдал потом оттого. В последние годы чуть поумнел, но и по сей день сдержаться для него сил стоило. Олег был другим. Никогда не говорил наперед, не подумав. От своей немногословности слыл он нелюдимым, но Радим знал, что побратим просто не любит сотрясать воздух попусту.

– О чем думаешь? – спросил он вконец впавшего в задумчивость Олега.

– Зачем задержался?

– Князь?

Олег медленно кивнул.

– По Злате соскучился, – уже менее уверенно проговорил Радим.

Проговорил и сам понял, как глупо прозвучало. Не тот человек Любим, что ради встречи с дочерью время терять будет. Узнал, что в добром здравии да не в обиде, и будет.

– Не похоже, – подтвердил его мысли Олег, все так же поглаживая щенка. – Будто ждет чего.

Радим чуть нахмурился. Все веселье дня куда-то испарилось. Вот умеет побратим нагнать мути на чистую воду. Радим отмахнулся и заговорил о луке, который Олег смастерил третьего дня. Год почти чего-то там вымачивал, высушивал да над ветками шептал. И вот тебе: лук-красавец готов. Не знай Радим Олега, решил бы, что лук стрелять не будет. Уж больно чудной он был: меньше обычного, да и загнут по-иному. Но за это время Радим привык Олегу верить. Настолько, что даже во Всемилке любимой в первый раз усомнился.

Не сразу, но морщинка на лбу побратима разгладилась, и настороженность, казалось, отступила. И уже к вечеру Радим и думать забыл о тревогах Олега. Только когда отряд князя выезжал через задние ворота, ведущие вглубь земель, прочь от Стремны, усмехнулся:

– А ты тревожился.

Олег повел плечом и не стал говорить, что он и сейчас тревожится.

И вот сегодня с утра Радиму вдруг стало не по себе. Добронега, ушедшая в одну из деревень к дочери старосты, прислала мальчишку за мазью. Всемилы дома не оказалось, и мальчишка разыскал Радимира в дружинной избе.

Радим сам сходил в дом матери, сам передал мальчишке горшочек, еще раз услышал от щербатого гонца весть о том, что Добронега задержится у старосты на день-два, и вернулся к делам. Но тревога не отступала. После полудня он отправил к дому матери еще одного мальчишку. Тот вернулся ни с чем. И вот когда ближе к вечеру дом матери по-прежнему пустовал, Радим всерьез забеспокоился.

Один из дружинников верхом отправился в деревню к Добронеге, якобы передать теплую шаль. Староста, должно быть, оскорбится оттого, что Радим не посчитал его хорошим хозяином, но воеводе было уже все равно. Дружинник вернулся ни с чем – Всемила в Опенки не приходила. Последним ее видел стражник на стене. Говорил, что сидела она на бережке Стремны, ножки мочила. В другой обход ее уже не было. Стражник не помнил, когда это было. Радим молчал, слушая взволнованного воина, а сердце уже чуяло беду.

Перед закатом, когда стало ясно, что в Свири Всемилы нет, а гонцы из окрестных деревень вернулись ни с чем, Радим решил начать поиски на Лысой горе.

– Темно, Радимир, – уговаривал Улеб. – Утра ждать нужно. Да и с чего она на Лысую гору-то пойдет? Да еще одна? Подружки-то все вон за воротами слезами заливаются.

– Пойду, – упрямо сказал Радим.

– Может, с мужчиной?

Часть воинов затаила дыхание. Часть неловко опустила глаза. Легкомысленна была сестра воеводы, но никто не решился бы сказать об этом Радимиру. Только его чужеземец и мог сболтнуть. По недомыслию, не иначе.

– Думай, что мелешь! – рявкнул Радим, оборачиваясь к Олегу. – Просватанная она! Да и не стала бы без моего ведома!

Олег не отступил и гнева воеводиного не испугался. Просто пожал плечами.

– На Лысую гору нужно. Поднимай людей, – скомандовал Радим Улебу, больше не встречаясь взглядом с побратимом.

Олег молча вышел вслед за всеми из дружинной избы.

Они двигались по лесу цепочкой. Еще не до конца стемнело, но в густом лесу казалось, что на землю опустилась непроглядная ночь. Воины в цепочке через одного несли факелы. Ночь в лесу была недоброй. Дружинники помоложе вполголоса пытались запугать друг друга старыми байками про то, что места эти гиблые. Те, кто постарше, только головами качали.

Воевода до рези в глазах всматривался во тьму. Лицо горело от жара факела. Сердце то ныло, то сжималось. А еще ему хотелось быть на месте каждого в этой цепочке. Вдруг проглядят? Не заметят? Отвлекутся? Собаки, пущенные по следу, убежали далеко вперед и вернулись ни с чем. То тут, то там по цепочке звучало безнадежное: «Всемила!» Ответа не было. Казалось, даже звери затихли в лесу. Умом Радим понимал, что, если бы Всемила была здесь, собаки не пропустили бы. Но они добежали до воды, подняли лай и вернулись, мокрые до подшерстка. Это могло означать лишь одно: след Всемилы терялся у воды. А значит, поиски зря. Но Радим не отдал приказа о возвращении. Не мог себя заставить.

– Домой бы повернуть, воевода, 0 – послышался голос рядом. – Собаки не нашли. Неужто мы найдем?

– Уходи домой! – откликнулся Радим, не оборачиваясь и не сбавляя шага. Воин опасливо переглянулся с товарищем и тоже не повернул назад.

Улеб украдкой тронул за рукав идущего рядом с воеводой Олега. Тот чуть отстал.

– Назад нужно. Толку не будет, – негромко проговорил Улеб.

Олег кивнул, продолжая оглядывать темные силуэты деревьев. Факела у него не было.

– Поверни его, – Улеб кивнул на упорно идущего вперед Радима. – Может, хоть тебя послушает…

Олег несколько ударов сердца смотрел в спину Радимира, а потом вновь кивнул.

Воины почти не слышали, что сказал воеводе Олег. Только громогласное Радимово:

– И ты струсил?

И спокойный голос в ответ, и рука на кулаке Радимира, сжавшемся на древке факела. Ветер донес только: «…ее здесь нет… воины устали… завтра утром снова…» И уж совсем неправдивое: «…может, сама вернется».

И Радим уступил. Как всегда в последний год уступал этому чужеземному мальчишке. И на этот раз старые воины даже не стали роптать – только вздохнули с облегчением. В те минуты мало кто из них верил, что со Всемилой случилась беда. Каждый думал: загуляла девка, а брат признать не может.

По цепочке передали приказ возвращаться. Воины поспешно развернулись, то и дело бросая тревожные взгляды в ту сторону, куда еще мгновение назад направлялись так смело. Когда за спиной родные стены – это одно, а когда злая темнота – совсем другое.

– Ярослав, погляди!

Ярослав вздрогнул и принялся озираться по сторонам.

– Цветы, что ли?

Один из молодых воинов, шедших в цепочке с Ярославом, присел на корточки у наполовину затоптанного в землю одуванчика. И разглядел же в темноте, дери его нелегкая! Ярослав сглотнул и оглянулся на остальных. Цепочка давно распалась на группки. Все торопились домой.

– Да мало ли! – непослушными губами ответил Ярослав. – Растут тут, может.

– В лесу? – парень выпрямился, сжимая цветок в руке. – Чудно как-то.

– Пойдем уже! – Ярослав дернул воина за руку, стремясь побыстрее увести с места, где несколько часов назад он наматывал на кулак косу Всемилы. У него еще были дела в Свири, и сердце застывало от ужаса при мысли о том, что кто-то может прознать.

Парень вновь пожал плечами и бросил цветок на землю. Ярослав выдохнул, осознав, что не дышал все это время.

А утром стражник, открывавший запертые на ночь ворота, увидел приколотый к доскам сверток. Кварская стрела прочно засела в старом дереве. Он крикнул, чтобы позвали воеводу. Недобрый знак.

Радимир сам выдернул стрелу из ворот, сам развернул холщовую ткань. Он всегда думал, что готов к любому, но оказалось – нет. Потому что никак не мог признать в выпавшей из свертка тугой веревке косу сестры. Все смотрел на нее и смотрел, беззвучно шевеля губами, пока Олег с земли косу не поднял да за ворота его не позвал. Внимательный взгляд серых глаз окинул темные деревья на том берегу, еще не тронутые рассветными лучами.

Олег вошел за ворота последним, и все чудился ему взгляд в спину.

И никто из них не знал, что этой ночью они не дошли до засады всего один полет стрелы. Не зря собаки хрипли от лая и бросались в воду. За высокими прибрежными камнями на полудюжине лодий притаились воины со взведенными тяжелыми арбалетами. А дружинники Радимира были отличной мишенью: особенно те, что с факелами. То есть каждый второй в цепочке.

В мире сказочных снов оказалось не место принцам,

Только воинам, что недвижимой стоят стеною.

И ищи, не ищи – не найдешь в их суровых лицах

Ничего из того, что придумано было тобою.

Здесь в отметинах шрамов не только тела, но и души,

Здесь словами разят так же больно, как острым кинжалом.

Ты придумала сказку… теперь же смирись и слушай:

В сказках все по-другому, и это к добру, пожалуй.

Глава 8

Альгидрас не шел у меня из головы весь остаток дня. Я не планировала рассказывать Добронеге о случившемся, поэтому мне предстояло много работы. Постаравшись успокоиться, я расставила по местам мази, потом вышла во двор, чувствуя себя преступником, старательно скрывающим улики. Серый встретил меня рычанием. Неплохо было бы засыпать следы крови у будки, но приблизиться к псу я не решилась. Оставалось надеяться, что Добронега не заметит. Неожиданно на выручку пришел сам Серый – когда я в очередной раз оглядывала двор, проверяя, все ли в порядке, заметила, что землю вокруг будки будто вспахали и никаких следов не осталось. Пес беспокойно метался, опустив хвост и прижав уши. Выглядело это так, будто он злился. Вот уж не думала, что собаки способны так долго переживать из-за случившегося. Свой пес у меня был лишь в далеком детстве, поэтому о собачьих повадках я мало что знала, а рассказы знакомых о сверхъестественном уме и преданности питомцев списывала на богатое воображение хозяев. Оказалось, зря.

Я, подобно Серому, не могла усидеть на месте. Бралась то за одно дело, то за другое, но из-за отсутствия опыта все приходилось бросать на полпути. Натаскала полную бочку воды, но полить огород не решилась. Вдруг много поливать тоже вредно? Попробовала прясть, но, пару раз оборвав нитку, отложила веретено в сторону. Да и, признаться, моя работа не шла ни в какое сравнение с тем, что было напрядено Добронегой. У моей нити не было даже намека на равномерную толщину – без конца попадались какие-то комочки и неровности… Поэтому пришлось снова мерить шагами двор в поисках работы. У бани мне на глаза попался небольшой ящик с речным песком и камнями, и я решила почистить горшки. Это оказалось сложнее, чем представлялось вначале. С непривычки я быстро стерла пальцы, а руки застыли от колодезной воды, но то ли из упрямства, то ли из страха, что от безделья снова нахлынут непрошеные мысли, я довела дело до конца. Впрочем, не думать все равно не получалось. Мысли сами возвращались к случившемуся, и по спине невольно бежал озноб. Ведь все могло закончиться гораздо страшнее. Я могла погибнуть. Снова…

Чем больше я об этом думала, тем более нереальной казалась вся ситуация. Размышляя об Альгидрасе, я уже привычно натыкалась на серую пелену там, где должны были быть воспоминания. Оставалось признать, что эта часть истории живет сама по себе и никак не пересекается с моей. И все же просто так смириться я не могла. Мне не давало покоя его странное отношение ко Всемиле, а еще я с удивлением поняла, что злые слова чужих людей затрагивают меня гораздо меньше, чем показное равнодушие Альгидраса. Впрочем… было ли оно показным? Кроме того, мне не давала покоя окружавшая его тайна. Кто он? Откуда? Почему, несмотря на его смешной возраст и далеко не богатырскую стать, воины не относятся к нему несерьезно? Как мне узнать о нем больше, не вызывая подозрений? Может, он – ключ к разгадке моего появления здесь? Или же я возлагаю слишком много надежд на обычного мальчишку?

К вечеру я измучилась от бесплодных попыток что-то придумать и начала злиться. У меня был миллион причин рассуждать об этом человеке, начиная с того, что он здесь чужак, и заканчивая какой-то тайной, связанной со Всемилой. Но, может, я обманывалась и причина была гораздо проще? В первый раз кто-то рискнул собой ради меня. Это было странно и страшно. И у меня до сих пор все внутри сжималось от воспоминаний о тех секундах: рывок Серого, толчок Альгидраса и алая-алая кровь на бледной коже. Может, все дело в этом? И в том, что что-то глупое, девчоночье, спрятанное давным-давно так глубоко, что, казалось, и не найдешь, вдруг встрепенулось и ожило? А здравый смысл, твердивший, что он сделал это не ради меня, а ради воеводы или же ради Серого, от которого непременно «избавились бы, или же просто по инерции… Да кому он нужен, этот здравый смысл?

За ужином я долго не решалась подступить с разговором к Добронеге. Я обмакивала мягкий хлеб в миску с вареньем и думала, как же начать, когда Добронега вдруг сама отложила деревянную ложку «горкой вниз», как говорили здесь (чтобы злого духа не привечать), и сказала:

– Ну, что скажешь?

Я быстро глотнула молока из большой кружки и призналась:

– Я в дружинную избу ходила.

Добронега удивленно посмотрела, но ничего не сказала, ожидая продолжения.

– Я просто… по Радиму соскучилась. Всё слова Златы из головы не шли. Вот и… увидеть его хотела.

– Про Златку говорила? – негромко спросила Добронега.

Сначала я не поняла вопроса, а потом щеки вспыхнули. Добронега решила, что я бегала жаловаться? Сама мысль о том, что меня могли заподозрить в подобном, вызывала возмущение. Как же нелегко было примерять чужие привычки и отвечать за чужие ошибки.

– Нет. Я ни слова не сказала про Злату, – твердо ответила я. – Радим спросил про пирожки. Я ответила, что очень вкусные. И всё. Я просто… к нему ходила.

Я опустила взгляд на свои руки. Было отчего-то противно. Интересно, а могу ли я считать себя лучше Всемилы, прослывшей здесь эгоистичной и избалованной? Как я сама себя веду? Ни слова не сказала о случившемся Добронеге, а ведь она травница. А рваная рана в этом мире – далеко не шутка. Но я промолчала. Из-за обещания или из страха, что правда раскроется? Если ответить самой себе, положа руку на сердце? Оказывается, сложно, когда вот так – не сказки и не романы, а жизнь.

Добронега внезапно накрыла мою ладонь морщинистой рукой и чуть сжала. Она почти не прикасалась ко мне после того первого раза, когда я очнулась в ее доме. То ли прикосновения у них со Всемилой были не в чести, то ли она что-то чувствовала. А вот сейчас от этого почти материнского жеста я вдруг окончательно ощутила себя здесь чужой. Мне очень захотелось домой.

– Ты не серчай на Златку, – негромко произнесла она. – Сердце у всех не на месте было. За тебя. За Радима. А Златка любит его. Крепко любит. Прости ей.

Я вдруг почувствовала, что слезы закипают на глазах от этих простых слов. Сама от себя не ожидая, я вдруг разрыдалась. Я никогда не относилась к тем девушкам, которым для слез порой и повода-то не нужно, потому списала все на нервное напряжение, но где-то на краю сознания билась мысль, что такая любовь бывает только в книжках. Во всяком случае, простое и искреннее «крепко любит» казалось чем-то… нереальным. И эта мысль заставляла меня размазывать слезы и прижимать ладонь Добронеги к щеке.

– Ну-ну, – повторяла Добронега, – хорошо все будет.

Выплакавшись, я принялась убирать со стола. Собрала миски в деревянный тазик, привычно зачерпнула теплую воду из чугунка, начала мыть.

– Так что в дружинной избе? – вдруг спросила Добронега, по-прежнему сидевшая за столом и, подперев щеку рукой, наблюдавшая за мной.

– Да ничего… Радим поругал, что одна хожу.

– И правильно, – одобрила Добронега. – Не след тебе пока. Ты еще не в себе и…

– Почему думаешь, что не в себе? – я затаила дыхание в ожидании ответа.

Добронега вздохнула:

– Не все помнишь, говоришь не то порой.

Мое сердце пропустило удар.

– Думаешь, это пройдет? – негромко спросила я.

– Все проходит, – спокойно ответила Добронега. – Так бывает. Порой лучше и не помнить. Так и душа целее, и разум. Хуже вон, как Олег.

Я застыла:

– А что Олег?

Добронега вздохнула и отвела взгляд. Ее руки будто жили своей жизнью, теребя рушник, укрывавший хлеб. Спустя пару минут я поняла, что она не ответит, и зашла с другой стороны:

– Радим не хотел меня одну отпускать, так Олег проводить вызвался.

Добронега чуть кивнула и буднично спросила:

– С Олегом-то, поди, опять ссорилась?

– Нет. – Я взяла чистое полотенце и не спеша принялась вытирать вымытую посуду. – Он просто проводил, и всё. Мы и не говорили почти.

Добронега тяжело вздохнула и подняла на меня взгляд:

– Не цепляй ты его, дочка. Хватит! Оставь! Ты ж не только его травишь, ты же и Радимушку… О брате хоть подумай, они же и так тогда чуть…

Добронега встала, так и не закончив фразы, махнула рукой и вышла из комнаты. Спустя мгновение она уже что-то ласково говорила во дворе отвязанному на ночь Серому.

А я все терла миску, хотя та давно была сухой. От слов Добронеги все внутри перевернулось. Что было в жизни Альгидраса? Что случилось между ним и Всемилой? Роман? Вряд ли… Это же побратимство – связь покрепче кровной. Да и разве Радим простил бы чужеземному мальчишке роман с сестрой, просватанной да княжескому сыну обещанной? Я прислонилась спиной к стене, продолжая вытирать миску. Или простил бы?

А потом на меня снизошло еще одно озарение. О чем я там полдня грезила? Что меня чуть ли не принц от злого зверя спас? Я усмехнулась. Картинка начала обретать четкость. Исходя из слов Добронеги, Альгидрас не испытывает лично ко мне ни малейшей симпатии. И все, что произошло сегодня, только… как он там сказал? «Ради Радима»? И еще ради Добронеги, относящейся к нему с искренней теплотой.

Добро пожаловать на землю.

Всемилу не нашли ни на следующий день, ни через седмицу. Каждое утро воевода Радимир просыпался с мыслью, что это все дурной сон, но, видя непривычно молчаливую Златку, глядевшую с тревогой, постоянно присутствующего в их доме Олега, сразу вспоминал и срезанную косу, и неустанные поиски. Они каждый день выходили в море, но ни один кварский корабль не попадался на пути. Вглубь земли на расстояние трехдневного перехода разъехались снаряженные отряды. Они искали не переставая, усилив посты и посулив награду за любые вести. И каждое мгновение сердце Радима щемило при мысли, что его маленькая беспомощная Всемилка, его кровинушка, не видавшая в своей жизни ничего, кроме заботы, может быть в руках врагов. Он знал, кто такие квары. Он видел, что они оставляли после себя. Верно, потому, вновь оказываясь в коротких снах в одном и том же месте, Радим просыпался в липком поту, с постыдными криками, и ему хотелось уснуть навеки под испуганным взглядом Златки. Жена что-то шептала, гладила по взмокшим волосам и снова шептала. Только благодаря ей Радим и сохранил рассудок и силы для мести.

Наконец, через три седмицы они столкнулись в море с кварским кораблем, и еще никогда бой не был таким страшным и быстрым. Радим даже рану на плече заметил лишь после того, как обыскали трюмы вражеской лодьи. Сколько проклятых жизней было на его счету в эти дни, он и сам не помнил. Словно дух какой в него вселился. Златка плакала и шептала: «Зачем смерти ищешь?»

Не смерти он искал – мести хотел. Когда надежды увидеть Всемилку живой не осталось, только мысль о мести и грела душу. К князю ездил, чуть не в ноги бросался, чтобы тот дал дозволение новую рать на кваров собрать, как год назад. Князь обещал помочь. Летом. А время уходило, убегало безвозвратно, и ночами Радиму вновь и вновь снилась деревня хванов.

Это случилось в конце их двухлетнего похода. От измотанных набегами родных берегов по княжескому указу отошли три дюжины лодий. Четыре лодьи были свирскими. Домой воротились две.

Их поход был из тех, о которых после слагают легенды. О грохоте моря и звоне мечей. Но легенды – потом, а тогда это был, верно, самый трудный поход, в каком довелось побывать Радиму. Воины, кто постарше, сказывали, что такое уже бывало при отце нынешнего князя: уйти от своих берегов, чтобы бить врага на его земле. Одна беда – своей-то земли у кваров не было. За то и прозвали их морскими духами: приставали они к берегам лишь смерть сеять. Они жили в море и морем. И биться на их месте было ох как непросто. Но ни за кого из своих воинов не было стыдно воеводе ни перед собой, ни перед князем.

До того Радим думал, что квары были одиночками, что нет у них ни войска, ни силы во главе. Но в том походе он увидел флот из семи лодий, где все слушались воли одного. Много позже Олег объяснил, что так и должно. Зло чертил какие-то рисунки и говорил, говорил… про древние сказания, про раскол кварского племени, про исход из родных земель. Радим тогда больше наблюдал за побратимом, чем слушал. Важного в тех словах было немного, потому что сказания сказаниями, а настоящее – вот оно: морские разбойники, не знающие жалости. И была ли когда та земля у них, или их неведомые злые моря родили, сейчас уже неважно. Древние сказания не говорили, как их, проклятых, совсем извести.

Флотом князя командовал Будимир. Был он немолод – не одну сечу прошел под княжескими знаменами. Еще с отцом Радима на общего врага ходил. В бою Будимир, несмотря на лета, был страшен. Как-то раз, потеряв всех своих воинов, он оказался один против двадцати кваров. Спустя время Будимир остался на лодье один среди изрубленных врагов. Тогда-то Радим понял, что ничего еще не видел в своей жизни. Слава о Будимире летела птицей впереди лодий. Тяжелый меч опускался на головы врагов без устали, и будь те бои на земле, может, и бежали бы квары. Так думал Радим бессонными ночами на палубе своей лодьи. В море не больно-то убежишь, потому и жесточе здесь сеча. Здесь либо ты – либо тебя или друга твоего.

Резво летали морскими тропами быстроходные «ласточки», по два гребца сидело на каждом весле, и передавали они вести о встреченном то там, то здесь кварском судне. Великий воин был Будимир. Рискнул, положился на то, что будут успевать те вести: почтовые голуби да целая наука знаков. И дрогнули враги проклятые. Отошли за море. Долгим был поход. Много людей потеряли, но все же возвращались в родные воды с победой.

Два выживших свирских судна шли рядом, чуть отстав от шести судов Будимира. Крутобокая лодья Радима с красной полосой по борту – знаком вождя – шла неспешно, хоть и торопились домой, и каждый взмах весла к любимым приближал. Но шли вполовину весел – потрепали их морские бои. Лодья Воислава – вторая из оставшихся свирских – шла вровень с воеводиной, хоть уцелевших на ней было больше. Погода испортилась, и почти седмицу бушевали шторма, разбросавшие остатки флота по морю. То был первый день без дождей, и кормчий Радима взял верный курс. До дома оставался месяц пути.

Утром впередсмотрящий увидел вдалеке землю. Запасы воды подходили к концу, и Радим решил высадиться на берег. Свирские лодьи подали сигнал Будимиру их не ждать. Будимир прислал весть, что будет идти прежним курсом, и Радим планировал нагнать их за день.

Входя в небольшую бухту, Воислав заметил знак хванов первым.

– Воевода! Никак хванская земля?! – И даже на цыпочки привстал, прижимая к себе перевязанную руку.

Радимир улыбнулся, бросив взгляд на Воислава, нетерпеливо вглядывавшегося в берег с носа своей лодьи. Молодость! Что возьмешь? Хоть и сам трепет в груди ощутил. Не каждый мог похвастаться, что ступал на священную землю.

– Значит, Святыням поклонимся, – откликнулся он.

То был холмистый остров, густо поросший лесом. Говаривали, первые хваны пришли сюда с зарождением времен, да так и остались. Кто-то молвил, будто проклят тот остров богами. И впрямь, над бухтой, на высоком холме, стоял почерневший дуб, расщепленный надвое молнией. Будто бы гнев Перуна обрушился на остров шесть поколений назад. Только хваны посчитали то не гневом, а благословением. А уж кому, как не им, было знать о милости богов?

Мало кто высаживался на остров. Мореходы сказывали, что почти всегда он окутан туманом, и будто не одно судно разбилось о прибрежные камни, когда чудо-остров нежданно вставал по курсу. А еще говаривали, что на нем есть Святыни, прикоснувшись к которым каждый обретет то, о чем грезит: кто – силу великую, кто – жизнь долгую, а кто – любовь крепкую. Оттого и считали остров священным, а счастливчики, хоть раз ступившие на него, только добром поминали хванов.

Говаривали, будто те были великими мореходами и сильными воинами. Хотя никто и не мог сказать, с кем и когда они воевали. Будто бы свое воинское искусство призывали хваны лишь для защиты своей земли. Они почти не покидали остров. Их считали мудрецами за умение предсказывать бури и читать по звездам пути и судьбы. А еще сказывали, будто делают хваны диковины, а те будто бы сами дома да корабли строят, и будто даже некоторые из них летать умеют. Молвили, что их корабли – верная связь с миром – были чудо как хороши. Быстры, легки и украшены фигурами неведомых животных. Те корабли возили на Большую землю невиданные украшения из кости, камня и дерева, легкие охотничьи луки и тяжелые боевые арбалеты. И будто бы каждая стрела, пущенная из тех арбалетов, непременно сражала врага, отыскивая слабину в любой броне.

Да только правда ли то была или нет, Радимир тогда не знал. Сам он и в половину слухов не верил. Ну что это за диковины, что дома строят? Да летают? Сказки, да и только. Но сердце замирало от мысли, что сейчас он сам всё увидит и узнает. За такую удачу он благодарил богов, ибо хваны, торговавшие с северными землями, в южные воды ни разу не заходили, потому Радим давно отчаялся увидеть живого хванца. И вот сейчас ступал на священную землю с добром, но и немного с опаской. Слухи слухами, а пока сам не увидишь…

Берег встретил непривычной тишиной. Казалось, даже птицы здесь не пели.

– Чудное место, – произнес один из дружинников Радима.

– Твоя правда, – откликнулся воевода и пнул попавшийся под ногу камень. Впрочем, тут же смутился и попросил прощения у богов этого острова.

Гостей никто не встречал. Дружинники Радимира, точно дети, оглядывались по сторонам, едва сдерживая любопытство. Казалось, будь их воля, те, кто помоложе, уже сорвались бы с места да бросились в сторону густых зарослей. Только негоже это – без приглашения хозяев. Однако время шло, а хваны не показывались. Радим рассматривал свежие следы на песке, и какое-то нехорошее чувство закрадывалось в душу. Не таким он себе представлял священный остров.

– Воевода, там вроде тропка… Может, мы сами? – вполголоса произнес Воислав. Нетерпение на его лице сменилось настороженностью.

– Пойдем, – кивнул Радимир.

Все одно воду добыть нужно, а без хозяев это сделать не получится.

Радимир распорядился ждать на якорях и быть готовыми отчалить сразу. Мало ли как обернется. Сам же с двадцатью воинами двинулся по тропинке. Чем круче взбиралась тропинка в гору, тем сильнее диву давался Радимир.

– Не стерегут они совсем, что ли? – снова пробормотал Воислав, отирая пот со лба. Он был еще слаб от раны, но виду старался не подавать.

За все время пути единственным знаком присутствия человека была неширокая тропка среди деревьев.

– Может, ни к чему им это? Говорят, их духи стерегут, – благоговейным шепотом произнес Боян. Был он молод – шестнадцать весен всего – да потерял в походе отца и старшего брата, и Радим поклялся вернуть хоть его живым старой матери.

– Не бойся: мы с миром, – усмехнулся воевода. – На нас духам гневаться нечего.

– Я и не боюсь, – задиристо ответил Боян.

Воевода вновь усмехнулся. Горяч мальчишка. Да то не самая большая беда. Худо было, что душой нежен. После первого боя две ночи не спал – хоть в трюме до конца похода запирай, а все одно со всеми в пекло лез.

– Радимир, посмотри-ка, – окликнул один из воинов. – Будто волокли что.

Радимир обернулся к склонившимся над чем-то воинам, присмотрелся. И точно: ветки кустарника у тропки были обломаны, по земле тянулся след, будто волоком что-то тащили.

– Может, у них всегда так? – пробормотал Боян.

Радим присел на корточки, коснулся влажной земли. Как не хватало ему в этом походе мудрого Улеба, оставшегося с частью войска в Свири. И умом Радим понимал, что Улеб в обороне города – лучший выбор, но совет порой ох как был нужен.

– Пройдем еще немного. А там видно будет, – решил он.

И все разом замолчали, потому как тревога начала закрадываться в сердце. Тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и неправдоподобно громким бряцанием оружия, обволакивала, словно злой туман. Лес не бывает таким молчаливым, если в нем добро.

Деревня открылась взору нежданно, и страшнее той картины Радим не видел ничего. Наверное, легче было бы столкнуться с пожарищем. Это понятней. Это жизнь… Здесь же…

Деревню хваны отстроили большую: площадка на горном плато была укрыта от глаз лесом да скалой с западной стороны. Ни стен, ни башен, ни укреплений. Как же великие воины могли так сплоховать? Дома казались непривычными: камень и дерево. А еще были они намного выше тех, что строили в Свири, с красивыми резными лестницами и все, как один, похожи на небольшие княжеские терема – разукрашенные, расписные. Будто вправду из сказки. Только сейчас та сказка была страшной.

Казалось, смерть пронеслась здесь вихрем, заставив жителей замереть за привычными делами. В первый миг Радим подумал, что его подводят глаза. Вот старик склонился над сетью. Вот детишки собрались кружком и шепчутся голова к голове. Вот женщины прислонились к стене ближайшего дома, будто отдохнуть на миг. Неправильным казалось отсутствие мужчин и… тишина. Тишина была… мертвой.

– Да что же это? – шепотом произнес Воислав, а Радим уже шагнул вперед, отведя ветку от лица.

– Проклятый остров, – негромко проговорил Боян. – Это их… духи? Они же вот так… души забирают?..

– Так души забирают только люди, – хрипло произнес Радим, останавливаясь перед тем, что издали принял за кучу тряпья.

Собака… вернее, то, что от нее осталось, лежала посреди дороги. Окровавленные челюсти намертво сжали кусок ткани, пронизанной железными звеньями. За последние месяцы Радимир видел такую ткань не один раз. Кварский доспех.

В памяти всплыло бледное лицо седого воина. Они преломили хлеб у общего костра два месяца назад в одну из ночей на берегу.

– Не приведи боги попасть в деревню, где побывали квары.

– Так наши деревни тоже жгли. Мы видели, – прозвучало в ответ.

– То вы набеги ради наживы видели. А коль они обряды проводят, да знают, что в дне пути подмоги ждать деревне нечего… – старик только рукой махнул да поежился.

Молодые воины тогда засыпали его вопросами, да только ничего не добились. И Радим почему-то был уверен, что сейчас не один он вспоминает того старика. И не у него одного сердце колотится в горле от ужаса и безысходности.

Он почти видел эту картину наяву. Квары напали на деревню, по всему видно, ночью – многие люди были в исподнем. Они не просто убивали. Они рубили, резали, рвали на части, а потом, верно, забавы ради, рассадили те тела, что уцелели лучше прочих, так, будто в них еще билась жизнь. И на своем воинском веку воевода Радимир не видел ничего страшнее вот этой мертвой деревни, чьих жителей, потешаясь, прикололи ножами да тяжелыми стрелами, заставив сидеть, стоять, насмехаясь над самой смертью.

Деревня наполнилась звуками. Это воины Радимира – кто вполголоса, а кто, не замечая, в голос – молились богам.

Боян беспрестанно повторял:

– Да за что же так? Да можно ли? Да что же это?

Квары оставили остров не так давно: тела еще не успели остыть. Значит, это их следы видел воевода на прибрежном песке. Это они тащили добычу, ломая кусты и ветки.

Один из воинов Радима заглянул в приоткрытую дверь крайнего дома и, зажав рот, бросился к ближайшим кустам. Радим сделал знак остановиться и направился к дому. Он не побежал к кустам, не зажимал рот. Он просто не мог поверить, что это то, что осталось от хванов. Квары изрубили всех, кто был в силах держать оружие. Радимир снял шлем, утер пот и огляделся.

– Нужно поджечь. И тех, кто на улицах, в дома перенести. Только в… свободные. Нельзя их так, без погребального костра.

– А боги острова не разгневаются? – по бледным щекам Бояна беспрестанно текли слезы, но Радиму даже в голову не пришло прикрикнуть на мальчишку.

– Боги отвернулись от этого места. Пусть теперь терпят.

Четверо воинов по команде Радима вернулись к лодьям, чтобы предупредить остальных и взять подкрепление. А заодно привести суда в боевую готовность. Радим надеялся, что они скоро встретят тех, кто побывал в деревне. Как можно было покуситься на святую землю? Правду говорили про кваров: нелюди.

Воины молча стаскивали хворост, делали факелы, доставали огниво. Радим медленно обходил деревню. Скорее для того, чтобы не стоять на месте, чем в надежде отыскать живых. И вдруг на глаза ему попался дом, отличавшийся от прочих закрытой дверью. Радим подал знак воинам и двинулся к нему. Из дома не доносилось ни звука, и Радим острием меча толкнул дверь, почти ожидая, что та окажется запертой. Дверь легко отворилась, даже не скрипнув. Воевода замер.

Напротив двери посреди больших сеней стоял стол. Солнечные лучи, пробивавшиеся через незакрытые ставни, скользили по абсолютно нагому человеку, лежавшему на нем. Радимиру показалось странным, что запястья и лодыжки человека были накрепко прикручены ко вбитым в стол кольям. Зачем привязывать мертвого? Впрочем, что он знал о кварских обрядах? Радим решил отвязать тело и перенести в другой дом, к остальным. В тот миг, когда его нога почти переступила порог, человек шевельнулся, поворачивая голову.

На Радимира смотрел совсем юный мальчик, верно, чуть старше Бояна. В глазах – пустота, которая бывает только у неживых или безумных. Сперва Радим не понял, видел ли его мальчик, но едва он попытался шагнуть внутрь, как тот что-то сказал хриплым голосом.

Радим невольно замер и произнес:

– Я не враг.

И тогда мальчик ответил на его языке:

– Не входи – умрешь, – и закрыл глаза, лишившись чувств.

Радим решил, что мальчик бредит или же он неверно понял сказанное, потому что слова звучали с сильным чужеземным выговором, но все-таки остановился. Не угроза же это, не в том виде хванец: мальчик на столе был израненным и, верно, находился на пути к праотцам. Значит, предупреждение?

Радимир внимательно осмотрел притолоку, потом порог. И тут он увидел ее. Тонкая и прочная нить тянулась поперек прохода. Если бы он сделал шаг, то непременно задел бы ее. Осторожно перешагнув порог, он проследил за направлением нити. Глаза мальчика оставались закрытыми, и Радим с опаской подумал, что спасать тут уже некого. Но сперва нужно было проверить, откуда грозит опасность. Погибнуть вот так – по пути домой от неведомой ловушки… Что может быть глупее?

Нить вела к противоположной стене и, забираясь вверх, уходила за связку зверобоя. Радим проследил ее путь и осторожно отвел связку, стараясь ничего больше не задеть. На стене висел большой арбалет. Верно, один из тех, чьи стрелы, согласно молве, найдут слабину в любом доспехе. Он потянулся к оружию и вздрогнул от резкого голоса, прозвучавшего за спиной:

– Яд!

Его пальцы замерли совсем рядом с отравленным оружием.

Радимир сам снял мальчика со стола, сам вынес его на улицу и уложил на расстеленный на земле плащ. На хванце было несколько мелких ран и две крупные: одна на бедре, вторая на груди, рядом с сердцем. Раны уже начали воспаляться, и дыхание вырывалось из его груди с хрипами. Содранные запястья и лодыжки распухли и покраснели.

– Что с ним делать будем? – негромко спросил подошедший Воислав.

Детского любопытства, которое он едва скрывал, причаливая к берегу, не было и в помине. Брови нахмурены, лицо окаменело.

– С собой возьмем.

– Не довезем, воевода, – покачал головой Воислав.

– На то воля богов, – пробормотал Радим, разрезая последнюю веревку на тонком запястье.

Он и сам понимал правоту Воислава. Но не оставлять же мальчика здесь на верную смерть среди убитых родичей? Внезапно хванец открыл глаза, оказавшиеся серыми, как грозовая туча, и хриплым шепотом спросил:

– Остался кто?

Радимир на миг оглянулся на своих дружинников, отводивших взгляды от раненого, и медленно покачал головой.

– Не соврали, – судорожно сглотнув, произнес мальчик, а потом добавил что-то по-хвански.

– С нами поедешь, – негромко произнес Радим, мучительно стараясь придумать что-то в утешение. Только как тут утешить, когда весь род этого мальчишки вот-вот поднимется с дымом погребальных костров к праотцам?

– Нет, – хванец говорил с трудом, но ответ прозвучал твердо. – Здесь оставьте.

– Поедешь, – повторил Радим.

Мальчишка устало закрыл глаза, словно отстраняясь от всего.

– Я – Радимир, – произнес Радим, чтобы что-то сказать.

Сперва ему показалось, что хванец не услышал, но через миг спекшиеся губы разжались:

– Альгидрас.

То ли имя, то ли что по-хвански сказал…

Две дороги причудливо вились, кружили, но все же сошлись

И сплели две судьбы, закрутив их в единую прочную нить.

Две души не смирились, боролись и яростно прочь рвались,

Не желая признать: в этой битве им не победить.

Глава 9

Всю ночь я не могла сомкнуть глаз, вновь и вновь переживая события прошедшего дня: Злата, поход в дружинную избу, Серый, Альгидрас… Казалось невероятным, что один день смог вместить в себя столько всего. Я вспоминала, из чего состояли мои дни в привычном мире: пробуждение, завтрак, метро, офис, рутинная работа, метро, встреча с друзьями, поход в спортзал или, что чаще всего, просто вечер дома в обнимку с книжкой или ноутбуком. И в том мире не было даже сотой доли эмоций, испытанных мной здесь. Здесь все было острее, ярче. Здесь все казалось… настоящим.

А еще я не могла перестать думать об Альгидрасе. Думать о ком-то вот так, с замиранием сердца, было немного непривычно. Нет, пробуждения с мыслью «А что он делает сейчас?» не были чем-то новым. В диковинку было то, что влюбленностью, а тем более любовью, здесь и не пахло. Я просто волновалась за него, ломала голову над его тайной, а еще мне не давал покоя шрам на его ключице, попавшийся мне на глаза днем. Словно этот шрам был ключом к чему-то важному…

Утром я вскочила ни свет ни заря и просто слонялась в покоях Всемилы, чтобы не тревожить Добронегу. Потом принялась наводить порядок в комнате, отбросив мысль о том, что прикасаюсь к вещам девушки, которой уже нет в живых. Наверное, дело было в том, что я поняла наконец, что все всерьез: я действительно оказалась в этом мире, и отступать мне уже некуда, значит, нужно сделать мое существование здесь максимально удобным. Я раскладывала вещи Всемилы в том порядке, который был удобен мне. Часть одежды безжалостно засунула в сундуки, часть, напротив, вытащила, развесила; отворила окна, чтобы она проветрилась. Меня немного волновали возможные вопросы Добронеги по поводу перемен в покоях Всемилы, но я решила, что смогу что-нибудь придумать.

Однако бурная деятельность не отвлекала от дурных мыслей. Мне нестерпимо хотелось увидеть Альгидраса, узнать, как он. На миг мелькнула шальная мысль проведать его, но почти сразу я ее отбросила. Во-первых, я не представляла, где его искать. Можно, конечно, было бы ненавязчиво выяснить у Добронеги, но мне казалось, что она после вчерашнего разговора и так смотрела на меня странно. А во-вторых, меня не отпускала мысль, как бы это выглядело в глазах окружающих. Ведь, по словам Добронеги, Всемила терпеть не могла Олега. В этом плане бессонная ночь не прошла даром: я более-менее смогла объяснить себе причину неприязни Всемилы. Насколько я успела понять, та в отношении брата была жуткой собственницей, а короткая сцена на дружинном дворе показала мне, насколько близки Радимир с Альгидрасом. Это подтверждали и бесконечные «Олег то, Олег это…». Так что отношение Всемилы к другу Радима было вполне объяснимо. Загадкой оставалась его неприязнь. Мальчик, привезенный из ниоткуда, принятый в семью, возведенный в ранг чуть ли не главного советника при воеводе, к которому прислушивались, уважали… И вдруг такое отношение к сестре побратима! Поразмыслив, я пришла к выводу, что здесь дело в каком-то событии, о котором я вряд ли узнаю. Ведь, судя по всему, Всемила принимала в нем непосредственное участие, поэтому мои расспросы об этом выглядели бы по меньшей мере странно. Можно было бы, конечно, сыграть на частичной потере памяти, но я ведь даже не знала, о чем спрашивать. Не подойдешь же к Радиму с вопросом: «За что твой побратим меня ненавидит?» Рискуешь нарваться на встречный вопрос: «С чего ты взяла?» И как тогда выкручиваться? Ответ «он со мной какой-то невежливый» вряд ли удовлетворит Радимира. Да и… вдруг здесь принято так общаться? Я же, по сути, мало знакома с нормами поведения в этом мире.

Итак, у меня в активе были интуиция и просьба Добронеги «не травить Олега», а в пассиве – реальная история, о которой я не имела ни малейшего понятия. Не слишком веселый расклад.

Завтрак прошел в молчании. Добронега была чем-то обеспокоена, хотя на мой вопрос ответила, что все в порядке. Я же пыталась придумать, как бы естественным образом перевести разговор на Альгидраса, но у меня так ничего и не получилось.

После завтрака Добронега, как обычно, ушла проведать кого-то из «хворых», как она их называла, а я осталась дома. Быстро закончив с домашними делами, я принялась бесцельно бродить по дому. Потом попробовала плести кружево. Добронега пару вечеров потратила на то, чтобы меня научить. Из ее замечаний я поняла, что Всемила была отменной вышивальщицей, а плести у нее не получалось, поэтому мое желание научиться выглядело вполне безобидным. Только в очередной раз стало понятно, что все виды рукоделия – это явно не моя стезя. Доведись мне жить в этом мире, замуж бы точно никто не взял. Женщины здесь умели готовить, шить, вязать, вышивать – словом, все то, что в моем времени чаще всего превращалось из необходимости в хобби.

Плетение меня не отвлекло, несмотря на то что необходимость считать и сверяться с уже готовым участком кружева Добронеги требовала сосредоточенности. В итоге, чтобы не испортить всю работу, мне пришлось отложить скатерть.

Когда я окончательно извела себя бездельем, Добронега вернулась домой и предложила сходить к Злате. Сказала, что та получила какие-то вести от отца. Мне не слишком хотелось встречаться с женой Радима, но не могла же я прятаться всю оставшуюся жизнь?

Сборы заняли некоторое время. Меня поражало то, что, по всей видимости, никто не ходил здесь в гости с пустыми руками. Вот и сейчас Добронега, что-то негромко напевая, складывала в устланную чистым рушником корзинку пахнущие медом лепешки. Сообразив, что это будет наш первый совместный выход с Добронегой, я похолодела при мысли о Сером и, сообщив, что подожду на улице, бросилась бегом через заднюю калитку. Я как раз успела обогнуть двор, когда Добронега вышла из ворот, что-то говоря Серому.

– Заждалась? – обратилась она ко мне.

Я улыбнулась, стараясь восстановить дыхание.

Путь до дома Радимира занял довольно много времени. Добронегу без конца останавливали спросить то одно, то другое. В отличие от похода с Альгидрасом, когда нас откровенно рассматривали, сейчас на меня косились украдкой, а то и просто лишь здоровались. Ни одного неприязненного взгляда, ни одного слова осуждения. Довольно быстро я расслабилась и стала с интересом прислушиваться к разговорам. Через какое-то время я почувствовала гордость за Добронегу. Да, это было нелогично и странно, ведь я в этом мире была никем, и уважение, которое испытывали к Добронеге свирцы, меня не касалось никоим образом, но я испытывала радость оттого, что мать Радимира здесь так любят.

Двор воеводы ничем не отличался от других. Добронега уверенно отворила калитку в больших воротах. Я приостановилась, вспомнив историю с Серым, но, на мое счастье, собаки за воротами не было. Добронега пересекла чисто выметенный двор, отмахнувшись корзинкой от бросившегося к ее ногам гуся.

На стук нам отворила девочка лет десяти: босоногая, курносая, с косой почти до колен. Я уже знала, что дети из окрестных деревень живут здесь кем-то вроде помощников по хозяйству: к Добронеге частенько присылали девчушек и мальчишек за снадобьями. У Добронеги помощницы не было. Спросить о причинах я не решилась: провалы в памяти, конечно, объясняли многое, но всему же есть предел. Жить в доме самого воеводы было почетно, и девочка немножко важничала. То, как она поклонилась Добронеге, меня жутко умилило. На меня она посмотрела с любопытством, еще не замутненным взрослыми нормами поведения, задержавшись взглядом на остриженных волосах. Я по-прежнему не носила платка, поскольку он был привилегией замужних женщин. Наверное, подразумевалось, что все должны видеть мою невинность или мой позор. Мне было все равно. Хотя нет, вру: я остро переживала, но не видела выхода из этой ситуации. Ну нацеплю я платок? Так еще хуже будет. Мужа у меня здесь все равно нет и не будет.

Тем временем Добронега куда-то отправила девочку, и мы прошли через сенцы к большой двери, из-за которой доносились голоса. Я улыбнулась, ожидая увидеть Радима, с легким удивлением осознавая, что успела привязаться к брату Всемилы. Он каким-то неведомым образом вызывал братские чувства и у меня. Его присутствие давало ощущение защиты и надежности. Это было ново, непривычно. И пожалуй, как раз вот этой возможности – быть частью настоящей большой семьи – мне не хватало в моей обычной жизни.

Добронега открыла дверь и переступила высокий порог. Я шагнула следом и остановилась как вкопанная. У большого окна стояли Злата и Альгидрас, что-то оживленно обсуждая. Альгидрас был на полголовы ниже Златы, и, наверное, такая пара должна была бы выглядеть комично – мне сразу вспомнились «дни именинника» в пятом классе, когда девочки вдруг неожиданно выросли и оказалось, что мальчики едва достают им до плеч, – но эти двое смотрелись очень по-домашнему, как брат и сестра.

– …не так! – втолковывал Альгидрас смеющейся Злате. – Там крючок. Дай.

Он протянул руки к шее Златы и стал над чем-то колдовать. Мне показалось, что правой рукой он действует скованно. Все это я отметила за доли секунды, а потом Добронега громко поздоровалась. Хозяйка и ее гость обернулись, и здесь меня поджидала еще одна неожиданность: Альгидрас, тот самый Альгидрас, из которого мне вчера едва удалось выудить пару слов, улыбался. Не натянуто или вежливо, а по-настоящему. И в этот момент я поняла две вещи: он намного моложе, чем показалось мне вчера, и еще у него невероятно солнечная улыбка. Мне отчего-то стало неуютно. Словно я невзначай подсмотрела сцену, не предназначавшуюся для моих глаз. Злата, радостно всплеснув руками, перевела взгляд с Добронеги на меня и обратно. Наш приход явно стал для нее неожиданностью. Улыбка Альгидраса изменилась, превратившись из яркой в вежливую. На меня он даже не посмотрел.

– Добронега! – Злата бросилась к свекрови и крепко ее обняла, словно не она была вчера у Добронеги и говорила мне злые слова. Добронега крепко обняла невестку в ответ, а потом, отстранившись, дала ей корзинку.

– Это к столу, – с улыбкой проговорила она.

Злата с благодарностью приняла корзинку, будто там были невесть какие сокровища, и я подумала о том, что это своеобразный ритуал – из дома в дом вместе с хлебом идут добро и мир. Это ли не залог добрых отношений?

Добронега тем временем крепко обняла Альгидраса, по-матерински погладив того по спине. Он не менее искренно ответил на объятия, что-то негромко проговорив.

Меня поразила эта сцена. А после я удивилась еще больше, когда Злата, отставив корзинку на стол, вдруг обняла меня и крепко прижала к себе.

– Я рада, что ты пришла, – проговорила она, будто и правда была рада.

Я что-то пробормотала, вежливо кивнув. На миг меня посетила ужасная мысль, что Альгидрас тоже кинется ко мне обниматься, и я заранее почувствовала неловкость. Но ничего подобного не произошло. Он отступил вглубь комнаты и принялся быстро убирать со стола разложенные инструменты. Мне показалось, что выглядит он нездоровым.

– Смотри, что Олег сделал! – Злата показала мне деревянные бусы, будто хвасталась подружке. Я поняла, что именно их поправлял Альгидрас, когда мы вошли.

Вежливо подцепив пальцами бусину, я подтянула нитку поближе и застыла. Такое чувство испытываешь, когда видишь что-то непостижимо красивое. Непостижимо, потому что кажется, что человеческие руки не способны создать подобное. Бусины были величиной с горошину, и каждая из них не походила на другую. Точно снежинки, чьи узоры никогда не повторяются. Резные, словно воздушные, бусины были выполнены настолько тонко, что некоторые из них казались почти прозрачными.

– Какая красота, – непроизвольно произнесла я.

– Это Олег, – просто ответила Злата.

В этом коротком ответе прозвучали такая гордость и сопричастность, что мне снова стало неловко. Я вдруг подумала, что в жизни Альгидраса действительно случилось что-то страшное, а потом Радим привез его сюда: в чужой город, чужой мир. Альгидрас был вынужден говорить на неродном языке. Сколько он прожил здесь? Год? И год жизни среди этих людей не избавил его речь от мелодичности нездешних звуков. Каково ему было? Я вдруг поняла, что, возможно, не одна Всемила отнеслась к чужаку вот так – пренебрежительно и зло. А значит, тем ценнее в его жизни были те, кто отнесся к нему искренне, кто смотрел так, как Злата, словно на младшего брата: с нежностью и гордостью.

– Да, у Олега руки золотые, – с улыбкой проговорила Добронега, тоже тронув бусы.

Обладатель золотых рук смущенно потер нос и закусил губу, в одно мгновение став вдруг очень… настоящим.

– Раз уж заговорили о руках, – словно что-то вспомнив, нахмурилась Злата, – Радим сказал, что Олег руку поранил.

– Зла-а-та-а! – это возмущенное «Злата» прозвучало совсем по-мальчишески.

– Показывай, – тут же откликнулась Добронега.

Альгидрас попытался было избежать участи быть осмотренным, но, видно, женщины во все времена могли настоять на своем. Добронега отвела Альгидраса в часть комнаты, отгороженную кружевной занавеской. Мы со Златой остались вдвоем. Через занавеску смутно проступали силуэты, из-за нее слышались негромкие голоса, но все равно иллюзия уединения была почти полной. Я почувствовала неловкость и понадеялась, что Злата будет просто молчать. Понадеялась зря.

– Ты переменилась, – негромко проговорила жена Радима.

Я пожала плечами, рассматривая резную кайму, шедшую по краю стола, потому что ответить мне было нечего. Наступила тишина. Злата молча меня рассматривала, а я, стараясь не встречаться с ней взглядом, изучала комнату. Только сейчас я заметила, что то тут, то там деревянные поверхности покрывала резьба.

– Это… Олегово? – я указала на планку над дверью.

Вырезанные из дерева ветки и цветы, казалось, вот-вот свесятся, заслонив проход. Я подошла к двери и невольно привстала на цыпочки. Захотелось дотронуться, но я побоялась невзначай сломать. Такой искусной резьбы по дереву я не встречала ни разу в жизни.

– Олегово. Когда ему грустно, он всегда вырезает. А ему часто бывает… грустно.

Я обернулась, невольно задержавшись взглядом на занавеске. Там по-прежнему негромко переговаривались. Злата тоже посмотрела в ту сторону со смесью нежности и почти материнской заботы. Я почувствовала непрошеный комок в горле.

– Ты прости меня, – повинуясь внезапному порыву, сказала я, – и за Радима, и… вообще.

Злата перевела взгляд на меня. Несколько секунд пристально смотрела, а потом кивнула.

– Переменилась, – повторила она. – Не доведи боги оказаться там… чтобы так перемениться.

Она замолчала, и мне стало неуютно. Я всегда ненавидела неловкие ситуации и не умела из них выходить.

– И ты меня прости, – наконец сказала Злата, а потом, после паузы, добавила: – И за Олега спасибо.

Я удивленно подняла брови, а она пожала плечами и вдруг улыбнулась:

– Ты к нему сегодня ни разу не прицепилась, и легче ему.

Добронега отодвинула занавеску и вернулась к столу, качая головой.

– Надо же. Пес, говорит, покусал. Его-то! И пес! Кость ты у него отнимал, что ли? – бросила она через плечо Альгидрасу.

Тот лишь молча улыбнулся, задергивая занавеску.

– Ну, что там? – тут же встревоженно спросила Злата.

Добронега не успела даже рта раскрыть.

– Все хорошо! – нетерпеливо произнес Альгидрас.

Злата отмахнулась от него и вновь повернулась к Добронеге.

– Худо там. Хорошо еще, хоть по своей науке лечить начал. Но все одно…

– Добронега, – в голосе Альгидраса прозвучало предупреждение. – Прошу, – уже спокойнее добавил он.

Добронега несколько секунд просто на него смотрела, а потом махнула рукой и отправила Злату вглубь дома за мазью, сама же вышла в сенцы кликнуть девочку. Мы с Альгидрасом остались в комнате вдвоем. Он поднял со скамьи холщовую сумку, в которую до этого сложил свои инструменты, и, привстав на цыпочки, пристроил ее на верхнюю полку стеллажа, стоявшего у двери. Я заметила, что стеллаж тоже покрыт резьбой.

Все эти манипуляции он проделал левой рукой. Я на миг закусила губу и, не давая себе времени подумать, выпалила:

– Как рука?

Он удивленно обернулся:

– Добронега же сказала.

Интересно, это такая манера – отвечать всегда не пойми что? Он со всеми так?

– А на самом деле? – стараясь сохранять спокойствие, проговорила я.

– Если Злата будет спрашивать, я во дворе, – прозвучало перед тем, как захлопнулась тяжелая дубовая дверь.

Я даже топнула ногой от досады.

Отчаливали от хванского берега в полном молчании, оставляя за собой черные столбы дыма, уходившие в предзакатное небо. Хванская деревня превратилась в большой погребальный костер, отправивший к праотцам и малых, и старых. Радим долго смотрел на оставшийся позади берег и все никак не мог понять, как такое возможно. Что же это за нелюди? Ведь священная земля, та, о которой с детства слышишь.

Они провели на острове почти целый день, и сейчас воевода уже не надеялся догнать суда Будимира, потому отдал приказ не садиться на весла по двое. Две лодьи шли рядом, не спеша разрезая морскую гладь.

Чужеземца Радим все-таки забрал и ни на миг после о том не жалел, хотя, правду сказать, мало кто верил, что доживет хванский мальчишка до свирских стен. Его лихорадило, раны воспалились, и первые несколько дней он почти не приходил себя. В беспамятстве метался под теплыми шкурами и бормотал что-то по-хвански, изредка вскрикивая. Слушать его было невыносимо. И хоть никто не понимал слов, сердце леденело у каждого, потому что каждый примерял это на себя. На четвертый день дружинники начали поговаривать, не вернее ли было оставить его там – все ж лучше упокоиться с предками, чем в чужом море да по чужому обычаю. Радимир в ответ отмалчивался, не желая признавать их правоту. А ну как из-за него не найдет душа этого мальчика упокоения да не встретится с душами родичей? Что может быть хуже? Но не мог! Не мог он оставить хванца на верную смерть, не попытавшись спасти! Радим, сцепив зубы, накладывал мазь на воспаленные раны, прислушиваясь к хриплому дыханию. Белокожий какой да тонкий – точно не настоящий. Кажется, тронь сильнее – и сломаешь. Все ли хваны такие? Радим не мог сказать с уверенностью, потому что сравнить было не с кем. Квары о том позаботились.

А на пятый день хванец очнулся и впервые смог сам выпить воды. И хотя ничего из выпитого в нем не прижилось, Радим вдруг поверил, что обошлось. А лихорадка и слабость? Справятся. И не с таким справлялись. Главное ему – захотеть жить, и выживет.

Хванец поправлялся медленно. Раны пришлось чистить, но все же худа не случилось. Правда, он по-прежнему почти не ел, и это тревожило Радима куда больше, чем не желавшие заживать раны. Но здесь воевода мог надеяться разве что на время да силу молодого тела. Тем не менее две седмицы спустя мальчик уже мог вставать и понемногу ходить по раскачивающейся палубе. Было заметно, что на корабле он чувствовал себя уверенно, словно находиться в море ему не впервой. Радим строго-настрого запретил своим людям дергать мальчишку. А то те, кто помоложе, только что пальцем в него не тыкали. Мало кто из его дружины надеялся увидеть живого хванца, и теперь каждого терзало: что же в них такого тайного? Радимир и сам не раз задавался этим вопросом. Совсем уж не походил хванец на тех, о ком говорили сказания. Ну какой из него великий воин? Не поймешь, в чем душа держится. Про летающие диковины и вовсе вспоминать стыдно было. Верил ведь в россказни всякие, как мальчишка. А тут тебе ни силы, ни вековой мудрости. Даже обидно.

Кварские суда им так и не встретились, и Радим от всей души желал, чтобы на них наткнулся флот Будимира. В те моменты, когда воевода не сидел на весле, он старался не отходить от чужеземца. И скоро детское любопытство уступило место беспокойству. У Радима сердце сжималось при взгляде на мальчишку. И нет-нет да невольно думалось: каково это вот так – один на всем свете остался да плывешь неведомо куда, а у самого сил нет даже на то, чтобы кружку воды до рта донести? Радимир старался гнать от себя эти мысли, потому что всем известно: думать о плохом – только беду кликать. Но не всегда получалось. Особенно когда взгляд задерживался на неподвижной фигуре, свернувшейся в клубок. Он понимал, что нужно любой ценой разговорить хванца. О чем угодно. Главное, чтобы не молчал. И Радимир потихоньку – слово за словом – вытягивал чужеземца из пустоты. Слова подбирал осторожно, прекрасно понимая, что сейчас каждое воспоминание о доме отзывается в мальчишке острой болью.

Его вправду звали Альгидрас, но Радим быстро переиначил это имя на привычный лад, начав звать того Олегом. Хванец не возражал. Он вообще ни против чего не возражал, ни о чем не спрашивал. Казалось, будто ему все одно. Радимир рассказывал о походах, старался вспоминать только смешное. Олег кивал, рассеянно отвечал на вопросы. Но о себе почти ничего не говорил. Радиму удалось узнать только, что он – младший сын старосты. Староста приравнивался к князю, в понимании Радима. И всё. Стоило лишь заговорить о хванах – и Олег менялся в лице. Это было, словно… ставни на окнах закрывались. Радим по-другому и объяснить бы не смог. И воевода старался побыстрее перевести разговор на другое и снова припоминал смешные истории, жалея, что рядом нет его Златки. Уж она бы нашла что сказать и как утешить.

А потом случилось чудо. А вернее, кормчий Радимова судна. Как-то вечером тот спросил у Олега, верно ли, что хваны умеют читать путь по звездам будто бы лучше иных. Радим хотел одернуть не в меру любопытного – рано еще для таких вопросов. Но Олег, к общему удивлению, ответил. Голос прозвучал сорванно и немного неуверенно. Верно, от долгого молчания, а может, оттого, что все, кто не сидел на веслах, так и подались вперед. Словно на потешника на торгу любовались. Радим решил было разогнать всех по делам, но потом почему-то не стал. Может, потому, что заметил: Олег, отвечая, смотрит лишь на Януша, задавшего вопрос, а остальных будто и не видит. Сам Радимир так не умел. Он привык обводить взглядом всех, отмечая, кто где стоит, что делает, как смотрит. Так делал отец, и так приучил себя Радим. Много позже Радим понял, почему Олег всегда смотрит только на одного, не растрачивая внимания понапрасну. Понял, когда спустя несколько месяцев они стояли на прогалине в лесу и Олег так же смотрел на далекое дерево на другом конце поляны, до упора натягивая тетиву.

А тогда, на корабле, почти половину ночи Радим, едва не открыв рот от удивления, слушал, как мальчишка рассказывает кормчему о тех или иных созвездиях, о безопасных путях и морских ловушках. На лице Януша любопытство и азарт давно сменились благоговением. А Олег все говорил и говорил. Многие дружинники Радима смотрели с нескрываемым недоверием. Знамо ли: мальчишка, верно, вдвое моложе Януша, а разговаривает как с равным. С кормчим свои-то лишний раз не заговаривали. Его еще отец Радима куда-то за море совсем мальчонкой учиться посылал. И молвили, будто ему чуть не горы золотые сулили, чтобы он в тех землях остался да те моря бороздил. Но Януш вернулся в Свирь. Никто так и не выспросил толком почему. И вот теперь Януш с интересом вслушивался в непонятные названия, что-то переспрашивал, и хванец, наморщив лоб, принимался говорить те же названия на иных языках, пока Януш не узнавал одно из них. Знамо ли! Одни и те же берега да на нескольких языках.

Когда совсем стемнело и почти все, кроме самых молодых, разбрелись отдыхать, Януш вернулся с картами. Боян, не дожидаясь просьбы, зажег два фонаря, и Радим не мог нарадоваться тому, что хванец то водил тонким пальцем по замызганному пергаменту, то указывал что-то на небе. Януш, кажется, впервые в жизни нашел себе достойного собеседника и на попытки Радима заставить их обоих отдыхать смотрел как на кощунство. Как можно, когда здесь столько знаний?! Радим только усмехался. Хванец говорил по-словенски правильно, но с сильным выговором, и порой воевода не сразу понимал сказанное. Сам он не стал бы, боясь обидеть мальчишку, но Януш то и дело поправлял. За что Олег его искренне благодарил. Он немножко ожил от этого разговора. Словно отвлекся от страшного.

Радим был неплохим мореходом, но о тех водах, что поминал Олег, слышал только с чужих слов. И мелькнула было мысль усомниться в том, что мальчишка правда сам их видел, да только почему-то не усомнился. Он смотрел, как Олег, сгорбившись над разложенным на коленях пергаментом, вносит какие-то пометки в карту, что-то попутно поясняя кормчему, и думал: то ли все хваны такие, то ли один Олег, но писал он не той рукой, что прочие. А потом глаза у мальчишки начали слипаться, и Радим разогнал всех спать, ворча на Януша, но втайне радуясь тому, что остаток ночи Олег спал спокойно.

Так, потихоньку, хванец стал разговаривать и с остальными. В основном осторожно отвечал на немногочисленные вопросы. Радим заметил, что часть его дружинников сторонится мальчишки, точно опасается неведомо чего. Олег то ли этого не замечал, то ли делал вид. Сам он ни к кому не обращался, ничего не спрашивал, словно едино ему было: куда его везут и зачем.

И все-таки до прибытия в Свирь Олег с Радимиром поговорили. Это тоже было ночью. На корабле спали все, кроме дозорного и рулевого. Со всех сторон раздавались храп, бормотание и шорохи – привычные звуки походной жизни. Олег и Радимир сидели, опершись о борт, и негромко переговаривались. В ту ночь Радим слишком много узнал о кварах. Больше, чем хотел когда-либо знать.

На хванскую деревню напали ночью. За день до того часть кваров пристала к берегу и попросила дозволения поклониться Святыне. Хваны разрешили. На вопрос Радима: «Почему, ведь не могли не знать, на что они способны?» – Олег долго молчал, а потом начал говорить, медленно, осторожно подбирая слова:

– Мы не воины, воевода. Мы делаем лучшие луки и арбалеты, мы хорошие стрелки. Но мы не воины… в твоем понимании. Четыре сотни лет нам никто не угрожал. На остров высаживались только поклониться Святыне. За четыре сотни лет один раз на наше судно напали в море, но когда разобрались, кто мы, бой прекратился. Наш остров считали святым местом. Понимаешь? Мы отвыкли бояться. Отвыкли воевать. Староста… – Олег на миг запнулся, – мой отец дал дозволение кварам и пригласил их переночевать. А потом… ночью к берегу пристали еще две лодьи. Когда они напали, это… – Олег снова запнулся, подыскивая слова, неловко взмахнул перевязанной рукой, – это не взаправду сначала показалось. А в ближнем бою они сильнее. Понимаешь?

Радим понимал. Он это сам не раз видел.

– Понимаю, – пробормотал он. – И ты… зови меня Радимом.

Олег медленно кивнул, глядя прямо перед собой.

– А дальше что было? – нарушил молчание Радим.

– Дальше? У нас дети, женщины, – негромко продолжил Олег. – Они их отпустить обещали. И отец отдал приказ оружие сложить. Те сказали, что только золото да серебро возьмут. А сами… Ну, ты видел…

Радим сглотнул, потом отпил из пузатой фляги. Тяжелый то был разговор, но нужный. Нужно было как-то вытаскивать мальчишку из этой пучины. Он протянул флягу хванцу, тот в ответ мотнул головой.

– Ты тоже оружие сложил? – прижимая к себе фляжку, негромко спросил Радим, просто чтобы не молчать.

Олег кивнул, глядя в пространство. Его губы были плотно сжаты, на лбу залегла складка.

– Мы тогда не знали, что они просто… потешаются. И про обряд не знали. Вернее… – Олег на миг поперхнулся воздухом и вдруг произнес: – Это моя вина. То, что случилось. Из-за меня всё…

Радим смотрел на хванца, закусив губу и ругая себя на чем свет стоит за неуместный вопрос.

– Ну что ты себя-то коришь? – проговорил он наконец. – Будто бы ты один мог что-то против них сделать.

Олег, словно не слыша его слов, продолжал:

– Я должен был про обряд подумать и понять все сразу должен был. А я в святость места поверил, – горько усмехнулся он. – В то, что зла не будет. А не должен был. Понимаешь?

Радим не понимал, но ничего говорить не стал. В голове вертелся вопрос про обряд. Он слышал об этом во второй раз. Сперва от старого воина несколько месяцев назад, теперь от Олега. Как бы еще расспросить про то подробнее… Ладно. Пусть сначала выговорится, а уж потом…

– Они сказали, что им нужна добровольная жертва. Один за всех, чтобы… И отец поверил! А я должен был тогда понять!

Радим резко обернулся к хванцу. От этой фразы все мысли про обряд разом вылетели из головы.

– Так ты, что ли, добровольной жертвой был? – изумленно спросил Радим.

– Отец так решил, – кивнул Олег, а потом снова добавил непонятное: – И так правильно было. Но я должен был подумать, зачем им один нужен. А у меня как в тумане все было. Я… племянника спасти не успел. Ему всего четыре весны было, он в меня всегда верил. Как никто. А я… я просто не успел добежать до него. Он… Они…

Олег снова судорожно вздохнул и резко сказал:

– Но я должен был понять, что происходит, и отца упредить. И так и так ведь погибать. Но их ведуна убить нужно было. Ведь могло получиться! А так… сколько еще тех деревень будет.

Олег ощутимо дрожал, но от протянутой фляжки снова отказался, и Радим понятия не имел, как еще тут помочь.

– Откуда ты мог знать про обряд заранее? – негромко спросил Радим.

– Я – младший сын, – медленно ответил Олег.

– И?.. – напомнил о себе Радим, когда понял, что это и есть весь ответ.

Олег встрепенулся и перевел на Радима непонимающий взгляд, а потом усмехнулся.

– Я забыл, что у вас не так. Всегда должен быть тот, кто ведает, – пояснил Олег и произнес что-то по-хвански.

– Звучит красиво, но непонятно, – попытался пошутить Радим.

– Знания должны сохраняться и множиться, – перевел Олег. – Когда младшему сыну старосты исполняется шесть весен, его отправляют на Большую землю в Савойский монастырь и забирают в четырнадцать.

– Ты сейчас про себя?

– И про себя тоже. Я знал об обряде кваров. И я должен был понять сразу. А я просто вышел после приказа отца к ним. Даже не думал тогда ни о чем, кроме Азима, племянника… Просто вышел, и всё, – голос был ровный, как будто другой человек говорил.

– Так твой отец отправил тебя умирать за всех? – Радим с трудом мог представить себе необходимость такого выбора. Он бы ни одного своего воина вот так не отдал. Себя бы разве что, а тут… сына.

– Не суди о том, чего не знаешь! – голос Олега прозвучал неожиданно жестко. – Так надо было.

Радим только головой покачал и погодя спросил:

– А дальше что?

– Дальше? Я вышел, и тут-то ведун и появился, за плечо взял. И я понял. Но только поздно было. Их боги уже признали жертву добровольной. Он успел. А потом их рог протрубил, и один из них убивать приказал. А наши по-кварски не поняли, что это… их.

Олег с силой провел рукой по лицу, словно что-то стирая. Радим заметил, что его пальцы мелко дрожат.

– Я им крикнул, а до оружия все равно мало кто успел дотянуться. У меня нож был охотничий спрятан. Я ближнего квара ударить успел, а потом… всё.

Радим сжал хрупкое плечо. Он видел кваров в бою. Говаривали, что они опаивали себя настоем, чтобы впадать в неистовство, в коем не ведали страха и боли. Страшны они были и сильны. И что могли сделать несколько десятков воинов, за чьими спинами дети да женщины, против двух сотен кваров?

Впервые увидев Олега, Радим решил, что перед ним совсем мальчишка. Так оно и было. Но иные мальчишки покрупнее мужей бывают. А создавая Олега, природа поскупилась на силу, восполнив это умом. Радимир успел в этом убедиться. Большая часть свирского войска была неграмотна, потому что они с детства обучались земледелию да ратному делу. Писать учились девчонки, да и то больше для забавы, как Златка. А еще те, кому без письма никуда. Вон как Янушу. Как ты будешь карты читать, коли ни одного значка не разберешь? Сам Радимир, спасибо отцу, читать и писать умел, но все одно, кроме словенской, никакой другой речи не понимал. А Олегу не в диковинку были ни словенская речь, ни кварская. Он умел составлять карты и был обучен мореходному делу. И Радим понимал, что ему повезло, что они сбились с курса и высадились именно на остров хванов. И что сделали это так скоро после беды, и хванец был еще жив. Да не просто жив, а в сознании. Ведь не предупреди он Радима тогда, везли бы сейчас воеводу, тканью обернутого, к родным берегам.

Чтобы как-то отвлечь Олега от мыслей про родичей, Радим спросил:

– Ты почему про стрелу предупредил-то? Умирал ведь. Не все ли одно тебе было?

– Ты сказал: «Я не враг», – просто ответил Олег. – Да ты и не похож на квара. Я, правда, и за словена тебя не принял.

Радим только хотел спросить, за кого же он его принял – любопытно стало, – как Олег добавил уж совсем странное:

– Да и должно так было быть.

Радим покосился на хванца:

– Почему «должно»?

– Просто должно. И всё, – резко ответил Олег.

Радим проглотил следующий вопрос – не ожидал от хванца такого отпора. Помолчал, а потом спросил то, что мучило несколько дней:

– Ты от всех болезней так тяжело оправляешься?

Олег посмотрел на него устало и ничего не ответил.

– Раны-то не слишком страшные были, а все одно гноились нехорошо… – продолжал Радим.

– Тебе зачем? Поправился и поправился, – откликнулся хванец.

– Затем, что нужно знать, чего дальше ждать. Я не для того тебя выхаживал, чтобы ты от простуды какой зачах, – начал злиться Радим.

– Не зачахну, – едва слышно откликнулся Олег.

– И еду ты не принимал первые дни… – продолжил Радим, и вдруг его озарило: – Это же не от ран! Они что-то сделали с тобой?

Олег вздрогнул и чуть отодвинулся, точно ждал, что Радим на него накинется и начнет правду выколачивать. Хотя воевода уже и к этому готов был. Злило его упрямство мальчишки неимоверно.

– Что это за обряд?

– Не нужно это тебе, воевода!

Опять «воевода». Словно отгородился.

– Это мне решать, нужно или нет, – хмуро ответил Радим.

Хванец промолчал.

– Добром не ответишь? – прищурился Радим.

– И не добром тоже не отвечу, – вскинул подбородок мальчишка.

– За борт бы тебя выкинуть, – сердито проговорил Радим, вспоминая слова матери, что на его упрямство однажды другое упрямство найдется. Вот, видно, и нашлось.

– Сейчас выкинешь или до утра подождешь? – раздалось в ответ.

Радим только головой покачал и сделал большой глоток из фляги, пообещав себе вернуться к разговору позже.

Получилось вернуться только через год. Все не до того было. Да и не хотелось Олега лишний раз мучить. Но после недели безнадежных поисков Всемилы Радим не выдержал. Едва сойдя на берег после еще одного дня в море, он догнал побратима почти у самых городских ворот и, схватив за плечо, развернул к себе. Нутром чуял, что просто так ответа не получит, но все-таки спросил:

– Что за обряд у кваров?

Олег дернулся, попытался отступить. Да куда там, когда стена позади, а рука на плече, точно клещи?

– Не нужно это тебе, Радим.

– Отвечай! – рявкнул воевода, не помня себя.

– Радим! Послушай… – Олег старался говорить спокойно, но Радимир уже понял, что тот не собирается отвечать. Сейчас снова словами запутает, а ничего не скажет. Это он умеет.

– Отвечай! – пальцы до боли впились в кольчугу на мальчишеском плече, когда воевода толкнул побратима в бревенчатую стену.

– С ней этого не сделают!

– Почем знаешь?!

– Просто поверь!

И вырвалось тогда злое, бессильное:

– Ты ведь только рад, что она пропала! Ты же ее всегда ненавидел! Как они все!

А в глазах напротив – усталость и боль. Такие же, как у него самого. И в ответ тихое:

– Ты устал, воевода. Иди спать. Завтра поговорим.

Красивые фразы сплетались в красивые строки,

И сладко дрожало в груди от предчувствия счастья.

Придуманный мир не казался чужим и жестоким,

Он принял тебя, закружил и признал своей частью.

Но только летящие стрелы красивы лишь в фильмах,

В которых герой обречен на победу над смертью.

А в жизни так страшно! И люди вокруг не всесильны.

И ты, прижимаясь щекою к израненной тверди,

Неистово шепчешь молитвы за всех за них разом:

Нежданных, любимых, зовущих во снах за собою.

Пока еще можешь, пока еще теплится разум…

Ты веришь, что им суждено разминуться с бедою.

Глава 10

Возвращаясь от Златы, я не сразу поняла, что что-то не в порядке. Я настолько сосредоточилась на своих переживаниях, на нелепом мальчишестве Альгидраса и своем беспокойстве, что только на подходе к дому заметила, как молчалива Добронега. На ее лице не было даже тени привычной улыбки: она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, а на приветствия свирцев отвечала коротко, стараясь быстрее покончить с разговорами. Это было настолько непохоже на обычно приветливую Добронегу, что я невольно заразилась ее беспокойством. Что такого случилось в доме Радима? Добронега отлучалась два раза. Один раз с Альгидрасом за ширму, второй – в сени позвать девочку. Но после ее возвращения я не заметила никаких перемен. Впрочем, я была настолько зла на этого мальчишку, что вполне могла что-то пропустить. При всех разговорах Златы и Добронеги я присутствовала, но ничего настораживающего в них не было. Обычные разговоры: немножко о Радиме, немножко о каких-то травах, пара слов об Альгидрасе, который, к слову сказать, будто растворился где-то во дворе Радимира. Во всяком случае, больше я его так и не увидела. И еще Злата упомянула, что приезжает ее отец. Вот, кажется, и все. Что же тогда так встревожило Добронегу? Рана Альгидраса?

– Все в порядке? – спросила я осторожно, когда Добронега, споткнувшись, едва не выронила из рук корзинку с какими-то горшками, переданными Златой.

– Да-да! – ответила Добронега, на мой взгляд, слишком поспешно, что заставило меня заволноваться всерьез.

Я так задумалась о причинах столь странных перемен, что едва не вошла следом за Добронегой во двор через переднюю калитку. Чудом успела очнуться и, придумав какой-то предлог, побрела в обход.

Едва я настроилась на серьезный разговор, решив сыграть на том, что волнуюсь и что Добронега выглядит нездоровой, как мать Радима и в самом деле объявила, что ей нездоровится, и скрылась в своих покоях. Я какое-то время изучала закрывшуюся дверь, а потом вздохнула и опустилась на скамью. Я ужасно устала от этих загадок, необъяснимого поведения окружающих и от своей чужеродности здесь. Мне хотелось домой – туда, где все понятно и привычно, где не нужно притворяться и следить за словами. Прислонившись затылком к стене и чувствуя, как волосы цепляются за шершавое дерево, я в который раз подумала, что вот сейчас закрою глаза, крепко-крепко, а потом открою их дома в своей постели. А это все окажется не более чем реалистичным сном. И я, наверное, никому никогда о нем не расскажу, потому что это только мое. И даже если после всего этого я решусь дописать роман, то увиденное здесь, пожалуй, в него не включу: слишком оно настоящее для простого текста.

Я зажмурилась изо всех сил, стараясь представить свою комнату в мельчайших деталях. Вот сейчас открою глаза и увижу маки на стене, вышитые Ольгой к моему прошлому дню рождения. Эта вышивка была первым, что я видела при пробуждении. Я дернула головой и больно ударилась затылком о стену. Проклятые сверчки! Стрекочут так, что в доме слышно. Ну как тут представишь себя дома под такой концерт?! Я пододвинулась к столу и, склонившись над столешницей, прижалась щекой к гладкому дереву. Я не справлюсь здесь одна. Я не смогу. Ведь обычно в книгах, попадая в иную реальность, человек вдруг становится героической личностью и походя спасает мир от краха. А я? Во мне же не появилось ничего героического! Я все так же, до мурашек, боюсь насекомых и темноты. И уж, конечно, никаких особых способностей в себе не ощущаю. Я усмехнулась, представив, что у меня был бы шанс оказаться каким-нибудь эльфом, ожидавшим своего часа в другом измерении. Или кем в таких случаях оказываются главные герои? Мысль так меня развеселила, что, не удержавшись, я начала смеяться. И только услышав странный всхлип, который уже сложно было замаскировать под смешок, я поняла, что это истерика. Выпрямившись, я принялась размазывать слезы по лицу, глядя на то, как на столешнице разрастается влажное пятно. Мне нужна помощь. Мне просто необходимо с кем-то поговорить. С кем-то здравомыслящим, кто поможет мне лучше понять этот мир, и тогда, возможно, я найду ответ на вопрос: зачем я здесь оказалась? Странно, но вопрос «как?» меня уже не интересовал.

Я подумала о Злате. Она была ненамного старше меня. А что, если попытаться наладить отношения с ней? Я мысленно отбросила написанное когда-то и попробовала проанализировать то, что видела здесь своими глазами. Встав из-за стола, я прошлась по комнате, вытирая слезы, зачерпнула воды из деревянной бочки, сделала большой глоток, умылась. Итак. Что я знаю о Злате? Первое, что я поняла, – очень сложно составлять свое мнение о человеке, которого уже якобы знаешь. Обрывки придуманных событий так и крутились в сознании, мешая анализировать. Но здесь я не могла полагаться на выдуманные сведения. Вдруг они далеки от истины? Я вздохнула. Злата была умной. Но не просто умной, она была мудрой, раз уж сумела укротить и привязать к себе такого человека, как Радимир. А еще у нее хватило мудрости не делиться с мужем своим мнением относительно Всемилы. Почему-то казалось: Радим бы не стерпел критику в адрес сестры. Значит, Злата была хозяйкой положения гораздо больше, чем могла предположить Всемила, и при этом искренне любила мужа. Как-то даже слишком честно… слишком… по-настоящему. Я снова поймала себя на мысли, что в этой сумасшедшей реальности все какое-то слишком настоящее. Итак, если допустить, что Злата – здравомыслящий человек, к тому же не ослепленный любовью ко Всемиле, может быть, рассказать ей правду? Просто взять и рассказать. И…

И загреметь в психушку в привычном мире, а здесь… Интересно, как с сумасшедшими поступают здесь? Я поймала себя на том, что хожу от стены к стене, и испугалась, что могу разбудить Добронегу. Подхватив со стола кованый фонарь, я перебралась в покои Всемилы и снова принялась расхаживать по комнате. Нет, Злата отпадала. Все-таки она женщина, так что, даже если случится чудо и она мне поверит, где гарантия, что не расскажет Радиму? Более того, наверняка расскажет, потому что попросту побоится взять ответственность на себя. Да и чем она может мне помочь? Больше расскажет про Свирь? Про Всемилу? Этого недостаточно. Радим отпадал. Он не просто не поверит, он… Впрочем, я вдруг подумала, что боюсь как раз того, что он поверит. Я когда-то решила, что он просто верит, что я Всемила, и против этой веры я бессильна. Но если эту веру разрушить, я не просто лишусь защиты. Даже предположить страшно, как отреагирует горячий нравом Радим на предательство и осознанную ложь.

Улеб? Он не поверит ни единому слову. Это ясно как день.

Добронега? Я вспомнила, какой подавленной она сегодня выглядела, возвращаясь из дома сына, и почувствовала беспокойство. Нет. Я не смогу взвалить на нее эту ношу. Даже если она поверит, даже если согласится помогать… Разве она заслужила подобное: узнать, что та, кого она считала дочерью, мертва, а я – неведомая приблуда, занявшая чужое место, обманувшая ее сына? Впрочем, сколько бы я ни прикрывалась беспокойством о Добронеге, страхом перед Радимом, недоверием к Злате, на самом деле я знала, что ни один из них мне не поверит. Никогда. Да я бы и сама на их месте не поверила.

Я устало опустилась на кровать и бездумно оглядела комнату, освещенную неясным светом фонаря. Мне оставалось просто плыть по течению и ждать, чем все это закончится. Я и рада бы была бороться с потоком, но мне ведь даже не известно, в какую сторону плыть. Я вздохнула, вновь вспомнив визит в дом Радима и бусы, которыми хвасталась Злата. Запретив себе думать о том, кто их сделал, я вновь и вновь представляла резные бусины. Это успокаивало и одновременно беспокоило. Я встрепенулась и еще раз обвела взглядом комнату. Меня осенила догадка.

Вскочив, я подхватила фонарь и бросилась в общие комнаты, открывая дверь за дверью и стараясь не шуметь. Я высоко поднимала фонарь, разглядывая стены, шкафы, ставни, а потом, вернувшись в покои Всемилы, потрясенно присела на сундук. В этом доме не было ни одной резной поверхности. Альгидрас, украсивший все, что попалось под руки, в доме Радимира, не прикоснулся ни к чему в доме Добронеги. Может быть, Добронега не позволила? Я тут же вспомнила, как она обнимала Альгидраса и ее фразу «у Олега золотые руки», сказанную с гордостью. Неужели из-за Всемилы?

Позже, ворочаясь в постели в бесплодных попытках уснуть, я вдруг задумалась о том, насколько точно моя писанина отобразилась в этом мире. Вдруг Всемила не погибла? Может, и не было никаких кваров в тот раз и она просто уехала с мужчиной, упорхнув из-под крыла чрезмерно опекавшего ее брата? Вдруг она передумает да вернется? А еще, если совпадения все-таки детальны, выходит, что кваров и впрямь не было. Ведь похитил-то Всемилу кто-то из своих. Я попыталась вспомнить, к чему собиралась свести сюжетный ход, но так и не смогла. Будь я писателем, мой роман имел бы четкий план, а так… Я надеялась на то, что в нужный момент сюжет сам вырулит куда-нибудь. Я даже конец истории не придумала, если уж на то пошло. И уж точно свое появление в ней я никак не планировала. Ведь мысли из серии «как, должно быть, интересно в том мире» нельзя назвать осознанным желанием погрузиться в историю по-настоящему! Да и на деле это оказалось тем еще удовольствием.

И зачем только я придумала этих дурацких кваров? Какие мотивы у них могли быть для похищения и убийства сестры воеводы? Ладно бы выкуп потребовали, а то просто так… Я себя одернула. Похитили не квары. Я просто начинаю думать так, как твердит Радим. Это он назначил злодеев, и обсуждению его версия не подлежала. Но его можно было понять: квары являлись единственными врагами княжества. Я задумалась: вдруг то, что Всемилу похитили свои, важно? А если так, то нужно рассказать правду. Но как тогда выкрутиться? Как правдоподобно объяснить свое появление здесь?

В каждой уважающей себя книге про попаданцев есть какой-нибудь старец, который все всегда знает и берет шефство над главным героем. И где он? Я подумала было об Улебе, но его шефство заключалось в словах «все хорошо будет» и «не дури, девонька». Мысли сами собой переметнулись на Альгидраса, но я упрямо отбросила этот вариант. И так нервы никуда не годятся, а с этим мальчишкой как по краю обрыва – одно напряжение.

Так я и промучилась всю ночь. Неудивительно, что утром я чувствовала себя совершенно разбитой. Еле выбравшись из постели, я направилась в баню, чтобы принять что-то вроде утреннего душа. Вода в бочке была прохладной, но с недавних пор меня это не смущало. Так странно. Я поймала себя на мысли, что привыкла быть здесь. Привыкла просыпаться среди запахов дерева и сушеных трав. Привыкла к тому, что утром приходится умываться холодной водой, привыкла к одежде, которая сперва казалась неудобной и за все цепляющейся. И мне было здесь… неплохо. Гораздо лучше, чем я могла бы ожидать. Особенно так казалось в моменты спокойствия, когда рядом никого не было и мне не нужно было притворяться.

Я насухо вытерлась и оделась. Утро встретило меня легким ветерком и щебетанием птиц. Добронега уже хлопотала у печи, и я, натаскав воды всем, кто в ней нуждался, присела за стол, глядя на то, как ловко мать Радима управляется с ухватами. Только я подумала о том, насколько активна Добронега для своего возраста, как ухват выпал из ее рук, сбив крышку с котла. Крышка покатилась по полу. В полной тишине она прогрохотала по комнате, заставив дымчатого котенка умчаться за порог, а потом ударилась о ножку стола и упала. Я подняла крышку и впервые за утро взглянула на лицо Добронеги. Оно словно осунулось и постарело.

– Что случилось? – выпалила я, стиснув крышку и мгновенно вспомнив вчерашнее подавленное состояние Добронеги.

Добронега протянула руку и попыталась забрать крышку. Я не отдала. Тогда она пододвинула стул и в молчании опустилась на него. Я положила крышку на загнетку и присела рядом. Добронега внезапно подняла на меня взгляд и коснулась моей щеки. Ее пальцы были холодными и мокрыми. Видимо, вода выплеснулась из чугуна.

– Князь едет, – проговорила она.

– Да, я знаю. Злата вчера что-то такое говорила. Когда? – я решила проявить вежливость, хотя лично мне было наплевать на приезд отца Златы.

– Он не сказал. Но, верно, скоро, – негромко откликнулась Добронега, отводя взгляд. – Что ты помнишь о нем?

– О князе Любиме? – быстро спросила я.

Добронега кивнула и пристально на меня посмотрела. Я напряглась, чувствуя в вопросе подвох.

– Он… князь этих земель. И Радим у него на службе. И он подарил Свирь отцу, – я чуть не добавила «Радима», но вспомнила, что Всеслав был и Всемилиным отцом.

– Не он подарил – его отец, – откликнулась Добронега. – Да не о том я, дочка. Князь отдал Златку за Радима, чтобы власть здесь укрепить, верность его подтвердить. Хотя куда уж верней Радимушки? – Добронега на миг замолчала.

Я нетерпеливо кивнула.

– У него шестеро детей, да все в укрепление союзов розданы.

– Это разумно, – ответила я, чтобы что-то сказать.

Добронега странно посмотрела на меня и вдруг проговорила:

– Помнишь-то, что сама просватана?

И я вспомнила. Желудок нехорошо сжался. Как у меня из головы могло вылететь, что Всемила просватана за княжеского сына?! Ведь Злата же упоминала! До этого момента я как-то не соотносила себя и Всемилу настолько, а тут вдруг поняла, что, если ничего не изменится, мне… придется выйти замуж неизвестно за кого! Я вспомнила, что Всемиле не понравился суженый и она надеялась уговорить брата отменить свадьбу, и сжала виски руками.

– Он едет с сыном?

– Никто не знает. Вчера вести пришли, что скоро ждать, а когда, с кем – неведомо.

Я медленно встала, подошла к котлу, накрыла его крышкой, двигаясь точно во сне. Что делать? Оказывается, все эти дни я жила припеваючи. Теперь же, когда Добронега сказала, что Всемила просватана, я по-настоящему испугалась. Испугалась до дрожи в коленях. И сразу на меня нахлынул миллион «а если». А если я так и останусь здесь навсегда? А если мне вправду придется выйти замуж неизвестно за кого? А если…

Сама мысль была настолько абсурдной, что поразила меня больше, чем вся ситуация с моим появлением здесь.

– Но почему? У Радима и Златы уже есть… союз. Зачем я?

Добронега вздохнула так, словно разговор причинял ей боль.

– Союз-то союз. Только те союзы ради детей заключаются. А Златку с Радимушкой Мать-Рожаница до сих пор своей милостью обходит.

Мне стало нехорошо, а Добронега продолжила:

– Да через тебя, дочка, верность Радимова еще крепче будет. Тут он уж никакого указа княжеского не ослушается.

Добронега снова вздохнула, теребя край фартука.

– Он мне не нравится, – чужим голосом проговорила я, повторяя мысли Всемилы.

Добронега подошла ко мне и крепко обняла. Я прижалась к ней изо всех сил, отчетливо понимая, что надежды Всемилы на отмену свадьбы были нелепыми и детскими. Просто потому, что сама она была взбалмошной и ветреной и считала, что жизнь похожа на сказку. А то, что Радим с детства во всем ей потакал, привело к тому, что она не воспринимала трудности всерьез. Я тоже пока многого не понимала, но даже мне было ясно, что здесь в конечном счете все решает тот, у кого больше власти, а все остальные просто повинуются. Например, в Свири прослеживалась четкая иерархия. Приказы Радима не обсуждались, хотя несогласные с ними были. Спорил с воеводой и вовсе один Альгидрас. Даже Улеб мог лишь что-то по-отечески посоветовать, но далеко не всегда Радимир его слушал. С Альгидрасом же, как я поняла, спорил до хрипоты, но нередко соглашался.

Значит, князь фактически хочет получить в заложницы сестру Радимира, чтобы навсегда приручить воеводу Свири. Радим как-то дал понять, что его верность не абсолютна? Или же Свирь настолько ценна, что князь перестраховывается, а для этого и сына не жалко? Я зажмурилась. И что мне делать в этой ситуации? Как вести себя?

– Ничего, дочка, – негромко проговорила Добронега. – Все образуется.

Я кивнула. Мы обе понимали, что она просто успокаивает себя и меня. Ничего не образуется.

В тот день князь так и не приехал, а я так измотала себя бесплодным ожиданием, что к вечеру мне уже настолько было плевать на собственное будущее, что я даже решилась подойти к Серому. После того как он поранил Альгидраса, я уже пыталась с ним подружиться, но мои первые шаги навстречу в виде большой кости, миски с молоком и куска хлеба остались непонятыми. При каждом моем появлении шерсть на загривке Серого вставала дыбом, а верхняя губа приподнималась, обнажая крепкие зубы. Он не рычал – просто скалился, но от этого оскала хотелось убежать в дом и подпереть дверь изнутри. Мне никогда не удавалось ладить с собаками. Я не понимала, что у них на уме и почему иногда виляние хвостом в доли секунды может смениться рыком.

Не знаю, как долго бы еще я обходила собачью будку стороной, но в тот вечер я слишком накрутила себя и слишком устала. И вот в таком подавленно-хандрящем настроении я отправилась на очередной сеанс налаживания отношений с Серым.

Серый меланхолично помахивал хвостом, устроившись в большой яме, вырытой им, судя по его виду, собственноручно. Я задумалась: уместно ли к собаке применить слово «собственноручно» или правильнее будет «собственнолапно»? Пока мой мозг был занят филологическими изысканиями, голова Серого приподнялась и розовый язык быстро облизал покрытый землей нос.

– Привет, – сказала я. – Давай наконец с тобой подружимся.

Серый навострил уши, но впервые не оскалился. Я присела на бревно чуть поодаль и разгладила длинную юбку.

– Понимаешь, я не виновата в том, что попала сюда. Я понятия не имею, как это случилось. И ты даже представить себе не можешь, как мне хочется вернуться, – я почувствовала, как горло перехватило, и подняла лицо к небу, цепляясь взглядом за розовеющие облака. – Мне страшно здесь, Серый… Вот вчера еще не было так страшно, а сегодня… Меня ждет неизвестно что. Понимаешь? Здесь мне все чужое. И я вообще никому не нужна. То есть нужна, но не я. А дома я нужна. Наверное. У меня там родители, друзья, интересная работа… Там дом!

Я говорила все это и отчетливо понимала, что мир, о котором я рассказываю Серому, сейчас даже мне самой кажется призрачным и ненастоящим. Словно это он был когда-то придуман, а настоящий – вот этот. Я посмотрела на настороженного пса, неотрывно следящего за мной, словно он и вправду понимал, о чем я ему рассказываю, и вздохнула:

– Ждешь хозяйку? Да?

Серый тревожно повел ушами и понюхал воздух.

– Или уже не ждешь? Говорят, собаки чувствуют, когда что-то случается. Ты чувствуешь, да? Сразу понял, что ее нет?

Пес опустил голову, пристроив морду на вытянутые лапы, прижал уши и вдруг заскулил. Тоненький жалобный звук, казалось, никак не мог исходить от этого огромного зверя. Тем страшнее он звучал в предзакатном воздухе. Словно реквием по всему, что уже никогда не случится. Я зажмурилась, борясь с желанием зажать уши. Значит, не врут те, кто рассказывает душещипательные истории про преданность и верность. Значит, собаки всё понимают и всё чувствуют. Я сглотнула, почувствовав комок в горле. Так плохо мне не было даже в ту минуту, когда я впервые смотрела в глаза Радиму и понимала, что он обманывается, продолжая любить ту, которой уже нет. Серый не обманывался. Он знал. И я почувствовала вину.

– Ты прости меня, что так получилось, – попросила я пса.

Казалось, он понял: вдруг встал и встряхнулся – пыль разлетелась в разные стороны. На меня, не мигая, уставились синие глаза. В них не было злости, не было ярости. Только нечеловеческая тоска.

– Серый… Серенький… Ты прости, – повторила я и, повинуясь какому-то порыву, шагнула навстречу зверю.

Мохнатые уши шевельнулись, прижимаясь к голове, но я не остановилась. Я все время задавалась вопросом, похож ли мой голос на голос Всемилы. И кажется, в эту минуту получила ответ. Серый понимал, что перед ним другой человек. Об этом говорили его обоняние, зрение, но слух подводил. Я вспомнила, что собакам нельзя показывать страх. Но в тот момент я не боялась. Мелькнула шальная мысль, что он с легкостью может перегрызть мне горло, но почему-то я знала, что этого не произойдет. А если и произойдет, ну что ж… Все закончится. Сегодня мне почти этого хотелось.

Моя рука коснулась жесткой шерсти, я почти физически ощутила напряжение Серого. Но ничего не произошло. Влажный нос ткнулся мне в руку, испачкав землей. Я запустила пальцы в густую шерсть, негромко приговаривая что-то. Серый поднял морду. Он не признал меня хозяйкой, но мне показалось, что в тот миг мы друг друга поняли. Остаток вечера я просидела у собачьей будки, перебирая густую шерсть на загривке и думая о том, что мы с Серым одинаково одиноки в этом мире.

Несмотря на свою маленькую победу, я засыпала с тяжелыми предчувствиями; наверное, поэтому мне всю ночь снилось, что я плыву на матраце посреди моря и он вдруг начал сдуваться. Я снова проснулась разбитой и измученной. Погода была под стать моему настроению: с утра накрапывал мелкий дождик, небо было затянуто тучами. Добронега за завтраком сообщила, что князь приедет, скорее всего, сегодня. Будто бы вестовые передали, что он идет морем на лодье Будимира. От этого известия завтракать расхотелось окончательно, и я засовывала в себя ложку за ложкой, только чтобы не тревожить Добронегу. Впрочем, скоро поняла, что Добронега занимается примерно тем же: через силу ест и пытается делать вид, что все хорошо.

– Почему ты не любишь князя? – вырвалось у меня.

Добронега выронила ложку и подняла на меня взгляд. Я замерла, испугавшись, что чем-то себя выдала. Может, эта история отлично известна Всемиле? Может…

– Тебе почудилось, дочка, – натянуто улыбнулась Добронега, поправляя платок. – Нездоровится мне что-то. Я сейчас к Милославе схожу, проведаю да отдохну после.

Мне оставалось только вздохнуть. Еще одна загадка в копилку. Но думать о ней уже не было ни сил, ни желания. Я ощутила укол тревоги, никак не связанный с этим местом. Словно что-то из другой жизни, что-то… Я попыталась ухватиться за это ощущение, но у меня ничего не получилось.

В покоях Всемилы я долго выбирала наряд. Меня не пригласили встречать корабль князя. Оно и понятно. Кто я тут такая? Но все-таки я выбрала платье, отличное от тех, что носила каждый день. Впрочем, отличалось оно лишь узором. По вороту, краю рукавов и подолу тянулась невозможно красивая вязь. Я задумалась: вышивала ли его Всемила, и если да (а скорее всего, так и было), то каким образом эта весьма неприятная девушка могла создавать такие удивительные вещи? В узоре, казалось бы, не было ничего необычного: просто тонкие изогнутые линии, переплетающиеся хаотично, без всякой системы. Но оторвать глаз от него было невозможно. Так же как от бусин, вырезанных Альгидрасом. Я с удивлением поняла, что узоры чем-то похожи между собой. Но так как это платье лежало в тех же сундуках, что и обычные вещи Всемилы, я рассудила, что это вряд ли наряд для особых случаев. Появиться в свадебном платье было бы неловко. «Впрочем, где жених, там и свадебное платье», – нервно усмехнулась я.

Серый при виде меня впервые не ощетинился, а даже пару раз вильнул хвостом. Я посчитала это добрым знаком, выходя со двора через передние ворота. Да и дождик наконец прекратился – тоже добрый знак.

Город словно вымер. На улицах не было людей, спешащих по делам, не было гуляющих, не было даже кошек. В первый момент я испугалась, что это – какая-то новая реальность, а потом услышала отдаленный шум. Я направилась в сторону главных ворот, справедливо рассудив, что княжеский корабль пристанет именно там. Наверное, правильней было бы остаться дома, но мне стало любопытно. Неизвестно, как сложится моя жизнь дальше: вдруг это единственный шанс увидеть подобное зрелище своими глазами? Причем не постановочное, а самое что ни на есть настоящее.

Я шла по набухшей влагой земле, обходя лужи и стараясь не запачкать подол. Свежий ветер касался лица и трепал расшитые рукава. В воздухе витало ощущение надвигающихся перемен.

Казалось, у главных ворот, с внутренней стороны, собрался весь город. Я впервые увидела, как много человек живет здесь под защитой Радимира. Дети постарше сидели на деревьях, на поставленных друг на друга скамьях, притащенных сюда колодах. Малышня не могла усидеть на месте от возбуждения, и нарядным женщинам то и дело приходилось их одергивать и ловить особо расшалившихся. Плечи женщин укрывали вышитые шали, платья перехватывали расшитые узорами пояса. Мой наряд на этом фоне выглядел весьма скромным. Зря я переживала. Особенно празднично выглядели молодые и незамужние девушки. Все правильно: с князем приедет дружина. Глядишь, заприметит молодой воин. Чужие-то всегда краше своих кажутся.

Я сбавила шаг, увидев группу смеющихся девушек, и почувствовала себя не в своей тарелке. Это ощущение усилилось, когда на меня стали оборачиваться. Сначала украдкой, а потом все больше и больше голов поворачивалось в мою сторону, откровенно разглядывая, перешептываясь. Зачем я сюда пришла? Не сиделось мне дома! Любопытно стало? Несмотря на прохладный день, меня бросило в жар. Я почувствовала, что щеки заливает румянцем, и прокляла свою дурацкую привычку краснеть почем зря. Но уйти сейчас было глупо: меня уже заметили, и отступать было стыдно.

Решительно подойдя к толпе, я громко поздоровалась. В ответном приветствии мне почудилась насмешка. Впрочем, плевать. Глубоко вздохнув, я решила подойти ближе к воротам. Не смотреть же мне на спины собравшихся, раз уж все равно пришла сюда. Да и к тому же Всемила – сестра воеводы. Я еще не успела толком подумать, как мне пробраться в первые ряды, как стоящие с краю люди начали расступаться. Где-то в толпе женский голос с насмешкой произнес: «…суженый». Похоже, Радиму после предполагаемого плена сестры у кваров будет очень непросто разрешить ситуацию с замужеством Всемилы. Свирцы относились ко мне с пренебрежением, и я допускала, что немалую роль в этом могли сыграть плен и срезанные волосы. Может, и не будет никакой свадьбы? Может, Радим все решит? Кому нужна невеста, которой натешились в плену? Я тут же осадила сама себя: это брак в укрепление верности воеводы и лично Всемила с ее проблемами мало кому интересна.

Вздохнув, я шагнула вперед, глядя, как люди расступаются передо мной, точно перед прокаженной, словно соприкоснуться со мной даже локтем было чем-то недопустимым. Я старалась дышать глубоко, опасаясь, что постыдно разревусь или убегу отсюда.

Толпа закончилась неожиданно: шаг – и передо мной уже широко распахнутые ворота. Десятки глаз жгли спину, словно каленое железо. Я сделала еще один шаг вперед, потом еще. От попыток дышать глубоко закружилась голова, и меня слегка повело. Мир вокруг будто качнулся и подернулся дымкой. Я почувствовала приступ паники – только обморока мне здесь не хватало! Наваждение рассеялось так же быстро, как и появилось, но на душе остался неприятный осадок. Я поняла, что стою отдельно от толпы зевак и передо мной распахнуты широкие дубовые ворота. У каждой створки застыло по вооруженному дружиннику. Поверх кольчуг на них были надеты красные плащи с желтой каймой по краю – цвета воеводы Радимира.

Я снова вздохнула, чувствуя неприятный озноб. Мне следовало бы вернуться в гущу людей, так было бы правильно, но я не могла себя заставить. А еще меня вдруг с непреодолимой силой потянуло за ворота. Так бывает во сне, когда ты фанатично пытаешься открыть какую-нибудь дверь, даже не зная, что за ней. Просто знаешь, что должен ее открыть, иначе случится что-то непоправимое. Подобное чувство посетило меня и сейчас. Я знала, что должна быть там, и всё. В конце концов, хуже свирцы обо мне думать уже не станут.

Выскользнув за ворота, я запоздало подумала, что женщине здесь не место. Позади меня собрались все жители Свири, за чертой же города стояли всего шестеро: Радимир, четверо дружинников, среди которых я узнала Улеба, и Альгидрас. Все были в парадной форме и безоружными в знак вассальной преданности. Ветер трепал красные плащи, выделявшиеся яркими пятнами на фоне серого утра, а по неспокойной воде под равномерные взмахи весел приближалась к берегу княжеская лодья. И все это напоминало ожившую картину, от которой было невозможно отвести взгляд.

Я нерешительно преодолела расстояние до группы встречающих, буквально кожей чувствуя десятки взглядов, жгущих спину. Чтобы хоть как-то успокоиться, я неотрывно смотрела на затылок Радима, на его развевавшиеся по ветру черные волосы и не могла отогнать ощущение тревоги. Наверное, я ставлю Радимира в неловкое положение, наверное, я не должна… Я вдруг почувствовала стылый ветер со Стремны и поежилась, подумав, что мне стоило надеть что-то сверху. Нарядная-то я, может, и нарядная, но замерзну тут в два счета, если корабль так и будет еле тащиться в сторону берега. Впрочем, с чего я взяла, что мне позволят остаться? Вот сейчас Радимир меня заметит и пошлет отсюда подальше… И пожалуй, это будет самым правильным решением.

Альгидрас обернулся, скользнул по мне взглядом и, тут же сделав шаг вперед к Радиму, что-то зашептал. Радим быстро обернулся, сперва нахмурился, а потом поманил меня рукой. Видимо, это не было вопиющим нарушением этикета – иначе Радим отправил бы меня восвояси. Во всяком случае, мне очень хотелось так думать. Я подошла ближе, Альгидрас сделал шаг в сторону, уступая мне место за правым плечом воеводы. Сам он встал слева от меня. Я бросила на него быстрый взгляд. Мне очень нужно было почувствовать хоть какую-то поддержку. Он заметил мое движение и повернулся ко мне. Ничего не выражающий взгляд быстро скользнул по моему лицу, по шее, и тут его глаза расширились. Мне показалось, что, будь мы в другой ситуации, он бы отшатнулся. Моя рука в панике метнулась к горлу. Что там? Насекомое? Грязь? Пальцы наткнулись на жесткую вышивку. Альгидрас медленно поднял взгляд к моему лицу. И в тот момент я поняла, что сделала что-то страшное. Может, это все-таки свадебное платье? Может, его нельзя было? Но ведь Радим никак не отреагировал. Хотя до того ли ему? Я посмотрела на окаменевшее лицо Альгидраса, нервно сглотнула и отчаянно замотала головой, словно стараясь объяснить ему, что все не так, что я не специально. Я отрицала сама не зная что. Но в его взгляде было столько всего, что впору было разреветься. Он закусил губу и быстро отвернулся. Мы стояли в шаге друг от друга, и я отчетливо слышала, как часто он дышит, словно только что бежал изо всех сил. Да что же я за дура такая? Что я опять не так сделала?

Именно в этот миг вновь начал накрапывать дождик. Апофеозом всему. Я снова поежилась от ветра, ставшего просто невыносимым, и прокляла любопытство, выгнавшее меня сегодня из дома. Посмотрела вниз, на истерзанную землю, напитавшуюся влагой во время ночного дождя, подняла взгляд на напряженную фигуру Радима и вновь покосилась на Альгидраса. Он стоял глядя прямо перед собой. Несколько секунд я рассматривала его напряженный профиль. Почувствовав это, Альгидрас на миг опустил взгляд и глубоко вздохнул, словно стараясь успокоиться.

Ветер донес возбужденные голоса со стороны городских стен. Я с тоской посмотрела на реку. Корабль приближался. Пробираясь в толпе, я слышала, что это небывалый случай: князь приходит морем. Будто это что-то значит. Только что именно, я так и не поняла. Запомнила только, что это корабль Будимира – того самого, который возглавлял поход на кваров. Воина, стоявшего под одними знаменами еще с отцом Радимира.

Весла мерно двигались, уверенно направляя корабль к пристани. Картина выглядела почти сюрреалистично: на фоне серого пасмурного неба огромным пятном расправился синий флаг, в центре которого орел сжимал в когтях стрелу – герб князя Любима. Казалось, флаг вот-вот заслонит все небо. Корабль приближался, как в сказке, как в книге…

Я вздрогнула. Реальность вновь будто покачнулась и задрожала.

Корабль развернулся боком к ветру и замедлил ход. По каждому борту мерно работали весла, умело направляя судно к берегу. За пеленой мелкого дождя пока не было видно находящихся на палубе, но воевода выпрямился, глядя на знакомый флаг. Ни дождь ему не помеха, ни ветер. Он стоял на шаг впереди своих людей, и все в нем выдавало вождя, защитника этой земли. Как бы ни был высок рангом прибывающий, Свирь – земля воеводы Радимира. И каждый думал об этом в тот миг.

Когда корабль приблизился настолько, что прибывшие и встречавшие могли бы разглядеть друг друга, не будь дождя, Радимир поднял руку в знак приветствия. И в этот же миг с корабля ответили… тяжелой стрелой, прорезавшей ветер и капли дождя и вонзившейся в грудь воеводы. Радимир покачнулся…

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Взгляд сам собой метнулся к Радиму. Он по-прежнему стоял чуть впереди: высокий, несгибаемый. Словно в замедленной съемке я увидела, как правая рука Радима поднимается в приветственном жесте, и почувствовала головокружение. Слишком похоже, слишком… Я не успела подумать, что делаю. Будто это была не я.

– Радим, это не Будимир! – мой голос разнесся над поляной, над рекой, над этими дождем и ветром.

Я даже не успела испугаться своего нелепого крика. Краем глаза увидела резкое движение слева – Альгидрас повернулся, справа рука кого-то из воинов дернулась к поясу, где в честь прибытия высоких гостей не было меча. Улеб что-то сказал. Но все это шло фоном. Я сама не отрывала взгляда от Радима. Он медленно обернулся. То есть мне тогда показалось, что он делает это очень медленно. Во взгляде сквозили удивление, смятение и, наверное, все же стыд за сестру. Но все эти эмоции тут же испарились, потому что с корабля ответили… тяжелой стрелой. Радим покачнулся и резко повернулся в сторону реки. Из его левого плеча торчала стрела.

А дальше мир словно сошел с ума. Резкий выкрик Радима совпал с таким же криком на корабле. Весла, еще минуту назад осторожно подводившие корабль к причалу, разом ударили по воде, изменяя направление судна. Одновременно с этим сквозь пелену дождя зажужжали, засвистели стрелы. В первую секунду я, пожалуй, даже не поняла, что все это настоящее. Я еще не отошла от неожиданного смешения реальностей и от того, что решилась на такой сумасбродный шаг – выкрикнуть что-то, чего сама не знала наверняка, поэтому плохо понимала, что делать теперь.

Внезапно кто-то с силой сжал мое запястье и дернул вниз. Упав на колени, я оглянулась в сторону ворот, из которых уже выбегали дружинники. Со стен летели щиты, вонзаясь в землю острыми краями. Красные плащи, красные щиты – это было бы очень красиво, если бы не было так страшно. Я попыталась посмотреть, все ли в порядке с Радимом, но в эту секунду оказалась лежащей на мокрой земле. Хотела сказать, что могу и сама, что необязательно… Но так и не успела придумать, что именно необязательно: неожиданно сильная рука надавила на мой затылок – и я почувствовала, как моя щека вминается в вязкую грязь.

– Не шевелись, – прозвучал у уха напряженный голос.

Я открыла глаза и увидела стрелу, вонзившуюся в землю в шаге от моего лица. Наверное, именно тогда я и поняла, что это не игра.

– Как Радим? – мне показалось, что мой голос не слышен за свистом стрел, но Альгидрас каким-то чудом услышал или просто догадался, о чем мой вопрос.

– Цел, – коротко ответил он.

Я его по-прежнему не видела – мое лицо было повернуто в противоположную сторону. Зато я чувствовала его руку на затылке, не позволявшую мне поднять голову. Рядом с нами приземлился на колени воин с двумя щитами. Я словно во сне наблюдала, как черная жидкая грязь чавкнула, а брызги осели на звеньях кольчуги, на руке, сжимавшей щит, на красной материи плаща. Часть капель попала мне на лицо. Воин перекинул один из щитов Альгидрасу и, выставив перед собой второй, бросился в сторону реки.

Альгидрас подхватил меня под локоть и вздернул на ноги, укрывая щитом от свистевших в воздухе стрел. Почему-то этот свист был невозможно громким, хлестким, точно удар кнута. Он прорывался даже сквозь грохот крови в ушах. Я поскользнулась на жидкой грязи и не упала только потому, что меня резко дернули в сторону. Я бросила безумный взгляд на Альгидраса. Его лицо было напряжено, на левой щеке красовались разводы грязи, а волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу. Все это я отметила за доли секунды. Цел. Не успела я порадоваться этому факту, как Альгидрас куда-то меня потащил. Я и рада была бы ему помочь, но в тот момент чувствовала, что ноги меня просто не держат. Лихорадочно оглядывая наполнившийся воинами берег, я пыталась отыскать среди них Радима. Через миг тот оказался рядом, тоже укрытый щитом.

– Цела? – выкрикнул он.

– Да! А ты? – с нотками истерики крикнула я в ответ, пытаясь рассмотреть стрелу в его плече. Стрелы там уже не было.

Он не ответил. Только толкнул меня в сторону крепостной стены, крикнув Альгидрасу:

– Головой отвечаешь!

Тот молча потащил меня в сторону затворенных ворот. После первой же стрелы их закрыли, оставив открытой лишь узкую калитку, по бокам от которой стояли воины, образовав коридор из щитов. И по этому коридору выбегали все новые и новые дружинники, на ходу прицеливаясь, перекрикиваясь.

У ворот нас прикрыли еще несколькими щитами. Я почувствовала себя винтиком, выпавшим из механизма: настолько слаженно здесь действовали все, кроме меня. Я в кого-то врезалась, обо что-то больно ударилась предплечьем, но мы даже не замедлили движения. Стоило нам оказаться за воротами, как Альгидрас оттащил меня в сторону, словно куклу впихнул в руки первого попавшегося воина и с криком «Головой отвечаешь!» бросился назад.

Воин попытался возразить, но возражать было уже некому. Мне и новоявленному охраннику оставалось только смотреть вслед невысокой фигуре, на миг задержавшейся у калитки. Со стены раздалось:

– Олег!

Альгидрас вскинул голову, перехватил брошенный ему лук и в доли секунды закинул на плечо, пока другой воин пристраивал на его плече колчан со стрелами. Мне это напомнило не то Олимпийские игры, не то «Формулу-1». Только в спортивных состязаниях не летают настоящие стрелы. За воротами по-прежнему слышались крики.

– Вышли! – раздалось сверху.

– Кто? – не поняла я.

Мой охранник бросил на меня досадливый взгляд и ответил:

– Наши в море.

Я прикусила язык, решив не раздражать перевозбужденных боем мужчин.

– Олег-то успел? – спросил кто-то.

– Успел. Куда ж он денется?

– Воевода его за борт выкинет, – нервно пошутил кто-то. – Ясно же еще с прошлого раза наказал: на лодью ни ногой.

– А почему? – не утерпела я.

Все взгляды обратились ко мне. В мою голову пришла мысль: не спросила ли я о чем-то, о чем и так должна знать? Говоривший неохотно ответил:

– Бережет его воевода. Неужто не знаешь? Да и, правду сказать, какой из него воин? В ближнем-то бою.

Я почувствовала, как сердце сжимается. Внезапно вернулось головокружение и странное чувство пошатнувшейся реальности. Теперь все вокруг молчали, по-прежнему не отрывая от меня взглядов. В эту секунду мне в голову пришла мысль, что здесь нет Радимира, нет Альгидраса, нет Улеба. Никого из тех, кто мог бы меня защитить. Женщин и детей не было тоже. Видно, их всех разогнали при появлении опасности. Я подумала, что этим людям ничего не стоит сейчас меня убить… В конец концов, один раз со Всемилой это уже произошло. И заманил ее свой, один из воинов воеводы. Кто сказал, что здесь нет тех, кто при этом присутствовал или просто знал?

Мне стало страшно.

– Как узнала-то? – раздалось над ухом, и я, подскочив от неожиданности, обернулась к говорившему.

Воин возраста Улеба смотрел на меня в упор, но в его взгляде не было враждебности. Было что-то похожее на удивление и… Нет, я не могла определить.

– Узнала что?

– Что не Будимир это.

Я вмиг вспомнила свой окрик. Так вот почему все они так на меня смотрят.

– Увидела, – проговорила я, наблюдая, как настороженность сменяется… благодарностью. И в эту секунду я поняла, что, кто бы ни погубил сестру Радимира, среди людей, находящихся здесь, врагов не было. Они любили воеводу, как отца, как брата. И сейчас были просто благодарны.

– У тебя кровь, – произнес мой охранник, указывая на разорванный рукав. Я запоздало вспомнила, как ударилась обо что-то прямо перед воротами.

Пожилой воин задрал мне рукав, обнажая кровоточащий порез.

– Стрелой зацепило.

Это донеслось до меня как через вату. Нервное напряжение наложилось на мою боязнь крови. Я почувствовала резкое головокружение, и последним, что я увидела перед тем, как красочно грохнуться в обморок, стало взволнованное лицо воина, назначенного мне в охрану. Того самого, который охранял дружинную избу в день, когда я прибегала туда к Радиму. Лицо это было бледным и по-прежнему покрытым подростковыми прыщами. А еще на нем был миллион веснушек.

– Как тебя зовут? – зачем-то спросила я.

– Боян, – удивленно ответил мальчишка, и меня накрыло темнотой.

День ото дня оставаясь за прочными стенами,

Слышать, как сердце бьется пойманной горлицей,

Знать, что вдали мир прорезан разящими стрелами,

И в ожиданьи беды старухою горбиться.

Губы кусать и заламывать руки до белого,

Думой взлетать над морем орлицею грозною,

Чтоб с высоты отыскать его, милого, смелого,

И ринуться вниз сквозь чужие ветра промозглые.

Камнем упасть и расправить крыла свои слабые,

Злую стрелу не пустить к его сердцу верному.

Только на миг стать безумною, вечною, храброю,

Вырвать все то, что отмерено злою мерою.

Только стена до небес и замки пудовые…

Веткой застынешь сломанной у околицы.

Будут стучать топоры, будут слезы вдовии,

Будут идти на костры бескрылые горлицы.

Глава 11

Я очнулась с жуткой головной болью и горечью во рту, оставленной травяными отварами. Несколько секунд я вглядывалась в полумрак комнаты и не могла понять, что не так. Потолок был другим. Тоже невысоким и деревянным, но определенно другим. И кровать была другой. За время своего пребывания здесь я успела привыкнуть к пуховой перине Всемилы. Эта же постель была жестче. И пахла иначе. Нервно усмехнувшись, я решила, что это очередная реальность и я снова в другом мире. «Наша песня хороша – начинай сначала». Вот только второго раза я, пожалуй, не выдержу. Попробовав сесть, я едва не застонала – голова отозвалась резкой вспышкой боли, и меня замутило. Да что же со мной такое? Я вздохнула, осторожно оглядываясь по сторонам.

В комнате царил полумрак. Единственным источником света был фонарь, подвешенный в дальнем углу. Я поежилась, подумав, что, пожалуй, самый большой дискомфорт в Свири у меня вызывает как раз недостаток освещения. Как только заходит солнце, к темноте, кроме «кромешная», другого слова и не подберешь. В домах, где источниками света являются только тусклые фонари да печи, сложно чувствовать себя комфортно. Это тебе не городская квартира, где то подсветка от будильника, то огонек телевизора, то таймер музыкального центра. Не говоря уже об уличных фонарях, свет от которых проникает почти в каждое окно. А здесь даже такая роскошь, как сумасшедшее звездное небо, которого никогда не увидишь в городе, являлась слабым утешением. Романтика романтикой, но в темноте мне было банально страшно. Вот и сейчас я с тоской оглядывала комнату, понимая, что нахожусь здесь впервые.

В чужом доме… ночью… Чудненько. Ночью? Я вскочила, превозмогая боль, и наткнулась босыми ступнями на шерстяные тапки, кем-то заботливо оставленные у кровати. Наспех сунула в них ноги, поджав пальцы, когда ступни закололо. В памяти вспышкой промелькнули события прошедшего дня. Берег, лодья князя, стрела, вонзившаяся в плечо Радима, Альгидрас, утащивший меня прочь от берега… Я почувствовала, как сердце леденеет от страха. Радим отправил меня в безопасное место, под прикрытие стен, Альгидрас благополучно меня туда доставил, но сами-то они остались там, за этими чертовыми стенами, где в воздухе свистят злые стрелы. И как бы сюрреалистично это ни звучало, но любая из этих стрел могла… стать смертельной. То есть их вполне по-настоящему могли убить. Более того, пытались это сделать на моих глазах.

Прижав правую ладонь ко рту, левой я оперлась на спинку кровати и почувствовала резкую боль в предплечье. Тут же вспомнились слова старого дружинника: «Стрелой зацепило». Меня зацепило стрелой. Сама фраза звучало странно. Будто не по-настоящему. Я посмотрела на раненую руку. Ожидала увидеть окровавленный и разорванный рукав, внутренне готовясь к приступу тошноты, но на мне было надето другое платье: рукав был целым, а вышивка ничем не напоминала ту, что заставила отшатнуться Альгидраса. Задрав рукав, я обнаружила на запястье аккуратную повязку.

Направившись к двери, я постаралась отвлечься от сильного жжения под повязкой. Ворот платья сполз с плеча, и я потянула его вверх, отметив, что наряд мне явно не по размеру. Нехорошая какая-то традиция – оказываться переодетой неизвестно кем после потери сознания. Одновременно произошли две вещи: я увидела резьбу над дверью и услышала за ней приглушенный голос Златы. Все сразу встало на свои места. Дом Радимира находился ближе к городским воротам, чем дом Добронеги. Логично, что меня отнесли сюда. Оставалось надеяться, что появление бессознательного тела не слишком испугало Злату и что Добронеге не добавилось дополнительных волнений – она и так с утра была сама не своя.

Я остановилась у двери, малодушно боясь ее отворить и встретиться с женой Радима. Сглотнув, подумала, что ей ведь наверняка рассказали о случившемся на берегу: что Радима ранило, а потом он, несмотря ни на что, вышел в море, чтобы нагнать корабль. Умом я понимала, что их мир живет по иным законам: Радим – воин и война – часть его жизни. Он не раз был ранен до этого. И выживал, и продолжал вновь и вновь поднимать оружие против врага. А сколько таких походов и таких стрел еще будет? Но понимала я это исключительно умом. Сердце же колотилось как сумасшедшее при одном воспоминании о ранении Радима, и я ничего не могла с этим поделать. Потому что сухое книжное «свистящие стрелы» (я усмехнулась, вспомнив, как же мне нравилось это выражение – была в нем какая-то музыкальность) вдруг воплотилось в жизнь. Сегодня я впервые увидела, как эта самая стрела вонзается в живого человека. И в одном я была совершенно уверена: мне хватило реалистичности. Повторения этого зрелища я точно не хочу.

Прислонившись к двери, я отчаянно старалась уловить интонации Златы и понять, взволнована ли она, расстроена ли. Но Злата говорила тихо, и что-либо различить было невозможно. Внезапно послышался голос Радима, и у меня в буквальном смысле от облегчения подкосились ноги. Я ухватилась за дверной косяк и несколько секунд пыталась просто прийти в себя. Он жив! Все хорошо! С ума тут с ними сойдешь!

Только когда сердце перестало трепыхаться в груди пойманной птицей, я распахнула дверь и замерла на пороге. Радим, живой, с виду невредимый, сидел на лавке у стены, вытянув левую ногу. Его лицо было серым от усталости, и в этот миг он казался гораздо старше, чем был на самом деле. Усталость словно заострила его черты, подчеркнув морщину между бровями и складки у рта. Увидев меня, он резко поднял голову и откинул волосы с лица. В карих глазах застыл вопрос и почему-то беспокойство. Сидевшая возле него Злата вскочила на ноги и бросилась ко мне.

– Как ты? – спросила она, мимолетно дотрагиваясь до моего лба ледяной ладонью.

– Я… хорошо, – непослушными губами прошептала я. – Радим?

Я всматривалась в лицо брата Всемилы, стараясь понять, чем закончился их выход в море, не задавая неуместных и глупых вопросов, ответы на которые настоящая Всемила должна была знать. В этот момент мне казалось кощунственным что-то утаивать, выдумывать… Словно эти чертовы стрелы вдруг разорвали паутину лжи, которой я так старательно опутала себя за эти дни. Радим молча протянул руку. Мозолистая ладонь, в которой с легкостью могли спрятаться обе мои руки, оказалась горячей. Вопреки всем мыслимым законам, это прикосновение моментально меня успокоило. Словно я и вправду была Всемилой и брат-защитник укрыл сейчас от всех бед.

– Руки-то ледяные, – проворчал Радим, разглядывая меня. – Испугалась?

– Я…

Я быстро оглянулась на Злату, напряженно смотревшую на меня. Она чуть качнула головой, давая понять, что про мое ранение ничего не сказала. И правильно сделала. До того ли Радиму сейчас? Я вдруг подумала, что глупости все это. Ну, ранило и ранило. Жива же. А остальное поправимо. Сказал бы мне кто еще месяц назад, что я буду вот так рассуждать, ни за что бы не поверила.

– Плечо твое как? – вместо ответа спросила я.

Радим посмотрел на меня как на неразумное дитя, да только рукой махнул. Я как завороженная уставилась на плечо Радима, будто могла увидеть рану под рубахой. Заметила, что он немного неловко прижимает левую руку к телу, но больше никаких признаков того, что его что-то беспокоит, не было. Не знай я о ранении, могла бы вообще ничего не заметить.

Злата подхватила на руки котенка, топтавшегося на коленях Радима, и принялась его гладить, прижав к себе. Громкое урчание неожиданно разрядило атмосферу. Я улыбнулась Радиму, стараясь отогнать слова, готовые сорваться с языка. Мне жутко хотелось сказать, что я очень испугалась за него и чтобы он больше не смел выходить вот так… неизвестно к кому. Ведь может случиться беда. А я не могу так. Я не вынесу, если с ним что-нибудь случится. Но я знала, что никогда не скажу ничего подобного, потому что это – его жизнь. И, коль скоро я оказалась здесь, я должна принять это как данность.

А еще я вдруг подумала: каково же Злате, Добронеге? Каково любой из свирских женщин из раза в раз оставаться за высокими бревенчатыми стенами, когда сердце там – на боевой лодье? И впервые в моем мозгу словосочетание «двухлетний поход на кваров» вдруг обрело совсем иной смысл. Два года! Ждать изо дня в день и ничего не знать. Ни единой весточки, ни единого знака. Только что сердце подскажет. И счастье, что кто-то, как Злата, дождался. А ведь… как там было? «От измотанных набегами родных берегов по княжескому указу отошли три дюжины лодий. Четыре лодьи были свирскими. Домой воротились две». Больше половины воинов воеводы Радимира не вернулись домой. Десятки вдов, осиротевших детей, матерей…

Я опустила взгляд, не в силах смотреть в лицо Радима: усталое, изможденное, словно застывшее. Внимание привлекла шеренга деревянных фигурок на столе. Миниатюрные изображения животных были невероятно реалистичными. Казалось, щелкни пальцами – и они разбегутся, разлетятся в разные стороны. Одну из них Радимир держал в раненой руке. Почему-то я даже знала, кто их вырезал. Сердце внезапно подскочило, и я стала лихорадочно соображать, как же спросить об Альгидрасе, чтобы это не выглядело подозрительным. Я ведь с ума сойду, если не узнаю, что с ним. Тот дружинник на берегу сказал: «Какой из него воин в ближнем-то бою?» И даже если и были те слова продиктованы завистью к побратиму воеводы, истины-то это не меняло. Я вздохнула, набираясь храбрости. Спрошу прямо. Пусть думают что хотят. В этот момент за моей спиной что-то стукнуло, заставив резко обернуться.

На полу у стены, так, что не сразу и увидишь, сидел Альгидрас. Кажется, он снова был одет в Радимову рубашку, судя по тому, как были закатаны рукава. Он выглядел таким же бледным и изможденным, как и Радим. На полу меж его коленей был расстелен кусок ткани, усыпанный стружками. И в эту самую минуту он сосредоточенно что-то вырезал из небольшого куска дерева, не обращая на меня ни малейшего внимания. Резец он держал в левой руке.

– Целы, – вырвалось у меня с таким облегчением, какого я сама от себя не ожидала. Захотелось сказать что-нибудь хорошее, радостное, чтобы Радим наконец улыбнулся, а Златка прекратила хмурить брови и наматывать русую прядь на палец, все сильнее вытаскивая ее из прически, чтобы Альгидрас хоть как-то отреагировал.

Резец Альгидраса на миг замер, но сам он даже не поднял головы.

– Не все, – услышала я хмурый голос Радима.

Я оторвала взгляд от рук Альгидраса, поняв, что его уверенные движения гипнотизируют, и растерянно посмотрела на Радима. «Не все»?

Злата присела рядом с мужем, опустив взгляд и сжав его ладонь.

– Шестеро на берегу и еще шестеро в море, – едва слышно проговорила Злата, прижимаясь щекой к плечу Радима, словно застывшего при этих словах. Злата начала называть незнакомые имена, а я стояла и старалась как-то осознать, что, возможно, кто-то из этих людей укрывал меня сегодня щитом, что они выбегали на берег через ту же калитку, через которую Альгидрас втащил меня под прикрытие стен, но мозг отказывался принимать эту правду.

– А с лодьей той что? – произнесла я, когда Злата наконец перестала называть имена погибших, бывших чьими-то родными и близкими.

Радим поднял на меня тяжелый взгляд.

– Ни к чему тебе это! – неожиданно резко ответил он.

Я не успела даже удивиться, как за спиной раздалось:

– Если это те же квары… – голос Альгидраса прозвучал сипло, будто простуженно.

– Я уже сказал: нет! – повысил голос Радимир, бросив сердитый взгляд за мое плечо.

Альгидрас откашлялся и снова просипел:

– Она могла бы кого-то узнать, Радим. Может…

– Не могла бы! – рявкнул Радимир.

Я растерянно обернулась к Альгидрасу, который, приподнявшись, поставил на стол небольшую фигурку совы и достал из лежащей у его ног сумки новую заготовку. На резкий ответ Радима он никак не отреагировал, лишь чуть поморщился, словно от головной боли.

– Радимушка, – примирительно проговорила Злата, – ну, может, осторожно… Может, Олег все-таки прав и Всемилка узнает кого…

– А сама не хочешь посмотреть, что от них осталось? – жестко произнес Радимир.

Я растерянно моргнула, и вдруг кусочки головоломки встали на свои места. «Осталось»? То есть мне предлагали посмотреть не на живых людей? Меня резко замутило, едва я представила в красках, что оставили дружинники от врагов, покусившихся на жизнь их воеводы. Отступив на шаг, я отчаянно замотала головой. Что угодно, но только не это – я просто не выдержу. Я и фильмы-то кровавые смотреть никогда не могла, а тут…

– Злате смотреть незачем, она никого не узнает, – негромко проговорил Альгидрас, – а вот…

– Сколько раз повторить?! – по голосу Радима я поняла, что еще слово из того угла – и побратима он лишится прямо сейчас. – Не хуже меня знаешь, что не для Всемилки это. Хватит с нее.

– Радим, – прозвучало примирительно, – ты не о том сейчас печешься, пойми. Сам знаешь, что иногда нужно…

Я резко обернулась к говорившему. Да что этот мальчишка себе возомнил? Это мелкая месть за то, что я чем-то выбила его из колеи там, на берегу? Чего доброго, он сейчас уговорит Радима. А я… я не смогу. Я сорвусь, признаюсь! Да что угодно сделаю, только бы не сближаться с этим миром настолько.

– А ты ждешь не дождешься, чтобы я на это полюбовалась? Да? – я сама не заметила, что почти кричу. – Лично тебе от этого намного легче станет?

Я поняла, что впервые в жизни мне очень хочется ударить человека.

– Лично мне все равно, – глядя мне прямо в глаза, медленно произнес Альгидрас.

– Значит, не лезь куда не просят! – выкрикнула я.

В эту минуту я даже не вспомнила, что еще совсем недавно сходила с ума от беспокойства за этого мальчишку и что переживала за него ничуть не меньше, чем за Радима. Меня захлестнула жгучая злость. Я – не Всемила! И я не собираюсь платить за ее грехи. И если он настолько слеп, что не в состоянии заметить, что я не делаю ему гадостей, то я не собираюсь это терпеть. Я-то думала, это Всемила цепляла несчастного мальчика почем зря, а мальчик, оказывается, горазд ненавязчиво мстить, прикрываясь заботой о благе Радимира. Почему-то в те минуты я не думала, что предложение Альгидраса в какой-то мере разумно. Загадочное похищение сестры воеводы и покушение на самого воеводу вполне могли быть звеньями одной цепи. Он же не в курсе, что в первом случае это были не квары. И логичнее всего было бы устроить мне допрос с пристрастием о предполагаемом плене, а не оберегать мою тонкую душевную организацию. Кстати, очень странно, что Радим, вопреки здравому смыслу, этого не делает. Но в те минуты на кону стояли мои благополучие и здравый рассудок, и я не собиралась вникать в доводы Альгидраса.

Он несколько секунд смотрел мне в глаза, потом скользнул взглядом по шее, где еще совсем недавно была вышивка, выбившая его из колеи, резко вздохнул и открыл рот, чтобы что-то сказать.

– Олег! – предостерегающе произнес Радимир.

– Радимушка, не нужно на Олега так… – жалобно проговорила Злата. – Он же как лучше…

– Златка! – похоже, Радима понесло, и сейчас под раздачу попадут все, кроме меня.

– Радим, я сама могу. Не нужно из-за меня… – Резко обернувшись к брату Всемилы, я неловко взмахнула рукой и случайно сбила две деревянные фигурки из шеренги, выстроенной Радимом на столе.

Фигурки отлетели в сторону и покатились по полу. Я застыла, поняв, что это выглядело как вполне осознанный жест, будто я специально… Я обернулась к Альгидрасу. Тот, закусив губу, продолжал что-то вырезать. Я понимала, что должна извиниться. Вот только как? В растерянности я оглянулась на Радимира. Он хмуро смотрел на стол, передвигая с места на место маленькую копию Серого. То, что это Серый, было понятно сразу: по чуть заломленному левому уху и торчащей на загривке шерсти. Я перевела взгляд на Злату. Та едва заметно покачала головой, не глядя на меня, и, соскользнув с лавки, подняла с пола упавшие фигурки.

– Я… не специально, – пролепетала я, понимая, что оправдания звучат глупо.

Злости как не бывало. Радим вздохнул, Злата вновь покачала головой, а я повернулась к Альгидрасу. Все та же закушенная губа, нахмуренный лоб. Только резец скользит по дереву да стружки летят.

– Прости, я не специально! – твердо произнесла я. – И кричать я не хотела.

Он молча кивнул, даже не подняв головы.

– Я просто волновалась за вас очень.

На этот раз никакой реакции.

– И я… правда не хотела бы смотреть на это. Мне…

– Тебя никто и не заставит, – отрезал Радим.

Альгидрас тряхнул головой, отбрасывая волосы с лица. Еще в первый раз увидев его, я обратила внимание, что волосы юноши гораздо короче, чем у других воинов. У большинства они достигали плеч, Альгидрас же выделялся стрижкой, если этим словом можно назвать то, что остается на голове после применения ножа. Или чем они тут стригутся? Но ему, видимо, и такая длина мешала.

– Головой не дергай, – хмуро произнес Радим. – Рана вскроется.

Только тут я заметила на шее Альгидраса плотную повязку. А ведь, едва взглянув на него, я поняла, что что-то не так. Не могла Радимова рубаха прикрывать ему горло. Она же велика и должна сползать с плеч. Так, выходит, он… ранен? А я с ним тут спорю, на него кричу.

– Ты ранен? – вырвалось у меня, прежде чем я успела задуматься.

Альгидрас снова, как в первую нашу встречу, совсем по-детски сморщил нос, явно не зная, как ответить. От сложного выбора его избавило появление Добронеги.

Добронега была бледной и осунувшейся. Поверх простого платья на ней был повязан измятый фартук, и я даже думать не хотела, что пятна на нем могут быть пятнами крови. Мне вдруг пришло в голову, что кроме погибших в этом бою наверняка были и раненые, а значит, эти несколько часов у Добронеги выдались не самыми простыми. Злата тут же бросилась навстречу, помогла свекрови развязать фартук, откинула его в сторону и что-то тихо зашептала. Мать Радимира устало улыбнулась и бросила взгляд на сына, потом на Альгидраса. После этого повернулась ко мне.

– Проснулась?

Я молча кивнула.

– Рука как?

В самом деле, не могла же я надеяться, что Добронега об этом не узнает. Наверняка повязку накладывала именно она. Да и отвар в меня вливала тоже. Ведь корабль Радимира вернулся не сразу.

– Что с рукой? – тут же раздался вопрос Радима.

– Ничего, – я попыталась улыбнуться. – Просто поранилась.

– Когда? – прищурился Радим.

– Немножко стрелой… у ворот… – пробормотала я, стараясь так же, как Радим, дернуть плечом: мол, пустяки все это, не стоит разговоров.

Сзади послышался стук – резец Альгидраса упал на пол. Все присутствующие обернулись в его сторону. Альгидрас осторожно поднялся, держась за стену, и, шагнув ко мне, схватил за руку. Его рука оказалась еще горячей Радимовой.

– Что? – в голосе Радима отчетливо слышалась паника. – Олег? Что?

– Какая? – требовательно спросил Альгидрас, для убедительности встряхнув мою руку. Больную, между прочим.

– Левая, – растерянно ответила я и почему-то не смогла отвести взгляда от серых глаз, смотревших напряженно.

Я еще не успела договорить, как Альгидрас дернул вверх рукав платья и начал торопливо развязывать повязку, кажется, не очень заботясь о том, что мне больно.

– Олег? Что такое? – прошептала Злата.

Он не ответил, продолжая разматывать ткань, и на тех местах, где его пальцы касались моей кожи, казалось, вот-вот останутся ожоги. У него жар от ранения? Или руки всегда такие? Добронега молча подошла ближе и стала пристально наблюдать за действиями Альгидраса. Она ничего не спрашивала, словно и так все поняла.

Альгидрас резко сдернул присохшую повязку – и я вздрогнула от обжигающей боли. Рана выглядела пугающе. Глубоко вздохнув, я отвела взгляд, чтобы не повторить свой давешний подвиг с обмороком. Моему взору тут же предстала тугая повязка на шее Альгидраса. И тут случилось странное. Альгидрас, до этого просто рассматривавший мою рану, вдруг резко склонился. Мне в голову пришла нелепая мысль, что он сейчас поцелует мне руку. Это показалось таким бредом, что я нервно усмехнулась. Моего веселья никто не разделил, а руки тут же коснулось теплое дыхание. И я вдруг поняла, что Альгидрас… нюхает порез.

– Ты думаешь, тоже? Но времени-то прошло, – послышался нервный голос Радима.

Несколько бесконечных секунд стояла тишина.

– Чисто, – наконец произнес Альгидрас, обжигая дыханием мою кожу. – А время порой неважно, – пробормотал он, отступая на шаг.

Я смотрела на него и пыталась осмыслить облегчение, прорвавшееся в коротком слове «чисто». Он все еще сжимал мою руку, и я поймала себя на мысли, что мне хочется прикоснуться к его лбу, чтобы проверить, действительно ли у него жар. Мгновение прошло. Альгидрас выпустил мою ладонь и попытался наложить повязку заново. Действовал он неловко. Гораздо неуверенней, чем когда развязывал. Когда из-под его рукава показался край еще одной повязки, мое сердце екнуло. Подумала, что у него новая рана, но быстро вспомнила, что это после Серого.

– Дай я, – отстранила его Добронега и ловко перевязала мою руку.

Альгидрас отступил в сторону, опираясь ладонью о стол. Радим не сводил с него напряженного взгляда. Злата тоже. Я же просто ничего не понимала.

– Думал, яд? – словно между делом спросила Добронега.

Альгидрас кивнул.

– На стреле? – уточнила я.

Ответного кивка не удостоилась. Видимо, не заслужила. Но обидеться я не успела – очередная мысль вытеснила из головы все глупости:

– А почему ты подумал про яд? Он был на других стрелах?

Радим дернулся, Альгидрас нахмурился, неохотно поворачиваясь ко мне и явно намереваясь соврать. Если яд и был на стрелах, то в первую очередь на той, которой целились в воеводу, чтобы уж наверняка. Меня обдало холодным потом.

– Радим? – мой голос сорвался.

Радим поморщился и вздохнул, покосившись на ахнувшую Злату. Видимо, не только мне пришла в голову эта здравая мысль.

– На той стреле был яд? – судорожно вздохнув, прошептала Злата.

Радимир обнял ее, погладил по волосам.

– Ну будет, – проворчал он. – Чуть царапнуло.

– Плечо все изранено: чуть царапнуло, – всхлипнула Злата.

– Ну, Златка… будет. И без того сегодня есть по ком плакать.

Злата прижала ладони к глазам, а я бросила быстрый взгляд на Добронегу. Та стояла, выпрямившись, глядя на сына. Слез не было. В этот момент я поняла, что вряд ли смогла бы вот так. Это сколько же сил нужно иметь!

– Ну, Златка… Ну, – Радимир крепче прижал жену к себе и виновато посмотрел на мать. – Правду говорю: царапнуло. На Всемилку обернулся. А потом Олег… Ну, вы же его знаете, с ученостью его. За нож схватился да давай за все обиды мстить, – неловко пошутил Радим.

Вид сурового воина, смущенно утешающего жену, впечатался в мое сознание намертво. Я понимала, что должна отвернуться, но просто не могла, жадно впитывая зрелище того, как большая рука Радима скользит по Златиным волосам. И я знала, что волосы Златы сейчас цепляются за старые мозоли и что рука у него горячая.

Добронега шагнула к Альгидрасу, сжала его плечи и притянула к себе.

– Второй раз ты Радимушку спасаешь, – ее голос все-таки сорвался, но она тут же откашлялась, словно устыдившись своего порыва.

Альгидрас от этой фразы словно уменьшился в размерах и неловко пожал плечами. Злата, казалось, только этого и ждала: вывернулась из-под руки Радима и бросилась к Альгидрасу. Добронега отошла в сторону, приобняла меня за плечи, а Златка, крепко обняв Альгидраса, что-то шептала ему на ухо, беспрестанно всхлипывая. Тот что-то бормотал в ответ, неловко проводя ладонью по ее спине.

– Ну будет. Ладно, – проворчал Радим.

Зареванная Златка отстранилась от Альгидраса и вдруг обратилась ко мне:

– Спасибо тебе! Спасибо, что Радимушку окликнула.

Я глубоко вздохнула и попыталась придумать достойный ответ на логичный вопрос, который непременно возникнет.

– Как ты поняла, что не Будимир это? – раздался голос Радимира.

И хоть вопрос и был ожидаемым, готового ответа у меня не было. Я не знала, как объяснить то, что почувствовала на берегу. Поэтому я повторила сказанное дружинникам:

– Я… увидела. Мне показалось, что на палубе был тот… один из тех… Знакомый мне. Я не знаю точно. Я не была уверена. Просто…

Я поняла, что начинаю невнятно бормотать, но ничего не могла с собой поделать. Не могла я уверенно врать под пристальным взглядом Радимира. Не сейчас. Спасла меня Добронега. Отодвинувшись от меня, она повернулась к Альгидрасу, напряженно смотревшему мне в лицо, словно пытавшемуся уличить во лжи:

– Олег… там Улеб тебя дожидается.

Альгидрас резко вскинул голову, чуть поморщился и скользнул ладонью по повязке.

– К Радогостю?

Добронега кивнула. Альгидрас оглянулся на оставленный угол: стружки на ткани, валяющийся на полу резец. Мне показалось, что он тянет время.

– Я приберу, – тут же воскликнула Злата. На что Альгидрасу оставалось только кивнуть и выйти из комнаты.

– Это как же должно быть худо, что Любава согласилась Олега позвать, – ни к кому не обращаясь, пробормотала Злата, осторожно поднимая ткань за края, чтобы не рассыпать стружки.

– Худо, – устало отозвалась Добронега. – Нутро взрезано. Тут уж на любое чудо понадеешься.

– Он и не из такого живым выходил, – упрямо произнес Радим.

Добронега только покачала головой:

– Не нынче.

– А Олег поможет? – негромко произнесла Злата, вглядываясь в лицо Добронеги.

– Разве только чудо случится, – покачала головой та, устало опускаясь на лавку.

Чуда не случилось. Проснувшись утром после ночи глубокого сна, вызванного какими-то отварами, я встретилась с осунувшейся Добронегой.

– Радогостя Перун прибрал, – негромко пояснила она.

Я опустила взгляд, подумав о том, что смерть здесь действительно оказалась настоящей. И оттого, что она проходила вот так, фоном, в словах Добронеги и слезах Златы, она не становилась менее страшной. Наоборот. А еще я внезапно вспомнила, почему мне показалось знакомым это имя. Его не раз и не два упоминал Улеб. Радогость был его единственным сыном.

Весь следующий день в Свири стучали топоры, готовя погребальные костры. Звук тревожно плыл над городом, и мне нестерпимо хотелось заткнуть уши. Казалось, что сегодня даже собаки лают громче обычного, а ветер, наоборот, шумит тише, словно для того, чтобы слышать рвущие душу звуки. Весь день я провела дома. Рука болела, все время хотелось пить, и настроение стремительно приближалось к отметке «ниже среднего».

Пришедший поутру Радим запер Серого в загон, потому что двери в дом Добронеги сегодня не закрывались. Без конца кто-то приходил, уходил. Я предложила свою помощь, и Добронега, бросив на меня быстрый взгляд, велела раскладывать мази по горшочкам. Этим я полдня и занималась. Видимо, раненых было больше, чем я могла себе представить. От тревожного и выматывающего ожидания чего-то плохого я устала настолько, что к вечеру мне уже было все равно, приедет ли когда-нибудь князь, привезет ли он сына, нужно ли за кого-то замуж выходить… Меня накрыла такая апатия, какой я еще ни разу не испытывала.

Единственное, что вызывало интерес: чем закончилось дело с кораблем? Почему квары приплыли на корабле Будимира? Но, само собой, даже если бы я и спросила, ответа вряд ли бы дождалась. Ибо не женское это дело. В тот день я очень четко поняла разницу между мужчинами и женщинами в этом мире. Так, женщины сновали по городу с лекарствами, а мужчины занимались чем-то малопонятным за стенами дружинной избы. Носившиеся туда-сюда дети сообщили о нескольких гонцах, то ли прибывших, то ли уехавших. В общем, у мужчин жизнь шла полным ходом, а я все раскладывала и раскладывала мазь, которая, к слову сказать, вообще не помогала от боли в руке.

На следующее утро я проснулась поздно и с облегчением поняла, что топоров не слышно. Впрочем, облегчение тут же сменилось осознанием того, что сегодня будет церемония сожжения погибших, а это само по себе радости не прибавляло. Да еще рука болела адски. Я с тревогой пощупала пальцы. Горячими они не были, а то я уж всерьез опасалась чего-нибудь типа гангрены. Робко пожаловалась на боль Добронеге. Та проверила рану, сменила мазь, наложила новую повязку и сказала, что все хорошо. В последнем заявлении я искренне усомнилась. А еще вспомнила Альгидраса, которого и собака покусала, и ранило через несколько дней. Это как же у него все болит-то? И у Радима. Попыталась расхрабриться от этой мысли, но получилось плохо. Они-то привычные. А я в жизни ни одной серьезной травмы не получала.

Ближе к полудню Добронега протянула мне бордовый платок и, увидев мое замешательство, помогла повязать его на плечи. Мы в молчании вышли за ворота и пошли опустевшими улочками к той части города, где я еще не бывала. Знала только, что там есть вторые ворота, ведущие «вглубь земель», как здесь говорили. И снова было ощущение, что город вымер. Как и позавчера, когда все ждали прибытия князя. Сегодня же свирцы провожали своих воинов.

Я смотрела под ноги, стараясь морально подготовить себя к предстоящему зрелищу, но понимала, что даже в теории не представляю себе, как все будет происходить. В фильмах тела складывают на помосты, лодки, корабли, а потом просто поджигают. А все стоят и ждут, когда все сгорит дотла. В принципе, должно быть не очень страшно, если не всматриваться. Но что-то подсказывало, что несколько бессонных ночей мне обеспечено.

Когда Добронега взглянула на меня с тревогой в первый раз, я не придала этому значения. Мало ли? Может, проверяет, нормально ли я выгляжу для предстоящей церемонии. После второго подобного взгляда я немножко напряглась, пытаясь понять, что делаю не так. Мы шли по пустым улицам, я просто смотрела под ноги, никого ничем шокировать, кажется, не могла. Единственное, что пришло в голову: среди погибших мог оказаться тот, кого Всемила слишком хорошо знала, и для нее это могло быть ударом. Я попыталась вспомнить, кого называла Злата, но единственным знакомым именем было имя Радогостя. Он был примерно ровесником Радима. Приемный сын Улеба, привезенный из сгоревшей Ждани. Вряд ли тут была какая-то связь со Всемилой. Впрочем, с уверенностью я этого утверждать не могла. После третьего откровенно обеспокоенного взгляда, брошенного Добронегой, когда мы были уже перед самыми внешними воротами, я не выдержала.

– Что? – как можно тише спросила я, стараясь, чтобы не услышали стражники.

– Ты как, дочка? – раздалось в ответ.

– Я… хорошо, – удивленно откликнулась я.

Рука, конечно, болела, но Добронега об этом и так знала, в остальном же все было в порядке.

– Хорошо, – поспешно откликнулась Добронега и тут же отвернулась, отвечая на приветствие стражников.

Мы вышли за черту города и пошли по вытоптанной дороге. В отдалении слышались голоса, но людей пока скрывали из виду деревья. Открывшаяся через несколько минут картина была настолько масштабной, что я невольно замерла и тут же заслужила еще один встревоженный взгляд.

На краю большой поляны был построен высокий деревянный помост. На нем находились… Я затруднялась подобрать слово. Ложи? Скамьи? Для двенадцати воинов, погибших в бою, и тех, кто умер позже. Окружавшая помост толпа казалась бордовым морем. Платки, плащи, рубахи – все было бордовым. Это выглядело жутко до мурашек. Осознание того, что это все – настоящее, заставляло зябко ежиться. Я вздохнула и тут же перехватила очередной взгляд Добронеги. И вдруг поняла одну странность. Мы были последними, кто пришел на церемонию. Я заметила взгляд Радимира, стоявшего на возвышении у помоста. Он несколько секунд пристально всматривался в мое лицо, и в моем мозгу вдруг стала вырисовываться интересная картина.

Мы не просто пришли последними. Церемония подходила к концу. Я заметила то, что не бросилось в глаза сразу: по помосту стекала кровь, а у тел воинов лежали обезглавленные петухи и даже убитая собака. Я отвела взгляд, понимая, что и так видела достаточно. Добронега тут же сжала мой локоть, и мы пристроились позади толпы. А меня настигло второе озарение. Добронега вела себя так, будто мы опоздали случайно. То есть дань-то мертвым отдать пришли, но она же травница, ей о живых заботиться нужно, вот мы и задержались. Но ведь все было не так. Она намеренно не торопилась. Мы еле шли по улицам. И я вдруг поняла, что шаг мы прибавили только ближе к воротам, когда попали в поле зрения дружинников. Я посмотрела на стоявшую рядом Добронегу. Она молча вглядывалась в происходившее у помоста через просвет между головами и на мое движение никак не отреагировала. Я тоже нехотя посмотрела вперед и… уперлась взглядом в спину высокого воина. Все, что мне было видно, – бордовая рубаха с разводами пота на спине. Случайность? Я почувствовала чей-то взгляд. Поодаль стоял Альгидрас, придерживая под локоть маленькую сгорбленную старушку. Наши взгляды встретились. Он несколько секунд смотрел мне в глаза, словно собираясь что-то сказать, но потом отвернулся.

В эту минуту я поняла, что дело не в странностях Всемилы, появившихся после плена. Дело в самой Всемиле. Словно Добронега вовсе не хотела, чтобы сестра Радима это видела. Альгидрас оборачивался еще несколько раз, но на меня смотрел мельком. Все больше переглядывался с Добронегой. Златы среди собравшихся я не увидела. Видимо, она находилась ближе к помосту.

Вскоре я обнаружила, что, пока вникала в странности поведения Добронеги и Альгидраса, пропустила даже ту часть церемонии, на которой присутствовала. Вернули к реальности звуки, похожие на песню. Через мгновение я убедилась, что это и была песня. И настолько чужеродно и неуместно звучала радость в звонком девичьем голосе, что я невольно поежилась. Посетила шальная мысль, что это чья-то глупая шутка и кто-то решил сорвать церемонию. В толпе возбужденно зашептали. Я сместилась в сторону и привстала на цыпочки, чтобы увидеть происходящее. На помост поднялась девчушка лет пятнадцати, и это именно она пела неуместно веселую песню. Одетая в белое платье, с распущенными светлыми волосами и раскрасневшимися щеками, она выглядела слишком счастливой для обряда, на котором оказалась. Так улыбаются не на похоронах, а на свадьбах. Создавалось впечатление, что девочка была пьяна.

Сначала я всерьез решила, что это какое-то незапланированное действо и Радимир сейчас отправит девчушку восвояси. Но он не отправил. Он задал ей какой-то вопрос, и на поляне стало так тихо, словно кто-то разом выключил звук. Девочка что-то звонко ответила, но я не смогла разобрать слов. По толпе, словно ветер, пронесся шепот, и снова все стихло. А потом девушка шагнула по настилу в сторону тела одного из воинов, и я увидела еще одно действующее лицо, которое до этого загораживал Радимир.

Читая о подобном в книгах, я почему-то всегда представляла себе зловещую старуху в черном балахоне, со спутанными волосами. Единственным совпадением с реальностью был возраст. Женщина действительно была старой. Вместо черного балахона на ней было надето белое платье, со стороны не отличимое от платья взошедшей на помост девушки. Ее длинные седые волосы были аккуратно расчесаны и перехвачены белой лентой. И вроде бы ничего зловещего в ее облике не было, но я отшатнулась, поняв, что сейчас произойдет. Их называли Помощницами Смерти. Они служили не людям – богам, принося добровольную жертву. Но почему-то я не думала, что в таком развитом, по моим представлениям, обществе еще существовали подобные обряды. Я могла понять, когда в жертву приносили собаку – верного друга в посмертии. Я могла понять, когда это была лошадь в помощь при переправе через реку Мертвых. Я не скажу, что принимала, но я могла понять. Мне было жаль животных, но это же животные. Но… человек? Променять жизнь на возможность присоединиться к своему мужчине в загробном мире? Это же… Я не могла подобрать слов. Просто с ужасом смотрела на девочку и понимала, что ее явно чем-то опоили. Ну не может человек по своей воле!.. Как Радим спокойно на это смотрит?

Старуха взяла девочку за запястье и заставила ее сделать еще один шаг к телу воина. Радиму передали белого петуха, и он протянул его девочке. Та подхватила вырывавшуюся птицу и нож, протянутый Помощницей Смерти. Я отвернулась. Звук трепыхавшихся крыльев оглушал. Девочка что-то выкрикнула – радостное, веселое. Кажется, сказала, что кого-то там видит. Я зажмурилась до кругов перед глазами, но уши закрыть не успела. Послышался глухой стук. Я медленно открыла глаза, твердо намереваясь ни за что не смотреть на помост. Скользнула взглядом по широкой спине впереди стоявшего мужчины. Отвернулась. И тут же перехватила напряженный взгляд Альгидраса. Я почувствовала тошноту, глядя на него. Он ведь тоже, как и Радим, спокойно смотрел и ничего не делал. Да что же они за люди? Где-то заплакал ребенок, и я вздрогнула. Господи! Они еще и детей сюда привели. Я невольно взглянула на помост как раз в тот миг, когда какой-то мужчина укладывал тело девушки рядом с телом воина. Со своего места я видела только босые девичьи ступни и край белого подола. Неотрывно глядя туда, я думала, будет ли счастлив ее мужчина там, если существует эта их загробная жизнь, зная, что она – совсем ребенок – так бессмысленно умерла?

Я не видела, как Радим и еще несколько воинов поднесли факелы к хворосту. Я все смотрела и смотрела на маленькие босые ступни и чувствовала тошноту. И отвернулась только тогда, когда гудящее пламя стало к ним подбираться. Добронега взяла меня за запястье и крепко сжала. Я опустила взгляд, понимая, что в этот миг ненавижу их всех. Даже Радима. Его – особенно, потому что он мог что-то сделать, но ничего не сделал.

От толпы отделились десятка два воинов и бесшумно двинулись в сторону городских стен. Я только сейчас заметила, что они вооружены. Вскоре их место заняли воины, пришедшие из города. Караул сменился, чтобы каждый мог проститься.

Костер горел бесконечно. Я чувствовала удушливый дым с запахом паленого мяса и понимала, что сильно погорячилась, решив, что смогу привыкнуть к этому миру, и посчитав его когда-то идеальным.

Наконец костер догорел, люди стали медленно расходиться. Слышались всхлипы, негромкие голоса. Добронега отвела меня в сторону. Наверное, она решила, что нам нужно дождаться Радима. Я не хотела его видеть, но выхода у меня не было. К нам подошла заплаканная Златка, чуть позже – Альгидрас с пожилой женщиной. У Альгидраса на поясе висела сумка, и я зацепилась за нее взглядом, чтобы ни на кого не смотреть. Сумка была холщовой, и в ней угадывались очертания небольшого предмета. Я в каком-то отупении пыталась угадать, что там, лишь бы не думать о произошедшем. Злата что-то спрашивала, спутница Альгидраса ей отвечала, а я все смотрела и смотрела на серую ткань, чувствуя пристальный взгляд Альгидраса, но даже не могла найти в себе силы поднять голову.

Поляна почти опустела. Остался запах гари, пепелище и карканье ворон. Радим все еще был рядом с кострищем и разговаривал с пожилым мужчиной. Я обратила внимание, что часть людей, наверное, жители окрестных деревень, уходила прочь от Свири.

Увидев за отошедшими в сторону людьми старуху в белом платье, я невольно вздрогнула. Она складывала в котомку подношения от свирцев. Рядом стояла худенькая девчушка лет пяти-шести. Карие глаза на загорелом личике смотрели не по-детски грустно. Я вдруг подумала: «Каково же этой девочке? Кто она Помощнице Смерти? Внучка, воспитанница?» Люди обходили старуху стороной. Ей поднесли дары, но никто не смотрел в глаза – все сторонились, словно зачумленной. Я, даром что из другого мира, и то отводила взгляд, потому что чувствовала озноб, глядя на эту женщину. Что уж говорить о местных, среди которых о ней наверняка ходят страшные истории? Девочка разглядывала проходивших мимо людей и кивала в ответ на то, что говорила ей старуха. Я попыталась представить себя на месте свирцев. Стала бы я по-доброму относиться к девочке? Позволила бы своему ребенку играть с ней? Пригласила бы в дом? И, как бы ни была сильна жалость к ребенку, я поняла, что рада тому, что мне не приходилось делать этот выбор. Потому что, если быть до конца честной, я бы вряд ли смогла переступить через опасение и тревогу. Я вздохнула, отворачиваясь.

Внезапно Альгидрас что-то негромко сказал старушке, которую по-прежнему поддерживал под локоть, та вздохнула и высвободила свою руку. Альгидрас быстрым шагом пошел по тропке. Сперва я решила, что он идет в сторону кострища, к Радиму, но он свернул к старухе в белом платье.

– Велена, куда он? – в панике прошептала Злата.

– Неужто не видишь? – сердито отозвалась та.

– Олег, Олег, – пробормотала Добронега. – Не пускала бы ты его, что ли, – обратилась она к Велене.

– А ты поди его удержи! – сварливо отозвалась та, неотрывно следя за Альгидрасом.

Вероятно, это была та самая женщина, у которой поселился Альгидрас, появившись в Свири. Несмотря на сварливый тон, смотрела она на него с материнским беспокойством.

– Разум совсем растерял? – раздался рядом голос Улеба.

Я обернулась. Улеб подошел незаметно. Осунувшийся, разом постаревший. Мне очень хотелось как-то его поддержать, но я не знала, что можно сказать в этой ситуации. Да и нужно ли.

– Любава где? – спросила Добронега.

– До конца не добыла, – ответил Улеб, – дочки домой увели. Куда его нелегкая понесла? – зло бросил он, указывая в сторону.

Я проследила за жестом. Альгидрас сидел на корточках напротив девочки и что-то говорил. Девочка, еще минуту назад выглядевшая затравленным зверьком, счастливо улыбалась. И женщина в белом платье улыбалась тоже, глядя на них сверху вниз. И в эту минуту не было в ней ничего зловещего.

К нам подошел хмурый Радим.

– Как ты? – он положил ладонь на мое плечо.

Ничего не сумев с собой поделать, я вывернулась из-под ладони, ответив «хорошо». Радим нахмурился еще сильнее, но удерживать не стал.

– Радим, ты бы хоть ему объяснил, коли не понимает со всей ученостью своей! – в голосе Улеба звучала неприкрытая злость.

Радим хмуро посмотрел на побратима. Альгидрас теперь сидел на земле, а девочка держала в руках деревянную куклу и со смехом сгибала и разгибала ее руки. Радим набрал в грудь воздуха, и я инстинктивно сжалась, ожидая окрика, но вместо этого он негромко скомандовал:

– Пошли.

Наша группа медленно двинулась в сторону Свири. Альгидрас увидел, что мы уходим, и поднялся с земли. Он на миг обнял девочку, а потом поднял голову в ответ на какую-то фразу Помощницы Смерти, и улыбка слетела с его губ. Он быстро обернулся в нашу сторону, встретившись со мной взглядом. И мне в голову пришла нелепая мысль, что она сказала что-то про меня. Но это ведь невозможно! Правда?

Альгидрас что-то ответил, тронул девочку за плечо и побежал в нашу сторону. Меня окликнула Добронега, и я поспешно отвернулась. Альгидрас, поравнявшись с нами, оглянулся и помахал девочке рукой. Я тоже не выдержала и оглянулась. Девочка махала ему в ответ. Я уже собиралась отвернуться, когда встретилась взглядом с Помощницей Смерти. И меня будто ледяной водой окатило. В ее облике, казалось бы, ничего не изменилось, но то, как она смотрела… Нет. Мне просто показалось. Не может же она всерьез что-то знать? И в тот момент, когда мне почти удалось убедить себя в том, что я просто накрутила себя и мне теперь мерещится невесть что, старческая рука взметнулась вверх, к затылку, и сделала резкое движение. Со стороны казалось, что в ней зажат нож и он сейчас отсек косу. И тут же еще одно быстрое движение. На этот раз по горлу. Я подавилась вдохом. Осознание едва не сбило с ног. Всемила действительно мертва, а эта женщина каким-то образом знает, что именно тогда произошло. Я отшатнулась, врезавшись в Альгидраса. Тот подхватил меня, не дав упасть.

Господи! Как она может знать? Что все это значит? Я в панике оглянулась на Радимира и Добронегу, но никто из них не смотрел в нашу сторону. Они медленно шли по тропинке и не видели этой сцены. Я вновь обернулась к старухе, но та уже помогала девочке спрятать куклу в сумку, не обращая на нас внимания. Может, мне показалось? Может, это какое-то помешательство? Однако стоило мне взглянуть на Альгидраса, как сомнения растаяли. Он смотрел потрясенно, все еще продолжая поддерживать меня под локоть. Я дернулась в сторону, пытаясь вырваться, с единственным намерением убежать прочь отсюда, даже не думая, куда собираюсь бежать. Но он не выпустил.

– Тихо! – прозвучало негромко, но жестко.

– Что она тебе сказала? – это было все, на что меня хватило.

– Потом, – прозвучало в ответ.

– Сейчас!

– Нас ждут, и Радим очень-очень зол, – негромко произнес Альгидрас, бросая взгляд в сторону Радима. – Идем, ну!

Я продолжала смотреть на него расширившимися глазами. Он хмуро посмотрел в ответ и коротко выдохнул.

– Нам нужно идти, – прошептал он одними губами.

Я обреченно прикрыла глаза. Альгидрас дождался, пока я глубоко вздохну и перестану вырываться, и только тогда выпустил мою руку. Мы быстро нагнали остальных. Радим при нашем приближении бросил мрачный взгляд на побратима, но ничего не сказал. Велена так же без слов взяла Альгидраса под локоть. Я не обращала внимания ни на что вокруг, изо всех сил стараясь заставить мозг работать и подкинуть хотя бы пару логичных объяснений произошедшему, но в голове было пусто.

Мы в молчании вошли в город, в молчании достигли дома Добронеги. Я вяло подумала, что нужно попрощаться с Улебом и Веленой, но даже не успела рта раскрыть, как Радим подал голос:

– Зайди!

Короткий приказ прозвучал как удар хлыста. Я вздрогнула, а Альгидрас, к которому обращался воевода, остановился, точно споткнувшись, и неуверенно посмотрел на руку Велены, сжимавшую его предплечье.

– Я к Любаве загляну, – подала голос та, выпуская руку Альгидраса и ловко цепляя под локоть Улеба.

Добронега толкнула калитку, входя во двор. Злата вошла следом за ней, опустив глаза. Глядя на них, у меня тоже появилось желание втянуть голову в плечи. Альгидрас двинулся в сторону калитки, но Радим, видимо, решил, что тот идет недостаточно быстро: схватив Альгидраса за плечо, он буквально втолкнул того во двор. Войдя последней, я прикрыла за собой калитку. Злата и Добронега неуверенно замерли на полпути к дому. Альгидрас стоял в шаге от Радима, глядя на него снизу вверх. Что там говорил Улеб? Не понимает он, что делает? Разум растерял? Прекрасно он все понимает. И сейчас в его взгляде вина смешивалась с упрямством.

– Ты понимаешь, что сделал? – голос Радимира разнесся по двору.

Злата и Добронега одновременно поморщились.

– Подарил ребенку игрушку, – негромко прозвучало в ответ.

– Не верю, что не понимаешь. Кому назло делаешь? Мне?

– Не назло.

– Не назло?! – Радим рявкнул так, что Серый, по-прежнему томившийся в загоне, жалобно заскулил.

– Радимушка, идите в дом! – голос Добронеги прозвучал твердо.

Радим молча направился к дому, Альгидрас двинулся следом, ни на кого не глядя. За мужчинами закрылась дверь. Добронега подошла к крыльцу и устало присела на ступеньку. Злата с несчастным видом опустилась рядом с ней. Я подошла ближе, подумав, что теперь мы вовек не узнаем, чем же дело закончится. Подумала зря. Стены не слишком уберегли нас от их ссоры.

– Совсем ослеп? – раздалось злое. – Их сторонятся, потому что они не с живыми. Не верю, что ты того не понимаешь!

– Радим, я знаю, что эта девочка станет такой же через десять, двадцать… или сколько там лет пройдет? Но пока она только ребенок.

– Она уже такая! И беду ты накличешь. А я не могу заткнуть рты всем. Да и не собираюсь.

– Дети не должны отвечать за то, что делают взрослые!

– Должны! И испокон веков отвечали. За ошибки одного казнили род. С детьми. Чтобы не взращивать семя. Не хуже меня знаешь.

– Потому и ненависти в вас столько. Деревенские дети бросают в нее камни, а потом их матери в любом несчастье винят Белену. Это глупость.

– Кто ты такой, чтобы менять заведенное нашими предками?!

– Не сильно-то тише стало, – пробормотала Злата, прикусив уголок бордовой шали.

– Не понимаешь, – меж тем бушевал Радим, – что следующие камни в тебя же и полетят? И я ничего сделать не сумею! Коль меня как побратима ни в грош не ставишь, то как воевода тебе приказываю: впредь ни одного шага без моего ведома!

– По нужде теперь тоже только с твоего дозволения? – прозвучало со злым весельем.

Злата прыснула, Добронега покачала головой и пробормотала:

– Ой, доиграется, паршивец!

Наступила гробовая тишина. Мы прислушивались, затаив дыхание, и подскочили от неожиданности, когда в комнате раздался грохот.

– Я тебя сам… своими руками задушу!

– Лавку менять придется, – флегматично заметил Альгидрас.

– Убирайся с глаз долой! – прорычал Радим, и снова что-то грохнуло.

Несколько секунд все было тихо, а потом послышался негромкий голос Альгидраса.

– Радим, – примирительно начал он, – я спрашивал еще тогда. Помнишь? По вашим законам побратимство можно разорвать. Без позора тебе. Я же все понимаю. Я тебе…

– Правда Улебова, точно разума лишился. Или зазорным наше побратимство считаешь?

– Да нет же! – в голосе Альгидраса прозвучали отчаянные нотки. – Как ты не понимаешь?! Я же вижу, что тебе от этого худо одно. По тебе это бьет. А так с меня бы и спрос.

– Да ты и дня здесь с твоей дурной головой не проживешь! – яростно отчеканил Радим.

– Ну, уж сколько проживу.

В наступившей тишине отчетливо слышалось, как негромко поскуливает Серый.

– Что его бедовая голова опять удумала? – Злата ухватила Добронегу за рукав.

Та лишь головой покачала.

– Все-таки нужно было тебя тогда за борт выкинуть! – с досадой проговорил Радим и вновь по чему-то ударил.

– Нужно было! – прозвучало согласное.

Спустя миг Альгидрас распахнул дверь, сбегая по ступеням. Злата подвинулась, освобождая дорогу.

– Ты неправ, Олег, – негромко произнесла Добронега, не глядя на Альгидраса. – И на поляне, и теперь.

– Прости, – ответил он, также не взглянув на Добронегу, и быстро пересек двор.

Скрипнула калитка, залаял Серый, разочарованный тем, что ему так и не уделили внимания. А я смотрела на бревенчатый забор и думала, что да, Альгидрас неправ. Он из упрямства ли, назло или по какой другой причине уперся в том месте, где мудрее было бы уступить. Он, как ни крути, чужак и обязан уважать законы места, его приютившего. Но почему-то я не могла отделаться от мысли, что сцена с улыбающейся девочкой, прижимающей к себе куклу, была самой человечной из увиденных мной за этот день.

Хлопнула дверь, скрипнуло крыльцо. Я не стала оглядываться на Радима. Мысли, посетившие во время обряда, вернулись вместе с горечью во рту.

– Хорошо хоть, со Всемилкой обошлось.

Я усмехнулась, в очередной раз понимая, что не умеет Радим говорить тихо. Даже и пытаться ему не стоит. А потом до меня дошел смысл сказанного. «Обошлось»?

Я обернулась. Радим, Злата и Добронега смотрели на меня так, словно я сейчас сотворю что-то из ряда вон выходящее.

Бурной рекою затопят сомнения душу,

Тьма подкрадется, завоет голодным зверем.

Ты средь руин – хрупкий призрачный мир разрушен.

Что же ты, глупая, снова готова верить?

Глава 12

Радим и Злата пробыли в доме Добронеги до позднего вечера, и для меня это оказалось серьезным испытанием. Я просто не могла находиться рядом с Радимом. Перед мысленным взором снова и снова вставало произошедшее на поляне, и, хоть я и пыталась убедить себя, что для этого мира ничего необычного в том не было и Радимир вовсе не бездушное чудовище, которому наплевать на гибель ни в чем не повинной девочки, получалось у меня откровенно плохо. Единственное, чего я хотела этим душным летним вечером, – остаться наконец в одиночестве, чтобы просто подумать. Я с усмешкой вспоминала о тех днях, когда лежала под теплым одеялом, пила горькие отвары и слушала рассказы Радима, еще не зная, на что в действительности способны все эти люди. С другой стороны, в те дни я сходила с ума от неизвестности. Ничто в мире не идеально.

Я несколько раз пыталась сбежать в покои Всемилы, но каждая моя попытка вызывала беспокойную суету Добронеги и расспросы Радима о моем самочувствии, так что пришлось смириться с необходимостью провести остаток дня в их компании. А мне с каждой минутой все больше хотелось выбежать за ворота и броситься на поиски Альгидраса. Не давала покоя мысль: что сказала ему Помощница Смерти? И что делать дальше, если моя тайна уже раскрыта? Вдруг он расскажет все Радиму? Я должна как-то к этому подготовиться… И что делать, если он все же не расскажет, но что-то потребует взамен? Вдруг это знание как-то можно использовать против воеводы? Ну и что, что они побратимы? Мало ли… Сегодня они друг за друга горой, а завтра все может измениться. Или же в этом мире так не бывает и здесь если дружба, так до последней капли крови? Но в этом случае Альгидрас уж точно должен рассказать Радиму правду. И что мне тогда делать?

Впрочем, может, старуха ничего ему и не сказала. Может, сказала что-то типа «воеводина сестра без ума от тебя», вот он по молодости лет и испугался. Мало ли. А то, что она показывала, как срезают косу да нож скользит по горлу… Я вздрогнула, на миг представив эту картину. Девушка, с которой все это проделали, – мой двойник. Воображение услужливо нарисовало детали, заставив меня зажмуриться. Открыв глаза, я встретила обеспокоенный взгляд матери Радимира и выдавила из себя улыбку.

Ну и что? Даже если Альгидрас и видел тот жест старухи и мою реакцию на него… Скажу, что просто испугалась этой женщины, а на самом деле понятия не имею о том, что все это значит. Или же просто не стану разговаривать. Не будет же он меня пытать. Мне захотелось взвыть. Я не могла отказаться об этом говорить, потому что, если эта ситуация так и повиснет в воздухе, я просто с ума сойду.

Дождавшись, пока Добронега пойдет справляться по хозяйству, как здесь говорили, а Радим отлучится в уборную, я выскользнула во двор, наивно полагая, что самым сложным сейчас для меня будет найти дом Велены. Краем уха я слышала, что он где-то на окраине, но где именно, я, разумеется, не знала. Впрочем, Велену здесь должны знать. В Свири все друг друга знают – это аксиома. Может быть, мне посчастливится наткнуться на кого-нибудь из воинов и как-нибудь незаметно расспросить… Но едва я выбралась во двор, как невесть откуда появилась Злата и потянула меня к огороду показывать созревшую землянику. Можно подумать, я той земляники не видела. Я этот огород поливаю, между прочим.

Злата беспрестанно говорила, точно мы были лучшими подругами. Это казалось странным, потому что с тех пор, как Альгидрас умчался, оставив разозленного Радима в компании сломанной лавки, Злата почти не обращалась ко мне. Смотрела как-то странно и словно в сторонку отступала, оставляя рядом со мной то Радима, то Добронегу, а тут вдруг накинулась на меня как на единственного слушателя на сто верст окрест. Сперва я никак не могла понять, откуда в ней столько живости, – мы недавно вернулись с церемонии погребения, и Златка шла зареванная. Потом я почувствовала беспокойство: странно, что она вообще столько говорит. Сколько я ни общалась со Златой до этого, никогда не замечала за ней такой словоохотливости. И только через какое-то время я поняла простую истину: Злата старается меня отвлечь. Точно так же вела себя Добронега перед сегодняшним обрядом. Я скользнула взглядом по русым волосам склонившейся к какому-то кустику Златы, по вышивке на вороте ее платья и твердо произнесла:

– Злат, мне прогуляться нужно.

Злата резко вскинула голову, несколько раз моргнула и суетливо поправила сползшую с плеча шаль. А потом негромко проговорила:

– Пойдем домой, Всемилушка. Там Радим ждет.

«Всемилушка»? С чего бы Злате так нежничать? Она, конечно, извинилась за те слова, которыми встретила меня в первый свой визит, но это же не значит, что она вдруг стала закадычной подругой Всемилы. Я была настолько ошеломлена этой переменой, что позволила Злате взять меня за руку и повести в сторону дома. Из калитки навстречу нам вышел Радимир. Можно было бы подумать, что он просто прогуливается или же вышел позвать нас к столу, если бы не… Я смотрела на Радима и не понимала, почему в его взгляде столько напряжения и тревоги.

– Что случилось? – вырвалось у меня.

– Ничего, – с облегчением вздохнул Радим и тут же быстро огляделся по сторонам, точно проверяя, нет ли кого.

Мы стояли за оградой, поэтому теоретически тут могли быть посторонние. Но разве что только теоретически, потому что на Свирь потихоньку опускались сумерки, и вероятность того, что кто-то сейчас будет прогуливаться огородами, тем более в окрестностях дома Добронеги, была минимальной. Не до того свирцам было сегодня.

Какая-то мысль скользнула по краю моего сознания… Что-то, вызвавшее мое удивление совсем недавно… Но я так и не успела за нее ухватиться.

– Пойдем в дом, – Радим сжал мое запястье и потянул меня к калитке.

И снова странность: Злата выпустила мой локоть только после того, как я оказалась в руках Радима.

Едва мы вошли во двор, как Злата заперла калитку. Это тоже было странно. Обычно мы запирали двор с наступлением темноты, когда спускали Серого. Радим наконец выпустил мое запястье, и я подняла на него взгляд. Он смотрел напряженно, однако попытался улыбнуться. Не больно-то удачно у него получилось. Ветер отбросил с его лба прядь волос, и я заметила залегшую между бровей суровую складку. Казалось, он нервничает. Поза, взгляд, стиснутый кулак… Во всем этом сквозило неподдельное напряжение. Я постаралась отогнать мысли о прошедшей церемонии, чтобы сосредоточиться на странностях его поведения. Может, мне стоило бы испугаться? Может, он что-то узнал?

Однако агрессии в нем не было. В глубине глаз Радима притаился… страх. То, что я приняла за беспокойство и нервозность, оказалось страхом? Я не поверила глазам. Чего может бояться этот воин? Я, то есть Всемила, рядом. Жива-здорова. В чем дело? Почему Злата так суетится, говорит ласково? Они что, все с ума посходили?!

– Радим, в чем дело? – напрямик спросила я.

Губ Радимира коснулась неестественная улыбка:

– Ни в чем. Пойдем к столу. Мать ждет.

Я повернулась к Злате, ожидая поддержки, но наткнулась лишь на неестественную улыбку. Добронега не улыбнулась, встретив нас в доме. Она тут же протянула мне кружку с каким-то отваром и коротко приказала:

– Пей.

Я инстинктивно отшатнулась и налетела спиной на Радима, стоявшего позади. Радим придержал меня за плечи, но в этом жесте чувствовалось не столько желание не позволить упасть, сколько попытка удержать на месте. Я глубоко вздохнула и отрицательно покачала головой.

– Спасибо. Я себя хорошо чувствую, – негромко произнесла я, ощутив, как резко поднялась и опустилась грудь Радимира позади меня.

Во взгляде Добронеги что-то промелькнуло, но рука с кружкой не дрогнула, только в голосе появились ласковые нотки:

– Выпей, дочка. Ты сразу успокоишься.

Дергаться было бессмысленно, поэтому я не пошевелилась, просто обернулась в ту сторону, где должна была находиться Злата. Почему-то мне хотелось увидеть всех участников этого спектакля. Но Златы не было. То ли она осталась за дверью, то ли стояла за спиной Радима. Я подняла взгляд на Добронегу. В ее глазах была непреклонность.

– Я не хочу пить, – повторила я. – Меня ничего не беспокоит.

Я попыталась улыбнуться. Добронега не улыбнулась в ответ. В этот момент я поняла, что она напряжена, как струна, словно делает что-то, чего ей совсем не хочется. Мои мысли заметались. Может, это какая-то другая реальность? Может, это не Добронега вовсе? Иначе с чего в ее лице ни тени приветливости, только напряженный взгляд и разом осунувшееся лицо? И Злата какая-то подозрительно милая, и руки Радимира причиняют боль, сжимая плечи слишком сильно. Улеб ушел, Альгидрас ушел. Здесь никого нет. Только трое этих людей. Я попыталась сделать еще один шаг назад. С тем же успехом.

Между тем Добронега поднесла кружку к самому моему лицу, и я почувствовала, как в нос ударил резкий запах уже знакомого отвара. Я замотала головой, понимая две вещи: первое – мне ни за что не вырваться, и второе – здесь не осталось никого, кому я могу довериться, раз уж самые близкие Всемиле люди делают подобное…

Ладонь Радима скользнула по моему плечу, коснулась шеи, и крепкие пальцы перехватили мою челюсть, сжав так, что я не смогла бы вырваться, даже если бы захотела. Но я и не думала вырываться, обескураженная осознанием истины. А может, похитили Всемилу с ведома Радима? Может, это был лишь спектакль на публику? Моих губ коснулся теплый край кружки, и я почувствовала, как Радим задирает мой подбородок. Отвар потек по губам. Кто-то зажал мне нос, и я инстинктивно открыла рот в попытке глотнуть воздуха. Первый глоток попал не в то горло – и я всерьез испугалась, что захлебнусь насмерть. Но откашлявшись, все-таки смогла вдохнуть. Радим по-прежнему сжимал мои плечи, но силой в меня больше никто ничего не вливал. Во рту был тошнотворно сладкий вкус. Во время своей болезни я порой чувствовала его по утрам. То есть это не в первый раз? Как через вату я услышала голос Добронеги:

– Выпей, доченька! Легче станет.

Моих губ снова коснулась кружка, и я почему-то сделала глоток. А потом еще один и еще. То ли чтобы они наконец оставили меня в покое, то ли чтобы мне действительно стало легче, потому что комната начала расплываться перед глазами, а в ушах зашумело. Последнее, что я почувствовала, – горячие руки Радима, скользнувшие по моей спине и подхватившие меня, когда я начала оседать на пол. Когда он поднял меня на руки, я еще успела подумать, что он ранен и ему, наверное, больно.

Я пришла в себя в предрассветных сумерках в постели Всемилы, укрытая до подбородка теплым одеялом. На сундуке горел фонарь, а ставни были распахнуты настежь, и в комнату врывались прохладный ветер и далекий шум Стремны. Я ожидала тяжести в голове и путаных мыслей, однако сознание было на удивление ясным, и вчерашний день я помнила в мельчайших деталях.

Осторожно сев, я отбросила одеяло и тут же вздрогнула от ветра. Ночная рубашка промокла насквозь. Зачем же меня так укутали? Я тихонько встала, чувствуя холодные доски пола под босыми ногами, и, стараясь не шуметь, пробралась к окну. Закрыв ставни, я оглянулась на дверь.

Итак, я в комнате Всемилы. Судя по моему самочувствию, ничего плохого со мной не случилось. Я вспомнила сосредоточенное лицо Добронеги и хватку Радима на своих плечах, и сердце ухнуло в пятки. Зачем-то же они это сделали! Как мне теперь быть?.. Сидеть весь день здесь, забаррикадировав дверь сундуками? Или же выйти и потребовать объяснений? Должны же быть объяснения? А может, мне и вовсе ничего не придется делать… Может, снаружи уже стоят дружинники Радимира, потому что он каким-то образом узнал правду? Возможно, я сама натолкнула его на эту мысль своим поведением на церемонии. Или же… Альгидрас! Как просто! Он рассказал Радиму то, что услышал от Помощницы Смерти. Я почувствовала, как сердце понеслось вскачь.

Стоп. Я устало присела на скамью у окна, не обращая внимания на холод. Не сходится. Альгидрас с Радимом поссорились, и возможности обсудить мою персону у них просто не было: Альгидрас умчался, а Радим остался здесь. Разве что, пока мы со Златой были за домом, Альгидрас вернулся… Почему-то казалось: вряд ли. Я не могла представить, что Радим так быстро сменил гнев на милость и они успели переговорить обо мне.

Надевая платье, я напряженно прислушивалась к утренней тишине. Если бы только у меня была возможность уйти! Взять немного еды, воды и убежать отсюда как можно дальше, чтобы найти хоть кого-то, кто сможет помочь. Но я прекрасно понимала, что не проживу в этом мире и пары дней. За воротами Свири вряд ли кто-то будет спокойно относиться к моим странностям. Я тихонько приоткрыла дверь и выглянула в соседнюю комнату. Там было пусто, но – удивительное дело – горела лампа. Впервые с момента моего появления здесь я видела, чтобы на ночь не погасили свет.

Сердце подскочило, и я стала вслушиваться, почти ожидая услышать негромкие голоса и звон оружия стражников. Внезапно дверь распахнулась. Я вскрикнула и метнулась назад, но споткнулась о порог и больно ударилась локтем о дверную ручку.

– Доченька! – Добронега выдохнула с видимым облегчением. – А я вспомнила, что лампу с вечера не загасила. Добро еще, дом не спалила, – посетовала мать Радима.

Я прижала ладонь к колотящемуся сердцу и попыталась успокоиться. Локоть пульсировал болью, а в горле разом пересохло так, что я едва могла сглотнуть. Кусая губы, я смотрела на Добронегу в ожидании ее действий. Мать Радимира, зябко кутаясь в теплую шаль, накинутую поверх ночной рубашки, подхватила лампу со стола и только тут заметила, что на мне надето платье.

– Ты почему в платье в такую рань, дочка? – в ее голосе послышалось искреннее беспокойство.

Я моргнула, не понимая, в чем подвох. Добронега с каждой секундой выглядела все более встревоженно. Одна ее рука нервно комкала шаль на груди, вторая мертвой хваткой вцепилась в ручку лампы. Я оглядела ее с ног до головы, ожидая увидеть… не знаю, что я ожидала увидеть. Припрятанное оружие? Кружку с очередным отваром? Какой-нибудь колокольчик для подачи сигнала? Но я видела перед собой всего лишь пожилую женщину в ночной рубашке, явно взволнованную моим поведением. Что происходит?

– Что случилось? – в голосе Добронеги сквозило беспокойство.

– Я… мне не спалось, – медленно проговорила я, не отрывая взгляда от лица матери Радима. – Просто решила подышать воздухом.

– Ясно… – протянула Добронега.

Я ожидала, что сейчас она скажет что-то типа «возвращайся в постель», но она произнесла:

– Шаль надень. Сыро там. Да за ворота не ходи. Ныне псы лютые.

С этими словами Добронега скрылась за дверью, поставив лампу на пол. Я несколько секунд пыталась прийти в себя, а потом медленно пересекла комнату и осторожно подняла лампу. Внимательно оглядела ее ручку в тусклом свете, ожидая увидеть там… не знаю, может, шип, смазанный ядом или снотворным? Ну хоть чем-нибудь! Не могут же они просто так меня отпустить в самом-то деле? Шипов не было, ручка пахла железом, а я вела себя явно странно…

Я вернулась в покои Всемилы за шалью. Дверь за мной с тихим скрипом закрылась, заставив подскочить от неожиданности. Несколько секунд я прислушивалась, ожидая услышать, как с той стороны запирают засов, но ничего не произошло. Впрочем, я прекрасно знала, что никаких засовов на двери Всемилы нет. Может, я схожу с ума?

Двор встретил меня запахом дождя и сырой земли. Мне под ноги тут же метнулся Серый, и я в очередной раз вздрогнула. Пес потерся головой о мои колени, немножко поскулил и тут же бросился с лаем в сторону запертых ворот. Из-за ворот тоже послышался лай. А потом еще и еще. Через мгновение собаки заливались уже повсюду. Я остановилась на крыльце и задула лампу. Солнце еще не встало, но в освещении уже не было нужды – мир вокруг тонул в серой предрассветной дымке. Поставив лампу на крыльцо, я спустилась во двор и оглянулась на дом. Тот казался пустым и безмолвным. Никакой выдуманной мною охраны, никакого взгляда в спину. Я потерла висок, всерьез задумавшись о том, что, возможно, у меня проблемы с головой.

Я так и не смогла придумать, куда отправиться в такую рань, поэтому просто сидела на крыльце и гладила Серого, когда тот изъявлял желание быть поглаженным. Пес по-прежнему поминутно срывался к воротам и присоединялся к общему хору. Я попыталась угадать, на кого он лаял. На кролика, белку, кошку? Впрочем, может, за воротами тоже бродит какой-то пес. Я даже спросила самого Серого. Но мой вопрос так и остался без ответа. Вскоре в доме послышались привычные звуки: Добронега вышла из своих покоев и начала хлопотать по хозяйству. Я встала и направилась к колодцу, чтобы набрать свежей воды для рукомойника. А что мне еще оставалось делать?

За завтраком мысль о том, что со мной не все в порядке, только укрепилась. Добронега вела себя как обычно. Ни одного косого взгляда, ни одного неловкого вопроса. Она с аппетитом ела и рассказывала о новорожденном малыше, которого принесла жена какому-то Зиму. Кто такой Зим, я понятия не имела, и сама история была мне не интересна, но я внимательно слушала, пытаясь поймать Добронегу на какой-нибудь мелочи, однако, закончив рассказ, та совсем по-семейному посетовала:

– Когда же Мать-Рожаница над Златкой и Радимушкой смилостивится?

Эта фраза добила меня окончательно, загубив в моих мозгах картину того, как должны вести себя злоумышленники. Именно поэтому после завтрака я сказала Добронеге, что проведаю Желану – младшую дочь Улеба, которая приходилась Всемиле подругой. Разумеется, изначально я не собиралась никого проведывать, а просто хотела проверить, позволят ли мне выйти за ворота. Но мать Радимира неожиданно горячо поддержала эту затею и даже собрала какие-то гостинцы, в итоге мне оставалось только стоять, наблюдая, как корзинка наполняется румяной выпечкой, и думать, что я сама загнала себя в ловушку.

Уже выйдя за ворота, я оценила масштабы бедствия. Я понятия не имела, где живет Улеб, и совершенно не представляла, живет ли Желана в его доме или же в доме мужа. И если у мужа, то где тот дом? Пока я придумывала, как выбраться из силков, в которых оказалась по собственной глупости, скрипнула калитка и я услышала оклик Добронеги:

– Я уж не думала, что поспею. Пройдусь с тобой. Мне все равно к Милославе, а они там рядом.

Я подумала, что Добронега решила за мной проследить – слишком неожиданно она собралась по делам, однако мать Радима всю дорогу останавливалась поговорить то с одним свирцем, то с другим, и при желании я могла запросто пойти быстрее. Собственно, я этого не делала только потому, что понятия не имела, куда идти. Улица в очередной раз свернула, и Добронега тронула меня за локоть, указав рукой в сторону забора, ничем не отличавшегося ото всех остальных:

– Улеб там сейчас, верно. Ты передай, что я к Любаве позже загляну.

Я с облегчением кивнула, впрочем, облегчение мое тут же испарилось, потому что Добронега пошла вдоль по улице и, попытайся я сейчас уйти прочь от дома Желаны, она могла обернуться и увидеть это. И что тогда делать? К тому же улица отнюдь не была безлюдной, а это означало, что мое внезапное бегство от ворот дома Желаны может вызвать вопросы. Я глубоко вздохнула и подошла к запертой калитке. Насколько близки были Желана со Всемилой? Заметит ли та перемены? Вдруг ей суждено стать именно тем человеком, который откроет мой секрет? Я стукнула в калитку и тут же вздрогнула от раздавшегося яростного лая, отступив подальше из опасения, что история с Серым может повториться. Очень долго к калитке никто не подходил. Мое сердце колотилось как бешеное. Пришлось несколько раз глубоко вздохнуть и приказать себе ни о чем не думать. Мне нужна была ясная голова. Хотя бы на несколько минут.

Наконец во дворе послышалась какая-то возня, детский голос прикрикнул на пса, раздался топот, и снова все стихло. Когда я уже отчаялась дождаться какого-либо ответа и всерьез решила уйти, за воротами звякнул засов и калитка с тихим скрипом отворилась. Передо мной стояла женщина возраста Добронеги. Я моргнула, потому что ожидала увидеть Желану, которая, по моему разумению, была едва ли старше Всемилы.

– Здравствуйте, – пролепетала я, поскольку женщина ничего не сказала – просто смотрела на меня не отрываясь, и в ее взгляде не было ни капли дружелюбия.

– Чего тебе?

Глаза женщины были красны, будто она недавно плакала. Да и выглядела она как человек, оправляющийся от тяжелой болезни. Мать Желаны?..

– Я… к Желане, – растерянно произнесла я, разом вспомнив вчерашний вечер, когда Радим и Добронега повели себя совсем не так, как я могла ожидать, и сегодняшнее утро, когда все было настолько буднично, что я всерьез забеспокоилась о своем рассудке. И вот теперь в доме подруги Всемилы меня встретили будто лютого врага. Может, это другой двор? Может, Добронега ошиблась? Или, чего доброго, специально направила меня сюда. Я с усилием отвела взгляд от лица женщины и постаралась заглянуть во двор, почти ожидая увидеть там дружинников. Но, видимо, женщина специально приоткрыла калитку едва-едва. Мне были видны лишь угол дома и край колодезной крыши.

– Нечего тебе здесь делать! – Я вздрогнула от резкого тона и вновь посмотрела на хозяйку дома. – Довольно беды ты принесла!

«Беды»? Я растерянно сделала шаг назад, разом позабыв все утренние волнения и сосредоточившись на том, какую беду я могла принести в этот дом. Я вижу-то их в первый раз, а Добронега и Улеб говорили, что Желана – подруга Всемилы.

– Любава! – из глубины двора раздался хриплый голос Улеба.

Значит, это действительно дом Желаны, а Улеб и Любава зашли к ней утешиться рядом с внуком после смерти сына. Пока я придумывала, что сказать и как побыстрее закончить этот нелепый разговор, женщина отступила в сторону и калитка распахнулась на всю ширину. За спиной Любавы стоял Улеб. Выглядел он еще хуже, чем вчера. Я бросила взгляд на мрачную Любаву и явственно ощутила, что здесь горе и прийти сюда было очень плохой идеей.

– Проходи, – кивнул мне Улеб, потянув жену за руку прочь от калитки.

Мне совершенно не хотелось входить в этот двор, но выбора мне никто не предоставил. Я быстро оглянулась по сторонам и заметила, что прохожие с любопытством поглядывают в нашу сторону. Кто-то вообще откровенно остановился, чтобы посмотреть, чем дело кончится.

– Спасибо, – пробормотала я, входя во двор.

Большой черный пес тут же зашелся истошным лаем. Любава шикнула на него и замахнулась тряпкой, которую сжимала в руке. Пес заворчал и отошел к будке. Я сглотнула. Если Улеб предложит мне сейчас пройти в дом, я, пожалуй, откажусь. Что-то мне подсказывало, что у Улеба может не оказаться такой быстрой реакции, как у Альгидраса, а проверять на деле, успеет ли он оттащить пса, мне не хотелось.

За те секунды, пока я рассматривала собаку, Любава успела отойти к дому и прислониться к перилам крыльца, демонстративно сложив руки на груди: мол, мужа-то она послушалась, но своего отношения ко мне не изменила. Улеб хмурился и разглядывал меня так, словно не мог решить, с чего начать разговор.

– Я Желану хотела проведать, – пробормотала я. – Добронега сказала, что это… можно будет.

– Ты бы лучше…

– Любава! – перебил Улеб жену. Мне показалось, что, не будь у них горя, его голос прозвучал бы гораздо резче. А сейчас в нем были усталость и предупреждение. – Иди к внуку. Я сам.

Любава вздохнула, смерила меня напоследок тяжелым взглядом и отправилась в дом. Я смотрела на ее поникшие плечи, пока женщина не скрылась за дверью, и думала о том, что, какими бы ни были причины неприязни ко Всемиле, сейчас я не могла осудить Любаву. Она потеряла сына.

– Не след тебе сейчас приходить, – оторвал меня от размышлений голос Улеба. – Видишь, как оно…

– За что она так? – я задала вопрос, не отрывая взгляда от закрывшейся двери.

Улеб не отвечал долго. Так долго, что мне пришлось повернуться к нему. Меня встретил напряженный взгляд.

– А сама как думаешь? – наконец произнес Улеб, и мое сердце дрогнуло. Я должна ответить?

Но Улеб нехотя продолжил:

– Коль не пропала бы ты, не рвался бы Радим так кваров рубить. И Радогость бы… – мужчина замолчал, не договорив. По морщинистому лицу пробежала судорога.

– Но ведь в этот раз они Радима… – пробормотала я, чувствуя обиду.

Ведь сейчас я вправду была ни при чем! За что они так?

– Так Радогостю рана на рану пришлась, – хмуро произнес Улеб. – Тебя искали, думаешь, как цветы в поле собирали?

В голосе Улеба послышалась злость. И я вдруг подумала, что зря считала, будто он испытывает ко мне симпатию. Наверное, он так же, как и остальные свирцы, ненавидит Всемилу. Просто любит Радима, вот и сдерживает себя, притворяется… Я открыла было рот, чтобы извиниться, сказать, что сожалею и что, если бы я могла исправить хоть что-то, я бы… Но Улеб неожиданно зло добавил:

– Лучше бы та стрела все же Олегу досталась. Негоже было в волю богов вмешиваться, вот Радогостя Перун и прибрал. Из-за этого все!

Я отшатнулась от злых слов.

– Так… нельзя говорить, – непослушными губами произнесла я.

– Понимала бы что… – устало ответил Улеб.

Злого тона как не бывало. Возможно, в нем и не было ненависти лично ко мне. Может, ему просто нужно было выплеснуть это. Я смотрела на испещренное морщинами лицо Улеба и прокручивала в голове его последние слова. По-видимому, Радогость был ранен при поисках Всемилы. Раз «рана на рану пришлась». Второй раз его ранили в бою на корабле. И это как-то связано с Альгидрасом… Какая стрела должна была достаться ему, а досталась сыну Улеба? Почему в этой дурацкой Свири вопросы возникают так стремительно, что я не успеваю не то что находить на них ответы, мне даже и обдумать их как следует не удается?!

Внезапно в доме послышалось негромкое пение. В женском голосе было столько тоски и нежности, что у меня по коже побежали мурашки. Я бросила быстрый взгляд на Улеба. На его лице появилась вымученная улыбка.

– Любава внука укладывает, – пояснил он мне, поминутно косясь в сторону чуть приоткрытого окна.

Желана так и не показалась из дома. Значит, видеть Всемилу она, как и ее мать, не хотела. Слушая негромкое пение, я отчетливо осознала, что я здесь лишняя, и наскоро попрощалась с Улебом, вызвав у него явное облегчение.

– Ты заходи, коль что понадобится, – сказал он мне у ворот, но от меня не ускользнуло, как торопливо он закрыл калитку, словно отгораживая своих домочадцев от меня, будто я вправду могла принести в их дом беду.

Только когда тяжелая калитка закрылась и с той стороны лязгнул засов, я поняла, что до сих пор сжимаю в руках корзинку, которую дала мне Добронега. Гостинцы так и остались у меня. По понятным причинам я не стала стучать в ворота второй раз, а просто побрела куда глаза глядят. В моей голове все еще звучала тоскливая песня осиротевшей женщины, баюкавшей внука… И, несмотря на теплый летний день, я чувствовала озноб.

По Свири я бродила довольно долго, удивляясь тому, какой же это все-таки большой город. И как, интересно, я собиралась вчера отыскать здесь дом Велены? Где-то после десятого поворота я поняла, что окончательно заблудилась.

Внезапно дома закончились. Я ожидала, что сейчас упрусь в очередной виток крепостной стены, но за последним домом виднелся небольшой пустырь, а за ним шелестела листвой молодая березовая рощица, отделенная от пустыря весело журчащим ручьем. На вытоптанной площадке, греясь на солнышке, развалились штук десять кошек разных мастей. Я достала из корзинки пирожок и, разломив его на несколько частей, предложила угощение мохнатым свирцам. Одобрительно заурчав, вся компания устремилась ко мне. Я попыталась погладить ближайшего кота, огненно-рыжего красавца, но он так недовольно дернулся под моей ладонью, что я отступила. Даже котам я здесь не нравлюсь, и угощение совершенно не спасает положение. Разломив и бросив на землю еще несколько пирожков, я побрела дальше.

Подойдя к ручью, я оглянулась на последний ряд домов: не наблюдает ли кто за мной? Но то ли здешние обитатели были крайне нелюбопытны, то ли умели хорошо маскироваться, – никого видно не было. Подобрав подол, я перепрыгнула через ручеек, едва не подвернув ногу на втоптанном в землю камне. Рощица вблизи казалась реденькой, во всяком случае, то тут, то там сквозь листву пробивались солнечные лучи. Пробираясь вглубь нее, я вспомнила последнюю Всемилину прогулку по лесу. На мгновение мне стало неуютно, и я почти повернула назад, но в конце концов передумала: во-первых, Всемила ушла за стены Свири, да еще на ничью землю, а я все же в черте города, да и не лес это, а рощица; а во-вторых, я до смерти не хотела сейчас возвращаться в дом Добронеги. Опять подозревать всех и вся или же выискивать признаки собственного сумасшествия… К тому же мне нужно было решить, как вести себя с Радимом, если он, подобно Добронеге, будет делать вид, что ничего не случилось. А еще нужно было убедить себя не вспоминать вчерашний обряд и постараться принять то, что воевода не мог поступить иначе.

Я удобно устроилась на широком пеньке в глубине рощи и постаралась выбросить из головы все мысли. Шелест листьев и поскрипывание веток убаюкивали. Из грез меня вырвал внезапный шум со стороны города. Оттуда доносились крики, топот и какой-то звон. Я резко вскочила с пенька, сжав в руках корзинку. За первой панической мыслью «бежать!» пришла вторая – «куда?». Озираясь по сторонам, я начала пятиться прочь от города и только тут расслышала, что отдаленные возгласы были не тревожными, а, скорее, радостными. Будто в Свири внезапно поднялась праздничная суматоха. Я медленно опустилась на пенек, думая о том, что могло всколыхнуть город, который еще вчера был погружен в траур. Может, сегодня какой-нибудь праздник, а мне забыли сообщить? И могут ли они праздновать сразу после обряда погребения? Впрочем, в мире, где девочки-подростки добровольно идут на костер за убитыми воинами, и не такое возможно.

Наверное, мне стоило бы вернуться. Но проблема была в том, что я не знала дороги к дому Добронеги, а бродить по городу в поисках нужной улицы у всех на виду было не самой лучшей идеей. Постепенно шум в городе утих, а вместе с ним и мое любопытство.

В роще стало сереть. Мимо пробежал заяц, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Мне в голову пришло, что, если сейчас резко стемнеет, я не смогу найти дорогу в Свирь, потому что в эту минуту звуки города доносились словно со всех сторон. Я встала с пня, чувствуя себя неуютно: все тело затекло, а сама я здорово замерзла. Глубоко вздохнув, я постаралась успокоиться. Еще только паники не хватало. Кажется, когда в Свири шумели, то звук был определенно с той стороны. Я посмотрела в направлении, как мне думалось, Свири. Вот и тропа, по которой я пришла… кажется. Или же вот по этой? Я замерла в растерянности и тут заметила человека, двигавшегося в мою сторону. Вздрогнув, я прижала к себе корзинку наподобие щита, но одновременно с этим паническим жестом поняла, что только один из дружинников Радима так «высок» и «могуч», что способен скрываться за не самыми толстыми деревьями, и не смогла сдержать вздоха облегчения. Все-таки мысли материальны. Я так хотела увидеть его вчера вечером, что кто-то где-то надо мной сжалился и направил его сюда. Правда, с опозданием в несколько часов, но я же не могла всерьез ожидать, что все мои пожелания будут исполняться тотчас же.

Я пошла ему навстречу, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке. С одной стороны, я понимала, что Радим, вероятно, в ярости из-за моей внезапной пропажи и сейчас я услышу от Альгидраса много «лестного», с другой же… Я была жутко рада его видеть, что и постаралась продемонстрировать.

– У меня пирожки! – бодро отрапортовала я, приподнимая изрядно опустевшую корзинку.

Альгидрас резко остановился, будто наткнулся на стену, не дойдя до меня пары метров, и окинул меня взглядом с ног до головы.

– И что вы с пирожками тут делаете? – его голос прозвучал хрипловато, а интонацию я так и не смогла распознать.

Оставалось надеяться, что он все же не слишком зол. Второго спектакля «довести Всемилу до дома» я не выдержу.

– Мы с пирожками гуляли, а потом заблудились, устали и присели отдохнуть, – я выдала эту гениальную фразу, сокращая расстояние между нами и размышляя над тем, остановиться ли мне возле него или обойти его и направиться в сторону Свири. Он же из Свири пришел, верно?

Я все-таки остановилась, потому что наткнулась на непередаваемый взгляд. Казалось, Альгидрас с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза, проиллюстрировав тем самым свое отношение к моей персоне. Ну, мог бы игру и поддержать. И так тошно, а тут еще он со своей серьезностью.

– Вас с пирожками обыскалось пол-Свири, – наконец сообщил он.

– А что случилось? – все глупости тут же вылетели из моей головы.

Альгидрас недовольно поморщился, забрал у меня из рук корзинку и, круто развернувшись, двинулся по тропинке.

– Князь приехал, – негромко произнес он, убирая ветку с моего пути.

Я даже не отреагировала на столь неожиданное проявление галантности.

– Так вот почему был шум… – пробормотала я. – А он с сыном?

Альгидрас чуть замедлил шаг, однако не обернулся. Просто коротко кивнул.

Я остановилась и на миг прикрыла глаза. Князь с сыном. То есть прямо сейчас в Свири находится суженый Всемилы. И меня уже искали. Это значит, что я должна буду с ними встретиться? Не спрятать же меня Радим хотел в самом деле?

– Тебе плохо? – услышала я голос Альгидраса.

Я медленно открыла глаза и помотала головой. Нет, мне хорошо. Так хорошо, что лучше просто не бывает. Вот сейчас я познакомлюсь с настоящим княжичем… Или как он там называется? И я понятия не имею, чего именно ждет сам княжич от нашей встречи, что я должна буду делать. А еще Радим и Добронега вчера влили в меня какую-то гадость, а сегодня Добронега ведет себя как ни в чем не бывало. В доме Улеба меня обвинили во всех смертных грехах. У меня все хорошо! Просто замечательно!

Я попыталась улыбнуться просто для того, чтобы взгляд серых глаз стал не таким напряженным. Это ведь не его вина и не его проблемы… Не знаю, поверил ли Альгидрас моей улыбке, но с места сдвинулся, и мне не оставалось ничего, кроме как пойти следом.

Мы неожиданно быстро вышли к ручью. Причем совсем не в том месте, где его переходила я. На открытом пространстве оказалось гораздо светлее, и я остановилась, поравнявшись со своим спутником. На щеках Альгидраса горел нездоровый румянец, и я с уколом стыда подумала, что он ранен и, судя по голосу, нездоров, а ему при этом пришлось разыскивать меня вместо того, чтобы спокойно отдыхать.

Едва я собралась спросить его о самочувствии, как он меня опередил:

– Как ты себя чувствуешь?

– Что? – я от неожиданности поперхнулась воздухом и закашлялась. – Я… хорошо. А как ты? У тебя румянец нехороший.

– Вчера устала, небось? – не обращая внимания на мою реплику, произнес Альгидрас.

Вопрос прозвучал фальшиво, и это меня моментально отрезвило. Я привыкла к недомолвкам Радима, Добронеги, Улеба, теперь еще и Златы, но вот услышать подобное от Альгидраса я никак не ожидала. Ведь он мне ни разу не соврал. Молчал, игнорировал, отворачивался, но фальши в нем не было. Собравшись с духом, я выпалила:

– Вчера вечером Радим с Добронегой силой влили в меня какое-то лекарство.

Я застыла в ожидании реакции Альгидраса. Ну же, пусть хоть кто-то подтвердит, что я не сошла с ума. Ну, пожалуйста! Глаза Альгидраса на миг расширились, но он тут же быстро опустил взгляд, при этом я некстати подумала, что у него не только немужская худоба, а еще и совершенно девчачьи ресницы. Со злорадством подумала, надо сказать. Он же тем временем успел взять себя в руки и ответил:

– Вчера был тяжелый день, ты устала. Иногда бывает, что в голове все путается.

В голове путается? Это намек на то, что мне это все приснилось?

– Ты сейчас всерьез или просто издеваешься? Как в голове может все запутаться настолько, что примерещится, как в тебя силой вливают какую-то гадость? Когда ты отказываешься, пытаешься вырваться, а они все равно!

Я почувствовала, что меня трясет. Воспоминания о вчерашнем вечере снова накрыли. Мне даже показалось, что я ощущаю приторную сладость отвара на языке. Я подняла злой взгляд на Альгидраса. Ну скажи же еще что-нибудь! Соври. Оправдай Радимира. Ответь за них всех. Ну же! Выкрутись, как там Улеб говорил, «со всей ученостью своей».

Альгидрас посмотрел куда-то в сторону, нахмурился, словно решал что-то для себя, а потом обернулся ко мне.

– Тебе нужно успокоиться. Прошу, – его голос звучал просительно, и это стало для меня неожиданностью.

Повинуясь порыву, я поймала его запястье и с мольбой посмотрела в серые глаза:

– Объясни мне, что происходит. Пожалуйста! Я не понимаю. Они вчера так поступили, а с утра Добронега вела себя как ни в чем не бывало. Я будто схожу с ума. Понимаешь?

Я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы, но сдержаться у меня уже просто не было сил.

– Я уже на самом деле не уверена, что у меня все в порядке с головой. Я не могу так больше. Помоги мне. Пожалуйста!

В эту минуту я даже не подумала о том, с чего он должен мне помогать. Зачем этому мальчишке чужая головная боль? Но единственное, что я могла делать, – это неотрывно смотреть в его глаза и шептать все это, давясь всхлипами. Я даже не обратила внимания на то, что вцепилась в его запястье мертвой хваткой и что по моим щекам давно текут слезы. Да, я должна была задавать все эти вопросы Радимиру, Добронеге, уж никак не этому мальчику, но интуиция, назначившая вчера Альгидраса самым здравомыслящим в Свири, а еще самым настоящим, что ли, заставляла меня цепляться за него как за соломинку.

Наконец Альгидрас дернулся, высвобождаясь из моей хватки, и я зажмурилась, чувствуя, что слезы текут все сильнее. Все правильно. Он ненавидит Всемилу, и ему плевать на то, что происходит со мной. Глупо было ожидать иного. Однако он просто поставил корзинку на землю и резко притянул меня к себе. От неожиданности я распахнула глаза и тут же снова зажмурилась, потому что солнце полоснуло по ручью, и у меня под веками заплясали красные пятна. Я невпопад подумала: «С чего я решила, что уже сумерки? Просто небо было затянуто облаками. А вот сейчас снова светит солнце, и значит, скоро все наладится».

Инстинктивно ухватившись за Альгидраса, я до боли сжала пальцы на боковой шнуровке его кожаного жилета, а второй рукой вцепилась в его плечо мертвой хваткой. Как же мне не хватало того, чтобы кто-то меня обнял и дал почувствовать себя защищенной хотя бы на минутку. Я не думала сейчас о Свири, о Радиме, о князе и княжеском сыне, с которыми я должна была сегодня познакомиться. Просто впитывала эти ощущения: мне плохо и страшно и меня утешают.

Я не сразу сообразила, что Альгидрас что-то говорит. Сначала почувствовала, что уху нестерпимо горячо, потом подумала, что у него, наверное, и вправду жар, и только потом до меня дошло, что он что-то шепчет.

– …ты только успокойся. Вчера был трудный день. Просто поверь: что бы ни случилось, Радим никогда не сделает ничего тебе во вред. Ты всегда должна ему верить! Он скорее даст себя убить, чем причинит тебе зло. Помни об этом. И главное – успокойся сейчас. Все уже хорошо.

Всхлипнув, я сильнее сжала его плечо. Хотелось сказать ему спасибо, но это показалось мне нелепым, потому что не смогло бы передать и десятой доли благодарности, которую я чувствовала сейчас к этому мальчишке.

– Успокоилась? – мое ухо снова обожгло дыханием.

Я кивнула, понимая, что минутка терапии сейчас закончится, и мне заранее было этого жаль. Впрочем, если Альгидрас так нервно реагирует на женские слезы, что готов обнимать, шептать утешения и еще невесть что… может, взять это на заметку и изредка пользоваться? От этой мысли я улыбнулась, но из объятий высвобождаться не спешила. От него здорово пахло: травами, деревом и еще чем-то незнакомым и почему-то успокаивающим.

– Нам сейчас нужно отсюда уйти, – негромко проговорил Альгидрас, осторожно отстраняя меня.

Он убрал руки с моих плеч и подхватил корзину. Я обратила внимание на то, что он нервничает. На какой-то миг подумала, что это смущение, но быстро поняла, что его нервозность вызвана чем-то другим. Он словно прислушивался к тому, что происходит вокруг, хотя даже не повернулся в сторону домов.

Вытерев слезы рукавом, я неуверенно посмотрела на Альгидраса. Он дышал поверхностно, словно опасаясь вдохнуть полной грудью. Может, я сделала ему больно? Или же ему настолько неуютно от чужих эмоций? Впрочем, что-то мне подсказывало, что дело было не только в чужих эмоциях; Альгидрас, похоже, не очень хорошо понимал, что делать со своими. Он снова по-детски сморщил нос, а потом поднял на меня взгляд.

– Здесь слухи летят быстрее ветра. К вечеру об этом будет знать Радим, – он замолчал, подбирая слова.

«И что?» – хотелось спросить мне. Мы же тут, простите, не оргию на виду у всей Свири устроили. Я расплакалась, он успокоил. Что тут такого?

– Утешение сестры побратима приравнивается к государственной измене? – нервно усмехнулась я.

Альгидрас смерил меня нечитаемым взглядом, разом словно закрывшись. Я почти услышала щелчок. Черт. Я опять сказала что-то не то. Тут же некстати вспомнилась сцена на берегу Стремны, когда он увидел расшитый ворот на платье Всемилы. Отведя от меня взгляд, он заинтересовался рощей, точно видел ее впервые.

– Я неудачно пошутила, – негромко проговорила я, пытаясь сгладить свои слова.

Кажется, снова не слишком успешно. Впрочем, Альгидрас улыбнулся уголком губ:

– Я оценил шутку.

Он нервно поправил повязку на шее. В эту минуту я вновь вспомнила о его ранах, попыталась понять, не успела ли я какую-нибудь задеть, и пришла к неутешительному выводу, что висла как раз на той руке, которую порвал Серый. Подумала, что нужно извиниться, но фраза «оценил шутку», чужеродная для местной речи, окончательно выбила меня из колеи. Когда же закончатся эти шарады? А что, если я насовсем застряла в Свири и мне придется изо дня в день вот так ходить по краю пропасти, каждый раз рискуя сорваться вниз из-за одного неосторожного слова?

– Извини… – автоматически пробормотала я.

– За что?

Вопрос Альгидраса прозвучал с легким удивлением, и я устало пояснила:

– Ты ранен. А тебе пришлось меня искать, да еще рука, а я сейчас ее…

Он досадливо поморщился и отмахнулся. Все как-то расклеилось после моей фразы про государственную измену. Фраза прозвучала слишком сложно для местной речи. Оставалось надеяться, что Альгидрас «из-за своей учености» этого не заметит. Впрочем, ему и без того сегодня странностей в поведении Всемилы хватит. Вряд ли та бросалась в его объятия за утешением и жаловалась на брата. А жаловалась ли Всемила на Радима в принципе, и если да, то кому? И какой она вообще была? Неужели она заслужила порицание и презрение, которыми одаривают ее свирцы? Мне отчего-то стало за нее грустно.

Альгидрас настойчиво повторил, что нам пора. Я кивнула и вдруг вспомнила, что утешить-то он меня утешил, но от ответа на вопрос ловко ушел.

– Подожди!

– М-м?

Альгидрас, уже шагнувший к ручью, медленно развернулся всем корпусом. Вероятно, крутить головой ему было больно.

– Ты так и не ответил: что именно Радим влил в меня вчера и почему?

Он посмотрел мне в глаза. В первый раз с момента моего появления здесь кто-то смотрел на меня вот так: пристально, словно выворачивая наизнанку. Так, будто для понимания меня ему не хватает совсем чуть-чуть и вот сейчас он получит недостающие знания. Мне стало неуютно. Что ж у него взгляд-то такой… Я попыталась сосредоточиться на своем недавнем открытии, что у него девчачьи ресницы. И веснушки, опять-таки. Да и глупо это – чувствовать себя неуютно, когда на тебя смотрит обычный мальчишка. Сколько ему лет-то вообще?

– Хватит меня разглядывать, – нервно произнесла я, потому что факт наличия веснушек не перекрывал эффекта от пристального и совсем недетского взгляда.

Он усмехнулся, как будто именно этого и ожидал.

– Почему Радим это сделал? – не отставала я.

Альгидрас снова посмотрел на меня и твердо произнес:

– Я не знаю.

И я как-то сразу поверила. Да, он побратим Радима, и Радим доверяет ему очень многое, но все-таки Альгидрас – это не Радим, и он вправду может чего-то не знать. Но я кивнула и произнесла негромкое «спасибо» не только поэтому. Я просто поверила, потому что, когда человек врет, он не может смотреть так открыто и голос его не может звучать так твердо. Во всяком случае, я не чувствовала фальши. Да и кому еще тут верить, если не ему?

– Радим будет очень зол, когда узнает о том, что я тут рыдала у тебя на плече? – неуверенно спросила я.

Альгидрас совершенно по-мальчишески улыбнулся:

– Ну, два раза не убьет, а один я как-нибудь…

– Переживешь? – улыбнулась я.

Он тоже улыбнулся, однако вместо ответа направился к ручью. Это же шутка? Правда? Не может же Радим всерьез разозлиться на то, что его побратим успокоил его сестру? Или может? Да что же у них случилось в прошлом? Неужели вправду роман, и я просто недооценила Радимира, решив, что за подобное он бы непременно убил? Может, он сумел простить? Ведь было же что-то, здесь невозможно ошибиться. Потому теперь Альгидрас и шарахается от Всемилы, как от прокаженной, потому и смотрит сквозь, пресекая на корню все попытки нормального общения. Может, это вовсе не безразличие? Вот и сейчас он нервничает. Да и до этого успокаивал как-то лихорадочно, словно все на свете бы отдал, только бы я побыстрее взяла себя в руки и избавила его от необходимости быть настолько близко.

Я с тоской смотрела в обтянутую потертым жилетом спину. На левом плече кожа вытерлась почти до белого, словно Альгидрас очень часто что-то на нем носил. Я вспомнила сцену на берегу в тот день, когда был ранен Радим. Кто-то из воинов забросил Альгидрасу на плечо колчан со стрелами. Как раз на левое. Вот, значит, откуда эта потертость. Жилет был такой же, как и у других воинов воеводы, значит, Альгидрас начал носить его уже в Свири. Неужели за этот год он так часто носил колчан? «Радогостю рана на рану пришлась», – сказал сегодня Улеб. Значит, верно, Всемилу искали – «не цветы собирали».

У ручья Альгидрас замер, словно что-то прикидывая. В этом месте ручей оказался гораздо шире. Я быстро разбежалась и перепрыгнула на другой берег, замочив подол водой. Поднимать его слишком высоко при Альгидрасе не решилась. Обернувшись к спутнику, я успела заметить приподнятую в удивлении бровь. Его прыжок вышел явно удачнее, хотя разбегаться он не стал. Я тоже приподняла бровь и еле удержалась от комментария на тему его спортивной формы. Он мое веселье не разделил – молча указал направление.

Мы подошли к одному из заборов, и Альгидрас уверенно распахнул калитку, придержав ее передо мной. Я, шагнув во двор, с тревогой подумала о собаке, но во дворе было пусто.

– Собака сегодня на псарне, – словно прочитав мои мысли, произнес Альгидрас.

Посмотрев на дом, я заметила резные наличники и узор над дверью. Вряд ли в Свири было несколько резчиков по дереву с похожей техникой.

– Ты здесь живешь?

Альгидрас, запиравший за нами калитку, вскинул на меня голову и после паузы осторожно кивнул. Ну вот, а я так хотела узнать, где находится этот дом. Еще и суток не прошло. Пользуясь тем, что собаки нет, я медленно двинулась через двор к дому. Мне очень хотелось рассмотреть узор.

– Нам пора, – раздалось позади.

– Можно я посмотрю? – спросила я, повернувшись к Альгидрасу, который засовывал под жилет какой-то сверток. За ним он, видимо, и заходил.

Спрашивала я, признаться, больше ради проформы. Ну кто бы отказал восхищенному зрителю?

– Нечего там смотреть. Пойдем.

Я обернулась, заправляя волосы за ухо. Альгидрас стоял посреди двора и смотрел на меня так, как смотрел в нашу первую встречу на дружинном дворе: ничего не выражающим взглядом куда-то в район моего плеча. Да что с ним такое?

– Это займет полминуты, – ответила я, изо всех сил стараясь не злиться.

– Времени нет. Тебе нужно готовиться к празднику. Нельзя заставлять ждать князя.

– Да мы спорим дольше! Я бы уже посмотрела! – все-таки повысила голос я.

И, странное дело, чуть только я повысила голос, Альгидрас сразу словно подобрался, глубоко вдохнул и выдохнул:

– Хорошо.

Я моргнула, не веря в перемену. Смотреть резьбу мне уже расхотелось. Скользнув взглядом по завиткам какого-то растения, оплетавшего дверной косяк, я подумала о том, что сейчас произошло, и для разнообразия решила высказать свои мысли. Не все же им меня с ума сводить?

Демонстративно медленно приблизившись к Альгидрасу на расстояние вытянутой руки, я нацепила на лицо жизнерадостную улыбку:

– Ты боишься плачущих девушек? Или не переносишь разговора на повышенных тонах?

Спохватилась, что опять слишком сложно строю предложения, но решила, что мне все же плевать. Пусть жалуется, если хочет. Этим высказыванием я заслужила долгий взгляд и тень усмешки. Да что же он словами-то не отвечает никогда?

– Ну, признайся! Чего ты так испугался?

– Того, что твой суженый сойдет на нет от ожидания, – неожиданно ответил Альгидрас.

– Ничего. Девушкам свойственно опаздывать.

– На праздничный пир с князем?

Я посмотрела на него почти с восхищением. Надо же. А мы пикироваться умеем. Я снова мило улыбнулась, Альгидрас не менее мило улыбнулся в ответ.

– Мы опаздываем, помнишь? – не переставая улыбаться, ответила я.

– Я-то помню.

Он указал в сторону ворот, и мне ничего не оставалось делать, как пройти в ту сторону. У ворот я остановилась и уже серьезно спросила:

– Почему ты был против того, чтобы я смотрела?

Он сдвинул корзину на сгиб локтя, дернул засов и только потом повернулся ко мне.

– Мы одни в закрытом дворе.

– И что? – не поняла я.

Вот со Златой он один в закрытом доме был, когда мы с Добронегой приходили. И ничего. Или это потому, что она замужем, а я нет? Ну так он же побратим. Это же ближе кровного родства.

– Что тут такого?

Альгидрас выдохнул так, что его неровно остриженная челка взлетела вверх, и посмотрел на меня с какой-то усталой обреченностью.

– Ты себя как сейчас чувствуешь? – неожиданно спросил он.

Да они все с ума посходили, что ли? Впрочем, если этот вопрос задают все время, значит, в нем есть какой-то смысл.

– Хорошо, – спокойно ответила я. – У меня еще побаливает рука после стрелы, но больше ничего не беспокоит.

Альгидрас несколько секунд смотрел мне в глаза, потом отвел взгляд, пожевал нижнюю губу, словно что-то прикидывая.

– Ладно. Нам не нужно оставаться одним, потому что Радиму это не понравится.

Шикарный ответ. И главное – сразу всем все стало понятно.

– А почему ему это не понравится? – пытаясь сохранить остатки терпения, уточнила я.

– Потому что… Пф, – Альгидрас снова выдохнул, а потом неожиданно разозлился. – Давай я просто отведу тебя к Добронеге? Я не могу больше быть с тобой! Мне еще на службу. Князь в Свири! Радиму и так нелегко. Давай мы ему поможем, без глупых вопросов?! Хорошо?!

Я непроизвольно сделала шаг назад и по-новому посмотрела на Альгидраса. Меня поразили две вещи. Во-первых, его все-таки можно вывести из себя. То есть, конечно, он спорил вчера с Радимом после церемонии, но это выглядело совсем не так: горячился воевода, а Альгидрас был относительно спокоен, чем бесил Радима еще больше. А вот сейчас он явно вышел из себя. И пусть он не заорал, а, скорее, прошипел все это так, словно за воротами стояло пол-Свири, надеясь что-то подслушать, эмоции были налицо. Но вторая вещь была куда более любопытной. Он говорил сейчас не как свирец! И дело было не в акценте. Речь была сложнее. И она, скорее, походила на мою. То есть получается, что с Радимом он говорил так же, как говорит Радим, со мной же… Это было настолько неожиданно, что, когда Альгидрас зло распахнул калитку, я безропотно в нее вышла.

До дома Добронеги мы дошли в напряженном молчании. При этом Альгидрас пару раз пнул попавшиеся под ногу камни. Я была так шокирована переменами, что не решилась затевать разговор. Все вопросы, которые я мечтала задать ему со вчерашнего вечера, разом вылетели из головы. Вместо этого я старательно запоминала путь к дому Велены. Он оказался гораздо проще, чем мне думалось. Если не ходить бесцельными кругами, сворачивая то там, то сям, как делала я, то от Добронеги до дома, где жил Альгидрас, можно было добраться относительно быстро. Нужно было всего лишь пройти по двум довольно длинным улицам и дважды свернуть направо. Я запомнила путь, и это не могло не радовать. Почему-то я знала, что он мне пригодится.

У ворот Добронеги мой спутник резко остановился, словно что-то вспомнив, бросил на меня быстрый взгляд и направился было в обход.

– Не надо, – поняла я. – Мы с Серым друзья.

Я удостоилась еще одного безмолвного взгляда, после которого этот «приятный» в общении мальчик толкнул калитку. Нас встретила встревоженная Добронега, которая едва поздоровалась с Альгидрасом и тут же выпроводила его восвояси. Меня же она буквально силой потащила в покои Всемилы, где на сундуке уже были разложены вышитое платье и какой-то головной убор.

Добронега непривычно много говорила, словно сама себя успокаивала этой болтовней. В основном это были сетования на то, что я «схудала» и времени подшить наряд уже нет, и где я бродила весь день, да еще голодная. Я молчала, потому что просто не знала, что ей ответить. Добронега помогла мне быстро натянуть платье, что-то где-то подколола, протянула мне нитку бус, сообщила, что Любим здесь с сыном, и тут я застыла, поняв, что на матери Радима домашняя одежда.

– А ты?! – в панике вскрикнула я. – Почему ты не переодеваешься?

Добронега суетливо поправила платок, расправила ворот.

– Я не пойду туда одна! – выпалила я, хотя понятия не имела о протоколе на этот счет.

Может, там будет представление Всемилы жениху и никому другому быть не положено? Может, Радим распорядился, чтобы я была одна? Добронега вымученно улыбнулась и проговорила:

– Так я сейчас. Просто не переоделась еще. Ты подожди.

Но я сразу поняла, что она врет. Она не собиралась идти до тех пор, пока я не заупрямилась. Опять недомолвки! Здесь-то что за история?

Стоило Добронеге уйти в свои покои, как я сразу почувствовала и неудобное платье, и царапающий виски головной убор, а еще мне до липких ладоней стало страшно. Ведь сейчас меня познакомят с суженым. А если и вправду свадьба? Ведь меня увезут из Свири! И там не будет никого из родных Всемилы. Я вдруг с тоской подумала, что, какими бы странными ни были Радим и его родные, перспектива переехать к чужим людям всерьез меня пугает. Что же делать? Интересно, если я не понравлюсь княжичу, у меня есть шанс остаться здесь? Или Радимир ждет, что я обязательно понравлюсь? Ведь это честь, укрепление связей и все такое. Но Добронега не любит князя. Это видно. И не горит желанием отдавать Всемилу в тот род. Это же тоже что-то значит? Я почувствовала, что меня трясет, и, чтобы хоть как-то отвлечься, вышла в обеденную комнату и принялась расставлять горшочки с мазями и порошками в одну линию. Мимоходом подумала, что это тоже может быть признаком психического расстройства. Кажется, это что-то значит, когда всё стараются выстраивать в одну линию да по размерам. До размеров я пока не дошла, но была уже на пути к этому.

С одного из горшков слетела крышка, выскользнув из моих влажных пальцев, и я едва успела ее подхватить, подумав, что Добронега наверняка огорчилась бы. Сомнительно, что глиняные горшочки здесь так легко раздобыть. Я сняла горшок, чтобы накрыть его крышкой, и мне в нос ударил резкий запах. Я сглотнула. Это был запах того самого отвара. Именно в этот миг в комнате появилась Добронега и заметила в моих руках горшок.

– Я их расставляла, – глядя ей в лицо, произнесла я, – и крышку едва не разбила.

Мать Радима молча кивнула, словно ожидая продолжения.

– От чего этот порошок? – страшась ответа, спросила я.

– Это… чудо-порошок от… расстройств… всяких.

Добронега замолчала, и я поняла, что она не собирается продолжать. Но при этом – странное дело – она не выглядела испуганной или виноватой. Она снова вела себя как обычно. Последняя фраза повисла в воздухе, но время для прояснения ситуации показалось не слишком подходящим. В наши ворота уже стучали.

– А из чего он? – спросила я, просто чтобы как-то закончить разговор.

– Он из каких-то хитрых трав, – охотно пояснила Добронега, осторожно забирая у меня горшок. – У нас такие не растут. Это Олег у иноземцев купил. Он и порошок сделал. Он же кудесник.

И мир словно покачнулся. В ворота опять застучали, Добронега что-то сказала, поставила горшок на место и потянула меня на улицу, а потом через двор. Неудобное платье казалось слишком жестким, а правый башмак нещадно впивался в пятку при ходьбе, но все это было сущей ерундой, потому что у меня в голове до сих пор звучало твердое «я не знаю», и этот взгляд… глаза в глаза. Почему-то это предательство… да не предательство даже – кто я ему? – этот обман заcтавил забыть все на свете.

Какая же я дура! Обняли, по голове погладили, и я уже верю каждому слову. Попалась на честный взгляд и дешевую загадочность. Так мне и надо!

Было обидно до слез. И тошно от собственной глупости. А еще хотелось увидеть этого бездушного гада, способного вот так… в ответ на доверие. Я постаралась как можно беззаботнее улыбнуться двум воинам в парадной форме, ожидавшим нас за воротами. Кажется, они удивились моей жизнерадостности, но мне было все равно.

Поправив жесткий ворот праздничного наряда, я глубоко вздохнула, готовясь к встрече с суженым. Я не могла изменить ситуацию сейчас. Оставалось только принять ее и надеяться на лучшее, поэтому я шла вслед за стражниками рука об руку с Добронегой и с каждым шагом повторяла про себя: «Мне не страшно… Мне не страшно…»

Бывает любовь как холодные звезды:

Недостижимая, ярко горящая, вечная.

Будто весь этот мир был с единственной целью создан:

Чтоб сердце твое провести Дорогою Млечною.

Бывает любовь как туманные дали:

Непокоримая, дивная и безупречная.

Ты помчишься за ней, надеясь, что сны не солгали,

И путь твой однажды окончится главною встречею.

Бывает любовь как огромное Солнце:

Невыносимая, жгуче-манящая, дикая.

Ты горишь, как свеча, пока глупое сердце бьется,

Оседая на землю холодными желтыми бликами.

Глава 13

Свирь, еще с утра погруженная в траурную тишину, сейчас была похожа на растревоженный улей. По улицам носились дети, а девушки, которых я успела заметить по пути, были непривычно нарядны. То там, то здесь горели фонари, хотя темнота еще не наступила.

– Здесь так празднично, – негромко проговорила я, косясь на задумавшуюся Добронегу.

Она встрепенулась, осмотрелась по сторонам, словно только что заметила происходящее.

– Ну разве это празднично? – в ее голосе сквозила грусть. – Кабы не вчерашнее, княжеский двор бы позавидовал нашим празднествам. А уж как во времена Всеславушки было…

Она вздохнула и поплотнее закуталась в нарядную шаль. Я окинула взглядом мать Радимира и задумалась, была ли она такой же до замужества, или ее стать, спокойствие и уверенность появились уже позже, когда она стала женой воеводы. Мои мысли обратились к Злате, и я вдруг поняла, что она копирует повадки свекрови. Старается быть такой же степенной и спокойной. Наверное, так и нужно было, учитывая вспыльчивость Радимира. Если бы еще и мать с женой вели себя подобно Альгидрасу, Радим бы уже половину Свири по бревнышкам раскатал. Я тряхнула головой, отгоняя мысли об Альгидрасе. Не сейчас! Вообще не хочу о нем думать! Плевать мне на него.

– Что с тобой сегодня, Всемилушка? – ворвался в мои мысли негромкий голос Добронеги.

Я на миг задумалась и неожиданно для самой себя сказала правду:

– Устала я.

Подумала о том, что Добронега поймет мое «устала» как «бегала целый день по городу: ноги отваливаются, голова гудит, не выспалась и прочее», но она ответила:

– Это пройдет, доченька. Все в жизни проходит.

Я бросила быстрый взгляд на Добронегу и, посмотрев на идущих впереди стражников, едва слышно спросила:

– Что сегодня будет? Олег ничего не объяснил.

– Так откуда ж ему знать? Только князь и ведает, что сегодня будет.

Я резко остановилась. Ничего себе заявление! Меня ведут как овечку на заклание и даже толком ничего не объясняют? А если меня прямо сейчас запихнут в повозку и укатят в эту их столицу?

– Я не пойду, – негромко произнесла я.

Добронега замерла как вкопанная и бросила быстрый взгляд на стражников. Те тоже остановились, очевидно заметив нашу заминку. Вообще, странные, надо сказать, сопровождающие. Идут на пару шагов впереди, между собой разговаривают. Они нас сто раз уже потерять по пути могли. Однако же стоило нам остановиться, как они сделали то же самое. Глаза у них на затылке, что ли?

– Витенег, – обратилась Добронега к тому, что был пониже ростом, – идите без нас. Мы догоним.

– Добронега, воевода нас за вами отрядил. Одни не вернемся. Сама его знаешь.

– Тогда на углу нас обождите. Мы догоним, – спокойно проговорила Добронега, и Витенег, покосившись на товарища, пробормотал:

– Только ты уж нас не подведи.

Добронега в ответ лишь рукой махнула.

Когда воины отошли на достаточное расстояние, мать Радима обернулась ко мне. Я окинула быстрым взглядом улицу и поняла, что мы в нескольких шагах от поворота к дому воеводы. Здесь не было праздных зевак, не было детей и хихикающих девчонок. Только несколько мужчин таскали какие-то мешки из стоявшей у обочины телеги.

Я посмотрела на Добронегу, ожидая, что меня будут отчитывать, и инстинктивно вжала голову в плечи – даже шея заболела. Но мать Радима молча протянула руку к моему виску и заправила за край головного убора выбившуюся прядь, а потом перевела взгляд куда-то за мое плечо и негромко заговорила:

– Каждый свирец от мала до велика – человек князя, и власть дана князю безграничная. Он может войти в любой дом, как в свой собственный, и взять то, что ему по нраву. Любую скотину, любую вещь, любую женщину. И охрана его ближняя, сама знаешь, тоже без разбору может бесчинства творить, потому что право им такое испокон веков дадено. И то, что в Свири князь этим правом более не пользуется… – тут Добронега замолчала, и словно тень набежала на ее лицо, – то заслуга воеводы свирского. И за то добро на века будут свирцы благодарны. Потому-то каждый из воинов и готов себя за Радимира положить. Но они-то простые воины. А мы, кровь Радимова, какой пример будем людям подавать, коли только на свое «хочу – не хочу» смотреть станем?! Довольно уже, насмотрелись!

Кровь бросилась мне в лицо. Я не была Всемилой и не принадлежала этому миру, но от слов Добронеги мне стало не по себе. Вдруг вспомнилось, с какой благодарностью смотрел на меня старый воин, спросивший, как я поняла, что на корабле не Будимир. Эти люди действительно готовы были умереть за воеводу. И часть из них умерла в тот день. Перед мысленным взором вновь встали погребальные костры и девочка-подросток, сгоревшая на одном из них. Я тряхнула головой, отгоняя видение. Я не могла до конца примириться с этим миром, но что, если мне попробовать примириться с тем, что Радим прежде всего воевода? Ведь на самом деле у него нет выбора: власть – это в первую очередь обязательства. В Свири несколько сотен человек, и только от воеводы зависят их безопасность и благополучие. Здесь Добронега права. Семья Радимира не имеет права отступать. На кого еще ему опереться? Я подумала о том, что пережил Радим по вине Всемилы, и мне стало стыдно за ее легкомыслие, за недели безрезультатных поисков и пролитую по ее вине кровь. Странное дело, в эту минуту я впервые подумала о ней как о постороннем человеке. Словно наконец почувствовала, что она была реальной девушкой, а не плодом моей фантазии, и решения, которые она принимала, были ее решениями. И я не должна нести за них ответственность. Мне сразу стало спокойнее. Я кивнула Добронеге и опустила голову. Мать Радима положила руку мне на плечо:

– Я не только о тебе сейчас, дочка. Я ничем не лучше была, – добавила она, помолчав.

Я неверяще подняла взгляд. «Не лучше Всемилы?»

– Я после тебе расскажу, откуда на самом деле шрам у отца на лице был.

В ее голосе прозвучало столько боли и вины, что мне вдруг стало тоскливо и с удвоенной силой захотелось быть под стать Добронеге. Чтобы Радим не со страхом на меня глядел и не с грустью, а с гордостью. Что там говорил Альгидрас? «Радим никогда не сделает ничего тебе во вред. Ты всегда должна ему верить! Он скорее даст себя убить, чем причинит тебе зло…» Вот ведь дилемма: можно ли верить человеку, который, глядя в глаза, способен соврать и не дрогнуть? Впрочем, альтернативы у меня не было, поэтому я просто улыбнулась Добронеге и накрыла ее руку ладонью:

– Пойдем?

– Пойдем, Всемилка! – От ее ответной улыбки я почувствовала себя немного увереннее.

Я справлюсь. У меня ведь на самом деле нет выбора. Я буду играть роль эдакой улучшенной версии Всемилы, иначе просто погибну здесь.

У поворота нас ждали стражники, и в их взглядах сквозило явное облегчение. Наверное, суровый воевода по головке бы не погладил, не приведи они нас на встречу с князем. Добронега сама распахнула ворота во двор Радимира. Собаки снова не было, и я вздохнула с облегчением.

На крыльце нас встретила Златка. Она крепко обняла Добронегу и что-то зашептала ей на ухо. Мне показалось, что Злата за что-то благодарит свекровь. Потом жена Радима крепко обняла меня и звонко поцеловала в щеку. Я напомнила себе, что мы – семья, и выдавила улыбку. Не уверена, что она получилась такой же искренней, как у Златы, но на большее я сейчас была не способна.

Мы прошли через большие сени и комнату, в которой в прошлый раз Радим сидел за столом, уставленным резными фигурками, и Злата распахнула боковую дверь. В просторной горнице был накрыт стол, однако праздничный ужин пока не начался. Было видно, что ждали нас. Я почему-то думала, что здесь будет многолюдно: князь, многочисленная свита… Но за столом сидели Радим и еще двое мужчин. Скользнув взглядом по князю с сыном, я посмотрела на Радима, потому что понятия не имела, как себя вести. Отметила только, что князь сидит посередине, по левую руку устроился его сын, а по правую – Радим. Добронега легонько подтолкнула меня в спину, и я сделала шаг вперед, не отрывая взгляда от Радимира. Тот чуть улыбнулся, встал и обошел стол. Я шагнула к нему, чувствуя себя актрисой второсортного театра. Вот сейчас мне говорить текст, а суфлера нет, и надеяться можно лишь на упавшие декорации или погасший свет. Словно в ответ на мои мысли Добронега громко произнесла: «Здравствуй, князь!» – невольно выступив суфлером. Краем глаза я увидела, что она начинает кланяться. Я молча повторила ее движение, думая о том, как я сама должна обращаться к князю. И должна ли вообще? Оставалось надеяться, что мой первый в жизни поклон вышел удачным.

Выпрямившись, я увидела князя, который тоже встал нам навстречу. Он ответил на приветствие и спросил о здоровье Добронеги, и я вдруг подумала, что именно такими рисуют былинных правителей. Такое же чувство – узнавания чего-то сказочного – уже посещало меня при первом взгляде на Радимира.

Князь оказался высоким, выше Радима, на нем была простая белая рубаха с вышивкой, лоб обхватывал широкий кожаный обруч с каким-то узором, а на поясе висел кинжал. Я бросила быстрый взгляд на Радима. Тот тоже был в белой вышитой рубахе, но без оружия. Я вновь посмотрела на князя, и мое сердце застыло: вот сейчас он закончит говорить с Добронегой и посмотрит на меня… Кто я в его глазах? Суженая сына? А вдруг все же в первую очередь я та, что побывала в плену у кваров? Но, странное дело, князь даже не удостоил меня взглядом. Время шло, а он все так же продолжал расспрашивать Добронегу о Злате, которая, кстати, уже устроилась за столом со стороны Радима и сейчас с полуулыбкой смотрела то на отца, то на свекровь, об отваре, который Злата посылала матери, еще о какой-то ерунде. Может, зря я волнуюсь? Может, я вообще здесь далеко не гвоздь программы? Едва я решила, что можно расслабиться и вздохнуть чуть свободнее, как поняла, что голос Добронеги звучит непривычно напряженно. Оказывается, я успела привыкнуть к плавным интонациям ее речи, и сейчас то, насколько сухо-учтиво звучали ее слова, заставляло думать, что причины для волнения все же есть. В противовес напряжению Добронеги князь, казалось, лучился радостью и добротой. Во всяком случае, с его губ не сходила улыбка и сам он не отрывал взгляда от матери Радима. И внезапно мне показалось, что в этом взгляде не только вежливость. Неужели все так просто и причина этого приезда вовсе не Всемила?! Я снова посмотрела на князя, который слушал Добронегу точно завороженный, и мне стало неуютно. Что-то всплыло в памяти… Я отчетливо услышала детский плач и чей-то сорванный голос, а еще, как тогда с кораблем Будимира, вдруг ясно увидела перед собой черноволосого мальчика с пронзительно-синими глазами. И смотрел он так, будто я сделала что-то страшное. Вот только я откуда-то знала, что смотрит он не на меня: этот взгляд уже который год преследует совсем другого человека.

Я почувствовала звон в ушах и моргнула, возвращаясь в реальность. Обрывки некогда написанных строчек вертелись в сознании, сбивая с толку, и я знала, что мне нужно всего лишь несколько минут тишины, чтобы вспомнить эту историю, как я вспомнила то, что случилось со Всемилой. И тогда, пожалуй, я узнаю о князе намного больше, чем знает даже его собственная дочь.

Внезапно я услышала имя Всемилы, и князь Любим наконец посмотрел на меня. Это было неожиданно, а еще обидно оттого, что я так и не успела вспомнить. В горле у меня тут же пересохло. Я попыталась сглотнуть, но с ужасом почувствовала, что вот-вот начну кашлять, постаралась улыбнуться, но губы словно заморозило. В эту минуту мне вдруг стало так же страшно, как перед первой встречей с Радимом. А что, если он тоже знает обо мне гораздо больше, чем родные Всемилы? В памяти всплыла фигура Помощницы Смерти. Что же она все-таки сказала тогда Альгидрасу? Почему я так и не спросила у него?! А вдруг она сказала это кому-то еще?

– Здорова ли ты, милая? – проговорил князь, и его губы тронула улыбка.

– Да, благодарствую, – пролепетала я, очень удачно вспомнив, как кто-то при мне отвечал так на вопрос Добронеги.

– Напугала ты нас, милая, – снова подал голос князь, и я увидела протянутую мне руку Радима.

Я шагнула вперед, безотчетно сжала его мозолистые пальцы и почувствовала ответное пожатие. Внезапно мне снова стало спокойно, как в тот раз, когда он вернулся из погони за кварским кораблем и вот так же одним пожатием руки прогнал все мои страхи. Мысли о вчерашнем вечере отступили на второй план, и я взглянула в глаза князю уже гораздо спокойнее. У него был очень холодный, пронзительный взгляд. Казалось, он видит меня насквозь. И не было в этом взгляде ни капли того сочувствия, которое выражали его слова. Мужчина оглядел меня с ног до головы и вновь улыбнулся.

– Хороши те басни, у которых конец хорош, – негромко проговорил он и провел рукой по моей щеке. Несмотря на то что жест был почти отеческим, в этом прикосновении не было нежности. – Ну вот, Миролюб, и нашлась твоя пропажа, – обратился князь к мужчине за столом.

– Хвала богам, – откликнулся мужской голос с легкой хрипотцой.

Я вновь опустила взгляд и почувствовала, что Радим, до сих пор не выпустивший моей руки, тянет меня к столу. Я от всей души понадеялась, что мне позволят сесть рядом со Златой, но Радим подтолкнул меня к свободному месту по левую руку от княжеского сына. Добронега чуть замешкалась, а потом уверенно направилась в мою сторону и присела рядом. Златка тут же сорвалась с места и метнулась в угол комнаты, где на небольшом столе была выставлена праздничная посуда. Через мгновение она поставила перед Добронегой тарелку, а я поняла, что не ошиблась, когда подумала, что матери Радима здесь не должно было быть.

Любим пристально следил за Добронегой, пока та усаживалась за стол, но так и не дождался ответного взгляда. Мать Радима, едва присев на скамью, тут же обратилась к Миролюбу, спрашивая, хорошо ли они добрались и здорова ли его матушка. А я сидела, неотрывно глядя на запеченного гуся, боясь поднять голову и посмотреть на суженого. Над ухом звучал хрипловатый голос, и его обладатель казался мне приятным человеком. Во всяком случае, он очень сердечно беседовал с Добронегой, будто они были давно и хорошо знакомы. Я пыталась вызвать в памяти все, что помнила о Миролюбе, но пока в голове крутилось только то, что он не нравился Всемиле. Впрочем, это же не показатель. Всемила и от Альгидраса была не в восторге и всячески того травила, а мне он… Стоп! Я мотнула головой, отгоняя непрошеную мысль. Понравился? Не просто заинтриговал, заинтересовал?.. Понравился. Причем не прилагая никаких усилий. Скорее, наоборот. Да что же со мной такое?! Мальчишка же. Моложе меня на столько лет. Да не может быть! Я глубоко вздохнула, на миг забыв, где нахожусь. Отрицать очевидное было бессмысленно. Иначе его предательство меня бы так не задело. Поступки безразличных тебе людей могут раздражать, злить, но никогда не ранят. Это же нужно было так влипнуть! Да еще осознать это в самой что ни на есть «подходящей» обстановке.

– Ну а ты как, Всемила? – прозвучало над моей головой, и я подскочила на скамье, с грохотом ударив коленом в стол, потому что сидела, закинув ногу на ногу, – иначе коленки тряслись. Кубок с вином, стоявший между мной и Миролюбом, подлетел и непременно опрокинулся бы, если бы княжич не поймал его в самый последний момент, неловко извернувшись и сильно задев меня плечом.

– Извините, – пробормотала я, бросив виноватый взгляд на Добронегу.

Та ободряюще сжала мой локоть. Я села прямее и, нацепив на лицо улыбку, повернулась в сторону мужчин.

Любим о чем-то беседовал с Радимом и Златой и не обращал на нас никакого внимания, Миролюб же смотрел прямо на меня. Встретившись с ним взглядом, я едва не отшатнулась, потому что видела это лицо несколько минут назад, когда реальность и вымысел снова смешались. Только там он был намного моложе и смотрел не с улыбкой, а с осуждением. И лишь когда первый шок прошел, я поняла, что это другой человек. Миролюб был вправду очень похож на него, но у мальчика из моего видения были небесно-синие глаза, у Миролюба же они оказались зелеными. У него было красивое благородное лицо с правильными чертами. И внезапно я поняла, что он похож не только на неведомого мальчика, но и на Златку. Только та была русоволосой, волосы же Миролюба и мальчика из видения были черны как вороново крыло.

– У меня все хорошо, – ответила я, – а у…

Я на миг запнулась, не зная, как обратиться. На «ты»? На «вы»? Потом вспомнила, что Добронега даже к князю обращалась на «ты». Да и вообще я не могла припомнить, чтобы в этом мире «выкали». Миролюб не стал дожидаться окончания моей заминки и с улыбкой ответил:

– У меня тоже все подобру-поздорову. Как ты слышала, задержались мы в пути, да квары тут у вас шутку злую устроить успели.

– Да… – пробормотала я, просто чтобы что-то сказать, и отметила про себя, что ему идет улыбаться.

– А у меня подарок для тебя, – неожиданно продолжил Миролюб и, отклонившись назад, подхватил с пола кожаную сумку.

Я почувствовала, что краснею, потому что мне даже в голову не пришло, что я должна приготовить что-то ему в подарок. Для меня эта встреча была чем-то сродни каторге, а теперь все оборачивалось как-то слишком неожиданно.

Миролюб положил сумку на колени и начал в ней рыться. Что-то в его движениях показалось мне странным, но я не успела сообразить, что именно, как почувствовала мягкий толчок под локоть, и мне на колени лег небольшой сверток, перевязанный лентой. Добронега заинтересованно слушала рассказ Златы, чуть пригнувшись к столу, будто ей и дела никакого до нас не было. Пощупав сверток, я поняла, что там ткань, и решила не привлекать внимания к этому эпизоду и поблагодарить Добронегу позже. Лента, перетягивавшая сверток, была затянута слишком слабо, и я подтянула бантик потуже, чтобы он не развязался окончательно. Меж тем Миролюб достал что-то из сумки и протянул мне:

– Вот. Для тебя на Северном рынке купил. Мать сказала, что таких никогда не видала, а уж она вышивальщица, каких поискать. Сама знаешь.

Я осторожно развернула сверток и увидела большую резную шкатулку. Взгляд сам собой зацепился за резьбу на крышке, и я вновь вспомнила об Альгидрасе. Проведя пальцем по завиткам, я подумала, украшает ли тот шкатулки. Внутри оказались несколько отсеков, заполненных разноцветными камнями для вышивания, и набор игл, часть из которых были подозрительно похожи на золотые. Я открыла рот, снова его закрыла и, потрясенно выдохнув, подняла голову, но вместо Миролюба встретилась взглядом с князем. Тот как раз наклонился к сыну, желая получше рассмотреть подарок.

– Ну что, милая? Нравится? – весело спросил князь.

Радим тоже наклонился в нашу сторону и одобрительно хмыкнул. Злата, повиснув на плече мужа, сдавленно ахнула, а я окончательно уверилась в том, что держу в руках сокровище, по местным меркам.

– Да, это… У меня и слов нет, – пробормотала я, смутившись вполне правдоподобно, и посмотрела на Миролюба. Он скупо улыбнулся, будто ему было неловко от такого внимания к своему подарку.

– Ну и славно, – ответил он, словно закрывая тему.

– А это тебе, – я неловко сунула ему сверток.

Он положил сверток на колени, даже не пытаясь развернуть, и начал разглядывать его так, будто через ткань мог понять, что там внутри. Пауза затягивалась.

– Там… – начала я и с ужасом поняла, что понятия не имею, что там.

– Развяжешь? – мягко попросил Миролюб, и я на миг вскинула на него взгляд.

Казалось, что он спокойно смотрит на сверток, но я заметила, как напряжены его плечи и сжаты челюсти. И это совершенно не вязалось с мягкостью его тона. Вновь, как тогда на берегу с Альгидрасом, я почувствовала, что сделала что-то ужасное, но что именно, понять не могла. Я начала торопливо развязывать ленту, даже не додумавшись снять сверток с его колен. Миролюб часто дышал у моего уха, а я готова была провалиться сквозь землю, пока неловко распутывала тесьму, проклиная себя за то, что мне вздумалось затянуть бантик потуже. Болтался он, видите ли!

И только развязав с трудом поддавшуюся тесемку, я поняла, что просьба была странной. Почему он сам не развязал?

– Вот, – я развернула тряпицу.

В глаза бросилась вышивка, и я сразу поняла, что вышивала ее именно Всемила. Она действительно была мастерицей. Недаром княжич привез ей подарок для рукоделия. Миролюб осторожно вытянул из свертка рубаху, чуть отклонился от стола и взмахнул ею в воздухе. Рубаха была белоснежной, с вышивкой по вороту, рукавам и подолу. Откуда-то я знала, что эта вышивка – оберег.

– Мастерица, – восхищенно произнес Миролюб, и напряжение словно покинуло комнату.

Он снова встряхнул рубаху в воздухе, чтобы та расправилась и ее можно было рассмотреть. Князь протянул руку за подарком, и Миролюб передал ему рубаху, а меня внезапно озарило, что именно было неправильным во всем этом. Миролюб проделывал все это одной рукой. Затаив дыхание, я опустила взгляд на левую руку княжеского сына. Рукав беленой рубахи скрывал пустоту.

Я сглотнула, только сейчас осознав, что именно не понравилось Всемиле в этом человеке, почему не прельстила красивая внешность, и почувствовала, что краснею. Так вот почему Добронега завязала такой слабый узел на подарке! Чтобы Миролюб мог развязать его одной рукой, а я… Мне тут же захотелось извиниться и объяснить, что я случайно, но я вспомнила, как он боролся с собой, прежде чем попросить меня развязать тесьму, и малодушно смолчала. Вместо этого рывком распахнула подаренную шкатулку и сделала вид, что изучаю содержимое. Краем уха я слышала, как Любим хвалит вышивку Всемилы, а Злата поддакивает и расписывает мастерство сестры Радима. Добронега же тем временем обратилась к Миролюбу с каким-то вопросом, и они вновь стали разговаривать о пустяках. А я все сидела, ссутулившись над шкатулкой, и думала, что для них произошедшее выглядело так, будто я специально затянула узел, чтобы еще раз напомнить Миролюбу о его увечье.

Дареная рубаха вернулась к Миролюбу и перекочевала в его суму. Теперь я только удивлялась, как же сразу не заметила, что он однорук. Сейчас это прямо бросалось в глаза, хотя действовал он одной рукой очень уверенно, словно давно свыкся со своим увечьем. Я задумалась: откуда оно? Врожденное или же он потерял руку в бою? Снова что-то смутное всколыхнулось в мозгу, однако тут же пропало.

Ко мне больше никто не обращался, и я сидела молча, слушала разговоры, которые то и дело прерывались звонким смехом Златы, и боролась с тошнотой, усиливавшейся от запаха еды. Тошнило меня, по всей видимости, от самой себя.

Как и следовало ожидать, вскоре разговор коснулся недавней трагедии. По словам князя, корабль Будимира «вышел из столицы две седмицы назад и сгинул в море». Радим слушал молча, все больше хмурясь, Златка нервно покусывала согнутый палец, а Миролюб разглядывал кубок с вином. Лица князя я не видела – он рассказывал о случившемся, повернувшись к Радимиру, но в его голосе звучала горечь. Я подумала о неведомом Будимире, который, вероятнее всего, погиб от рук кваров, вспомнила о том, с каким уважением и трепетом отзывался о нем Радим, ведь этот воин воевал еще с его отцом, и меня снова накрыло осознанием, что это все не выдуманная история. Это настоящий человек. И его смерть тоже была настоящей.

– Понять не могу, как так вышло, – едва слышно проговорил Радим, когда князь закончил.

– Ты говоришь, лодья цела? – впервые за весь рассказ подал голос Миролюб.

Радим прищурился, задумавшись.

– Мачту меняли и борт латали недавно. Но в другом целехонька. Сами потом можете поглядеть.

– Будимир не мог отдать свою лодью без боя, – твердо сказал Миролюб, и Радим кивнул, подтверждая его слова, а потом добавил:

– Год назад, когда у костра рядом сидели, Януш мой спросил у Будимира, что бы тот сделал, коли понял бы, что не выиграет бой на своей лодье. Кому бы другому Будимир за тот вопрос шею свернул, да Януша любит, – Радим запнулся, но так и не сказал «любил», и его никто не поправил. – Так Будимир ответил, что не бывать такому дню, когда он не победит врага на своей палубе, – задумчиво закончил Радимир.

– Говорят, заговоренный он от смерти на своей лодье, – негромко произнесла Злата.

– Кем заговоренный?! – громыхнул князь, и мы со Златой дружно втянули головы в плечи. – Хванами твоими?!

И столько злобы было в этом вопросе, что я невольно поежилась. Чем так не угодили хваны князю? Будто про кваров говорит.

– Хванами, князь, – впервые подала голос Добронега, и гнев Любима словно ветром сдуло. Он медленно повернулся к матери Радима. Я отклонилась, чтобы не загораживать ее, и невольно спряталась за плечо Миролюба.

– Да что вы знаете о тех хванах? – уже спокойнее произнес князь. – Целители? Чудесники? Будущее предрекают? Кабы были они такими, устраивал бы твой сын погребальные костры на их острове?

– Не всяк, кто знает о беде наперед, может ее отворотить, – еле слышно проговорила Добронега, и князь не нашел что ответить.

А мне вдруг показалось, что не о хванах они сейчас говорят и не о Будимире.

Наступила давящая тишина. Миролюб молча передвигал кубок по столу, Добронега сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях, Радим хмурился и тоже вертел кубок, а Златка нервно крутилась на скамье, словно придумывала новую тему для беседы, но никак не могла придумать. Князь сидел неподвижно, подобно Добронеге, и тоже смотрел прямо перед собой. И снова мне показалось, что Добронега и Любим видят одно и то же.

– А что, Радимир, верно ли говорят, будто хванец твой кормчего кваров с одной стрелы снял в дождь да неспокойные волны? – неожиданно спросил Любим, и слышалась в этом вопросе откровенная издевка.

Златка нервно покосилась на Радима, а я затаила дыхание, потому что слышала про это впервые.

– Врут, князь.

При этих словах Любим усмехнулся, словно подводя черту под своими словами о хванах, а Радим невозмутимо добавил:

– С третьей.

Князь резко повернулся к Радиму.

– Врешь! – недоверчиво воскликнул он.

– Коль я бы врал сейчас, мы бы до сих пор за ними гонялись. Да и не догнали бы. Сам знаешь, какова лодья Будимира в открытом море. Только бы чуть от Стремны отошли, и ищи их.

Князь задумчиво посмотрел перед собой, словно что-то решая. Было видно, что ему совсем не нравится такой поворот.

– Так кормчего того, что, совсем не прикрывали? – с любопытством спросил Миролюб, подаваясь вперед.

– Почему не прикрывали? Его из-за щитов и видно-то не было, – ответил Радим.

– Тогда как же?

– Видно, не все ложь, что о хванах говорят, – откликнулся Радим и сделал большой глоток вина.

– А приведи-ка его сюда! – внезапно решил князь, и у меня екнуло сердце.

Во-первых, мне совершенно не хотелось видеть Альгидраса так скоро, а во-вторых, меня совсем не радовало то, чем могла обернуться встреча Альгидраса с князем. Любим явно был настроен враждебно, а как поведет себя этот мальчишка, было сложно предположить. Вон он с Радимом как.

– А то что ж, побратим твой, а даже за столом не показался, – продолжил князь.

– Так ты не звал, – растерянно откликнулась Златка и тут же стушевалась, что влезла вперед Радима.

– Ну так теперь зову. Хотя бы посмотрю на хваленого вашего.

Радим молча встал из-за стола, и мне показалось, что идет он к двери с явной неохотой. Злата обменялась взглядами сначала с Добронегой, потом с братом. Выглядела она расстроенной. Все напряженно смотрели на дверь в ожидании Радимира. Тот вернулся довольно быстро и объявил, что Олег сейчас придет.

В оставшееся до прихода Альгидраса время напряжение за столом заметно усилилось. Злата о чем-то рассказывала отцу, но было видно, что тот ее совсем не слушает. Миролюб молча рассматривал стены комнаты. Я проследила за его взглядом и только сейчас заметила, что наличник над дверью украшен резьбой. Такая же резьба шла по наличнику над окном и кованому сундуку. Мне показалось, что Миролюб тоже рассматривает узоры. Добронега молчала, как и Радим. От них буквально веяло беспокойством, и я поняла, что не одну меня заботит то, как поведет себя Альгидрас.

Мне показалось, что ожидание длилось целую вечность. Я успела изучить подаренную шкатулку вдоль и поперек, так что она непременно должна была теперь являться мне в кошмарах. У Златы закончились все веселые истории, а Миролюб, по-моему, рассмотрел все узоры до последней завитушки. Только Добронега и Радимир так и не двинулись с места и не произнесли ни звука. Последние минуты наполнились тишиной. «Как затишье перед бурей», – невпопад подумала я.

Дверь скрипнула – и мое сердце подскочило. Однако в комнату вошел незнакомый воин. Судя по одежде, из личной дружины князя. На нем были темно-синие куртка и штаны и черный кожаный жилет. Воин молча встал слева от двери. За ним в комнату вошел второй и так же безмолвно занял место по другую сторону двери. Я бросила быстрый взгляд на Радима. Тот закаменел лицом. Мое сердце дернулось, почуяв недоброе. На миг показалось, что сейчас сюда ворвутся воины князя и случится что-то страшное, но ничего не случилось. В оставленную открытой дверь вошел Альгидрас.

И вот тут-то мне стало понятно, отчего так закаменел Радим. Князь не просто не пожелал расстаться с личной дружиной в Свири, как делал это всегда, по словам Добронеги: его охрана вошла в комнату, где были только члены семьи, продемонстрировав тем самым отношение князя не только к так нелюбимым им хванам, но и к самому Радимиру. Наверное, это было сильное оскорбление; и я совершенно не понимала, зачем князь это сделал.

Меж тем Альгидрас остановился посреди комнаты и негромко спросил:

– Звал, воевода?

– Звал, – кивнул Радим и повернулся к князю.

Я бросила быстрый взгляд на Альгидраса. На нем был тот же самый кожаный жилет, что и днем, а на плечи был накинут красный парадный плащ. Волосы на его висках слиплись от пота, а на макушке, наоборот, торчали в разные стороны. И меня вдруг озарило, что он не просто так не пришел на званый ужин. Он был в форме и явно только что снял кожаный шлем. В его состоянии? Вспомнилось, что днем он сказал что-то вроде «мне на службу еще надо», но мне даже в голову не пришло, что он серьезно. Да они тут все с ума, что ли, посходили? Куда Радим смотрит? Или он действительно никак не может повлиять на побратима? Впрочем, возможно, это было сделано как раз для того, чтобы избежать встречи хванца с Любимом?..

Князь тоже изучал вошедшего. Он молча разглядывал Альгидраса с ног до головы, точно тот был диковинной зверушкой. Я бы от такого взгляда сквозь землю провалилась. Альгидрас же стоял совершенно спокойно, глядя прямо перед собой. Я отметила про себя, что он не поклонился князю. Это явная грубость или мужчины и не должны кланяться?

Любим наконец подал голос:

– Мои люди сказали, что ты снял кормчего кваров будто бы с одной стрелы.

Альгидрас перевел взгляд на князя, но ничего не ответил. Любим нетерпеливо обратился к Радиму:

– Он по-словенски хоть понимает?

– Понимает, князь, – негромко отозвался тот, – просто не говорит попусту. Ты, что нужно, спрашивай. Он ответит.

– Так правду говорят или нет?

– Врут, князь, – отозвался Альгидрас, и я, заметив, что хрипит он еще сильней, чем в нашу последнюю встречу, невольно вздохнула. Какая ему служба?! Ему бы под теплое одеяло. Впрочем, тут же себя одернула: меня не должно это волновать.

– В чем врут? – теряя терпение, уточнил князь.

– Не с первой, – пояснил Альгидрас.

– А с какой? – едва сдерживая раздражение, спросил князь.

Сложно было сказать, то ли Альгидрас нарочно испытывал его терпение, отвечая односложно и никак не развивая свою мысль, то ли это была его обычная манера разговора. В нашу первую встречу я, помнится, подобно князю, не могла выудить из него ни слова.

– С третьей или четвертой, – откликнулся Альгидрас и тут же добавил: – Они почти разом ушли.

Из этого я сделала вывод, что он прекрасно осознаёт, что донимает князя. Вон, едва почувствовал, что уже перегибает палку, стал чуть многословней. Оставалось непонятным, зачем он это делает.

– Неужто вправду так хорошо стреляешь? – с ноткой презрения спросил князь, на что Альгидрас лишь пожал плечами.

Князь помолчал, а потом вдруг сказал:

– Повернись-ка, хванец, дай хоть тебя рассмотреть. А то, шутка ли, последний в роду, вот так сгинешь – и уж никто не похвастается, что великих видел.

Слово «великих» князь произнес с откровенной издевкой, а мой слух выхватил «последний в роду». Я потрясенно посмотрела на Альгидраса, ожидая подтверждения злым словам князя. Но тот даже не изменился в лице, только взгляд стал пустым. Да как у Любима вообще язык повернулся? Как он может вот так, по живому? Что бы там ему когда-то хваны ни сделали! Я мигом забыла все обиды, разозлившись на князя. Рядом со мной нервно шевельнулся Миролюб. Видимо, ему тоже не по душе пришлись слова отца. Остальные же, включая Радима, просто застыли в каком-то оцепенении. Радим открыл рот, чтобы что-то сказать, но Альгидрас его опередил:

– Так я, чай, не девка, князь. Что меня рассматривать?

Воины у стены подобрались, и Миролюб рядом со мной сел прямее. Я посмотрела на Альгидраса, и мне совершенно не понравился его взгляд. Что ж Радим не сделал так, чтобы его вообще тут не было?!

Князь медленно выдохнул и положил обе руки на стол так, словно собирался вставать. Радим повернулся к Любиму, и по нему было видно, что сейчас случится что-то плохое, потому что горячий воевода не стерпит обиды, вступится за побратима. Тут же вспомнились слова Альгидраса о том, что им нужно разорвать побратимство, что Радиму от него только вред. Ох, не так уж и неправ был мальчишка.

Но князь не успел встать из-за стола, а Радимир что-либо сказать: Альгидрас развел руки в стороны и крутанулся вокруг своей оси. Он сделал это с такой скоростью, что князь успел рассмотреть разве что взметнувшийся ярко-алый плащ. Всем было очевидно, что этот мальчишка пошел на уступку, только чтобы Радим не наломал дров; и он снова вырос в моих глазах, хотела я того или нет. Ведь как бы противно ни было ему сейчас, он подумал в первую очередь о побратиме.

– А точно не девка? – раздалось от стены.

Радим вполголоса обратился к Любиму:

– Князь!

И было в этом коротком слове столько гнева и скрытой угрозы, что мне захотелось стукнуться лбом в стол: ну вот только этого сейчас не хватало! Но едва Любим открыл рот, чтобы ответить, как Альгидрас бросил через плечо со злым весельем:

– Проверить хочешь?

– Борислав! – повысил голос князь, и воин у стены захлопнул рот, так ничего и не сказав. – Будет, – уже тише добавил Любим, а затем откашлялся и хмуро проговорил: – Завтра на заре потягаетесь. Увидим, так ли споро ты стреляешь из лука, как норов показываешь, и так ли вы, хваны, хороши, как о вас басни складывают. Ну, что скажешь? Согласен?

– Как воевода скажет, так и будет, – ровным голосом ответил Альгидрас, и Миролюб рядом со мной едва слышно усмехнулся.

– То есть княжеское слово для тебя не указ? Мне ты, стало быть, не служишь? – недобро прищурился Любим, и я посмотрела на Злату, чтобы хоть по ее виду понять, насколько все серьезно. Может, князь просто так побушует и забудет? Златка ответила несчастным взглядом и тут же с мольбой посмотрела на Альгидраса.

– Воевода служит тебе. Я служу воеводе, – негромко откликнулся Альгидрас.

– А случись так, что я тебя к себе на службу позову? У нас не принято князю отказывать… – прищурился Любим.

Я понятия не имела, зачем он это делает. Ведь Альгидрас ему на службе сто лет не сдался. Видно же, что он еле терпит присутствие хванца под одной с собой крышей. Зачем же он его провоцирует? Хоть бы дочь пожалел, раз уж Радима ни во что не ставит.

Альгидрас молчал, словно не знал, что ответить, а Любим повернулся к нам. Я инстинктивно сжалась, стараясь уменьшиться в размерах, потому что я бы такой экзамен, как у Альгидраса, ни за что не выдержала. Но Любим смотрел не на меня. Его взгляд был устремлен на Добронегу. Я покосилась на мать Радима и в очередной раз позавидовала ее выдержке. Она сидела, выпрямив спину и сложив руки на столе. Только кротости в этой позе не было ни на грамм. На князя она даже не посмотрела. Меня же внезапно озарило: князь, как мальчишка, злил сейчас не Альгидраса и не Радима. В эту минуту ему было совершенно плевать в равной степени и на Златку, и на меня, и на собственного сына. Он хотел одного – вызвать эмоции у женщины, застывшей за столом точно изваяние.

Я посмотрела на Злату, ожидая подтверждения своей догадке. Но та, пользуясь тем, что князь отвернулся, подавала отчаянные знаки Альгидрасу. Радим рядом с ней упрямо смотрел в стол, словно не желая быть причастным к этим уговорам. Альгидрас, в свою очередь, хмуро смотрел на Злату, будто это она была виновата в происходившем.

Князь резко отвернулся от Добронеги, так и не дождавшись от нее никакой реакции. Злата расстроенно прижала ладонь к губам, а Альгидрас наконец подал голос:

– Я не воин, князь, и проку тебе от меня не будет, – он говорил медленно, тщательно подбирая слова, и в эту минуту его акцент был гораздо заметнее. – Я не обучен выполнять приказы и не знаю, что значит умереть за владыку, только за брата. Да и к чему тебе напоминание о дурном перед глазами? – закончил он, ни на кого не глядя.

От его последней фразы князь едва заметно вздрогнул.

– Ступай, – отрывисто произнес Любим. – Завтра на рассвете с Бориславом потягаешься.

Он кивнул на того воина, который спрашивал, точно ли Альгидрас не девка, и я невольно поежилась. Борислав был высок и крепок. Некогда, наверное, красив. До той поры, пока левую часть его лица не пересек то ли меч, то ли кнут. Шрам начинался от переносицы и бороздил щеку неровной линией, оттягивая угол рта и исчезая в густой бороде. И еще он казался больше Альгидраса раза в два. И как тот, интересно, справлялся бы, если бы их спор «девка – не девка» дальше зашел?

Альгидрас коротко склонил голову и, бросив быстрый взгляд на Радима, развернулся к двери. У самого выхода Борислав придержал его за рукав:

– Готовься, «великий». А то смотри: мамки-то нет – плакаться завтра будет некому.

Что ответил Альгидрас, я не расслышала, но рука Борислава метнулась к кинжалу на поясе. Правда, замерла на полпути.

– Борислав! – снова окликнул князь, призывая к порядку.

– Почему же нет мамки? – внезапно раздался спокойный голос Добронеги. Альгидрас обернулся, и я почувствовала, как у меня перехватило горло, столько растерянности и благодарности было в его обращенном на Добронегу взгляде. – Только я завтра не утешать его буду, а за него радоваться, – с улыбкой закончила мать Радима.

– Ступайте все! – махнул рукой князь, покосившись на Добронегу.

Альгидрас и воины вышли. Я забеспокоилась, как бы они чего там за дверью не устроили, но Радим предвосхитил мое беспокойство: что-то шепнул Златке – и та выскользнула за ними.

Дальнейший ужин я помнила плохо. Разговор за столом стал натянутым, и в нем то и дело возникали паузы. Вернувшаяся Злата больше не рассказывала смешных историй и не пыталась сглаживать грубость отца. Было видно, что ей стыдно за произошедшее. Радим отвечал князю учтиво, но в его голосе тоже поубавилось сердечности. Только, похоже, Любиму на это было искренне наплевать. Он вел себя так же, как и до инцидента. Миролюб больше ничего не говорил, Добронега тоже.

Я пару раз ответила на какие-то вопросы князя. Сначала боялась, что речь вот-вот зайдет о моем предполагаемом плене и тут-то и всплывет что-нибудь, что выдаст меня с головой, но князь только спросил, правда ли, что я не помню ничего из случившегося. Я кивнула, подтвердив, что вообще ничего не помню. За столом воцарилось молчание, словно все ожидали, что еще я скажу. Я молчала, и князь пробормотал: «Странно». Мне нечем было крыть, потому что это действительно было странно, но неожиданно мне на помощь пришел Миролюб:

– Это не странно, отец, это правильно. Я вон тоже ничего не помню. Кроме топора, что руку отсек.

Князь нахмурился и кивнул, словно закрывая тему, а я почувствовала жгучую волну благодарности за то, что мне не пришлось ничего сочинять, и только потом до меня дошел смысл сказанного. Миролюб лишился руки у кваров? И если он сравнил это с состоянием Всемилы, то это тоже было… в плену? И снова что-то смутное мелькнуло на краю сознания. И почему-то снова перед моим мысленным взором возник мальчик, так похожий на Миролюба. Я посмотрела на Миролюба с благодарностью. Он перехватил мой взгляд и неловко улыбнулся, словно подбадривая. Я улыбнулась в ответ. Княжеский сын определенно пошел не в отца.

Добронега бесшумно встала и сообщила, что вернется чуть позже. При этом она обращалась не к князю, а к хозяину дома – Радимиру. Тот кивнул, пытливо взглянув матери в лицо, мол, все ли в порядке. Добронега лишь коротко улыбнулась в ответ, а князь посмотрел так, будто хотел не позволить ей уйти. Думаю, с него бы сталось, но Любим ограничился лишь тем, что попросил ее вправду вернуться, уважить гостей. При этом именно попросил – не потребовал. Добронега еще раз повторила, что вернется, и вышла. Глядя на выходящую из комнаты женщину, я подумала, что со спины мать Радимира кажется очень молодой. А еще я раньше не обращала внимания на то, как прямо она держит спину и какая у нее величественная поступь. Дверь закрылась, и Любим наконец перевел взгляд на Радима и стал снова расспрашивать его о лодье Будимира, а Миролюб склонился ко мне и прошептал на ухо:

– Пойдем погуляем?

– А можно? – спросила я, бросив быстрый взгляд на князя.

– А отчего нельзя? Мы тут все одно не нужны.

Я кивнула, и мы, переглянувшись, встали.

– Воздухом подышим, – пояснил Миролюб.

Князь хмыкнул, а Радимир бросил на меня обеспокоенный взгляд, но ничего не сказал. Уже выходя, я подумала, что, может, это слишком большая вольность с моей стороны – пойти гулять наедине с Миролюбом. Но отступать было поздно. Он ведь ничего мне не сделает, правда? И только выйдя за дверь, я сообразила, что едва достаю Миролюбу до плеча, вижу его в первый раз и пора бы мне уже научиться сначала думать, а потом делать.

Миролюб положил руку мне на плечо и подтолкнул к выходу. Мне невпопад подумалось, что это хорошо, что у него только одна рука. Пока я чувствую ее на своем плече, можно не бояться никаких других посягательств. Впрочем, мой героизм продлился ровно до выхода на крыльцо. На улице-то я что буду делать? На помощь звать?

К моему несказанному облегчению, во дворе было людно. Впрочем, я тут же почувствовала, что мой желудок, в котором ничего, кроме Добронегиных пирожков, так сегодня и не оказалось, болезненно сжался. Во дворе находились несколько человек в синих плащах. Дружина князя. И среди них наверняка был тот мерзкий Борислав. Я глубоко вздохнула, лихорадочно подыскивая предлог вернуться в дом. Но потом увидела, что здесь не меньше воинов в алом, и мне стало спокойнее.

Поведение Миролюба тоже поднимало настроение. Он не стал тут же хватать меня в охапку и тащить в ближайший темный угол, а вместо этого направился к группе людей, все так же придерживая меня за плечо. Мы подошли к компании, где, судя по цвету формы, двое были воинами Радима, а четверо – людьми князя.

– Здравствуй, Миролюб, – поздоровались воины в алых плащах. Обоих я знала только в лицо.

Миролюб ответил на приветствие и спросил, о чем они так увлеченно разговаривали. Надо же, пока я там, на крыльце, тряслась от страха, он успел заметить, что тут кто-то о чем-то увлеченно разговаривает.

– Да ваши люди про Олега расспрашивают, – охотно пояснил дружинник Радима.

– А что расспрашивать-то? – не понял Миролюб и повернулся к своим.

– Да как же! – откликнулся высокий и курносый воин князя. – Живой же хванец. Мы ж про них с детства только сказания и слышали. А он еще совсем один остался.

И снова что-то дрогнуло в моей душе от этого «совсем один».

– Ну и что рассказывают? – изобразил любопытство Миролюб, невзначай прижимая меня к своей груди. Мне не оставалось ничего, как прислониться к нему спиной. Я почувствовала жар его тела даже через одежду и снова подумала, что опрометчиво поступила.

– Да про то, как лодью Будимира догоняли, – с воодушевлением ответил воин. – Говорят, что он и впрямь лихо стреляет. А с виду и не скажешь. Я его только мельком увидеть успел, как он в дом входил, так мальчишка же совсем.

Было видно, что дружиннику очень обидно оттого, что не получилось рассмотреть «живого хванца» получше.

– Мальчишка и есть, – согласился воин Радима. – Да только не боится ничего. Хуже квара того.

– Почему хуже? – обиделась я за Радимова побратима и только тогда поняла, что до этого мужчины успешно игнорировали факт моего присутствия, а тут все разом повернулись в мою сторону.

Я сразу почувствовала, что стою, прислонившись к груди княжеского сына, да еще встреваю в мужской разговор. Ожидала неодобрения, но свирец, похоже, ничего предосудительного не увидел, так как спокойно пояснил:

– Так сама разве не видишь? Некуда ему оглядываться. Дома за спиной нет. Вот и лезет очертя голову.

– А Свирь? – негромко спросила я. – Разве не дом теперь?

Не знаю, зачем я задавала вопрос, ответ на который был очевиден. Не дом и никогда им не станет. Но, наверное, мне просто нужно было услышать подтверждение из уст другого человека. А еще… впервые за все время пребывания в Свири я говорила с посторонним человеком и у меня был шанс узнать об Альгидрасе хоть что-то. И я просто не могла этот шанс упустить.

– Свирь? – эхом откликнулся второй воин. – Свирь – дом воеводы нашего. Олегу она домом никогда не станет. Хоть Радимир глаза на то закрывает, но слишком другой он. Неспроста же о них сказания складывали. Смотрит на тебя иной раз – и озноб по спине. Даром что мальчишка.

Значит, правда все. И не мерещится мне, будто взгляд у него совсем не по годам. А еще мне показалось, что воин… не то чтобы не любит Альгидраса, но определенно предпочел бы держаться от него подальше. Наверное, в Свири вздохнули бы с облегчением, исчезни побратим воеводы в один прекрасный день. А вдруг и вправду исчезнет? Вспомнилось, как Альгидрас улыбался Злате, когда дарил ей бусы, и у меня перехватило горло.

– Так что там на корабле-то было? – нетерпеливо отозвался Миролюб, и я усмехнулась. Сразу видно – воин. Это не я тут со своими «дом – не дом, любят – не любят».

– Знаешь, верно, что воеводу-то на берегу ранили? А кабы не Всемила, так и вовсе бы убили, – продолжил воин.

Я опустила голову, почувствовав, как Миролюб на миг прижал меня сильнее, словно благодаря за это. А ему-то какой прок в Радиме?

– Так Олег сначала на лодье что-то странное делал. Вроде как яд на стреле учуял. Ну, кварские-то стрелы часто с ядом, верно. Потому как от пустяшных ран в жутких корчах отходят. Так пока воевода горло драл на него… Слышал, небось, что запретил он Олегу-то на лодье впредь появляться, потому как голова бедовая. Так вот, пока воевода на него… тот давай ему рану вскрывать да порошком каким-то сыпать.

– Не порошком сперва, – перебил второй. – Сперва он яд отсосал.

– Да брешешь!

– Да я сам видел! Это ты на весле сидел, а я рядом был!

– А дальше? – поторопил Миролюб.

– А дальше ясно стало, что уйдут квары. У нас хоть Януш, да у Будимира лодья быстрее. И кормчий у них тоже хорош оказался. Януш так сразу и сказал: мол, в море выйдут – уйдут. А Януш в таком никогда не ошибается.

– Ну и Олег как раз с воеводиной раной закончил, – подхватил второй. – Наших-то много им вслед стреляло. И я стрелял, да на такой ветер – это только страху нагнать, куда там попасть. Им-то сподручней было. Их стрелы почти по ветру летели. Только и успевали их щитами ловить. А Олег совсем без головы – на нос залез. Ему уж Радогость и канат кинул, чтоб хоть привязался. «Нет, – кричит, – мешать будет».

– Воевода поди все горло сорвал, пока на него орал. Да тут дери горло не дери – все одно ничего не сделаешь. Стащить с носа тоже боязно: ну как под руку влезем да он под весла упадет? Я, признаться, до того только слышал, как он стреляет. Да думал, брешут. Но только то ли вторая, то ли третья стрела в кормчего-то их и попала. Хотя укрыт тот был – не подступишься. Это не Януш, что дурниной орет: мол, ему щиты мешают. Радим бы и его с корабля ссадил, да нет другого такого, – посетовал воин.

– А ранило Олега как? – спросила я, удивляясь тому, как спокойно прозвучал мой голос – внутри при этом все дрожало.

Пока это все казалось нереальным. Каким-то дурным сном.

– Да повезло у них кому-то. Олега-то стрелой почти сразу зацепило. Может, еще до того, как он в их кормчего попал. Я не видел. Видел только, как Радогость к нему кинулся да щитом прикрыл. А потом Радогость две стрелы собой поймал. Добрый был воин, – вздохнул дружинник и склонил голову. – А Олег за борт свалился. Чудом успели весла убрать. А все одно диво, что живым потом подобрали. Видно, впрямь он везучий. Так все говорят.

Я кивнула, не поднимая головы. Да уж. Везучее не придумаешь.

Мужчины заговорили о кварском корабле. Я уже слышала это все за столом, поэтому просто стояла и думала о том, как должен был чувствовать себя Радим, зная, что раненый Альгидрас упал за борт, и не имея возможности помочь ему сразу, потому что он воин и главным для него было нагнать врага. И сколько таких решений ему приходится принимать? Как я могу его осуждать? Да с него только пылинки сдувать и всеми силами от злых мыслей отвлекать, как делает Златка!

Не знаю, сколько мы простояли с воинами. Очнулась я, только когда почувствовала, что Миролюб тянет меня прочь. Мы завернули за угол дома Радимира и оказались в едва освещенном закутке. Мое сердце нехорошо подскочило и, как выяснилось, правильно сделало, потому что едва мы скрылись от взглядов воинов, как Миролюб притянул меня к себе и поцеловал. От неожиданности я позволила ему это сделать. Он целовал меня по-настоящему, отнюдь не целомудренно. И в его поцелуе было обещание чего-то большего. А в моей голове лихорадочно билась мысль: это первый поцелуй Всемилы с ним или же она позволяла ему раньше такие вольности? Это нормально? И что мне делать?! Я положила руки ему на плечи, собираясь оттолкнуть, но в этот миг Миролюб прервал поцелуй.

– Ну что? Все еще думаешь, что раз однорук, так и обнять не смогу? – он спросил это так, будто продолжал старый разговор. Неужели у Всемилы хватило ума сказать ему подобное?!

Я растерянно помотала головой, не зная, что ответить, и посмотрела на него снизу вверх. Неяркого света хватило на то, чтобы увидеть справа у Миролюба несколько абсолютно седых прядей. За столом я не могла этого заметить, потому что сидела от него слева. Не задумываясь, что делаю, я провела рукой по седине и спросила:

– Это у кваров? Да?

Он медленно кивнул.

– Я мальцом совсем был. Да ты, верно, и так знаешь. Не собирались они меня отцу возвращать. Я соврал, что не помню. Это – помню. И как к обряду готовили. Только руку сперва… чтобы отцу послать. Когда Всеслав с воинами своими на них напал, я уж не верил, что жив. Видел уже, как за покойным дедом по реке плыву. А он меня сперва рукой манил, а потом, когда я подплыл, сказал: «Рано тебе помирать, малец! Не сегодня». А потом оказалось, что вовсе не дед это говорил, а отец твой.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. На миг представила себе испуганного, замученного ребенка, потом мысли переметнулись на Альгидраса. «Последний в роду». Да что ж эти проклятые квары от них хотят? Что им нужно?

«Говорят, что Каменная Дева знает, когда ее дети нуждаются в ней. Только нет у нее сил помочь, потому что опутали путы высокую грудь да стынут ноги в сырой земле. И только обряды дают ей силу услышать своих детей. И плачет Дева не о погибших в тех обрядах, а о том, что с каждым днем голоса ее детей все тише».

Странные строчки всплыли в мозгу. Я потрясла головой, возвращаясь в реальность. Каменная Дева? Дети? Я попыталась ухватиться за это ощущение смешения реальностей. Тогда, на берегу, я увидела, что Радима ранят. Вот только ранение Радима было… знакомым. Я не знала, как это объяснить. Я не могла с уверенностью сказать, что видела отрывок из своей книги, но я каким-то образом знала, что Радима ранят. Здесь же… от странных слов веяло холодом, и они были чужими. Инородными, страшными. Я чувствовала, что не смогла бы написать так. Я поежилась, почувствовав озноб.

– Застыла? – спросил Миролюб, и я рассеянно кивнула.

Он провел мозолистыми пальцами по моей щеке. Я собиралась было спросить, что он делает, но поняла, что он вытирает мои слезы. Замечательно! Я умудрилась расплакаться.

– Ш-ш-ш. Позади все. Ты отца не бойся. И никого больше не бойся.

С этими словами Миролюб снова меня поцеловал. И это был совершенно собственнический поцелуй. Наверное, я должна была возмутиться, оттолкнуть, но я снова подумала об изувеченном ребенке и ответила на поцелуй. Кто знает, может быть, все же я виновата в том, что с ним случилось? Может быть, это мои строки? Исправить я уже ничего не смогу, но смогу хоть так искупить. Осуждать себя я буду потом. В конце концов, никто не заставит меня переходить к более серьезным вещам. Да Миролюб и не собирался. Просто целовал меня так, будто узнавал, изучал, забирал себе без остатка. Будто… вправду любил взбалмошную Всемилу.

За моей спиной раздались шорох и негромкий стук, словно кто-то спрыгнул откуда-то сверху.

Я вздрогнула и отстранилась, но обернуться не успела: Миролюб прижал мою голову к своему плечу, и мне ничего не оставалось, как уткнуться в вышивку на его рубахе.

– Хваны всегда выходят в окно? – с ноткой веселья спросил Миролюб, и мое сердце ухнуло в пятки.

Оставалось надеяться, что Альгидрас просто решил смыться из дома Радимира этим путем и не видел, что тут у нас происходило.

– Я решил путь сократить, – раздался до боли знакомый голос.

– А правы свирцы. Совсем без головы. Тут же хоть глаз коли. Или ты, как кошка, в темноте видишь?

– Воевода сестру искал, – отозвался Альгидрас, – а света здесь хватает.

Хватает для чего? Чтобы увидеть, что мы здесь целовались?

– Хорошо, Олег, – произнес Миролюб, словно пробуя имя на вкус. – Передай воеводе – придем скоро.

– Он прямо сейчас хотел, – упрямо произнес Альгидрас.

Я почувствовала, как грудь Миролюба поднялась от резкого вдоха. Только ссоры тут не хватало.

– Уже иду, – пробормотала я, высвобождаясь из объятий.

Миролюб, честь ему и хвала, сразу же меня отпустил. Я проскользнула мимо Альгидраса, не поднимая головы, с единственной надеждой на то, что света все-таки достаточно, но не до такой степени, чтобы он увидел, как горит мое лицо.

За моей спиной раздался веселый голос Миролюба:

– Назад ты тоже через окно? Может, подсадить, а то оно ж тебе по плечо?

– Спасибо, княжич. Назад я через дверь.

– Вот мои люди подивятся. Скажут, точно чудесник. Который раз в дом входит и ни разу не выходил. И не соврешь про заднюю дверь – там тоже стража.

Что ответил Альгидрас, я не слышала, но беседовали они вполне мирно, так что можно было с чистой совестью оставить их одних. Я взбежала по крыльцу, едва не сбив с ног кого-то из воинов князя.

Добронега успела вернуться, и, кажется, от нее не ускользнуло, что я красная как рак. Ни князя, ни Златы за столом не было, и я вздохнула с облегчением. Радим разговаривал с матерью. Когда в их беседе возникла пауза, я спросила Радима, чего он хотел, но брат Всемилы поднял на меня недоуменный взгляд и пожал плечами, тем самым окончательно растоптав надежду на то, что Альгидрас не видел моих объятий с женихом Всемилы. Мне оставалось только ломать голову над тем, зачем он соврал.

Вскоре вернулся Миролюб, и был он весел и оживлен. Они с Радимом принялись обсуждать какого-то коня, и я вдруг поняла, что они если не друзья, то относятся друг к другу с большой симпатией. А еще я заметила, что Миролюб очень любит сестру. Когда вернувшаяся Злата, пользуясь отсутствием князя, вспорхнула брату на колени, тот прижал ее к себе с таким счастливым видом, что я поняла его благодарность за спасение Радима. Радим – мир его любимой сестры. И этим было все сказано.

А я смотрела на эту идиллию и изо всех сил старалась не думать, почему Альгидрас нас прервал. Чтобы Всемила не позорила воеводу? Или причина была в чем-то другом?

Я не могла дождаться окончания этих посиделок. То ли от бессонных ночей, то ли от нервного напряжения, то ли от травяного чая меня клонило в сон, и, чтобы не уснуть прямо здесь, я прокручивала в мозгу строчки про Каменную Деву. Но ничего в голову не приходило. Хорошо бы с кем-нибудь посоветоваться. Интересно, будет ли уместно упомянуть об этой Деве при Добронеге или Улебе, например? Или же при Златке? Вдруг это какая-то местная легенда и все объясняется вполне невинно? Может, я уже слышала ее от кого-то. От того же Улеба, пока была в беспамятстве. Он много былин мне тогда рассказывал.

Стоило мне успокоиться на этой версии, как неугомонный Миролюб стал проявлять активность: то за локоть тронет, то плечом прижмется. Я терпела этот натиск минут пять, а потом извинилась и сбежала из-за стола. Один раз еще куда ни шло, но заходить далеко я не собиралась. Это, может, ему привычно, а я-то его первый раз вижу.

Едва я выбралась из дома, как услышала голос Альгидраса. Судя по всему, он что-то рассказывал, и, вероятно, уже давно. Все, кто был во дворе, собрались вокруг него и слушали раскрыв рты, точно дети малые. Сам Альгидрас сидел на перилах лестницы и вертел в руках шлем. Кажется, когда он застал нас с Миролюбом, ни шлема, ни плаща у него не было. Значит, он успел вернуться в дом за вещами и, видимо, пытался уйти, но его поймали воины. Я заметила, что здесь преимущественно были люди князя. Воинов Радима я насчитала всего шесть.

– А откуда они появляются, эти прядущие? – с детским любопытством спросил тот самый курносый воин, который жаловался, что успел увидеть Альгидраса только мельком.

– Приходят, – коротко ответил тот.

– Да откуда же приходят? А то у тебя получается, что вот они пришли и давай судьбу менять да человеком повелевать…

– Они не меняют судьбу, когда им вздумается, и человеком не повелевают. Они… просто скручивают нить, когда та оборваться готова.

– От беды уберегают, что ли? – откликнулся один из свирских воинов.

– От смерти.

Негромкий ответ Альгидраса прозвучал очень четко. Казалось, будто разом все смолкло, и в этой тишине раздались два слова. Мое сердце неожиданно заколотилось как сумасшедшее. Знакомое чувство смешения реальностей снова подступило. Я с ноткой паники ожидала того, что могу увидеть.

– Так все ж, приходят откуда? – спросил все тот же курносый воин, глядя на Альгидраса почти с благоговением, и мгновение разрушилось, а в голове у меня прояснилось. Только остался озноб вдоль позвоночника. Захотелось увидеть Радима, потому что мне вдруг стало страшно в этом освещенном факелами дворе.

– Всегда по-разному. Они просто чужие, они… ниоткуда, – Альгидрас сделал неопределенный жест, подбирая слова.

– Не с людьми? – подсказал кто-то, и Альгидрас повернулся к говорившему.

– Иногда – да, – медленно ответил он воину.

– Так если не с людьми, они же, наоборот, смерть… – воин стушевался и осекся, нервно оглянувшись на товарищей.

– Они прядут только для одного человека. Другие неважны, – ответил Альгидрас и сделал попытку встать.

– А они всегда только женщины? – спросил кто-то, и Альгидрас снова уселся на перила, а я вновь почувствовала шум в голове и схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Меня опять посетило смутное узнавание. Прядущие? Я потрясла головой.

– Нет. Мужчины тоже бывают. И дети. Только прядут все по-разному. Так, женщина может сделать на один поворот колеса меньше.

Раздались неуверенные смешки, а кто-то откровенно расхохотался и сказал:

– Да куда уж девкам против мужчин? Даже у этих прядущих.

– Просто каждая женщина однажды скручивает нить и дает ей начало, когда дитя рожает, – пояснил Альгидрас. – Потому боги так и поделили.

– И ты в это веришь, хванец? – раздалось у меня над ухом, и я подскочила, потому что даже не заметила, что Миролюб стоит за моей спиной. Альгидрас резко развернулся всем корпусом, скользнул взглядом по мне и посмотрел на Миролюба.

– Неважно, верим мы с тобой, княжич, или нет. Они просто есть.

– Старая хванская легенда? – усмехнулся Миролюб.

– Старая, но не хванская. Она есть у многих народов.

– Что-то у нас я такого не слыхал, – не унимался Миролюб.

– Потому у нас прядущих и нет, – откликнулся кто-то из воинов.

– Почем знаешь, что нет? – тут же отозвался второй. – Сказано же, не узнаешь ты их. Вот тебя щитом в битве заслонили, а это не просто так. Верно, Олег?

– Может, и щитом в битве, – негромко откликнулся Альгидрас.

– Скажешь тоже. Коль щитом – так сразу прядущие, – неуверенно пробормотал первый и оглядел воинов.

– Раздор ты своими сказками сеешь, Олег, – шутливо сказал Миролюб, обнимая меня за плечи.

– Прости, Миролюб. Не со зла, – Альгидрас неожиданно улыбнулся Миролюбу и спрыгнул с перил на верхнюю ступеньку, намереваясь уйти.

А я вдруг поняла, что не могу его отпустить. Во всяком случае, не раньше, чем он расскажет мне о прядущих. В голове у меня шумело, пульс в ушах отдавался равномерными щелчками. Как будто рядом кто-то вправду вертел колесо прялки. Я уже с трудом понимала, где нахожусь.

Прядущие… Прядущие… Приходят ниоткуда… Скручивают нить, когда та оборваться готова.

И тут же в голове вновь возникли строчки о Каменной Деве.

Вот кого я обо всем расспрошу! Он точно должен знать, что это за легенда.

Альгидрас попрощался с Миролюбом и воинами, отдельно пожелал доброй ночи мне, и выглядело это, на мой взгляд, приторно вежливо. Едва он развернулся, чтобы уйти, как я, извинившись перед Миролюбом, ухватила его за край взметнувшегося плаща. Кто-то из воинов рассмеялся, когда Альгидрас удивленно обернулся, перехватывая плащ.

– Мне спросить у тебя кое-что нужно. Это быстро, – скороговоркой произнесла я, с мольбой глядя в серые глаза.

Он преувеличенно бодро кивнул, хотя, судя по его лицу, желал мне свалиться с лестницы. Но прямо сейчас мне не было дела до его злости. Я открыла было рот, чтобы предложить отойти в сторонку, но потом сообразила, что единственная «сторонка», которая приходила на ум, – тот закуток, где мы уединялись с Миролюбом. Может, в дом?

Мои размышления были прерваны появлением молодого воина, подошедшего к крыльцу.

– Да неужели? Мы уж думали, ты там на пару с конем и себе подковы меняешь, – пошутил кто-то из людей князя, и во дворе раздался смех.

Воин отмахнулся, а кто-то крикнул:

– Миролюб, вон твой Ярослав, а ты тревожился!

Миролюб обратился к пришедшему, а я обрадовалась, что всеобщее внимание переключилось с меня и Альгидраса на кого-то другого и можно незаметно улизнуть. Я шагнула ближе к Альгидрасу, все еще сжимая в кулаке край его плаща, и только собиралась попросить его вернуться в дом, как он развернулся и поприветствовал вновь пришедшего воина. Я тоже решила поздороваться и как можно скорее утянуть Альгидраса, потому что сейчас бурная радость по поводу появления опоздавшего сойдет на нет и снова все внимание будет приковано к нам.

С этими мыслями я открыла было рот, да так и застыла, когда поняла, кто стоит на нижней ступени лестницы. В этот раз не было головокружения, не было звона в ушах и ощущения смешения реальностей. В здравом уме и твердой памяти я смотрела на молодого воина, одетого в синюю форму. Почему-то в тот миг, растянувшийся в бесконечность, меня волновал один-единственный вопрос: как Всемила могла считать его красивым? Кудрявый, смазливый и невероятно отталкивающий. Он смотрел на Миролюба и улыбался в ответ на его слова. И улыбка эта была натянутой, а от него самого так и веяло напряжением.

Альгидрас тронул меня за руку, напоминая о себе. Ярослав повернулся, заметив его движение, и встретился со мной взглядом. На его лице появилось выражение неподдельного ужаса. Я же смотрела на него и понимала, что пути назад нет. В эту самую минуту горели все мосты и разбивались вдребезги все иллюзии. Всемила мертва. И никто и ничто не в силах вернуть ее в этот мир.

Если до этого я еще могла надеяться на то, что совпадения не будут настолько детальными, что случится какое-то чудо и в этой истории будет другой финал, то реакция Ярослава разбила все надежды. На миг он просто застыл, нелепо открыв рот, точно еще до конца не поверил своим глазам. А потом его рука взметнулась в защитном жесте, словно я бросила в него кинжал. Он резко дернулся назад, путаясь в полах своего плаща, и даже не попытался ухватиться за перила. Через миг он уже сидел на земле под дружный хохот товарищей. Я смотрела на него, сидевшего у крыльца и беззвучно открывавшего и закрывавшего рот, и понятия не имела, чем объясняют этот внезапный испуг его товарищи.

– Пьян ты, что ли? – услышала я смеющийся голос Миролюба и попыталась улыбнуться вместе со всеми, но губы не слушались.

Я почувствовала, как кто-то сжимает мое запястье, и не сразу поняла, что это Альгидрас, который каким-то образом оказался рядом со мной. Я изо всех сил старалась услышать, что именно он говорит, но у меня ничего не получалось – так громко грохотала кровь в ушах. На миг я испугалась, что потеряю сознание прямо сейчас, и помотала головой, пытаясь отогнать наваждение. Мир вокруг слегка прояснился.

– Все хорошо… Слышишь? Все хорошо! – лихорадочно шептал мне на ухо Альгидрас.

Миролюб что-то спрашивал у Ярослава, а тот бессвязно бормотал в ответ. Я резко повернулась к Альгидрасу и с усилием разжала кулак, выпуская его плащ.

– Да, все хорошо. Ты иди, я потом спрошу, что хотела, – выпалила я, желая только одного – убежать отсюда подальше.

– Я сейчас… могу сейчас ответить, – что-то ища на моем лице, произнес он, точно чувствовал мое состояние.

Я помотала головой. Для беседы с ним мне нужно было собраться с мыслями, а в эту минуту я даже вспомнить не могла, что именно хотела у него спросить. Единственное, что я помнила, – это то, что в паре метров от меня находится человек, заманивший Всемилу в руки убийц. Я высвободила руку из хватки Альгидраса и отступила от него. Уйти домой? Сейчас? Ночью? Это значит: вниз с крыльца, мимо Ярослава… Нет уж. Я дождусь Добронегу в доме Радима, запрусь в комнатах и больше никому сегодня не покажусь.

Я снова посмотрела на Ярослава. Он выглядел слегка безумным. И внезапно мне показалось это даже забавным. Каково ему было увидеть Всемилу живой и не иметь возможности рассказать всем и каждому, что я самозванка или, того хуже, что-то потустороннее? Наверняка у них здесь есть какие-то истории про призраков и восставших мертвецов. Повинуясь какому-то шальному порыву, я все-таки выдавила из себя улыбку:

– Неужто я так хороша, Ярослав, что ты на ногах не устоял?

Воины дружно захохотали. На миг я подумала, что невольно намекаю на его связь со Всемилой, но потом все же решила, что если он хоть какое-то время жил в Свири, то не знать Всемилу как минимум в лицо у него не было ни одного шанса. Вместо ответа Ярослав одними губами прошептал:

– Всемила?

И столько ужаса было в этом беззвучном вопросе, что я снова улыбнулась. Словно кто-то другой, гораздо более сильный и безжалостный, вселился в меня в тот миг. И этот кто-то вообще ничего не боялся.

– Да, Ярослав, я жива! Хвала богам.

Я впервые произнесла эту ложь, и мир не рухнул, как это ни странно, и разгневанный призрак Всемилы не возник передо мной, пугая возмездием. Не произошло ровным счетом ничего. Только взгляд Ярослава стал более осмысленным. Да, он видел, как Всемиле перерезали горло, но, возможно, он ушел сразу после этого, ведь ему еще нужно было успеть вернуться в Свирь и сделать так, чтобы воевода получил косу сестры. Тогда есть вероятность того, что он не успел удостовериться, мертва ли Всемила. Возможно, он поверит…

Однако взгляд Ярослава снова изменился, и я вдруг почувствовала, что его мимолетная вера в то, что Всемила каким-то чудом выжила, исчезла бесследно. Он вновь видел перед собой призрак. И, несмотря на все мое внезапное бесстрашие, мне стоило невероятных усилий повернуться к Ярославу спиной. Впрочем, сил на то, чтобы улыбнуться Миролюбу, у меня все же хватило. И даже на то, чтобы объяснить свой уход усталостью. Не хватило сил только на то, чтобы ответить окликнувшему меня Альгидрасу. Я лишь успела подумать, что он не назвал меня по имени, а просто сказал: «Подожди». Он, к слову, был единственным здесь, кто ни разу не назвал меня Всемилой.

Князь Любим до сих пор не понимал, что ж не дрогнуло ничего в душе, что же вечный помощник – внутренний голос, что еще в боях по молодости спасал, в тот день не спас, не отвернул князя от Свири. И ехал-то он без особой нужды. После смерти отца земли свои объезжал. Новый князь – новая власть. Только все одно ничего менять не собирался – не до того было. Проклятые квары так и наседали с моря. Палили пограничные села да города так, что продыху от них не было. Правда, отчего-то только по воде шли, по земле вглубь владений княжеских не совались, боязно им, видно, было, видно, чуяли, что таких Мать-земля долго носить не станет, вот и рвались они по Стремне, по бурлящим водам. А вода – она и есть вода. Ей все одно – она всю скверну смоет.

Свирь пока стояла крепко. Даже воинов у князя не просила. Твердой рукой правил там Всеслав, хоть и был на десять лет самого Любима моложе. Но это видно с пеленок бывает. Это как Будимир, который еще при отце корабли водить начал, и не было ему в том равных. Вот и Всеслав в Свири недаром службу князю нес. Отец, мир ему, не раз говорил Любиму: «От любого беды можешь ждать, но Всеславу себя доверяй смело…» А все оттого, что будто бы в одном бою Всеслав отца раненого вынес. Впрочем, Любиму он и самому нравился. Попусту языком не мелет, а порядок у него в городе – столица позавидует. Было чему поучиться другим воеводам. Поэтому в тот ясный день с легким сердцем въезжал князь Любим в распахнутые свирские ворота.

Всеслав встретил привычной сдержанной улыбкой и, как отцом еще заведено было, вперед праздничного обеда по городу провел, показал, что да как. В тот день они долго город смотрели, половину из того времени на псарне свирской провели, где Любим чуть не о каждом новом щенке расспросил. Хотел было себе приглядеть, да только псы свирские, как Всеслав пояснил, особой выучки требуют. Значит, не только щенка к себе брать надобно, а еще и воина к нему. Долго Любим у загородки с ощенившейся сукой стоял, глядя на то, как та скалит на чужака белые клыки. Все никак отойти не мог, словно оттягивал тот момент, что всю жизнь перевернет. Да ведь сколько от судьбы ни бегай, все одно – чему быть, того не миновать.

А Любим пытался судьбу переиграть, перехитрить. С той поры, как отца вражеской стрелой среди бела дня с коня свалили, Любим окружил себя охраной так, что не подступишься. Спокойно ему было, когда рядом дюжина воинов из личной дружины, хоть и видел, что не радует то Всеслава. Впрочем, дело было не в свирском воеводе – личную охрану Любим теперь от себя нигде не отпускал. Хоть знал, что молодцы у него были сорвиголовами и не всегда вели себя мирно. Негласно пользовались правом княжеским: любую девку брать, что понравится. Из простых, конечно. Да уж тут тоже, как посмотреть. Кто из простых и рад был девку свою воину подсунуть. Они же, бывало, и женились потом, лишний рот из семьи забирали. Правда, чаще ту девку после бросали, да в семье спустя положенный срок еще один рот прибывал. Потому и роптал люд. Но Любим тот ропот не слушал и молодцев своих в обиду не давал. И не потому, что боялся он без них шагу ступить, просто не о себе ему теперь думать надо было – о земле своей. Было их у отца трое сыновей. Да старший еще в малолетстве умер, а младшего, любимца общего, в первом же бою кварская стрела к ногам Любима бросила. Как он тогда умом не тронулся – до сих пор не знал.

Вот и был Любим после смерти отца один за всю свою землю в ответе, вот и старался от случайных стрел за заслоном воинов укрыться. Хотя бы до поры, пока Миролюб не подрастет. А до этого ждать ох как долго: мал еще мальчонка. И такой же он солнечный да развеселый, как брат меньшой был. Оттого-то Любиму порой и страшно становилось, оттого-то и хотелось судьбу переиграть да побольше времени Миролюбу выгадать, чтобы успел и вырасти, и полюбиться, и научиться чему, а не как малой…

Любим видел, что мамки свирские девок попрятали, точно и нет тех в городе. Только он со своими молодцами еще и треть города не посмотрит, как девки-то задними дворами да огородами сбегут. Запретное-то – оно слаще. А родительский ропот?.. Ну, так это испокон веков было. Любим и сам порой княжеским правом пользовался. Правда, редко так выпадало, чтобы там, где он бывал, находилась девка краше его Милонеги. Уж даже челядь судачила: мол, княжич молодой будто присох к жене. Даже отец, пока жив был, головой качал. Да не присыхал Любим к Милонеге. Просто все равно ему было. Не ведал он отродясь, что за невидаль – любовь эта. Как знал с детства, что у него нареченная есть, так и забыл о том думать. Раз есть, то уже есть. Зачем еще искать-то? К тому же по душе пришлась Милонега. Не было всех тех выдумок, про какие гусляры поют, просто ладили они добром.

И думал Любим в тот день все о неважном. Даже не про кваров, не про подати. Сначала все про щенков тех свирских да про оскаленную суку, а после почему-то про брата убитого.

А потом… Брат-то меньшой, несмотря на жизнь короткую, влюбиться успел. Да не полюбиться с девкой какой, а, как сам говорил, «взаправду». Любим над ним до слез хохотал, пока тот в тайне своей признавался, все на дверь косясь, как бы отец не прознал. Куда там на всю жизнь влюбиться-то ему было в четырнадцать весен? Но ведь не обманулся постреленок. Так и вышло, что на всю жизнь. Через три седмицы после того разговора Любим ему грудь пробитую куском плаща своего перетягивал да шептал глупое. Все про любовь его курносую, что ждет-де, да не может он так ее подвести. А малой все пытался сложить в улыбку губы бескровные, да только глаза уже не на Любима смотрели – в небо. И вот вспомнил это Любим, когда захотел сына воеводиного поглядеть. Знал, что тот ненамного старше его Миролюба.

Всеслав заметно напрягся, но кликнул воинов. Правда, объяснил потом, что Радимка с коня свалился и зашибся немного. Посланные воины принесли мальчонку на руках. Кудрявый, черноглазый – точно на Миролюба похожий – с перевязанной худой ручонкой. Встал, неуклюже поклонился, поприветствовал как полагалось. Хоть и видно было, что слезы еле сдерживает: стоять на зашибленных ногах больно. Но не заплакал. «Добрый воин будет», – мельком подумал тогда Любим, а потом это случилось. Как его малой там говорил? «Как увидел ее, так дух вышибло»?

Вот и у Любима вдруг дух вышибло. Сперва думал: оттого, что малец, которого воин уже из дружинного двора вынес, дернулся в крепких руках, да Любим решил, что тот дите уронит. Уж потом понял, что это от другого. Просто воеводина жена за воротами ждала да к сыну руки протянула – по вихрастой голове погладить. И подумать Любим тогда не успел, как губы сами сказали:

– А что ж ты, воевода, с милушкой своей не знакомишь? Покажи ту, что такого доброго воина родила, – шутливо проговорил он.

И наверное, до конца дней своих будет помнить, как улыбнулся скупой на эмоции Всеслав да ответил:

– Отчего же не познакомить, князь? – и кликнул: – Улеб, обожди там с Радимкой, князь с Добронегой познакомиться хочет.

И снова дрогнуло что-то от имени простого. Добронега.

Он еще мог сказать, что помутилось что-то в голове, привиделось – не бывает такой красы. Да только, видно, посмеялись боги над ним за его жизнь беспечную да за то, что над малым потешался: «Нету любви той! Выдумки всё! Вон один раз обнимешь свою курносую покрепче, да и пройдет все». А тот в ответ полыхал ушами да злился. Позже Любим думал, что, может, и не так уж неправ он был в тот день. Может, это все оттого, что так ни разу обнять ее и не доведется.

И словом-то они не перемолвились толком. Добронега поздоровалась спокойно, без смущения. Только видно было, что мыслями она за воротами, где сын. Да и ушла почти сразу, забрав с собой покой Любима. И стал он с той поры частым гостем в Свири. Квары в том невольно помогли – лезли, окаянные, будто медом им намазано. Всеслав недоумевал, верно, пару раз даже говорил: «Своих людей хватает, князь, не волнуйся. Вон отец твой не волновался».

Тогда Любим в первый раз понял, что ненавидит Всеслава. За речи эти правильные – нечего было князю в Свири делать, без него управлялись; за улыбку эту спокойную, словно он, князь, ребенок несмышленый, воевода, дескать, лучше все знает. А главное – за то, что пытался он у Любима Добронегу отобрать. Даже ту малость, что была: встречи эти редкие, крохи внимания. Уж он и подарками Радимку заваливал, и вертлявую младшую дочь Всеслава терпел, хоть не нравилась ему девчонка жутко, да ничего не помогало. Была Добронега приветлива, добра, да и только. Но Любим верил, что еще чуть-чуть побудет рядом, еще один взгляд она на него бросит – и у нее тоже дыхание перехватит. И тоже на всю жизнь, сколько бы та жизнь потом ни продлилась.

А потом Всеслав что-то заметил, хоть и был Любим осторожен и спокоен. Это он умел. Его сызмальства слишком спокойным для ребенка считали. А уж с годами и подавно мало что могло выбить его из колеи. Ну, разве что была тьма в памяти, когда малой к Перуну отошел. Но это давно было, Любим верил, что позабыл.

А однажды Всеслав молвил:

– Князь, поговорить с тобой хочу. У меня здесь воинов полный город. Они одного слова моего слушаются, но тяжело мне уже их сдерживать. Охрана твоя всякий стыд потеряла. Не княжеских кровей они, чтобы в любой дом входить да девок наших брать. Образумь их, князь, пока беды не вышло.

Смотрел тогда Любим на Всеслава и думал о том, что впервые слышит такую долгую речь от него, да еще думал, кто ему узор на рубашке вышивал. Еще от матери осталась или уже жена пальцы иглой колола? Да еще думал, что Стремна здесь ревет почти как беспокойное море. Да о чем только не думал, чтобы гнев свой загасить. За все эти месяцы, в каждый свой приезд Любим ни разу не воспользовался своим княжеским правом, хотя мог войти в дом воеводы и взять ту, что ему по нраву. И не сделал бы ничего воевода, а коли бы попытался, так на то охрана у Любима есть. А чужой бы не вмешался в это, хотя бы и кулаки чесались, потому что древнее оно – право княжеское. А то, что его молодцы заскучали да разошлись в Свири… так они в той Свири больно частыми гостями стали. Двое вон даже жен себе взяли, а Всеслав смеет ему, Любиму, указывать! И стала накрывать пелена, как тогда, когда смотрел в застывшие глаза малого. В синие-синие. Почти такие же, как ее. Попробовал успокоиться тогда Любим, почти получилось, да увидел на воеводином запястье кожаный плетеный оберег и подумал снова о той, что его сделала, и вырвалось тогда злое:

– Прекратят, воевода. Только не обессудь, я вместо них правом княжеским воспользуюсь. Да в твой дом войду.

Застыл Всеслав, будто стужей его приморозило. И все смотрел безмолвно, только грудь под рубашкой ходуном ходила. А Любим ненавидел его в тот миг всей душой за то, что тот еще смеет думать, кого отдавать в жертву, ее или кучу безымянных девок. Смеет еще сомневаться в выборе, подлец! И когда уже князь сам едва не заорал в лицо воеводы: «Как ты смеешь еще думать?!» – Всеслав ответил, с трудом разжимая зубы:

– Ее не получишь.

И ушел тогда князь с берега Стремны, а в голове колоколом звенело: «Ее не получишь». А черное, злое, уже застлало разум. Осталась только мысль о том, что ошибается воевода. Он – князь, и он все получит.

Как добрался до воеводиного дома, Любим не помнил. Помнил только, что охрана его была за спиной.

Добронега стояла, склонившись у стола, за которым сидела измазанная кашей младшая дочь воеводы. И снова как кипятком окатило: тот посмел привести в дом меньшицу! Посмел, когда у него уже была она!

Любим помнил, как Добронега подняла взгляд и вмиг отшатнулась. И как подхватила на руки перепачканную девчонку. Помнил, как что-то выкрикивал ей в лицо, а девчонка ревела так, что в ушах звенело. Помнил испуг в синих глазах и то, как скользили по плечам тугие черные косы, когда Добронега качала головой. Отказывала… Она отказывала ему!

А потом Любим помнил чью-то хватку на плечах. Обернулся с единственным желанием убить того, кто смеет его сдерживать, и увидел воина, которого воевода называл Улебом. Едва успел крикнуть своим, чтобы того убрали с дороги, как появился сам воевода. Чернота разом спала, и звенеть в ушах перестало. Только слышно было, как орет девчонка на руках Добронеги. И сказал тогда Любим спокойно:

– Либо моей будешь, либо вдовий наряд примеришь.

А Добронега отшатнулась к печи и испуганно посмотрела на Всеслава. И был миг, когда она готова была шагнуть к нему, Любиму, но вмешался все тот же Улеб:

– Злое ты задумал, князь. Вся Свирь встанет.

И отступил князь, ненавидя эту правду, и тем же днем уехал из Свири.

Боги не преминули наказать его, когда две седмицы спустя оказался в его доме старый хванец. Князь принял его сперва приветливо, потому что с детства слышал об этих чудесниках столько всего, что сам чуть не богами их считал. Да только хванец тот, едва наедине остались, молвил:

– Зло рядом с тобой, князь. Зло, что на другое зло ответит. И оно сына заберет.

Рассмеялся тогда Любим, но на душе от слов тех осадок остался. Велел принять хванца как доброго гостя, но больше старался с ним не видеться. А еще Миролюба охраной окружил, точно как себя. Не понимал малец, отчего раньше можно было одному в рощу бежать, а теперь только во дворе да только с воинами за плечами. Но не мог Любим те слова из головы выкинуть.

Еще две седмицы пролетели как во сне. Старался Любим привычными заботами мысли о Свири перебить. Про Добронегу почти не вспоминал. Запрещал себе думать. Только душными ночами она во сне приходила. Да добром там все было, не было испуга в синих глазах. А еще знал князь, что не окончен их разговор, и Всеслав теперь изо дня в день будет ждать, когда же Любим возьмет свое… по праву. И нет-нет да екало в груди. А ну как и вправду взять? Раз в жизни наплевать на все! И чуяло сердце, что согласится Добронега. Хоть не добром, но согласится. Потому что сердце женское – оно другое. Добронега не станет думать о том, что Свирь поднимется да воеводины воины на княжьих пойдут. Ей-то что до того будет, коли ее мужчина дымом в небеса уйдет.

Потому-то и вздрагивало сердце князя. Чуял он скорую развязку. Только не оттуда она пришла.

Когда явился гонец от свирского воеводы с вопросом, ехать ли Всеславу к князю или нет и брать ли с собой сына, Любим даже застыл. Позабыл совсем, что не только подарками задаривал сына воеводиного, а еще обещал ему дочку свою в жены. Подумав, ответил: «Пусть едет», потому что при всем люде то обещание давал. Отказать уже не мог, да и не хотел. Неизвестно, как теперь все сложится. А Свирь – она и есть Свирь. Ее терять нельзя. Она – единственный щит на пути кваров.

Любим приказал готовить Златку к знакомству, хоть и не видел в том смысла. Один постреленок только на коне боевом ездить начал, да пока через раз с него падает, а вторая еще и косы плести не умеет. Но слово есть слово. Только не довелось ему побывать на празднестве в честь знакомства, без него оно прошло, если вообще было. Потому что в день приезда воеводы он наконец дозволил своим воинам свозить Миролюба на рыбалку, чтобы тот хоть на праздничном обеде не капризничал, – совсем мальчонка извелся взаперти.

К вечеру пришлось вспомнить слова хванца, когда ни воины, ни Миролюб не вернулись. Следующие дни прошли у князя все в том же черном дурмане, а в редкие минуты сна приходил к нему малой и осуждающе качал вихрастой головой. И каждый раз была его грудь затянута обрывком плаща Любима, да все одно сочилась алая кровь, текла в сыру землю. И просыпался князь в холодном поту.

Его воины сбились с ног. Любим видел такое, только когда искали убийцу отца. Убийцу так и не нашли, как не могли найти и Миролюба. Минуты утекали, а княжич точно под землю провалился. На третий день Любим вспомнил о старом хванце. Бросился на его поиски, боясь, что не успеет. Он твердо верил, что старик и забрал его сына, иначе с чего он там молол про зло. Но хванец и не думал прятаться. Пришел сам и спокойно смотрел в глаза князя. Снова стал нести пустое, тогда Любим пригрозил, что каленым железом выбьет из него правду. Боги не боги те хваны… Любиму уже было все равно. Старик не испугался. То ли вправду верил в то, что святые они и не посмеет князь его тронуть, то ли умом от княжеского гнева тронулся.

А Любим и сам будто с ума сошел, велел старика в цепи заковать. Воины замешкались: они-то тоже глупые басни про хванов сызмальства слушали. Да пока его люди в оцепенении стояли, воевода свирский вмешался. Молвил, будто по молодости довелось ему хванца живого видеть, да что неспроста-де говорят, будто они многое ведают. Князь и Всеслава бы в цепи заковал, да сейчас каждый воин на счету был, потому он отступил в сторону, позволив воеводе подойти к старику. Любим стоял и слушал, как старик рассказывал, что «сын князя во сырой земле, да жив пока». От тех слов Любиму даже грудь сдавило. Примерещилось, что зарыли его кровинушку живьем, что земля на грудь давит да ручкам пошевелиться не дает. Не мог он слушать бред старца. Еле держался, чтобы не схватить того за плечи да не вытрясти из него всю душу. Но не успел – случилось страшное. Помощница Смерти постучалась в ворота княжеского терема. В ее руках был небольшой сверток. Любим велел впустить ее.

Старуха шла неспешно, точно глумилась над княжеской бедой, точно невдомек ей было, что вестей о сыне Любим ждет как глоток воздуха. Во дворе наступила тишина. Замолчал старый хванец, стихли причитания няньки Миролюба, невесть как оказавшейся среди воинов. В этой немой тишине слова Помощницы Смерти казались дикими, их не хотелось слышать. Старуха сказала, что нашла сверток на пороге своего дома. В сверток она не заглядывала, но знает, что там. «Увидела», – коротко пояснила она. Рука Любима не дрогнула, принимая сверток. И голос не дрогнул, когда он спросил, что еще может рассказать женщина. В ответ услышал то, что и ожидал: «Мы не с людьми. Мы не можем объяснить то, что видим. Я не знаю, где твой сын, князь, знаю только, что он жив».

А в свертке оказалась детская кисть, и заледеневший Любим почему-то подумал, что левая – это ведь ничего: получится еще из Миролюба воин. И не из таких получались. А потом осознал, что все это – правда, и был бы рад окунуться в спасительную черноту, когда не знал и не ведал, что творил, только разум был ясным. Словно боги снова над ним смеялись.

Еще в свертке оказалась карта: истрепанный лист пергамента, на котором была обозначена пограничная часть княжеских земель. В том месте, где Стремна впадала в море, был нарисован неведомый Любиму знак, а над ним на правильном словенском написано: «Через два дня мы пройдем по Стремне. Мы не должны видеть ни одного твоего воина. На третий день ты получишь сына».

Теперь Любим ясно осознал, что боги насмехались. Сын – или десятки сожженных и разграбленных деревень… Сын – или сотни безымянных людей…

Краем глаза он увидел, как свирский воевода дернулся. Видно, тоже прочел.

Любим обратился к Помощнице Смерти, раз за разом заставляя старуху рассказывать о том, что она видела, понимая при этом, что все это бесполезно, что он не может отдать земли своих отцов… и сына тоже не может отдать. Будь прокляты эти квары! И Свирь с ее воеводой!

Любим даже не заметил, что Всеслав исчез со двора. Той же ночью исчезли все его воины. Впрочем, тех воинов и было-то всего две дюжины. Любим уже готов был поутру отправляться за ними в погоню – мнилось ему, что свирский воевода так отомстил за обиду: отнял единственного сына. Но слуги сказали, что воеводин сын остался в княжеском тереме с одним из свирских воинов. И Любим передумал снаряжать погоню. Для него начался еще один долгий день поисков.

Вечером вернулся свирский отряд, сократившийся на треть, и на руках вошедшего во двор воеводы забылся в беспамятстве Миролюб. Князь едва помнил, как прижимал к себе сына, как звал лекаря да не хотел отдавать ребенка даже рыдающей Милонеге. Проклинал богов за сверток, что принесла Помощница Смерти, и благодарил за то, что все же вернули сына.

Лекарь уложил ребенка тут же, на плащ, постеленный воеводой Свири. Любим заметил, что Всеслав бережет правый бок.

– Как нашел? – хрипло выдавил Любим.

– Хванец сказал: «Жив, но под землей. Чужой ведун зовет его в чужой обряд». Обряд – это квары. А квары всегда у воды. Мы у реки искали.

– Мы эту реку едва вспять не повернули, – зло выдавил князь. – Не было его там!

– У самой реки не было. Но в лесу землянка была, – не отрывая глаз от ребенка, ответил Всеслав. – Один из молодых псов от дома за нами увязался, да по дороге отстал. Думали, назад в Свирь вернулся, а он сегодня нас догнал. Его, видно, волки потрепали. Златка твоя рубашонку братову дала, вот пес мальчонку в землянке и нашел.

Князь смотрел на Всеслава и еле сдерживал ярость. На себя – за то, что не стал вслушиваться в бред хванца, на проклятого хванца – что не мог сказать раньше, до того, как покалечили Миролюба, на воеводу – за то, что он успел, смог, в то время как сам Любим так и не сумел найти сына… да еще на то, что так и не взял себе Любим лобастого свирского щенка. Резко отвернувшись, он увидел, как Милонега гладит сына по голове – точно так же, как когда-то Добронега гладила Радима целую жизнь назад. А потом мальчик пошевелился и со стоном повернул голову. Унизанные перстнями пальцы Милонеги запутались в седых прядях. Милонега согнулась, будто ее ударили, и беззвучно зарыдала, а позади них вдруг послышался жалобный вой. Любим обернулся на звук. На руках одного из воинов скулила крупная собака с перевязанными шеей и боком. То ли о себе она жалела, то ли о мальчонке. Милонега распрямилась и посмотрела на воина с собакой. Тот смутился и отступил за спины товарищей, словно боясь, что пса сейчас выкинут со двора.

– Кликните Надина. Пусть он пса посмотрит, – неестественно спокойно произнесла Милонега, а потом, не удержавшись, всхлипнула в голос и ухватилась за запястье мужа: – Пусть Всеслав просит все что захочет! Мы у него в долгу неоплатном!

И сжала так, что у Любима рука занемела. Князь медленно повернулся к Всеславу и, едва взглянув в его глаза, сразу понял, что тот попросит.

На следующий день лекарь сказал, что Миролюб оправится, не просто, не скоро, но оправится, и Любим смог наконец отойти от постели сына. Милонега же так и поселилась в детской на долгие месяцы.

Свирцы собирались уезжать. Любим вышел во двор и долго смотрел на то, как два воина пытаются придумать, как устроить на седле собаку, чтобы та перенесла дорогу.

– Телегу возьмите, – сказал он наконец. – Медленней, зато пес ваш цел будет.

Воин помоложе засиял улыбкой и бросился вслед за Надином, князевым псарем, который, заслышав слова князя, уже спешил через двор. А сам Любим все ждал, чем же попросит отплатить воевода.

Воевода появился во дворе один; видно, сын его еще был на женской половине – прощался со Златой. Любим смотрел на то, как идет в его сторону Всеслав, и снова злость поднималась в груди. Злость на себя, на воеводу, на богов.

– Князь, хванец исчез! – откуда-то сбоку вынырнул перепуганный дружинник. Любим все-таки приказал заковать старика в железо, чтобы потом решить, что с ним делать.

– Как исчез?! – громыхнул князь.

И, распекая бледнеющего на глазах воина, князь уже понимал, как удалось исчезнуть хванцу. Он мог наказать охрану, мог хоть до смерти запороть половину челяди, виновного все равно не покарает. Потому что виновный даже не замедлил шага, направляясь к Любиму через двор, и глазам было больно от парадного алого плаща. Двор заполнился взбудораженными людьми. Кто-то шептал про исчезнувшего хванца, где-то скулила раненая свирская собака, а Всеслав остановился напротив Любима, и у него хватило наглости громко произнести:

– Дозволь просить, князь.

И Любиму ничего не оставалось, как кивнуть, сжав зубы.

– Освободи Свирь от княжеского права. Пусть твоя охрана прекратит брать то, что ей глянется. А ты уж ей пример покажи.

Любим не помнил, как в его руках оказалась плетка. Осознал, что сжимает упругую рукоять, только когда хлыст рассек воздух и прочертил полосу по лицу воеводы Всеслава. Тот словно чуял – прикрыл глаза ладонью. Мог бы и плеть перехватить, но не стал. И Любим кожей почувствовал, что весь двор смотрит на него, что сейчас каждый видит, как он отблагодарил спасителя своего сына. И не объяснишь им ничего. Впрочем, он князь. Он не должен объяснять.

– Так что, князь? – утерев кровь с лица, спокойно переспросил Всеслав, словно и не было ничего.

– Я исполню твою волю, Всеслав, – негромко ответил Любим и даже не добавил то, что так рвалось из груди: «Берегись!»

Всеслав со своими воинами и с частью княжеских в тот же миг умчался в Свирь, ощетинившуюся клинками и приготовившуюся к встрече с кварами. Квары все же вошли в Стремну, как и было сказано в свитке, но вновь пришлось им повернуть назад. Как и десятки раз до этого.

А Любим сдержит свое слово. Больше ни один воин не возьмет в Свири то, что ему по нраву, без согласия. И он сам будет подавать им пример. И спустя месяцы, приехав в Свирь, он увидит, что Добронега знает о том, что случилось на княжьем дворе, хотя готов будет голову положить за то, что не Всеслав рассказал ей об этом. Воевода не стал бы, потому что прекрасно знал, что женское сердце услышало бы это невысказанное «Берегись!».

Любим почти заставит себя забыть о Добронеге. Квары помогут. Квары, которые снова как одержимые будут рваться вглубь земель через Стремну раз за разом. И он почти позабудет о синеглазой жене воеводы. Почти…

Они увидятся снова лишь спустя годы, когда Свирь будет хоронить своего воеводу. Вдова воеводы будет кротка, тиха, но, прощаясь с князем, бросит на того один-единственный взгляд – и Любим поймет, что она действительно услышала его «Берегись!» и не забыла того, что сказал Любим в порыве ярости годами ранее. Верно, будут те, кто не поверит в то, что Всеслав погиб от кварской стрелы. Но лишь одна Добронега будет знать точно, что это – цена больной княжеской любви. Той самой, настоящей, которая остается на всю жизнь, как говорил когда-то младший брат Любима, алея ушами.

Но, может, все же прав был как раз Любим, когда потешался над малым? Может, и вправду, обними он хоть раз свою любовь – сумел бы выбросить ее потом из головы, из сердца?.. Только так и не довелось. Воевода Всеслав оплатил своей жизнью вечную жажду князя Любима.

Кто ты?

Я смотрю на тебя, и сердце как будто с обрыва вниз.

Кто ты?

Я признала тебя своим, отыскав среди сотен лиц.

Кто ты?

Под рукой мягким шелком полоска кожи и ровный пульс.

Кто ты?

Я хотела быть храброй, но, кажется, все же тебя боюсь.

Кто ты?

Тихий голос и взгляд, точно выстрел, глаза в глаза.

Кто ты?

Видно, мир этот все же тобою меня наказал…

Кто ты?

Заколочены намертво ставни твоей непростой души.

Кто ты,

Не-герой не-романа, который покоя меня лишил?

Глава 14

К счастью, никто больше ничего не вливал в меня силой. Признаться, я опасалась, что это повторится, но все обошлось, несмотря на то что перенервничала я гораздо сильнее, чем во время обряда погребения. Впрочем, возможно, дело было в том, что я приложила массу усилий, чтобы это скрыть. Я не просто не стала прятаться в доме Радима, а вернулась за стол и прилежно высидела ужин до конца. Смеялась шуткам Миролюба, не отстранялась от него, когда он наклонялся чересчур близко и шептал на ухо разные глупости, улыбалась князю и Радиму. Я сделала в тот вечер невозможное – ни одна живая душа не заметила, как сильно я испугалась встречи с Ярославом. Разве что Альгидрас… Но Альгидраса я больше не видела.

Миролюб вызвался проводить нас с Добронегой до дома, и следом за нами увязались два воина в синей форме. Я испытала облегчение оттого, что мне не пришлось оставаться с ним наедине. Мы неспешно шли по утоптанной дороге, и я вполуха слушала разговор Миролюба и Добронеги, вдыхая полной грудью прохладный воздух. Отчего-то мне было душно, словно сейчас стоял знойный полдень. Где-то вдалеке неистово лаяли собаки.

То там, то здесь на заборах горели кованые фонари. Интересно, Свирь освещают каждую ночь или это в честь приезда гостей? Я поняла, что ни разу не выходила за ворота после наступления темноты.

Миролюб улыбнулся и чуть толкнул меня плечом:

– О чем задумалась, ясно солнышко?

– Собаки разлаялись, – ответила я.

– Столько чужих в городе, – откликнулась Добронега, – вот псы с ума и посходили.

Я кивнула, но вдруг подумала: что-то в этом лае кажется мне странным. Точно в другие ночи псы лаяли иначе… Впрочем, Миролюб не дал додумать, вновь будто случайно задев меня плечом. Мы долго прощались у ворот, и я слышала, как Серый гремит цепью за забором. Почему-то это меня успокаивало. Миролюб крепко сжал мою руку на прощание, и, глядя в его глаза, я поняла, что, похоже, до этого Всемила не была к нему так благосклонна. Сейчас он выглядел совсем не так, как в начале вечера. Он был расслаблен и весел. Словно этот нежданный поцелуй снял напряжение между нами. Ну, ему, видимо, так казалось. Мне-то это предвещало одни проблемы.

В доме было прохладно – нам явно стоило прикрыть ставни перед уходом. А еще здесь было темно, и я с колотящимся сердцем замерла у порога, ожидая, пока Добронега разожжет лампу.

Наконец лампа зашипела, и тусклый свет выхватил из мрака часть комнаты. Я поймала себя на том, что намертво вцепилась в край шали Добронеги, и, если бы сейчас случилось что-то неожиданное – выскочил расшалившийся котенок, упал ухват, – я бы точно перебудила криком всю Свирь. Разжав занемевшие пальцы, я выпустила шаль. Добронега, казалось, этого не заметила. Она молча налила молока в миску котенку и проверила, закрыта ли вьюшка у печи, а я все стояла у двери, пытаясь побороть приступ паники. В Свири находился Ярослав, заманивший Всемилу в руки убийц, и я ненавидела его всей душой за то, что не могла сдвинуться с места от страха, понимая, что мне нужно войти в покои Всемилы, в которых темно и открыты ставни. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я шагнула к матери Радима и крепко ее обняла. Почти ожидала, что Добронега меня оттолкнет, но она только крепче прижала меня к себе и погладила по волосам.

– Устала? – услышала я ее негромкий голос.

– Нет, – я помотала головой и все-таки спросила: – Я сегодня все не так делала? Все было плохо?

– Плохо все было много лет назад, – задумчиво ответила мать Радима. – А еще плохо было, пока тебя искали. А сейчас хорошо все.

Я усмехнулась. Да уж. Все познается в сравнении.

– С Миролюбом, смотрю, добром порешили? – как бы между прочим спросила Добронега, и я обняла ее еще сильнее, боясь посмотреть в глаза.

– Он… хороший, – пробормотала я.

Мне показалось, что Добронега вздохнула с облегчением. Или же наоборот?

– Хороший, дочка. Кабы еще в Свири жить остался, так совсем хорошо было бы…

Я отстранилась от Добронеги и попыталась улыбнуться. Мать Радима улыбнулась в ответ.

– За что князь так ненавидит Олега? – спросила я.

– Хванов винит в том, что с Миролюбушкой маленьким стало. А почему ты спрашиваешь?

– Просто… – пробормотала я, не зная, как выкрутиться. – Неприятно сегодня вышло.

– Неприятно, – согласилась Добронега, глядя на меня.

– И все же ты его не любишь.

Я не стала уточнять, что говорю про князя. Ожидала, что Добронега сделает вид, что не поняла, но она серьезно кивнула:

– Оттого и не люблю. Князей легко издали любить.

Я открыла было рот, но промолчала. Знание было где-то рядом. Мне нужно лишь успокоиться и вытянуть его, будто за ниточку…

Меня обдало холодным потом. Нить… пряжа… Прядущие…

Господи, с этим Ярославом у меня совсем из головы вылетело то, что так выбило меня из колеи там, на крыльце. Прядущие!

Добронега снова погладила меня по голове и потянулась зажечь вторую лампу, чтобы взять с собой. А что, если спросить мать Радима? Я глубоко вздохнула, глядя, как разгорается маленький огонек.

– Доброй ночи, – устало улыбнулась Добронега. – Отдохни хорошенько. Завтра будет долгий день.

– Доброй ночи. Ты тоже.

Когда Добронега была уже в дверях, я все-таки решилась:

– Я еще спросить хотела… Олег про прядущих сегодня воинам рассказывал. Кто они?

Добронега внимательно посмотрела на меня и легонько пожала плечами:

– То у Олега надо спрашивать. Это у него голова сказаний полна.

С этими словами она скрылась в своих покоях.

Я подхватила лампу и медленно побрела в спальню Всемилы, поставила лампу на сундук, стянула с себя праздничный наряд, подумала и, отбросив прочь ночную рубашку, надела домашнее платье. Уснуть я все равно сейчас не смогу. Прядущие… Прядущие…

– У Олега, говорите, спрашивать… – пробормотала я и тут же вспомнила лихорадочный шепот Альгидраса и его обещание ответить на вопрос. А еще вспомнила, что он обещал рассказать о Помощнице Смерти. К тому же я хотела еще спросить о Каменной Деве.

Я даже не успела осознать, что делаю, а ноги уже несли меня прочь из дома. Выскользнув на крыльцо, я оглядела темный двор. Серый тут же метнулся чернильным пятном и ткнулся мокрым носом мне в руку.

– Серый, мне нужно выйти, – пробормотала я.

Впрочем, с одной стороны, выйти мне было нужно, но с другой… Я вспомнила исказившееся от ужаса лицо Ярослава и присела на ступеньку. Разумнее всего было бы подождать до утра. А уже утром… Да уж, а утром вывернуться наизнанку в попытках поговорить с Альгидрасом наедине. Что-то мне подсказывало, что он не будет гореть желанием со мной общаться, несмотря на все его обещания. Сколько раз нам удавалось оказаться наедине за то время, что я здесь? И сколько из тех несчастных раз он был настроен поговорить?

И все же выходить на улицу ночью было безумием. Но я себя знала. Если уж я хоть на миг всерьез задумалась, что мне нужен Альгидрас прямо сейчас, я же не успокоюсь, пока не попытаюсь прямо сейчас его раздобыть! Это значит, еще одна бессонная ночь мне гарантирована. Как там говорила Добронега? «Завтра будет долгий день»? В моем случае он завтра будет бесконечным и закончится очередным вливанием в меня чего-нибудь против моей воли.

Я задумалась. До дома Альгидраса отсюда недалеко. Я запомнила дорогу и была уверена, что смогу его найти. Это – в копилку доводов за ночной рейд. Но как же страшно-то там… Мелькнула шальная мысль взять с собой Серого, но я быстро отмела ее прочь. Во-первых, я понятия не имела, есть ли здесь где-то поводок, а во-вторых, не испытывала иллюзий насчет того, что смогу удержать Серого, если тому вздумается куда-то рвануть.

Тут же стала очевидной и другая проблема. Пес не привязан и, значит, может запросто выбежать вслед за мной. Я могла бы его привязать, и тогда мне не пришлось бы запирать калитку, выходившую на огороды. Но вдруг кто-то войдет во двор? Ведь я, по сути, ничего не знала о ночной жизни Свири. Вдруг здесь ходят дозоры и обращают внимание на незапертые двери, вдруг злоумышленники… То, что Радим держит здесь всех в ежовых рукавицах, еще не значит, что здесь прямо так уж безопасно. Ярослав вон тоже жил среди свирцев.

Рассеянно погладив Серого, я поднялась со ступенек. Нет, все равно не смогу уснуть. Я просто обязана понять, что все это значит. Решившись, я направилась к калитке. Серый неотступно следовал за мной, только больше радостно не повизгивал. Наоборот, шерсть на его загривке встала дыбом, и стоило мне добраться до задней калитки, как он едва слышно зарычал.

– Серый, миленький, пожалуйста, будь умницей. Мне очень нужно выйти. Я ненадолго.

Пес повел ушами и низко опустил голову, словно прислушиваясь. Я быстро оглядела калитку изнутри. Как раз в этот миг из-за облаков вышла большая луна, залив все вокруг серебристым светом. Некстати в голову полезли глупости про полнолуние, оборотней и прочую нечисть, но я решительно тряхнула головой. Этот мир, конечно, странный, но все же не настолько. По крайней мере, я на это очень надеялась.

Изнутри калитка была заперта на большой засов, который при открывании поднимался вверх, а при закрывании опускался в металлическую вкладку на бревне. Я быстро огляделась вокруг в поисках веревки. Веревки не было, и мне пришлось пожертвовать поясом с домашнего платья. Крепко привязав пояс к засову, я попробовала его поднять. Порядок. Узел не мешал. Стоило отпустить засов, как он упал точно во вкладку, лязгнув при этом так, что я зажмурилась. Затаив дыхание, я ждала, что Добронега вот-вот меня хватится. Звук непременно должен был ее разбудить. Но в доме по-прежнему было тихо. Так, сейчас мне нужно перекинуть пояс на ту сторону, выйти наружу и тихонько опустить засов на место. Калитка закроется, а пояс останется свисать со стороны улицы, и я смогу попасть внутрь. Целую минуту я гордилась своей изобретательностью, пока рядом не раздалось поскуливание. Чудесно, стоит мне открыть калитку, как ночные улицы украсит собой этот миленький пес.

– Серый, иди в будку!

Ноль эмоций.

– Серый! – прошипела я, взмахнув рукой в направлении будки.

Пес не сдвинулся с места. Я глубоко вздохнула, и мой взгляд зацепился за дровяницу.

– Серый, давай поиграем. Ты палочки носишь?

Серый вильнул хвостом. Ну, вот и отлично. А то я уж забеспокоилась, что он весь из себя такой серьезный.

В первый раз я бросила палку совсем недалеко. Серый сорвался с места и через секунду уже стоял передо мной, радостно виляя хвостом. Я вынула из огромной пасти изрядно обслюнявленную палку и отбросила ее чуть подальше. Серый бегал до обидного быстро. Так я даже калитку открыть не успею. После пятого броска Серый вернулся не так скоро. Видимо, решил, что я настроена на долгую игру и можно не торопиться. Я бросила палку в шестой раз и, пока Серый поднимал тучи пыли по двору, подняла засов и перекинула пояс от платья через забор, придерживая засов, чтобы тот не упал. Серый вернулся и толкнул меня под колени.

– Молодец, хороший мальчик!

Свободной рукой я зашвырнула палку как можно дальше и услышала плеск воды. Видимо, палка попала в корыто, стоявшее у бани. Серый метнулся в ту сторону, а я выскользнула за ворота, захлопнула калитку, и мое сердце ухнуло в пятки, потому что одновременно произошло несколько вещей: конец пояса взметнулся над забором, а с той стороны раздались лязг засова и глухой удар, с которым Серый врезался в доски. Пес не залаял и не взвыл. Он стал яростно скрести доски с противоположной стороны. Я так и не поняла, действительно ли сильно лязгнул засов, потому что сердце колотилось в ушах набатом, но от души понадеялась, что раз Добронега не проснулась от топота Серого по двору, то не проснется и сейчас. Чудесно. Обратно я теперь не попаду. Остается поздравить себя с умением составлять грандиозные планы и изящно воплощать их в жизнь! Бестолочь!

Я огляделась по сторонам и еле сдержала дрожь. Как бы банально это ни звучало, но вокруг было темно и страшно. Едва различимые грядки уходили вдаль, исчезая в чернильных очертаниях леса. Я знала, что лес далеко, но сейчас, в темноте, все сливалось, и мой мозг не мог мыслить рационально. Ночью все выглядело иным и враждебным. Не давая себе возможности окончательно испугаться и вообразить в красках то, что может таиться в темноте, я быстро пошла вдоль забора по утоптанной тропинке.

Обойдя двор, я оказалась на улице и удивилась тому, что здесь гораздо темнее, чем мне казалось раньше. Фонари на улицах, видимо, уже погасили, да еще, когда мы возвращались домой, у воинов Миролюба были факелы. У меня же не было ничего. И в первую очередь мозгов. Ведь даже если я захочу сейчас вернуться в дом, мне придется колотить в ворота, пока я не разбужу Добронегу, а завтра вся Свирь будет об этом знать. Как бы странно это ни звучало, но в Свири был только один человек, к которому я могла сейчас пойти. И это был явно не брат Всемилы.

Улицу, на которой стоял дом Добронеги, я прошла просто быстрым шагом, не давая себе сорваться на бег, потому что мне было очень страшно и я знала, что, если побегу, мне станет еще страшнее. К тому же моя уверенность в том, что я помню путь к дому Велены, заметно ослабла в темноте.

Свернув на соседнюю улицу, я оказалась в тусклом пятне света от болтавшегося на ветру фонаря. Странно… почему же тогда на улице Добронеги фонари не горели? Здесь же у каждых ворот темноту вспарывало тусклое желтое пятно. Мои нервы предсказуемо не выдержали, и я побежала. Стоило мне сорваться с места, как тут же стали слышаться топот и шорохи, замелькали тени. Как будто за мной гнались все фольклорные чудовища, вместе взятые. Пожалуй, с такой скоростью я не бегала никогда. Я едва не промчалась мимо дома Велены, лишь в последний миг заметив резьбу над воротами. Резко развернувшись, я прижалась спиной к холодным доскам забора, в панике оглядывая пустую улицу. Конечно, никого там не оказалось, но я не верила своим глазам. Сердце колотилось в горле, а ладони были липкими от пота. Я едва перевела дыхание и только тут поняла, что ничем не спасла ситуацию. Чем лучше будет Радиму, если завтра вся Свирь узнает, что его сестра ломилась ночью в дом его побратима?

Я еще раз посмотрела на пустынную улицу и сглотнула. Пойти назад? Одной?

Внезапно раздался резкий стук, и я едва не вскрикнула, в последний миг зажав рот ладонью. Удар повторился, и ворота чуть покачнулись. Собака. Точно так же, без лая, бился Серый, когда я вышла за калитку. Внезапно из-за ворот раздалось приглушенное рычание – и мой желудок сжался. А если кто-нибудь из этих псов выскочит на улицу? Чем я только думала?!

Я огляделась в поисках колокольчика. Ну, это же Альгидрас «со своей ученостью». Вдруг тут у него что-то вроде звонка есть? Звонка не было… надежды на будущее тоже. Я в отчаянии хлопнула ладонью по забору, и это словно послужило сигналом для пса. Глухое рычание превратилось в злобный лай. Я отскочила от забора и вздрогнула, услышав ответный лай за соседним забором, а потом еще один и еще. Прижавшись к стволу большого дуба, росшего у забора, я внезапно поняла, что, пока я бежала по улице, ни одна собака не лаяла. Зато сейчас они наверстывали упущенное.

За лаем я не услышала, как распахнулась калитка. Лишь увидела какое-то движение и успела подумать, что сейчас выскочит собака. Но собаки не было. На улице появился встревоженный Альгидрас, и, что самое смешное, меня он не заметил, потому что поначалу лихорадочно оглядывал улицу, словно ожидая кого-то на ней увидеть. Он негромко произнес что-то по-хвански – слов я не поняла, но это явно было ругательство, – потом резко прикрыл калитку за своей спиной и только тут заметил меня. Сюрприз удался. Альгидрас вздрогнул и сделал шаг назад, почти так же, как Ярослав этим вечером.

Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, как-то объяснить, но не смогла выдавить из себя ни звука. То ли от ужаса, то ли от быстрого бега.

Альгидрас рванулся ко мне и потянул меня в пятно света.

– Цела? – резко спросил он и, не дождавшись моего ответа, начал крутить меня во все стороны. Я никак не ожидала того, что он окажется вдруг таким сильным, а еще не могла понять, почему он так странно себя ведет.

– Цела, – наконец смогла выдавить я, и Альгидрас разжал руки, а я подумала, что у меня теперь будут синяки.

– Точно не порвали? – прищурился он.

– В каком смысле? – спросила я, окончательно сбитая с толку.

– Так, вижу, цела, – так же невпопад ответил этот милый мальчик и тут же с подозрением уточнил: – А собаки вообще были?

– Где?

Разговор двух умных людей, честное слово.

– Ветка залаяла. Я думал, что собака из общей псарни… А ты что здесь делаешь? – очнулся Альгидрас, и я поняла, что не заготовила речи.

– Мне нужно с тобой поговорить, – произнесла я фразу, с которой обычно начинается большинство неприятностей.

– А до утра это не ждало?

До меня внезапно дошло, что на дворе вообще-то ночь, и то, что не спится мне, совершенно не означает, что не спится Альгидрасу. Я быстро оглядела его с ног до головы. Нет, он определенно не выглядел как человек, которого подняли с постели. Я, правда, не знала, как тут спят мужчины, но вряд ли все-таки в том же, в чем ходят по улице. На Альгидрасе были темные штаны и серая рубаха того же покроя, что здесь обычно носили. На разбуженного он похож не был, но все же…

– Я тебя разбудила? – все-таки произнесла я в ответ на его выжидающий взгляд.

– Нет, – коротко ответил он и, в свою очередь, осмотрел меня с ног до головы.

Я тоже покосилась на свое платье. Отсутствие пояса было не самой страшной его бедой: по всему подолу виднелись мокрые грязные разводы, оставленные палочкой, с которой играл Серый. Я нервно потерла самое больше пятно, сделав его еще больше. Оказалось, что мои руки были ненамного чище платья. Молодец я. Эффектно появилась.

– Эм… – подал голос Альгидрас, уставившись на мои домашние туфли.

Переобуться я, оказывается, тоже забыла.

– А ты откуда? Случилось что?

– Если я скажу, что со встречи с Миролюбом, ты поверишь? – нервно пошутила я и тут же прикусила язык, когда Альгидрас медленно поднял взгляд от моих туфель и совершенно спокойно посмотрел в глаза.

– Если он чем-то тебя обидел, говори. И лучше не мне, а Радиму. Если нет, то я не понимаю, зачем ты…

– Я неудачно пошутила! – перебила я, пока он окончательно не загнал нас в тупик своей фразой. – Я пришла к тебе.

Я еще хотела шутливо извиниться за то, в каком виде пришла, потом поняла, что это может прозвучать двусмысленно, и наконец осознала, как именно смотрит на меня Альгидрас. Как на вредное насекомое, которое не прихлопнут только потому, что связываться не хочется. В этом взгляде было даже не презрение – что-то гораздо сильнее этого.

– Ты пришла из дома? – едва слышно спросил он.

– Да, – кивнула я, лихорадочно пытаясь понять, что же сказать еще, чтобы он перестал так смотреть.

Альгидрас глубоко вздохнул и обреченно спросил:

– Серый где?

– Во дворе. Я вышла, а калитка захлопнулась, и я теперь…

Альгидрас снова вздохнул и что-то сказал по-хвански.

– Между прочим, это некрасиво – говорить так, чтобы тебя не понимали, – на автомате пожаловалась я.

– Это невозможно сказать по-словенски, – в его голосе неожиданно прозвучали язвительные нотки. – Серый не бегает по Свири, и на том спасибо! Будь здесь, я сейчас.

– Где «здесь»? – от ужаса у меня даже горло перехватило и получился невнятный сип. – А если здесь… собаки? Если…

– А до того, как выходить ночью за ворота, ты об этом не подумала? – жестко произнес он.

– Я… почему ты так со мной разговариваешь? Я, конечно, понимаю, что сейчас ночь и… Да ты сам обещал мне ответить на любой вопрос! – закончила я, почувствовав, что голос предательски дрогнул.

Еще тут разреветься не хватало.

– Собак сегодня на улицах нет. Во двор тебя пустить не могу – Ветка отвязана. Я вернусь сейчас.

Альгидрас исчез за калиткой, и я услышала, как он что-то ласково говорит рычащей собаке. Рычание прекратилось почти сразу.

Мне показалось, что его не было вечность. Все это время я до рези в глазах всматривалась в темную улицу, осмысливая услышанное. «Собак сегодня на улицах нет…» А обычно бывают? Я вспомнила, что не раз слышала об общей псарне в Свири, где разводили этих свирепых псов. Их что, выпускают на ночь бегать по улицам? Они здесь все с ума сошли?

Я зябко поежилась, только тут заметив, что до смерти замерзла. Подышав на заледеневшие пальцы, я подумала, что у меня есть шанс совсем закоченеть к приходу Альгидраса. Наконец калитка скрипнула, и Альгидрас буквально вывалился на улицу, едва успев вцепиться в косяк. Я с ужасом смотрела на то, как он заталкивает обратно громадную скалящуюся псину и что-то пытается ей втолковать. Либо мне так показалось от страха, либо псина была действительно еще больше, чем Серый.

Наконец Альгидрасу удалось захлопнуть калитку, и я услышала, как с той стороны лязгнул засов.

– А как ты попадешь обратно? – спросила я, разглядывая куртку в руках Альгидраса.

– А как собиралась попасть ты? – в ответ спросил он и протянул мне куртку: – Надень. Холодно.

– Спасибо, – удивленно пробормотала я, натягивая пахнущую травами куртку. Она оказалась мне немного велика. – Я привязала к засову пояс, но он улетел, – пояснила я, запахиваясь поплотнее.

Альгидрас сдавленно хрюкнул, и я подняла на него удивленный взгляд.

– Улетел, – повторил он, едва сдерживая смех. – Ясно.

Я вздохнула и покачала головой. Лучше мне сегодня молчать: что ни скажу – все невпопад.

– Идем, – произнес Альгидрас, оглядев пустую улицу. – Быстро и молча.

Ветка толкнула ворота с другой стороны, и я невольно схватила Альгидраса за рукав. Он посмотрел на мою руку и осторожно высвободился из захвата.

– Если нам повезет, никто нас не заметит, но здесь у стен есть уши – незачем лишний раз Радима… И так вопросы будут.

– Надо тогда решить, что на них отвечать, – я нервно потерла замерзшие руки, отступая от Альгидраса подальше.

– Тебе отвечать не придется, – сообщил он и кивнул в сторону дороги.

Я почувствовала, как желудок сжался. Неужели у него будут проблемы с Радимом? Снова из-за меня. Слово «снова» ворвалось в мысли неожиданно. Почему-то в этот миг я была уверена, что проблемы уже были. Мгновение спустя я вспомнила слова Добронеги о том, что Радим и Альгидрас «из-за этого и так…». «Из-за этого» – это из-за Всемилы. Что же случилось в прошлом? Я покосилась на Альгидраса. Его лицо в неясном свете луны и отдаленного фонаря казалось бледным и очень сосредоточенным.

– Радим будет очень зол? – спросила я и сразу вспомнила, что уже задавала сегодня этот вопрос после того, как рыдала у него на плече. Боже мой! Это тоже было сегодня?

Альгидрас усмехнулся и ответил:

– Два раза не убьет…

– А один ты как-нибудь переживешь. Я помню.

Он коротко улыбнулся, но больше ничего не добавил.

Вообще-то, он подозрительно много сегодня улыбался. К чему бы это?

Свернув на улицу, на которой находился дом Добронеги, Альгидрас встал как вкопанный.

– Что? – прошептала я, озираясь по сторонам.

– Когда ты шла, фонари горели? – быстро спросил Альгидрас, и в его руке появился нож.

– Нет, – прошептала я непослушными губами, не в силах оторвать взгляда от длинного лезвия.

Нож был едва различим в темноте, но от его вида у меня перехватило дыхание. До этого дня никто не обнажал оружия при мне. Я вспомнила бой и свистящие стрелы. Но все-таки стрелы и нож – это совсем разные вещи. Нож – это готовность убить того, до кого сможешь дотянуться. Я сглотнула. А так ли много я знаю об Альгидрасе? Вспомнилось, как он приветствовал Ярослава как доброго знакомого. А что, если… Не успев додумать эту мысль, я шагнула назад, не отрывая взгляда от ножа. Еще один шаг – и я уперлась спиной в забор. Дальше отступать было некуда.

– Идем, – раздался шепот Альгидраса, и я наконец сумела отвести взгляд от ножа.

Альгидрас даже не смотрел на меня. Он напряженно вглядывался в темноту, будто что-то там видел. Впрочем, может, и видел. Кто их здесь разберет?

– Держись рядом, – коротко бросил он.

Нам нужно было пройти мимо четырех домов. В этот раз мы шли медленно, и мне казалось, что я оглушительно топаю. Альгидрас держал меня за запястье свободной рукой. Во второй он по-прежнему сжимал нож.

Серый с глухим ударом толкнулся в запертые изнутри ворота. Я вздрогнула от неожиданности, потому что думала, что это еще не тот дом. Плечи же Альгидраса резко опустились, и он медленно выдохнул. Будто расслабился.

– Идем, – он быстро потащил меня вдоль забора к задней калитке.

У калитки Альгидрас остановился и легонько толкнул меня в плечо, прислоняя к стене. Не успела я напридумывать себе чего-нибудь лишнего, как он быстро огляделся вокруг, незаметным движением убрал нож и перемахнул через забор. Я так и не поняла, как у него получилось забраться по отвесной бревенчатой стене, только услышала, как он спрыгнул с той стороны, а следом за этим раздалось радостное поскуливание Серого. Калитка быстро открылась, и я даже не успела сделать шаг внутрь, как Альгидрас схватил меня за руку и затащил во двор. Я споткнулась о кинувшегося мне под ноги Серого, почему-то посчитала, что Альгидрас непременно меня подхватит, и с этими мыслями растянулась на земле, тут же ощутив на своем ухе горячий и мокрый собачий язык. Потрясающее завершение дня! Попытки отпихнуть Серого результата не принесли. По-моему, он решил, что мы до сих пор играем. В мою голову некстати пришла мысль, что против такого зверя у человека вообще нет шансов. Ну, разве что это будет кто-то большой и сильный, вроде Радима.

Надо мной раздался негромкий свист, и Серого точно ветром сдуло. Альгидрас помог мне встать и даже деловито отряхнул. Правда, преимущественно свою куртку.

Я подняла на него взгляд и глубоко вздохнула. В моей голове вертелся миллион вопросов. Я не знала, с чего начать, а еще моя уверенность в том, что он мне все объяснит, испарилась без следа. Темнота уже не казалась беспросветной. В небе светила яркая луна, заливая все вокруг нереальным серебристым светом. Серый ткнулся в ноги Альгидрасу с такой силой, что тот пошатнулся. Альгидрас зарылся пальцами в шерсть на собачьем загривке, и огромный зверь замер, впитывая ласку. Я в который раз поразилась тому, как хванец умудряется так быстро успокаивать собак. Впрочем, не только собак. Меня он вон тоже сегодня успокоил.

– Никогда больше не выходи за ворота ночью! – не поднимая головы, сказал Альгидрас.

Его тон был непривычно резким. Я вспомнила нож в его руке, а еще подумала о том, что ему придется возвращаться по темной улице. И снова из-за меня.

– Хорошо. Я не буду, – проговорила я и, не удержавшись, добавила: – Мне к тебе нужно было.

– Тебе не нужно ко мне, – по-прежнему глядя на Серого, ответил он. – Со всеми своими бедами ты должна идти к Радиму.

– А у меня вопросы к тебе!

– Чего ты от меня хочешь? – Альгидрас наконец поднял голову, и в его взгляде была такая обреченность, что я невольно отступила на шаг.

Да что же такое? Мне безумно захотелось как-то поддержать его, сказать что-то хорошее, объяснить, что он все не так понял и я не собираюсь делать ничего плохого. И вдруг я осознала, что могу объяснить все только одним способом. Более того, это внезапно показалось самым верным решением.

Я глубоко вздохнула и выпалила:

– Я не Всемила!

Я ожидала чего угодно: смеха, вопроса, в своем ли я уме, очередной кружки с отваром… Альгидрас же просто опустил взгляд и продолжил гладить Серого, будто ничего не произошло. Я отсчитала шестьдесят гулких ударов сердца и не выдержала:

– Ты слышал, что я сказала?

Он медленно поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом, а потом произнес тихо, но очень четко:

– Никому. Никогда. Не повторяй этих слов.

– Ты мне не веришь?!

Мое сердце упало. Как глупо было на что-то надеяться. Альгидрас своей непохожестью на других сбил меня с толку.

– Здесь тебе никто не поверит, – жестко произнес он, и что-то в его тоне заставило меня поперхнуться следующей фразой.

– Но ты-то? Ты веришь?

– Я еще раз повторяю: ты не должна…

Я изо всех сил схватила его за плечи и встряхнула. Не ожидавший этого Альгидрас покачнулся и перехватил мои запястья, но не оттолкнул – просто сильно сжал руки.

– Мне плевать на то, что и кому я здесь должна, – прошипела я ему в лицо. – Я спрашиваю: ты мне веришь? Что тебе сказала Помощница Смерти? Она ведь сказала тебе, как погибла Всемила?

Альгидрас выпустил мое запястье и крепко зажал мне рот ладонью. От его пальцев пахло железом и деревом.

– Ти-ше! – прошипел он в ответ, почти касаясь губами своей руки, зажимавшей мне рот. Его глаза лихорадочно блестели. – Неужели ты не понимаешь? Никто тебе не поверит! Здесь ты – Всемила. Радим решит, что ты сошла с ума. Или того хуже. Ты хочешь всю жизнь просидеть взаперти? Хочешь его с ума свести? О Добронеге подумай! Или это так сложно: подумать о ком-то, кроме себя?!

Я попыталась ответить, но получилось только мычание. Раньше, когда я видела подобные сцены в фильмах, всегда возмущалась: почему жертва просто не укусит того, кто закрывает ей рот? В этот момент я поняла, что в фильмах не всегда врут. Когда ладонь прижата ко рту так крепко, тут не только укусить – тут вдохнуть толком не можешь. Даже носом. Однако мое возмущенное мычание возымело действие – Альгидрас убрал руку.

– Ты не имеешь права так со мной разговаривать, – зажмурившись, выдавила я. – Ты ничего обо мне не знаешь. Ты неизвестно почему зол на Всемилу и выливаешь это на меня! Тебе не кажется, что так нечестно? Я едва с ума не сошла, когда здесь оказалась. Мне не нравится здесь! Я вообще не понимаю, как это произошло. Я не понимаю Радима, не понимаю Добронегу. Я с ума схожу от этих недомолвок. Я совсем одна здесь! Уж ты-то должен это понимать. Ты тоже здесь чужак!

Я осознавала, что говорю слишком быстро и Альгидрас вряд ли понимает и половину моего бреда. Выдохшись, я замолчала и набралась храбрости посмотреть на него.

– Хорошо, – наконец произнес Альгидрас. – Ты сейчас просто успокойся, ладно?

– Да хватит тебе разговаривать со мной как с сумасшедшей. Я спокойна, – устало произнесла я. – Я просто не знаю, что мне делать.

Альгидрас отстранился. Я поняла намек и выпустила его плечи.

– Спрашивай, что хотела, – негромко проговорил он и снова потрепал по ушам Серого, замершего рядом с нами во время предыдущей сцены.

– Ты мне веришь? – спросила я о самом важном на тот момент.

Он коротко кивнул, не поднимая головы. Я облегченно выдохнула и только тут осознала, насколько боялась его ответа. От облегчения мне захотелось взлететь.

– Тебя это не удивляет?

– Нет, – все так же глядя на Серого, ответил Альгидрас.

– Почему?

– Потому что легенды и предания не всегда врут, – устало вздохнул он.

– Только не говори мне, что я затесалась в местные легенды, – нервно усмехнулась я.

– А еще Серый, – не отреагировав на мою усмешку, ответил Альгидрас. – Всемила взяла его на псарне щенком. Сама выбрала и выкормила. Он не мог на нее броситься.

– Тогда почему ты так злишься на меня, если знаешь, что я не она?

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, прежде чем ответить. Когда он заговорил, его голос прозвучал глухо:

– Потому что я мог ошибаться. И… я не злюсь. Я просто… Не злюсь, поверь.

Пока я переваривала услышанное, Альгидрас добавил:

– Ты спрашивай, что хотела, мне уходить надо. Я не могу здесь долго.

– Ты ведь побратим Радимира, так?

Он кивнул, подтверждая очевидный факт.

– Это же родство сильнее кровного?

Снова кивок.

– Значит, ты с ней, ну, то есть мы с тобой тоже вроде как брат и сестра, так? Почему же мы не можем быть одни в закрытом дворе? Что происходит?

– Это старая история. Просто запомни, что нам лучше не оставаться одним. Это… странно будет для всех.

– А тебе не кажется, что я должна узнать об этой старой истории? Она же и меня теперь касается.

– Там нечего рассказывать. Просто однажды Всемила… В общем, она привыкла как в куклы играть… людьми. Радим ее баловал… Но там… по-иному не мог он. И один раз она… так все обернула, что Радим неверно понял, и я побратима чуть не лишился. И не хочу, чтобы еще раз так. А Всемила после того раза… Ну…

Альгидрас совсем запутался в словах, и его акцент стал гораздо заметнее, как тогда перед князем. Я вдруг подумала, что ему приходится во второй раз за сегодняшний вечер отвечать на очень неприятный для себя вопрос. И он снова не знает, как ему лучше ответить.

– Ты мне просто скажи, чтобы я понимала, как мне себя вести… Ты любил ее?

Альгидрас неожиданно рассмеялся и тут же схватился за повязку на шее, чуть сморщившись.

– Смешная ты… По делу спрашивай!

– Я должна знать, что между вами произошло! Я понятия не имею, как себя с тобой вести. Ты то говоришь по-человечески, а то шарахаешься от меня, как от заразной. Что мне-то делать?

– Вести себя как она.

– Как?! – воскликнула я.

– Ти-ше! Обычно она говорила что-то злое. Но лучше всего будет, если ты просто не будешь меня замечать. Я сюда почти не хожу, это будет несложно.

– Я не хочу «говорить тебе злое», – передразнила я. – У меня к тебе куча вопросов! Я не хочу не замечать тебя!

– Не делай хуже! – Альгидрас посмотрел на меня долгим взглядом и обреченно вздохнул: – Давай так: сейчас я отвечу на все вопросы… на какие смогу, но завтра все будет, как я сказал.

– Альгидрас! – с мольбой протянула я.

– Спрашивай, иначе я ухожу!

– Сколько тебе лет? – выпалила я.

Альгидрас озадаченно моргнул и посмотрел на меня как на умалишенную, но все же пояснил:

– Весен или зим. Не лет. Девятнадцать.

– Сколько? – в ужасе воскликнула я.

– Ти-ше! – снова взмолился Альгидрас, бросив быстрый взгляд на темный дом. – Девятнадцать. А что?

Я всхлипнула на грани между смехом и слезами. Почему-то факт того, что он моложе меня на пять лет, стал последней каплей. Я понимала, что думаю совсем не о том, но, видимо, мой мозг решил начать разбираться сначала с девчачьими проблемами, а уж потом с мировыми.

– Я, конечно, видела, что ты совсем мальчишка, но чтобы настолько… Ужас! – простонала я, перебирая в уме следующие вопросы.

– Мальчишка? – искренне возмутился Альгидрас, только подтвердив мой тезис: мальчишка и есть. – Мальчишка – это… это… двенадцать!

Я помотала головой, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще.

– Не обижайся. Просто я привыкла к тому, что девятнадцать… это… ну… мало.

– Тогда тебе придется привыкнуть, что девятнадцать – это много. Радим в девятнадцать уже воеводой был. У других уже семеро по лавкам…

«А у тебя никого», – мелькнуло у меня в голове, и тут же вспомнились слова князя Любима… «Последний в роду».

– Хорошо, – кивнула я. – Запомню…

– Хорошо, – кивнул Альгидрас в ответ, кажется, несколько удивленный тем, что я так быстро согласилась.

В наступившей тишине я услышала, как оглушительно стрекочут сверчки, громко сопит Серый у ног Альгидраса, тычась мордой тому в ладонь, и где-то далеко на разные голоса лают собаки. И тут я поняла, что смущало меня в этом лае, еще когда мы шли с Миролюбом и Добронегой по улицам: обычно собаки либо не лаяли вообще, либо лаяли за воротами, совсем рядом.

– Расскажи про собак. Они каждую ночь бегают по улицам?

– Да. Каждую ночь по стене ходит дозор, а по улицам – псы из общей псарни.

– Вот почему лаял Серый! Я сидела как-то ночью на крыльце и слышала, как он то и дело бегает к воротам и лает. Только… я все равно не понимаю. Сегодня я бежала к твоему дому, а ни одна из собак на меня не залаяла из-за ворот. Вы их всех на ночь на псарню отводите?

– Нет, просто свирские псы нападают без лая. Лают только со злобы. А в бою – нет.

– То есть, если бы я вышла за ворота вчера, я бы даже не услышала, что меня собираются съесть? – попробовала пошутить я.

– Никогда не выходи за ворота после темноты, – серьезно произнес Альгидрас.

– Но почему Радим спускает псов?

– Свирь – застава. Ее не раз пытались взять. Всемилу похитили из этих стен в разгар праздника.

– Ее не похищали, Альгидрас, она сама ушла. Я, наверное, выгляжу сумасшедшей… Попытаюсь объяснить. Я отдыхала с подругами у моря. Потом начался шторм, меня смыло с пирса, и ночью вы меня подобрали. Я понимаю, что это звучит бредом, и допускаю, что ты можешь мне не верить, – я вздохнула, собираясь с мыслями. – Я писала книгу. Обычный роман, ничего особенного, но он был про Свирь. Я до этого ни разу не была в Свири. Господи, я из другого века! Ты, наверное, сейчас вообще ничего не понимаешь из моих слов, да?

Альгидрас слушал очень внимательно, наморщив лоб. В ответ на мою последнюю реплику он осторожно произнес:

– Все слова не понимаю – ты говоришь быстро. Но общее понял.

– Повторить медленнее? – я попыталась выдавить улыбку и почувствовала, что губы дрожат. То ли от холода, то ли от напряжения.

– Нет, – забывшись, Альгидрас мотнул головой и тут же снова коснулся шеи, чуть поморщившись.

– Рана болит? – обеспокоенно спросила я.

Он в ответ скорчил мину, жутко напомнив мне Радима, который так же посмотрел на меня, когда я спросила о его ране.

– Знаешь, мне так странно, что кого-то может ранить. И что после этого не лежат в постели, а носятся, как я не знаю кто… – не удержалась я.

– Странный у тебя мир, – медленно произнес он, глядя мне в глаза.

Почему-то в этот момент его смешные девятнадцать не казались мне такими уж смешными. Как там говорил один из воинов Радима: так смотрит, будто что-то про тебя знает? В этот миг мне тоже казалось, что Альгидрас знает обо мне гораздо больше, чем я о нем.

– А хваны правда волшебники?

– Волшебники? – непонимающе переспросил Альгидрас.

– «Чудесники», – вспомнила я слова Любима.

– Я не знаю, кого они здесь называют чудесниками, но хваны… иные.

Слово «были» не прозвучало, но даже несказанное оно так явно чувствовалось, что мне стало не по себе. Я попыталась найти другую тему для разговора, сказать хоть что-то, чтобы его отвлечь, но вместо этого зачем-то спросила:

– А почему о вас говорят почти как о богах?

– Не о богах, нет. Просто… не все понимают. А непонятное не любят.

– Ты говоришь не так, как они, – заметила я.

– Ты тоже.

– У меня есть причины.

– И у меня.

– Ты не отвечаешь на вопросы – только больше путаешь, – пробормотала я с досадой.

– Я не словен, поэтому говорю по-иному.

– Дело не в акценте. Ну, не в выговоре, – пояснила я, увидев, как он напрягся. – Ты говоришь сложнее.

– Знаю, – наморщил нос Альгидрас. – Я стараюсь так не делать. Не всегда выходит.

– Не бросай меня здесь!

Я сказала это и удивилась сама себе. Я никогда не говорила этих слов мужчине. Мне всегда казалось унизительным просить о помощи, просить не бросать. Будто я сама не в силах справиться. В душе я всегда презирала героинь любовных романов, пытавшихся такими дешевыми трюками удержать мужчин. А вот сейчас я вдруг поняла, что есть ситуации, в которых нет места правилам приличия и заботе о том, что о тебе подумают, и у меня вырвалось то, что жгло меня изнутри все эти недели. А еще… выходит, я увидела в нем мужчину? Защитника?

Альгидрас открыл рот, чтобы что-то сказать, потом закрыл его, нервно взъерошил волосы, облизал нижнюю губу. Я видела его растерянность и смятение. Точно он искал предлог отказать и, видимо, не находил, потому что тоже был здесь один и прекрасно понимал, каково мне.

– Знаешь, – начала я, не давая ему возможности собраться с мыслями, – мне очень страшно. Радим… он такой настоящий. Самый лучший. А я ведь каждый день его обманываю. Сперва я хотела все ему рассказать, а потом струсила… Сначала все ждала, что он поймет, что я не она. Ну, нельзя же так спутать. Он же знал ее всю жизнь. Почему он не видит?

– Пока он ее искал в море да на земле – для него тоже жизнь прошла.

– Но ее ведь нет, понимаешь? Это так страшно. Ведь получается, что я ее убила? Это же я написала… – я почувствовала, что у меня зуб на зуб не попадает, и виной тому был точно не холод. – Я постоянно об этом думаю. Ведь напиши я по-другому…

Альгидрас крепко сжал мои плечи и притянул меня к себе. Совсем как днем. И я снова вцепилась в него мертвой хваткой. Наконец-то я произнесла вслух то, что не давало мне покоя столько времени: призналась в том, что это я виновата в случившемся со Всемилой.

– Послушай, это не твоя вина! – прозвучало у моего уха. – Я не знаю, как правильно это объяснить. Но ты не можешь говорить, что ты виновата. Ты же не знаешь, случилось то, что ты написала, или ты записала то, что случилось. Понимаешь?

– Думаешь, я просто могла записать то, что уже случилось? – медленно проговорила я в его плечо.

– Я не знаю, но так может быть. Все предания кем-то однажды были записаны.

Почему-то подобная мысль даже не приходила мне в голову. Я возомнила себя творцом этого мира. А что, если Альгидрас прав и все гораздо проще?

– Я все равно должна рассказать Радиму. Я просто с ума схожу оттого, что он заботится обо мне, а ее уже нет.

– Вот этого делать не смей! – Альгидрас отстранился от меня, сильно сжав мои плечи. – Он не поверит. А если поверит, это его убьет! Ты просто не понимаешь, что для него Всемила.

Альгидрас смотрел на меня напряженно, все еще сжимая мои плечи.

– Мне кажется, ты немного преувеличиваешь, – осторожно ответила я. – Не знаю, было ли так до плена, но Всемилу здесь не любят. Все шушукаются за моей спиной. Жена Улеба выставила меня из их дома. Наверное, не все было гладко. Я не понимаю: неужели Радим этого не видит?

– Скажи, а если близкого тебе человека не любят другие люди, шушукаются за его спиной, выставляют за ворота, он перестает быть твоим близким? – прищурившись, спросил Альгидрас, и мне внезапно стало стыдно.

Я была так зла на Всемилу за то, что мне приходится здесь терпеть, что совсем забыла об этой стороне вопроса.

– Нет, конечно. Я не говорю, что Радим не будет горевать о сестре. Я имела в виду… Мне просто показалось, что она была… – Я подумала, что все же есть вероятность того, что между Альгидрасом и Всемилой была большая и светлая любовь, и осторожно произнесла: – Сложным человеком. Неспроста же тут так все… А про Радима… Это уже случилось, Альгидрас. Мое молчание ничего не изменит и ее не вернет. К тому же он воин. Он столько раз видел смерть. Для него это по-другому! Да он сам ничего не сделал, чтобы помешать девочке, взошедшей на погребальный костер! И ты, кстати, тоже. Ты стоял вместе со всеми и смотрел!

Альгидрас покусал губу, посмотрел в сторону, а потом негромко ответил:

– Смерть – это всегда смерть. Воин ты или нет.

Он посмотрел мне в глаза, и я поняла, что сейчас мы говорим уже не о Всемиле и не о Радиме. Я задумалась: видел ли он смерть своих близких, или хванские боги были к нему милосердны и он просто об этом от кого-то узнал? Ведь был же у него род. Значит, были родители, может быть, братья, сестры, любимая девушка… Только я уже знала, что это так и останется для меня загадкой. По какой-то причине я не видела его прошлого так, как видела прошлое семьи Радима, а спросить напрямую у меня просто не повернулся бы язык. Девятнадцать – это все-таки ужасно мало, особенно когда речь идет о потерях. Я только от всей души надеялась, что он все же не видел, как гаснет жизнь в дорогих ему людях.

– Либо ты привыкнешь к этому миру, либо лишишься разума, – нарушил тишину Альгидрас. – И я тебе ничем не помогу.

– Почему я оказалась здесь? – спросила я, надеясь хоть на какое-то объяснение, но хванец не спешил отвечать.

Он смотрел на меня не отрываясь, и под его взглядом мне было одновременно и неуютно, и до странного правильно.

– Ты сегодня рассказывал воинам о прядущих. Говорил, что они приходят из ниоткуда и меняют судьбу… – произнесла я, нервно поежившись от звука собственного голоса.

Альгидрас медленно кивнул, по-прежнему глядя мне в глаза.

– А как они приходят?

Он пожал плечами.

– По-разному. Кто-то приезжает из дальних краев, кто-то просто приходит и никому не говорит откуда или же не помнит свою прежнюю жизнь.

– Но это же просто предания, да? Это ведь не означает, что они существуют на самом деле?

Я отчаянно пыталась найти рациональное зерно в их фантастических теориях.

– Предания не творят из воздуха. Да, в них есть домыслы, но свое начало они всегда берут из жизни.

– Ты считаешь, что я прядущая? – напрямик спросила я, и Альгидрас вздохнул.

– Пока на это похоже больше всего.

– Но я же тогда должна быть особенной.

– Верно, ты и есть особенная, – негромко сказал он, и мне отчего-то стало неловко.

Кашлянув, я поспешно спросила:

– А что я теперь должна делать?

– Хранить того, ради кого ты сюда пришла.

– Но как я пойму, ради кого… – начала я, а потом вспомнила, как увидела ранение Радима еще до того, как квары успели выстрелить. – Радимир?

Альгидрас не ответил, но я чувствовала, что угадала.

– То есть я теперь должна его оберегать? Но как? Почему вместо Всемилы?

– Всемила вела его к гибели, – подал голос Альгидрас. – Сперва своей жизнью, а потом своей смертью.

– Выходит, ты не шутишь, когда говоришь, что, если я расскажу ему правду о Всемиле, это его убьет?

– Нет.

– А что, если он сам поймет?

Альгидрас отрицательно качнул головой.

– Но я же другая! Сколько ей было лет?

– Весен или зим!

– Не занудствуй! – я сбросила его руки с плеч.

– Восемнадцать.

– Восемнадцать? Ты только что сделал мне комплимент! Я старше!

– Плен… Вон княжич ребенком за несколько дней поседел.

– Хорошо… – медленно произнесла я. – Но в остальном? Неужели мы так похожи?

– Э-м… Ну… Всемила была… чуть… больше, – взгляд Альгидраса сполз куда-то в район моей груди, а потом метнулся к лицу.

Напряжение отпустило меня так внезапно, словно где-то порвалась струна. Я едва не расхохоталась, потому что сконфуженный Альгидрас – это было то еще зрелище. Я готова была поклясться, что он покраснел.

– Девятнадцать – это у вас много лет, говоришь? Совсем взрослый?

В ответ он привычно сморщил нос, и я поймала себя на мысли, что меня жутко умиляет эта его привычка. А потом он изобразил вежливую улыбку и, сказав «доброй ночи», сделал вид, будто собирается уходить.

Я перехватила его за рукав и вернула на место. Он мне это позволил.

– А ты… прости, не мое дело, но у вас же тут рано женятся, – выпустив его рукав, произнесла я. – Ты…

– У меня не было жены. Детей тоже не было. В Свири у меня нет невесты. Жены, как сама понимаешь, тоже. Из семьи – семья Радима. И я буду при Радиме до тех пор, пока это будет нужно.

– Зачем ты мне все это говоришь? – растерялась я.

– У меня уже был похожий разговор. Так что лучше скажу все сразу, чтобы не тратить всю ночь.

– Разговор был со Всемилой?

Он коротко кивнул.

– Слушай, я понимаю тебя, но я – не она.

– Порой похоже.

– Ну, ты же сам хотел, чтобы было похоже, – нервно усмехнулась я.

Альгидрас лишь тяжело вздохнул.

– Что сказала тебе Помощница Смерти? – спросила я, перебирая в уме оставшиеся вопросы.

– То же, что ты сказала мне. Что ты не сестра воеводе, а настоящая Всемила мертва.

Мое сердце подскочило.

– А она может сказать Радиму?

Альгидрас медленно покачал головой, глядя мне в лицо.

– Они не с людьми. С ними никто не говорит.

– Но ты же говоришь.

– Потому что я из ума выжил, богов не боюсь, обычаи не чту и что-то там еще, – натянуто улыбнулся Альгидрас.

– А на самом деле?

– Ты видишь меня? – внезапно спросил Альгидрас, вглядываясь в мое лицо. Я поежилась от его взгляда.

– В каком смысле?

– Так, как остальных здесь.

Мое сердце пропустило удар. Я вдруг сразу почувствовала, что под распахнутую куртку задувает холодный ветер, что ступни в домашних туфлях окоченели, услышала шумное дыхание Серого у наших ног и треск сверчков вокруг. Словно реальный мир, который я не замечала в течение нашей беседы, вдруг начал проявляться и обретать черты. И вот сейчас в невозможно ярком лунном свете лицо Альгидраса стало выглядеть застывшим слепком, точно скульптура какого-то древнего божества. Нет, оно не было красивым. Его не хотелось коснуться или запомнить. На него было страшно смотреть, потому что каждая черточка впечатывалась в память; и я почему-то знала, что и через десятки лет не избавлюсь от этого образа. Говорят, так происходит с теми, кто увидел хотя бы раз улыбку Моны Лизы. Ее любят ругать на расстоянии и насмехаться над репродукциями, но стоит хоть раз увидеть… Я не видела улыбки Моны Лизы, но в тот миг я поняла тех, кого она не отпускает.

Чтобы как-то развеять чары, я коснулась руки Альгидраса. Почти ожидала, что под пальцами окажется холодный мрамор, но его кожа была теплой, несмотря на ночную прохладу. Он опустил взгляд на мою руку, и видение исчезло, словно его и не было.

Я подумала, что могу соврать. Сказать, что не понимаю, о чем он. Или же что вижу его прошлое так же, как прошлое семьи Радима, но что-то подсказывало, что он и так знает ответ.

– Нет, – тихо сказала я, почти ожидая, что мой голос разнесется по двору потусторонним эхом.

– Ясно, – кивнул Альгидрас, не отнимая у меня руки. – Почти у каждого народа есть предания о том, как вождь, воевода или староста влюбляется в Ту, что не с людьми, и эти истории всегда плохо кончаются. Такие союзы гневят богов, и боги наказывают неразумных. Потому-то Тех, кто не с людьми, всегда сторонятся, – закончил он тоном, которым обычно изрекают мудрость, заключенную в преданиях.

Я затаила дыхание, ожидая продолжения, но Альгидрас посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

– Но это всего лишь предания, – ответила я, тоже попытавшись непринужденно улыбнуться, потому что не знала, как относиться к его словам. Как его рассказ о Тех, что не с людьми, относится к тому, что я не могу его видеть? Он один из них? Он был рожден от такого союза? Он тоже прядущий?

– Кто ты? – непослушными губами произнесла я, чувствуя, как мурашки бегут вдоль позвоночника.

– Легенды и предания не всегда врут, – невпопад произнес Альгидрас, высвобождая руку, будто и не слышал моего вопроса.

– Кто ты? – снова повторила я. – Ты веришь в предания, но при этом не сторонишься этой женщины. Ты веришь в мою странную историю. Ты знаешь, что я вижу других людей. Тебя вообще ничего не удивляет! Кто ты?! – мой голос взлетел на тон выше сам собой. Мне нужно было знать правду.

– Ти-ше! – вновь откликнулся Альгидрас, опасливо оборачиваясь в сторону окон.

Мне показалось, что он просто тянет время, потому что он провел ладонью по лицу, словно стирая усталость, взъерошил волосы на затылке, поправил повязку на запястье и только после этого посмотрел мне в глаза. Несколько секунд он разглядывал меня так, точно пытался выискать на моем лице правильный ответ. И странное дело: все эти обыденные человеческие жесты почему-то не делали его менее потусторонним. Наоборот. Будто он просто умело приспособился казаться обычным.

– Я просто последний из рода хванов, – наконец сказал Альгидрас, словно это все объясняло.

Внезапно в доме раздался стук. Я подскочила, а Серый метнулся к крыльцу.

– Добронега, – прошептала я в панике, глядя на Альгидраса.

Он быстро сорвал с меня свою куртку и шепнул:

– Скажешь: воздухом дышала!

Я не успела опомниться, а Альгидрас уже перемахнул через забор. Серый, вернувшийся от крыльца, видимо, обиделся, что с ним не попрощались, и принялся метаться по двору. Быстро оглядев себя, я в ужасе подумала, что стоит Добронеге увидеть мое замызганное платье без пояса… Пояс! Я бросилась к калитке, едва не врезавшись в Серого, метнувшегося туда же. Пока я пыталась отвязать пояс от засова, Серый в неистовстве бился в запертую калитку.

– Серый, тише! – умоляла я, сдирая пальцы в кровь.

Каким-то чудом мне удалось наконец справиться с узлом. Быстро завязав пояс на талии, я направилась к дому. Как раз в этот момент скрипнула дверь, и на крыльце в пятне дрожащего света появилась мать Радима. Мы с Серым бросились к ней одновременно.

– Ты почему не спишь, дочка? – Добронега приподняла лампу, стараясь меня рассмотреть.

– Я… я с Серым играла, – почти не соврала я, понимая, что иначе объяснить свой вид просто не смогу.

– Хорошо все? – прищурилась Добронега.

– Да, – я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

Серый снова метнулся к калитке и стал биться в доски.

– Серый беспокоится, – негромко проговорила Добронега, не отводя от меня взгляда. – Пойдем в дом.

Я послушно пошла следом, уже на крыльце напоследок оглянувшись на Серого. Пес носился кругами по двору и то и дело прыгал на высокий бревенчатый забор, скребя когтями дерево. Отчего-то у меня засосало под ложечкой. Мне хотелось успокоить его, но Добронега потянула меня в дом, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Послушно отправившись в покои Всемилы, я умылась, переоделась и забралась в постель. Понимала, что после сегодняшнего разговора еще долго не усну, но приготовилась притвориться спящей, если вдруг Добронега вздумает меня проведать.

Она и вправду пришла. И вошла так тихо, что притвориться спящей я не успела. Мать Радима посмотрела на меня без улыбки и протянула мне кружку с отваром.

– Выпей, дочка, – ласково сказала она, и ее голос совсем не вязался со взглядом.

От чашки шел знакомый запах, от которого у меня тотчас закружилась голова.

Я могла отказаться. Вряд ли Добронега справилась бы со мной силой. Но мне некуда было идти, не к кому обратиться, а еще я вспомнила, что смесь для этого отвара готовил Альгидрас.

Может, раз он, глядя в глаза, соврал в этом, то врет и в другом? Может, они все здесь врут? Я посмотрела на неестественную, точно приклеенную, улыбку Добронеги и протянула руку за кружкой.

Темно и страшно бывает не только ночью. Это Всемила знала еще с детства. Знала, что темнота и Тот, кто всегда зовет, могут подкрасться в любой момент. И защитить от них мог только один человек: самый сильный, самый верный. Только рядом с Радимом Тот, кто всегда зовет, отступал. Чуял силу, боялся. Стоило лишь сжать покрепче руку брата – и было не так страшно падать в черноту, потому что даже во тьме Всемила знала, что Радим тоже там, с ней.

Голос был с ней всегда, сколько Всемила себя помнила. И страшный то был Голос. Нет, он не заговаривал с ней почем зря, не пересказывал древние сказания, как бывает с иными. Просто раз за разом налетала чернота, и в ней был Тот, кто всегда зовет. Страшный, злой. Он кричал раз за разом: «Ты будешь моей! Только моей!» И как бы ни вырывалась Всемила, как бы ни билась в путах, чуяла: не вырваться, заберет, вот сейчас заберет. И только Радимушка спасал.

В первый раз Всемила испугалась, что Радим забудет о ней, когда в Свирь приехала Злата. Злата и Радим были нареченными давно. Всемила как-то спрашивала брата, как давно, – так тот только отмахивался. «Всегда, – говорил, – это было». «Всегда» казалось Всемиле слишком долгим сроком. Уже бы и хватит. Пусть бы эта Злата вовсе не появлялась в Свири. Впрочем, сперва она и не появлялась. Радим все больше сам к князю ездил и каждый раз возвращался совсем другой – взрослый, и словно думал все о чем-то. И страшно Всемиле было – словами не описать. Мать тут была не помощница, потому что все повторяла, что за женой Радимушка о сестре не позабудет. А ну как позабудет? Ну как та свои порядки заведет? И хоть знала Всемила, что не такой Радим, чтобы забыть и забавы их детские, и секреты, а все одно… Вдруг?

Злата приехала в Свирь по осени. Высокая. Все говорили: красивая. Да только Всемила той красоты не видела. Нос сливой, волосы даже не вьются совсем, а глаза… ну что глаза? В них тоже красивого не было. И чего Радим так на нее смотрел да все за руку держал? Всемиле она не понравилась сразу. И хоть привыкла с детства всегда всем с Радимом делиться, тут промолчала. Страшно стало: а ну как он эту свою курносую выберет?! А та еще дружбу завязать пыталась. Подарки дарила, добренькой притворялась, лицом темнела, стоило только что-то злое ей сказать. Будто дело ей до Всемилы было. А Всемила все ждала, что Радим заметит, не может не заметить. Но здесь он ослеп будто. Как дурной сделался. Все о Златке своей говорил да радовался, что той так она – Всемилка – нравится. Только чуяла Всемила: ненавидит ее невестка, всем сердцем ненавидит. Долго у Всемилы душа болела. До тех самых пор, пока Голос не вернулся. Опять нежданно, словно только и стоял за плечом да все ждал, когда позвать лучше. И снова позвал.

А до дома Радима далеко, не добежать, не спрятаться, а в ушах звенит: «Ты будешь моей!» И совсем в черноте Всемила все же почувствовала руку Радима и родное, с детства знакомое: «Всемилушка, девочка моя! Я рядом, я рядом!» И нет никакой Златы, и Голос если и заберет, то не ее одну – их двоих. Радим одну не отпустит.

После этого Всемила успокоилась и стала свысока поглядывать на Златку. Та, правда, глаза опускала, говорила ласково, больше с глупостями не приставала, и снова на душе по-весеннему стало: ярко да светло. Пока однажды Всемила не услышала, как мать со Златой о детях говорят. Сперва не поняла Всемила, о каких детях речь, а потом словно кипятком окатило. Дети? Это же на коленях Радима кто-то другой, не она, не Всемила! А то, что свадебные союзы как раз ради этих самых детей и устраиваются… Кто сказал? Тот, у кого вот так не отбирали, не отнимали…

Всемила молилась Матери-Рожанице каждый день. И Мать-Рожаница услышала! Шли годы, а она так и оставалась самым главным человеком в жизни Радима. И не трогали Всемилу ни заплаканные глаза Златы, ни переживания матери. Она была счастлива, и даже Тот, кто всегда звал, замолчал до поры.

А потом пришла беда: проклятые квары. Всемила плохо помнила те дни, когда свирское войско собиралось в поход. Радим ни слова ей не говорил. Улыбался, как раньше, подолгу сидел в ее покоях на большом сундуке да смотрел, как она вышивала, болтая о чем-то пустом. Она была простужена и почти две седмицы не выходила за ворота. А потом пришла Желана, заплаканная и измученная, и на вопрос Всемилы: «Что случилось?» – посмотрела удивленно и сказала чуть слышно:

– Они же могут не вернуться. Никогда!

И словно земля покачнулась. Тем же вечером она кричала на Радима до хрипоты за то, что молчал, за то, что уходил. А потом появился Голос, и снова Радим не отпустил, удержал.

Но все же срок настал. Четыре свирские лодьи отошли от берега одна за другой. Всемила не пошла на берег: Радим не позволил.

Два долгих года она помнила то, как он стоял на крыльце их с матерью дома. И тогда ей казалось, словно он даже ростом меньше стал. А она злилась на него и мечтала, чтобы он скорее ушел со двора. И пусть даже Голос вернется. Ей уже все равно! И Радим тоже знал, что Голос вернется и заберет ее. Оттого в его глазах было столько муки.

Первые дни казалось, что ничего не случилось. Точно воевода просто уехал к князю Любиму. И только присутствие Златы, которая в первый же день осталась ночевать в старых покоях Радима, да так больше и не ушла, напоминало о том, что Радима в Свири нет.

И ни Улеб, приходивший чуть не каждый день, ни молодые воины, которые разом приподняли головы и стали откровенно поглядывать в ее сторону в отсутствие брата, Всемилу не радовали и не успокаивали. Было ей в ту пору пятнадцать весен. Казалось бы, осталась без строгого присмотра – гуляй, радуйся. Молодость один раз дается. Тут уж война – не война. Время пролетит – не заметишь. Да не гулялось и ни о чем не думалось, кроме как о том, как они там, в злом море. Не было в те два года ни радости, ни тепла. Ничего не было. Казалось, что жизнь в Свири замерла для тех, кто ждал.

В те месяцы Голос звал ее чаще обычного. И было страшно, потому что мать не могла защитить, удержать.

Но два года минули, и море вернуло Радимку. Живым, почти невредимым. Много свирцев полегло в том походе. У Всемилы потом долго в ушах стоял крик, что раздался там… на берегу.

Вскоре Свирь зажила по-старому. Снова зажигались праздничные костры, снова улыбались подружки, снова молодые воины бросали жаркие взгляды. Только не до радости стало с тех пор Всемиле.

Нет, первые дни все шло так хорошо, как и в сказаниях не бывает. Радим – живой, вот он… дома. А сколько радости было – разом подарить все рубахи, что вышила за эти месяцы! Даже не злилась, что оберег, подаренный Златкой взамен порвавшегося в походе, поверх тех рубах теперь красовался. И сама Злата уже так не злила, потому что видела Всемила: она все равно важнее. Она же молодшая, родная кровь. И счастье было таким огромным, что даже Голос отступил, не звал больше.

А потом Всемила заметила его… Нет, она в первый же день узнала, что Радим привез чужеземца. Но не до того ей было, хоть Желана и тащила на чужака посмотреть. Не хотела Всемила. Ну что на него смотреть? Две головы у него, что ли?

Ходил, правда, слух, что это живой хванец. Но Всемила, хоть и слушала с детства сказания о хванах, верила мало. Впрочем, бывало, думала про себя: смогли бы хваны победить Голос? Раз чудесники такие? Но как только приходил Тот, кто всегда зовет, ни о каких хванах она и не вспоминала, потому что точно знала: никто, кроме брата, не поможет.

Потом Радим сам привел хванца в их с матерью дом. Всемила тогда как раз букет зверобоя матери с луга несла, а хванец во дворе был. Всемила и удивиться не успела тому, чем он, вот такой, побратимства воеводы удостоился, как заметила, что хванец гладит Серого. Всемила обмерла, потому что к Серому даже Улеб подойти боялся: пес только семью признавал. Сколько сил потратила Всемила в эту седмицу, чтобы к Радиму его приучить. Получилось только оттого, что, пока Серый рос, Злата рубахи ему да ножны Радимовы таскала. Всемила тогда только смеялась, да, оказалось, зря.

Но сейчас Серый не просто не рычал и не скалился. Он зажмурился и терся лбом о ногу чужака.

– Что ты сделал с моим псом? – вместо приветствия спросила Всемила.

Хванец обернулся и слегка улыбнулся:

– Мы подружились. Я – Олег.

Говорил он странно, нараспев. И еще негромко. Так, что прислушиваться нужно было.

Всемила отчего-то разозлилась. На предателя Серого да на этого… Олега. Молча развернулась и пошла в дом. Подвесив на крюк в сенях связку зверобоя, Всемила пошла на голос Радима. Брат что-то искал в своих покоях и отчитывал котенка за то, что тот стащил его рукавицу. Котенок сидел на откинутой крышке сундука и жевал рукавицу.

– Там твой Олег, – сказала Всемила, подхватывая котенка на руки.

– Да, он меня ждет. Познакомились?

– А что мне с ним знакомиться? – откликнулась Всемила, пытаясь спасти остатки рукавицы. Котенок сжал зубы сильнее, да еще когтями вцепился.

Радим выпрямился и посмотрел на нее с укором. Иногда он умел смотреть на нее вот так.

– Не обижай его, Всемилка. Вот увидишь: он славный.

Рукавицу удалось высвободить, но котенок в запале вцепился зубами в ее руку.

– Вот леший! – крикнула Всемила, отбрасывая кота, и лизнула царапину, потом подула на нее и посмотрела на брата. Радим уже снова что-то искал. Глядя на его склоненную голову, она вдруг поняла, что что-то в его словах ей не нравится.

– Славный? – переспросила Всемила.

Радим захлопнул сундук и отодвинул сестру в сторону.

– Да, очень.

Всемила поняла, что не так во всем этом: Радим редко разбрасывался такими словами.

– Он гладит Серого!

– Я видел. Серый его сразу признал.

И послышались в голосе брата радость и гордость, будто это побратимство не из жалости, будто по-настоящему.

В дверях Радим обернулся:

– Так пойдешь?

Всемила медленно покачала головой.

А потом она стояла у окна и смотрела на залитый солнцем двор. На то, как Радим, смеясь, говорит что-то чужаку, а тот поднимает голову и улыбается Радиму, щурясь от солнца. И смотрит чужак на Радима как… как на своего. А потом чужак треплет Серого по ушам, и Серый подпрыгивает, ласкаясь.

Они ушли, о чем-то разговаривая. И впервые Радим не посмотрел на окна, выходя за ворота. А еще он положил руку на плечо хванца. Радим, который никогда ни к кому не прикасался, если не было нужды… И снова стало страшно.

Радим таскал за собой хванца, будто дня без него провести не мог. Всемила злилась и не понимала, почему мать и Злата так привечают чужака. Вернее, понимала: из жалости. И сама себя убедила, что и Радим в побратимство это впутался из жалости. Только все одно худо получалось. Жалость – не жалость, а врос проклятый хванец в Радима, как гриб в дерево. В Свири никто с ним дружбы не водил. Да и как с таким водить, когда он все время молчит да улыбается едва заметно, словно он старше Улеба.

Всемила пробовала со Златкой посекретничать: мол, что да как с этим хванцем, доколе Радим в побратимство играть будет? Потому что одно дело – жена, тут уж боги так велели: жена должна быть. А другое дело, когда вот так, ниоткуда… но Златка сделала вид, что не понимает, а может, и вправду не понимала, почему Всемиле он не по нраву. Защищала хванца, хвалила по-всякому. А Всемила смотрела, как светятся глаза невестки, и думала, что будь это не Злата, то уверилась бы Всемила в том, что любятся эти двое за спиной Радима. Только… Злата бы не стала. Горяч Радим, не простит. Да и сложно было представить Злату с хванцем. Он ее чуть не на полголовы ниже. А мужчина должен быть… мужчиной. Воином. Таким, чтобы дух захватывало.

Всемила подумала о тех, кто цветы украдкой через забор перекидывал да жаркие взгляды бросал. Только вот ни от одного из них дух не захватывало. Не встретила, что ли, пока своего единственного? А встретить уже хотелось. Только суженый этот… Ну да ладно. До этого еще вон сколько – Радима уговорить можно. Он в обиду не даст.

Это вон, может, воины да Златка думают, что раз однорук, так это доблесть. А Всемилу аж озноб при мысли о суженом брал. Мужчина должен быть мужчиной. А тут… калека какой-то. Она часто вспоминала, как Радим по молодости тоже едва руки не лишился. Уж тогда испугались они – словами не передать. Да только боги миловали: переболел, да с рукой остался, пусть и подводила порой. Всемилка иногда думала, что было бы, если бы Радим так… А только дурное все думалось. Выходит, и она дурная, если для нее раз без руки, уж и не человек… И хорошо, что боги миловали. Гнала Всемила от себя те мысли.

А потом она вдруг поняла, что нужно сделать с чужаком. Как ей это в первый раз придумалось, Всемила не помнила. Словно всегда эта мысль в ней жила и только ждала, когда чужак появится да Радимку у нее забрать попробует. Сначала она вправду хотела добром. Нет, конечно, не подружиться с чужаком, но хотя бы понять, как от него избавиться по-доброму. А для того нужно было сперва хванца одного застать да посмотреть, как он себя с ней, Всемилой, поведет. Только в то время, как хванец без Радима был, Всемила дома сидела, потому как девка потемну не выходит, да и далеко одной нельзя было. А уж там, где его встретить можно было, он всегда при Радиме. А тут как поговоришь, коли они с братом ни на полшага друг от друга не отходят? И не сделаешь ничего.

Правда, однажды Всемила решила чужака и при брате проверить: нарочно корзинку уронила – посмотреть, что хванец сделает. Радим того не заметил: чуть впереди шел, а хванец быстро нагнулся, корзинку поднял, да еще рушник, выпавший из нее, сложил ловко да аккуратно и молча Всемиле передал. Чего она сама ждала – непонятно, то ли что он тоже корзинку ту не заметит, то ли что слова какие скажет. А он смолчал, и Всемила со злости даже не поблагодарила – молча бросилась брата догонять. Рассердило ее то, что он даже взгляда на нее не бросил. Будто и не человек она. Со Златкой вон и смеется, и говорит… И решила Всемила, что добьется от него ответа, чего бы ей это ни стоило.

Так вот у них и получалось. Делала она что-то такое, чтобы Радим не видел, а хванец все молчал. Раз уж совсем нарочно его Всемила толкнула. Будто бы оступилась, когда через канаву перескакивала. Хванец-то ни ростом, ни силой не вышел – стыдоба, а не побратим воеводе. Он, не ожидавший толчка, веретеном крутанулся, но на ногах устоял, да еще обернувшегося Радима успокоил: мол, ничего, оступился. И на Всемилу снова не взглянул.

Злило это – сил не было.

А потом судьба свела их наедине, как Всемиле и хотелось. Пришла она в дом Радима, да того не застала. Девчонка, что у Златки в помощницах жила, дверь отворила и в хлев убежала, а Всемила в дом пошла. Она чувствовала себя хозяйкой. И хоть даже мать здесь себя гостьей вела, уступая Злате, Всемила уступать не собиралась. Она роднее всяких Злат, и это ее дом. Понятное дело, сильно она не самовольничала, но и лишний раз позволения у Златы не спрашивала, что ей делать здесь, а чего нет.

Златы в передней не оказалось, и Всемила решила посмотреть в покоях. Да так и обомлела. Где это видано? В доме воеводы, да вот так… без присмотра!

Хванец стоял на скамейке и что-то ковырял над дверью.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросила Всемила, надеясь, что он свалится со своей скамейки.

Но тот даже не вздрогнул, только посмотрел на нее спокойно и сказал:

– И тебе поздорову.

Всемила сощурилась. Учить ее вздумал!

– Делаешь что?

– Уже ничего, – ответил хванец и спрыгнул на пол.

В руках он держал большой резец. Всемила посмотрела на горку стружек на полу, на его засыпанную стружками рубаху и спросила:

– Мести здесь кто будет? Думаешь, я?

– Зачем? – спокойно ответил хванец. – Я сам.

Он убрал резец в сумку, что валялась тут же на полу, и начал быстро сметать стружки в кучу. Всемила смотрела на него и думала, что хваны странные. Ну где это видано, чтобы воин пол мел? А девка здесь на дворе на что? Злата для того ее и держит! Но хванцу она говорить этого не стала. Пусть метет, раз ума нет.

Тот собрал стружки, ссыпал их на загнетку и, отряхнув руки, оглядел сперва пол, а потом посмотрел на Всемилу. Всемила отвернулась: не хотела она, чтобы он на нее смотрел. Не нравился ей его взгляд.

Она подняла голову и посмотрела на наличник над дверью. Оказывается, там был узор. Пока еще не законченный, но уже было понятно, каким он будет. Отчего-то Всемиле захотелось дотронуться до изгибов.

– Что это за узор?

– Хванский, – коротко ответил чужак.

– И Радим позволил его опочивальню чужими узорами портить?

Ждала, что хванец разозлится, но он спокойно ответил:

– Позволил.

– А сделай такой же перед моими покоями! – решила Всемила, круто повернувшись к хванцу.

Тот смотрел так, как порой смотрел на нее Радим. Еще не укор, но вот-вот…

– На твои не стану.

– Не станешь? – сощурилась Всемила. – А если Радим прикажет?

– Даже если Радим попросит – не стану. В узорах сила – тебе такой нельзя.

– Сила? – расхохоталась Всемила. – Я уж выросла из небылиц, хванец! Или ты так не думаешь?

– Думай как знаешь, – спокойно ответил он и направился к двери.

– А почему мне нельзя? – спросила Всемила не столько из любопытства, сколько для того, чтобы задержать его здесь. Когда еще случай выпадет?

– Он для… – хванец помялся, словно не зная, как продолжить, – для мужних жен.

– То есть коль без мужа, так нельзя?

– Нет.

– А если я себе такой на платье вышью?

Хванец сощурился, словно целился.

– Не нужно.

– А если?

– Это будет просто узор – точно повторить не сможешь, – коротко улыбнулся он.

– А если смогу?

– Если сможешь, беду можешь накликать.

– Так уж и беду?

– Всемила, я не просто так говорю, – голос у хванца звучал примирительно, словно он с дитем неразумным разговаривал. Всемилу даже зло взяло. – Не нужно. А то мне Радиму сказать придется.

– Ах, так?! Радиму сказать, значит? – недобро улыбнулась Всемила, передразнивая его глупый выговор. Неприятно он слова произносил – будто песню пел. – А если я Радиму расскажу?

– Про что? – снова прищурился хванец.

– Не знаю. Хотя бы, что приставал ты ко мне, прямо здесь? Как думаешь, слушать он тебя после этого станет?

Хванец замер, точно ему ноги к полу копьями прибили, и смотрел так, будто только и ждал, что Всемила скажет, дескать пошутила. И хоть ничего такого она бы не сделала, успокаивать его не хотелось. Пусть знает свое место.

– Радим… – хванец закашлялся, словно голос его разом подвел. Оказалось, легко с него спесь сбить. Это только при Радиме он такой – сильный да все знающий, так что Радим как в русалочьи сети попал, слушает его, едва рот не раскрыв. А дошло до дела – вон аж краска с лица сошла.

– Радим – побратим мой. Он знает, что я бы никогда…

– Знает? Он тебя сколько знает? Даже года нет.

– Зачем ты так?

– А затем! – разозлилась Всемила из-за того, что все шло не так. – Побратим? Какой ты побратим?! Не знаю, чем ты там Радима так привязал, да только пустое это все. Ну что ты так смотришь?

Хванец и впрямь смотрел так, будто увидел перед собой раздавленного жука. Да кто он такой, чтобы вообще смотреть вот так!

– Если меня уколоть хочешь, так мне без разницы. А Радиму обидно будет.

– А ты о Радиме печешься?

– Сама знаешь, что да.

– Ничего я не знаю. Ты же молчишь. В гости только при Радиме и заходишь!

– Я вижу, что не люб, к чему лишний раз ходить?

– А ты попробуй! Может, расскажешь что о себе, так иначе все пойдет, – уже спокойней сказала Всемила, хоть и знала: не даст она теперь хванцу спуску – разозлил он ее страшно.

– Спрашивай, что хочешь.

– У тебя родные есть?

– Побрати…

– Радима оставь. Я не о нем!

– Нет.

– А были?

– Да.

– Где они?

– Умерли.

– Все?

– Да.

Хванец говорил спокойно, точно не о себе.

– Зачем ты сюда приехал?

– Радим привез.

– Ты же не бревно! Мог отказать.

– Не мог. Без памяти был.

Всемила нахмурилась. Это похоже на Радима. Подобрать кого поболезней да в дом притащить. Еще мальчонкой все то белок домой, то ежей из лесу раненых таскал.

– Добро. Тебе есть куда вернуться? Где твой дом?

– Дома нет. И я пока от Радима не могу.

– Радиму без тебя лучше! Не видишь разве, что воины шепчут? Ты ему разум дурманишь! Переиначиваешь все тут! Худо от тебя брату будет.

– Не будет!

Всемила закусила губу и потрясла головой. Ну как этому чужаку объяснить, что не нужен он здесь?

– Выходит, в Свири остаешься?

– Да.

– Ну ладно уж… – пробормотала Всемила и тут же встрепенулась: – Жениться тебе нужно!

– Что мне нужно? – оторопел чужак, даже рот, как ребенок на праздничном базаре, распахнул.

– Девку найди, что по нраву, да от брата отстань. Хотя… что по нраву не получится. Ты же чужак. Кто же за тебя… Но чужак-то чужаком, а ты еще и побратим самого воеводы…

Всемила крепко задумалась и чуть не вздрогнула, когда хванец рот раскрыл:

– А при чем жена и Радим?

– При всем! Успокоится Радим, что ты с семьей, да и поутихнет все.

– Странная ты, – снова прищурился хванец.

Всемила решила не отвечать. Уж кто бы тут про странность говорил.

– А у тебя жена была? – спросила она вместо ответа.

Хванец покачал головой, глядя на нее так, будто… Ну вот что он так смотрит?! Всемила почувствовала, что снова злится. Ведь она добром хотела.

– А я красивая, хванец?

Зачем спрашивала, если и так ответ знала?.. А уж что он думает, так и вовсе неважно.

– Красивая, – медленно ответил хванец, и сердце Всемилы все равно подскочило. Значит, не только для свирских молодцев она хороша. Чудесники те хваны или не чудесники, а все то же… – В Свири все девушки красивые, – закончил он.

Всемила вскинула голову: проверить, не шутит ли. Хванец не улыбался. Смотрел прямо, и даже тени смятения не было. Потом коротко улыбнулся и пошел к двери.

– А самая красивая которая? – все же спросила Всемила вслед. Она почти готова была завершить разговор добром.

– Воеводина жена, – не оборачиваясь, ответил хванец и захлопнул дверь.

А Всемила смотрела на закрывшуюся дверь и думала, что она ведь вправду почти хотела добром это разрешить. Что ж. Теперь пусть сам на себя пеняет.

Всемила готовилась к этому пуще, чем Радим к своим походам. Все лежала ночами бессонными да думы думала. И все одно выходило: нужно показать Радиму, каков хванец на самом деле. Или, вернее, каким его Всемила назначила. А то, что хванец этот живой и ему худо оттого будет, Всемилу заботило мало. Она борется за свое, а он еще и сам по-доброму не захотел.

То утро выдалось не по-весеннему теплым, так что Всемиле даже не пришлось сильно в шаль кутаться. Она знала, что это произойдет сегодня. Все у нее получится. Сердцем чуяла. А еще вчера она услышала, как Велена говорила матери: мол, сама завтра поутру придет или Олега пришлет. Всемила подумала, что сама Велена не придет: стара уже она, чтобы лишний раз со свертками по Свири бегать. И уж коли Олег завтра не на службе, то он-то к ним с матерью и заглянет.

Нужно было еще как-то вызвать Радима, и Всемила весь завтрак думала как. Послать за ним, чтобы просто пришел? Так решит еще – случилось что. А ей нужно вести себя как обычно. Мать с самого утра и так смотрела с беспокойством. Даже спросила, в добром ли Всемила здравии. Всемила только отмахнулась. В добром, в добром. А к вечеру еще лучше будет!

И не успела она предлог придумать, как Радим сам к ним пришел. Да не один, а со Златой. Ну, еще лучше. Вот пусть все и увидят.

Радим был ласков, Злата тоже смешное рассказывала, а Всемила слушала вполуха да все в окно поглядывала. День близился к полудню, и она не находила себе места. А ну как Велена сама притащится или кого другого пришлет? Всемила сбегала в свои покои переодеться и проверить, все ли готово как надо. Убедилась: всё. Легкая шаль накинута так, что ничего и не видно.

Приход хванца она всем нутром почуяла еще до того, как Серый во дворе зашелся радостным лаем. За миг до этого Всемила выскользнула во двор. Радим был у матери – шептались о чем-то.

Хванец открыл калитку и улыбнулся Серому, подняв высоко над головой какой-то сверток. Это он правильно: Серый коли на задние лапы встанет, так такого воина на голову выше окажется.

Хванец потрепал Серого по ушам и только тут заметил Всемилу. Быстро отвел взгляд, пробормотал приветствие, но Всемиле недосуг было слушать его бормотание – время было дорого. Не зря же она так долго к этому готовилась.

– Олег, мне помощь нужна, – с улыбкой проговорила она, глядя на то, как меняется лицо хванца. Потом только поняла, что в первый раз его по имени назвала. Не насторожился бы. Впрочем, коль и насторожится, то деваться некуда. Не откажет же он в помощи.

Всемила быстро направилась к открытому сеновалу – только бы в окно никто не выглянул. Кажется, боги миловали. Никто их не заметил.

В сеновале было сумрачно. И хорошо. Пусть сначала войдет. Всемила прошла вглубь сеновала и обернулась. Только бы не в дверях встал – тогда трудно будет. Хванец в дверях помедлил, но прошел дальше, быстро оглядываясь.

– Что сделать нужно? – спросил он и наклонился, чтобы положить Веленин сверток на перевернутое корыто. Лучше и придумать нельзя было.

Всемила бросилась вперед и схватила резко выпрямившегося хванца за плечи. Он был чуть выше нее. Конечно, Радим бы скорее поверил, если бы чужак был могуч да силен, впрочем, и этот не девка все ж. Мелькнула запоздалая мысль, что Радим может усомниться. Да только что будет? Ее слово против слова хванца? Всемила улыбнулась.

Хванец отодвинулся, насколько смог, и отклонил голову, прижимаясь затылком к стене. Ну, вот теперь и Радиму пора заволноваться, где она.

– Всемила? – голос чужака звучал хрипло.

– Да, Олег? – улыбнулась Всемила.

– Чего ты хочешь?

– Поцелуешь меня? Я не Злата, конечно…

Ожидала, что хванец взбрыкнет, разозлится, но он не двинулся с места, только взглядом по лицу скользнул таким, точно она не в себе. «Вон ты как смотришь! Ну ничего! Недолго тебе осталось!»

– Ну же! Поцелуй! Или я сама. Жены, говоришь, у тебя не было? А девка-то хоть была? Или у хванов только после свадебного обряда бывает?

– Всемила, успокойся. Хорошо все.

– Я знаю, что хорошо! – почти выкрикнула Всемила.

Да где же Радим? Где он?

– Ты успокойся, – повторил хванец и коснулся ее бока ладонью.

Ну вот. Почти обнял. И не как побратим. Правы подружки были. Все они одинаковы. Саму Всемилу, правда, до этого никто за коленки не хватал – кто б сестру воеводы осмелился тронуть? – но подружки сказывали, что резвы ребята мочи нет.

Всемила улыбнулась. Как она все славно придумала. Такого Радим хванцу не спустит. Побратим – не побратим. Скоро хорошо все будет. Только вот дышать отчего-то стало трудно.

– Успокойся. Все хорошо, – заладил хванец.

В распахнутые ворота Всемила увидела сбежавшего с крыльца Радима и снова улыбнулась. Ну, вот и славно. Она резко оттолкнулась от хванца, а тот вдруг потянулся к ней, удерживая за плечи. Он что-то говорил – то ли повторял ее имя, то ли что еще. Всемила отчаянным движением выпуталась из шали. Под шалью было платье с надорванным воротом, ворот нижней рубашки тоже был надорван. Хванец, кажется, даже не заметил. Он все так же что-то говорил, а Всемила вдохнула и крикнула что есть мочи:

– Радим!

Она еще успела увидеть, как брат стрелой рванул на ее крик, а потом вдруг в сеновале стало темнеть, и Всемила испуганно всхлипнула. Она успела позабыть о нем за эти месяцы, а он не забыл. Почему он не забыл?! В темноте раздался его крик: «Моей будешь!»

– Пусти! Нет! – закричала Всемила, пытаясь вырваться, но руки держали крепко. А потом ее рвануло в сторону, и, уже падая, она почувствовала руки брата. И страх стал вполовину меньше. Радим не отдаст. Спасет.

Злата беспокойно ходила по горнице, покусывая уголок шали. Утром Добронега прислала мальчика, мол, приходите прямо сейчас. Это означало только одно – Всемиле снова худо.

О том, что со Всемилой творится дурное, Злата и думать не думала до тех пор, пока не поселилась в Свири. До этого она изредка видела сестру Радима, и казалась та ей жутко избалованной и взбалмошной: делала что вздумается, ни на кого не оглядывалась. А Радим все ей спускал. Но Злата от всей души хотела с ней поладить. Мнилось ей до свадьбы, что добрыми подружками станут они со Всемилой. Да и отчего им враждовать? Радим у них один, да и Миролюбушка тоже один на двоих будет. Тут живи и радуйся.

Но то, что со Всемилой не поладишь, стало понятно сразу. Уж как Злата ни старалась, даже плакала поначалу, пыталась с Радимом поговорить, но тот только лицом мрачнел, отмалчивался, ничего толком не объяснял. А потом однажды были они у Добронеги, и все хорошо было, только Всемила на скамье вертелась и места себе не находила. Злата сперва думала, от погоды это – на улице как раз гроза собиралась, а потом… Страшно это было. Страшно оттого, сколько боли было в голосе Радима, когда тот звал сестру да сжимал изо всех сил ее корчащееся тело. А Добронега только шептала что-то рядом, точно уже давно поняла, что не помочь здесь, лишь переждать нужно.

На Всемилу Злата старалась не смотреть – и так после несколько ночей не спала. Это потом Радим объяснил, что маленькую Всемилу что-то очень сильно испугало. Он и у отца выспрашивал, и у матери. Те ничего не отвечали, но что не родилась она такой, Радим точно помнил. А потом Всемила сильно болела. В жару да в бреду металась. А Радим, хоть сам ребенком был, все у ее постели сидел да за руку держал. Златка все слезы выплакала, пока Добронега ей об этом рассказывала. Сердце разрывалось от боли за Радимушку, что Златка не могла ему – тогда еще совсем мальчонке – помочь, за Всемилку, которой тоже неведомо за что столько боли и страха досталось. И сразу понятно стало, отчего в их доме не было девчонок из деревни и все по хозяйству сами делали. Уж как удалось это скрыть – неведомо. Но из посторонних в Свири только Улеб о беде воеводиной знал.

Потому родные и прощали все Всемиле, потому и спускали любые грубость и каприз. Нельзя ей было волноваться, нельзя злиться. Уж сколько Радим бессонных ночей перед походом на кваров провел. Все не знал, как сестре сказать, что уйти должен. Больше всего боялся, что с ней здесь будет. Златка клялась, что все сделает, чтобы ей помочь. Ночей спать не будет, у постели будет сидеть. Радим обнимал, по волосам гладил, благодарности шептал, а мысли со Всемилой были. И знала Злата, что каждую минуту там, в море, о том помнить будет да сердце здесь оставит.

Радим наказал слезы по нему не лить. Негоже живых оплакивать. Вот и проводили свирские лодьи добром да без слез. Златка в дом Добронеги перебралась. Сказала, что, мол, ей в хоромах одной сидеть. Так и жили они два года. И за эти два года Злата чуть ума не лишилась. И горько ей было, и страшно. И не понимала она, как Радим с Добронегой это все выдерживают.

На Всемилу это могло налететь в любую минуту. Так казалось поначалу. Это потом Злата заметила, что в плохие дни та мрачнела, становилась непоседливой, а потом это случалось. И было страшно и безысходно. Казалось Злате, что душу из нее вынимают, когда Всемила до хруста сжимала ее пальцы и кричала: «Нет! Пусти! Пусти!» – да звала Радима. И думалось Злате, что в те минуты Радимушка эти крики слышит, где бы он ни был.

А потом Радим вернулся, и Всемиле сразу стало лучше. У Златки самой точно крылья выросли. Ей казалось, что целый мир ими обнять можно и целый мир защитить.

Только через время заметила Злата, что Всемила нашла себе новую игрушку. Ей всегда был нужен кто-то, кого можно не любить. Ей всегда казалось, что кто-то хочет забрать у нее Радима. Как Злата ни старалась доказать иное – не выходило. На этот раз Всемила напустилась на Олега. Сколько раз у Златы от бессилия опускались руки, когда видела она травлю, устроенную Всемилой молодому хванцу. И сердце заходилось от этого. Ну как его травить? Он же… как та былинка в поле. Все один да один, даже когда с Радимом или с ними за общим столом. Потому что думы его там, за морями, остались. Радимушка мало о походе рассказывал, потому что горько там было. А об Олеге и подавно. Сказал только, что забрали его из погибшей деревни, а весь род его там остался. И Златка плакала несколько ночей, думая о том, что неспроста хванец тонок, словно светиться скоро начнет: невкусен ему хлеб в чужом краю да немягка постель. Сколько раз Злата видела, как он уходит далеко в лес да нескоро возвращается. Чего только она ни делала, чтобы его развеселить да к жизни вернуть. И помалу начал улыбаться Олег. Сперва осторожно, точно непривычно ему было, а потом уж как солнышко. До тех пор, пока его не заметила Всемила.

Хотелось помочь, вмешаться, но Злата не могла ничего. Разве что в ответ на Всемилины расспросы попытаться доказать, что Олег славный, что печется о Радиме искренне. Да только все одно Всемиле было. Она видела в Олеге врага. Злата пробовала потолковать с Радимом, да только, когда дело до Всемилы доходило, Радим никого слушать не желал.

В тот день сердце Златы почуяло недоброе. Словно потянуло ее что-то выйти за Всемилой во двор. Только Радим за руку перехватил да обнял. Прислонилась Злата лбом к родному плечу и подумала, что миг ничего не решит. Еще чуть-чуть постоять… Так мало у них покоя выдавалось.

Потом ее окликнула Добронега, и Злате пришлось пойти к свекрови, поэтому она не видела, как Радим вышел из дома. Услышала только отчаянный крик Всемилы, и они с Добронегой, переглянувшись, бросились во двор.

Серый бесновался на цепи. Рядом с ним столбом клубилась пыль. Оглушенная лаем Злата заметила Олега, неловко поднимавшегося с земли. В ее ушах зазвенело от предчувствия беды, но, несмотря на этот звон и лай Серого, Злата услышала звуки, которых боялась больше всего. В сеновале Радим нараспев повторял имя Всемилы, перекрывая судорожные хрипы.

Добронега прижала ладонь ко лбу и устало оперлась на перила лестницы.

– Я помогу! – крикнула Злата и бросилась к сеновалу.

Олег обернулся на ее голос, и Злата сбилась с шага. По его подбородку текла кровь, а сам он выглядел так, будто вот-вот на погребальный костер пойдет. Он схватил Злату за запястье и быстро заговорил по-хвански. С ним такое бывало. Как сильно волновался, забывал словенскую речь.

– После. После все, – отмахнулась Злата и бросилась в сеновал.

Все остальное после. Сейчас главное – помочь Радимушке.

В раскрытых воротах показался Радим, с трудом удерживавший бьющуюся Всемилу.

– Я помогу! – Злата попыталась перехватить руку Всемилы – на щеке Радима уже цвели алым три царапины.

– Я сам! – стиснув зубы, ответил Радим. – Его убери. Убью!

– Кого? – не поняла Злата, отступив в испуге.

Не тронулся ли умом Радим? Кого убрать? Кого убьет?

– Его! – мотнул головой Радим в сторону отступившего Олега.

Тот, казалось, и не слышал. Он расширившимися глазами смотрел на Всемилу и то сглатывал, то судорожно облизывал губы.

– Не смотри! – рыкнул Радим и поспешил к крыльцу.

Олег отступил еще на шаг, а Злата в растерянности следила за тем, как Добронега быстро перехватывает руку Всемилы и все-таки убирает ее от лица сына, как Радим, шатаясь, поднимается по крыльцу, и не понимала: за что убьет? Что случилось?

– Что случилось? – Злата в растерянности повернулась к белому как полотно Олегу.

– Давно так? – хрипло выдохнул Олег, глядя на закрывшуюся дверь.

Злата знала, что сейчас еще и ставни наглухо закроются, и ворота. Дом Добронеги словно исчезал из мира в такие моменты.

– Давно, – тихо ответила Злата. – Что тут было?

Олег только замотал головой, словно не мог произнести ни слова. Ладно. Все после. Сейчас другое нужно.

– Ты уходи, Олег. Мне ворота запереть нужно, кабы не увидел кто.

Олег встрепенулся, словно только сейчас очнулся.

– Злата, я… Злата… все не так. Радим не так понял. Я…

Скрипнула дверь, и с крыльца усталой походкой спустилась Добронега. В такие моменты годы словно разом ложились ей на плечи и у Златы начинало ныть в груди. Добронега подняла голову и посмотрела прямо на Олега. И странный то был взгляд, недобрый.

– У платья ворот разорван, – негромко сказала она, не сводя взгляда с Олега.

– У… у какого платья? – растерянно прошептал Олег.

– Всемилиного!

– Так Радим вон что… Я… Нет! Добронега, нет!

Олег отчаянно замотал головой, и Злата, даже не понимая, о чем речь, поверила ему в тот же миг. Он не может врать. Просто не умеет.

– Правду рассказывай! – строго сказала Добронега.

– Всемила попросила помочь ей. Я пошел. А там… она странное что-то говорила. А потом с ней это… Давно это, Добронега?

– С детства, – устало проговорила мать Радима, и Злата вдруг поняла, что не одна она верит Олегу. Вот теперь бы Радимушку убедить.

– Вы делали что с этим?

– Ты иди, Олег, – перебила Добронега. – Радим сейчас слушать не станет. Мы после поговорим. Всемилка… она… Посмотрим, что завтра скажет. Сейчас иди.

Злата с разрывающимся сердцем смотрела на Олега, который в этот миг выглядел так, будто не было ему и пятнадцати зим. И чувствовала она его боль, видела, что он уже и с побратимством попрощался, и со Свирью.

Со вздохом заперев на засов тяжелые ворота, она погладила притихшего Серого. Сейчас нужно было набраться сил на долгую, бесконечную ночь.

Олег вернулся утром. Злата увидела в распахнутое окно, как Добронега отпирает ему ворота и они о чем-то беседуют. Всемила наконец уснула, и Злата знала, что проспит та теперь до вечера. Так что самое время попробовать накормить осунувшегося Радимушку, утешить, успокоить. Сделать хоть что-то.

Радим неслышно подошел сзади, обнял, прижал к себе крепко и зарылся носом в волосы. Златка улыбнулась и накрыла его руки своими. Все наладится. Они справятся. И тут Радим так сжал руки, что Златка невольно вскрикнула. А он, даже не обратив внимания, бросился вон из горницы. Только тут Злата поняла, что Радим увидел побратима. Она побежала следом, путаясь в подоле. Ну что ж этот Олег? Совсем ума нет?

Только куда ей было угнаться за Радимом? Хвала богам, что Добронега с Олегом стояла. Горяч был Радим, ой, горяч, когда дело Всемилы касалось. Вот и сейчас на месте его удерживало лишь то, что Добронега положила ладонь на сыновью грудь. Злата подбежала ближе.

Олег выглядел таким же осунувшимся, как и они все, да еще на его щеке расцвел большой синяк. Злата приблизилась к Радиму, протянула руку коснуться плеча, но передумала. Мать сейчас он скорее послушает.

– Зачем пришел? – в голосе Радима слышалось столько злобы, что Злате стало страшно. Редко он бывал таким, а уж коли бывал, так жди беды.

Олег глубоко вздохнул, посмотрел на горшок, который сжимал в руках, и протянул его Добронеге:

– Вот. Это… Это для Всемилы.

– Для Всемилы?! – громыхнул Радим. – Из ума выжил, раз решил, что я ей что-то из твоих рук теперь дам?

Олег сказать что-то хотел, но только воздухом поперхнулся и еще ниже голову опустил.

– Уходи, забирай то, что принес, и чтобы духу твоего не было. Вернешься – головы не сносишь.

Олег медленно поднял голову, посмотрел на Радима, и у Златы слезы на глаза навернулись. Ну куда он пойдет? Он же один в целом свете, да даже если сделал он что Всемиле… Только сердце не верило, что сделал. Не мог он!

– Радимушка, – начала Злата, – давай Олега послушаем.

– Златка! Не лезь куда не просят.

– Нет, Радим, пусть Олег сперва все расскажет, а потом уж будем решать, идти ему куда или не идти, – твердо произнесла Добронега.

Радим, прищурившись, посмотрел на мать, потом на Злату:

– Сговорились?

Злата опустила взгляд.

– Пусть говорит, – повторила Добронега.

– Говори, только быстро, – бросил Радим Олегу, а сам прочь отошел да еще спиной повернулся, словно что чудное на заборе увидел.

Олег бросил взгляд в спину побратима и быстро заговорил. Редко когда он говорил так быстро по-словенски. Не иначе готовился.

– Эта трава здесь не растет. Я вчера у купцов, что с севера, купил. Отвар поможет.

Говорил он все это, глядя на горшок. Злата смотрела на его побелевшие пальцы, сжимавшие горшок, и ей очень хотелось, чтобы Радим не был так упрям и чтобы Олег объяснил хоть что-то, а потом она услышала голос Добронеги:

– От чего поможет, Олег?

– От… от того, что вчера было. Она ведь не сразу такая. Сначала беспокойная, верно? Если раньше выпить, то не будет ничего. Просто уснет и проснется отдохнувшей.

– Замолчи и уходи! – сквозь зубы процедил Радим, не оборачиваясь.

– Радим! Выслушай! Не уйду! Сейчас не уйду, пока не услышишь. Хоть силой выкидывай.

– И выкину! – Радим крутанулся на месте и посмотрел на Олега.

– Радим! Дай ему сказать, – произнесла Добронега, и столько властности было в ее тоне, что Радим послушался, молча опустил голову.

– Хуже от этой травы не будет. Она и успокоит, когда уже все началось. Легче будет и быстрее пройдет. Не так долго… Ей же плохо было всю ночь, да?

Радим посмотрел в небо, сжав кулаки, и покачал головой. Злата понимала, что Олег ему сейчас по живому режет; но вдруг есть надежда? Вдруг вправду поможет?

– Радимушка, давай попробуем! – взмолилась она.

– А на себе попробовать не хочешь? – ответил Радим. Злата не обиделась. Она знала, что когда Радим вот такой, нельзя спорить, нельзя настаивать. От него тогда всем перепадало.

– И попробую! – твердо ответила она и протянула руки за горшком.

Олег аккуратно передал ей горшок, и Злата на миг ободряюще коснулась его пальцев. Хванец поднял растерянный взгляд, и она улыбнулась. Ничего. Все наладится.

– Тебе тоже худо не будет, – сказал он. – Даже если попробуешь. Там заваривать нужно. Я объясню.

– Объясни, – Злата уверенно протянула руку и уже открыто сжала запястье Олега.

– Злата, – устало произнес Радим, – иди отвар сделай. Объясни, – кивнул он Олегу, – а сам будешь потом все сказывать.

– Я все сделаю. Мне объясни, – Добронега забрала горшок из рук Златы и потянула Олега в сторону крыльца.

Радим и Злата остались вдвоем. Радим смотрел в землю и хмурился. Злате очень хотелось разгладить пальцами морщины на его лбу, обнять. Да только как к нему такому подступишься?

– У Всемилы платье да рубашка нижняя у ворота разорваны были, – хрипло проговорил Радим, глядя в одну точку.

– Радимушка, Олег шел в твой дом, знал, что здесь мы. Ты вправду думаешь, что он стал бы заманивать Всемилу в сеновал и рвать на ней одежду? Ты дал ему дом, дал семью. Он не тот, кто это на девичью красу променяет.

– А ты почем знаешь? – устало спросил Радим, и Злата медленно выдохнула. Она видела, что он уже не гневается.

– Я вижу, Радимушка! Хоть и не говорит он о том, но тоскует он. Не видишь? Только с нами и отогревается! Да и Всемила… Ты же сам знаешь, как она может.

Злата коснулась руки мужа.

– Почему?

– Радимушка, – Злата крепко обняла его, уткнувшись лбом в плечо, – Всемилка самой главной для тебя быть хочет.

Радим усмехнулся ей в макушку.

– Я же и так…

– Ты и так, – согласилась Злата. – Да только как ребенок она. Балуешь ты ее. Знаю, по-иному нельзя, – быстро добавила она. – Все знаю. Да только вот так выходит.

– А Олег при чем?

– Олег? Приветил ты его. В дом ввел. Да без Всемилиного ведома.

Рядом кашлянули, и Злата обернулась. В нескольких шагах стоял Олег.

– От отвара правда худо не будет. Если вдруг будет, ты знаешь, где меня искать, – глядя в землю, быстро сказал он и пошел к выходу.

– Стой! – бросил Радим.

Златка-то видела, что он уже не злится, но прозвучало так, что Олег к земле прирос и обреченно обернулся. Верно, решил, что Радим опять бить будет. Только отступать не стал. Так и смотрел снизу вверх, ожидая расправы.

Злата хотела уйти, оставить их одних, да Радим держал крепко. То ли боялся, что без нее сорвется и сделает что дурное, то ли просто спокойнее ему так было.

– Платье на Всемиле уже было порвано или ты порвал?

– Радим, я не видел платья. Не пойму, о чем ты. Она вела себя странно, а потом худо ей стало.

– Ладно, – сердито ответил Радим. – Другое скажи: нравится она тебе? Говори правду, иначе дальше только хуже будет.

– Она твоя сестра!

– А коли не была бы сестрой, нравилась бы?

– Нет, прости!

На этих словах Олег посмотрел на Радима так, словно ожидал оплеухи. Злата не удержалась и прыснула.

– Иди с глаз долой, – беззлобно сказал Радим. – Да к синяку что приложи… с ученостью своей. А то за такого побратима перед людьми стыдно, как в пьяной драке побывал.

Олег криво усмехнулся и взъерошил волосы. Златка почувствовала, как слезы сами наворачиваются на глаза. Что ж у них, у мужчин, так все сложно, что ж они говорят хоть и на одном языке, да все каждый о своем?

– Злата! – раздалось из дома.

Злата коротко поцеловала Радима в подбородок и вывернулась из крепких рук. Не удержалась, потрепала Олега по волосам. Ну, как им друг без друга теперь? Семья же они. Да не только пред людьми, а и пред богами.

На крыльце она обернулась и успела увидеть, как Радим что-то говорит и неловко поводит плечами, как делал всегда, когда ему не нравился разговор, а Олег что-то отвечает, сморщив переносицу. Злата успела и его привычки узнать. Тоже разговор не по нраву. Но на то они и мужчины, чтобы находить в себе силы и переступать через обиды.

Злиться, срываться, мечтать убежать, исчезнуть,

Слышать, как сердце колотится, рвется наружу,

Знать, что стоишь на краю ненасытной бездны,

И понимать, что единственной цели служишь.

Нити незримо пронзают пространство и время,

На предначертанном новой судьбой проступая.

Жизнь – чистый лист. Ты испуган, отвержен всеми.

Нитью ведомый, застывший у самого края,

Ты еще дышишь, и глупое сердце бьется,

Предначертанье отчаянно хочет отринуть.

Но близок закат, цвета крови монетка солнца,

И кто-то незримый легонько толкает в спину.

Глава 15

Я проснулась от шума за дверью. В доме кто-то разговаривал. Зажмурившись, я попыталась укрыться с головой, чтобы еще немножко поспать, но тут же распахнула глаза. «Завтра на рассвете с Бориславом потягаешься» – так, кажется, сказал князь? Я быстро села на кровати, выпутываясь из одеяла. А что, если все уже закончилось? Вдруг я проспала все на свете из-за этого дурацкого отвара?

Вспомнив об отваре, я тут же вспомнила и причину, по которой Добронега в меня его влила: мое ночное приключение и разговор с Альгидрасом. Сердце заколотилось как сумасшедшее. Я вспомнила почти призрачный силуэт Альгидраса в неверном лунном свете и его вопрос, неправдоподобный, словно подсмотренный в моих кошмарах: вижу ли я его так же, как остальных здесь? К самому факту моего появления здесь прибавилось то, что кто-то другой может знать, что я вижу прошлое обитателей Свири. И этот кто-то тоже знает и видит гораздо больше, чем думают все остальные.

Мои мысли лихорадочно заметались. Говорит иначе, знает больше, чем любой свирец. А что, если он тоже неудачно искупался в море? Ведь совсем необязательно, что он «приплыл» из моего времени, потому что его речь все же отличается от моей. Равно как и от свирской…

«Прядущие…» Слово всплыло в памяти и заставило поежиться. Я обхватила себя руками и попробовала произнести его вслух. Мой шепот прозвучал в пустой комнате почти зловеще. Я потерла плечи, словно пытаясь согреться, но на самом деле мне хотелось стереть звуки этого слова, будто они не истаяли в утреннем сумраке, а вернулись ко мне, осев на коже невидимой пыльцой. Было в этом слове что-то… пугающее. Словно оно действительно было вышито на ткани Мироздания нитью. Это всего лишь старая легенда. Почему же мне так неуютно даже просто произносить это слово? Почему от него веет гибелью, и мир снова будто дрожит, и в нем натягиваются невидимые струны? Или… нити.

Я вновь подумала об Альгидрасе, попытавшись понять, пугает ли меня лично он. Ответ пришел сразу и разительно отличался от того, который я ожидала. Нет. Притягивает, интригует, волнует, но не пугает. Даже вспоминая прошлый вечер, я почему-то все больше думала не о том, каким призрачным казался его силуэт, а о том, какой на ощупь была его кожа под моими пальцами. Умом я понимала, что все это странно, но на уровне ощущений я неведомо как приняла эту странность. Что-то во мне знало, что он не причинит мне вреда. Что-то во мне не верило ему, но… доверяло. Оказалось, что эти два понятия у меня сильно разнятся. Я могла сомневаться в словах Альгидраса, потому что как минимум однажды он меня обманул, но при этом я чувствовала, что могу доверить ему свой секрет и даже свою жизнь.

Теперь я знала его истинную сущность, а кто предупрежден, тот вооружен. Главная сложность заключалась в том, что он не был настроен на общение. Но и здесь я верила, что в моих силах это изменить. В конце концов, ему всего девятнадцать. Неужели я не смогу с ним справиться? На войне как на войне. У нас будет вынужденный союз. Никуда он не денется!

Беспокоило только то, что еще одна ночь прошла зря. Мне так и не удалось ничего вспомнить ни про князя, ни про Миролюба, ни про мальчика из видения.

Миролюб! Меня точно кипятком окатило. Боже мой! Я же с ним вчера целовалась! Чем я думала? Мне же сегодня с ним снова встречаться: люди князя еще в городе и неизвестно когда наконец уедут. Может, соврать, что я плохо себя чувствую, и не выходить из дома до самого их отъезда? Впрочем, это грозило новой порцией таинственного отвара. Меня и здоровую поят им почем зря, а уж больную…

Я протянула руку к кувшину с водой и едва не сбила его с сундука, вспомнив о Ярославе. Это оказалось самым действенным способом выбить все глупости из головы. Миролюб, Альгидрас… Нашла о чем переживать, когда в городе находится человек, убивший Всемилу и уверенный теперь, что та неизвестно как выжила. Надо будет непременно рассказать Альгидрасу про Ярослава. Мне нужна защита, одна я с этим не справлюсь. Я поняла, что даже согласна принять его условия игры, – пусть сам определяет, где и как мы сможем встречаться и общаться.

Наскоро умывшись, я оделась и распахнула ставни, вдыхая прохладный воздух. Дверь в мои покои скрипнула, и на пороге появилась Добронега. Вопреки моим ожиданиям она была одета не в домашнее платье. Она вообще сегодня спать ложилась? Я окинула мать Радима быстрым взглядом. Та выглядела уставшей и подавленной.

– Всемилка, к завтраку выходи. На берег пора.

Я с облегчением вздохнула: значит, не проспала.

– Доброе утро! Я сейчас.

Добронега кивнула каким-то своим мыслям и скрылась за дверью. Я посмотрела на закрывшуюся дверь и тряхнула головой. Нет, всё. Не буду даже пытаться угадать причину, почему она такая напряженная уже который день. Пусть загадки становятся в очередь.

Я поспешила в гардеробную Всемилы. Нужный мне фиал с духами одиноко стоял в углу сундучка. Все остальные я убрала в один из больших сундуков, чтобы меня не раздражал приторно-сладкий запах, решив, что вряд ли мне когда-то понадобится нарядная одежда, сложенная там. Я старалась не думать о том, что там наверняка есть свадебное платье, небось еще и вышитое самой Всемилой. Все же я не планировала задерживаться в этом мире настолько, чтобы успеть выскочить замуж. Даже за такого милого парня, как Миролюб.

Капнув духами на палец, я снова поразилась тому, насколько мне нравится их аромат. Интересно, откуда они и почему так отличаются от остальных?

Добронега во дворе прикрикнула на Серого, и я решила поторопиться: мне сегодня только всеобщего недовольства не хватало. Дверь в гардеробную скрипнула, и я обернулась, собираясь сказать, что уже иду, про себя удивившись – ни Добронега, ни Радим, ни даже Злата сюда не заходили, – да так и поперхнулась фразой, потому что в комнату быстро скользнул Альгидрас и выдал скороговоркой:

– Радиму расскажешь правду про вчерашнее. Вернее, что было после того, как ты ко мне пришла. До того, скажешь, собиралась к Миролюбу, да заблудилась в темноте. На Веленин дом чудом наткнулась.

Он говорил это все с таким жутким акцентом, что я едва разобрала.

– Что случилось?

– Хорошо бы еще Миролюб подтвердил: мол, уславливались, – нахмурившись, пробормотал Альгидрас.

– А почему нужно рассказы…

– Я рассказал Радиму, что был здесь, – ответил он, посмотрев мне в глаза.

– Рассказал? – в панике воскликнула я. – Ты в своем уме?

– Мне пришлось.

– Или объясни, почему пришлось, или сам выкручивайся, – отчеканила я. – Мне надоели бесконечные недомолвки.

Альгидрас прищурился, что-то прикидывая, а я вдруг почувствовала, как закипевшая было злость улетучилась без следа. Он был бледным до синевы, при этом глаза его лихорадочно блестели. Когда он спал в последний раз? В эту минуту мне подумалось, что девятнадцать – это жутко мало, мальчишка явно заболел, и, похоже, никого здесь это особо не волнует. Шагнув вперед, я коснулась ладонью его лба. Альгидрас, нахмурившись, отдернулся от моей руки, потом глубоко вздохнул и с шумом выпустил воздух, отступая к двери. Он явно растерял запал, с которым ворвался в гардеробную, и сейчас настороженно пятился назад, нашаривая позади себя дверную ручку.

Почему он так нервничает? Съем я его тут, что ли! Вот так уйдет сейчас, и где его потом искать?.. Я не могла поверить, что всерьез вчера его боялась. В эту минуту он вызывал во мне острое сочувствие и неожиданное желание опекать.

– Я скажу Радиму, что шла к Миролюбу, – быстро произнесла я, с трудом представляя, как это сделаю. Альгидрас замер у двери, и я приободрилась. – И попробую попросить Миролюба это подтвердить. Хотя я не знаю, какие у них со Всемилой были отношения и согласится ли он на такой обман.

На лице Альгидраса проскользнувшее было облегчение сменилось напряженностью.

– Что? – не поняла я, заподозрив неладное. – Ты что-нибудь знаешь об отношениях Всемилы с Миролюбом?

Альгидрас отвел взгляд, демонстративно оглядел комнату, преувеличенно заинтересовавшись фиалом с духами, и только потом снова посмотрел на меня:

– Нет, об отношениях Всемилы и княжича я не знаю ни-че-го. Не моего ума дело, – ровным голосом произнес он. – Но вот вы с ним, гляжу, поладили, так что уверен: он тебе ни в чем не откажет.

На лице Альгидраса появилась улыбка, от которой мне захотелось сказать ему какую-нибудь гадость. Как он смеет меня обвинять?! Разве я виновата в том, что Всемила была просватана? Сам вчера говорил, что я должна вести себя, как она, ничего не меняя в этом мире, а сегодня разбрасывается похабными намеками! Или он всерьез считает, что я наслаждалась вчерашним вечером?! Я почувствовала, что завожусь.

– Да, мы с ним поладили, – с улыбкой ответила я, ненавидя в эту минуту себя, Миролюба, а больше всего Альгидраса. – А ты чего ожидал? Я должна была отбиваться? Звать на помощь? Орать «отвянь, я тебя в первый раз вижу»?

Альгидрас открыл было рот, но передумал и лишь раздраженно тряхнул головой, словно отгоняя назойливое насекомое. Глубоко вздохнув, я мысленно сосчитала до десяти, понимая, что злостью здесь не поможешь. Мне ведь нужна его помощь.

Он снова принялся шарить по двери в поисках ручки, глядя при этом куда угодно, только не на меня. Мне же вдруг показалось жизненно важным дать ему понять, что я совершенно не так плоха, как он себе навоображал.

– Услышь меня! Миролюб меня поцеловал, – стараясь не раздражаться, произнесла я. – Что я, по-твоему, должна была сделать?

Альгидрас наконец посмотрел на меня, и его лицо застыло, а потом на нем появилась приторно-вежливая улыбка, которая, впрочем, тут же исчезла, сменившись безразличием. Даже взгляд стал совершенно пустым. За время пребывания в Свири я успела привыкнуть к тому, что все здесь довольно ясно и четко проявляли свои эмоции. И только проклятый хванец разом словно закрывался на все замки. Я ожидала, что он развернется и молча уйдет, но он меня снова удивил.

– Мужчины целуют только тех женщин, которые позволяют себя целовать, – в его голосе появились неприятные нотки. – Или я не так понял и он брал силой?

Настала моя очередь в смятении отводить взгляд. Да, он тысячу раз прав. Я действительно позволила Миролюбу себя поцеловать. Более того, я ответила на поцелуй, потому что отчасти винила себя в случившемся с ним и мне было стыдно за то, что додумалась сказать Миролюбу Всемила… Но ведь этот мальчишка не поймет! Он же только посмеется над моей глупостью или решит, что я вру. Ему же проще думать, что я готова броситься на шею первому встречному. И я еще вчера с чего-то решила, что он способен понять, способен на сострадание?!

– Нет, не силой. И знаешь, мне даже понравилось, – вскинув голову, я улыбнулась, наблюдая, как в глазах напротив вновь плещутся непонятные мне эмоции. Что ж, играть, так до конца. – Миролюб – очень интересный мужчина. Так что в следующий раз, будь добр, не вываливайся из окон нам на головы. Ты там был несколько не к месту.

Сказав все это, я вдруг поняла, что не испытываю никакого удовлетворения. Альгидрас посмотрел в сторону, шумно выдохнув, на миг сморщил нос, набрал в грудь воздуха, и мы заговорили одновременно.

– Почему мы опять ссоримся на пустом месте? – устало спросила я.

Ведь, несмотря ни на что, я не хотела ссор. На самом деле я хотела узнать, почему он так измотан и что случилось ночью.

Альгидрас же выдал:

– А ты уж, будь добра, не осчастливь княжича наследником до свадебного обряда. Неловко может выйти.

Я еще не успела подумать, что делаю, а моя ладонь уже со звоном влепилась в скулу Альгидраса. То ли он действительно был слишком плох в ближнем бою, как сказал кто-то из воинов, то ли не стал уворачиваться намеренно. Я в ужасе посмотрела на свою ладонь, затем на розовое пятно, проступившее на бледной коже, и поняла, что впервые ударила человека. Я не знала, что должна чувствовать. Раскаяние? Удовлетворение? Я уже ничего не понимала в его присутствии. Как мы вообще зашли в такие дебри? У меня же столько вопросов по делу, а мы почему-то обсуждаем мой поцелуй с Миролюбом.

Прижав ладони к вискам, я постаралась успокоиться. Правая рука горела от удара, левое запястье – от начавшей подживать раны. Как изменилась моя жизнь за последние недели!

– Я говорил: мы не должны быть одни, – подал голос Альгидрас.

Я сильнее прижала ладони к вискам, гадая, отчего меня так крутит в его присутствии? Отчего сердце колотится так, будто готово проломить ребра? Это из-за его непонятных мне способностей?

– Ты не должна была очутиться здесь, но так вышло, – голос Альгидраса звучал ровно, точно не было неприятной сцены минуту назад.

«Бесчувственный чурбан», – вяло подумала я. Сил на то, чтобы разозлиться по-настоящему, уже не было. Я не удивилась бы, если бы узнала, что он нарочно спровоцировал эту ситуацию, чтобы доказать свою блестящую теорию о невозможности нашего сосуществования в одном пространстве. Параноик чертов!

– Нам нужно просто поменьше сходиться… во времени.

Он стоял прямо передо мной. Бледный, измотанный донельзя. Но отчего-то в нем чувствовались сила и непреклонная уверенность. И мне стало понятно, почему упрямый и горячий нравом Радим следует за ним, как на поводу. Казалось, Альгидрасу невозможно сопротивляться, потому что чувствуешь: он прав. Я вдруг четко осознала, что мне это не нравится. Я не хотела слепо подчиняться. Меня и так забросило сюда, словно куклу; так что мне теперь, покорно выполнять все, что скажут?

Альгидрас улыбнулся одним уголком губ, приняв мое молчание за согласие с его доводами. Да, ему было проще от меня избавиться, заставив держаться на расстоянии. И возможно, он прав – это действительно решило бы множество проблем. Но вот только в одном этот умник ошибся: я не Радим и я не собиралась слушать его раскрыв рот.

– А что будет, если мы все же будем «сходиться во времени»? – вежливо спросила я.

Альгидрас нахмурился, словно просчитывая, чем ему грозит мой вопрос. Это он правильно насторожился.

– Давай не будем проверять? – натянуто улыбнулся он.

– А давай все же проверим! – мило улыбнулась я в ответ.

– Нет! – категорично заявил он, разворачиваясь к двери.

Вот так – у мальчика закончились аргументы, и он просто сказал свое веское «нет». В патриархальной Свири это наверняка работало, но, увы, Альгидрасу не повезло – я категорически не была согласна на роль безропотного исполнителя. «Что ж, мы еще посмотрим, кто кого», – зло подумала я, сверля взглядом встрепанный затылок. Я шагнула вперед, намереваясь закрыть за хванцем дверь, хлопнув ею от всей души, но Альгидрас неожиданно развернулся, и мы едва не столкнулись лбами.

– Зачем ты это делаешь? – тихо и очень серьезно спросил он.

– Что «это»? – так же шепотом откликнулась я.

– Тебе больше не с кем поиграть? Миролюб уже надоел?

Я закусила губу и снова мысленно сосчитала до десяти. Ему больше не удастся вывести меня из себя. Глядя в серые глаза, я боролась с желанием отступить назад. Мне было неуютно стоять так близко к нему. Альгидрасу, видимо, тоже, но упрямства в нем было, кажется, еще больше, чем во мне.

– Я не играю, – наконец произнесла я. – Я предельно серьезна.

– Тогда хватит создавать вот такие… трудности.

Он чуть качнул головой, указывая на покои Всемилы.

– Это я их создаю? – вполне натурально возмутилась я.

– Ти-ше! Я не должен здесь быть! Если кто-то увидит, будет еще больше вопросов.

– Но ты сюда пришел! Сам. И хватит уже делать вид, что это я создаю «вот такие трудности».

Несколько секунд мы не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Словно играли в игру «кто кого пересмотрит». И я в который раз удивилась, какой странный цвет у его глаз. Просто неправдоподобно серый. Наконец Альгидрас чуть нахмурился и открыл рот, намереваясь высказаться, но неожиданно завис. Я, приготовившаяся к очередному витку выяснения отношений, тоже застыла.

– Это же благовония Всемилы? – вдруг выдал Альгидрас.

– Что? – я даже рот раскрыла от неожиданности.

– На тебе сейчас благовония Всемилы? Тот фиал на столе, – он качнул головой, указывая за мое плечо.

Я оторопело обернулась к фиалу, потом к Альгидрасу и молча кивнула, даже не пытаясь угадать, к чему этот вопрос.

– Почему именно этот фиал? Он же не один был? Нет?

– Нет, но от остальных запахов меня мутит, – честно ответила я.

– Тебе кто-то дал его или он был в сундуке?

– Нет, он был среди прочих, – растерянно ответила я.

– Ты выбрала его оттого, что тебя от него не мутит?

– Нет, он мне просто понравился.

Что за бред? Почему мы разговариваем про духи? Едва я хотела задать свой вопрос, как Альгидрас зажмурился, точно от головной боли, и, резко откинув голову, стукнулся затылком о запертую дверь. Я невольно поморщилась от звука.

– Все в порядке? – задала я дежурный вопрос, понимая, что порядком тут и не пахнет.

Он медленно открыл глаза, скользнул взглядом по мне, потом посмотрел за мое плечо, видимо на злосчастный фиал, и кивнул.

– Этот запах не нравится лично тебе? Или он что-то тут значит? Мне больше его не брать?

Альгидрас посмотрел мне в глаза, несколько секунд молчал, а потом покачал головой.

– Нет, он ничего не значит. Бери сколько хочешь.

– Но тебе это не нравится?

– Мне нет до этого дела, – ответ прозвучал заученно.

Я усмехнулась и сделала два шага назад. Альгидрас, кажется, вдохнул полной грудью и взялся за ручку двери. Он даже успел ее приоткрыть, а потом мы оба замерли, потому что дверь в покои Всемилы скрипнула и раздался голос Добронеги:

– Тебя еще долго ждать?

Я в ужасе слушала ее негромкие шаги. Да, она никогда не заходила в гардеробную Всемилы, но, кажется, сейчас собиралась это исправить. Я бросила быстрый взгляд на Альгидраса. Тот оглядел комнату, и не успела я даже рта раскрыть, как он метнулся к окну и одним махом перелетел через подоконник. Я зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть в голос. Окно было высоко, и лично мне бы в голову не пришло из него сигануть. Я метнулась к подоконнику, посмотрела вниз, да так и застыла. Подспудно я боялась того, что Альгидрас переломает себе ноги или, чего доброго, вообще свернет шею, однако реальность оказалась гораздо страшнее. Под окном Всемилы изваянием застыл Альгидрас, а в шаге от него неверяще мотала головой Злата, прижимая к себе вырывающегося котенка.

– Олег куда запропастился?! – раздался голос Радима, который, видимо, хотел сказать тихо, но получилось на весь двор. Альгидрас вышел из ступора и прошмыгнул мимо Златы, а та подняла голову и встретилась взглядом со мной. И столько было в этом взгляде, что я отпрянула от окна.

На берегу Стремны дул сильный ветер, и казалось: вот-вот начнется ливень. Серые тучи низко нависли над землей, делая мир вокруг похожим на сказку. Такую мрачную сказочку…

За воротами собралось пол-Свири. Дети помладше бегали по поляне и толкались, несмотря на все попытки женщин их угомонить. Молодежь что-то оживленно обсуждала. Девушки с интересом поглядывали на воинов в синем, стоявших чуть в стороне. Почему всегда так странно выходит? Вон они, свои, стоят – от алых плащей глазам больно. И ведь вряд ли в них меньше доблести или силы. Или дело в том, что свои всегда рядом? Потому-то заезжие и милей.

Часть горожан толпилась на стенах, а дети постарше так вообще расселись по веткам высоких дубов. Свирцы, еще недавно горевавшие, хотели праздника и знали, что благодаря князю они его получат. И только я, поглядывая украдкой на Альгидраса, вовсе не была уверена, что сейчас на берегу произойдет что-то радостное. Впрочем, кажется, так думала не только я: пока мы шли на берег, Радим был напряжен как струна и несколько раз собирался заговорить с Альгидрасом. Несколько раз он даже придерживал того за рукав, но, взглянув на лицо побратима, разговора не начинал. То ли нас стеснялся, то ли дружинников князя, которые теперь тенью бродили за живым хванцем, норовя засыпать вопросами о священном острове.

Альгидрас им отвечал. Будто бы даже охотно. Я прислушивалась к негромкому голосу, подсевшему в последние дни то ли от простуды, то ли от раны, и только диву давалась: мне раньше казалось, что он парень молчаливый. Теперь же он говорил и говорил. Так я узнала, что главой хванов был староста – это что-то вроде князя по местным меркам, и что сами хваны не были воинами в обычном смысле этого слова. Вот почему он сказал вчера Любиму, что не обучен слушаться приказов. Кроме того, оказалось, что стрелять он научился вовсе не у себя на родине, а там, куда его ребенком отдали в учение. Но самой большой неожиданностью для меня стало то, что в учение хваны отдавали младшего сына старосты. Я покосилась на Альгидраса. Он был таким же родовитым, как и Миролюб? То есть рангом выше Радима?

Учили его в том монастыре всякому: языкам, письму, чтению карт, медицине. Несколько месяцев в году ученики проводили в море. Он перечислял много всего, а я шла, в смятении глядя себе под ноги, и понимала, что вот сейчас рушится вся моя теория про Альгидраса, случайно заплывшего не в тот мир, потому что его необычность и осведомленность во многих областях объяснялись банально – образованием.

Кстати, про монастырь. Сколько он там прожил и не из-за жизни ли в монастыре у него не было ни жены, ни невесты?

Я вздохнула и покосилась на Злату, которая шла по правую руку от меня. Та смотрела прямо перед собой, но мне показалось, что она, как и я, внимательно слушала Альгидраса.

Я гадала, что могла подумать Злата. Олег выпрыгнул из окошка сестры своего побратима рано поутру. Лично у меня это вызывало совершенно однозначные мысли. У Златы, видимо, тоже. И я теперь понятия не имела, что делать дальше.

На берегу к нам присоединился Миролюб. Он сердечно поздоровался с Радимом, обменявшись с воеводой дежурными вопросами о том, благополучно ли прошла ночь. С Альгидрасом Миролюб поздоровался менее сердечно, но все же довольно приветливо и совсем чуть-чуть насмешливо. Вот уж кто не был подвержен общему благоговению перед хванами. Альгидрас ответил вежливо-нейтрально. Так, что видно было – он не сказать чтобы обрадовался княжичу, но побратима позорить не стал. Миролюб это отметил и коротко улыбнулся хванцу, потом обнял и поцеловал в висок сестру и наконец улыбнулся мне. Да так, что у меня не осталось и тени сомнений в том, что он рад меня видеть. Я улыбнулась в ответ. А что мне еще оставалось делать? Покосилась на Альгидраса, видел ли он, но он не смотрел в нашу сторону. Кажется, единственное, что его занимало в этот момент, – короткий лук, который он сжимал в руках.

Лук Альгидраса оказался намного меньше лука Борислава и тех луков, которыми были вооружены стражники на стенах. А еще он имел четыре загиба, а не два. Все у него не как у людей…

Князь стоял поодаль, окруженный своими дружинниками. Со стороны казалось, что они просто беспорядочно столпились вокруг Любима в ожидании начала поединка, но я обратила внимание, что на самом деле его почти не было видно за широкими спинами в синих плащах.

Радим что-то сказал Альгидрасу и чуть толкнул того в плечо. Альгидрас вышел на середину поляны – и людское море заволновалось. Я ожидала, что будут приветственные крики, как на стадионе, но ничего подобного не произошло. Толпа просто гудела и волновалась, но адресовано это было не Альгидрасу. То есть говорили о нем, но не с ним. Возможно, здесь было так принято, но я почувствовала себя неуютно. Ведь получается, что никто из них не выразил ему поддержки. Радим несколько секунд смотрел в спину побратима, потом нахмурился, что-то сказал Злате и пошел к князю, а мы остались стоять среди свирцев. Я, Злата, Добронега и Миролюб.

Альгидрас и Борислав стояли на свободном пространстве, и издалека было видно, что Борислав что-то непрерывно говорит. Судя по усмешке, слова его вряд ли были приятными. Альгидрас молча изучал тетиву, будто видел ее впервые. А я вдруг подумала, что все внимание сейчас приковано именно к нему. Ведь даже многие свирские воины не видели, как он на самом деле стреляет. И теперь гадали, сможет ли он подтвердить все те сказочные слухи, которые ходили о его мастерстве. Мне некстати вспомнилось то, каким бледным он сегодня был, да и наш разговор явно не улучшил его настроения, как и то, что он вывалился из окна практически под ноги Злате. И если на мое мнение Альгидрасу было плевать, то расположением Златы он явно дорожил, а значит, не мог не переживать из-за случившегося. По всему выходило, что он сейчас далеко не в лучшей форме. Я вздохнула.

– Что вздыхаешь? – тут же откликнулся Миролюб.

– Просто, – ответила я и подумала, что, если бы я могла хоть как-то помочь Альгидрасу… Впрочем…

Я посмотрела на Миролюба. Тот встретил мой взгляд и улыбнулся.

– Мне поговорить с тобой нужно, – сказала я.

Миролюб мигом посерьезнел:

– Случилось что?

Я оглядела людей вокруг. Никто не обращал на нас внимания: все смотрели на пару в центре поляны. Кроме Златы, которая нахмурилась, увидев, что мы с Миролюбом о чем-то шепчемся. Нужно будет все-таки как-то объяснить ей присутствие Альгидраса в моей спальне. Я приподнялась на цыпочки, а Миролюб склонился ко мне, ненавязчиво коснувшись ладонью моей спины. Я вздрогнула, но заставила себя замереть. В конце концов, я сама дала вчера повод.

– У меня просьба к тебе, – Миролюб склонился еще ниже, так, что мои губы почти касались его уха. – Ты можешь сказать Радиму, что мы вчера условились с тобой встретиться вечером?

Миролюб медленно отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза. Я опустилась на пятки, потому что стоять на цыпочках показалось мне глупым, да и подобная близость с пусть и красивым, но малознакомым мужчиной доставляла мне дискомфорт. И со стороны мы наверняка выглядели слишком фривольно.

Миролюб изучал мое лицо, словно что-то для себя решая, и от этого мне было очень неуютно. Не выдержав, я отвернулась, ровно для того, чтобы наткнуться на внимательный взгляд Альгидраса. Уж лучше бы он своим луком дальше любовался. Стоило нашим взглядам встретиться, как Альгидрас быстро повернулся в сторону Борислава, который уже приготовился стрелять и сейчас натягивал тетиву, но я успела увидеть усмешку. Вот паршивец! Я вздохнула и обреченно посмотрела на Миролюба. Тот убрал ладонь с моей спины и перехватил мою руку повыше локтя. Осторожно, но настойчиво Миролюб притянул меня к себе, заставив вновь подняться на цыпочки. Моего уха коснулись горячие губы:

– Ты к кому-то ходила вчера?

Мне совсем не понравились интонации в его голосе. Я улыбнулась, глядя прямо перед собой. Все хорошо. Я справлюсь. Повернув голову, я невольно задела носом его щеку, чуть отстранилась и зашептала:

– Нет. Я ни к кому не ходила. Мне просто нужно было прогуляться. Я знала, что псы на общей псарне из-за вашего приезда. И я…

Рядом раздался вопль. Вздрогнув, я посмотрела на поляну. Борислав вскинул кулак и повернулся к группе княжеских воинов. Я посмотрела на противоположный берег.

– Он попал?

Миролюб выпустил мою руку, отвел волосы от своего лица и широко улыбнулся:

– Да. Вон, видишь, в столбике торчит?

Привстав на цыпочки, я попыталась разглядеть стрелу, но ничего не увидела. Я и столбик-то тот с трудом могла рассмотреть. Стремна была такой широкой, что противоположный берег был едва виден, а уж стойки моста… Это ж какое зрение надо было иметь? Вероятно, не испорченное компьютером. Мне оставалось просто поверить Миролюбу на слово. Я посмотрела на Альгидраса, досадуя, что Миролюб сейчас попросит дальнейших объяснений и мне не удастся увидеть выстрел, но Миролюб сам замер, не отводя глаз от хванца. На поляне наступила тишина. Хотелось бы сказать, что даже ветер стих, но ветер, увы, только усилился.

Альгидрас вскинул лук, приладил стрелу, натянул тетиву, и я зажмурилась. Еще в школе я старалась не смотреть на одноклассников, бьющих пенальти в футболе и совершающих штрафные броски в баскетболе. Мне всегда казалось, что стоит мне на них посмотреть – и я все испорчу.

Рядом со мной шумно выдохнул Миролюб вместе с остальными свирцами. Я открыла один глаз. Альгидрас смотрел на противоположный берег, наморщив переносицу и поджав губы. Потом откинул волосы с лица и наклонился за второй стрелой.

– Он не попал? – я неверяще оглянулась на Миролюба.

Тот медленно помотал головой, не глядя на меня. Ну, конечно, не попал. Ветер и такое расстояние. Но ведь Борислав попал! Да и от Альгидраса все ждали чуда, а его вдруг не случилось. Ну как же так?

– А второй раз можно? – дрожащим голосом спросила я.

– Можно. Князь на двух стрелах с ними условился.

На этот раз я не стала закрывать глаза. Я смотрела на то, как Альгидрас прилаживает вторую стрелу, прищуривается… Я не увидела момента, когда стрела улетела. Просто отметила, что Альгидрас чуть покачнулся. Рядом вскрикнули, засмеялись, Миролюб сжал мое плечо и восхищенно выдохнул:

– Ай да хванец!

– Попал? – зачем-то спросила я, хотя и так было понятно по реакции зрителей. Альгидрас спокойно закинул лук на плечо и повернулся к Радиму, словно ожидая команды. Кажется, его расстроило то, что чудо случилось только со второй стрелы. А может, и не расстроило. Может, ему просто не нравится излишнее внимание. Кто его поймет?

– Да не просто попал. Ты смотри, что сделал!

Миролюб развернул меня к реке. Я вежливо посмотрела в указанную сторону, но, естественно, ничего не увидела.

– Ну? Видишь?

– Нет, – честно призналась я.

– Да он же стрелу Борислава своей расщепил!

Я ошарашенно посмотрела на Альгидраса. Князь что-то говорил ему, а он молча слушал, глядя прямо перед собой. Это ведь получилось случайно? Так ведь не бывает! Робин Гуд, честное слово! Меня вдруг захлестнула такая гордость, будто это я сотворила чудо. Повернувшись к Миролюбу, я увидела, что тот тоже улыбается, и решила, что скажу ему почти правду. Он заслуживает.

– Про вчерашнее, – начала я, и он быстро ко мне склонился. – Я правда просто пошла погулять. Мне надо было. Иногда мне душно в доме… После всего… А потом я вдруг испугалась и побежала. И остановилась только у дома Велены. Ну, там, где Олег живет. Он меня домой отвел. А Радим об этом узнал. И он меня бранить будет, если узнает, что я одна ходила.

Миролюб снова отклонился и опять внимательно на меня посмотрел:

– Правду говоришь?

– Да!

– Или все же к Ярославу?

У меня екнуло в груди. Как он узнал про Ярослава? И только потом я поняла, что он думает, будто я… Да что ж они тут обо мне все думают?! Я в смятении отвернулась.

– Посмотри на меня, – потребовал Миролюб.

Мне пришлось поднять взгляд.

– К нему?

– Нет, – я выдержала его пристальный взгляд, хотя это далось мне нелегко.

– Просто его вечером не было, а я помню, что вы по весне любились, – невесело усмехнулся Миролюб.

– Я… – пробормотала я, не зная, как продолжить.

– Не нужно ничего. Не к нему, так не к нему, – дернул плечом Миролюб, а потом глубоко вздохнул: – Никогда больше не ходи одна потемну! А уж коль фонари не горят… Слышишь? Не гневи богов.

Он посмотрел мне в глаза.

– Я не буду, – пообещала я, все еще не отойдя от мысли, что Ярослава ночью не было с остальными воинами. Мы же могли с ним встретиться! Он же мог…

– Я скажу Радиму, как ты просишь, – медленно произнес Миролюб.

Я благодарно сжала его руку. Одна проблема была решена. Но когда он сжал мои пальцы в ответ, я вдруг подумала: а не обзавелась ли я попутно новой проблемой?

Миролюб и Радим ушли с князем, но перед уходом Радим строго-настрого наказал мне, Альгидрасу и Злате идти в его дом и никуда не отлучаться.

Я про себя вздохнула. Альгидрас же попытался возразить, но слушать его Радим не стал. Злата не отреагировала никак. Мы в молчании дошли до дома Радимира. Злата толкнула калитку, и с ее плеч соскользнул платок. Альгидрас дернулся было его подхватить, но Злата перехватила ткань сама и прибавила шагу. Выглядело это очень демонстративно и своей цели достигло – хванец расстроился. А уж когда Злата не позволила придержать ей дверь, скис окончательно. Даже как-то в росте уменьшился.

В таком напряженном молчании мы и вошли в дом. Там я набрала в грудь воздуха и решительно дернула Злату за рукав:

– Поговорить нужно.

Альгидрас, успевший сесть на широкую лавку, резко вскинул голову и чуть сморщился. Я даже рассердилась: что ж он все головой-то дергает? Так же у него все заживать сто лет будет. Впрочем, тут же вспомнила нашу утреннюю беседу и решила: пусть дергает, раз ума нет. Меня это, в конце концов, не должно волновать.

Злата повернулась ко мне и сухо сказала:

– Ну, говори, – потом отвела взгляд, вздохнула, а когда вновь посмотрела на меня, то сумела выдавить даже улыбку. С чего бы?

– Пойдем куда-нибудь.

– Говорите при мне! – подал голос Альгидрас, и мы со Златой одновременно оглянулись.

– А давай! – радостно откликнулась Злата. – Мне тут недавно Желанка такое про своего Зима рассказала, обхохочешься.

Я моргнула, не понимая, к чему это. И только по тому, как неестественно улыбалась Злата, глядя на подхватившегося со скамьи Альгидраса, я поняла, что она просто решила над ним пошутить, сделав вид, что мы сейчас будем при нем сплетничать. Альгидрас тоже не сразу понял. Его точно ветром сдуло с лавки, он бодренько протиснулся мимо нас к выходу и только у двери, взглянув на Злату, нахмурился:

– Шутишь?

– Сказывайте правду! – вдруг решительно сказала Злата, глядя на Альгидраса, потом посмотрела на меня, нахмурилась и даже как будто смутилась: – Ты… коли устала, отдохни, я с Олегом поговорю.

Да что они со мной как с больной-то? Пожалуй, это будет первое, о чем я спрошу этого умника, когда останусь с ним наедине.

– Я не устала.

– Правда? – недоверчиво спросила Злата, покосившись на Альгидраса.

– Правда! – заверила я и повернулась к хванцу: – Садись, и мы все расскажем Злате.

Альгидрас с подозрением прищурился. Интересный он малый. Сам кашу заварил, а теперь еще и недоволен. Однако спорить он не стал и даже молча опустился на лавку. Я села на другой краешек лавки. Злата некоторое время смотрела на нас сверху вниз, чем, признаться, изрядно меня нервировала, но наконец пододвинула свободную лавку и тоже присела. На ее колени тут же запрыгнула кошка. Злата прижала кошку к себе и вопросительно посмотрела на меня.

– Вчера вечером я ушла из дома.

Злата приподняла бровь, но ничего не сказала.

– Я знала, что псов на улицах нет, потому пошла спокойно.

– Куда?

– К Олегу.

Боковым зрением я увидела, как сидевший на другом конце лавки Альгидрас прислонился к стене затылком и закрыл глаза. То есть он просто позволит мне говорить, что вздумается? Даже не попытается вмешаться? Вот балбес!

– Зачем? – тихо спросила Злата, переведя взгляд с меня на Альгидраса и обратно.

– Вчера он рассказывал дружинникам князя старую легенду про прядущих…

Альгидрас рядом со мной подобрался, но глаз так и не открыл. В эту минуту я вдруг с удивлением поняла, что очень ясно чувствую его настроение. Вот сейчас он напряжен и насторожен. Я посмотрела на юношу. Внешне он выглядел совершенно спокойным. Казалось, что он вообще задремал. И тут меня озарило: Альгидрас появился в Свири из ниоткуда. Былинный остров, на котором некогда жили чудо-хваны, воспринимался свирцами как некое мифическое место. За год своего пребывания здесь Альгидрас наворотил столько дел, что не то что судьбу одного человека – судьбу целого города изменил. Вчера он так и не ответил на мой вопрос: кто он? Но сейчас я покрылась гусиной кожей, вдруг подумав о том, что не обязательно было попадать сюда из другого мира, чтобы стать прядущим. Неужели и он тоже? Я потому так четко вдруг стала улавливать его настроение? Ни с одним другим обитателем этого мира подобного не было. Я знала их прошлое, но видела перед собой обычных людей. О прошлом Альгидраса я не знала ничего, но чувствовала сейчас каждую его эмоцию.

– Странно, мне ты никогда эту легенду не рассказывал, – чуть удивленно откликнулась Злата, спуская кошку на пол, и я, вздрогнув, обернулась к ней.

Кошка тут же запрыгнула на мои колени и стала топтаться по подолу, довольно урча. Я спихнула кошку на лавку, и та быстро перебралась на колени к Альгидрасу. Он рассеянно погладил рыжую спину. Я засмотрелась на повязку, показавшуюся из-под его рукава, все еще не в силах справиться со смятением.

– Ничего интересного. Просто старая легенда. Не знаю, почему вчера ее вспомнил, – продолжая гладить кошку, пояснил Альгидрас.

На меня он не смотрел, но я чувствовала, что его волнение усилилось. А еще я знала, почему он вспомнил. Наверное, он просто не мог ее не вспомнить, как и я не могла не выйти и не услышать. Мне вдруг показалось, что мы оба кому-то принадлежим в этом мире. И не своей волей оказываемся там, где оказываемся. Словно кто-то нас ведет. Это новое открытие так поразило меня, что я даже не сразу расслышала вопрос Златы:

– Так что с легендой?

– А… Я успела услышать только конец, но она засела в голове, – продолжила я, то и дело поглядывая на Альгидраса. – Я все время о ней думала, и мне хотелось услышать начало. И… я пошла к Олегу.

Договаривая эту чушь, я вдруг поняла, что вообще-то это чистая правда, а еще поняла, что она настолько бредовая, что поверить в нее просто невозможно. Но Злата вздохнула и покачала головой:

– Всемилка, ну когда ты уже повзрослеешь? До утра это не ждало? Олег же… ты хотя бы о нем подумала… ну чуть-чуть. Да о Радимке! А коли случилось бы что?

Злата потерла лицо руками, словно отгоняя непрошеные мысли.

– Я знала, что псов нет, а дружинников – и наших, и княжеских – полный город, – я постаралась улыбнуться.

– Да, – Злата грустно покачала головой. – Захотела – получила.

Она встала, намереваясь уйти, но потом повернулась к Альгидрасу:

– А ты что в ее спальне делал? Легенду сказывал до самого рассвета?

Но странное дело! В ее вопросе не было упрека. И мне вдруг невпопад подумалось, что Злата и не подумала ничего дурного про нас с Альгидрасом. Вот я бы подумала, а она – нет. Так верит хванцу? Или всех меряет по себе?

– Я… сегодня пришел узнать, как она, – пробормотал Альгидрас, опуская взгляд.

Вот интересно: мне он может в глаза соврать, что не знает, какой отвар в меня вливают, а перед Златой только что не заалел, как маков цвет.

– Я Радиму рассказал, что сестру домой ночью отводил, – невнятно прозвучало из угла.

М-да, я бы на месте Златы переменила свое мнение на наш счет. Так бездарно врать и надеяться на прощение… Покосившись на Злату, я удивилась еще больше. Она смотрела на Альгидраса с сочувствием и, кажется, уже жалела, что заставила его оправдываться. То есть ее вообще ничего в его поведении не настораживало. Зато они оба настораживали меня.

Злата протянула руку через стол и коснулась пальцев хванца. Тот виновато посмотрел на нее и попытался улыбнуться. Злата сжала его руку и улыбнулась в ответ.

– Я еще просил придумать, как Радиму про ночное объяснить.

Просил придумать? Да он же сам все придумал и просил просто заручиться поддержкой Миролюба! Я в недоумении уставилась на хванца.

– Да, правду здесь лучше не говорить, – пробормотала Злата.

Я взяла себе на заметку еще один вопрос к этому милому мальчику. Скоро мне придется запереть его в избе и не выпускать до тех пор, пока он не ответит на все мои вопросы. Чудесник он там или не чудесник – никуда не денется.

– И что ему скажете? – Злата посмотрела на меня в ожидании ответа.

Я покосилась на Альгидраса, но его лицо не выражало ничего, кроме вежливого любопытства. Ну ладно. Сам напросился.

– Я Миролюба попросила сказать, что мы вчера встретиться условились. Ну… погулять…

Злата с усмешкой покачала головой:

– Легко у тебя все! И брат согласился?

– Да. Он обещал помочь.

На этих словах я мило улыбнулась Альгидрасу. Тот же вместо ответа вновь прислонился затылком к стене и закрыл глаза. При этом я уловила отголоски раздражения.

– Ой, горе мне с вами. Вчера опять ссорились? – задавая вопрос, Злата смотрела на меня.

– Нет, мы с Олегом поладили добром, – снова улыбнулась я. Ведь и правда поладили. Почти.

– Шутишь? – прищурилась Злата.

– Нет.

– Олег?

– Да, Злат. Вчера все было миром.

– Ох, вот коли бы и завтра еще все миром было, и через седмицы… Ладно. Сидите уж. Буду вас кормить.

– Тебе помочь?

Злата посмотрела на меня, на Альгидраса. Мне очень хотелось, чтобы она отказалась от моего дежурного предложения и у меня появилась возможность с ним поговорить. Злата вздохнула:

– Коли мир будет, то сидите тут, а коли…

– Мир будет, – заверила я.

Альгидрас ничего не ответил. Злата, покачав головой, вышла.

Я тут же обернулась к хванцу. Он сидел, закрыв глаза, и бездумно гладил свернувшуюся на его коленях кошку. Собравшись с мыслями, я сообщила:

– У меня куча вопросов.

– Не удивила.

– И новостей. С чего начать?

Альгидрас устало открыл глаза, посмотрел на меня, а потом осторожно ссадил кошку на пол, сложил руки на столе и уткнулся в них лбом, будто собрался спать.

– Начну с вопросов.

– Начинай с чего хочешь, только не в голос.

– Хорошая попытка, – похвалила я. – Почему родные Радима относятся ко мне так, будто я не в порядке? У Всемилы были проблемы?

Альгидрас резко выпрямился, быстро оглядел комнату и прошипел:

– Я вчера говорил: для всех ты – Всемила. Не делай хуже!

– Я не делаю, – прошептала я. – Мне нужны ответы.

Альгидрас зло выдохнул – челка подлетела вверх, потом скользнул по скамье и оказался рядом. Он вцепился руками в край скамьи по обе стороны от себя и, опустив голову, заговорил:

– Да, она была нездорова. Ей нельзя было волноваться, иначе случались… помутнения.

– Что за помутнения? Нервные расстройства? Что? – вглядываясь в его профиль, допытывалась я.

– Я не уверен, что мы можем одинаково понять ее недуг. Я ответил на твой вопрос?

– Поэтому отвары? – осенило меня.

– Да. После того, что может взволновать, тебе будут давать отвары. Они безопасны. Не бойся.

– Их готовил ты! – обвиняюще произнесла я.

Он осторожно отклонился всем корпусом и чуть повернул голову, искоса взглянув на меня:

– Откуда знаешь?

– Добронега сказала. А ты соврал там, на берегу. Ты сказал, что не знаешь.

– А ты сегодня соврала княжичу и соврешь Радиму. И соврала сейчас Злате. Будем считать, кто больше?

Он снова уставился в пол.

– Что? – от неожиданности я даже не сразу нашла что сказать. – Это же ты попросил соврать. И я не врала Злате!

– Я просил соврать потому, что Радим ни за что не поверит, что ты вышла погулять просто так. А вот в то, что могла сбежать на прогулку с Миролюбом… будет зол, но поверит и ни словом не упрекнет. И вообще он тебя ни в чем не упрекнет, потому что боится разволновать.

– Так вот в чем дело…

– И Злате ты удачно сейчас придумала сказать, – перебил меня Альгидрас. – Это обычно было для Всемилы, вот так: захотеть – и хоть трава не расти. И ночью пойти, не подумав, что разбудит, помешает… А сказать Радиму, что шла ко мне, нельзя. У нее не было причин ходить ко мне.

Я внимательно смотрела на профиль хванца. Неровная челка скрывала лоб и скулу, на которой, к счастью, не появился синяк после моего удара, хотя красноватый след до сих пор был. У него был чуть вздернутый нос и острый подбородок.

– Ты ненавидел ее? – вопрос родился сам собой.

Альгидрас ответил не сразу. Некоторое время он покусывал нижнюю губу, а потом шумно втянул воздух носом и произнес:

– Моя ненависть другим отдана.

– Кому? – не подумав, брякнула я.

Он нахмурился, а потом произнес:

– Да, ты же меня не видишь… Кварам.

– Ква… О…

«Последний в роду».

– Они убили хванов.

Альгидрас сказал это так, будто говорил о чем-то чужом, чем-то, что его совсем не волнует. И только то, как тихо звучал его голос, да то, как сильно его зубы терзали нижнюю губу, выдавало, насколько это все еще не зажило в его душе. И никогда не заживет, видимо.

– А теперь им что-то нужно от воеводы. Для того и Всемилу похитили, – сказал Альгидрас и замолчал, уставившись в одну точку и продолжая машинально терзать губу.

Было видно, что его мысли где-то далеко. А я подумала: что значит мое «как же изменилась моя жизнь» по сравнению с его судьбой? Младший сын старосты. Младшие – они же всегда самые любимые. В них все последние радости и надежды. А ведь его еще отдавали в учение. Значит, скучали, тосковали, дни считали до его возвращения. А потом он вернулся: повзрослевший, поумневший, родительская гордость… Сколько он успел погреться в лучах родительской любви? Три года? Четыре? А потом в одночасье… «последний в роду».

Я не знала, зачем это сделала и как мне вообще такое могло прийти в голову, но, протянув руку, я коснулась указательным пальцем его нижней губы. Альгидрас дернулся так, что лавка пошатнулась, а я испуганно отпрянула.

– Не надо так… кровь же пойдет, – я неловко указала на его покрасневшую губу, в то время как сам Альгидрас смотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

– Ты тоже так не делай, – с нервной усмешкой произнес он. – Мне неприятно.

Я почувствовала, как щеки загорелись, и отодвинулась подальше, насколько позволяла длина лавки. Альгидрас тоже отодвинулся.

– А неприятно потому, что я похожа на Всемилу? Или тебе вообще неприятно, когда к тебе прикасаются? – стараясь придать легкости своему тону, спросила я.

– У тебя там новости были. Какие? – спокойно глядя мне в глаза, произнес Альгидрас. Он опять резко переменился. Словно, перестав кусать злосчастную губу, разом захлопнул заслонку, выпускавшую эмоции.

– Почему ты никогда не отвечаешь на вопросы?

– На те, что по делу, отвечаю, – ровным голосом откликнулся он.

– С тобой очень сложно, – вздохнула я, подумав, что с ним действительно сложно. Его хочется жалеть, а он в ответ выставляет колючки.

– С тобой тоже.

Вместо ответа я снова вздохнула и приготовилась выкладывать новости. Но едва я раскрыла рот, как дверь отворилась и вошла Злата, неся в руках дымящийся горшок с кашей. Она ловко пристроила его на стол, заткнула полотенце за пояс фартука и с подозрением посмотрела на нас:

– Ссоритесь?

– Нет, – хором ответили мы.

Злата посмотрела в потолок и возвела руки, словно в молитве. Но почему-то мне показалось, что она не сердится и говорит это все для порядка. Злата вышла, попросив меня накрыть на стол.

– Она со Всемилой так же себя вела, как со мной? – прошептала я.

– Нет, – одними губами ответил Альгидрас и нахмурился: – С тобой свободнее. Но ты тоже себя иначе ведешь. И Злата… ей легче.

«И то хорошо», – подумала я и встала с лавки.

– Э-м… а где мне что брать? – повернулась я к Альгидрасу.

– За занавеской на столе посуда, – подсказал он.

– Я сейчас буду ставить, а ты говори, если что-то не то.

В ответ он кивнул. Вот можем же по-человечески, когда делаем общее дело.

– Ты помнишь вчерашнего воина, который опоздал? – спросила я, расставляя на столе кружки.

– Опоздал куда? – спросил Альгидрас, внимательно следя за моими действиями.

– Ну, мы стояли на крыльце, а он появился позже. Еще кто-то пошутил, что он подковы себе вместе с конем менял.

– Ярослав, – подсказал Альгидрас, и я вздрогнула, едва не уронив тарелки. – Тут нет Всемилиной кружки. Посмотри на полке. Она неровная.

Чудесно, он еще ее кружку знает. Я сняла с полки изогнутую глиняную кружку и вернулась к столу. Альгидрас тем временем переставил посуду в другом порядке. Я постаралась запомнить, но поняла, что все равно не получится, – голова была занята не тем.

– Еще что-то нужно?

– Не знаю.

– Тогда слушай, – я присела на скамью, Альгидрас отодвинулся в противоположный угол и устроился поудобней.

– Ярослав… Я не знаю, как тебе это объяснить, но если верить тому, что я вижу… А это как с Радимом на берегу – я просто увидела это и не могла объяснить…

– Ты просто скажи, если не пойму, я спрошу, – серьезно заверил Альгидрас.

– Он был среди тех, кто ее убил.

Альгидрас прищурился:

– Ты не путаешь?

– Нет! Это он заманил ее в лес. Сказал: мол, давай наперегонки, пока стражник на стене не видит. И они убежали. А там их уже ждали. И ей косу… а потом… – я почувствовала, что начинаю дрожать. Почему-то я не могла спокойно думать об этой сцене, – …и ему велели передать Радиму косу. И он вчера испугался, понимаешь? Он упал с лестницы, когда меня увидел, помнишь?

– Я помню только, что ты испугалась. На Ярослава я внимания не обратил, – медленно проговорил Альгидрас. – Но тогда выходит, что это…

– Люди из дружины князя, – пробормотала я.

– Вернее княжича. Ярослав ему служит.

– Миролюбу? – в ужасе воскликнула я. – Но Миролюб бы никогда… Он же сам был в плену у кваров. Они его изувечили.

– Так она в плену и не была.

– Верно, – опомнилась я. – Просто тут все твердят, что это квары… Но это не может быть Миролюб. Зачем ему убивать сестру Радима? Ты в своем уме? Он же воин. Он благородный. Неужели не видишь?

Альгидрас коротко улыбнулся:

– Раз обнял, доброе слово сказал – и уж всем хорош.

– Ты меня тоже обнимал и говорил добрые слова, но хорош для меня от этого не стал, – мстительно произнесла я, хотя это и была наглая ложь. А потому что нечего было говорить, что ему неприятны мои прикосновения.

– А я и не должен быть для тебя хорош, – снова улыбнулся Альгидрас, но мне показалось, что мои слова его тоже задели: – Просто помни, что не всяк, кто целует, вправду желает тебе добра.

– Да ты у нас просто специалист по отношениям между мужчиной и женщиной! – насмешливо заключила я.

Альгидрас открыл было рот, чтобы ответить, но ему помешала вернувшаяся Злата.

Ели мы в гробовом молчании. То есть Злата сперва пыталась заговорить про состязание, про то, какой Олег умничка да как она им гордится, но Альгидрас реагировал вяло, я и вовсе молчала, из чего Злата сделала вывод, что мы успели переругаться, и замолчала сама.

После завтрака Злата едва заметно кивнула Альгидрасу и, подхватив часть посуды, вышла из комнаты. Хванец молча встал и последовал за ней, забрав остатки посуды. Ни один из них не озаботился тем, что я еще не закончила есть, беззастенчиво оставив меня наедине с миской и кружкой Всемилы.

Я отодвинула миску и выбралась из-за стола. На цыпочках приблизившись к двери, я приготовилась, если что, соврать, что мне захотелось еще молока, но врать не пришлось. Дверь оказалась закрыта неплотно, а слух у меня, к счастью, всегда был замечательный. Оставил ли Альгидрас дверь приоткрытой нарочно или же просто не смог нормально захлопнуть по причине занятых рук, было неясно. Мне хотелось верить в первое.

За дверью слышались постукивание глиняной посуды, плеск воды и негромкий голос Златы:

– …о Радиме хотя бы.

– Я всегда о нем думаю.

– А о себе? О себе когда думать станешь?

– Злат, я просто ее домой отвел и побыл там немного.

– Да потому и злюсь! – воскликнула Злата, и я даже отпрянула от двери. – Одни боги ведают, что могло статься! Разума совсем нет? Или думаешь, Радим тебе и во второй раз поверит?! Олег, не гневи ты богов, не надо! Ее-то Радимушка от всех богов защитит: и от злых, и от добрых. А тебя?

Наступила тишина. Я пыталась лихорадочно усвоить полученную информацию, но у меня ничего не получалось. Радим во второй раз поверит? Во что?

– Злат, ты помочь хочешь? – раздался негромкий голос Альгидраса.

– Хочу, Олеженька, да как?

– Ты просто не злись. Я решу все. Добром. И Радима успокою. Хорошо все будет.

– А если Всемилка опять?

– Хорошо все будет, – уверенно повторил Альгидрас.

– Ну, как знаешь. Но если не будет… Ох, Олег, вот тогда разозлюсь, – грозно пообещала Злата.

Послышались плеск воды и смех, искренний и беззаботный. Как легко они тут отходят от неприятных тем.

Собрав посуду со стола, я понесла ее в соседнюю комнату, ожидая, что мне подвернется Альгидрас и я смогу спросить, где здесь брать воду, но ни Златы, ни Альгидраса уже не было. Не успела я расстроиться, как ко мне подскочила девочка и сказала, что сама все вымоет, а я отправилась на поиски Златы, собираясь по ходу дела обдумать услышанное. Во дворе мне встретилась еще одна деревенская девчушка, тоже, видимо, помощница Златы. Она была как две капли воды похожа на девочку, оставшуюся мыть посуду. Только та казалась старше на пару лет.

Щербатая помощница показала мне корзинку, на дне которой лежали три огромных подберезовика, отчего-то прыснула и умчалась к дому, сверкая грязными пятками. Тут же из дома послышалась возня, старшая девочка за что-то ругала младшую, а та громко оправдывалась.

Из их шумной разборки я узнала, что Злата отлучилась к соседке. Я еще немножко постояла во дворе, слушая ссору девчонок, перешедшую в сердитое шипение, и решила вернуться в дом. При моем появлении девочки смолкли. Младшая поправляла растрепанные волосы, старшая сердито вытирала посуду. На меня они даже не взглянули, занятые собой. Приятно, когда ты не в центре внимания.

Я вошла в столовую, ожидая, что здесь никого не будет и я смогу побыть в тишине, но моим надеждам не суждено было сбыться. В углу на лавке сидел Альгидрас, снова прислонившись спиной к стене и закрыв глаза. Я замерла у двери, сразу определив, что в этот раз он действительно спит. Во сне черты его лица разгладились, и я вдруг подумала: почему меня так поразило то, что ему девятнадцать? Он же выглядит на свой возраст. Даже моложе: вон сейчас я бы не дала ему и семнадцати. Не было в нем сейчас уверенности, упрямства, мудрости. Мальчишка… Я невольно улыбнулась. За моей спиной что-то грохнуло: видимо, кто-то из девчонок не удержал-таки посуду, а дверь прикрыть я так и не успела.

Альгидрас резко дернулся и застонал сквозь зубы, прижав ладонь к горлу.

– Так сильно болит? – не удержалась я.

Он, зажмурившись, кивнул, а потом распахнул глаза и сонно заморгал, озираясь по сторонам, затем отнял руку от шеи и потер лицо.

– Ты бы прилег. Неудобно же здесь.

– Радим вернулся?

Так, всё! Закончили сочувствовать этому чурбану. Хоть бы раз принял заботу нормально.

– Нет, не вернулся. И Злата ушла. Расскажи мне легенду о Каменной Деве!

– О ком?

– Ты не знаешь или это ответ как про отвар? Тогда ты тоже выглядел убийственно искренним.

– Впервые слышу. А где ты узнала о легенде?

– Я… скажи мне: ты меня видишь, как остальных?

Альгидрас на миг помедлил с ответом, и я уже начала злиться. Опять ведь промолчит или разговор переведет на другую тему.

– Нет. Но я и Всемилу не видел.

– Почему? – нахмурилась я.

– Я не знаю. Наверное, так бывает. Но я о таком не слышал. И сравнить мне не с чем. О прядущих я знаю тоже только из легенд.

– То есть? – опешила я. – А я думала, вас готовят специально, все объясняют.

– Кого «нас»?

– Прядущих!

Альгидрас несколько секунд смотрел мне в глаза, снова что-то для себя решая, а потом негромко спросил:

– Думаешь, я прядущий?

– А разве нет?

– Я не знаю, – огорошил меня Альгидрас. – Я на деле мало о них знаю. Только легенду.

– Но ты тоже из ниоткуда для этой земли. Ты вон тоже влияешь на все здесь.

Он на миг сморщил переносицу, а потом запустил пальцы в волосы и покачал головой.

– Так может быть, но точно я не знаю. А ты всех видишь, кроме меня? – в свою очередь, спросил он.

– Да! Только мне нужно время и успокоиться. А в последние ночи в меня отвары всякие вливают, и я даже не могу ни о чем подумать, – затараторила я. – Я что-то знаю про князя, что-то – про родителей Радима. Только ничего не могу вспомнить про Всемилу с тобой. И про Всемилу с Миролюбом… Мне кажется, я вообще о ней ничего не знаю, кроме… Боже! Кроме того, как ее убили, – внезапно осенило меня.

Альгидрас сел на лавке ровнее, и мы уставились друг на друга. В этот миг мне стало жутко. Я вправду ничего не знала о Всемиле, кроме общих фактов. Почему же раньше я об этом не задумывалась? Уж о ком, о ком, а о Всемиле я думала на порядок больше, чем о других.

– Почему так? – сглотнула я, борясь с желанием обхватить себя руками.

– Не знаю, – Альгидрас посмотрел на стол, в задумчивости закусил губу, потом медленно поднял на меня взгляд и оставил губу в покое, сморщил переносицу, потер висок и только потом произнес:

– Получается, мы оба не видим ее.

– И друг друга, – добавила я. – Может, она тоже была здесь… случайно, как мы?

Почему-то я не смогла произнести вслух слово «прядущей».

– А если предположить, что ты – прядущий, чью судьбу меняешь ты? – спросила я, хотя и так подозревала ответ.

– Радима, – нехотя ответил он.

– Не многовато ли на одного Радима? Ты про такое слышал? – снова затараторила я.

– Нет, не слышал, – отчеканил Альгидрас и прижал кулак к губам, задумавшись.

– А как ты понял, что ты, ну… Радима? – спросила я.

– Я чувствую, что должен делать, когда ему опасность грозит. Я не могу объяснить.

– А это только с Радимом так?

Он медленно кивнул, размышляя о чем-то своем, а я вспомнила себя на берегу, когда не успела даже подумать перед тем, как выкрикнуть «это не Будимир». Альгидрас чувствует, что должен делать… Нас обоих точно что-то тянет… Мне снова подумалось о чьей-то чужой воле, но я отчего-то побоялась сказать об этом. Вместо этого спросила:

– Тебя беспокоит то, что нас двое?

– Да.

– Почему?

Альгидрас отнял руку от лица, провел ладонью по столу, словно разглаживая невидимую скатерть, скользнул пальцами по трещине в столешнице. Я подумала, что дерево для него имеет совершенно иное значение, чем для меня. Возможно, его успокаивают эти прикосновения. Как там сказала Злата? «Когда ему грустно, он все время вырезает»? Наконец Альгидрас заговорил, не глядя на меня:

– Даже если было двое, то должен остаться один. Выполнив предначертанное, прядущий должен исчезнуть. Так гласят легенды.

– И? – подтолкнула я, поняв, что продолжать он не собирается.

– Ты исчезнуть не можешь, потому что ты нужна Радиму… – пробормотал Альгидрас, словно рассуждая вслух. – Значит, должен исчезнуть я…

– Так. Стоп! В каком смысле «исчезнуть»? Я надеюсь, не умереть?

Он внимательно посмотрел мне в глаза и, будто не услышав моего вопроса, произнес:

– Но прядущий не может уйти сам. Его уводит Мироздание. То есть захоти ты сейчас утопиться в Стремне, не выйдет.

– Ты меня пугаешь, – пробормотала я.

– Но что, если оно пытается, но что-то ему мешает? – произнес Альгидрас, не обратив на мою реплику никакого внимания.

– Например?

– Другой прядущий!

Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от озарения, и даже подпрыгнула на месте.

– Слушай! – я уселась на лавку рядом с Альгидрасом. Он настороженно замер. – На меня набросился Серый, ты меня спас. Так?

– Да, – осторожно откликнулся хванец.

– Потом на берегу, когда стали стрелять…

– А потом ты спасла Радима на берегу!

Альгидрас потер виски и тряхнул головой:

– Глупо выходит. Я спас тебя, чтобы ты потом спасла Радима? Слишком сложно. Так не бывает. Мы два разных человека. Нить не может сплетаться так. Иначе она… запутается.

Альгидрас уставился в одну точку. Мне было странно слышать, что он вот так, практически, рассуждает о легенде, будто в ней и вправду присутствуют вполне физические нити, но я решила, что он знает, о чем говорит. В конце концов, он вырос в этом мире с его сказаниями.

– А прядущие могут менять судьбы друг друга? – на всякий случай спросила я.

Альгидрас пожал плечами и, рассеянно глядя на дверь, спросил:

– Где ты слышала о Каменной Деве?

– Я не знаю. Возможно, мне Улеб про это пел или рассказывал.

– Не слышал ничего похожего.

– А как ты мог слышать, если…

– А где я, по-твоему, был?

Я в ужасе охнула:

– Ты же меня из воды вытащил. Ты меня спас! Не Радим, не кто-то из воинов – ты!

Это озарение отозвалось странной дрожью внутри. Я зябко обхватила себя за плечи. Мысль о потустороннем присутствии где-то рядом снова мелькнула в мозгу.

– Не отвлекай от легенды, – досадливо сморщился Альгидрас, потом посмотрел на мое недовольное лицо и пояснил: – Не знаю я! Говорю же: никогда про такое не слышал. Расскажи, как ты поняла, что Радима ранят.

– Как вы меня нашли в море? – прищурилась я.

Альгидрас отвел взгляд и посмотрел на столешницу.

– Как?! – повысила я голос.

– Не шуми! Ты сразу на Всемилу похожа: вообще говорить с тобой не хочется, – буднично отозвался Альгидрас и, покосившись на меня, нехотя добавил: – Я не знаю. Мы знали, что нужно идти туда.

– Кто «вы»? Радим? Кормчий ваш? Улеб? Кто?

Альгидрас шумно выдохнул и признался:

– Я.

Некоторое время мы молчали, потому что после этого признания сказать было просто нечего. Я могла бы вновь повторить, что спас меня именно он. И даже не один раз. Но что бы это изменило? Мы оба понимали, что зашли в тупик.

– Расскажи, как поняла, что Радима ранят, – наконец напомнил Альгидрас, глядя в стол.

– Я увидела это, как кадр из фильма, за минуту до того, как все случилось.

Альгидрас нахмурился, потом покачал головой, что-то пробормотав по-хвански, и, увидев, что я не продолжаю, пояснил:

– Я не понял.

– Я… О… Точно! Ты же не знаешь, что такое фильм.

– И знать не хочу.

– Неужели не любопытно? – поддела я. – Ты же ученый. Тебе должно быть свойственно любопытство.

– Я умею себя сдерживать.

– Это я уже поняла, – пробормотала я.

– Что?

– Ничего. Говорю, что заметила, что ты слишком хорошо держишь себя в руках. Только всю жизнь так нельзя. Однажды и лопнуть можно.

Альгидрас отбросил волосы с лица и устало потер лоб.

– Я буду очень рад, если мы вернемся к легенде и не будем говорить обо мне.

Понятно. Чуть ступишь на опасную тропку, так сразу лязгают железные засовы. Интересно, он хоть кого-то к себе подпускает, не щетинясь иголками, как со мной, и не вывешивая ширму из улыбки, как со Златой? Почему-то мне сейчас подумалось, что он неискренен со Златой. Он говорит ей то, что та хочет услышать. Успокаивает, улыбается, твердит, что все хорошо. Но это ведь неправда!

– Хорошо, – вздохнула я. – Я просто увидела эту картину в голове сразу перед тем, как это случилось. И всё. В такие моменты у меня голова кружится и мир как будто плывет. Но с легендой было иначе. Понимаешь, мои видения обо всех здесь – будто отрывки из книги. Я писала эти строчки, а теперь просто вспоминаю их частями. А вот строчки про Каменную Деву были будто чужие. Я непонятно объясняю?

– Не знаю. Я не очень понимаю.

– Слова не понимаешь или…

– Слова понимаю, просто не понимаю, как это. А когда ты это вспомнила?

– Вчера, – я отвела взгляд и добавила: – Когда мы с Миролюбом за домом стояли.

Альгидрас ничего не ответил, и я набралась храбрости посмотреть на него. Он смотрел на стол, вновь покусывая губу. Мне хотелось что-то сказать, как-то разбить эту тишину, но я не могла придумать тему. И вопросы, которых еще минуту назад был миллион, куда-то испарились.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Радим. За ним шла Злата, попутно что-то говоря. По ее тону было слышно, что она оправдывается.

– Если я говорю никуда не ходить, ты должна никуда не ходить, – сердито ответил Радим на ее причитания.

Злата виновато опустила голову.

– Теперь вы двое, – Радим посмотрел на нас с Альгидрасом, и мне захотелось спрятаться под лавку. Что там Альгидрас говорил? Слова мне Радим не скажет? Ага, как же. Вот и верь ему после этого.

– Всемилка, подожди в покоях, – Радим кивнул в сторону двери, ведущей в комнату, где я спала в прошлый раз, и я бросилась туда, не дожидаясь продолжения. Я почти захлопнула дверь, но вовремя увидела Злату, решившую составить мне компанию, а скорее всего, просто сбежавшую с линии огня.

– Ты! Рубаху снимай, – бросил Радим Альгидрасу, и мы втроем удивленно вскинули головы: не шутит ли? Однако было ясно, что брат Всемилы и не думал шутить. Мы со Златой покосились друг на друга и не стали закрывать дверь до конца. При этом обе сделали вид, что так вышло случайно. Радим стоял к нам спиной, поэтому маневра не заметил. Альгидрас же не отрываясь смотрел на побратима.

– Зачем? – берясь за ворот, наконец спросил Альгидрас, одновременно выбираясь из-за стола.

– Любоваться тобой буду, – недобро пояснил Радим. – Не одному же князю дозволено!

Радим мотнул головой в сторону занавески, за которой в прошлый раз Добронега осматривала руку Альгидраса.

– Я все еще не девка, – отозвался Альгидрас, направившись к занавеске и попутно потянув вверх рубашку.

Радим скрипнул зубами так, что услышали мы со Златой.

– Не надо, а? – почти жалобно попросил Альгидрас, на миг вынырнув обратно из ворота, на что Радим лишь подтолкнул его и задернул ткань.

– А что случилось? – спросила я Злату.

Та пожала плечами, и мы обе синхронно уставились на приоткрытую дверь.

– Ночью, да? – сердито спросил Радим.

– Ай! – раздалось приглушенное. – Да цело все. Ударился просто.

– Делал что с этим?

– Да я еще дома не был!

– Так отчего не был?! – громыхнул Радим.

– Так ты наказал здесь сидеть!

– Послали боги побратима!

Радим отдернул занавеску так, что та чуть не сорвалась с палки.

– Златка!

Злата быстро распахнула дверь, и я услышала, что Радим просит ее принести капустные листы и ткань.

– Радим, я сам. Я пойду только… – начал было Альгидрас.

– Ты сам сейчас мне правду про ночь сказывать будешь.

Распахнутая было дверь захлопнулась с громким стуком. Я осталась стоять в покоях в ожидании, когда обо мне вспомнят. Ждать мне пришлось минут пятнадцать – не меньше. Я напряженно вслушивалась в негромкие голоса, но слов разобрать не могла. Только слышала, что Радим уже, похоже, не злится. Альгидрас говорил тихо, и тон его был успокаивающим. Затем я услышала голос Златы. Она говорила громче – не таясь, но слов я тоже разобрать не смогла, как ни старалась. А потом дверь скрипнула, и я отшатнулась. Но оказалось, что это всего лишь Злата. Она хмурилась.

– Злат, что там?

Она несколько секунд молча смотрела на меня, потом спросила:

– Олег от тебя вчера засветло ушел?

– Засветло? Нет! Темно было, а что случилось?

– Не знаю, – пробормотала Злата. – Я поутру проснулась, Радимушка уже у вас был. Ночью ничего не слышала, но девчонки сказали, что Радим еще ночью ушел. А Олег… Не заметила, что он левый бок бережет?

– Нет, – я помотала головой, и тут же в памяти всплыло то, как Серый после ухода Альгидраса бросался на забор и грыз брёвна. Мне еще тогда хотелось его успокоить. Точно так же билась собака Велены, когда я стояла за воротами дома, где жил Альгидрас. Выходит… вчера за стеной был кто-то чужой? Свет не горел… Альгидрас меня отвел, мы какое-то время были во дворе, потом вышла Добронега, а он ушел за ворота…

«Левый бок бережет»? Почему же мы все время говорим о неважном?

Дверь открылась, и на пороге появился хмурый Радим. Он кивнул Злате, и та молча вернулась в трапезную. Посторонившись, Радим быстро провел рукой по ее плечу. Злата на миг перехватила ладонь мужа. Я отвела взгляд. Почему-то меня каждый раз очень трогали их мимолетные жесты. Целый диалог в двух прикосновениях. Его неловкое «прости» и ее мудрое «да что уж там».

Радим вошел в комнату, мимоходом подвинул лампу в центр небольшого стола, поправил вышитую салфетку и, наконец, посмотрел на меня. Я почувствовала, что сердце сжалось. У Всемилы были проблемы. Ей нельзя было волноваться. И Радим делал все, чтобы избежать волнений. Я едва не задохнулась. Ему же нужно было не просто уберечь ее от стресса! Ему нужно было, чтобы никто не узнал! Вот почему в доме Добронеги не было ни одной помощницы из деревенских девчонок. Ведь никто не знал! Ни один человек не обращался со мной как с больной! Меня опасались, меня недолюбливали, надо мной открыто насмехались. Каким-то чудом Радиму удалось скрыть правду. Тут же вспомнилось, как меня не выпускали за ворота после обряда погребения, а потом накачали отваром. Я посмотрела в глаза Радиму, и у меня перехватило горло. В его взгляде было столько боли и беспомощности. Он должен был сейчас наказать сестру за легкомысленность, но он не мог. Он до последнего оттягивал воспитательные меры, сорвавшись сначала на Злате, а потом на Альгидрасе. Что же он чувствовал все те месяцы, когда считал, что Всемила попала в плен? Ведь он понимал, что там никто не берег ее и не осторожничал. Что он почувствовал, получив срезанную косу сестры? Я сглотнула, и мне нестерпимо захотелось обнять Радима, пообещав, что все будет хорошо. Соврать, так же, как Альгидрас соврал Злате полчаса назад.

– Всемилка, – наконец проговорил Радим. Его голос прозвучал глухо. – За ворота ночью ни ногой! Ни к Миролюбу, никуда. Поняла?

– Поняла, – кивнула я, почувствовав стыд. Почему-то до этого я не представляла, что мне будет нестерпимо стыдно оттого, что может подумать обо мне Радим.

– Миролюб повинился, что это он тебя позвал… на звезды посмотреть, – откашлявшись, продолжил Радим.

Я мысленно извинилась перед Миролюбом, которому тоже, видимо, перепало.

– Мы не…

– Знаю, что «не», – нахмурившись, мотнул головой Радим. – Миролюбу верю.

– А мне нет? – вырвалось у меня.

– Да куда вам, девкам, верить? Вам сегодня один любится, завтра – другой, – неловко ответил Радим.

– Зачем ты так? – не удержалась я. – Злата, кроме тебя, никого не видит!

– Знаю, – дернул плечом Радим. – Не про Златку я.

Конечно, не про Златку, а про меня. Это же я вчера целовалась с Миролюбом, а сегодня с утра зачем-то провоцировала Альгидраса. То есть понятно зачем – разозлилась, но это же все…

– Радим, я не буду тебя тревожить больше! – искренне пообещала я, твердо намереваясь исправить все, что невзначай разрушила Всемила. Я ведь другая. И Радим привыкнет к тому, что ему не нужно жить в постоянном напряжении.

– Всемилка-Всемилка, – пробормотал Радим, притянув меня к себе и крепко обняв.

Я почувствовала его большую ладонь на своих волосах и вновь подумала, что Радим меня необъяснимо успокаивает. Почему? Потому что я прядущая и меняю его судьбу? То есть он – мой? Поэтому мне так спокойно, когда он рядом и мы оба в безопасности? Интересно, а Альгидрасу так же спокойно рядом с Радимиром?

– Не ходи из дому одна, слышишь?

В ответ я кивнула, хотя понимала, что наверняка нарушу это обещание.

Весь этот день я провела в доме Радима. Злата вышивала, я гладила кошку, гуляла во дворе и гадала, что же случилось ночью. Альгидрас ушел сразу после моего разговора с Радимом. Сам Радим тоже вскоре ушел; и младшая из девочек по секрету прошептала старшей, что воевода с князем уехали в их, девочек, родную деревню. Шептала она об этом на весь двор, так что мы со Златой тоже оказались в курсе. Впрочем, Злата, похоже, и так знала о передвижениях мужа, а Всемилу то ли берегли, то ли она никогда не интересовалась делами Свири. Мне стало любопытно, уехал ли с ними Миролюб. Я даже подумала спросить об этом Злату, но решила, что только вызову лишние подозрения. А мне это ни к чему. Вскоре мы со Златой принялись пересаживать какие-то кусты. Вскапывая землю, я думала о том, что, будь Злата Всемиле подругой, я бы узнала побольше и о Миролюбе, и о князе. Узнала бы, что меня ждет в случае замужества и знает ли Миролюб о проблемах Всемилы. Последнее меня интересовало особенно.

Небо стало сереть, и я поняла, что хорошо бы добраться до дома засветло, а то кто их знает, эти фонари. Я уже набралась храбрости сообщить Злате, что иду домой, потом вспомнила про обещание Радиму, представила, что мне вправду придется идти одной, и уже собиралась попросить Злату меня проводить, как дверь скрипнула. Старшая из девочек, до этого спрашивавшая у Златы, достаточно ли щепок принесла ее сестренка, прыснула и, подхватив корзину, бросилась из комнаты. Альгидрас улыбнулся уголком губ и посторонился, пропуская хохотушку.

– Вот чую, невеста тебе растет, – усмехнулась Злата.

На этот раз прыснула я. Видимо, от нервов. Альгидрас же снова улыбнулся и ничего не ответил. Ну они же не всерьез, правда? Она же совсем ребенок!

Я посмотрела на хванца. Выглядел он чуть лучше, чем утром. Видимо, успел немного отдохнуть. Хотя до нормального цвета лица ему было еще очень далеко.

Злата бросилась нас снова кормить. Есть мне совсем не хотелось, но было приятно сидеть с ними за одним столом и слушать ничего не значащую болтовню. Уютно. Спокойно. Совсем по-семейному.

Я почти не удивилась, когда Альгидрас сообщил Злате, что отведет меня домой. Та посмотрела на него украдкой, улыбнулась мне и сердечно с нами распрощалась.

На улице на нас снова обращали внимание. Видимо, все-таки побратим воеводы не часто ходил рука об руку с его сестрой. Однако никто нас не останавливал и не окликал. Здоровались, и всё. Это было странно: я-то ожидала, что вся Свирь будет поздравлять хванца с удачным выстрелом. Но действительность заставила меня вспомнить слова свирского воина, сказанные вчера: «Свирь – дом воеводы нашего. Олегу домом она никогда не станет».

Наконец мы свернули на безлюдную улочку, и Альгидрас тронул меня за рукав, привлекая внимание. Я обернулась. Он не смотрел в мою сторону, просто сказал на грани слышимости:

– За ворота одна ни ногой. Есть псы в городе, нет – без разницы.

– Вчера за воротами кто-то был? – спросила я.

Альгидрас помедлил с ответом.

– Хватит молчать! – не выдержала я. – Чем больше ты молчишь, тем больше у нас проблем. Я должна знать, что ты сказал Радиму. Зачем-то же ты сообщил, что отводил меня домой.

– Я сказал дружинникам, что на улице нет света. Мы вместе отправились к воеводе. Там дом его матери, и еще он хочет знать обо всем, что со мной тут бывает. Мне пришлось идти к нему и говорить, что у дома Добронеги не горят фонари. Фитили кто-то срезал. Я пробыл до утра у Радима, пока искали кто. Не нашли. Те фонари десяток людей зажигают да гасят. Собаки столько следов и взяли. Не казнить же их всех? Об этом никто не знает. Мы с тобой, Радим да два дружинника. Остальные, кто и видел, что света нет, худого не подумали.

– Зачем срезали фитили? – дрожащим голосом прошептала я.

Альгидрас вздохнул и четко произнес:

– Кого-то из нас хотели убить.

И зашагал дальше, я же встала как вкопанная. Он некоторое время шел, а потом, заметив, что меня рядом нет, медленно обернулся:

– Что?

– Ты сейчас пошутил? – не веря в этот абсурд, воскликнула я.

– Нет, – в его голосе слышалось даже подобие сочувствия. – Ты на самом деле уславливалась с кем-то встретиться?

Я зябко поежилась. За воротами был кто-то, готовый убить меня или Альгидраса? То есть меня кто-то всерьез собирался убить? Я даже не сразу вникла в суть вопроса, а когда вникла, просто автоматически помотала головой. Да с кем мне тут встречаться? Издевается он, что ли?

– Но кто-то знал, что ты выйдешь.

– Как кто-то мог знать, если даже я сама не знала?!

Альгидрас не ответил.

– Подожди! – озарило меня. – А… откуда ты знаешь, что хотели убить? Тебя ранили? – в ужасе воскликнула я.

– Нет, – мотнул головой Альгидрас и демонстративно двинулся дальше.

Я нагнала его в несколько шагов и пошла рядом.

– Злата сказала, что ты бережешь левый бок. Почему?

– Люблю его с детства, – огрызнулся Альгидрас и указал в сторону: – Нам сюда.

Я послушно свернула на указанную улочку. Здесь тоже было безлюдно. Как он такие улочки находит? Я покосилась на хмурого хванца и поняла, что должна узнать, ранили его или нет.

– Что с боком? – требовательно спросила я, хоть и понимала, что он не ответит.

Альгидрас остановился и послушно взялся за ворот рубашки. Я тоже встала как вкопанная и неверяще уставилась на его руки. Он что? Всерьез собирается?.. Я же ждала, что он словами объяснит, что ночью стряслось.

– Оголяться здесь? – не моргнув глазом уточнил Альгидрас и даже сделал вид, что тянет рубаху за ворот вверх.

– Ну, хватит! – разозлилась я. – Просто скажи, что случилось ночью, и всё. И сейчас ты сам «создаешь вот такие трудности», – передразнила я его утренние слова.

И невиданное дело: похоже, он наконец смутился. Во всяком случае, на скулах проступили розовые пятна. Альгидрас оставил ворот рубашки в покое, потер шею поверх повязки, на миг сморщил переносицу и пробормотал:

– Прости. Я не собирался снимать. Устал просто.

Я потерла лицо руками, стараясь отогнать собственную усталость. Если я сегодня с ног валюсь, то как же ему-то тяжело.

– Ты тоже прости. Давай заключим мир?

– Мир? – Альгидрас приподнял бровь.

– У нас говорят: худой мир лучше доброй ссоры.

Он улыбнулся, словно обдумывая слова, а потом на его лицо набежала тень. Ну что опять-то?!

– Чего ты боишься? Объясни!

– Того, что нить одна! – сердито заговорил Альгидрас и пошел по дороге. Мне пришлось догонять его почти бегом. Едва мы поравнялись, как Альгидрас продолжил, не сбавляя шага: – Нить одна, а прядущих двое! Ты думаешь, почему так не бывает? – в его голосе послышалась злость.

Я не стала сердиться в ответ, вместо этого представила себе нить. Почему нить прядет только один человек? Я вспомнила свои попытки прясть. Потому что вдвоем это неудобно. Но ведь это не буквально. Что он там говорил вчера воинам? Прядущий подхватывает нить, когда та оборваться готова? А если подхватят двое, то могут…

– Боишься, что нить оборвется?

Альгидрас не ответил, но я поняла, что угадала.

– Оборвется, это если каждый в свою сторону потянет. А если мы будем вместе…

– Да как вместе? – устало произнес он. – Мы разные!

– Но мы оба хотим добра Радиму.

Альгидрас усмехнулся и свернул в узкий проулок. Мне совсем не понравилась его усмешка.

– Так вот чего ты боишься? Думаешь, я не желаю добра Радиму?

Мы свернули еще раз и оказались позади домов, там, где шли огороды. Отсюда я безошибочно определила дом Добронеги и уверенно двинулась по тропинке.

– А зачем тебе желать ему добра? Оберегать кого-то – это тебе не…

– Цветы в поле собирать, – закончила я. – Я знаю. Просто поверь в то, что мне дорог брат Всемилы.

Альгидрас медленно повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. На его лице было такое скептическое выражение, что я пожалела, что утром врезала ему недостаточно сильно, вон даже синяка не осталось.

– Знаешь, мне плевать, что ты думаешь. Я буду заботиться о Радиме. И всё.

– Ага, – покладисто кивнул Альгидрас и пошел дальше.

– А может, ты просто боишься, что я стану для него важнее, чем ты?

– Ночей из-за этого не сплю, – бросил он через плечо и добавил: – В жизни Радима у каждого свое место. Ты не станешь значить для него больше, чем Всемила. Больше уже просто некуда. А я…

Внезапно Альгидрас остановился, будто во что-то врезался, и резко обернулся ко мне. Я в панике оглядела окрестности. В зоне видимости никого не было. Переведя взгляд на юношу, я заметила, что он смотрит на меня в ужасе.

– Что? – не поняла я.

– Она сестра ему, слышишь? – сдавленно прошептал Альгидрас, не отрывая от меня взгляда. – Не думай даже!

– Что не ду… – начала я и, сообразив, что он имел в виду, задохнулась от возмущения. – Ты что, решил, что я… что мне… Да ты из ума выжил! Что ты вообще обо мне думаешь? Видеть тебя больше не хочу!

Я зашагала по дороге, по пути сильно задев Альгидраса плечом. И мне даже не было стыдно, хотя подспудно я понимала, что толкнула его как раз в левое плечо, а Злата что-то говорила про левый бок. Всё! Хватит! Я уже проявляла сегодня и заботу, и терпение, и понимание! Пусть катится ко всем чертям со своими грязными мыслями!

Он окликнул меня. Я не стала оборачиваться, только отметила, что он не назвал меня Всемилой, просто крикнул «стой». Я даже не сбавила шага. Пулей влетев во двор, я захлопнула калитку перед его носом, для верности закрыв ее на засов. Я понимала, что, если ему нужно будет, он может обойти двор, но к тому моменту я буду в покоях Всемилы, а если он войдет, я его лично из окна вышвырну, ему даже прыгать не придется.

И только от души хлопнув дверью в покои Всемилы, я поняла, что так и не сказала ему о том, что Ярослава не было ночью с другими стражниками. И что он, скорее всего, и был тем, кого Альгидрас не смог рассмотреть в темноте. Но выходить на поиски хванца я уже не стала. Я ведь и так уже предупредила его о Ярославе? Он же будет осторожен? И я впредь тоже буду осторожна. Присев на сундук, я постаралась успокоиться. Ну что я завелась так из-за слов какого-то мальчишки?! Да плевать мне на него и на его мнение! Пусть себе думает что хочет!

Неожиданно я осознала, что в какой-то момент перестала чувствовать его эмоции. И началось это еще в доме Радима. Стоило нам остаться наедине, как все прекратилось! Я покачала головой, послушно добавляя еще одну загадку в общую копилку.

Сидя на кованом сундуке в спальне Всемилы, я вдруг отчетливо поняла, что не солгала Альгидрасу. Я действительно сделаю все, что будет в моих силах, чтобы защитить Радима. Я не знаю, зачем Мирозданию понадобилось приводить в этот мир двух прядущих для одного Радима, но, выходит, в этом есть смысл. Выходит, Радим для этого мира важен.

Сняв нарядный браслет, я положила его на подоконник, потерла запястье и подумала, что моя прежняя жизнь тускнеет и выцветает, точно старый снимок. Я уже привыкла быть здесь. Я уже по уши втянута в проблемы этого мира, и он давно перестал казаться мне выдуманным. У меня даже появились люди, чье мнение меня волнует.

А что, если в том, старом мире, меня больше нет и не будет? Вдруг я никогда не вернусь туда? До этой минуты я старалась не думать о подобном. Я верила, что вот-вот случится чудо и я вернусь домой. Я назначала ответственным за чудо то Улеба, то Злату, то Альгидраса… А последний вдруг расставил все по своим местам. И я не была уверена, что все это мне нравится. Я прижала ладони к лицу и всхлипнула. Я совсем не собиралась плакать, но внезапно разревелась в голос. Это были слезы усталости, обиды, непонимания, а еще страха. Я ведь ничего не знала о своем будущем. Да что там будущее! Я ничего не знала даже о прошлом девушки, на чьем месте оказалась.

Я попыталась успокоиться и взять себя в руки. Нужно искать плюсы. У меня здесь есть люди, которым я дорога и которые, как бы странно это ни звучало, дороги мне. У меня вон даже романтическое приключение вчера было. Я усмехнулась сквозь слезы, вспомнив поцелуй с Миролюбом, и стала вытирать рукавом глаза, да так и застыла на середине движения.

«Никогда больше не ходи одна потемну! А уж коль фонари не горят…»

Так сказал Миролюб утром. Я посмотрела на противоположную стену, словно могла увидеть там ответ на вопрос: как он мог знать, что фонари на улице Добронеги ночью не горели, если об этом знали я, Радим, Альгидрас и двое дружинников, которым велено было молчать?

Ярослав служит княжичу… Так сказал Альгидрас. А еще сказал, что не всяк, кто целует, вправду добра хочет.

Все знали, что ее имя – Элина, но никто никогда не называл ее по имени, не обращался к ней, не думал о ней, вспоминая о ее существовании, только когда случалась беда, когда стучали топоры, готовя погребальные костры. Тогда хваны, как и прочие, звали Ту, что не с людьми. И она приходила, чтобы забрать еще одну жизнь.

Она служила богам, и боги вершили ее судьбу. Люди же, повстречавшись с ней, отводили взгляд и говорили тихо, потому что боги слышали ее ушами и видели ее глазами. И страшно было любому смертному смотреть в глаза богов. Потому-то и отводили взгляды. И староста хванов отводил… до поры.

Она появилась на острове волей богов. Ее, совсем девчонку, выбросило на берег во время шторма. Обломков лодки так и не нашли. Сама она ничего не помнила о своей прошлой жизни, кроме имени. Главный жрец посчитал, что это знак, и девочку отдали в воспитанницы Той, что не с людьми. И впервые выпив зелье, она навек отреклась от прошлого и от будущего, став той, что исполняет волю богов.

Она жила в маленьком доме на краю утеса. К ее жилищу вела узкая тропка, петлявшая меж острых камней, и страшнее той тропки не было дороги для хванца. Потому-то каждая мать и шептала в темноте своему расшалившемуся чаду: «Тех, кто не хочет спать, уводит в свой дом Та, что не с людьми, по своей крутой тропке».

И пусть еще ни один ребенок не ступил на ту тропку да не пропал, шалун неизменно затихал и успокаивался.

Только однажды в деревне поднялся переполох, когда пропала старшая дочь кузнеца – Альмира. Девочку искали целый день. Главный жрец сказал, что малышка жива, да только странное дело – словно сквозь землю провалилась маленькая хохотушка. Еще с утра увязалась за отцом в кузню, но стоило оставить ее без пригляда – точно волны с берега слизали. Уж и на море думали. Да не забирает море хванов – уговор у них с морем вековой. И главный жрец, положив ладонь на волны, ответил:

– У моря ее нет, на суше ищите.

А перед закатом по каменистой тропке спустилась Та, что не с людьми. В последние месяцы в деревню на призыв жреца спускалась та, что была моложе. Старую, видно, боги к себе призвали. Староста хванов утер со лба пот и посмотрел на тонкую фигуру на тропке, которая ловко огибала камни и точно летела на фоне раскрашенного красным неба. Староста услышал негромкий вскрик матери Альмиры и тут же понял отчего. Та, что не с людьми, несла на руках девочку. Живую и… смеющуюся так же, как смеялась Альмира на руках у собственной матери. И застыли хваны, точно громом пораженные. Той, что не с людьми, нет дела до людей. Та, что не с людьми, не могла, не смела спускаться в деревню без зова…

Староста хванов вышел вперед. Кому, как не ему, было принимать на себя волю богов? Он привычно отвел взгляд и протянул руки забрать ребенка, уже понимая, что теперь именно ему придется решать, как дальше жить этой девочке, побывавшей на руках Той, что не с людьми, и вернувшейся в семью живой. И он бы так и принял дитя и ушел в дом отца Альмиры – сидеть за дубовым столом да думать, как быть дальше, пока мать будет хлопотать над своей найденкой, да только услышал негромкое:

– Она потерялась, староста. Скажи ее матери, что негоже терять своих детей.

Голос был мелодичный, точно колокольчики вздрогнули и зазвенели. И староста сам вздрогнул, точно те колокольчики, и поднял взгляд. И пропал. Принимая из рук Той, что не с людьми, маленькую Альмиру, староста хванов вдруг подумал, что у людей не бывает таких серых глаз. Точно грозовые тучи. А еще подумал, что зря он не рассмотрел толком девчонку, подобранную когда-то на берегу. Сейчас бы знал, были ли эти глаза всегда такого диковинного цвета или же это потому, что теперь ими смотрели на смертных боги. А еще почему-то вспомнил, что этим же самым звонким голоском она когда-то сказала, что ее зовут Элиной. На ритуалах ее голос звучал иначе: глуше, тягучее, точно смола, в которую влип и из которой уже не вырваться. И оттого было страшно и отпускало, только когда она снова уходила по своей тропке вверх на утес.

– Я скажу, – пообещал он, желая и не смея отвести взгляд.

И тогда снова случилось то, чего не могло случиться. Та, что не с людьми, улыбнулась. Так светло, что ему захотелось зажмуриться. И, отступая, староста хванов подумал, что боги, верно, смеются над ним, раз позволили это увидеть. Да не просто увидеть – навек запомнить.

И не было хванца, который не сказал после, что староста лишился разума. А ведь вправду лишился, иначе как посмел подумать, что Та, что не с людьми, не должна быть и с богами – только с ним.

И не стало для него роднее дороги, чем тропка с острыми камнями, что вела на проклятый утес. Староста хванов мог пройти по ней с закрытыми глазами, потому что сотни раз бежал на утес, не разбирая дороги, не страшась камней. И чаще всего делал это после захода солнца, чтобы дневное светило не видело его позора. И хотел бы сказать себе: «Хватит! Опомнись!» – да не выходило. Главный жрец, коснувшись рукой Священного шара, сказал: «Ты одурманен! Изгони ее, иначе накличешь беду на весь род!» Но он только мотал головой и молил Священный шар сжалиться и не заставлять его отказываться от нее. И самому было страшно от тех мыслей, потому что не юнцом он был – сорок весен уж минуло, да ничего с собой поделать не мог. И знал, что всяк на него смотрит да о его позоре догадывается, но, видно, впрямь одурманен был глазами, голосом, руками. Так одурманен, что дышать без нее не мог. И велел жрецу не говорить больше ни слова об этом – он свой выбор сделал. Жрец не стал больше касаться Священного шара, только вздохнул и посмотрел в глаза.

– Ты будешь последним старостой хванов, – негромко сказал он.

И засмеялся староста. И поверил в то, что боги вправду сошли с ума, как и их жрец. Не бывать такому! Никогда. Как это – последним? У него три сына да два младших брата. И ушел он от жреца, смеясь, а его смех еще долго отражался от каменных сводов храма. И боги слышали тот смех.

А потом снова случилось то, чего не могло случиться никак: Элина понесла.

Никто никогда не слыхал, чтобы у Тех, кто не с людьми, рождались дети. У них могли быть лишь воспитанницы, которые тоже служили богам. Но, видно, случилось так, как староста и хотел: она больше не принадлежала богам – только ему.

Она часто повторяла, что у них будет звездный сын.

– Почему звездный? – спрашивал он.

– Потому что звезды – самое прекрасное, что создала природа, – с задумчивой улыбкой отвечала она, глядя на ночное небо, усыпанное звездами, точно бисером.

Он не смотрел на небо. Он хотел только одного: пусть она всегда будет рядом. И если ей для этого нужен звездный сын, что ж, пусть он будет. И, глядя на то, как она с мягкой улыбкой гладит округлившийся живот, он думал, что все-таки переиграл богов. Боги же в ответ смеялись.

А потом Элина заболела. Он понял это отчетливо, когда привычно толкнул незапертую дверь, а девушка не вышла навстречу. На миг мелькнула шальная мысль, что, может быть, уже… сын. Но ведь слишком рано. Еще не настало время! Глядя на ее бескровные губы и слабую улыбку, он осознал, что он мог забыть о богах, но боги не забыли о нем. На следующий день староста молил главного жреца о милосердии богов. Но уже видел ответ в синих глазах. Милосердия не будет. Он сам украл его у себя, смеясь как безумный в этом храме месяцы назад. И уже уходя из храма, он услышал голос жреца:

– Боги милостивы, староста, твой младший сын будет жить.

И староста с удивлением подумал о трехлетнем Альтее. Конечно, он будет жить. Почему бы ему не жить? Боги милостивы, они не забирают детей за грехи их отцов. Но жрец спокойно добавил:

– Не о том сыне думаешь.

И тогда-то староста хванов понял. Боги милостивы. Его младший сын будет жить… Ее звездный сын.

– А она? – шепотом спросил он.

И его шепот эхом разнесся по храму. В ответ жрец лишь отвернулся, и старосту хванов охватил липкий страх.

После он сидел у ее постели, с ужасом замечая, как она становится все прозрачнее, а она только улыбалась в ответ и повторяла, что все хорошо, волноваться не нужно, с ее сыном все будет хорошо. И, только заметив на столе отвар из трав, он понял, что не только боги не забыли о нем, о нем не забыли и люди. Элина отпаивала себя отваром, что изгоняет из тела отраву. И ему захотелось завыть в голос, но он смолчал. Просто не смог показать слабость женщине, понимающей, что себя она уже не спасет, зато до последнего пытающейся спасти своего звездного сына. И снова случилось то, чего не могло случиться. Солнечным весенним днем главный жрец принес в дом старосты маленького мальчика. Жена старосты приняла ребенка на руки и протянула мужу, поджав губы. А тот бросился вон из дома к извилистой тропке, чтобы ворваться в пустой дом. Наверное, боги все же призвали ее, наверное, простили. Так думал староста хванов, когда выл в голос, точно раненый зверь, проклиная богов и людей, комкая в руках ее платье с диковинной вышивкой по вороту и гадая, почему все ее платья были вышиты одинаково. Он так и не спросил ее об этом, сейчас же это казалось важным.

Староста признал мальчика сыном, и хваны ни разу не напомнили ему ни словом о том, как этот мальчик появился на свет. Казалось, люди простили его и боги простили тоже. Его младший сын выжил. Жрец не обманул. Только все чаще, глядя на ребенка, путающегося под ногами у его жены и старших детей, староста понимал, что он не хотел этой милости. Это ей нужен был звездный сын, а ему нужна была лишь она. Потому-то староста все чаще делал вид, что не замечает того, что ребенок часто болеет и порой слишком легко одет, что на острых коленках расцветают синяки, а на руках – бесконечные царапины. Он не хотел вмешиваться. Он хотел забыть свой болезненный кошмар, свою одержимость, а не по-детски серьезный взгляд серых глаз раз за разом напоминал о прошлом. И староста с нетерпением ждал поры, когда сможет отправить мальчика в Савойский монастырь, хотя раньше думал, что отправит туда Альтея. Ведь тот тоже младший, но его, благословленный богами. Но главный жрец ответил на его сомнения:

– У тебя один младший сын, староста. Другого уже не будет, – и указал на Альгидраса, сидевшего в сторонке на песке и перебиравшего камешки.

Староста кивнул и подумал, что раз боги признали этого мальчика его последним сыном, то и люди когда-нибудь признают. Но он ошибся. Альгидрасу улыбались, потому что он был сыном старосты, но каждый помнил, кем была его мать, оттого и отводили взгляды, оттого и спешили прочь. Все чаще мальчик уходил к дому на пустыре, где обитал нелюдимый старец. Некогда промышлявший разбоем и слывший лютым зверем, теперь он искупал грехи молодости, живя отшельником и ожидая прихода смерти на святой земле. Его имя было Харим. Он никого к себе не подпускал и ни с кем не разговаривал. Староста слышал его голос лишь однажды, когда тот только приплыл на остров и попросил дозволения поселиться здесь. Старый разбойник неожиданно принял Альгидраса и впустил его под свой кров; и стали появляться в доме старосты деревянные фигурки, вырезанные нетвердой рукой.

А когда пришла пора отправлять младшего сына в учение, староста услышал голос Харима второй раз. Старец пришел в его дом и попросил дозволения покинуть хванов.

– Ты же хотел искупить беспутную молодость смертью в святых местах? – удивился староста.

– Эти места и правда святые. Здесь я понял, что беспутства молодости нужно искупать не смертью в святых местах, а жизнью во имя чьего-то блага. Я уезжаю с твоим сыном.

И стоя на берегу в окружении старших сыновей, староста хванов понимал, что он не чувствует покоя, хотя раньше думал, что стоит Альгидрасу взойти на корабль, как наконец отпустит то, что не давало дышать все шесть лет. Альгидрас на корабль взошел, но грудь старосты по-прежнему давило. Он видел, как Харим, тяжело опираясь на борт, приобнял за плечи маленького мальчика, а тот неуверенно приподнял руку, не зная, помахать ли. Староста помахал сам. Мальчик неловко взмахнул рукой в ответ. Харим тоже.

Когда квары напали на деревню и потребовали добровольной жертвы, староста знал, кого отдать. К тому моменту он уже в полной мере ощутил гнев своих богов и хотел искупить обиду, нанесенную им восемнадцать весен назад. Эту жертву боги должны были принять! На него с мольбой смотрели сотни глаз. Его люди надеялись на чудо. Отдавая приказ Альгидрасу, староста хванов не надеялся, он молил о чуде. А еще молил о том, чтобы его младший сын не поднял взгляда, потому что мольбы в его глазах староста бы не вынес. И чудо случилось. Альгидрас несколько мгновений стоял, глядя в одну точку, а потом пошел в сторону кваров, не поднимая головы. Староста точно во сне смотрел на то, как его сын кусал губы, пока грубые руки хватали его за плечи, а слух резала отрывистая речь проклятых кваров. А потом Альгидрас вдруг встрепенулся и выкрикнул: «К оружию!»

Староста был одним из тех, кто успел дотянуться до оружия, хотя уже понимал, что силы неравны. В тот миг он вспомнил слова Главного жреца о том, что он станет последним старостой хванов, и понадеялся, что жрец смог утешиться тем, что боги его не обманули, прежде чем кварское копье бросило его, точно куклу, на ступени храма.

Староста тоже попытался этим утешиться. Да только утешения не было. Сквозь звон клинков и крики он слышал голос жреца: «Накличешь беду на весь род!» И от этих слов больше не хотелось смеяться. И жить больше не хотелось. Он видел, как упал на землю пронзенный кинжалом Альгидрас, видел гибель своего старшего сына. Но в тот миг думал только о том, что боги вот-вот принесут ему милосердную смерть, и он желал ее, чтобы больше ничего не видеть, не вспоминать то, чего уже не исправить и не искупить. И за миг до того, как упасть на землю, он вдруг понял, что так ни разу и не спросил у Альгидраса, увидел ли старый разбойник Харим древние стены Савойского монастыря или же не сумел перенести тяготы путешествия и простили ли его боги.

А потом мир старосты хванов заволокло серым туманом. Серым, как глаза девочки, что он не видел почти двадцать лет… как глаза его последнего сына. А после все вокруг стало алым, и староста шагнул в пустоту.

Неведенье легким уютным покровом

Тебя укрывает от бед и напастей.

Не трогай той правды ни думой, ни словом.

Еще никому в правде не было счастья.

Глава 16

Промучившись полночи без сна, я пришла к неутешительным выводам. Как ни крути, Альгидрас оставался единственным человеком, на которого я могла положиться, и тот факт, что мы умудрялись вывести друг друга из себя в течение пяти минут, дела не менял. Мне просто нужно изменить тактику: отбросить все личное, все то, что мешает думать и уводит мысли не туда. Моя главная проблема в том, что я умудрилась увидеть в нем… мужчину. Как бы смешно это ни звучало. Это отвлекало и заставляло чувствовать себя девчонкой, к тому же обиженной, потому как объект внимания это самое внимание не просто игнорировал, а решительно пресекал любые попытки его проявить. Значит, нужно это прекратить. Хванец он там или нет, последний в роду или первый. Это все лирика.

Я потерла виски и поудобнее устроилась на пуховой подушке. Реальность такова, что только трезвый взгляд на вещи и на людей даст мне шанс… выжить. Потому что, как бы чудовищно это ни звучало, «кого-то из нас пытались убить».

Итак, у того, кто хотел нас убить, должна быть причина.

Альгидраса здесь не любят. Это очевидно. Раньше мне казалось, что больше всех его ненавидела Всемила, а сейчас я поняла, что глупости все это. Всемила просто ревновала мальчишку к брату. Она не представляла опасности. Почему-то я не могла представить ее в роли заказчика убийства. Кто ненавидел Альгидраса всерьез, так это… князь. Князь Любим по какой-то одному ему ведомой причине ненавидел всех хванов, а в жилах Альгидраса текла хванская кровь. Сколько бы времени он ни прожил среди свирцев, он отличался от них каждым жестом, каждым словом. Мог ли Любим хотеть смерти Альгидраса? Если его ненависть была достаточно сильна, мог. Были ли у него средства? Да сколько угодно! У него тут целая дружина. Но откуда тогда о проклятых фонарях узнал Миролюб? Заодно с отцом? В это не хотелось верить до жути, хотя я понимала, что поверить надо бы, ведь никаких объективных доказательств невиновности Миролюба у меня нет.

Еще смерти Альгидраса могли хотеть сами свирцы. Почему нет? Он тут за год наворотил дел. Но здесь я все равно ничего никогда не узнаю. Поэтому и гадать бессмысленно.

Оставался еще один момент. Самый пугающий и неприятный. Убить хотели меня. То есть Всемилу. Это мог быть кто-то, кто точно знал, что Всемила мертва, а я – самозванка. И вчера вечером я видела такого человека. Что подумал Ярослав, увидев живую Всемилу? Существуют ли какие-то объяснения подобному в этом мире?

Пора составлять список вопросов. Вопрос номер один: что должен подумать местный житель, увидев перед собой ожившего покойника? Вопрос номер два: Миролюб.

Я закрыла глаза и вспомнила Миролюба на поляне во время состязания. Похож ли он на убийцу? Я едва не застонала. Ну откуда я могу знать, как должен выглядеть убийца?! В фильмах две крайности: это или маньяк, которого боишься с первого кадра, или самый милый парень в течение всего экранного времени, и уже в конце ты сидишь в шоке с вопросом: как он мог? Он же брат (сват, муж, любовник) главной героини. Миролюб: ясный взгляд, открытая улыбка. Я вспомнила, как он обнимал сидевшую у него на коленях Злату, как смеялся с Радимом, как хмурился на злые слова князя в адрес хванов. Мог он попытаться убить меня или Альгидраса? Мне он казался славным парнем. Но при этом он умел обращаться с оружием, был сыном князя и имел личную дружину, а один из его людей закрутил роман со Всемилой и заманил ее в руки убийц…

Я откинулась на подушки и уставилась на тени от светильника на потолке. Верить ли Миролюбу? Верить ли Альгидрасу? Пожалуй, в отношении только одного человека ответ был однозначным. Я знала, что могу верить Радиму. До той поры, пока он не знает правды.

И все-таки… Миролюб сказал: «…не ходи одна потемну». Если бы он был злоумышленником, зачем бы он стал меня предупреждать, тем самым оберегая? Только если бы хотел запутать. Но для него я – Всемила. Или же он был в курсе того, что Всемила мертва? Но кто в здравом уме полезет с поцелуями к ожившему трупу? Миролюб все-таки не похож на умалишенного.

Вспомнились слова Альгидраса: «…не всяк, кто целует, вправду добра желает». Это могло быть вызвано ревностью или же тем, что существуют реальные факты, говорящие против Миролюба. Ревность можно было откинуть сразу. Ведь я бы заметила, если бы нравилась ему, правильно? Я для него – та, кто как две капли воды похожа на Всемилу, которую он явно не любил. Идею с их романом я отбросила как нереальную. Не общался бы он со мной так равнодушно-отстраненно, будь у них в прошлом роман и какие-то запретные чувства. Итак, лично я его не интересую, значит, он что-то знает о Миролюбе. Вот об этом и нужно спросить его при встрече. Будут у нас деловые отношения.

Я резко села на постели и зло взбила подушку. Деловые отношения. Идеально. Пусть катится ко всем чертям! Даже думать о нем больше не буду.

За окном то и дело слышались негромкие порыкивания Серого. Я вновь плюхнулась на подушки и, укрывшись до подбородка, уставилась на сучок в потолочной доске.

Кого же все-таки хотели убить: меня или его? И каким именно образом пытались? Его ранили? Или это просто ушиб? Почему умные вопросы приходят ко мне ближе к ночи?

Я снова вздохнула и попыталась подумать о доме: о родителях, о работе, о своей первой любви… Но почему-то все воспоминания были словно подернуты дымкой, будто я спала наяву. Мысли о родителях не принесли привычной грусти. Лишь легкий ее отголосок. Работа казалась вообще чем-то эфемерным и ненастоящим, точно и не было ее в моей жизни. А любовь?.. Вот тут было самое интересное. Почему-то образ моей первой любви тускнел и расплывался, а на его месте вырисовывался точеный профиль хванского мальчишки. Я попыталась разозлиться, но мысли спутались окончательно, и я провалилась в сон.

Мне снилось, что я иду по Свири. Мне здесь все знакомо, и я точно знаю, куда мне нужно. Под ногами хрустит снег, и я очень спешу. Я сворачиваю за угол и прибавляю шаг, почти бегу до тех пор, пока передо мной не возникают ворота со знакомой резьбой. Дом Велены. Я уверенно толкаю калитку, и тут же звенит собачья цепь. Но меня это совсем не пугает. По дороге я рассеянно глажу лобастую голову. Псина виляет хвостом и толкает меня под колени. Я еще раз провожу ладонью по лохматым ушам и почти бегу к крыльцу. Навстречу мне с крыльца сбегает Альгидрас. На его плечи наброшена меховая куртка. Краем сознания я отмечаю, что на улице очень холодно и он может простудиться, но ничего ему не говорю. И он ничего не говорит, лишь выжидательно смотрит. И в этот момент я четко понимаю, что сплю, потому что в реальности он никогда не смотрел на меня так. Даже в самом начале знакомства в его взгляде не было столько напряжения и ожидания подвоха.

– Случилось что?

– Велена дома? – спрашиваю я в ответ, и в этот момент до меня доходит, что это не сон. Не совсем сон. Это прошлое. И я – Всемила.

Я смотрела глазами Всемилы на напряженное лицо Альгидраса и при этом испытывала почти мистический ужас оттого, что впервые вижу реальное прошлое Всемилы и Альгидраса.

– А что нужно? – меж тем спрашивает Альгидрас.

– Я уже спросила, что нужно. Велена дома? – голос Всемилы звучит требовательно.

Но странное дело – это мой голос, только с другими интонациями. Немудрено, что никто здесь не заподозрил обман. Внешность, голос…

– Нет. К Славогору ушла.

Альгидрас стоит на крыльце, одной рукой придерживая на плече распахнутую куртку, а другой вцепившись в поручень. Мне приходится смотреть на него снизу вверх. Думаю, Всемилу это раздражает.

Я начинаю уверенно подниматься по ступеням. Альгидрас в напряжении замирает. Я подхожу вплотную и останавливаюсь на ступени ниже него.

– Куда ты? – устало спрашивает он.

– В дом! Застыла.

– Не нужно, Всемила. Радим злиться будет.

– Ну, это если ты меня обидишь. А ты обидишь?

– А это уж как ты ему расскажешь, – откликается Альгидрас и, резко развернувшись, уходит в дом. Дверь хлопает.

Я иду следом и распахиваю тяжелую дверь. В сенях темно, но я точно знаю, где здесь что стоит, поэтому спокойно иду через сени к прикрытой двери.

В комнате топится печь. Альгидрас стоит, прислонившись к ней плечом.

– Озяб? – в голосе Всемилы слышится насмешка.

– Зачем ты пришла?

– Замириться с тобой хочу.

Мне и самой не нравится, как это звучит. Насквозь фальшиво. Альгидрас это тоже понимает. Он усмехается и трет подбородок о плечо, словно о чем-то раздумывая. Я жду, что он ответит, но он молчит.

– Расскажи мне о Той, что не с людьми, – внезапно говорит Всемила, и Альгидрас, наклонившийся поднять котенка, замирает.

– Зачем?

– Мне страшно, Олег, – голос Всемилы звучит устало. – Голос… Он всегда зовет. И никто, кроме Радима, не удержит. А ты вон все покои им узорами изрезал. Глядишь, ваши хванские боги смилуются над Златкой да пошлют ей дитя. Узоры же для этого, да? – Всемила говорит скороговоркой, и Альгидрас, напряженно слушающий ее речь, даже не успевает ни кивнуть, ни мотнуть головой. – И появится у них дитя. А Голос меня совсем заберет.

Я чувствую отголоски глухой безотчетной тоски, хотя после того, как Альгидрас рассказал о приступах Всемилы, думала, что страх – это единственное, что она должна испытывать. Но, видимо, это было с ней так давно, что страх уже прошел, остались тоска и безысходность.

– Что за Голос? – Альгидрас внимательно смотрит мне в глаза, и это раздражает. Причем не только меня, но и Всемилу. В этот момент я могу чувствовать эмоции нас обеих. Странное ощущение.

– Голос, – горько говорит Всемила и начинает разматывать пуховый платок.

Мои руки привычно касаются мягкого пуха, расстегивают деревянные пуговицы. Я вижу, что Альгидрас нервничает, наблюдая за тем, как раздевается Всемила. С чего бы? Но сама Всемила этого не замечает. Ей просто душно.

– Голос, – задумчиво повторяет она. – Он всегда рядом. Только и ждет, когда Радим отвернется. Он кричит. Всегда кричит!

Я обхватываю себя за плечи.

Альгидрас опускает котенка на пол и тоже обхватывает себя за плечи, он смотрит на Всемилу исподлобья и осторожно спрашивает:

– Что он кричит?

– «Моей будешь», – шепчет Всемила, глядя на то, как полыхает в печи огонь.

– Всегда одно и то же? – негромко спрашивает Альгидрас.

Всемила устало кивает и озирается по сторонам. Я мимоходом отмечаю скатерть на столе, расшитую красными цветами, глиняный горшок на подоконнике, вязаную занавеску. Все это скользит перед взором Всемилы словно в замедленной съемке, и я чувствую, что ее мир меняется. Вместо усталости приходит страх, привычный, неотвратимый.

– Вот и сейчас он придет, – слышится голос Всемилы, и я не узнаю его. Никогда не думала, что мой собственный голос может звучать так надтреснуто и бесцветно.

Краем глаза я замечаю резкое движение. Альгидрас бросается к полкам и начинает переставлять глиняные горшки.

Всемила равнодушно наблюдает за его действиями. В этот момент он ей не интересен, его уже почти нет в ее мире. Мой же разум лихорадочно цепляется за происходящее. Я вглядываюсь в спину Альгидраса, пытаясь понять, успеть запомнить, не упустить чего-то важного.

Наконец он оборачивается и так же быстро бросается к печи, голыми руками скидывает крышку со стоящего с краю котла. Из котла валит пар, и Альгидрас зачерпывает прихваченной по пути кружкой кипящую воду. Вода выплескивается ему на руки, но он не издает ни звука, лишь коротко вздрагивает.

– Что ты делаешь? – равнодушно спрашивает Всемила.

– Все хорошо будет, – невпопад отвечает Альгидрас на еле понятном словенском. Потом быстро засыпает в кружку несколько щепоток травы. Я уже понимаю, что он делает. Всемила, кажется, тоже.

– Так то твой отвар. Дурной запах, – едва слышно говорит она и оседает на пол.

Я смотрю на Альгидраса снизу вверх. У него закушена губа и наморщен лоб. Он сжимает в руке кружку с горячим отваром.

– Сейчас. Нужно чуть-чуть настоять, – выговаривает он, отчаянно вглядываясь в лицо Всемилы.

– Ненавижу тебя, – вдруг говорит Всемила, и голос ее крепнет. – Что тебе стоило сдохнуть там, в море? На что ты приехал?! Резьба твоя проклятая. Кто дозволял тебе вмешиваться в волю наших богов и гневить их своими? Не должно у них детей быть, слышишь?!

Последние слова Всемила выкрикивает, и я отчетливо слышу шум в ушах. Альгидрас с отчаянием заглядывает в кружку, а потом бросается в угол комнаты, где подвешен глиняный кувшин. Он доливает в кружку воды из кувшина, не обращая внимания на то, что вода льется мимо. На полу растекается лужа, к которой тут же подбегает дымчатый котенок.

– Выпей, – Альгидрас присаживается на корточки и протягивает кружку.

– Не буду!

– Всемила, выпей! Лучше будет. Голос уйдет.

– Не уйдет! Он никогда не уйдет! Радим! – Я едва не глохну от истошного крика Всемилы.

Альгидрас же резко подается вперед и крепко хватает Всемилу за подбородок, раскрывая ей рот. Отвар льется по подбородку Всемилы, стекает ей на грудь, на колени, на руки. Я не ощущаю запаха в этом сне-реальности, но чувствую, что отвар горячий: он обжигает губы и язык. Всемила делает несколько глотков и наконец отталкивает кружку. Та отлетает к скамье и раскалывается на две почти равные части. Остатки отвара разливаются по полу, но это все неважно. Важно то, что Всемила резко подается вперед и вцепляется в плечо Альгидраса.

– Ненавижу! Ненавижу! – как заведенная повторяет она.

Альгидрас не пытается ее оттолкнуть. Наоборот, он приговаривает, что все будет хорошо, гладит волосы Всемилы. Он не отталкивает ее даже тогда, когда бледная девичья рука со скрюченными пальцами вцепляется в его лицо, оставляя на щеке и подбородке кровавые полосы. Он просто прижимает эту руку к своему плечу и начинает что-то говорить по-хвански. Его речь монотонна и напевна, и я сразу понимаю, что это то ли молитва, то ли заговор. На какую-то безумную секунду мне кажется, что все обошлось, что хванские боги смилостивятся и помогут. Но мир становится все менее реальным, словно разбиваясь на фрагменты. Белые пальцы Всемилы, намертво вцепившиеся в плечо Альгидраса, его рука с красными следами от кипятка, прижимающая эти пальцы к смятой ткани рубахи, кровавые полосы на щеке, зажмуренные глаза и наморщенный лоб… Все это тускнеет, растворяется, и накатывает безотчетный ужас, в котором четко звучит безумный мужской голос: «Моей будешь!»

И я всхлипываю вместе со Всемилой, мечтая, чтобы все это поскорее закончилось, и в то же же время понимая, что голос мне смутно знаком. Я где-то уже его слышала. Только говорил он совсем другие слова.

А потом все укрывает чернота, в которой зловеще и жутко звучит пророческое «Моей будешь!», перекрывая хванскую молитву-заговор.

Кажется, я едва успеваю вздохнуть, как картинка меняется.

Я в доме Добронеги. На этот раз я смотрю на происходящее будто со стороны. В деревянном детском стуле сидит темноволосая и зеленоглазая девочка. Я сразу узнаю ее по своим детским фотографиям. Передо мной маленькая Всемила. Ей года полтора, может, чуть больше. Она вся перемазана кашей и явно не хочет есть: хохочет и уворачивается от маленькой деревянной ложки. Добронега поет ей веселые потешки, каждая из которых заканчивается словом «ам». Каждое «ам» Добронега произносит звонким голосом и открывает рот сама. Я с интересом рассматриваю мать Радима. Она очень красивая, хоть и выглядит уставшей. Тугие черные косы струятся по спине почти до пояса. На ней простое домашнее платье со скромной вышивкой по рукавам и вороту. Я оглядываюсь по сторонам, желая увидеть Радима. Это же невероятно интересно – увидеть мальчика, который вырос в могучего воина, чьей воли слушается вся Свирь.

Но Радима нет. Добронега со Всемилой одни. Я оглядываю комнату, отмечая, что здесь другой стол и лавки. На печи узор, которого нет сейчас. Едва я успеваю отметить детали, как все резко меняется. Дверь с грохотом распахивается, и в комнату врывается молодой мужчина. Его синие глаза лихорадочно блестят, и я не сразу узнаю князя Любима. Он здесь намного моложе. На нем нарядная рубаха, на поясе кинжал. Я мимоходом думаю, что пятнадцать лет назад он уже был похож на настоящего правителя. За таким идут люди, такого слушаются беспрекословно и такому не отказывают. Он резко останавливается, едва переступив порог, и мне хочется отшатнуться, но я словно приросла к полу, и все, что могу сделать, – просто напомнить себе: это сон. Я ничего не могу изменить. Он закончится. Не может не закончиться.

Любим напряженно улыбается и протягивает Добронеге руку ладонью вверх, даже не взглянув на Всемилу.

Добронега, вскочившая со скамьи при появлении князя, несколько мгновений смотрит на его ладонь. Мимолетное недоумение в ее взгляде исчезает, сменяясь сначала растерянностью, а потом решимостью. Она медленно поднимает взгляд от протянутой руки к лицу князя. Делает шаг к стульчику, словно загораживая Всемилу, и так же медленно качает головой.

– Отказываешь?! Князю?! – по красивому лицу Любима точно судорога проходит.

Добронега быстро вынимает Всемилу из стула и, прижав ее к себе, отступает к печи. Я вдруг понимаю, чего хочет князь, и не могу не восхититься смелостью Добронеги. Князь в своем праве войти в любой дом и взять то, что по нраву. Так здесь говорили?

Добронега молчит, только снова качает головой. И тут Любим срывается на дикий, безумный крик:

– Все равно моей будешь! Слышишь?! Моей будешь!

Он бросается к Добронеге, которая, вздрогнув, отступает еще дальше, прижимая к себе Всемилу, зашедшуюся плачем от крика князя. В комнату кто-то вбегает и виснет на плечах князя, и я узнаю Улеба. Любим отмахивается, пытается оттолкнуть Улеба, но тот вцепился в его плечи мертвой хваткой. Он кричит, пытаясь перекрыть плач Всемилы:

– Остановись, князь! Вся Свирь встанет!

Князь разом перестает вырываться. В комнату вбегают люди в синей форме. Они оттаскивают Улеба, сбивают его на пол. Я хочу зажмуриться, чтобы не видеть жестокой расправы, но князь несколько мгновений смотрит на вырывающегося из жестких рук Улеба, а потом делает воинам знак. Те отступают в сторону, и тут в комнату вбегает мужчина, очень похожий на Радима. Я понимаю, что это воевода Свири. Он окидывает быстрым взглядом комнату: жену с плачущей дочерью, скорчившегося на полу Улеба, взбудораженных потасовкой воинов князя – и поворачивается к Любиму. Князь не смотрит на воеводу. Он словно намеренно поворачивается к тому спиной, будто провоцируя на предательский удар, и мне даже сложно представить, чего стоит отцу Радима сдержаться в тот момент. Любим кивает своим воинам – и те, переглянувшись, выходят из комнаты. Князь переводит взгляд на Добронегу и говорит очень спокойно, даже не повышая голоса:

– Либо моей будешь, либо вдовий наряд примеришь.

И почему-то даже плач Всемилы не перекрывает этих страшных слов.

Я с ужасом смотрю на Добронегу. Та быстро гладит Всемилу по растрепанным волосам, пытаясь успокоить, и на миг мне кажется, что она шагнет к князю. Не может не шагнуть. Я бы на ее месте так и поступила, потому что эта угроза не пустой звук. Но Добронега переводит взгляд на тяжело дышащего Всеслава. Тот не смотрит на жену. Он молча прожигает ненавидящим взглядом спину князя Любима. Вместо него это делает с трудом поднявшийся с пола Улеб:

– Злое ты задумал, князь, – качает головой Улеб, растирая плечо. – Вся Свирь встанет.

Князь еще мгновение смотрит на Добронегу, а потом быстро выходит из комнаты. Грохота захлопнувшейся двери почти не слышно. Все заглушают плач Всемилы и пение Добронеги, пытающейся успокоить ребенка. Всеслав смотрит на жену и дочь, и я вижу в его глазах отчаяние и вину. Улеб выходит, оставляя воеводу с семьей. Картинка тускнеет, словно идет рябью, а я едва успеваю подумать, что все обошлось, когда осознаю, что уже слышала этот голос. Голос, который будет преследовать Всемилу всю ее жизнь.

Резко сев на постели, я уставилась в противоположную стену. Сердце бешено колотилось в груди, и единственное, чего мне хотелось, – зажмуриться и никогда не видеть того, что я увидела сегодня.

Всемила не родилась такой. Господи! Как все просто и страшно. Вот почему Добронега ненавидит князя! Вот кто сделал Всемилу такой… Знает ли об этом Радим? Наверное, нет, иначе не смог бы простить подобного князю. Даже за Злату в своей жизни. Меня трясло, словно в ознобе, хотя ночь стояла теплая. Бедная Всемила. Какая же глухая, безнадежная тоска жила в ней все эти годы. Ведь она говорила, что Голос приходит всегда. А еще она панически боялась, что у брата появится ребенок и это заберет у нее Радима. А Альгидрас что-то делал. Узоры? Хванские заговоры? Кажется, здесь было что-то важное. Хванские узоры… Резьба… Впрочем, судя по всему, боялась Всемила напрасно. Никакие узоры не помогли Злате стать матерью.

Итак, что получается? Я ожидала, что мне приснятся Миролюб и князь. Я хотела узнать больше о них, о синеглазом мальчике из видения. В первую ночь мне помешал отвар, а сейчас… Что случилось сейчас? Ведь раньше это работало безотказно. Мне нужно было просто успокоиться и подумать о человеке, о котором я хотела что-то узнать, – и все получалось. Сегодня же я впервые увидела что-то из прошлого не только Всемилы, но и Альгидраса. Почему не сработала привычная схема? Что изменилось?

Я чувствовала, что очень важно это понять. Новым стало мое знание о прядущих. Разговор с Альгидрасом. Эти знания как-то нарушили привычную схему. Да как же это все работает?! Я поняла, что распри распрями, а первое, что я сделаю утром, – расскажу обо всем Альгидрасу. Ведь он спрашивал, вижу ли я его. И выяснилось, что мы не просто не видим друг друга, мы еще и не видим Всемилу. И тут вдруг…

До утра я так и не сомкнула глаз, перебирая в памяти обрывки снов-воспоминаний. Когда Добронега вышла со своей половины и начала заниматься домашними делами, я выбралась из постели, чувствуя себя полностью разбитой и больной. Начинался еще один день бесконечных загадок.

За завтраком я пыталась придумать предлог навестить Альгидраса и понимала, что ничего не получается. К тому же выход на улицу в одиночестве мне теперь был заказан.

Однако все неожиданно разрешилось с приходом Златы. Я как раз вычесывала Серого, привязав его к крюку, вбитому в стену бани. В моих планах стояло помыть мохнатого грязнулю, который повадился рыть огромные ямы во дворе.

Появление Златы нарушило мои планы. Я помахала в ответ на ее приветствие и поначалу хотела продолжить начатое, потому что Злата – все ж не Радим и вряд ли организует мне встречу с Альгидрасом, раз уж пришла одна. Злата же, о чем-то переговорив с Добронегой, направилась ко мне. На ней было надето нарядное платье, и выглядела она взволнованной и радостной, будто собиралась на праздник.

– Наряжайся скорее. Базар сегодня последний день. Не то с хлопотами этими так и не попадем.

Только тут я вспомнила, что Добронега несколько дней назад, еще до нападения на Радима, говорила, что приплыли купцы с севера. Я этой новости значения не придала, потому что было непохоже, что это как-то меня затронет. Потом приехал князь, и все завертелось. А вот теперь Злата пояснила, что завтра купцы уже уплывают и Радим велел хоть в последний день себя чем-нибудь побаловать.

Я быстро отвязала Cерого и отвела его на место, отметив про себя, что бедолага остался наполовину лохматым и вовсе немытым, и помчалась в дом переодеваться. Я уже лихо ориентировалась в вещах Всемилы и довольно быстро выбрала в меру нарядное платье, чем-то похожее на Златино. Повязала голову вышитой лентой, мазнула за ушами и запястья маслом из фиала, некстати подумав о реакции Альгидраса на этот запах, и бросилась за Златой. И только на крыльце, взглянув на ожидавшую меня невестку, вдруг поняла, что у меня нет денег и я понятия не имею, где их взять. Добронеги не было видно.

– Злат, а деньги… – неуверенно протянула я и привычно испугалась, что могу себя выдать.

Но Злата ничуть не смутилась и протянула мне кожаный мешочек.

– Радимушка передал. Велел себя побаловать и купить все, на что глаз ляжет. А Добронега просила купить траву от грудной жабы.

– Спасибо.

Я улыбнулась, принимая кошель, и подумала, что у меня впереди несколько часов со Златой. Глядишь, что-нибудь придумаю. Только бы как-то незаметно выяснить, что за трава такая от грудной жабы…

Злата рассказывала о своей матери. Еще вчера я узнала, что ее зовут Милонегой и что она отменная вышивальщица. Я с интересом слушала, пытаясь представить себе в красках жизнь княгини. Только по рассказам Златы получалось, что не слишком эта жизнь отличалась от жизни той же Добронеги или Златы. Да любой другой замужней женщины. Рукоделие, домашние хлопоты и вечное ожидание мужа.

Злата переключилась на истории их с Миролюбом детства, и я узнала, что у них есть еще четыре сестры, а Миролюб в семье самый младший. И выходило по всем рассказам Златы, что добрее и милее Миролюба нет человека в целом свете. Разве что Радимушка.

Верить ли словам Златы? Верить ли Миролюбу?

Вскоре выяснилось, что базар находится вовсе не в Свири, а на полпути к соседней деревне. У дальних ворот к нам подошли два дружинника в красных плащах – свирские воины по-прежнему были одеты в парадную форму в честь приезда князя – и сообщили, что они нас проводят. Воевода велел. Я ожидала, что Злата насторожится, но та весело поздоровалась с провожатыми, сообщила, что сами виноваты – понесут до Свири тяжелые котомки, и так с шутками и улыбками мы вышли за ворота. Оказалось, что до базара идти километра три. Дорога прошла незаметно, потому что мы со Златой весело болтали ни о чем, периодически отставая от наших провожатых, то чтобы рассмотреть огромного ворона, то умыться в ручье. Провожатые порой не сразу это замечали, и приходилось их окликать. Хороша охрана. Правда что ли для того, чтобы сумки назад нести?

Базар оглушил смехом, криками и дикой суетой. Я ожидала, что здесь будет пара-тройка развалов, но размеры торга меня поразили. То тут, то там словенская речь перемежалась с иностранной или же была сдобрена сильными акцентами. Пестрые ткани, ярко расписанная посуда, украшения, сладости. Глаза разбежались, и я нерешительно остановилась.

Злата этого, кажется, даже не заметила. Договорилась с воинами, где они должны нас ждать, и, ловко подхватив меня под локоть, направилась в самую гущу этого многоголосья.

Я никогда не любила рынки. Меня напрягала толпа незнакомых орущих людей, и мысль о том, что я смогу немного развеяться, растаяла без следа. Этот базар напрягал особенно. Прежде всего тем, что я здесь совсем не ориентировалась. Я прижала к себе кошель, справедливо рассудив, что любой рынок – это мелкие воришки, а проверять на себе, так ли это, совсем не хотелось. Злата переходила от прилавка к прилавку, трогая ткани, улыбаясь торговцам. Кого-то приветствовала по имени, с кем-то знакомилась. Я шла следом, стараясь не отставать, и прилежно скользила взглядом по прилавкам, даже не задумываясь о том, чтобы что-то купить. Я ведь понятия не имела, сколько денег дал мне Радим и сколько что тут может стоить. Вот выберу какую-нибудь ткань, а окажется, что мне и на маленький лоскуток не хватит. И мне неловко будет, и Радиму потом. Я решила купить что-нибудь следом за Златой. А деньги останутся – и хорошо. Мало ли как тут все обернется. Деньги никогда не помешают.

Злата остановилась у прилавка с браслетами. Перебирая кованые браслеты с вставленными в узоры камнями, Злата то и дело спрашивала мое мнение. Честно признаться, ни один из них мне не понравился, но, видя воодушевление Златы, я старалась помочь ей с выбором. И даже присмотрела небольшой браслет себе. На удивление, стоил он совсем малой части денег, выданных Радимом. Я подумала: были ли это обычные траты для Всемилы, или Радим выдал столько денег, чтобы порадовать сестру после плена?

Купив браслеты, мы распрощались с торговцем, и я вспомнила о просьбе Добронеги.

– Злат, мне еще травы нужны.

– Травы вон там, – махнула рукой Злата куда-то влево, в сторону прилавков, видневшихся за рядом, от которого шел одуряющий запах каких-то специй, – я пока кувшины посмотрю. Подходи потом.

Увидев, что я нерешительно кошусь на толпу, прикидывая, как же купить что-то самой, Злата улыбнулась:

– Там Олег вон как раз. Надо будет его домой с собой позвать.

Олег? Это уже интересно. Я кивнула Злате и, задержав дыхание, почти бегом рванула мимо остро пахнущих специй. Добежав до прилавка с травами, я остановилась и принялась отыскивать взглядом Альгидраса. Увидела знакомую фигуру, вспомнила, как мы в последний раз расстались, тяжело вздохнула и напомнила себе о решении вести себя серьезно и не распыляться на мелочи.

Подойдя к хванцу, заворачивавшему в льняную тряпицу cвязку трав, я открыла рот, чтобы поздороваться, но вместо этого звонко чихнула. Проклятые специи! Альгидрас дернулся и резко обернулся.

– Извини. Специи, – пожаловалась я, указав на ряд за спиной.

Альгидрас проследил за моим взглядом и молча кивнул.

– Прости за вчерашнее, – быстро сказала я, напоминая себе, что теперь мы говорим только о деле, а значит, нужно быстрее покончить c недоразумениями.

Альгидрас снова кивнул. Я подождала, что он скажет, но он просто смотрел на меня, ожидая продолжения. Ну что ж. Меня это больше не задевает. Необходимо только почаще себе об этом напоминать.

– Мне нужна помощь. Добронега просила купить травы от грудной жабы, – я подалась к хванцу и зашептала: – Я понятия не имею, что это такое и сколько может стоить. Радим дал денег на подарки. И я не знаю, что мне делать.

Ожидала, что Альгидрас отстранится, скажет что-то не слишком приятное или промолчит, как до этого. В конце концов, вчера мы расстались не в лучших отношениях. Но он меня удивил: быстро оглядел прилавок, выбрал траву и потянулся к кошелю на поясе.

– Нет. Слушай, – я перехватила его запястье, – я заплачу сама. Ты только помоги с деньгами.

Он мельком взглянул на меня, что-то сказал торговцу на незнакомом языке и протянул руку за моим кошелем. Я безропотно отдала. Альгидрас расплатился из выданных мне денег, передал мне сверток с травой и потянул в сторону от прилавков.

– Меня там Злата ждет, – опасливо сказала я. – Она тебя еще домой позвать хотела.

– Хорошо. Смотри, – Альгидрас остановился чуть в стороне от прилавков, где не толкался народ, и развязал мой кошель. – Самая мелкая монета – вот эта. На нее можно купить что-то из сладостей, нитки, детские колечки. Вот эта – самая большая. Что-то из посуды можно купить. Наконечники к стрелам, кинжалы. О тканях не знаю, – наморщил нос Альгидрас, – об украшениях тоже.

Я усмехнулась. Забавно. Правда. Откуда ему в женских штучках разбираться?

– Спасибо. Я поняла. А у меня много денег вообще?

– Много, – серьезно сказал Альгидрас. – Можешь купить почти все, что захочешь. Кроме разве что коня и чего-то тяжелого из оружия.

– Вряд ли я захочу купить коня или оружие.

Он, не отреагировав на шутку, посмотрел мне в глаза и серьезно произнес:

– И еще. Ты сестра воеводы. Ни воевода, ни его семья не торгуются. Им должны сразу давать хорошую цену. Честно дают не всегда, но торговаться не нужно. Запомни. Не то осрамишь Радима.

Я подумала, что Злата и правда не торговалась и платила столько, сколько говорили.

– А откуда они знают, что мы семья воеводы?

– По одежде, – чуть удивленно ответил Альгидрас, и я взяла себе на заметку приcмотреться к знакам отличия на одежде.

– Не волнуйся. Я торговаться все равно не умею. Спасибо.

Он кивнул.

– Ой, а Добронеге что лучше будет купить? – спохватилась я.

Возвращаться без подарка мне показалось неловко.

– Э-э-э, шаль? – неуверенно сказал Альгидрас.

– Понятно, – возвела я глаза к небу. – Сама разберусь. Меня там Злата ждет. Пойдешь со мной?

Альгидрас, кажется, сомневался.

– Все спросила?

– Не совсем, – призналась я. – Я хотела еще поговорить. Мне сегодня снилось прошлое Всемилы.

Альгидрас быстро посмотрел по сторонам и прошептал:

– Здесь везде уши. После. Я еще у трав побуду. Ты иди к Злате. Может, сможем по пути домой поговорить. Если Злата с кем другим пойдет.

– С нами дружинники пошли, – вздохнула я.

– Если буду возвращаться с вами, их отпустить можно.

Он? В роли охранника? Впрочем, там охрана тоже была хоть куда.

– Иди к Злате, – напомнил Альгидрас.

Что ж, к Злате так к Злате.

Злату я отыскала не у прилавка с кувшинами, а чуть в стороне. Вид у нее был испуганный.

– Что случилось? – спросила я.

– Тот человек, – Злата указала в сторону чернобородого купца в нарядном халате, – говорит, будто у него священные диковины с острова хванов.

– И? – не поняла я.

– Да как же! С земли Олега. Коль не врет, так там что-то уцелело, а он после у кого-то перекупил.

Злата вдруг словно опомнилась и посмотрела на меня извиняющимся взглядом. Ах да. Предполагается, что это не для моих ушей. Да плевать мне. Злата в последнее время ведет себя со мной гораздо свободнее и, кажется, сама не осознает этого. Будем пользоваться.

– А Олег знает? – спросила я.

– Не знаю, – пробормотала Злата, разглядывая купца. – И сказать бы, да ну как душу растревожим попусту.

– А если не попусту? Если там что-то важное ему? Тогда надо сказать, верно?

– Верно-то верно, только…

Было видно, что Злата сомневается. Для меня вопрос был ясным. Нужно сказать Альгидрасу, а он сам решит, важно для него это или нет.

– Ладно, – решилась Злата, – пошли. Где ты его оставила?

Альгидраса мы нашли там же: у прилавка с травами. Он о чем-то оживленно беседовал с торговцем на незнакомом языке. Увидев Злату, прервал разговор, что-то сказав торговцу напоследок, и подошел к нам. Со Златой он поздоровался в разы сердечнее. Впрочем… со мной он не поздоровался вовсе. Ну и ладно. Мне все равно.

Злата говорила о том о сем и все тянула с рассказом про купца. Мне даже пришлось дернуть ее за рукав. Альгидрас посмотрел на меня с удивлением. Злата же страдальчески вздохнула.

– Олеженька, – наконец ласково заговорила она.

Альгидрас тотчас же напрягся. Я почти физически это ощутила. Как вчера! Я опять чувствовала его эмоции!

– Там купец, – меж тем продолжила Злата, потом запнулась и спросила: – Ты весь базар обошел?

– Нет, – осторожно ответил Альгидрас. – Я только за травами хожу да на оружейные ряды – сама знаешь. И коли кто из свирцев помочь просит, когда не понимают купцов.

– Там купец есть, – повторила Злата и беспомощно оглянулась на меня. Альгидрас тоже на меня посмотрел.

– Там купец, – глупо повторила я, понимая, что фраза какая-то заколдованная. – Он говорит, что торгует диковинками с твоего острова. Ну, то есть с острова… хванов.

После моих слов наступила тишина. Вернее, многоголосье базара продолжало звенеть в воздухе, но мы его больше не замечали. Альгидрас перестал дышать, мы со Златой тоже.

– Где? – его голос прозвучал едва слышно.

– Там. За кувшинами, – махнула рукой Злата.

Альгидрас сдвинул меня в сторону, точно ширму, и почти побежал в указанную сторону. Мы со Златой переглянулись и бросились следом, пробираясь сквозь толпу. Когда мы добрались до прилавка, увидели, что Альгидрас стоит у разложенных вещей и безостановочно скользит пальцами по чему-то деревянному. Купец что-то медленно рассказывал. Альгидрас то и дело переспрашивал. Я подошла ближе и рассмотрела, что перед Альгидрасом лежит небольшая лошадиная голова, вырезанная из дерева. Она заканчивалась неровностью, словно была отломана от чего-то цельного. Я с трудом оторвала взгляд от тонких пальцев Альгидраса, скользивших по лошадиной гриве, точно перебиравших ее, и оглядела прилавок. Он мало чем отличался от прилавков по соседству. Здесь были какая-то посуда, несколько кинжалов, украшения и… книги. Книг до этого я не видела. А потом я обратила внимание на то, что часть предметов лежала будто отдельно от основного товара: голова лошади, которую гладил Альгидрас, шесть больших книг в кожаных переплетах и кинжал с камнем в рукоятке.

Купец говорил на незнакомом языке. Почему-то я сразу отличила, что это не хванский. Я слышала несколько раз, как Альгидрас говорит по-хвански. Это звучало напевно и красиво. Речь купца была резка и отрывиста. Альгидрас внимательно слушал, не отрывая взгляда от лошадиной головы.

– Интересно, это правда с его острова? – прошептала Злата, с тревогой глядя на хванца.

Я кивнула, потому что было видно, что Альгидрас забыл обо всем на свете. Наконец он встрепенулся, снял с пояса кошель и вытряхнул все, что в нем было, оставив только две самые мелкие монеты. Все остальное он передал купцу, вызвав у того улыбку и беспрерывный поток речи. Отчего-то мне было противно слушать этого чужака. Хотелось, чтобы он наконец замолчал. Я ожидала, что Альгидрас сейчас заберет голову лошади. Да вообще все заберет, потому что, судя по тому, сколько денег он отдал, сумма была гораздо больше той, что выдал мне Радим. А Альгидрас сказал, что купить на это можно почти все, кроме коня и оружия. Но к моему удивлению, Альгидрас взял три книги из шести. Даже не заглядывая под обложки. Я подумала, что это странно: там ведь может быть все что угодно.

Сперва я надеялась, что Альгидрас просто придумает, как упаковать книги, потому что они были большими и тяжелыми, а потом заберет остальное. Но он отошел от прилавка, даже не заметив нас, и прошел бы мимо, если бы Злата не перехватила его за рукав. Альгидрас непонимающе оглянулся; мне показалось даже, что он с трудом нас узнал. Он был бледным и снова выглядел моложе своих лет.

– Это из дома? Да, Олег? – прошептала Злата.

Тот кивнул и добавил что-то по-хвански. Потом натянуто улыбнулся и кивнул нам в сторону выхода.

– Ты подожди нас немного. Нам… нам купить еще надо, – Злата взмахнула рукой, указывая неизвестно куда.

Альгидрас снова кивнул и направился к выходу, крепко прижав к себе книги.

Злата проводила его взглядом, тихонько всхлипнула и сказала словно сама себе:

– Всегда так. Как сильно расстроится, так по-хвански говорит.

Она покачала головой и украдкой утерла глаза рукавом, а потом открыла кошель и начала сердито его перетряхивать. Я заметила, что денег у нее почти столько же, сколько у меня. Злата быстро их пересчитала и решительно направилась к прилавку. Оказалось, что купец понимал по-словенски, хоть и говорил с сильным акцентом. Злата о чем-то с ним переговорила и вернулась заметно расстроенной.

– Больно дорого просит, – прошептала она.

– За что?

– У меня даже на одну книгу не хватает.

Я решительно протянула Злате свой кошель:

– Бери сколько нужно.

– Всемилушка! Спасибо! – Злата звонко меня поцеловала и бросилась обратно к прилавку. – Я верну после, – крикнула она через плечо.

Вернулась Злата быстро, прижимая к себе книгу.

– Тяжелая, страх!

Она протянула мне изрядно похудевший кошель.

– А почему одну? – спросила я.

Мне так хотелось, чтобы у Альгидраса было все. И еще злило то, что он сам не попросил. Ну что за балбес. Это же не тот случай, когда стоит играть в гордость.

– Только на одну самую большую и хватило, – сокрушенно покачала головой Злата.

– А Радима здесь нет? Может, у него денег взять?

– Он должен быть в оружейном ряду, – откликнулась Златка. – Они там с утра. Да только у него коль и есть, то общие деньги. Свои он себе разве что на сласти какие берет. Все мне да тебе отдает. Но я все равно побегу. Спрошу. Вдруг есть что-то? Вдруг как-то сможем? Ты побудь тут!

Злата умчалась, не дожидаясь ответа и прижимая к себе тяжелую книгу, прямо как Альгидрас перед этим.

А я посмотрела на прилавок. Купец, исподтишка наблюдавший за нами, тут же расплылся в улыбке. Возможно, самому ему она и казалось приятной, я же едва удержалась, чтобы не поморщиться. У меня еще оставались деньги. Интересно, хватит ли мне хоть на что-то? Едва я решилась направиться к купцу, как почувствовала, что моего плеча коснулась чья-то рука, погладив весьма по-хозяйски. Резко обернувшись, я встретилась взглядом с улыбающимся Миролюбом. Видимо, в последний базарный день здесь решили отметиться все. Миролюб поздоровался, не переставая улыбаться. Я поздоровалась в ответ и попыталась посмотреть на него по-новому: внимательно, придирчиво. Предсказуемо ничего не вышло. Или я совсем не разбираюсь в людях, или… «Не всяк, кто целует, вправду добра желает». Я нахмурилась и пожалела, что рядом нет Златы.

– Что хмуришься, ясно солнышко? – весело спросил Миролюб.

– Устала, – коротко ответила я и стала оглядываться в ожидании увидеть Злату.

– А я тебя искал. Радим сказывал, вы здесь со Златкой быть должны.

– Нашел, – выдавив улыбку, ответила я, чувствуя себя все более неуютно. Миролюб, кажется, заметил возникшее напряжение и перестал улыбаться.

– Случилось что?

На миг я подумала, что можно прямо спросить его, откуда он узнал о фонарях, но я быстро отбросила эту мысль. Бред это все. Сколько я его знаю? День? Два? Даже если он мне соврет, я никак этого не пойму! Поверила же я Альгидрасу про отвар. Воспоминание об Альгидрасе заставило сердце сжаться. Я бросила взгляд на прилавок с книгами.

– Нет. Хорошо все. Просто правда устала.

Миролюб взял меня за подбородок и заставил посмотреть в глаза. Его взгляд был внимательным и напряженным. Несколько мгновений он словно что-то искал на моем лице, и я вдруг подумала, что он раньше, вероятно, робел перед Всемилой, а мое поведение вселило в него уверенность. Обращался он со мной почти собственнически.

Наконец Миролюб разжал пальцы и снова улыбнулся. На этот раз менее уверенно.

– А я тебя искал… Подарок хотел сделать.

– Так ты уже сделал, – ответила я, отступая на шаг.

– Еще хотел. Когда снова свидимся? А тут славно вышло. Базар этот. Ты выбери себе все, что по нраву будет.

Первой мыслью было отказаться – не усложнять себе жизнь еще больше, суженый он там или нет. Но меня тут же осенило, и взгляд сам собой метнулся к книгам на прилавке.

– Я… я выбрала уже. Только дорого, – смущенно пробормотала я, понимая, что прошу слишком многого.

– Ну уж не дороже тебя, – снова улыбнулся Миролюб.

– Я… книгу хочу. Вон ту.

– Книгу? – брови Миролюба взлетели вверх, и на секунду я похолодела. Вдруг Всемила не умела читать? Я же ничего об этом не знаю. – На что тебе?

– Я…

Спасла меня Злата. Она вернулась запыхавшаяся и расстроенная. Книги в ее руках уже не было.

– Радиму отдала, – пояснила она, проследив за моим взглядом. – Нету у Радимушки денег тут. В Свирь надобно. А кого пошлешь? Не мальчишку же за такими деньжищами посылать? Да и взять их там как без нас? А дотемна не успеем – они добро свое собирают уже.

Многие торговцы и вправду уже собирали свой товар.

– Как же плохо, что мы в последний день, – с досадой проговорила Злата и только тут заметила брата.

– Миролюб, – прищурилась она. – Миролюб! Тебя нам боги послали! Скажи, что ты при деньгах.

– Здравствуй, любимая сестрица! – весело произнес Миролюб. – И я тебе рад.

– Да ну тебя, – отмахнулась Злата. – Сам же знаешь, как я тебе рада. Мне деньги очень нужны.

– Выбирай подарок! – усмехнулся Миролюб. – Обе выбирайте.

– Всемилка, – Злата обернулась ко мне. – Выберем книги! Я на следующем базаре все-все тебе куплю, что захочешь.

Повинуясь внезапному порыву, я крепко обняла сестру Радима. Какая же она все-таки!

– Книги! – торжественно провозгласила я.

– На что девкам книги?! – возвел глаза к небу Миролюб и повернулся к прилавку.

– Олегу это, Миролюбушка. Хванские книги.

Миролюб резко обернулся к сестре:

– Почем знаешь? Купец сказал? Так они соврут – дорого не возьмут.

– Да нет же! Олег купил себе часть. Да больно дорого. Купец говорит: мол, Святыни это. Вот он цену и задрал. А Олег бы не стал просто так покупать.

– Хванские, значит, – пробормотал Миролюб, и я вдруг испугалась, что он передумает покупать. Любим ненавидел хванов. И пусть Миролюбу на пиру не понравились слова отца, это еще не значит, что он станет помогать Альгидрасу.

Но Миролюб двинулся к прилавку. Купец тут же расплылся в улыбке и поклонился чуть не до земли. Другим покупателям он так не кланялся. Мы со Златой остались стоять в стороне, наблюдая за Миролюбом. Тот что-то сказал купцу, придвинул одну из книг, раскрыл, ответил на какой-то вопрос, кивнул и потянулся к сумке на поясе. Купец исподтишка следил за тем, как он управляется одной рукой, и я вдруг подумала, сколько сотен раз за свою жизнь Миролюб остро чувствовал свое увечье, когда незнакомые люди вот так нарочито не смотрели на то, как он справляется одной рукой там, где всем прочим требуется две.

– Порой кажется, свою бы руку отдала, только бы ему не приходилось вот так, – глухо проговорила Злата, не обращаясь ни к кому, и я почувствовала комок в горле.

– Злат… – я не знала, что сказать, как утешить.

– Не обижай его, Всемилка. Его вон как жизнь обидела.

Я обернулась к жене Радима.

– Не обидела его жизнь, Златка. Он вон какой! Красивый, сильный. И управляется вон как. Не думай даже.

– Это сейчас управляется. А мальчонкой… знаешь, сколько он натерпелся, пока не обвык?

– Я не буду обижать, – пообещала я, уже не задумываясь о том, можно ли верить Миролюбу. Ну какой из него злодей?

Миролюб с улыбкой отошел от прилавка, неся под мышкой тяжелые книги.

– Дорого, да? – сочувственно спросила Златка, протягивая руки к покупкам.

– Могу побаловать. Нечасто выпадает, – усмехнулся Миролюб и тут же добавил: – Куда руки тянешь? Тяжесть такая. Донесу до ваших провожатых.

Пока мы шли к выходу с базара, я все гадала, как отреагирует Альгидрас на покупки, особенно на то, что часть их сделал Миролюб, и очень боялась неловкой сцены. А ну как не хватит у того ума просто принять подарок без всяких выкрутасов?

Чуть в стороне от дороги нас ожидали выделенные Радимом охранники. Один из них дремал на травке, закусив травинку, второй сидел, прислонившись спиной к дереву, и что-то насвистывал, вертя в руках кинжал. Альгидраса не было. Я облегченно вздохнула. Кажется, сцены удастся избежать. И тут мой взгляд зацепился за кинжал в руках свирского воина. Я тут же вспомнила кинжал, оставшийся на прилавке. Хванский кинжал. И голову коня. У меня еще оставались деньги, и пусть этот мальчишка думает потом что хочет.

– Я забыла кое-что, – выпалила я и побежала обратно на базар, надеясь, что быстро отыщу торговца.

Миролюб и Злата хором меня окликнули, но мне уже было не до них. Странное дело, я даже не подумала о том, что в этой толчее кто-то может причинить мне вред. А ведь еще утром я панически боялась даже просто выйти за ворота.

Торговец отыскался быстро. Он уже собирал свой товар, что-то негромко напевая. Я мимоходом подумала, что диплом лингвиста в этом мире абсолютно бесполезен. Я не могла даже определить языковую группу, к которой мог принадлежать этот язык, а еще я понятия не имела, как принято окликать торговцев, поэтому замерла в нерешительности.

Купец точно спиной почувствовал мой взгляд и быстро обернулся. Увидев меня, он улыбнулся слегка насмешливо. Видимо, мы со Златой сегодня намозолили ему глаза. Я выдавила из себя улыбку и посмотрела на прилавок. Мое сердце подскочило. Кинжала не было. Кто-то успел его купить. Черт! Нужно было думать быстрее. Я зло выдохнула. Ну что ж я за дура! Спасибо, хоть голова лошади лежала там же, где ее гладил Альгидрас. Видимо, обломок дерева никому не приглянулся, со святой он земли или нет.

Я протянула руку и коснулась завитка на гриве. Почему-то я ожидала почувствовать что-то магическое. Даже не знаю, что именно: тепло, энергию. Но ничего подобного не было. Под пальцами оказалось гладко оструганное, чуть прохладное дерево.

– Я возьму это, – сказала я купцу и высыпала в ладонь оставшиеся монеты.

Он чуть поклонился, впрочем, не так, как до этого Миролюбу, и взял с моей ладони больше половины монет.

– Он принесет удачу, – с сильным акцентом выговорил купец. – Со святой земли.

– А к чему он был… – я не могла подобрать другого слова, кроме «приделан», но оно показалось мне сложным.

Однако купец понял с полуслова:

– Над порогом. В деревне мало домов не сгорело. Бают, воевода ваш костры жег. Не тронуло те, что стороной стояли. А скажи, краса, – вдруг произнес он, – правда у вас хванец последний живет?

Я убрала кошель, провела пальцем по линии лошадиного носа и кивнула, не поднимая головы. Мне стало очень грустно за Альгидраса. Я не знала, что случилось на острове, но вдруг подумала, что родные Альгидраса не просто погибли. Как сказал князь Добронеге, были бы они чудесниками, не жег бы Радим погребальные костры. Там сгорело все, кроме домов, что были в стороне. И вот такие случайные торговцы разграбили оставшиеся дома. Почему Альгидрас за год сам ни разу не вернулся на остров? Почему ему приходится сейчас выкупать то, что когда-то принадлежало его народу? И сколько еще вещей вот так разошлось по разным базарам, обогатив своих временных владельцев?

– Много всего оттуда было? – спросила я торговца.

– Немного, краса. Сгорело все, что квары не унесли. Потому и ценится так.

Ценится… Я посмотрела на человека, который так хладнокровно продавал чужое прошлое. Ценится. Понимал бы он что.

– Так то хванец был? – посмотрел мне в глаза купец. – Что книги купил? Люд мало говорит о нем.

– А на что он тебе?

– Увидеть. Да поклон передать с далеких земель.

Я разозлилась. Увидеть? Он им что? Шут? Клоун? Или все же правда поклон?

– А что ж ты воеводу не спросил?

– Спросил, краса! Да крут брат твой. Обиду мне зря нанес. Даже слушать не стал. Так хванец то был? До княжича? Он про остров расспросил, а о хванце не ответил.

– А ты на острове был?

– Не был, краса. Добро это купил у тех, что были. И слова их про остров запомнил. Знал, что сюда поплыву. Так хванец то был, краса? Ответь!

На миг я задумалась. Радим обидел купца, про Альгидраса не рассказал. Имею ли я право вмешиваться в это? И если Радим знал, что есть купец, спрашивающий про Альгидраса, почему он сам не сказал Альгидрасу? Оберегает его или же…

– А когда ты с братом моим говорил?

– Да как вы с княжичем ушли. Пришел книги просить не продавать. Обещал дотемна вернуться. Да на вопросы о хванце осерчал. Хотя сам про остров спрашивал.

Значит, Радим узнал уже после. Я посмотрела на купца. Ожидала увидеть ухмылку, прячущуюся в густой бороде, но он смотрел серьезно и испытующе. Был он немолод, и сразу видно, хорошо разбирался в людях. Вот и сейчас он словно гипнотизировал взглядом темно-карих, почти черных глаз. Он видел, что я уже готова сдаться, но не давил. Просто ждал, не шелохнувшись. Даже когда налетевший ветер едва не сорвал ткань, натянутую над уже упакованным товаром, купец не дрогнул и не отвел взгляда. И я решилась.

– Что за поклон ему?

– Ты увидишь его? – напряженно спросил купец.

– Увижу, – со вздохом сказала я, стараясь не думать о том, на что сейчас подписываюсь и чем мне это грозит.

Он долго смотрел на меня. Так долго и пристально, что мне стало неуютно, а потом наконец проговорил:

– Передай ему этот свиток, – с этими словами купец выудил из сундука туго перевязанный плотный сверток. – Да не потеряй. Он полземли сюда плыл.

– От кого он? – спросила я, принимая сверток.

– А то ни мне, ни тебе знать не надобно. Не потеряй, краса! Не разгневай богов.

– Не потеряю, – пообещала я, а про себя подумала, что не из-за страха перед богами, а из-за того, что это может быть важно самому Альгидрасу. Я уже повернулась уходить, когда купец окликнул меня.

Обернувшись, я замерла, не веря своим глазам. Купец молча протянул мне кинжал, который, оказывается, никому не продал, просто убрал.

– У меня не хватит денег, – едва слышно произнесла я, лихорадочно соображая, что готова упрашивать его, обещать что угодно, готова сейчас отыскать Радима, пусть тот и спрашивал лишь о книгах. Он вряд ли откажет. Но купец лишь покачал головой:

– Тот, кто продал этот кинжал мне, сказал, что взял его в доме с резьбой, что не сгорел. Отдай хванцу. Скажи: пусть его боги будут добры к Насиму. Это мое имя.

Я почувствовала комок в горле, принимая кинжал.

– Спасибо, Насим! Я передам. И свиток, и кинжал.

– Ну, беги, краса! – строго произнес купец, хотя глаза на морщинистом лице улыбались. – Беги быстрее ветра. Нынче гроза будет.

И я побежала, думая только о том, как бы поскорее передать подарки Альгидрасу.

Младший сын старосты совершенно не походил ни на кого в роду. За время, что он пробыл в Савойском монастыре, его успели подзабыть на острове. Да и что было помнить? Иногда Альмире казалось, что староста будет только рад, если младший сын не вернется из учения. Даже ценой того, что прервется нить передачи знаний в роду.

Но он вернулся. Альмиры не было среди тех, кто встречал его на берегу. Правду говоря, она вообще не знала, встречал ли его кто-нибудь, кроме старосты. По обычаю должны были мать да еще старший брат. Но с братьями дружбы у них не водилось, а мать…

Альмире минуло пять весен, когда у старосты родился младший сын. Она была совсем дитя, но то, что врезается в память в детстве, остается на всю жизнь. Старосту осуждали все: мать Альмиры, отец, бабушка и всяк приходивший в дом. Только и разговоров было о гневе богов. Все повторяли, что староста потерял разум.

А Альмира смотрела на него и думала: да, наверное, вправду потерял, раз взрослые так говорят. Только ее не пугала Та, что не с людьми. Наверное, потому, что когда Альмира год назад, погнавшись за котенком, забралась на высокий уступ и не смогла после оттуда слезть, а никто из родичей все не приходил и не приходил, на ее зов о помощи пришла Та, что не с людьми. Это был первый раз, когда Альмира видела ее вблизи. Это сейчас Альмира понимала, что та была совсем девчонкой. Но в четыре года все, кто намного выше, кажутся взрослыми. По правде сказать, Та, что не с людьми, была тонкой, как веточка, и такой, что глаз не отвести. Наверное, потому, что родилась она не здесь, а приплыла из-за далекого моря. И почему-то никто не взял ее на воспитание, кроме Той, что не с людьми. И она стала такой же. Это только став взрослой, Альмира поняла, что признать свою судьбу и смириться с ней – разные вещи. Так и Та, что не с людьми, видно, не до конца осознала, что принадлежит богам, и на свет появился младший сын старосты. Такой же тонкий, как веточка, и с такими же глазами, как у матери, серыми-пресерыми.

Иногда Альмира думала, как бы сложилась ее жизнь, если бы она была не она. Если бы в тринадцать весен старый жрец не выбрал ее в служение богам. Она была старшей дочерью в роду, у матери были еще три дочки и два сына. Было кому продолжить род, и мать не должна была горевать. Но Альмира видела, что выбор жреца не по нраву родителям. И хотя ей самой было радостно стать избранной, отчего-то из-за грусти в глазах матери тоже хотелось плакать.

Ее обучили старшие жрицы, ее подготовили к тому, как она будет служить богам следующие двадцать лет. Каждый мальчик, достигнув пятнадцати весен, должен был пройти обряд посвящения в мужчины и познать первую женщину. Их было девять жриц. Девять тех, что становились первыми для каждого мужчины-хванца.

Альмиру подготовили… Она верила в то, что она избранная. Она накрепко заучила каждый шаг обряда, неотступно ему следовала и помнила, что принадлежит не себе – богам. Только нет-нет и вспоминались серые-серые глаза Той, что не с людьми, пошедшей против воли богов и родившей сына. И пусть она расплатилась за это жизнью, но она… любила и была любимой. И в голову Альмире порой лезло вот такое – женское, ненужное, совсем несбыточное.

Тех, что не с людьми, боялись и сторонились. Жриц же… Нет, их не боялись, не сторонились. Их приглашали на праздники и позволяли играть с детьми. Их уважали и почитали, к ним трепетно относились мужчины. Только… у них больше не было семьи. И жизни тоже не было. Поначалу Альмира еще ходила в дом матери, а потом перестала, поселившись одна в том же доме, в одной из комнат которого проходили обряды. И вспомнила, что, едва став жрицей, удивлялась тому, что другие восемь жриц живут каждая в своем доме, почти не заходя в те дома, где родились.

Когда пришла пора посвящения младшего сына старосты, Альмира втайне надеялась, что староста выберет ее, хотя понимала, что шансы невелики. Она не была особенно красивой, а староста всегда выбирал для сыновей самую красивую жрицу. Она не была самой опытной и даже не была самой хрупкой, чтобы мальчик чувствовал себя рядом сильным и уверенным.

Однако случилось чудо: выбор пал на нее.

Младший сын старосты был в меру взволнован, в меру спокоен, ему не нужно было подсказывать, какой шаг обряда следующий. Он не пролил вино и сказал верные слова, принимая серебряный обрядовый нож, передавая который Альмира, согласно обычаю, вручала ему всю себя без остатка, и пути назад больше не было: уже не люди – боги становились свидетелями. А когда все закончилось, он вдруг сказал:

– Холодно здесь.

А она рассмеялась и спросила:

– Неужто замерз?

На что он впервые ей улыбнулся, а потом прижался щекой к ее носу и сказал:

– Нет, у тебя нос холодный.

Никто никогда не замечал, что ей холодно или что она устала.

Младший сын старосты остался до утра. Обряд позволял остаться, но они никогда не задерживались. Каждый мужчина торопился к своей семье на празднество. Наверное, его просто никто не ждал. Наверное… Но ей хотелось думать, что причина была в другом.

Спустя две седмицы у нее начался кашель. Так уже бывало раньше, после того как она зимой сильно простыла. Кашель вернулся в разгар весны, и с ним не было никакого сладу. Какие уж тут обряды, когда сил с постели встать нет?

Но не бывает худа без добра. Младший сын старосты заглянул к ней вечером с каким-то отваром – травы пахли незнакомо, и кашель прошел через три дня.

И так случилось, что младший сын старосты стал приходить к ней просто так. Они подолгу разговаривали. Больше говорил он. Ей было страшно интересно слушать про его путешествия. Он много знал и был славным рассказчиком. А еще он улыбался, будто солнышко светило. Альмира поняла, что так улыбался он только ей.

Однажды она спросила старого жреца, не гневит ли она богов тем, что они стали друзьями. Жрец ответил, что в жизни на все воля богов и, если так случилось, значит, так нужно. Только смотрел при этом строго и печально. Альмира же вдруг поняла, что, даже если бы жрец ответил иначе, она бы ни за что не променяла то, что обрела, на милость богов.

А потом как-то само получилось так, что младший сын старосты стал, верно, первым из хванов, кто второй раз взошел на обрядное ложе, влившись в ее жизнь.

Спустя полгода к ней наведался староста хванов. Он долго расспрашивал о неважном: о здоровье, о том, все ли по нраву. А потом вдруг сказал:

– Ты никогда не принесешь ему дитя. Ты это понимаешь?

– Не тебе говорить о том, что в жизни есть невозможное, – дерзко ответила она тогда.

– Твое тело отравлено за столько лет. Оно не способно родить ничего, кроме обрядовых слов. Альгидрас слишком молод и мало повидал в жизни. Верно, это моя вина, что он привязался к тебе. Пока все не зашло слишком далеко, сделай так, чтобы он больше к тебе не ходил.

Она должна была повиноваться. Со старостой не спорят и с богами тоже. Но променять его солнечную улыбку на тоскливую и привычную серость? Нет, она не могла.

– Если я гневлю богов, пусть они и карают. Я не стану гнать его от себя.

Староста кивнул, словно и не ожидал другого ответа. А в дверях обернулся и снова повторил:

– Ты не сможешь родить ему дитя. И ты это знаешь. А вот знает ли он?

И все завертелось. Будто не было других восьми жриц, будто весь свет сошелся клином на одной Альмире. Староста выбирал и выбирал ее в обряды.

После первого обряда, который она совершила с тех пор, как Альгидрас стал ее, он не приходил две седмицы. Она видела его в деревне, один раз даже окликнула, но он не оглянулся, точно не слышал. А через две седмицы пришел сам. Долго бродил по ее покоям в молчании, переставлял вещи с места на место, хмурился, кусал губы. А она сидела у стола и делала вид, что занята завариванием трав. И все гадала: уйдет или закричит? Он не сделал ни того, ни другого. Просто подошел к ней и обнял. И она впервые разрыдалась на его плече.

И рыдала потом каждый раз, когда он приходил в ее дом после обрядов. И ей самой казалось, что она пахнет другими мужчинами, хотя знала, что ванна и благовония заглушают все. Иногда она задумывалась, чего стоили ему эти приходы. Он ни разу не упрекнул ее ни словом, ни взглядом, хотя не раз и не два она молча целовала сбитые костяшки на его руках, понимая, что он, конечно же, не затеет ссоры ни с кем из этих мальчишек – это глупо: он знал, кто она и для чего предназначена. Но это знание, даже при всей его учености, не удерживало его от того, чтобы сбивать руки в кровь о безмолвные камни на той самой тропке, по которой когда-то его отец каждый вечер спешил к Той, что не с людьми.

Однажды Альмира набралась храбрости. Был ясный, солнечный день, и младший сын старосты сидел на крыльце ее дома и точил охотничий нож. Альмира стояла на веранде и думала о том, что как-то незаметно ее дом наполнился его вещами: здесь стали появляться тяжелые книги в кожаных переплетах, его одежда, деревяшки, становившиеся после фигурками, глядя на которые казалось, что они вот-вот оживут. И ей это очень нравилось. Будто жизнь становилась настоящей. И так хотелось, чтобы однажды на дверном косяке, как раз рядом с его плечом, появились неровные – лесенкой – отметины, которые бы каждый год показывали, как выросли их сын или дочь.

Он точно почувствовал ее мысли и обернулся. Его глаз был прищурен от яркого солнца, волосы взлохмачены, а к щеке прилипла свежая стружка. Верно, опять что-то вырезал. И был он таким родным, роднее всех богов, которым она служила. Он улыбнулся, и Альмира подумала, что откладывать разговор глупо. Пусть уже все решится наконец.

Она подошла ближе и присела на корточки. Он потерся носом о ее нос, и ее сердце привычно сладко зашлось.

– А я ведь старше, знаешь? – вдруг спросила Альмира.

– Знаю, – усмехнулся он. – А почему спрашиваешь?

– Я постарею скоро, – ответила она почти шепотом в его губы.

Он отклонился назад, посмотрел на нее внимательно и звонко расхохотался.

Она почти собралась обидеться, а он уже притянул ее к себе и прошептал на ухо:

– Ты лучше всех. Глупости не говори!

– И ты со мной будешь? – Ей правда было важно знать.

– Альмира, я всегда буду с тобой, что бы ни случилось. Почему ты спрашиваешь?

– Я… никогда не смогу родить тебе дитя. Нам… отвар дают все годы. Жрица не может родить дитя. Она не может быть связана с одним мужчиной.

Он посмотрел мимо крыльца на тонкую березку у окна.

– Ты уже связана с одним мужчиной.

Потом на миг сморщил нос и добавил твердо:

– Обряды – другое.

– Ты молод. Твоя женщина должна принести тебе детей. Слышишь?

Только боги ведали, чего ей стоили эти слова. Вот сейчас он встанет и уйдет. И будет прав. Он молод. Вся жизнь лежит перед ним.

– Староста снова приходил? – медленно спросил он, все еще не глядя на нее.

– Откуда ты знаешь?

– Ты другая после его приходов. Грустная, смотришь так, будто я вот-вот плохое что сделаю. Или уйду. А я не уйду, Альмира, – вдруг обернулся он к ней. – И моя женщина принесет дитя! Слышишь?

Он резко притянул ее к себе и прижался губами к виску.

– Если хочешь дитя – будет, – твердо повторил он.

– Ты совсем не слышал? Я не могу!

– Все я слышал, – сердито сказал Альгидрас, решительно встал и исчез в доме.

Альмира осталась сидеть на крыльце, не зная, чего ждать дальше. Разум все понимал, а сердце – глупое, женское, что так к богам и не ушло, – трепыхалось в груди. Неужто правда? Неужто все может быть? Или он просто хотел ее успокоить?

Он вернулся скоро, сжимая в руках выцветшую ткань. Альмира с удивлением узнала в куске ткани платье. Он сел рядом, не глядя на нее, и твердо произнес:

– Что сотворил один отвар, другой всегда исправить может. На то воля богов.

– Богов? – Альмира расхохоталась и тут же зажала рот рукой, боясь, что смех станет слезами. – Мы прогневали всех богов самой нашей связью. Не станут они нам помогать!

– Боги мудры, Альмира… – медленно произнес Альгидрас. – Моя мать… та, что родила, тоже прогневала всех богов, но я появился на свет. Это ее платье. Мне… Алика отдала.

Альмира впервые услышала, что он назвал жену старосты по имени. До этого он не называл ее никак.

– Сказала: «Пусть будет. Память». Оно со мной все учение прошло, – усмехнулся он.

Альмира затаила дыхание. Они много разговаривали, но никогда – о том, что тревожило его: о родителях, о семье. Точно запрет стоял на этой части его жизни.

– Моя мать вышила эти узоры на всех своих платьях, – его пальцы разгладили потемневшую от времени вышивку. – Я долго искал, что это значит. А потом нашел. Это не хванский узор. Не нашим богам молилась она о сыне. И те помогли.

Альмира протянула руку и не решилась тронуть ткань. Но он сам взял ее ладонь и приложил пальцы к жесткой вышивке.

– Если я вышью этот узор…

– Нет, – он повернулся и посмотрел в ее глаза. – Ты не будешь делать ничего. Только пить отвар. Боги помогли, но за то наказали.

– Но как тогда…

– Верь мне, – улыбнулся он.

И появились в той части дома, куда не ступал никто, кроме них двоих, узоры-заговор. Оплели окна, сундуки, ложе. И пахло в доме деревянной стружкой и горькими травами, и замирало сердце оттого, что казалось, будто чужие боги слышали те заговоры.

А потом случилась та ночь, когда староста дозволил чужеземцам остаться в деревне.

С самого утра тогда все было не так. Он все хмурился и кусал губы, а она не знала, как сказать ему, что чудилось ей, будто под сердцем теплится новая жизнь. Что случилось чудо, что он все-таки смог.

Она уже засыпала, когда его плечо выскользнуло из-под ее щеки. Он бесшумно встал, стараясь ее не разбудить, но она все равно распахнула глаза. Стало тревожно. Впрочем, ей отчего-то сейчас все время было тревожно.

– Что такое?

– Спи, – он коротко улыбнулся и быстро поцеловал ее в нос.

Она сонно улыбнулась в ответ, но улыбка тут же слетела с губ, когда она увидела, что он снимает со стены ножны с коротким мечом и убирает в сапог охотничий нож.

– Что? – повторила она.

– Не знаю. Шум. Собаки.

И только тут Альмира поняла, что вправду в деревне заходятся псы и раздается какой-то шум.

– Не ходи! – вырвалось у нее.

Он оглянулся на миг и приказал:

– Здесь будь. Запрись. Хотя нет. Беги в горы. Беги к Той, что не с людьми. В храм придут, а туда – нет. Быстро.

Она все еще не понимала. Тогда он с силой сдернул ее с постели и начал торопливо совать ей в руки одежду. Одежда падала из ослабевших рук, а она все никак не могла решить, сказать ему или нет. И пока думала, он уже выскочил за дверь и растворился в темноте, наполненной криками и собачьим лаем.

Альмира посмотрела на узор на наличниках и как никогда почувствовала, что чужие боги не только сотворили чудо, но и заставят за него заплатить.

Ты влилась в этот мир, как река всей собою вливается в море,

Растворилась в словах и улыбках, доверилась взглядам.

На себя примеряя чужое, из давнего прошлого, горе,

Ты смирилась, что в старую жизнь не будет возврата.

Ты и рада бы, но незнакомое что-то в душе будоражит до крика.

Может, чья-то тоска, может, то, что зовется любовью.

Растворяешься в ней, неуемно-тревожной и дикой,

И нельзя убежать. Ты влилась в этот мир… всей собою.

Глава 17

Я бежала к краю базарной площади, едва замечая людей. Единственная мысль стучала в мозгу набатом: мне нужно увидеть Альгидраса и отдать ему хванские вещи. В сознании намертво отпечатался его потерянный вид, и мне нестерпимо хотелось поддержать его хоть как-то. И даже если слова ему сейчас не нужны… я верила, что смогу помочь. Каким-то мистическим образом я теперь чувствовала его эмоции и больше не могла делать вид, что все по-прежнему. Пусть его мысли до сих пор оставались закрытой книгой, я вдруг поняла, что со временем смогу прочесть и их. И почему-то сейчас это казалось мне очень правильным. Словно разговор о прядущих и эта странная общая тайна дали мне какое-то право на Альгидраса.

Очередной порыв ветра бросил в лицо прядь волос, и я врезалась в чью-то спину. Убрала волосы с глаз и нервно улыбнулась незнакомому мужчине. Тот недовольно пробурчал что-то под нос, и я предпочла не вслушиваться, наспех извинившись. Тем более, что я уже увидела большой камень, который приметила как ориентир. Выход близко. Я замедлила шаг и глубоко вздохнула. Главное сейчас – не наломать дров. Поддержать, не сделать хуже. Я смогу.

Злату я увидела сразу. Она теребила край наброшенной на плечи шали. Когда мы расставались, шали у нее не было, и я поняла, что лично мне даже в голову не пришло прихватить с собой что-то из дому на случай непогоды или похолодания. А меж тем на улице стало совсем нежарко.

Поздние покупатели не спеша брели по широкой дороге, утоптанной десятками ног почти до асфальтовой тверди. Я отметила, что, помимо этой дороги, спросом пользовались еще три поуже, которые расходились, вероятно, к окрестным деревням. Злата же, против всякой логики, то и дело оборачивалась к еле различимой тропинке, убегавшей в сторону леса. Трава там была едва примята, словно человек, шедший по ней, сам же ее и торил. Рядом со Златой стоял один из охранников, и было видно, что он чем-то раздосадован: кинжал в ловких пальцах вертелся как веретено, хотя воин на него ни разу не взглянул. Его взгляд тоже был прикован к едва различимому следу в высокой траве. Не знаю отчего, но мое сердце ухнуло в пятки. И в это время чуть в стороне раздался громовой раскат. Я подскочила на месте, и сердце ухнуло в пятки во второй раз. Почему-то гром здесь звучал в разы страшнее, чем в городе.

– Злат, идем? – окликнула я жену Радима, стараясь не сорваться на крик. Очень уж хотелось уйти. И тут же добавила: – А остальные где?

Вопрос был вполне безобидным. С нами пришли два охранника, да и Миролюб оставался здесь, когда я убегала, и это не говоря об обещавшем нас подождать Альгидрасе. Хотя, если быть до конца честной, Миролюб и уж тем более малознакомый дружинник волновали меня не очень сильно. Злата обернулась на мой оклик, и я заметила глубокую морщинку, разрезавшую ее лоб. Она машинально улыбнулась, как делала, видимо, всегда при встрече со Всемилой, и только потом чуть заторможенно ответила:

– Сейчас идем. Остальные…

– Идти нужно, – услышала я голос Миролюба и только тут заметила его самого.

Он стоял, опершись о ствол дуба, под которым еще недавно отдыхали оставленные нами охранники. Я не заметила при нем книг и удивленно оглядела остальных. У Златы и охранника были поясные сумки, в которых книги при всем желании не поместились бы. Я уже собиралась спросить, где же они, когда заметила, что через плечо Миролюба перекинута холщовая сумка, и, судя по тому, как широкий ремень оттягивал плечо, книги были именно там. Я взглянула в лицо Миролюбу с твердым намерением спросить, что происходит, но почему-то не решилась. Он не обращал на меня внимания, и это было непривычно. Вместо этого он пристально смотрел на сестру, так, словно она была в чем-то виновата.

– Что случилось? – с тревогой спросила я.

– Давай еще чуть обождем, – жалобно попросила Злата брата.

– Сейчас польет, – хмуро откликнулся Миролюб и дернул подбородком в направлении свинцовой тучи. – Да и не вернется он, Злат.

– Как не вернется? Из ума ты выжил? – всплеснула руками Злата.

– Да не о том я! – досадливо откликнулся Миролюб. – Сейчас не вернется. Грозу там переждет. Не совсем же он без головы.

– Княжич дело говорит, – откликнулся охранник.

– Да что такое?! – повысила голос я. Сколько можно пугать?

Злата поморщилась и посмотрела на меня так, словно решала, сказать мне или нет. Ну сколько за мной еще будет тянуться багаж Всемилы?! Ведь совсем недавно она со мной по-человечески общалась.

– Олег, – наконец произнесла Злата, еще раз оглянувшись на потемневший лес. – Он ушел. Сказал не ждать его.

– Куда? – удивилась я.

– К Помощнице Смерти, – четко выговорил Миролюб и посмотрел на меня.

В этот миг я поняла, что он не в курсе проблем Всемилы, иначе не стал бы говорить мне что-то, что явно пытается скрыть испуганно посмотревшая на меня Злата. А еще мне очень не понравилось, как он смотрел: пристально и изучающе.

– А-а-а, – протянула я, не зная, как должна отреагировать. – А если за ним сходить?

Теперь на меня смотрели все трое: Миролюб – с вновь не понравившимся мне любопытством, Злата – с испугом, а дружинник – с удивлением.

– Видать, сама и сходишь?! – воскликнул воин, указав в сторону леса.

Я посмотрела в указанном направлении и поняла, что джентльменов здесь нет и никто не кинется в логово зверя по одному взмаху прекрасной леди.

– Нет, конечно. Это я так, – пробормотала я и обернулась к Злате. – Что делать будем?

Вздрогнув от очередного порыва ветра, я обхватила себя за плечи. Миролюб тут же скинул с плеча сумку и стащил с себя стеганую куртку, расшитую узором по вороту и запаху. Я невпопад подумала, что вышло это у него очень даже ловко. С одной-то рукой. Не успела я опомниться, как он набросил куртку мне на плечи. Куртка была теплой, пахла кожей и почему-то сеном.

– Спасибо, – пробормотала я, мысленно отметив, что хоть в логово зверя и не пошел, но замерзнуть не дал.

– Идем, – решила Злата и, в последний раз оглянувшись в сторону тропы, взяла меня под руку.

Миролюб с воином тоже синхронно оглянулись на тропку и, никого там не увидев, пошли за нами. Я про себя подумала, что все-таки Миролюб невероятный. Ведь он – княжич. Он – мужчина, но при этом терпеливо ждал решения сестры. А ведь мог сразу сказать: идем домой и никаких разговоров. А ведь для меня все здесь могло обернуться гораздо хуже, если бы на месте суженого Всемилы оказался кто-то другой. Княжич мог быть грубым, избалованным. Он мог быть копией отца. Мне невероятно повезло, что Миролюб именно такой: щедрый и терпеливый. Я посмотрела на брата Златы. Он молча шагал по пыльной дороге, не глядя в мою сторону. На его лбу залегла складка, словно он о чем-то напряженно размышлял.

Раздался очередной раскат грома, и я едва не присела – так близко он прозвучал.

– Вот сейчас даст, – пробормотал Миролюб, – а тут книги эти.

Я оглянулась на сумку, которую он нес.

– Промокнут? – спросила я, с досадой понимая, что просто пытаюсь привлечь его внимание.

– Ну я же не чудесник! – откликнулся Миролюб, как мне показалось, раздраженно. – Это вон хванец, может, слово какое скажет – и дождь его стороной обойдет.

– Глупости, – фыркнула я. – Ну какой из него чудесник? Небось, еще сильней нас намокнет.

Не успела я договорить, как притоптанная за последние дни дорожная пыль начала темнеть и проседать под первыми упавшими с неба каплями. Как же я ненавидела дождь! Тем более такой холодный! Втянув голову в плечи, я покосилась на Злату, которая, казалось, была до того расстроена, что даже не обратила внимания на начавшийся дождь. Она явно почувствовала мой взгляд, но не посмотрела в ответ. Вместо этого обернулась, прищурившись, словно силилась разглядеть что-то на опустевшей дороге.

– Да не потеряется твой хванец, Златка! – воскликнул Миролюб.

– А и потеряется… – добавил воин, многозначительно не договорив, и натянул на голову капюшон серого плаща.

Миролюб коротко улыбнулся и ничего не ответил. Злата тоже никак не отреагировала, поэтому и я решила промолчать.

Следующие несколько минут мы шли молча, потому что лично для меня одновременно быстро идти в промокшей насквозь одежде, путаясь в подоле и стараясь не упасть, и разговаривать на отвлеченные темы было однозначно невозможно. Ноги давно промокли, и я гадала, сколько же нам еще тащиться до Свири и дойду ли я в принципе, потому что швы кожаных башмачков, которые еще с утра казались мягкими и неощутимыми, промокнув, начали нещадно натирать ноги.

– Стой, – вдруг услышала я оклик воина. Обернувшись, я поняла, что обращается он к Миролюбу: – Возьми. А то правда промокнут книги-то. Там же под кожей… – не договорив, он махнул рукой в сторону сумки, одновременно сдергивая с плеч плащ.

Миролюб остановился и попытался сдуть с лица мокрые волосы, однако ничуть в этом не преуспел, так как рукой прижимал к груди сумку. Сумку он передвинул со спины, очевидно, чтобы меньше намокла. Я на миг задумалась, уместно ли будет ему помочь, но за меня это сделала Злата. Она подошла к мужчинам, приняла плащ у воина, убрала мокрую прядь с глаз брата и ловко сложила плащ вдвое. Закутывая сумку, Злата хмурилась все сильнее.

– Спасибо, – сказала она в сторону воина и посмотрела на меня: – Сильно замерзла?

– Нет, – соврала я. – Но лучше идти, чем стоять.

Мы побрели дальше и не успели пройти несколько шагов, как воин снова заговорил.

– Княжич, – окликнул он.

Миролюб оглянулся, не останавливаясь. Воин догнал нас, и теперь мы шли по дороге все вчетвером. Я теснилась с краю, Злата шагала между мной и Миролюбом, воин же пристроился по правую руку от княжича. Я едва разбирала, что он говорит.

– Я знаю, что мое дело – помалкивать, но не могу на это так смотреть. Злата тут не помощница, а вот ты бы хоть поговорил с воеводой.

Миролюб недобро прищурился, не сбавляя шага.

– Против воеводы за его спиной говоришь?

– Нет, – твердо откликнулся воин. – Я за Радимира хоть сейчас умру. И все это знают. Только беда ему от того побратимства. Бедовая голова у Олега. Не чтит он законов наших. А воевода у него как ручной. Суров Радимир, но тут…

– Не мели чего не знаешь! – прикрикнула Злата, и воин недовольно покосился на нее, как на надоедливую муху, а потом снова посмотрел на Миролюба.

Я ожидала, что Миролюб осадит воина, но тот только нахмурился и покосился на меня. Я молча отвернулась и поплотнее запахнула куртку. Женщины не имели права голоса здесь. Даже жена воеводы, не говоря уже обо мне. То, что Миролюб многое позволял сестре, еще не означало, что он проявлял слабость.

– Что же, по-твоему, я должен сказать воеводе? – Миролюб спросил спокойно, но его голос перекрыл шум дождя.

– Не след наводить у нас свои порядки! – упрямо продолжил воин. – Не след гневить богов. Он живет так, будто последний день дышит. Сгинет не сегодня-завтра, а дел наворотил уже вон сколько!

Злата резко оттолкнула Миролюба, словно он был виноват в этом разговоре, и, подхватив меня под локоть, изо всех сил потянула вперед. Я прибавила шагу, хотя до этого думала, что не смогу идти еще быстрее: ноги болели нещадно.

– Ну он у меня попляшет! – пробормотала Злата, и я поняла, что не в меру ретивый поборник справедливости только что обеспечил себе очень неприятное будущее.

Теперь мы не слышали, о чем говорят мужчины, зато правдоподобно изображали обиженных. Мне, конечно, жутко хотелось узнать, что ответил на это Миролюб, но я не могла не восхититься тем, что женщины во все времена и во всех измерениях при невозможности переломить ход спора очень демонстративно обижались.

Свирь показалась неожиданно, стоило нам подняться на холм. И было до нее совсем рукой подать.

У ворот стояли два воина, закутанных в потемневшие от воды плащи с ног до головы. Злата с ними поздоровалась, я последовала ее примеру, хотя понятия не имела, с кем здороваюсь. Половина свирских воинов для меня до сих пор были на одно лицо. Ответ охранников я едва расслышала за шумом дождя, а вот лязг их клинков услышала очень четко и вздрогнула всем телом. Но оказалось, что они лишь наполовину вытянули мечи из ножен в знак приветствия княжича. Чем ответил Миролюб, я увидеть не успела. Когда я обернулась, он уже что-то говорил одному из воинов, низко склонившись к надвинутому на лицо капюшону. Отчего-то мне стало тревожно.

При виде знакомого крыльца мне показалось, что у меня открылось второе дыхание, и по ступеням я почти взлетела. Навстречу нам спешила встревоженная Добронега. Печь в доме была уже натоплена, и от оранжевых отблесков огня стало иррационально теплее, хотя мокрая одежда все еще липла к телу. Я бросилась в покои Всемилы, на ходу стаскивая мокрую куртку, которая теперь пахла отчего-то псиной. Мокрые башмаки полетели в угол, и холодный обычно пол показался мне сейчас едва ли не пляжными камнями, прогретыми на солнце. Ноги были красными, а там, где швы натирали кожу, надулись пузыри, и кое-где уже сочилась сукровица. Странно, но боли я почти не чувствовала – только холод. Дверь в мои покои распахнулась, и на пороге появилась Добронега с ворохом полотенец и кувшином. Она негромко причитала, что я только-только окрепла – и тут такая напасть. Спустя пять минут я уже была в сухой одежде, с намотанным на голову льняным полотенцем, и Добронега хлопотала над моими стертыми ногами. Парить она их категорически запретила, чтобы «не загнило». Я не стала спорить с понимающим человеком. С этими хлопотами я даже отвлеклась от мыслей об Альгидрасе. И только когда за окном в очередной раз грохнуло, я подумала о том, что он сейчас либо в доме Помощницы Смерти, либо один в лесу, либо по дороге в Свирь и тоже один. И меня, в отличие от свирцев, первый вариант пугал меньше всего. По мне, так пусть он будет в теплом и сухом доме, чем черт-те где.

Книги не промокли, что меня безумно обрадовало. Ведь вряд ли в этом мире можно легко раздобыть лишний экземпляр. Хорошо хоть, лошади и кинжалу не грозило испортиться от воды. Едва Добронега ушла, как я засунула обмотанные чистыми тряпицами ноги в шерстяные колючие тапки и прокралась к своей промокшей сумке, брошенной на сундуке. Я, конечно, обещала Добронеге лечь в постель, но не могла не проверить, все ли в порядке. Кинжал вышел из ножен легко. Я на всякий случай протерла его сухой тряпочкой, стараясь не коснуться лезвия.

На миг я представила, как передаю Альгидрасу этот кинжал, и сердце замерло. Дрожащими пальцами я провела по камню в рукояти – и меня охватило странное чувство: мне вдруг стало одновременно тревожно и радостно. Я вновь подумала об Альгидрасе. Перед мысленным взором калейдоскопом понеслись картинки. Вот он глядит будто сквозь меня в нашу первую встречу на дружинном дворе, вот обнимает, утешая, на поляне у леса, вот пристально смотрит в неверном свете луны во дворе Добронеги, и я тону в его взгляде. Отложив кинжал, я зябко поежилась. Почему мысли о нем так навязчиво крутятся в моей голове?

Внезапно за дверью что-то грохнуло и раздался хохот. Я поспешила на шум. В комнате, в которой мы обычно ели, хохотали Радим и Миролюб. При этом Миролюб, согнувшись пополам, держался за плечо, а Радим прижимал к себе пеструю занавеску, которая раньше висела у умывальника. Злата стирала слезы с глаз уголком теплой шали, в которую куталась.

– Что случилось? – громко спросила я, пытаясь перекрыть хохот.

Злата застонала:

– Миролюбушка… от кота… занавеска… Ой, не могу.

Я почувствовала, что тоже начинаю улыбаться – так заразительно они хохотали. Миролюб отсмеялся, шумно выдохнул и разогнулся, торжественно вручая Радиму сломанную надвое деревянную палку, на которой еще с утра висела занавеска.

– Как ты так? – спросила я, забирая палку у все еще хохочущего Радима.

– Я оказался выше твоего брата, и голова у меня крепче, – выдохнул Миролюб, с трудом выравнивая дыхание.

И тут же все они посерьезнели как по команде.

– Сильно замерзла? – спросил Радим, забирая у меня обломки и ставя их в угол.

Я почувствовала усталость. Ну сколько можно носиться со мной как с ребенком?

– Не сильнее, чем Злата или Миролюб, – откликнулась я без улыбки. – Олег пришел?

Радим молча покачал головой, а Миролюб снова странно на меня посмотрел. Я улыбнулась Миролюбу в ответ на его взгляд и невпопад подумала, что у Златы все же очень красивый брат. И улыбка, которой он одарил меня в ответ, была очень красивой. Не такой яркой, как у Альгидраса, когда тот улыбался по-настоящему. Тот выглядел мальчишкой в такие моменты. Красота же Миролюба была зрелой и очень мужской. Почему же он занимает в моих мыслях непростительно мало места?

Радим неловко провел по моей голове, поправляя полотенце. Меня озарило, что я так и выбежала к ним чучело чучелом. Поспешно сдернув полотенце с головы, я постаралась пригладить торчавшие мокрые волосы. Миролюб улыбнулся этому жесту, и я снова улыбнулась в ответ. Радим посмотрел на меня, на него и тронул Миролюба за плечо, указывая на дверь. Мужчины вышли, а мы со Златой остались жаться к теплой печи, у которой на веревках висели мужские рубахи. Видимо, Миролюб переоделся в хранившуюся здесь одежду Радима.

– Злат, – нарушила я молчание, обернувшись к девушке, – а что теперь будет?

– О чем ты? – глядя на огонь, откликнулась Злата.

– Что будет, если Олег переночует там на самом деле? Или не там, а в лесу, но ведь все решат, что там? Что будет?

Злата вздохнула и скинула с подсохших волос шаль. При Радиме и брате она могла показаться с непокрытой головой.

– Не знаю, Всемилка, – устало произнесла она. – Правда не знаю. Радим осерчал, как услышал, но ведь плохо Олеженьке сегодня было с купцом тем. Думаешь, Радим не понимает? Понимает ведь. Он же только с виду суровый, – Злата грустно улыбнулась каким-то своим мыслям.

За окном снова раздался раскат грома, и его подхватил лай Серого.

– Погода нынче лютая, – зябко поежилась Злата. – Как до дому идти?

– Так оставайтесь, – откликнулась я.

Злата в ответ улыбнулась и вдруг обернулась к двери:

– Пришел кто-то. Неужто Олег?

Она опрометью бросилась к выходу, я – за ней, но не успела Злата распахнуть дверь, как на пороге показался Миролюб. Глядя на его лицо, трудно было заподозрить, что еще пять минут назад он хохотал как ненормальный, получив по лбу палкой от занавески.

– Куда летишь, птица? – шагнул он в комнату, преграждая дорогу сестре.

– Кто там?

– Хванец ваш, – ответил Миролюб, посмотрев на меня.

Я не смогла сдержать облегченный вздох.

– Хвала богам, – простосердечно откликнулась Злата и, подчинившись двигавшемуся на нее Миролюбу, вернулась в комнату. – Радимка там сильно на него?

– Не так сильно, как надо бы, – в тоне Миролюба не было ни тени улыбки.

Он хотел добавить что-то еще, но дверь снова открылась, впуская в комнату сначала Радима, а за ним Альгидраса. Злата, бросившаяся навстречу хванцу с сухим полотенцем, застыла перед Альгидрасом как вкопанная. Я поначалу не поняла, что ее так удивило, а потом тоже невольно развела руками. Альгидрас был абсолютно сухим, за исключением челки, торчавшей мокрыми прядями в разные стороны.

– Ну, что я вам говорил: пошепчет ваш хванец на тучу – и все капли другим достанутся.

Альгидрас поднял взгляд на Миролюба, но ничего не сказал в ответ. А я с удивлением оглядела его с ног до головы. На нем была та же стеганая куртка, в которой он был на базаре.

– А как ты так, Олеженька? – Злата прижала не понадобившееся полотенце к груди.

– Я в плаще возвращался, – отозвался он.

– И теперь в ваших сенях плащ из дома Помощницы Смерти, – Миролюб похлопал Злату по плечу и вышел из комнаты. Злата рядом со мной заметно вздрогнула.

– Злат, я заберу, – поспешил успокоить ее Альгидрас. Было видно, что ему очень неловко за эту сцену. – Я бы не пришел, но охрана у ворот передала, что княжич велел явиться сразу, как вернусь.

– Не растаял бы ты и без плаща, Олег, – голос Златы прозвучал неожиданно сухо.

– Я… книги боялся замочить, – едва слышно пробормотал Альгидрас, глядя себе под ноги, и Злата растеряла весь запал.

Она неловко вздохнула и посмотрела на хмурого Радима, который молча подпирал плечом теплый бок печки. Я не понимала их суеверий, но чувствовала, что это не просто прихоть. Злата на самом деле испытывала мистический страх перед женщиной с длинными седыми волосами. А Альгидрас называл ее Беленой. Для него у нее было имя, в то время как для других она была символом смерти и несчастий.

– Дозволь уйти, воевода? – Альгидрас задал свой вопрос, все так же глядя в пол.

Я отметила это «воевода». И, видимо, не только я.

– Не дозволю! – громыхнул Радим, и мы со Златой синхронно подскочили. Альгидрас даже не вздрогнул. Видно, ждал окрика.

– Твой поход в ее дом не мог обождать пару дней? Пока князь уедет, а? Или нужно было на виду у всей округи, на виду у людей князя?.. – Радим говорил уже гораздо тише, но столько гнева было в его голосе, что я чувствовала, как в животе начинает мелко дрожать от страха, хотя гнев воеводы и не был направлен на меня. – Ты хоть понимаешь, что теперь каждая мышь в княжестве будет говорить, что воевода Свири не может совладать даже с собственным побратимом. Чего уж тогда ждать от остальных воинов?

Альгидрас вскинул голову, будто Радим его ударил. Он расширившимися глазами посмотрел на воеводу, открыл было рот, чтобы что-то сказать, потом медленно закрыл его и только помотал головой.

– Дай угадаю: ты не подумал, да? – прищурился Радим.

Я почувствовала, как Злата, стоявшая за моей спиной, ухватила меня за руку и потянула в сторону покоев Всемилы. Я послушно шагнула назад, не отрывая взгляда от побелевшего Альгидраса.

– Кого другого я бы уже заподозрил в измене, Олег, – устало проговорил Радим. – А вот в чем подозревать тебя, уж и не знаю. Разве что в дурости. Или же в измене?

Радим недобро прищурился, не отрывая взгляда от побратима. В этот момент казалось, что он заполнил собой всю комнату, хотя все так же стоял, прислонившись плечом к печи. Альгидрас зажмурился, сжал на миг переносицу, а потом открыл рот:

– Белена… – Радим выдохнул так зло, что Альгидрас тут же поправился: – Помощница Смерти больна сейчас. Мира мала еще, чтобы одной на торг ходить.

Я почувствовала, что Злата перестала меня тянуть, и мы обе застыли на пороге покоев Всемилы, напряженно вслушиваясь в слова Альгидраса. Он говорил с таким жутким акцентом, что я едва его понимала.

– Радим, она ребенок совсем. Пять весен всего. А тут чужеземцы. Сам знаешь, могут и с собой прихватить, и что похуже учинить. И знаешь же, что ни один из твоих людей за девочку не вступится, и княжьи не вступятся. А Беле… больна сильно. Кашель у нее нехороший. Встать не может. Мира сама на торг шла, да я не пустил. Домой отправил. Я только травы отнес и немного помог ей по дому. Она сама справляется, как может. Но пять весен всего… Всемилу в этом возрасте вспомни.

Радим судорожно вздохнул и бросил на меня тяжелый взгляд. Я остро почувствовала, что нам здесь не место, но уйти уже просто не могла. Златка рядом со мной горестно вздохнула и плотнее закуталась в шаль, словно замерзла.

– Радимушка, – пробормотала она, – не брани его. Не надо.

– Нет, Злата, – Альгидрас посмотрел на жену Радима, застывшую за моим плечом. – Я виноват по вашим законам. Я должен понести наказание. Радим, прости, что это… при людях князя. Но это не ждало два дня. Только… не измена это. Что иное, но не измена.

Радим вскинул голову и посмотрел в дощатый потолок.

– И что мне с тобой делать? – пробормотал он словно самому себе.

– По вашим законам, – начал Альгидрас, будто отвечал урок, – позорный столб или поруб.

– Ишь ты, – снова разозлился Радим и, быстро шагнув вперед, развернул Альгидраса к себе, схватив за плечо. – Законы наши знаешь! Выучил! Заноза ты… сказал бы где, да девки тут. Столб? Ох, как давно мне хочется. Только тебя ж первый удар надвое перешибет. А вполсилы мне Свирь не простит. Закон-то для всех один. Убирайся с глаз!

Радим с силой оттолкнул Альгидраса. Тот покачнулся и, глубоко вздохнув, развернулся к двери.

– Куда собрался?! – рявкнул Радим, стукнув кулаком по стене. Посуда на полках зазвенела.

Альгидрас молча развернулся и застыл на месте, никак не комментируя переменчивость приказов.

– Радимушка, – Злата ловко поднырнула под руку мужа и с силой обвила свои плечи его рукой, – мне помощь в сенях нужна. Миролюб не справится. Мы сейчас на стол соберем, поужинаем, а потом вы уже все решите.

И Радим, суровый воин, который только что чуть не проломил стену ударом кулака, крепко прижал к себе жену и, не сказав ни слова, вышел с ней в сени мимо застывшего как изваяние побратима. А я поняла, что Злата потому и передумала уходить: знала – скоро настанет момент, когда кроме нее никто не сможет разрешить ситуацию так, чтобы никому из мужчин после не пришлось жалеть о содеянном. И Радим позволил ей остаться, потому что ему нужно было, чтобы кто-то его остановил и уберег от того самого последнего приказа, после которого уже ничего нельзя будет исправить.

Дверь тихо затворилась, и я перевела дух. Альгидрас покрутил головой, словно разминая шею, потер лицо руками и, отыскав взглядом лавку у стены, опустился на нее без сил. Его руки дрожали. Я почти физически почувствовала его опустошенность. Он сцепил руки в замок и поднял взгляд на меня.

– Что значит «позорный столб»? – спросила я, хотя хотела сказать что-нибудь подбадривающее.

– На площади у западных ворот столб есть. Видела?

Я кивнула, вспомнив высокий столб, который стоял посреди площади. Я обратила на него внимание, еще когда мы в первый раз шли с Добронегой на обряд погребения. Но тогда не придала ему особого значения. Ну столб и столб.

– И что там делают?

– Двадцать ударов кнутом. Или больше, если воевода решит.

– Шутишь? – я почувствовала, как сердце застучало в горле. – Его на самом деле используют для наказаний?

Альгидрас рассеянно кивнул.

– А кто… – я сглотнула, – наказывает кто?

– Любой может. Обычно тот, кто обижен виновным.

– Но двадцать ударов – это очень много. Радим не позволит тебя… так, – прошептала я, не желая верить в происходящее.

– Радим – подневольный человек. Он не всегда делает то, что желает. Я ослушался прямого приказа воеводы. Здесь князь, а я подверг сомнению власть Радимира в Свири. – Он вздохнул и расшнуровал ворот куртки, под которым все еще виднелась повязка. – Все должны подчиняться законам, – изрек Альгидрас как аксиому.

Я почувствовала, что начинаю злиться. То ли он так натурально прикидывался идиотом, то ли был им на самом деле.

– Посмотри на себя! – взорвалась я не хуже Радима. – Ты ранен, ты… да ты вдвое меньше любого воина дружины. Ты хоть понимаешь, что с тобой будет после двадцати ударов кнутом?! Ты в себе вообще?

Альгидрас замер, вжавшись в стену, а потом помотал головой и нахмурился.

– Ты злишься сейчас, – это не было вопросом. – Ты злишься, и тебе страшно. За меня?

Я нервно усмехнулась, передернув плечами.

– Тебя смущает, что я волнуюсь за тебя? Так я вообще человеколюбива.

– Нет. Не то. Ты… это странно.

И тут меня осенило:

– Ты почувствовал мои эмоции?

Он снова нахмурился.

– Неважно.

– Еще как важно!

Я метнулась к скамье и схватила Альгидраса за руку. Его руки были горячими в отличие от моих. Он с недоумением посмотрел вниз, потом на меня и открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала ему такой возможности:

– Что-то изменилось! Понимаешь? И я не знаю почему. Я сегодня видела прошлое. Тебя и Всемилу. А еще ты тоже можешь меня чувствовать. Не смей отрицать! Я видела.

Последние слова я прошептала ему в ухо, склонившись так близко, что почувствовала, как мокрая прядь его волос скользнула по моему виску. Альгидрас замер изваянием и даже, кажется, перестал дышать. Я попыталась сосредоточиться на его эмоциях и… не почувствовала ничего.

– Так. Стоп! Что ты сейчас сделал?

– Ничего, – выдохнул Альгидрас.

Я, отклонившись, посмотрела в серые глаза.

– Что? Ты? Сделал? Это важно. Я пытаюсь понять, как это работает. Почему я ничего не чувствую сейчас?

Альгидрас наморщил нос и посмотрел на огонь в печи, а потом перевел взгляд на меня и отчеканил:

– Тебя удивило, что ты почти на моих коленях, а я спокоен?

Странно, но в этот раз его акцент не был настолько заметен, как в моменты, когда Альгидрас оправдывался или волновался. Он говорил тихо, но очень четко и спокойно. Я выдохнула и отстранилась. Он улыбнулся, а я едва не закипела.

– Ты можешь ответить по-человечески? Я сегодня очень ясно чувствовала твои эмоции. Сперва на базаре. Потом здесь. А началось это вообще еще вчера. А сейчас – тишина.

При упоминании базара он нахмурился и отвел взгляд, но тут же снова посмотрел в мои глаза.

– Ты не чувствуешь ничего, потому что ничего нет.

– Не верю!

– В то, что твои старания пропали втуне? Так мне уже не по возрасту лишаться ума от вида девушек, – его голос звучал насмешливо, и это сбивало с толку и злило одновременно. С чего это он так раздухарился?

– Уверен? – прищурилась я, склонившись ближе и упершись ладонями в стену по обе стороны от его лица.

– Побратимство – родство сильнее кровного, – Альгидрас не отрывал взгляда от моих глаз.

Я почти ожидала того, что он покосится на мои губы. Это казалось естественной реакцией, учитывая то, как близко были наши лица. Но он смотрел мне в глаза, и я тоже не в силах была отвести взгляда. В очередной раз я поразилась тому, какие все же серые у него глаза. Как предгрозовое небо. Как тучи, которые нависали сегодня над землей. От этого было даже страшно. Словно вот-вот грянет гром. Мое сердце колотилось в горле и в ушах одновременно. Я чувствовала, что дрожу. Нестерпимо хотелось, чтобы он уже сделал хоть что-то, потому что лично я вообще перестала понимать, как себя с ним вести. При этом я сама не знала, каких именно действий ожидала от него сейчас. Мне было страшно даже просто задумываться об этом всерьез.

Альгидрас вздохнул, не отводя взгляда, и негромко повторил:

– Побратимство – родство сильнее кровного.

Мне очень хотелось узнать, только ли в этом дело, но я молча оттолкнулась от стены, выпрямляясь. Он посмотрел на меня снизу вверх:

– Не нужно так играть. Все равно…

Что «все равно», я так не узнала, потому что гром таки грянул. Смазанные петли даже не скрипнули, но Миролюб вошел в комнату довольно громко. Мне показалось, что он нарочно стукнул каблуками сапог.

– Спорите? – коротко улыбнулся он, переводя взгляд с меня на Альгидраса и обратно.

И не было в этом взгляде ни искорки веселья.

– Где Радим? – я отступила на шаг, справедливо рассудив, что стою непозволительно близко к скамье, на которой сидел Альгидрас. Только сейчас я поняла, что стояла между его разведенных коленей, нависая над хванцем в праведном гневе.

– Подойдет скоро. Злата с Добронегой тоже.

– Понятно, – пробормотала я, пригладив волосы и выдавив улыбку.

Альгидрас неслышно поднялся и двинулся к выходу.

– Не уходи, хванец. Поговорить надо.

Альгидрас замер и поднял взгляд на Миролюба.

– Сядь, где сидел! – прозвучал отрывистый приказ.

Я вздрогнула, но на меня никто не обратил внимания. Мужчины смотрели друг на друга. Альгидрас нехотя подчинился, медленно опустившись на лавку. Миролюб развернул к себе вторую лавку и подтянул ее так, чтобы сесть напротив. Я несколько мгновений смотрела на Альгидраса, прикидывая, можно ли оставить их одних, не наломает ли упрямый хванец дров, а потом поняла, что все равно придется. Женщина здесь не имела права вмешиваться в дела мужчин. То, что Всемиле давали много вольности дома, не означало, что я могу пренебрегать правилами. Тут и так хватало тех, кто плевал на эти самые правила. Я вздохнула и тихонько направилась к двери во Всемилины покои. Но не успела я сделать и пары шагов, как Миролюб ловко перехватил меня за пояс, и уже через миг я сидела на его колене, прямо напротив Альгидраса. Я пискнула от неожиданности, но решила этим и ограничиться, потому что понятия не имела, чего добивается Миролюб. Альгидрас молча проследил за этим маневром и выжидающе посмотрел на княжеского сына.

– Смуту ты вносишь в Свирь, хванец. До того уж дошло, что дружинники Радима за его спиной у меня подмоги просят.

– От меня избавиться?

– Угадал, хванец. Не хотят они новых порядков. Смута от них. С податями хорошо вышло, не спорю. И другое все хорошо бы вышло, коль не презирал бы ты богов наших.

– Я не презираю ничьих богов, княжич. Даже кварских.

В комнате повисла напряженная тишина. Я чуть пошевелилась, впрочем, не пытаясь встать, а лишь устроилась удобнее. Но Миролюб тотчас отреагировал, сжав мою талию и притянув ближе. Я не понимала, чего он добивается, но послушно замерла.

– За такие слова можно и у позорного столба оказаться, хванец.

Я вздрогнула оттого, что позорный столб упоминался сегодня уже не в первый раз, а Альгидрас спокойно произнес:

– Я не презираю богов. Ничьих. Потому что это глупо. Это боги. И люди живут их волей. Это все равно что презирать море.

– Красиво баешь, – усмехнулся Миролюб. – Только Радиму от этого добра нет.

– Миролюб, – я попыталась пошевелиться, но Миролюб сжал мой бок и не позволил сдвинуться с места.

– Помолчи, ясно солнышко. Помолчи. Не делай хуже.

Я глубоко вздохнула и посмотрела на Альгидраса. Он перехватил мой взгляд и снова посмотрел на Миролюба.

– Чего ты хочешь, княжич?

– Справедливости, хванец!

– Меня у позорного столба?

– Сперва.

– Миролюб, – снова подала голос я, и снова он сжал мой бок так, что я поморщилась.

– Ты заслуживаешь большего, чем позорный столб. По нашим законам.

– Да вы с ума тут сошли, что ли!

Я соскочила с колен дернувшегося от моего возгласа Миролюба и повернулась к нему. Редкий момент, когда я могла посмотреть на него сверху вниз. В зеленых глазах плескалось удивление.

– Ты требуешь наказания всего лишь за то, что он ушел к Помощнице Смерти? Это справедливо, по-твоему?

– Избаловал Радим, – пробормотал Миролюб, глядя на меня все так же с удивлением. – Ох избаловал.

– Радим здесь вообще ни при чем! – взорвалась я. – И хватит меня затыкать! Почему Злате можно поперек говорить, а как я, так сразу «избаловали»?! Сам сестре позволяешь верховодить!

Я еще не договорила, а уже пожалела. Во-первых, потому что я на самом деле так не считала. Потакание сестре со стороны Миролюба отнюдь не выглядело слабостью, скорее, трогательной уступкой. А во-вторых, потому что я ляпнула непозволительную дерзость мужчине. В этом мире… Это чем-то карается тут?

– Она не в себе, княжич! Перенервничала на торгах, – зачастил из своего угла Альгидрас. – У Златы спроси. Такое с ней бывает. Отпусти ее сейчас к себе.

Я нервно оглянулась на Альгидраса. В его глазах сквозил страх, ничем не прикрытый, настоящий. И это не было игрой: я чувствовала, что он на самом деле испуган. Его не испугал разговор о предстоящем наказании для него самого, сейчас же он нервно привстал со скамьи и, когда наши взгляды встретились, отчаянно замотал головой.

– Сядь, хванец, – окликнул его Миролюб, но Альгидрас все же встал с лавки.

Я понимала, что перешла границы, но почему-то не чувствовала угрозы от Миролюба. Я все же не боялась его по-настоящему. Потому что… Меня осенило. Потому что он любит Всемилу и не причинит мне вреда. Точно так же, как крутой нравом Радим никогда и ни при каких обстоятельствах не причинит вреда Злате. Я четко это понимала, а Альгидрас – нет, поэтому я лишь мотнула головой в сторону Альгидраса, чтобы он не вмешивался, и шагнула ближе к по-прежнему сидящему на скамье Миролюбу. Его взгляд был настороженным, и на лбу залегла морщина. Я понимала, что мужчина в этом мире не может стерпеть оскорбление от женщины, тем более в чьем-либо присутствии, но почему-то снова вспомнила, как Миролюб покорно стоял, прислонившись к дереву, и, несмотря на явное недовольство, ждал, что решит Злата. Он был способен уступать из любви, даже на глазах у кого-то. И кажется, не считал это слабостью.

– Миролюб, – я шагнула еще ближе и коснулась его руки. Он не отдернул руку, позволив нашим пальцам переплестись. – Прости за то, что я сказала. Я не хотела тебя обидеть. Мне просто тоже обидно. И кажется несправедливым наказывать Олега за поход к Помощнице Смерти.

Миролюб несколько секунд молча смотрел на меня, разглядывая будто диковинный цветок. А потом медленно произнес:

– Дело не в Помощнице Смерти, Все… мила, – имя он произнес почему-то с заминкой. – Олег нарушил прямой приказ воеводы, воеводе с ним и разбираться. Но он убил воина из моей дружины, и за это я могу казнить его безо всякого суда.

– Что? – я неверяще оглянулась на Альгидраса.

Тот, нахмурившись, посмотрел на княжеского сына.

– Он и жив еще лишь оттого, что побратим мужа моей сестры.

– Аль… Олег? – я снова посмотрела на хванца. – Но как?

Альгидрас по-прежнему молчал, разглядывая Миролюба, словно прикидывая, что тот еще знает. И мне очень не понравился его взгляд.

– Этот разговор не для женских ушей, – наконец подал голос Альгидрас. Он снова говорил с сильным акцентом, и я ощущала исходившее от него напряжение.

– Твоя правда. Но я не хочу выглядеть лютым зверем в глазах суженой, – не отрывая от меня взгляда, улыбнулся Миролюб. И до того пугающей была эта улыбка, что я едва не отшатнулась.

– Подождите. Какое убийство? – пролепетала я. – Олег убил кваров на корабле. Там же не было твоих людей, верно? Среди кваров?

– Олег убил одного из моей дружины вчера ночью в Свири, – холодно откликнулся Миролюб, сверля хванца взглядом.

Он выпустил мою руку, и от меня не укрылось, что его ладонь, вроде бы расслабленная, скользнула к поясу и замерла на бедре, как раз там, где висели ножны с кинжалом.

– А как ты узнал об этом, княжич? – негромко спросил Альгидрас. – Сам видел?

Миролюб прищурился.

– Фонари! – осенило меня. – Ты сказал не ходить потемну, коль фонари не горят. Ты знал, что они не горели.

Я отступила от Миролюба и покосилась на его руку, сжавшуюся в кулак. Вряд ли он убьет кого-то из нас в доме матери воеводы, но все же.

– Умна у меня суженая. Что скажешь, хванец? Ох умна.

И это почему-то не прозвучало похвалой.

– Я не убивал твоего воина, княжич, – ровным голосом сказал Альгидрас. – Ранил, да. Но он ушел живым. Убил его кто-то еще. Тот, кто также не спал той ночью.

Миролюб медленно встал, уже откровенно положив руку на рукоять кинжала. Я вздрогнула. Господи, если он выхватит оружие, никто и ничто не сможет ему помешать.

– Ты только что обвинил в убийстве человека княжеской крови, хванец? – мягко спросил Миролюб, не сводя глаз с Альгидраса. – Тебе надобно было лучше учить наши законы. Я волен убить тебя прямо сейчас. Князь и его кровь владеют здесь всем. И этот дом принадлежит князю, и эта женщина, хванец.

Миролюб указал на меня. Ну, хоть рукоять кинжала выпустил, и то радость.

– Я предпочитаю принадлежать тебе, а не князю, – нервно усмехнулась я, коснувшись руки Миролюба. Ощущение было таким, будто я тронула камень.

Миролюб повернулся ко мне и несколько секунд смотрел в глаза.

– Он – побратим Радимира, помнишь?

– Помню, – автоматически подтвердила я, не очень понимая, к чему он клонит.

– Тогда что он ночью делал в твоем доме? И зачем ты к нему бегала? Отвечай!

Так вот оно что! Да что ж эти мужики такие бестолочи?! Я вздохнула и как могла открыто посмотрела на Миролюба.

– Он рассказывал историю о прядущих, – и снова в комнате будто сгустился воздух после этих слов. – Мне нужно было услышать об этой истории. Мать ее не знала. Я пошла к Олегу. Он отвел меня домой.

– Долго же он отводил, ясно солнышко.

Неведомым чутьем я поняла, что он уже не так злится.

– Мы разговаривали о прядущих во дворе, Миролюб. Всё.

Миролюб медленно повернулся к Альгидрасу:

– А ты еще помнишь о своем побратимстве, хванец?

– Ни на один выдох не забываю, – откликнулся Альгидрас, не отводя взгляда.

– Тяжело?

– О чем ты?

– Ты знаешь, хванец, – ответил Миролюб, пристально глядя на Альгидраса, а потом тут же добавил: – Так что ты скажешь о моем воине?

– Я уже все сказал, княжич. Ты там был, ты видел.

– Я не видел. Он напал, когда ты уже отошел от дома Добронеги. Эх, ясно солнышко, что ж на тебя, как на огонь, летим?

– О чем ты? Кто тот воин?

– Ярослав, – глядя мне в глаза, ответил Миролюб.

– Ярослав? – я повернулась к Альгидрасу. – Ты знал, что это он напал на тебя ночью?

– Было темно. Я не видел. Но я его не убивал.

– То есть ты снова говоришь, что моего дружинника убил я?

– Но зачем? – пробормотала я.

– Он хочет сказать, что я обезумел оттого, что ты с Ярославом любилась по весне, – зло усмехнулся Миролюб. – Но мне незачем было его убивать, хванец. Она и так моя!

– Стойте! – я вклинилась между мужчинами и повернулась к Миролюбу: – Человека княжьих кровей нельзя обвинить в убийстве, так?

Миролюб отрывисто кивнул.

– Значит, ты тоже не можешь его обвинить!

Миролюб приподнял бровь:

– Это еще почему?

– Князь – это правитель земли. Правитель целого народа, так?

Миролюб медленно кивнул, все еще не понимая, чего я хочу. Альгидрас за моей спиной пошевелился. Я быстро обернулась и увидела, что он с усмешкой закусил губу, качая головой. Его плечи мелко дрожали от едва сдерживаемого смеха. Вот только этого не хватало. У него был непростой день, и, если сейчас его накроет истерика, я его, конечно, не смогу осудить, но это будет несколько не вовремя. Правда, отступать все равно было некуда, поэтому я вновь повернулась к Миролюбу.

– Получается, что ты сейчас обвиняешь сына старосты хванов – правителя целого народа. Да еще святой земли.

Альгидрас сел на лавку с едва слышным всхлипом. Миролюб посмотрел сначала на него, потом на меня и неверяще покачал головой, а потом усмехнулся:

– Ох и разбаловал Радим. Как ты ловко.

– Но это же по закону, – пробормотала я, снова с тревогой покосившись на Альгидраса.

Тот, похоже, уже взял себя в руки. Он все еще закусывал губу, чтобы не смеяться, но, кажется, был уже вполне адекватен. Во всяком случае, нашел в себе силы посмотреть на Миролюба почти с сочувствием. Я дернула Миролюба за рукав, отвлекая от созерцания этого веселья.

– И еще. Миролюб, это важно. Ярослав… он… заслуживал смерти.

Миролюб тут же прищурился:

– Силой тебя взял?

Я на миг задумалась, что можно было бы соврать, мол, да, но тут же отбросила эту мысль. Лучше сказать правду, и тогда тень падет на дружину Миролюба. И ему станет не до нас. В то, что Миролюб стоял за убийством Всемилы, я уже не верила. Он прав. Она и так принадлежала ему, а убить Ярослава из ревности он запросто мог еще несколько месяцев назад. Причем совершенно безнаказанно, потому что он – княжеский сын.

– Нет. Не силой, – медленно ответила я.

Миролюб нахмурился, и я быстро поправилась:

– То есть вообще не взял!

Хотя, признаться, я не была в этом на сто процентов уверена. А еще я тут же пожалела о своем утверждении, но уже по другой причине. Ведь может случиться так, что я здесь задержусь и дело-таки дойдет до свадьбы. И как я тогда буду объяснять результаты своего недолгого гражданского брака, закончившегося около полугода назад? Ох. Ладно. Это все потом. Я нервно облизала губы и произнесла:

– Он был тем, кто заманил меня в руки кваров.

Миролюб поднялся со скамьи и медленно выпрямился:

– Думай, что говоришь!

Первым моим желанием стало отступить и спрятаться в покоях Всемилы, но я выдержала его взгляд.

– Это правда. Он позвал на ту сторону Стремны.

Миролюб смотрел на меня так, будто видел впервые. Его лицо закаменело при упоминании кваров.

– Дальше! – приказал он.

Я сглотнула, ощутив, что во рту внезапно пересохло. Что я могла сказать? Что дальше Всемилу убили? Что не было никаких кваров, никакого плена? Я посмотрела на Альгидраса, который напряженно изучал мое лицо. Я ожидала от него какой-то подсказки, знака. Но он лишь смотрел в ответ, и я чувствовала его страх.

– Дальше говори. Потом на хванца налюбуешься! – резко окликнул меня Миролюб.

Ну, вот и всё. Кажется, я все-таки потеряла над ним всякую власть. А я-то, дурочка, думала, что женские чары здесь почти всесильны. Я глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, и посмотрела в глаза Миролюбу. Что ж, я расскажу ему почти всю правду. Это единственный выход.

– Мы бежали в лес. Потом меня схватили какие-то люди. Один отсек косу. Ярослав стоял там же, в стороне. Он выглядел чужим. Даже, кажется, улыбался. И не пытался помочь.

Я почувствовала, что дрожу. Впервые я пересказывала историю гибели Всемилы.

– Они… они сперва потешиться хотели. Но главный приказал не трогать.

О том, что он приказал вместо этого убить Всемилу, я рассказать не могла. И от этого было жутко. Меня бил озноб, и, чтобы хоть как-то успокоиться, я обхватила себя за плечи. Вместо дубовых досок пола я видела прогалину в лесу и знала, что где-то там, за деревьями, Свирь и Радим, которые уже не помогут.

– Потом… главный отдал косу Ярославу, чтобы он передал воеводе. Дальше… темнота.

Мир вдруг начал уплывать куда-то в сторону, теряя резкость. Прогалина в лесу виделась все яснее, и мои мысли начали путаться.

Я вздрогнула, когда Альгидрас с силой притянул меня к себе и легонько встряхнул, возвращая в реальность. Словно он каким-то образом почувствовал, что что-то не так. Значит, с ним это вправду работает. Он тоже чувствует мои эмоции. Сейчас, на крыльце, когда я увидела Ярослава, и несколько минут назад, когда мы спорили о позорном столбе…

Словно издалека я услышала его голос:

– Нельзя ей так, княжич.

Миролюб что-то ответил, но я уже не слышала. Мир, еще раз качнувшись, начал расплываться. Я вдруг поняла, что сейчас потеряю сознание. И хорошо, если после этого я очнусь в доме Добронеги, а не где-нибудь еще. Мое горло перехватило, и вдохнуть получилось с трудом. Что, если меня здесь больше не станет, что, если…

В реальность меня вернул резкий запах полыни. Помотав головой, я скривилась. Оказывается, я сидела на скамье у стены, на том месте, где раньше располагался Альгидрас, на мои плечи была накинута теплая шаль, а перед носом мельтешили тонкие пальцы, нестерпимо пахнувшие полынью. Это Альгидрас растирал темно-зеленый лист. Рядом с ним на корточках сидел Миролюб, и лицо его было встревоженным.

Я помотала головой, чтобы сознание немного прояснилось, и решительно оттолкнула руку Альгидраса.

– Не надо. Мне дурно от этого запаха.

– Дурно тебе не от запаха, – пробормотал Миролюб и сжал мою ладонь. – Ты прости.

– Я правда не помню больше, – жалобно прошептала я, надеясь, что он прекратит расспросы.

– И не надо, – покладисто согласился Миролюб и резко встал.

Он огляделся по сторонам, словно ему было неловко на меня смотреть. Потом все же повернулся ко мне:

– Ты… отдохни. Устала ты сегодня. Я Злату попрошу еду тебе в покои отнести.

– А как же убийство? Радим уже знает?

– Отдохнуть тебе нужно, не надо о пустом думать.

– Подожди! Как это «о пустом»?!

Я привстала, желая возмутиться, но тут в комнату вошли Злата и Радим. Радим был мрачнее тучи. Он сердито покосился на Альгидраса, который тут же отвел взгляд, и повернулся ко мне:

– На стол соберите! Ужинать пора.

Миролюб что-то собирался сказать Радиму, но я сорвалась с лавки и бросилась на помощь Злате. Миролюб нахмурился и промолчал. Они с Альгидрасом смотрели на меня с плохо скрытой тревогой. Надо же, какое единение. Нужно будет взять на заметку, что обморок выводит их из равновесия.

Пока мы накрывали на стол, я едва не сошла с ума. Головокружение прошло, оставив после себя легкое ощущение нереальности. При этом в голове вертелось признание Миролюбу, позорный столб, наказание за убийство. Через какое-то время я поняла, что эта круговерть грозила закончиться новым приступом дурноты, но меня спасло появление Добронеги.

Ужинали мы в полном молчании. Однако я видела, что Радим заметно расслабился. Зато Миролюб теперь смотрел прямо перед собой и, казалось, не замечал ничего вокруг. Ужин закончился, и Радим со Златой начали собираться домой. Дождь еще не прекратился, но Радим твердо сказал, что они уходят.

Миролюб тоже собрался уходить. Я как раз несла в сени пустые кружки, чтобы сложить их в таз с остальной посудой. Миролюб вышел за мной следом и, подхватив меня за локоть, отвел в сторону. Из-за крутого ската крыши потолок был здесь довольно низким. Я шагнула под душистые связки сушеных трав, чувствуя себя в безопасности. Миролюб не мог последовать сюда за мной. Ему пришлось бы согнуться в три погибели.

– За ворота больше не ходи. Былины ли тебе послушать охота или просто погулять. Я не могу тут стоять охраной каждую ночь.

Я торопливо кивнула, даже не собираясь спорить на эту тему. Он тяжело вздохнул, словно ни на секунду не поверил моему смирению.

– А зачем ты стоял? – не удержалась я.

Миролюб нахмурился, посмотрел на меня, словно решал, сказать или нет, и снова вздохнул. Я едва могла различить его лицо в отблеске лампы, которая осталась на столе с грязной посудой.

– Погулять с тобой хотел, – неловко произнес он. – А тут вон сколько желающих выискалось.

И мне отчего-то стало жутко стыдно.

– Не было желающих, Миролюб. Олег не ждал, что я приду. А Ярослав… не думаю, что погулять хотел.

– Я тоже не думаю, ясно солнышко.

Он провел мозолистым пальцем по моей щеке.

– Думаю, он меня увидел, когда ты к Олегу бежала. Потому и не сделал ничего. А обратно ты с хванцем шла. Хванец только с виду не воин, а с ножом управляется не хуже прочих.

Я усмехнулась, ничуть не поверив, что Альгидрас владеет ножом. Впрочем, спорить не стала.

– В Свири про это узнают? Олега накажут?

– А ты хочешь?

Я помотала головой, не отодвигаясь от горячей руки, которая медленно перебирала мои волосы.

– Значит, не узнают, – просто ответил Миролюб.

Я закрыла глаза, не в силах скрыть облегчение, и вдруг подумала, что не заслуживаю хорошего отношения с его стороны. Он воин. Он суженый. А Всемила закрутила любовь с одним из его людей почти в открытую. И все же он не убил Ярослава, не наказал ни Всемилу тогда, ни меня сейчас.

– Миролюб, – я посмотрела на княжича и накрыла его руку своей, прижимая ее к щеке. – Я еще должна сказать.

Он напрягся, не сводя с меня взгляда.

– Говори!

– Я… не думаю, что это были квары.

– Что? – Миролюб прищурился.

– Эти люди были… свои. Не чужеземцы, – я глубоко вздохнула и храбро закончила: – Ты должен это знать.

– Радим знает? – медленно проговорил Миролюб, и я не могла понять, верит он мне или нет.

– Радим не говорит со мной об этом. Бережет.

– А Олег?

– Олег знает. Но он тоже со мной не очень-то говорит.

Миролюб задумчиво посмотрел на связку зверобоя, висевшую перед его лицом.

– Не квары… Это все меняет. Слушай, я не в силах изменить того, что было. Но сейчас не противься. Дай нам защитить тебя. Мне, Радиму, Олегу. Не мешай. Слушай, что наказывают.

– Хорошо. Я буду.

– Вот и славно, – невесело усмехнулся Миролюб. – Пора мне.

Он наклонился, сдвинув связку трав, и коротко поцеловал меня в губы.

– Хванцу не говори, кто за книги платил. Не возьмет, дурья башка.

– Спасибо, Миролюб, – я почувствовала комок в горле. – Ты самый лучший.

Он усмехнулся:

– Ты об этом потом вспомни, как с хванцем спорить будешь.

С этими словами он направился к выходу.

– Ты о чем? – не удержалась я и перехватила ремень его сумки. Я не сомневалась, что, если он не захочет остановиться, я улечу за ним по воздуху. Однако Миролюб послушно замер и медленно обернулся.

– Сама знаешь, ясно солнышко. Только побратимство – родство сильнее кровного. Ему верю. Он помнит. Да вы же, девки, и камень в пыль разобьете, коль что вам надо.

Я поежилась под насмешливым взглядом.

– Я не забуду, Миролюб. А ты… береги себя. А то дружина твоя…

– Ох натворили твои слова сегодня. Дружина моя…

Он снова вздохнул и быстрым шагом вышел.

Я подошла к тазу с посудой и тоже вздохнула. Эмоций не было. Этот день вместил в себя так много, что мои попытки помыть Серого с утра казались событием недельной давности. Я медленно терла тряпицей тарелки и думала о том, что узнала сегодня.

Действительно ли Ярослав умер или просто пропал? И насколько опасно мне оставаться одной? Через переднюю калитку во двор никто не войдет, минуя Серого. Если только… этот человек не бывал здесь раньше и не сдружился с псом. У меня по спине пробежал озноб. Могла ли Всемила приводить Ярослава сюда и приучить к нему Серого? Говорили, что он не признавал никого, кроме семьи. Но знали ли они наверняка? Господи, а что, если Серый не защитник?

К тому же есть еще задняя калитка, до который привязанный Серый просто не достает. Днем она всегда открыта и запирается только после наступления темноты. Я могла бы запирать двери в доме, но здесь полно окон, и то, что все они находятся достаточно высоко над землей, совершенно не гарантирует моей безопасности. Я вспомнила, как Альгидрас одним махом перелетел через забор. Так что, единственный способ обезопасить себя – это не оставаться одной. Но как это сделать? Признаться Радиму? Но тогда придется объяснять…

Серый зашелся лаем, и я, вздрогнув, метнулась к печи, словно она смогла бы меня защитить, и только потом поняла, что лай радостный. Так он встречал своих.

Я бросилась к окну и увидела Альгидраса, который трепал Серого по ушам.

Дождь закончился, но небо было по-прежнему затянуто тучами, поэтому казалось, что уже стемнело, хотя на самом деле до сумерек еще было время. Я наскоро вытерла руки и бросилась из дома. Мне же нужно отдать ему покупки!

Альгидрас все еще возился у будки Серого. Я замерла на крыльце, понимая, что после ливня двор представляет из себя грязевое месиво. Спускаться с крыльца очень не хотелось. Я оглянулась на дверь, сообразила, что не знаю, где Добронега, и на всякий случай крикнула:

– Олег!

Альгидрас вскинул голову, что-то сказал Серому и пошел ко мне. Грязная земля разлеталась в стороны от его шагов. На улице похолодало, и я поплотнее запахнула шаль, гадая, не холодно ли Альгидрасу в стеганой куртке нараспашку.

– Я не знала, где Добронега, – негромко проговорила я, – потому назвала тебя… – я замялась, не зная, как продолжить, вдруг сообразив, что мы никогда не обсуждали тот факт, что я зову его настоящим именем. Я просто звала, а он отзывался.

– Я понял, – серьезно кивнул он, словно прочитав мои мысли. – Она вернется скоро. Я пока тут побуду, чтобы тебе одной не оставаться. Радим велел.

Ну вот и решение вопроса. У меня уже охрана.

Некоторое время мы стояли в неловком молчании, а потом я подала голос:

– Мне кажется, Миролюбу можно верить.

Альгидрас шагнул на нижнюю ступень, не спеша подниматься дальше, и скользнул взглядом по окнам дома, будто ожидал там кого-то увидеть. На мою реплику он не ответил. Я некстати вспомнила наш спор в комнате, и мне стало неловко. Мое сердце зачастило. Вдруг оказалось, что для того, чтобы выглядеть равнодушной, мне приходится прикладывать немало усилий.

– Ярослав пропал, – нарушил молчание Альгидрас, подняв на меня тяжелый взгляд. – Его вещи остались в дружинной избе. Мог и просто уйти, но княжич не верит. Думает, что его убили.

Я сглотнула. Странное дело: меня не пугал факт убийства Ярослава, хотя тот был реальным человеком, которого я видела живым и здоровым не ранее как вчера. Меня пугало то, чем это может обернуться для Альгидраса. Размышления об этической стороне вопроса я решила оставить на потом. Этот мир успел меня изменить – отрицать очевидное было глупо.

– Ты же понимаешь, что его вправду могли убить? – произнесла я.

– Могли. Если в Свири есть те, кто знает, что он был тогда в лесу. Ты жива. Значит, он не смог закончить начатое.

– Они могут закончить это за него, да? – мой голос прозвучал на удивление спокойно.

Альгидрас опять посмотрел на окна дома.

– Тебе не стоит никуда выходить одной. Особенно из города.

– Почему же Радим отпустил меня сегодня на торг?

– Вы были с охраной.

– Воины, которые даже не смотрели в нашу сторону? – усомнилась я.

– Они шли впереди, а позади вас шли еще шестеро. Радим просто не стал пугать Злату. И возвращались вы с одним из его лучших воинов и с княжичем. Княжич – сам по себе защита. При нем никто не рискнул бы напасть. Да и воин он отменный.

– Да вы прямо один краше другого, – усмехнулась я. – То он мне тебя как великого бойца расхваливает, то ты его.

– Княжич? Меня? – удивленно вскинул брови Альгидрас.

Ветер растрепал его волосы, и я поймала себя на неуместной мысли, что хочу убрать с его глаз мешающую прядь, но Альгидрас тряхнул головой, решив эту проблему.

– Да, – усмехнувшись, ответила я. – Сказал: мол, ты хорош в обращении с ножами. Это правда?

Альгидрас неловко пожал плечами и медленно поднялся на крыльцо, не дойдя до меня одной ступени.

– Все мы в чем-то хороши, – туманно пояснил он.

– Только не я, – открестилась я. – Я хороша лишь в том, чтобы попадать в неприятности.

– Не скажи. Ты сумела приручить княжича. Причем быстро. Любая другая сегодня так легко не отделалась бы. Не вздумай ему больше сказать, что над ним верховодит женщина. Даже если это так и есть.

– Да знаю я! Разозлилась просто.

– Ты слишком успокоилась. Ты сейчас совсем не как Всемила. И с княжичем, и с семьей Радима.

Я посмотрела ему в глаза:

– Они о чем-то подозревают?

– Здесь о таком боятся даже думать, – нахмурился он. – Но тебе все же лучше быть осторожнее.

– Хорошо, я постараюсь, – пообещала я.

Наступила тишина. Альгидрас поднялся еще на одну ступеньку и теперь стоял рядом со мной. Он скользил пальцами по широким деревянным перилам и думал о чем-то своем, а я смотрела на его перепачканные в грязи пальцы – результат игры с Серым – и думала о том, что не знаю, какой он там воин, но мне спокойно, когда он рядом. И я безумно рада, что могу поговорить с ним не таясь. Ведь если бы не он, я бы просто сошла здесь с ума.

– Спасибо за книги, – неловко произнес Альгидрас после молчания.

– На здоровье, – улыбнулась я. – Я бы хотела помочь тебе чем-то большим.

Он чуть улыбнулся и потер подбородок о плечо.

– Ты купил книги не глядя, – осторожно начала я.

Он снова кивнул. Я подумала, что он ничего не скажет, но неожиданно Альгидрас снова улыбнулся. И было в этой улыбке что-то такое, чего я не видела раньше.

– Это мои книги. Я – сын старосты, как ты напомнила княжичу, – он неверяще покачал головой. – Что ж ты такая-то…

Я потерла локоть и подумала, что прямо сейчас мне очень хочется провалиться сквозь землю от смущения, потому что от прорвавшегося в его голосе восхищения мне стало жарко.

– Я просто не могла позволить ему убить тебя, – пробормотала я и вернулась к теме беседы: – Ты сын старосты, и?

– У хванов младшего сына старосты отдавали в учение. Нужно было хранить и передавать знания.

– Да, я помню: ты рассказывал воинам. Оттого ты так много знаешь?

Он медленно кивнул и снова улыбнулся. И опять в его взгляде появилось что-то, чего не было раньше. Словно воспоминания о доме отвлекли его от всех ужасов, которые свалились на нас в последние дни.

– Ты еще побудешь здесь?

– Во дворе. Пока не придет Добронега.

– Я вернусь сейчас. Ты только не уходи.

Я метнулась в комнату, задержавшись, чтобы скинуть уличную обувь. Ноги защипало под потревоженными этим движением повязками. Ох, хлебну я горя с ними завтра. Но сейчас все это было неважно. В покоях Всемилы я схватила деревянную голову лошади, кинжал и свиток. Свиток и кинжал засунула в сумку, а голова лошади не влезла, потому что сумка, с которой я ходила на торги, промокла и теперь сушилась у печи, а другая, попавшаяся под руку, была гораздо меньше.

Я глубоко вздохнула, набираясь храбрости, переобулась и шагнула на крыльцо. Альгидрас не обманул. Признаться, я боялась, что он может сбежать. Но он был здесь. Сидел на перилах и критически рассматривал свои сапоги.

Я кашлянула, привлекая его внимание. Он поднял голову да так и застыл, увидев мою ношу.

– Это тебе, – протянула я голову лошади, не дожидаясь того, что он скажет.

Он оперся руками о перила, чтобы спрыгнуть, но я поспешно подошла к нему и положила лошадиную голову ему на колени. Та скользнула вниз, и Альгидрас ее подхватил, рассматривая так, будто видел впервые.

– Ты купила ее? – он покачал головой так, будто не верил в то, что это происходит на самом деле.

Я кивнула, и мне вдруг отчего-то захотелось расплакаться. Я успела сто раз вообразить себе, как буду передавать ему подарки, но реальность превзошла все домыслы. Я думала, что он обрадуется, но Альгидрас выглядел сейчас таким растерянным и юным, что на него неловко было смотреть.

Он положил голову лошади на колени и стал скользить пальцами по резной гриве, как тогда на базаре.

– Купец сказал, что она была на доме, который стоял в стороне от остальных, – проговорила я, чтобы как-то заполнить молчание.

Он улыбнулся, не поднимая головы, и тихо произнес:

– Я знаю.

– Да. Точно. Конечно же, знаешь, – я неловко усмехнулась, снова желая провалиться сквозь землю.

Едва я открыла рот, чтобы спросить, уйти ли мне, чтобы он побыл один, как Альгидрас заговорил:

– Его звали Харим. Того, кто вырезал эту голову. Она висела над входом в его дом.

– А все хваны так искусны в резьбе, как ты и этот Харим?

Альгидрас медленно покачал головой.

– Он не был хванцем. Он был… бывшим наемником. Приехал замолить грехи и умереть на святой земле. Его дом обходили стороной, и он ни с кем на острове не говорил.

Альгидрас снова улыбнулся и, подняв лошадиную голову, что-то с нее сдул.

– Почему-то мне кажется, что он тебе нравился.

Улыбка Альгидраса стала шире.

– Он заменил мне отца. Научил обращаться с резцом и с ножом. И стрелять из лука тоже он научил. В монастыре меня даже переучивать не стали, потому что стрелы меня, как никого, слушались.

– Но твой отец… Он же был жив…

Альгидрас поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом. Я решила, что он не ответит. А потом он заговорил, и я зажмурилась. Только сейчас я поняла, насколько сильно выбили его из колеи события последних дней, что он позволил себе так расклеиться. Я не знала, долго ли это продлится, но в эту минуту у него не было сил притворяться или отмалчиваться. Он говорил и говорил, и мне хотелось взвыть не хуже Серого. Все то, что я нарисовала в своем воображении безоблачной жизнью младшего сына старосты, оказалось настолько далеким от истины, что сейчас мой мир разрушился и не спешил собираться заново.

– Я рассказывал тебе легенду о любви вождя и Той, что не с людьми? Я не врал, – он усмехнулся и посмотрел куда-то вдаль, и я голову готова была отдать на отсечение, что он не видел бревенчатых стен Свири. – Я родился, когда моему отцу уже и не предрекали другого младшего сына, кроме Альтея, моего брата. Родился раньше срока от женщины, которая никак не могла родить дитя человеку, потому что принадлежала богам. Она умерла родами, староста забрал меня в семью. Я был напоминанием о том, что он навлек гнев богов на своих людей. Верно, об этом он думал больше всего, когда квары напали на остров.

Альгидрас на миг прикрыл глаза, а я поняла, что по моим щекам бегут слезы. И странные это были слезы: будто не мои. Я украдкой их стерла и порадовалась, что он на меня не смотрит. С одной стороны, мне хотелось заткнуть уши, а с другой – я панически боялась, что он прервет свой рассказ и я так и не узнаю его истории. Отчего-то мне казалось, что в Свири никто не слышал этого. Даже Радим.

– Я не мешал Хариму. Хотя, – он усмехнулся, – может, и мешал, но он принял это как часть искупления грехов. Он был высоким, седым, и на нем не было живого места от боевых отметин. Когда я не понимал объяснений, мне прилетал такой подзатыльник, что голова звенела до вечера.

Альгидрас разгладил деревянную гриву, словно придавая ей форму.

– А когда мне было шесть и меня отправили в учение, он поехал со мной.

– Но он же хотел умереть на святой земле…

– Хотел. Очень хотел. А умер в Савойском монастыре. Там было сыро, холодно и шумно.

– Он жил там с тобой?

– Он жил в келье, в крыле с прислугой родовитых учеников. Ему вряд ли там нравилось. Но он ни разу не сказал об этом.

– Сколько тебе было, когда он умер?

– Десять. А я до сих пор его помню, как вчера. У него не было мизинца на левой руке, плохо двигалась правая, а еще он злился на то, что я пишу и нож с резцом держу не так, как другие. Заставлял учиться работать обеими руками. Нож могу держать и так, и так. А вот с резцом и пером так и не обучился управляться правой.

Я помотала головой, снова почувствовав, как слезы бегут из глаз.

– Ты прости, что я так растревожила тебя. Я просто подумала, что ты захочешь, чтобы у тебя это было.

Он поднял голову и тут же нахмурился.

– Не плачь, – сказал он, натянуто улыбнувшись. – Он наказал о нем не плакать. Ненавидел сырость. Говорил, что, если хоть слезинку по нему пророню, в кошмарах каждую ночь ко мне ходить будет, – Альгидрас снова улыбнулся. – С него бы сталось. Он уже совсем слаб был, не вставал. А я сказал, что пусть хоть в кошмарах, лишь бы ходил. Так он над лежанкой приподнялся и такую затрещину мне дал, что я даже поверил, что он оправится. А утром он уже к богам отошел. Сыро там было очень. Так что не плачь, ладно?

Он очень серьезно на меня посмотрел, и я едва не захлебнулась вдохом.

– Знаешь, – я глубоко вздохнула, стараясь справиться со слезами, – мне сейчас очень-очень хочется тебя обнять. По-братски. Просто чтобы поддержать.

Альгидрас спрыгнул с перил и встал напротив меня. Я ожидала, что он сам меня обнимет, просто, без подтекста, но он вместо этого поднял лошадиную голову, точно щит, и произнес:

– Не надо. А то я и так…

– А может, тебе стоит расклеиться? Отпустить боль? Ты оплакивал свой род?

– Мужчины не должны.

Ой, только не это! С чего эти мужчины такие глупые и упрямые во всех измерениях? Кому они что должны?!

– А что это с Серым? Почему он с одной стороны лохматый, а с другой – нет? – почти весело спросил Альгидрас.

Я стерла слезы и тоже постаралась улыбнуться.

– Сегодня с утра я пыталась его вычесать и помыть. Успела только начать. Теперь у меня половина вычесанного Серого. Серый, повернись левым боком, ты так краше, – крикнула я псу.

Альгидрас усмехнулся и потер нос, на носу осталось грязное пятно. Я не стала ему об этом говорить. Вместо этого сказала:

– Слушай, голова лошади – это еще не все. Ты готов принимать подарки дальше?

Он шагнул назад так быстро, что уперся в перила:

– Что еще?

Я порылась в сумке и для начала вытащила кинжал. Я не знала, как управляться с боевыми кинжалами, да и боевой ли он был, если учесть, что в рукоять был вставлен камень, поэтому просто протянула ему кинжал рукоятью вперед, как мама учила меня с детства подавать режущие предметы.

Альгидрас застыл и какое-то время смотрел на кинжал не отрываясь. Я уже начала волноваться, когда он вдруг глухо произнес:

– Нет.

– Что? Он не хванский? – растерялась я.

Он замотал головой.

– Хванский, только…

Он что-то произнес по-хвански, взглянув вверх, словно молитву вознес.

– Так. Просто скажи мне, что не так. Я пойму.

– Он дорого стоил. Ты его купила? – спросил он с сильным акцентом.

– Нет. У меня не хватило бы денег. Купец просил передать его тебе и попросить, чтобы твои боги были добры к нему. Его имя Насим.

Альгидрас глубоко вздохнул и коротко приказал:

– Положи его на перила, лезвием от себя… и от меня.

Я удивленно вскинула брови, но комментировать не стала. Просто сделала, как он просил. Альгидрас произнес над кинжалом несколько слов медленно и четко и только потом взял его в руки. Я ожидала, что он, как это обычно делают персонажи в фильмах, проверит его на остроту, но он просто вертел его в руках, словно видел впервые.

– Почему ты не взял его из моих рук?

Он снова вздохнул и поднял голову.

– Я не мог. Это ритуальный кинжал. Вместе с этим кинжалом женщина вручает мужчине всю себя, без остатка. И если он его примет… Это перед богами.

– Ой. Я не знала, – испуганно пробормотала я.

– Я понимаю. Потому и попросил его положить.

Кажется, Альгидрас был смущен не меньше меня.

– А теперь это не работает? Ну… то есть… я ведь не вручила тебе всю себя, так? Я же просто положила… – зачастила я.

Он резко замотал головой. Хотелось бы думать, что уверенно, а не отгоняя сомнения от всех присутствующих.

– А ты… Я понимаю, что не имею права спрашивать, но ты… принимал уже ритуальный кинжал?

Он на миг сморщил переносицу и только потом кивнул, не глядя на меня.

– Подожди, но… ты ведь говорил, что у тебя не было жены.

Мало того, что мне до сих пор восемнадцать лет казались весьма несолидным возрастом для брака, так он еще и сам говорил.

– Я и не говорю, что у меня была жена. Этот ритуал не имеет отношения к людскому союзу.

– Прости, я все равно не понимаю. Но мучить тебя мне неловко, – закончила я, хотя многое бы отдала сейчас, чтобы узнать подробности.

Альгидрас снова посмотрел на Серого, который опять принялся рыть громадную яму в земле. Клад он там ищет, что ли? Вот что с того, что я бы успела его помыть? Грязнуля лохматый!

– У многих народов есть ритуалы посвящения, – медленно произнес Альгидрас, и я повернулась к нему. – Мальчик становится мужчиной. У хванов это союз перед богами со жрицей.

Боже, как неловко-то вышло. Вот куда любопытство меня завело. Я поплотнее закуталась в шаль, кашлянула, а он продолжал, словно не замечая моего смущения:

– Нож – часть ритуала. Женщина вручает себя своему мужчине.

Теперь настала моя очередь неловко тереть нос.

– А жрица одна для всех?

Альгидрас как-то странно отреагировал на мой вопрос. Он не то чтобы дернулся, но весь словно напрягся. При этом я вдруг поняла, что вообще не чувствую сегодня его эмоций. Все-таки он как-то научился закрываться.

– Несколько, – размыто ответил он.

– Понятно.

Мы замолчали. Альгидрас внимательно разглядывал Серого, который был похож на домашнего питомца голема, а я думала о том, что жрица – это же не жена. Это славно. Потому что в момент, когда Альгидрас ответил, что использовал ритуальный нож, я вдруг поняла, что чувствую что-то подозрительно похожее на ревность. Когда он сутки назад скороговоркой перечислял мне факты своей биографии: жены нет, детей тоже, равно как и невесты, – я почувствовала смутное удовлетворение. Тогда я не придала этому значения, но сейчас, когда в истории появилась женщина, которая могла бы многое для него значить, я напряглась не на шутку.

Славно, что все так разрешилось. Жрица. Обряд. Его же все проходят. Я покосилась на хванца, скользнув взглядом по закушенной в задумчивости губе. Интересно, а он целовался со жрицей? Это входит в часть обряда? Или же нет? Ведь, если допустить, что он не врет, кроме этой самой обрядовой жрицы у него не было никаких серьезных отношений. Потому что вдруг оказалось, что он не любимый младший сын старосты, а ребенок, рожденный против всех законов и принятый в семью от безысходности. Вряд ли он был любимцем девушек. Мне было неловко за такие нелепые мысли, но при этом я понимала, что если всерьез начну обдумывать все то, что сегодня узнала, то скоро свихнусь. Я не могла принимать смерть и боль так обыденно, как делали это они, и не была уверена, что когда-нибудь смогу. Потому и думала обо всяких глупостях, цепляясь за них с упорством помешанной.

– Миролюб сказал, что ты хорошо владеешь ножом, – проговорила я. – Ты тоже сказал, что Харим тебя научил; почему же свирские воины говорят, что ты плох в бою?

Альгидрас вынырнул из задумчивости и посмотрел на меня, а я поняла, что ляпнула.

– То есть я хотела сказать, что они так… про ближний бой. Прости.

Альгидрас неожиданно усмехнулся:

– Ну так они правы. Я и правда не боец. Я хорошо стреляю из лука. Но это бой на расстоянии. В ближнем бою здесь бьются на мечах, топорах или кулаках. От ножа против кольчуги пользы чуть. Есть неприкрытые места: запястья, ноги, лицо. Но то на словах. На деле же – лишь метнуть. Это тоже издали. Для топора и меча во мне нет ни роста, ни силы. Я, наверно, что-то смогу, но на деле, думаю: я вправду худший воин из дружины Радимира.

– Ты не обиделся?

– На правду?

– А у меня еще для тебя кое-что есть, – решила я сменить тему.

Альгидрас нервно рассмеялся и пробормотал по-хвански что-то рифмованное.

За последние полчаса я слышала больше хванской речи, чем за все эти недели.

– Что ты сейчас сказал?

– Детская потешка. В ней обращаются к духу моря, чтобы он успокоил волны и они перестали выбрасывать на берег сокровища.

Я улыбнулась:

– Знаешь, хванская речь очень красивая. Похожа на песню.

Он посмотрел на меня и тоже улыбнулся.

– Никто так не говорил.

– Потому что вы тут все только о войне да о войне. А я бы хотела выучить твой язык.

Сказав это, я вдруг с удивлением осознала, что и правда хотела бы.

– Я говорю на нескольких, – продолжила я и только тут заметила, что Альгидрас весь подобрался, словно в моих словах было что-то плохое. – Что опять не так?

– Не нужна тебе хванская речь. На ней никто не говорит больше. Я – последний в роду. Да и то, как видишь, хванец я только наполовину. И, видят боги, не на лучшую.

– Зачем ты так?

В словах было столько неприкрытой горечи, что мне захотелось заткнуть уши, а Альгидрас жестко продолжил:

– И женщина учит язык мужчины, только когда ее отдают в его род.

Он смотрел на меня так, будто я должна была это знать.

– Я не знала об этом. Спасибо, что сказал.

– На здоровье, – прозвучало в ответ, и он отвернулся.

Я разглядывала напряженный профиль, чувствуя пустоту и злость. И впервые за сегодняшний день эти эмоции были не только моими.

Достав из сумки свиток, я положила его на перила и ушла в дом, тихо прикрыв за собой дверь. Альгидрас даже не пошевелился. Я ушла, но никакая сила не заставила бы меня сейчас спрятаться в покоях Всемилы, из которых не было возможности увидеть крыльцо. Не знаю, понимал ли Альгидрас, что я наблюдаю, и насколько его это волновало, но он стоял неподвижно довольно долго. Снова поднялся ветер, и теперь его порывы трепали незастегнутую куртку хванца и отросшие за последние недели волосы. Я смотрела на застывшего юношу и думала о том, что, насколько бы рано ни взрослели здесь мужчины, девятнадцать – это все-таки невероятно мало. И то, что в свои девятнадцать Альгидрас умудрялся так трезво смотреть на себя и окружающих, не могло не вызывать уважения. Он действительно был не по годам мудр и при этом совсем по-детски импульсивен, хотя и старался скрывать это изо всех сил. А еще, глядя на то, как он медленно, словно нехотя, разворачивает оставленный мной свиток, я подумала, что пора признаться хотя бы самой себе: кажется, я все-таки умудрилась влюбиться.

Ночью мне приснился сон. То, что это сон, я поняла сразу. Обычно, когда спишь, все кажется реальным и правильным. Даже самые глупые и нелогичные вещи. Этот же сон был другим. Таким, как тот, когда я была Всемилой и видела, чувствовала ее эмоции, оставаясь при этом собой, отмечая детали, запоминая и анализируя.

И вот теперь я снова была в незнакомом месте и на этот раз очень-очень хотела из него выбраться. В то же время что-то мне подсказывало, что я не выберусь, пока не увижу то, что должна увидеть.

Вокруг ночь, и мне очень страшно. Я бегу вниз по крутому склону, даже не глядя под ноги, потому что знаю эту тропинку как свои пять пальцев. Вдоль тропы на удалении друг от друга стоят фонари. Они не такие, как в Свири. Тоже кованые, только все оплетены узорами. Некоторые – с цветными витражами вместо стекол. От этого кажется, что они здесь не столько для света, сколько для красоты.

Все это я отмечаю мимоходом, потому что в данную минуту мне не до красот. Мне страшно до тошноты, до омерзительного дрожания в желудке. Я четко помню, что мне было сказано укрыться в доме Той, что не с людьми. Сказано человеком, чьим словам я верю безоговорочно. И я бегу. До развилки уже рукой подать. Еще десяток шагов – и мне нужно свернуть налево, на тропку, ведущую в горы. Там я уже не смогу бежать так быстро, потому что тропа мне незнакома. По ней никто никогда не поднимался, кроме Той, что не с людьми.

Внизу, в деревне, идет настоящий бой. В этом уже нет никаких сомнений. Воют псы, кричат женщины и дети. Раздается звон металла. От этих звуков кровь стынет в жилах. Никогда прежде я не слышала ничего подобного. Развилка все ближе. Я понимаю, что должна буду свернуть налево, на незнакомую тропку, и укрыться в горах. Да, туда тоже могут прийти. Но могут и побояться, потому что мало кто добровольно пойдет в дом Той, что не с людьми.

Я с ужасом понимаю, что в моей голове лихорадочно мечутся обрывки мыслей незнакомой мне, испуганной женщины. Я пытаюсь разглядеть хоть что-то в ее облике, но все, что я вижу, – темную длинную юбку, когда она бросает взгляд себе под ноги, да тонкие белые руки, когда она подхватывает подол, перепрыгивая через камни. На запястье левой руки – деревянный браслет с какой-то резьбой. Редкие фонари выхватывают узор, но я не успеваю разобрать, что там. Рисунок? Надпись? В правой руке я ощущаю тяжесть рукояти и понимаю, что в моей руке кинжал. Женщине привычно ощущение рукояти, оно немного ее успокаивает. Но я не уверена, что она сможет защитить себя. Она настолько напугана, что почти не может связно мыслить.

У развилки я останавливаюсь и несколько ударов сердца стою не двигаясь, и еще до того, как она выбирает путь, я уже знаю, что не побегу по спасительной тропке. Я бегу к деревне, туда, где раздаются шум и крики, туда, где чужеземцы убивают ее народ. И с каждым шагом все больше теряю себя и становлюсь ею. Мое сознание в панике бьется, но уже ничего не может сделать – только смириться с тем, что я смотрю на мир глазами неведомой хванской женщины, и надеяться на то, что мой разум останется прежним после того, что мне придется пережить вместе с ней.

Что-то заставляет меня оглянуться. Я чувствую чье-то приближение, и сердце едва не выскакивает из горла. К развилке быстрым шагом приближается женщина. Она идет по той тропке, куда я должна была свернуть. Я четко вижу ее в тусклом свете фонаря. Она высока и красива. Длинные светлые волосы струятся по плечам, сливаясь с белыми одеждами. Свет отражается от золотых украшений. Массивный обруч на лбу, пластины на вороте платья, позвякивающие при каждом шаге, широкие браслеты на запястьях. В руке она сжимает короткий ритуальный нож. Я застываю, потому что нет страшнее картины для хванца, чем Та, что не с людьми, идущая забирать жизни. Она не должна спускаться в деревню иначе как на зов жреца. Но сейчас она идет, почти летит, стремительно, словно птица, не глядя под ноги, не сбиваясь с шага. А это значит только одно: внизу есть те, кто должен сегодня расстаться с жизнью. Она красива. И я вдруг понимаю, что никогда раньше не видела, насколько она молода и красива. Красивее любой из наших жриц, красивее любой из хванских женщин. Особенно сейчас.

На миг наши взгляды встречаются, и я невольно делаю шаг назад, отступая с тропы, давая ей дорогу. Она чуть улыбается и проходит мимо, а я смотрю ей вслед, а потом расправляю плечи и чувствую, что воздух облегченным выдохом выходит из груди. В этот момент я понимаю, что спасения не будет. Ни для нее, ни для меня, ни для кого из хванов. И мне вдруг становится очень спокойно. Я понимаю, что не смогу сохранить себе жизнь, но я еще могу умереть так, чтобы боги простили мне обжигающее счастье последних лет.

Я иду за Той, что не с людьми, и мне кажется, что она не касается земли. Она будто летит по воздуху, и я лечу за ней навстречу звукам, от которых впору сойти с ума.

Нам остается последний поворот, когда Та, что не с людьми, резко отскакивает в сторону, потому что из-за деревьев кто-то выбегает. Я чувствую, что сердце снова делает кульбит в груди, и тошнота становится почти нестерпимой. На тропку выбегает девочка. Маленькая и растрепанная. Она видит Ту, что не с людьми, и с криком бросается назад, но тут же снова бежит в нашу сторону, потому что там, откуда она прибежала, страшнее.

Та, что не с людьми, делает еще один шаг в сторону, пропуская девочку, и я вижу, что за ней на тропку выбегает огромный чужеземец. Он видит Ту, что не с людьми, и тут же теряет интерес к девочке. Малышка бежит ко мне и что-то кричит. Я не понимаю слов, но подхватываю маленькое тельце, на миг обнимаю и кричу ей, чтобы она бежала по тропе вверх, в дом Той, что не с людьми, что, может случиться, туда не придут. Девочка испуганно мотает головой, но я подталкиваю ее к развилке, обещаю, что все будет хорошо, при этом понимая, что там ее тоже ждет смерть, как всех нас сегодня. Я слышу хрип за спиной и оборачиваюсь на звук, чтобы увидеть, как чужеземец, зажимая рукой перерезанное горло, заваливается на бок, спотыкается о камень и скатывается в глубокий овраг. Я бросаю взгляд на Ту, что не с людьми, и она на миг оборачивается. Кровь капает с ее клинка, пачкая белые одежды, но она снова мне улыбается. И я понимаю, что так улыбаются хванские боги. Те самые, которые должны были нас сегодня защитить… Но не смогли.

А потом она исчезает за деревьями, и я, еще раз прикрикнув на девочку, чтобы убегала подальше, иду к деревне и попадаю в край мертвых.

Они здесь повсюду, и я впервые жалею, что улицы здесь ночью освещены так ярко. Я потеряла из виду Ту, что не с людьми. На окраине уже все кончено. Только тут и там лежат изувеченные тела. Я бегу мимо них, стараясь не смотреть, потому что боюсь узнать тех, кого знала всю жизнь.

Ноги сами несут меня к храму, потому что я знаю, что это самое безопасное место на всей земле. Но еще издали вижу, что двери храма сорваны с петель, а у подножия широких ступеней лежит главный жрец, который еще вчера говорил мне, что дурное мы задумали, что боги никогда не благословят наш союз детьми, а когда я ответила, что дитя уже в моем чреве, жрец лишь отвернулся и сказал, что я потеряла разум. Но он был неправ. Вчера разум был со мной. Я почти теряю его только сейчас, глядя на тело главного жреца, пробитое насквозь тяжелым копьем. Я возношу благодарность богам за то, что не вижу его лица, – лишь седые волосы, намокшие от свежей крови. Мимо его тела по земле тянутся глубокие борозды, словно здесь тащили что-то тяжелое, и я прижимаю руку к животу, снова борясь с приступом тошноты, когда понимаю, что Священный шар не смогли снять с алтаря и им пришлось тащить тяжелый каменный алтарь по земле. И боги не защитили.

Если боги так разгневались на нас с младшим сыном старосты, то за что же они карают весь род хванов? Почему позволили забрать Святыню? Впрочем, мне тут же приходит на ум, что Святыня не нужна пустому храму и безлюдному острову, потому что сегодняшнюю ночь нам не пережить. На меня накатывает оцепенение. «Без Святыни земля не может быть святой», – стучит в висках, и я медленно бреду на центральную улицу, удивляясь, что в деревне наступила тишина. Мне уже не страшно. Я только не могу поверить, что все кончилось. Все кончилось, а я еще жива. И только повернув на площадь, я понимаю, что ничего не кончилось. Все еще только начинается. Я вижу жителей деревни и понимаю, что нас осталось очень мало. Едва треть. А ведь было несколько сотен. Я очень надеюсь, что хоть кому-то удалось укрыться в домах, но тела на улицах и сорванные с петель двери убивают эти надежды.

Напротив стоят чужеземцы. Их не сосчитать. Я не слышу, что они говорят старосте, только вижу, как он на миг замирает. Здесь очень светло. На площади слишком много света для того, что предстает перед моими глазами. Мне хочется погасить часть фонарей силой мысли, но, конечно же, ничего не выходит. Чужак снова что-то говорит. Наверное, это их вождь. Он весь покрыт кровью, и я чувствую, как меня снова тошнит. В последние дни меня все время тошнит, но я уже почти привыкла. Я вдруг вспоминаю о том, что так и не сказала младшему сыну старосты, что ему удалось обмануть суровых богов. А сейчас это бессмысленно, потому что богов обмануть нельзя. Боги все равно заставят за все заплатить. Мне только хочется увидеть его живым. В последний раз. Еще хочется проститься, но я понимаю, что он может быть одним из тех тел, мимо которых я пробежала, зажмурившись. И я молюсь богам, чтобы они позволили ему дышать. Позволили увидеть солнце. Ведь он – их сын. Пусть всего наполовину. Я не молюсь о себе или о своем дитя. Чувствую, что в этом уже нет смысла. Я молюсь за него. И слезы текут по щекам от безысходности. Так же, как у всех наших женщин, оставшихся в живых.

Я подхожу к краю толпы, останавливаюсь чуть поодаль от женщин и детей. Даже сейчас я не приближаюсь к ним: не имею права. Нас больше, чем мужчин. Наверное, потому что мы прятались, а не дрались. Не считая Той, что не с людьми. Я не вижу ее среди нас: людей слишком много, но разум подсказывает, что она не стояла бы среди хванов. Могла бы стоять поодаль. Но ее нет. И отчего-то сердце сжимается от боли. Я смотрю на заплаканных женщин. Многие из них в исподнем, дети и вовсе голышом. Я пытаюсь отыскать взглядом внуков старосты, но со своего места не вижу ни одного. Сердце вновь щемит при мысли об Азиме, которого так любил младший сын старосты. Вновь отыскиваю взглядом самого старосту: высокого, смелого, с седой копной волос и гордой осанкой. Он о чем-то говорит с чужеземцами. Я не слышу. Вижу лишь, что с каждым словом его спина напрягается все сильнее. Он ранен, но почему-то я думаю, что каменеет он не от боли, а от слов чужеземца. Я вижу, как на старосту в тревоге оборачивается его старший сын. Он тоже ранен: на лице разводы крови. Братьев рядом с ним не видно, и мне хочется кричать от ужаса и безысходности. Я снова молю богов, не желая верить, что они останутся глухи. Каждый раз, сжимая ритуальный кинжал, я обращаюсь к ним, они слышат меня, я знаю. Они не могут не услышать сейчас. Пусть он живет! Пусть он дышит!

Боги слышат и на этот раз, потому что в толпе происходит какое-то шевеление и вперед выходит один из хванов. Он идет прямо к вождю чужеземцев, и мое сердце замирает в груди, а потом начинает колотиться в ушах, потому что… он жив. Да только до женщин доходят переданные условия чужаков. Добровольная жертва за всех. Староста отправил своего младшего сына умереть за тех, кто сейчас стоит рядом со мной. За меня, за это еще нерожденное дитя. И мне хочется закричать от ужаса, но из горла вырывается только невнятный хрип, мир плывет перед глазами, и единственное, что еще держит меня здесь, – его лицо. Я молю, чтобы он поднял взгляд, но он смотрит прямо перед собой. Лишь когда к нему подходит человек в красных одеждах и что-то выкрикивает, схватив за плечо, он вскидывает голову и над площадью звенит его голос:

– К оружию!

Я вижу, как он выворачивается из-под руки чужеземца и успевает выхватить кинжал из сапога и даже ранить ближайшего к нему воина, но короткий меч пронзает ему плечо, и больше я ничего не вижу, потому что все принимаются разом двигаться и кричать. Чужеземцы вновь начинают убивать, и больше спасения ждать неоткуда. Я чувствую острую боль в спине и еще успеваю взмахнуть ритуальным кинжалом, уже понимая, что не причиню чужаку, появившемуся передо мной, особого вреда. Кинжал вспарывает кожу на его щеке, и я закрываю глаза, чтобы не видеть его оскаленного лица. Мир взрывается болью.

Я резко села на постели, и комната перед глазами сделала немыслимый кульбит. Желудок подскочил к горлу, и я едва успела скатиться с кровати и дотянуться до ночного горшка. В висках невыносимо пульсировало, пока меня выворачивало наизнанку. Ночная рубашка насквозь промокла от пота.

В покои вбежала встревоженная Добронега и, увидев меня, начала метаться по дому, греметь крышкой котла, горшками на полке, приговаривать, что я, видать, простыла под этим дождем, спрашивать, не съела ли я чего на торгах. А я смотрела в одну точку и понимала, что только что пережила последние часы жизни хванов. И видела его, совсем не похожего на себя теперешнего. И еще… я на несколько минут превратилась в ту, что была частью его жизни.

И только когда Добронега помогла мне натянуть свежую рубашку и забраться в постель, я поняла, что Альгидрас так и не успел узнать, что почти стал отцом. И я понятия не имела, что мне теперь делать.

Когда я пойму, что в затылок мне дышит смерть,

Когда я узнаю, что я – лишь песчинка, гонимая ветром,

Когда не останется сил, чтобы путь одолеть,

Пожалуйста, стань для меня тем, кто знает ответы.

Глава 18

Утро встретило меня головной болью и чувством разбитости. В первый момент я даже подумала, что Добронега оказалась права: я простыла после вчерашней прогулки под дождем. Только что-то мне подсказывало, что причина моего плохого самочувствия в другом. Ночью Добронега влила в меня успокаивающий отвар, которым пичкали Всемилу в «черные» дни, и перед тем, как меня утянуло в сонный дурман, я успела подумать, что нет худа без добра: отвар избавит меня от сновидений и – как следствие – от кошмаров. Потому что в последнее время у меня были все основания опасаться закрывать глаза. Предсказание сбылось лишь наполовину: я действительно не видела больше снов в эту ночь, однако отдыха тоже не получилось.

Проснувшись, я еще долго лежала, кутаясь в теплое одеяло, и смотрела на сучки в потолочных досках. Мысли, точно заколдованные, раз за разом возвращались к деревне хванов. Я совсем не знала этих людей: ни высокого седого старосту, который настолько не любил своего младшего сына, что даже посчитал возможным принести его в жертву, ни старого жреца, смерть которого причинила такую боль женщине, глазами которой я смотрела на происходящее. Да что говорить: я даже не могла с уверенностью сказать, что знала того Альгидраса, который стоял, глядя прямо перед собой, и понимал, что должен умереть. Господи, как же страшно быть обреченным, понимать, что умрешь, и не иметь возможности это изменить. Я вздохнула, снова почувствовав острую жалость к нему. Если бы только я могла сделать так, чтобы в его жизни не было того дня… И снова, снова в голове вертелась ненавистная мысль: а что, если это случилось, потому что я так написала?

Скользнув взглядом от одного сучка к другому, я подумала о том, что мои сны изменились. Последним управляемым сном, управляемым в том смысле, что он пришел по моему заказу, был сон… накануне того, как в меня влили отвар. Неужели отвар что-то сделал с моим мозгом? Травы – это не такая уж безобидная вещь. Буквально вчера на торгах я случайно услышала обрывок разговора двух девушек о том, что одна из них выпила отвар, чтобы «изгнать дитя». Если есть средства, способные спровоцировать выкидыш, то почему бы не быть травам с психотропным эффектом?

Я рывком села на кровати. Что именно я знала об этом проклятом отваре? Его давали Всемиле в моменты приступов, и он обладал успокаивающим действием. Но Всемила была больна. Я – нет, в моем видении ситуации. Мог ли отвар причинить мне вред? Физически я этого не ощущала. Наоборот, после него я просыпалась, как правило, отдохнувшей. Однако после первого же приема отвара мои сны изменились: я перестала видеть тех, о ком хотела узнать, но при этом начала видеть то, что не видела до этого. Например, кусочек прошлого Всемилы и Альгидраса. Я вдруг не просто увидела это, а еще и получила ответ на вопрос, как Всемила стала такой. Выходит, что мои странные способности не пропали, а изменились. А что, если отвар как-то связывает меня со Всемилой? Ведь по какой-то причине я стала видеть ее прошлое.

Мысли вновь сами собой вернулись к сегодняшнему сну. Я опустилась на подушки, глубоко вздохнула и попыталась посмотреть на это отстраненно. Все уже случилось. Я не могла изменить произошедшее, но могла использовать полученные знания.

Если думать просто о фактах: что нового я узнала? Как погибли хваны. Я некстати подумала о фильмах: ни одна кинолента не давала такого эффекта сопереживания, какой был в моем сне, потому что я на самом деле находилась в теле и разуме женщины, чьих близких убивали этой ночью. И я до сих пор не могла перестать вздрагивать, вспоминая фантомную боль в спине от клинка или копья, которым ее убили. А еще… мне было неловко даже думать об этом, потому что это было кощунством, но… то ли мой мозг так пытался справиться с пережитым, то ли я все-таки была слишком эгоистична, но я вновь и вновь возвращалась мыслями к образу этой женщины. Альгидрас сказал, что у него не было жены, что он просто вступил в обряд в пятнадцать лет. Но по всему выходит, что он соврал. Ведь эта женщина ждала от него ребенка. Я не могла ошибиться. Почему же он все время лжет? Перед моим взором снова появился он сам из сна: напряженный, невероятно хрупкий на фоне высокого человека в красной одежде. То, как он вскинул голову, перед тем как выкрикнуть свой призыв, его лицо, его движения, – все это было так непохоже на него теперешнего. В чем же именно отличие? С упорством истинного мазохиста я снова и снова воспроизводила в памяти эту сцену. Сначала пыталась убедить себя, что это потому, что я смотрела на него глазами другого человека, который знал его явно больше и лучше. Потом подумала, что женщина испытывала ужас в тот момент и ее видение могло быть необъективным. Но все равно не получалось. Самое забавное, что я даже не могла понять, чем же он так отличался от себя теперешнего. Это было совершенно интуитивное знание. Он был там другим, и всё. И это знание было сродни тому, что я знала о свирцах. Возможно, потому, что там он еще… не прядущий? Ведь он еще не знал Радима в тот момент. В этом ли дело?

Или же… Я резко села на кровати – и комната поплыла перед глазами. Переждав головокружение, я глубоко вздохнула. А что, если все дело в том, что это обычный сон, вызванный бесконечным обдумыванием одних и тех же мыслей? Тогда это в корне меняет дело. У меня был только один способ это выяснить: нужно узнать, что на самом деле произошло с хванами. Как именно они погибли?

До этого момента я знала только, что Радим жег там погребальные костры. Так сказал князь. Со мной, понятное дело, об этом никто не заговаривал. Кто мог рассказать? Альгидрас и Радим. Никого из других воинов, побывавших на острове, я не знала. Да и, признаться, не представляла, как смогла бы подступиться с такими расспросами. Улеб, единственный из тех, с кем я хоть как-то общалась в Свири, был в то время в городе.

Я подумала о Радиме. Он не откажет сестре, но в то же время, учитывая недуг Всемилы, не расскажет правды. Мои мысли вернулись к Альгидрасу. Отбросив было одеяло, я натянула его вновь, поборов желание спрятаться с головой. В памяти невольно всплыл вывод, который я сделала вчера, пока подсматривала в окно за оставленным на крыльце хванцем. Обычно с утра надуманное вечером кажется несусветным бредом. Вот и сейчас я очень надеялась на то, что, подумав о хванце, с облегчением вздохну: ну какая тут любовь! Ерунда все! Просто слишком много переживаний за прошедший день – вот и лезло в голову всякое. Не вышло. Я вновь и вновь вспоминала наш вчерашний разговор на крыльце, его рассказ о прошлом – и сердце сжималось в груди от жалости к нелюбимому и одинокому ребенку и от невольного восхищения человеком, в которого вырос этот ребенок. Я из последних сил старалась даже мысленно не употреблять слово «мужчина», потому что мне казалось: стоит хотя бы раз подумать о нем как о мужчине – и пути назад уже не будет. Пока я успешно справлялась с задачей, хотя сердце колотилось, как после пробежки.

Итак, нужно спросить Альгидраса. Прекрасно. Подойти к нему со словами: «Доброе утро, а ты не подскажешь: твою деревню правда вырезали за одну ночь? Или они все погибли как-то по-другому? А то мне тут снится всякое».

Я в изнеможении откинулась на подушки. Что же делать?!

Дверь скрипнула, и в покои вошла Злата. Она улыбнулась с порога в ответ на мое удивленное приветствие, но выглядела при этом напряженной.

– Добронега сказала: захворала ты, – участливо произнесла Злата, присаживаясь на край кровати и протягивая мне дымящуюся кружку.

– Нет, – я постаралась, чтобы мой голос звучал бодро. – Просто сон страшный приснился. Хорошо все.

Я принюхалась к содержимому кружки. Пахло обычным здесь травяным чаем.

– Сейчас болит что? – настойчиво спросила Злата.

Я помотала головой. Да, я чувствовала себя так, будто меня всю ночь били, но это никоим образом не было связано с простудой или отравлением. Так что и говорить было не о чем.

– Ты сама не простыла?

Злата тоже помотала головой.

– Олеговы снадобья волшебные. Я всегда пью, как застыну. И грудь мажу.

– Олеговы… – пробормотала я в раздумье.

Вот Злата мне про все и расскажет.

– Злат, а что на хванском острове было?

Я пристально смотрела на жену Радима, подмечая реакцию.

– Когда? – русые брови взметнулись вверх.

– Когда Радим там был.

– На что тебе? – Злата справилась с изумлением и теперь явно готовилась соврать.

– Князь напомнил на пиру. Радим ведь тебе говорил?

– Ой, Всемилка, да неужто мужчины девкам станут о таком правду сказывать? Да и зачем оно нам. Худо там было. А как худо, о том Радимушка и Олег лишь знают.

Но я видела, что она врет. Она знала правду, но мне ее ни за что не рассказала бы. Я вздохнула, признавая поражение. Ну что ж, тренировка на Злате показала, какого ответа я дождусь от Радима. Я кивнула Злате и решительно выбралась из-под одеяла. На удивление, ноги почти не болели. Размотав тряпицы, я увидела, что мозоли подсохли. Даже те, из которых вчера сочилась сукровица. Вот тебе и отсталая медицина.

Злата, наблюдавшая за моими манипуляциями, произнесла:

– Вижу, и тебе Олегово снадобье помогло. Я тоже вчера ноги жуть как стерла.

– Угу.

Отлично. И тут Олегово снадобье. Молодец! Что я могу сказать? Вот теперь бы еще выяснить, правда ли я начала нежданно-негаданно видеть его прошлое или это всего лишь происки моего зациклившегося на нем подсознания.

Думать о том, что я настолько зациклилась на другом человеке, не хотелось, поэтому я очень надеялась найти подтверждение тому, что это не просто сон, а картина из реального прошлого. Что я буду с этим делать потом, я не знала. В задумчивости я еще раз посмотрела на свои почти зажившие ступни, решая, что мне делать дальше. По всему выходило, что я все же должна поговорить с Альгидрасом.

– Миролюб уезжает, – неожиданно проговорила Злата, покосившись на меня.

Я вскинула голову и уставилась на нее.

– Как уезжает? Когда?

– Нынче, – Злата рассматривала меня так, словно пыталась найти ответы на какие-то свои вопросы, но мне было недосуг решать эти ребусы.

– Он ничего не говорил, – пробормотала я.

Я не поняла смысла гримасы, которую изобразила Злата. Скорее всего, это означало: «С чего он должен тебе что-то говорить?» – но я могла ошибиться.

– Мы даже не попрощались вчера, – попробовала я зайти с другой стороны. – Он еще придет?

Злата вздохнула и посмотрела на меня почти с жалостью. Я мимоходом подумала, что удел женщины здесь – сидеть молча и ждать возвращения мужа, что мне однозначно не нравилось. И жалость во взгляде не нравилась. Я не мебель, в конце концов. И Миролюб это, кстати, понял.

– Может, и придет, – наконец смилостивилась Злата и пристально посмотрела на меня. – Радим велел тебе сегодня из дома не выходить, пока не оправишься.

– Я не больна! – взмолилась я. – Злат, пойдем погуляем. Устала я лежать!

Злата посмотрела на меня с сочувствием, но ответ был все тем же:

– Радим не велел.

– А если мы сбежим? – весело произнесла я, для верности подмигнув.

Злата нахмурилась и покачала головой:

– Ой, как все у тебя просто, Всемилка. Сбежим. Велено дома быть – значит будем.

Я попыталась справиться с раздражением. Ладно Всемила была больна, поэтому приказ сидеть дома мог быть не лишенным смысла. Но Злата! Здоровая нормальная женщина. Бред какой-то.

– Злат, а тебе ни разу не хотелось убежать?

– Куда? – взгляд Златы стал чересчур внимательным.

– Тебя ведь выдали замуж родители?

Злата прищурилась, разглядывая меня так, что я прокляла свою привычку говорить не думая. Альгидрас ведь вчера предупреждал, что я забываюсь.

– Удумала убежать с кем? – губы Златы растянулись в улыбке, не коснувшейся глаз, и в этот миг она стала невероятно похожа на брата. Тот так же смотрел на меня вчера. Этого еще не хватало.

– Ага, – кивнула я. – С Миролюбом сегодня!

Я заставила себя рассмеяться, чтобы показать, что шучу. Злата опять натянуто улыбнулась, и я снова выругалась про себя.

– Миролюбу про то сказать не забудь, – произнесла она, глядя мне в глаза. – Да дружины часть прихвати. А то как бы опять искать не пришлось.

В эту минуту я вспомнила свою первую встречу со Златой, когда она, не делая скидки ни на какую болезнь, высказала Всемиле все, что о ней думает. Я вдруг поняла, что поспешила посчитать Злату подругой. Она не любила Всемилу, потому что безумно любила Радима. Пока я вела себя иначе, Злата, будучи незлой и отходчивой по натуре, незаметно для себя перестроилась на новый лад общения. Но стоило мне повести себя хоть чуть похоже на Всемилу, как я получила совсем другую реакцию. Пожалуй, нужно это учесть на будущее.

– Пошутила я, Злат, – я снова улыбнулась и спрыгнула с постели, отметив, что ноги почти не болят. Волшебник этот Олег.

Демонстративно взявшись за кувшин для умывания, я пододвинула таз. Злата поняла намек и вышла. Я посмотрела в ее прямую спину, и вдруг меня посетила шальная мысль: а что удерживало лично Злату от организации убийства Всемилы? Я со стоном зажмурилась. Так я скоро и Добронегу подозревать начну. Плеснув в лицо воды, я с облегчением сформулировала мысль: Злата могла ненавидеть Всемилу, но желать ей смерти не могла. И не из жалости или доброты – нет. Просто она видела, что происходило после пропажи Всемилы. «Радим смерти искал». Впрочем, это снимает с нее лишь подозрения в сговоре с Ярославом, напавшим прошлой ночью, но отнюдь не гарантирует того, что она не могла попытаться убить Всемилу в прошлом. Ярослав – воин из дружины ее брата. Злату здесь любили.

Я с силой растерла лицо полотенцем. Стоп! Хватит! Я не могу подозревать каждого, иначе просто сойду с ума. К тому же я ничего не смогу сделать, если это и вправду кто-то из близких Радима.

Умывалась и переодевалась я настолько медленно, насколько могла, изо всех сил оттягивая момент, когда мне придется выйти из покоев. Когда же я наконец появилась в столовой, оказалось, что там никого нет. Налив себе молока, я откинула рушник, укрывавший свежий хлеб, и с наслаждением вдохнула его запах. Добронега пекла волшебный хлеб. В первое время я всерьез опасалась, что такими темпами скоро буду напоминать колобка, но то ли от непроходящего стресса, то ли оттого, что хлеб этот был не таким, какой делали в моем времени, я не то что не прибавляла в весе, наоборот, одежда Всемилы сидела на мне все свободнее и свободнее. Если вдруг дело дойдет до свадьбы, то приготовленное Всемилой платье с меня просто-напросто свалится.

Мои мысли перескочили на Миролюба. Он уезжает, и неизвестно, увижу ли я его еще. Я замерла, не донеся кружку до рта. Почему мне пришло в голову, что я могу его не увидеть? Я сделала глубокий вдох, стараясь успокоить колотящееся сердце. С чего я это взяла? С одной стороны, меня успокаивало то, что не было привычного головокружения и будто поплывшей картинки, которыми сопровождались мои видения, да и видения никакого не было. Но, с другой стороны, с чего-то же я это взяла?

Я вскочила, засунув недоеденный кусок хлеба под рушник, и залпом допила молоко. Плевать мне на слова Златы. Я должна увидеть Миролюба. Только где его искать?

Я бросилась прочь из дома, на ходу придумывая, что соврать Злате, чтобы пойти с ней в дом Радима. Или – еще лучше – в дружинную избу. Миролюб не мог уехать не попрощавшись. Мое сердце готово было выскочить из груди. Я не понимала, отчего так разволновалась, но в эту самую минуту мне нужно было срочно придумать способ увидеть Миролюба перед отъездом. У меня появилось предчувствие, что стоит ему покинуть Свирь, как случится что-то страшное.

Выскочив на крыльцо, я на полном ходу врезалась в Альгидраса, едва не сбив того с ног. Он успел подхватить меня под локти и, совершив вместе со мной пируэт, которому позавидовала бы добрая половина фигуристов-парников, прислонил меня к перилам и даже умудрился не снести их моей спиной. Я до того испугалась этой неожиданной встречи, что, коротко взвизгнув, зажмурилась и открыла глаза, лишь когда движение прекратилось. Ровно для того, чтобы встретиться со взглядом удивленно распахнутых серых глаз.

– Что-то горит? – вместо приветствия спросил Альгидрас.

– Ты меня испугал! Откуда ты?.. Хотя неважно. Я готова кричать, как Злата вчера на торгах при виде брата: мне тебя боги послали!

Альгидрас напряженно вслушивался в мою скороговорку, все еще сжимая мои локти.

– Что случилось?

– Мне нужно увидеться с Миролюбом до его отъезда! – выпалила я, высвободившись из рук Альгидраса и схватив его за плечи.

Солнце сегодня решило порадовать свирцев и дарило тепло так щедро, что даже грязь во дворе успела просохнуть. Это самое солнце светило сейчас Альгидрасу в лицо, отчего тот прикрыл один глаз, выскользнул из моего захвата и сделал два шага назад, скрывшись в тени от крыши. На мои слова он никак не отреагировал. Я несколько секунд в ожидании вглядывалась в его лицо, пока наконец не поняла, что он так и собирается молчать.

– Злата не давала мне выйти из дома, – терпеливо пояснила я. – Она же сказала, что Миролюб уезжает. Мне нужно его увидеть перед отъездом. Я тревожусь, что больше его не увижу. Понимаешь? Это не то чтобы видение, но… мне нужно его увидеть! Просто помоги мне! Пожалуйста!

– Так он уже, верно, уехал, – откликнулся Альгидрас, пожав плечами.

– Черт! – воскликнула я.

Тревожное предчувствие усилилось. Я оперлась спиной о перила, чувствуя, как солнце припекает между лопатками. Альгидрас молчал, и я подняла на него взгляд. Хотела спросить, куда уехал Миролюб, но запнулась на полуслове, потому что во взгляде хванца были раздражение и злость.

– Что случилось? – вырвалось у меня.

– Князь приказал княжичу с дружиной ехать на Красно Дворище. Там кого-то из дружины Будимира видели, – медленно произнес Альгидрас.

– Где это Красно Дворище? – на автомате спросила я, хотя в данную минуту меня гораздо больше волновало то, как он на меня смотрит.

– В двух днях езды отсюда.

– Почему так срочно?

– Мне князь не доложил.

– Что с тобой сегодня? – прямо спросила я.

Мне действительно казалось, что после вчерашнего все должно было измениться. Альгидрас позволил приблизиться к себе, рассказал о своем прошлом. А сегодня он смотрит так, будто мы – враги. И это после того, как я поняла, что влипла, умудрившись влюбиться. Не то чтобы я ожидала ответного чувства… Это, пожалуй, все слишком усложнило бы, но я хотела нормального общения, чтобы не приходилось тратить силы на препирательства и можно было спокойно разобраться со своей неожиданной влюбленностью, убедиться, что это просто наваждение, которое в скором времени пройдет.

– Ты как будто злишься, – сказала я, наблюдая за его реакцией. – Что изменилось за ночь? Еще вчера ты говорил вполне по-человечески.

Напоминать о вчерашнем разговоре было неловко, но я должна была выяснить причину внезапной перемены в его отношении.

Он посмотрел в сторону, словно не желая встречаться со мной взглядом, и признался:

– Злюсь.

Я удивленно моргнула, потому что в глубине души была уверена, что он не станет отвечать.

– На кого?

Когда он посмотрел на меня, я не отступила только потому, что и так упиралась поясницей в перила.

– За что, интересно?

– Ты не должна была разговаривать с торговцем обо мне!

Такого ответа я ожидала меньше всего.

– Если я не говорю кому-то, что я – последний из хванов, и Радим об этом не говорит, и Злата, да даже княжич не говорит, то, верно, у нас у всех есть причина. Как думаешь?

От неожиданности я поперхнулась воздухом и закашлялась. Видимо, все же вчерашняя прогулка не прошла даром.

– Как ты…

– Узнал? – подхватил он. – Радим ни за что бы не сказал. Злата никогда не пойдет наперекор Радиму – она верна своему мужчине. Княжич не станет вмешиваться в то, что не его ума дело, и только ты принесла кинжал, узнала имя торговца… Только тебе могло прийти в голову так просто влезть в чужие дела. Ты – никто здесь. Пойми это наконец!

– Я… Я хотела, чтобы у тебя… – я запнулась, не зная, как продолжить, – думала, тебе будут важны эти вещи.

Я почувствовала, как щеки заливает густым румянцем. Я ведь даже не подумала о последствиях. Просто импульсивно захотела, чтобы у Альгидраса были дорогие ему вещи. А что, если он скрывался здесь? Я ведь ничего о нем не знаю…

– Если бы они были мне дороги, я бы их купил, – жестко ответил Альгидрас, смотря прямо на меня. И это был совершенно чужой взгляд.

Я поймала себя на мысли, что отчаянно хочу разобраться в ситуации, чтобы он больше никогда не смотрел на меня так.

– Подожди! Ты ведь врешь. Вчера ты был рад вещам. И лошади, и даже кинжалу, хотя и вел себя при виде него странно. Тебя разозлил свиток, да? Именно его хотел передать торговец последнему из хванов. Я угадала? Что в нем?

Альгидрас прищурился, разглядывая меня чересчур внимательно. А потом криво усмехнулся.

– Ловко поняла, – он окинул меня еще одним внимательным взглядом. – Прав был вчера княжич.

То, как он это сказал, мне совершенно не понравилось.

– А если бы на моем месте был мужчина и он бы догадался, тебя это тоже удивило бы?

– Меньше, – не стал отпираться Альгидрас.

– Ага. То есть все женщины – дуры, да? – прищурилась я.

– А некоторые еще и места своего не знают, – добавил Альгидрас.

– Да ты что?! И где же мое место? – меня уже ощутимо потряхивало от его уверенности в том, что он имеет право мной командовать.

– Пока мужа нет, там, где брат укажет! И если он сказал сидеть дома, то ты должна сидеть дома, а не лететь птицей к княжичу.

– Почему тебя-то это волнует? Ты мне не брат!

– Ну что ты! Побратимство – родство сильнее кровного. Брат. Еще какой брат, – прозвучало это почти как ругательство.

– С чего ты решил, что можешь указывать мне, что делать? И почему ты без конца упоминаешь княжича? – возмутилась я.

– Это не я – ты упоминаешь. Ты же к нему летела так, что чуть меня с ног не сбила.

– Ну, тебя с ног сбить немудрено. И котенок справится, – мстительно произнесла я, в то время как в моей голове билась мысль о том, что его поведение подозрительно похоже на банальную ревность.

Альгидрас не изменился в лице, но я поняла, что мои слова его задели. Злость смешивалась в моей груди с радостью. Неужели вправду ревнует? Отчего-то вспомнился сегодняшний сон про хванов и девушка, в теле которой я была. Интересно, а ее он ревновал? Как много она для него значила?

Устыдившись своих мыслей, я переключилась на то, что волновало меня с утра. Мне нужно выяснить правду.

– Ты действительно не был женат?

Альгидрас нахмурился, и я вдруг подумала, что на самом деле у него очень усталый вид. Просто он был сегодня необычно живой. Наверное, потому, что злился. Словно в подтверждение этого меня на миг опалило вспышкой ярости. Явно не моей. При этом его лицо не изменилось. Он все так же молча смотрел на меня, чуть хмурясь. Значит, то, что я не чувствую его эмоций, – результат внутренних усилий самого Альгидраса, и, если заставить его растеряться, это дает сбой. Отлично! Ему об этом знать необязательно.

– Почему ты спрашиваешь? – медленно произнес он.

– Я… видела во сне.

– Что? – взгляд серых глаз стал колючим.

– В прошлую ночь я видела отрывок прошлого. Тебя и Всемилу.

– Это мог быть просто сон.

– Не думаю.

– Но и не можешь точно сказать, что это была правда.

– На самом деле, я могу проверить, если ты ответишь на пару вопросов.

– Я только и делаю, что отвечаю на твои вопросы, – в его голосе послышалось раздражение.

– Но неспроста же это все стало мне сниться. Может, это связано с Радимом? Может, я увижу что-то, что поможет нам в будущем? Надеюсь, ты достаточно образованный человек для того, чтобы не сказать мне, что прошлое не имеет значения для понимания будущего?

Альгидрас сцепил кисти в замок, вывернул руки, хрустнув пальцами, чуть сморщился и медленно произнес:

– Я не был женат.

То есть это просто сон? Значит, ничего этого не было? Или же он снова лжет?

– Скажи: а я могу тебе верить?

Ресницы Альгидраса на миг опустились, а переносица уже привычно сморщилась. При этом на меня полыхнуло злостью пополам с растерянностью. Впрочем, всего на миг.

– Это неправильный вопрос, – он посмотрел мне в глаза.

– Почему?

– Я могу сейчас солгать в ответ или сказать правду.

– А я поверю, – откликнулась я.

– Верить нельзя никому! – в голосе Альгидраса послышались раздраженные нотки.

– И что мне делать? – не выдержала я. – Тебе я верить не могу. Никому не могу! Я дошла до того, что сегодня заподозрила Злату в гибели Всемилы! Представляешь?

Ожидала, что он рассмеется, однако он серьезно кивнул.

– Ты не удивлен?

– Злата не любила Всемилу. Она могла договориться с дружинником брата, – спокойно произнес Альгидрас.

– Ты издеваешься? Ты считаешь, что она могла…

– Могла – не значит сделала, – прервал меня Альгидрас. – Злата могла, княжич мог, я мог. Любой мог это сделать. Потому и верить нельзя. Я это пытаюсь тебе сказать!

Он произнес это с такой убежденностью, что я снова пристально на него посмотрела.

– Что у тебя случилось?

– Ничего, – ровным голосом ответил он, но на миг я почувствовала волну мутной горечи и какой-то обреченной тоски, а еще непонятно отчего мне стало страшно. Я попыталась уловить эмоцию, но она скрылась, как и не было. Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение.

– Что? – насторожился Альгидрас.

– У меня – ничего. А вот у тебя что-то случилось, – уверенно ответила я. – Это из-за свитка?

– Да дался тебе этот свиток! – даже не пытаясь скрыть раздражения, ответил Альгидрас и сбежал с крыльца.

Я со вздохом посмотрела вслед. Он направился к колодцу, сбросил крюк с ведром в воду и застыл, наблюдая за тем, как раскручивается колодезная цепь. А я вдруг поняла, что наша беседа превратилась в бредовую как раз в момент, когда я в первый раз упомянула свиток. Он сделал все, чтобы отвлечь мое внимание: разозлил, оскорбил, запутал. Ну не паршивец ли? Ну вот как с ним быть?!

Я наблюдала за тем, как он зачерпнул жестяной кружкой воды из ведра, сделал несколько больших глотков, при этом изрядно облившись, но даже не обратив на это внимания. Остаток воды из ведра он отнес к будке Серого. Оттуда послышался плеск. Я чуть подождала, но Альгидрас так и не вернулся. С него станется окопаться там с псом на пару.

Решительно спустившись с крыльца, я обошла загородку.

– Так и будешь молчать?

Он повернулся ко мне, и я едва не расхохоталась. Я-то думала, что он решил напоить Серого, а он окатил беднягу водой, да и себе на голову налил. И сейчас они выглядели так похоже, и это было настолько забавно, что я закусила губу, рассматривая эту мокрую и взъерошенную парочку.

– Вы похожи, – не могла не заметить я.

– Славно, – без энтузиазма откликнулся хванец, а потом неожиданно серьезно добавил: – Ты доверять хотела. Серому можешь. Он не обманет.

– Серый… немного не тот, кому я хотела бы доверять.

Альгидрас пожал плечами, словно говоря: сама тогда придумывай кандидатуру.

– А ты сам кому веришь?

Я думала, что Альгидрас не ответит, но он неожиданно произнес:

– Никому. Себе-то не всегда.

– А Радиму? – Уж побратиму-то он верить должен. – Он тебе жизнь спас.

– Не всем, кто спас жизнь, можно верить.

И сказано это было так, что я невольно нахмурилась, а он продолжил:

– Тебе нужно запомнить: Радимир – воевода. Ему порой приходится поступать так, как он не желает.

– А я могу ему верить?

– Пока ты – Всемила, да.

– То есть я в безопасности?

– Этого я не говорил.

– Хорошо. Я буду отсеивать опасности по одной. Лично ты можешь причинить мне вред?

Он подхватил с крыши будки ведро, потрепал Серого по мокрым ушам и направился к колодцу.

– Я не отстану! – предупредила я.

На середине двора Альгидрас остановился и медленно обернулся.

– Да. Я могу причинить тебе вред. Если так будет нужно, – взгляд его был абсолютно серьезен.

– Кому нужно?

– Мне придется покинуть Свирь, – невпопад сказал он.

Этого еще не хватало. Я бросилась к хванцу и схватила его за запястье, вспомнила, что именно эта рука была порвана Серым, и поспешно разжала пальцы.

– Почему? Что было в том свитке, Альгидрас?

– Вести, без которых я бы обошелся.

– Господи! Если бы не я, ты бы его не получил, так? Тебя нашел кто-то, кто не должен был найти? Да?

Он посмотрел в сторону.

– Это уже неважно. И я… несправедливо тебя обвинил. От злости. Ты не могла не взять его. Это так же глупо, как винить солнце за то, что оно сожгло урожай, или дождь за то, что размыл дорогу.

Я почувствовала, как по спине струится липкий пот. Отчего-то мне стало очень страшно. Словно шутки закончились.

– Я… сделала то, что должно было случиться? Опять эти ваши сказания? – прошептала я, вглядываясь в знакомый профиль. – Что еще в них есть?

Альгидрас медленно повернулся ко мне.

– Тебе нужно позаботиться о себе и о Радиме. И никому не доверять. Никому! Слышишь?

– Я не…

– Наш остров считался святым, – перебил меня Альгидрас. – На нас никто не нападал. Нас почитали. На остров порой высаживались поклониться Святыне. Наша Святыня, Священный шар, была на острове всегда. И мы верили, что она хранит весь хванский род, потому что род хранит Святыню. Древний уговор был. А все оказалось обманом.

Он замолчал, посмотрев куда-то за мое плечо, словно все еще раздумывая над тем, почему так случилось.

– Я не понимаю. Объясни.

– А ведь я еще в монастыре чувствовал, что что-то в этом не так. Святыням ведь убить целый народ ничего не стоит. Просто потому, что надобность в нем отпала. И ты будешь жить, пока нужен им. Но стоит тебе закончить то, что должен…

– Альгидрас, ты меня пугаешь! Ты о чем? Что было в свитке? Куда ты должен отправиться?

Он устало вздохнул:

– Я пока не знаю. Но это будет скоро. Я оттого и злюсь. Когда не успеваешь одно, а она уводит…

– Кто она? – едва дыша прошептала я.

Он на миг сжал переносицу и зажмурился, словно у него болела голова, а потом одними губами, будто нас могли подслушать, произнес:

– Святыня.

– Ты всерьез? Какая-то Святыня может позвать?

Он посмотрел на меня так, будто я сморозила несусветную глупость, и неожиданно спросил:

– А в твоем мире нет силы, которая может создавать и убивать? Указывать, что делать?

И так серьезно спросил, что я поняла: он не шутит.

– Нет, – покачала я головой. – То есть, вероятно, есть какие-то силы, но лично я ни разу не слышала ни об одном достоверном случае. Всякие там шарлатаны-предсказатели не в счет. Поэтому меня так и поразило то, что Помощница Смерти знает о том, что случилось со Всемилой. И что я сама вижу прошлое людей. И не только прошлое. Это странно. Ваш мир странный.

Некоторое время он молчал, переваривая мои слова, а я запоздало подумала, что от волнения снова говорила слишком быстро и, возможно, он чего-то не понял. Но потом он заговорил:

– В монастыре меня многому учили. Правда многому. Я – тот, кто ведает. Но никогда никто даже не обмолвился о том, откуда приходят прядущие. «Из ниоткуда», – говорится во всех сказаниях. Но так ведь не бывает. Мне всегда казалось, что должно быть какое-то место. И вот оно – другой мир, который очень отличается от нашего. Чем еще отличается?

– Мой мир… современней.

Альгидрас нахмурился:

– Объясни. Я не понимаю.

– Понимаешь, таким, – я обвела рукой двор, – наш мир был несколько веков назад. Сейчас у нас все иначе. Мы живем в городах. И они не такие. У нас каменные высокие… прямо очень высокие дома. Есть самолеты – машины, которые летают по небу, электричество. Это… свет, например. Энергия вырабатывается разными способами. От солнца, от ветра. Искусственно. Это сложно. И я не очень хорошо разбираюсь в деталях. Я всего лишь переводчик.

Я виновато пожала плечами и только тут обратила внимание на то, как задумчиво смотрит на меня Альгидрас. Я испугалась, что он воспринял мои слова как бред и сейчас просто рассмеется, потому что Свирь была невероятно далека от полетов по небу. Спасибо, я еще про Гагарина не рассказала. Надо было как-то иначе, а теперь уже поздно. Я набрала в грудь воздуха, чтобы попросить Альгидраса не считать меня сумасшедшей, когда он задумчиво проговорил:

– Старше.

От неожиданности поперхнувшись воздухом, я откашлялась и просипела:

– Что, прости?

– Ваш мир старше! Интересно.

– Тебе это о чем-то говорит? – мне не удалось скрыть облегчение в голосе. Оказывается, он верит.

Альгидрас посмотрел на меня с легкой досадой. Так мужчины смотрели здесь на неразумных баб, которые пытаются влезать в их дела.

– А еще у нас женщины давно равны мужчинам. Так что можешь отбросить свои замашки и притвориться, что говоришь, например, с Радимом.

– На равных, говоришь? – он насмешливо приподнял бровь, и мне стало смешно, потому что, если он планировал выглядеть снисходительно, не стоило так делать. Лет пять себе убавил. Мои губы все-таки расплылись в улыбке.

– Прекрати, а? – попросила я.

– Хорошо, – он посерьезнел: – Ты можешь точно сказать: сколько времени между нами?

Я задумалась. Как можно оценить развитие мира? По религии? Здесь вовсю процветало язычество, и никакого намека на принятие единой религии, по аналогии с христианством в нашем мире, я пока не заметила. По уровню же развития… Я тяжело вздохнула, понимая, что полный профан в этом. Ну что ж я такой нелепый прядущий? Никакой пользы от моих знаний! Почему я?

– Я бы сказала, веков десять. Век – это сто лет у нас. Но я не уверена. Понимаешь, я не очень сильна в древней истории и не могу определить эпоху по осколку глиняного горшка. Я прикинула по периоду, когда стала распространяться религия. Это… сложно объяснить. Раньше мы поклонялись Солнцу, тотемным животным. Было много богов. А потом приняли христианство. А в нем Бог – един. Тебе бы сюда историка или теолога. Я, боюсь, вправду не смогу помочь.

Я снова виновато посмотрела на Альгидраса и не поняла выражение его лица. Хотелось бы думать, что это было восхищение. Только вряд ли.

– Ты хоть что-то понял из моего рассказа? – нервно усмехнулась я.

Он медленно кивнул, все еще разглядывая меня с непонятным выражением лица.

– Мне нужно подумать.

– Я могу еще как-то тебе помочь?

Он качнул головой, а потом снова невпопад повторил:

– Не доверяй никому, слышишь? – и серьезно добавил: – Меньше всего мне. Если Святыня нас разведет по разные стороны, я ничего не смогу сделать. А она разведет.

– А если просто отказаться от нее?

– Уже не могу, – он усмехнулся.

– А ей можно сопротивляться?

– Ни разу не слышал, чтобы у кого-то получилось.

– А может, они просто не пробовали?

Он снова невесело усмехнулся:

– Она уничтожила целый остров. Целый род. «Да не прервется род». Так было сказано в старых свитках. Мы всегда думали, что хванский род. А оказалось, что хранитель Святыни лишь глава рода. Это о нем уговор. Его род не прервется. А остальных…

Альгидрас рассмеялся. Только не было в том смехе ни капли веселья.

– Вот и вышло: они умерли, а я – нет.

– Младший сын старосты… – пробормотала я.

Он кивнул и хмуро посмотрел себе под ноги. Потом оглядел свою мокрую рубаху, задрал рукав, проверил повязку, не намокла ли, что-то там поправил и только потом поднял взгляд на меня.

– Вот ты хочешь верить. И они хотели. И не стало целого народа. И это не сказание, а быль, – его взгляд был тяжелым.

– Как они погибли, Альгидрас? – я спросила едва слышно, но он вздрогнул, как от резкого окрика.

– Зачем тебе?

– Я хочу понять.

– Их убили. Квары.

Но что тогда из сна правда, а что – нет?

– Почему не убили тебя?

Он рассмеялся, а я поспешила добавить:

– Прости, я понимаю, что это ужасный вопрос, но я на самом деле хочу разобраться, что из увиденного мной – правда.

– Я предал свой род, потому остался жив. Понятно? – жестко произнес Альгидрас, глядя мне в глаза.

Я отшатнулась, прикрыв рот ладонью.

– Предал? Почему? Как?

– Чтобы выжить. Удивлена? Совсем не герой?

Я вглядывалась в знакомое лицо и пыталась найти признаки того, что он шутит. Но он смотрел спокойно и серьезно. Предал свой род? Чтобы выжить? Я вспомнила свои ночные видения. Там все было иначе. Значит, там был просто сон… И тот Альгидрас действительно был героем, а этот – совсем нет. Я почувствовала разочарование. Видимо, это отразилось на моем лице, потому что Альгидрас усмехнулся, а я вдруг подумала, что ему было всего восемнадцать, когда это случилось. Как я могу его осуждать? Ведь я не имею ни малейшего понятия, как поступила бы сама, если бы мне грозила смерть и был шанс выжить.

– Я поняла. Ты не герой. Ты выжил. А что случилось потом?

– А потом пришел Радим…

Альгидрас замолчал. И под этим молчаливым взглядом мне стало очень неуютно и отчего-то горько. И я уже не была уверена, где чьи эмоции.

– То есть если я пряду Радиму, а ты подчинишься своей Святыне… Что тогда?

Он несколько секунд молчал, а потом произнес:

– Чем закончится твоя история о Свири? Ты видишь прошлое. Что с грядущим?

– Я… я не знаю, – растерянно пробормотала я.

– А если бы знала, ты смогла бы пойти до конца?

– О чем ты?

– Если бы ты узнала, что Радиму угрожает, скажем, княжич, смогла бы ты встретить его вместо поцелуя ножом, м?

У меня не было ответа на этот вопрос, и Альгидрас, поняв это, усмехнулся и решительно направился к колодцу.

Я поплелась следом, понимая, что моя голова идет кругом от новой информации. Мысль о том, что, возможно, он ревнует к Миролюбу, уже не так грела душу. Все заслонило понимание того, что он вот-вот уедет, а я останусь одна. И что мне тогда делать? Никому не доверять и беречь себя и Радима? Это как вообще? Я прибавила шагу, намереваясь воспользоваться по полной тем, что мы одни в закрытом дворе. Одни… В закрытом дворе. Стоило мне об этом подумать, как что-то смутное всколыхнулось в памяти. Одни в закрытом дворе.

– Постой, – окликнула я.

Альгидрас едва не поперхнулся очередным глотком, выплеснул на голову оставшуюся в кружке воду и нехотя повернулся ко мне.

– Кто тебя сюда прислал сегодня?

Он чуть сощурился, и я не была уверена, что причиной было яркое солнце. Я почувствовала укол тревоги. Инстинкт самосохранения вдруг проснулся и настойчиво потребовал сменить тему, но я твердо произнесла:

– Ответь!

Его взгляд неуловимо изменился, а я не смогла побороть подступившую тревогу, как той ночью, когда я смотрела на его лицо, точно сотканное из лунного света. С ним что-то сегодня было не так. Умнее было бы просто уйти и запереться в доме, но что-то не позволило мне оставить ситуацию неразрешенной. Я твердо проговорила:

– Ты каждый раз говоришь, что Радим будет против того, что мы вдвоем. Да еще в закрытом дворе. Мол, вопросы будут. Но вчера ты был здесь. Сегодня тоже.

Альгидрас коротко улыбнулся и вдруг медленно направился ко мне. Он словно перетекал, не касаясь земли, и мне стало жутко. Он не шел – крался. Как крадется хищник перед прыжком. А точно ли Злата ушла? Я видела ее в доме, а потом наткнулась на него. Злата со мной не прощалась. Сам Альгидрас был сегодня непривычно взбудораженным. Я невольно отступила на шаг, рассчитывая расстояние до будки Серого. Пес сможет меня защитить? Мне пришло в голову, что он явно предан Альгидрасу, а я для него – всего лишь недавняя знакомая, которая иногда его кормит. Нервно сглотнув, я все же сделала еще один шаг к будке.

– Стой, где стоишь! – прозвучал тихий приказ, и я невольно замерла, потому что в эту минуту мне стало очень страшно не только за себя, но и за Радима. Да и за всю Свирь, чего уж греха таить.

Я вглядывалась в знакомые черты и не узнавала их. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но взгляд… Взгляд был страшным. И в нем я видела свой смертный приговор. Свиток! Все дело в этом чертовом свитке. О нем ведь не знает никто, кроме меня. Черт меня дернул за язык. Неужели все закончится вот так? Как далека в эту минуту я была от своих нелепых мыслей о любви! Альгидрас приблизился ко мне, и я увидела в его руке нож. Момент, когда он достал нож, прошел для меня незамеченным, хотя я не спускала глаз с хванца. В этом я могла поклясться.

– Ты слишком умная, – медленно проговорил Альгидрас, остановившись на расстоянии шага. – Понимаешь много. Подмечаешь.

Он говорил это совершенно спокойно, словно и не держал нож в опущенной руке. То, что эта рука пока не находилась у моего горла, меня не особенно радовало. Я не испытывала иллюзий насчет того, кто здесь сильней.

– Чего ты хочешь на самом деле? – мой голос даже не дрогнул, чему я, признаться, сильно удивилась.

Альгидрас несколько секунд разглядывал меня, а потом усмехнулся и неуловимым движением убрал нож куда-то за спину. Во двор вернулись звуки: я услышала, как пыхтит Серый, как щебечут птицы в высоких ветвях дуба, как шелестит листва.

Я глотнула горячего воздуха, едва не задохнувшись, и почувствовала, что меня трясет. Что это было? Шутка? Широко раскрыв глаза, я смотрела на Альгидраса и искала хищника, который был здесь секунду назад. Однако хванец выглядел таким же, как до этого чудовищного представления. Я была до того потрясена, что даже не стала сопротивляться, когда он взял меня за плечи и подтолкнул к поленнице, рядом с которой стоял пенек. На нем кололи дрова. Альгидрас легко выдернул топор, который я вчера так и не смогла вытащить, отбросил его прочь и усадил меня на пенек.

– Испугалась? – надо же, в его голосе даже послышалось подобие участия.

– Ты так пошутил? – уточнила я, чувствуя, как мои зубы отбивают дробь.

Альгидрас, нахмурившись, помассировал мои плечи, словно пытался заставить расслабиться. Получилось у него это из рук вон плохо, потому что я не могла стереть из памяти картинку с хищником за секунду до нападения. Он наконец оставил в покое мои плечи и глубоко вздохнул.

– Я показал тебе, что никому нельзя верить. Я могу тебя убить. Очень легко. Если будет нужно, любой здесь это сможет. Пойми наконец! То, что к будке стала отходить, – молодец. Серый сможет убить почти любого.

– А тебя? – я вскинула голову, сощурившись от солнца, и посмотрела на хванца.

– Меня – нет, – признался он.

– Я так и думала. А кто тебя сможет? Мне надо на будущее, – нервно рассмеялась я, все еще не отойдя от шока.

– Теперь уже не знаю, – вполне серьезно ответил Альгидрас.

– Ты что, волшебный? Кощей бессмертный, да? Смерть в кольце, кольцо в яйце, яйцо в утке…

Меня понесло. Альгидрас, нахмурившись, несколько секунд смотрел на меня, а потом резко встряхнул:

– Успокойся.

– Шутишь? Дай мне минуту. Только отойди. Ты меня испугал. У тебя лицо изменилось. И ты так двигался… А я еще Миролюбу не верила. А ты ведь можешь убить!

Меня так потрясло это открытие, что я обхватила себя за плечи, пытаясь унять дрожь.

– Ты очень упряма, – произнес Альгидрас, отходя на пару шагов. – Кто-то должен был показать тебе, что ты в опасности. Раз уж тебя не испугали убийцы за воротами, то я должен был.

– Ладно. Я поняла. Если что, буду прятаться в будке Серого, – рассмеялась я, хотя самой хотелось заплакать.

– Или рядом с Радимом.

– Радим не может быть при мне круглые сутки! – с раздражением откликнулась я. – Это он прислал тебя?

– Да.

Наши взгляды встретились. Я несколько секунд смотрела на него снизу вверх.

– Ты врал, – констатировала я. – Ты врал, когда говорил, что Радим будет против. Так?

– И да, и нет. Радим был против.

– А сейчас?

– Сейчас – нет, – нехотя признался он. – Ему не на кого тебя оставить.

– Почему же ты, как попугай, твердил, что он будет против?

– Были причины.

– Вот я знала, что ты так ответишь! – разозлилась я.

Даже дрожь прошла.

– Тогда не стоило спрашивать, – пожал плечами он.

Я хотела было высказать все, что думаю по этому поводу, но тут за забором послышался конский топот, как будто мимо проносилась армия.

Впрочем, не мимо. Звуки у ворот изменили характер, будто армия решила топтаться за воротами, а не двигаться дальше. Я вскочила с пенька и инстинктивно прижалась спиной к дровянице. Альгидрас нахмурился и коротко приказал:

– Стой здесь.

Одновременно с его словами в ворота громко постучали.

Мне порою так страшно, что, кажется, нечем дышать.

Я не знаю, кому можно верить, кто враг, а кто друг.

Я как будто Алиса – мне нужно быстрей бежать,

Чтоб остаться на месте. И мой заколдованный круг

Все сужается, душит, и чудятся в нем враги.

Все сильнее сжимает мне сердце колючий страх.

А потом я случайно касаюсь твоей руки –

И весь мир исчезает, как в глупых слезливых стихах.

Пальцы колет, а сердце несется, срываясь в спурт

Или, может быть, в штопор, рискуя к ногам упасть.

В заколдованном круге теперь правит бал абсурд:

Не-любовь, не-влюбленность и даже, пожалуй, не-страсть.

Я не верю тебе, ты лишь в шаге от метки «враги».

Я не верю тебе, я ищу подтверждения снам.

Но потом я случайно касаюсь твоей руки –

И взрывается мир, осыпаясь к моим ногам.

Глава 19

Серый зашелся лаем. Альгидрас скользнул по двору. Двигался он снова так же, как и несколько минут назад, когда решил меня попугать: точно перетек от поленницы к воротам. Лязгнул засов, послышалось негромкое:

– Место!

Лай сменился утробным рыком, а я стояла ни жива ни мертва и понятия не имела, что там случилось.

– Всемила, – раздался голос Альгидраса, и я удивленно моргнула, потому что он впервые назвал меня этим именем.

На непослушных ногах я двинулась на зов. Не успела я додумать мысль, что там, за воротами, уже война началась, как мне навстречу вышел Миролюб. Он широко улыбнулся мне, опасливо покосился в сторону Серого, которого Альгидрас держал за ошейник, и на всякий случай отошел подальше от будки.

– Ты уж его удержи, хванец. Ладно? Здравствуй, ясно солнышко! – произнес Миролюб, протягивая мне ромашку.

Я улыбнулась в ответ и заткнула подаренный цветок за ухо. Он деловито его поправил. От будки Серого громыхнуло цепью, и мимо нас проскользнул Альгидрас.

– Я буду за домом, – сообщил он.

– Не уходи, хванец, – сказал ему в спину Миролюб. – Негоже нам одним оставаться.

Миролюб повернулся ко мне и снова улыбнулся, и в его взгляде было столько веселого азарта, что я невольно подумала о том, что, возможно, мне и вправду придется выйти за него замуж. Я слабо улыбнулась в ответ, окинула Миролюба взглядом с ног до головы и только тут заметила, что под синим плащом виднеется кольчуга. Все дурацкие мысли тут же вылетели из головы.

– Ты почему в…

Я запнулась, не зная, как правильно это здесь называется. Улыбка слетела с его лица.

– На Красно Дворище еду. Там нынче неспокойно.

Альгидрас, вняв просьбе Миролюба, расположился в тени дуба. Прислонившись к стволу, он достал кинжал и принялся флегматично обстругивать какой-то прутик. При взгляде на кинжал я невольно поежилась и повернулась к Миролюбу.

– Береги себя, – искренне сказала я.

– Не тужи, ясно солнышко! Вернусь. Не знаю когда – на то княжья воля. Но постараюсь вскоре.

Я кивнула и глубоко вздохнула, не зная, что сказать, потому что вчера и так наговорила больше, чем нужно. Мне было за это стыдно. А еще я остро чувствовала присутствие Альгидраса, хотя тот стоял метрах в трех от нас и усиленно делал вид, что его здесь нет. Миролюб опустил взгляд, потом на миг покосился на Альгидраса и умудрился одновременно усмехнуться и нахмуриться. Похоже, он уже жалел, что попросил того остаться. Был бы хванец за домом, не было бы никому сейчас так неловко. Миролюб, словно решившись, наклонился и быстро поцеловал меня в губы, а я вдруг вспомнила утреннюю тревогу и то, как стремилась его найти во что бы то ни стало, поэтому поднялась на цыпочки и положила руки ему на плечи, отвечая на поцелуй. Я изо всех сил старалась расслабиться и думать в эту минуту только о Миролюбе. О том, что он пришел попрощаться, хотя, судя по реакции Златы, совсем не должен был: он – княжич, а так возится с какой-то девчонкой, пусть и невестой. Я уже поняла здешнюю цену мужскому вниманию: мало кто мог похвастаться искренними ухаживаниями со стороны суженого, и мне было лестно. Кроме этого, он был очень красивым и умным мужчиной, который мог вскружить голову любой девушке. Вот только голова у меня не кружилась даже сейчас, когда он осторожно целовал меня, прижимая к себе так, что я чувствовала нагретый металл на его груди. Что со мной было не так? Почему, стоило мне коснуться его плеч, как на ум сразу пришла мысль о хванце, стоявшем в нескольких метрах от нас и вынужденно наблюдавшем за этой демонстрацией нежных отношений. И отчего-то больше всего на свете мне сейчас хотелось узнать, что тот чувствует. Однако с его стороны я не улавливала ни одной эмоции.

Миролюб оторвался от моих губ и улыбнулся, а я вернулась в реальность, почувствовав, что пальцы затекли – так сильно я впилась в его плечи, покрытые жесткими звеньями кольчуги под ярко-синей тканью плаща. Он легко коснулся моих волос и заправил прядь мне за ухо.

– Пора мне, – вздохнул Миролюб. – Еще с хванцем переговорить надобно.

Я кивнула и отступила на шаг, позволив рукам соскользнуть с его плеч.

– Я у Серого буду, – объявила я и отправилась к псу, который все это время настороженно стоял, приблизившись к нам, насколько позволяла цепь.

Не дойдя до пса пары шагов, я замерла в нерешительности, потому что Серый выглядел в эту минуту страшно. Он стоял не шевелясь, но у него были совершенно дикие глаза. Однако я чувствовала спиной взгляды Миролюба и Альгидраса и понимала, что останавливаться глупо. К тому же я очень надеялась на то, что Альгидрас владеет ситуацией и он что-нибудь сделал бы, если бы считал, что мне грозит опасность со стороны Серого. Вероятно, я была безнадежно глупа, потому что все равно ему доверяла. Приблизившись к псу, я коснулась рукой вздыбленной холки. Серый словно сбросил оцепенение, встряхнулся, мотнул головой и лизнул мои пальцы. Я зарылась в густую шерсть, с облегчением осознав, что Серый признал меня настолько, что вправду защитит в случае необходимости.

Стоило мне зайти за загородку у будки, как пес попятился за мной, не отрывая взгляда от Миролюба. Миролюб оглянулся с опаской, но, видимо оценив прочность цепи, все же рискнул повернуться спиной к будке и лицом к Альгидрасу.

– Разговор есть, хванец, – негромко произнес он.

Я уже заметила, что люди, привыкшие отдавать приказы в бою, отличались тем, что совершенно не умели говорить тихо. Вот и Миролюб сейчас понизил голос, но я прекрасно слышала каждое его слово. Подобравшись вплотную к высокой загородке, я прижалась к доскам и заглянула в щель. Мужчины не могли меня видеть. Серый пыхтел у моих ног и позвякивал цепью, а я рассеянно гладила пса и что-то бормотала, чтобы со стороны казалось, будто мы с ним увлечены общением. Я не видела лица Миролюба, но отлично слышала его преувеличенно-расслабленный голос, отсюда я сделала вывод, что сам Миролюб напряжен, и с удивлением поняла, что успела его неплохо изучить за какую-то пару дней.

Альгидрас оторвался от своего занятия, отбросил прутик в сторону и демонстративно медленно поднял голову, взглянув на Миролюба. Я прижалась к доскам сильнее и почувствовала, как сучок больно впился в лоб, пришлось отстраниться и потереть пострадавшее место, с досадой думая, что уж Альгидрас-то тихо разговаривать умеет, а значит, я вполне могу не услышать половины разговора.

– Что за разговор? – откликнулся Альгидрас, и я с облегчением поняла, что говорит он так же, как и Миролюб. Вроде потише, но все слышно. Интересно, он специально, чтобы я услышала, или так получилось нечаянно?

Миролюб повертел головой, будто разминая шею. Ножны звякнули о кольчугу.

– Ты вчера складно наплел про книги да плащ. Златка, верно, слезами умылась. Да только я не Златка и не Радим. Мне тебе верить не с чего. Что под плащом было, кроме книг?

Я застыла от неожиданного вопроса. Мой взгляд метнулся к Альгидрасу. Сколько в нем еще сюрпризов? Я ожидала, что он выразит удивление, но он смотрел спокойно, чуть прищурившись, словно изучал собеседника.

– С чего ты взял, что там было что-то еще?

– У меня нет времени играть, хванец. Что там было?

– А не скажу?

– Скажи добром, – Миролюб склонил голову на бок.

Нож Альгидраса крутанулся в руке и, окончив свое движение, застыл, нацеленный на Миролюба. Альгидрас не поднял руки, но мне вдруг стало ясно, что от удара ножом Миролюба отделяет лишь миг. А еще то, как привычно лежал нож в с виду расслабленной руке, выглядело пугающе. Они оба не шутили. Альгидрас вправду умел с ним обращаться.

– Не стоит, хванец, – спокойно сказал Миролюб. – Я в кольчуге. Не успеешь. А коль успеешь, так за воротами моя дружина. Живым не уйдешь.

– Тебе уже от того проку не будет, – Альгидрас несколько мгновений неотрывно смотрел в лицо Миролюбу, а потом коротко взмахнул рукой – и мое сердце едва не остановилось.

Миролюб не дрогнул, когда тяжелый нож вошел в землю по самую рукоять в паре шагов от них обоих. Спустя миг его рука опустилась, и я только сейчас поняла, что он был готов выхватить меч.

– Свитки там были, княжич. Я писал за море. Торговцы ответы привезли. Не хотел, чтобы в Свири о том говорили.

– Хванец, скажу лишь раз: коль что за спиной Радима затеваешь, молись своим богам, чтобы смерть была быстрой.

Альгидрас выпрямился так, что даже стал казаться выше ростом.

– Я не стану делать зла.

– Поклянись.

– На чем?

– На чем клялись хваны?

Альгидрас поморщился и отвел взгляд:

– На Святыне. Но ее у меня, как понимаешь, нет.

– А если Святыни рядом не было?

– Меня воспитывал старый наемник, княжич.

Миролюб присвистнул.

– Он клялся на мече. Меча у меня тоже при себе нет, но…

С этими словами Альгидрас подошел к кинжалу, выдернул его из земли, отер лезвие о штаны и положил кинжал на ладонь, направив острие в сторону сердца. Второй ладонью он накрыл лезвие и четко произнес, глядя на Миролюба:

– Клянусь, что никогда не стану делать зла побратиму.

Что-то в формулировке этой клятвы мне не понравилось, однако Миролюб кивнул, принимая ее.

– Пора мне, – коротко сказал он. – А то изжарюсь скоро в доспехе.

Альгидрас чуть улыбнулся, отточенным жестом возвращая кинжал в ножны, а потом поднял взгляд на Миролюба и вдруг застыл. Миролюб, не замечая этого, повертел головой и потер ладонью шею так, что влажные волосы встопорщились на затылке. Он не заметил взгляда Альгидраса, а мне вдруг стало дурно. Точно так же тот смотрел на меня на берегу Стремны, когда увидел на вороте платья Всемилы нарядную вышивку. Миролюб отер лицо и наконец посмотрел на Альгидраса.

– Что? – настороженно спросил он.

– Это твоя кольчуга? – медленно спросил Альгидрас.

Миролюб окинул себя взглядом, усмехнулся:

– А не похоже?

– Пластина на вороте всегда была?

– А, ты об этом? – Миролюб потер рукой кольчугу над ключицами.

Я прильнула к забору и жутко пожалела, что не стала рассматривать кольчугу. Миролюб стоял ко мне спиной, и я понятия не имела, о какой пластине они говорят и что в ней могло так насторожить Альгидраса.

– Пластина дядьки моего, Светозара. Он в битве с кварами погиб, у отца на руках. Еще до моего рождения. А почему спросил?

– А у Светозара она от кого была? – вопросом на вопрос ответил Альгидрас.

– Не знаю. Да на что тебе? Это просто оберег, хванец.

– Дядьку-то не сберег.

– А меня сбережет, – твердо ответил Миролюб.

– Может, и сбережет, – серьезно откликнулся Альгидрас. – Чему же еще верить, как не священным словам…

– Словам? – удивленно воскликнул Миролюб. – Я думал, узор просто.

– Здесь написано: «Да не прервется род». Не снимай ее в Дворище, княжич.

– Не стану, – Миролюб замолчал, словно раздумывая, что еще сказать, а потом произнес: – Пора мне. И так задержался.

«Да не прервется род»? Я застыла, перестав дышать. На Миролюбе пластина с хванским заговором?

Миролюб круто развернулся, и я едва не упала, потому что Серый, которого я держала за ошейник, рванул в его сторону. Я едва успела ухватиться за забор свободной рукой и разжать пальцы. Цепь была длинной, и я опасалась, что Миролюб может пострадать. Серый низко зарычал. Миролюб замер как вкопанный и сделал шаг назад. Я посмотрела на Альгидраса в ожидании помощи – сама я пса не удержу.

– Псина, – доверительно начал Миролюб, весело подмигнул мне и снова посмотрел на ощерившегося Серого. – Кольчуга на мне с оберегом. Так что не рычи.

Альгидрас обошел Миролюба и крепко взял Серого за ошейник.

– Ты бы так с ним не храбрился, княжич, – проговорил он, оттаскивая пса к будке. – А то откусит еще чего.

– Так не прервется же род! – возмутился Миролюб, снова мне подмигивая.

Я чуть улыбнулась, не зная, как должна отреагировать на столь откровенную шутку, и порадовалась тому, что Миролюб отправляется в путь в приподнятом настроении. Альгидрас не отреагировал на веселое замечание, вместо этого произнес:

– Проходи, княжич. Только поторопись.

Миролюб не заставил себя уговаривать: он быстро прошел мимо рычащего пса, а я вдруг подумала, что не знаю, смогла бы я сама решиться на такой шаг. Сейчас Альгидрас удерживал пса не столько силой – силой бы он тоже ничего сделать не смог, – сколько своим умением управляться с Серым. И, проходя мимо, Миролюб не мог не понимать, что стоит Альгидрасу разрешить Серому броситься – княжество останется без наследника. И никто после не докажет, что сделано это было специально. Не удержал, и всё. Однако Миролюб шел уверенно и ни на миг не задержался. Отворив калитку, он обернулся.

– Я провожу, – спохватилась я и бросилась к выходу.

Альгидрас выпустил пса и вышел за мной. Серый не рванул за нами, как я ожидала, а стал недовольно вертеться, выбирая место, куда улечься.

На улице городской житель во мне разинул рот в восхищении. Передо мной развернулась сцена из фильма: на широкой дороге переминались с ноги на ногу, нервно всхрапывали и просто вскидывали головы длинноногие кони. Они были первыми, на кого я обратила внимание. Потом уже заметила синие плащи дружины Миролюба. Я насчитала шестнадцать воинов. Несколько человек сидели в седлах, рассеянно теребя конские гривы и поглаживая животных по шее, и перебрасывались шутками, на их лицах были улыбки. Большая же часть воинов спешилась. Неудивительно, ведь им предстояло провести в седлах не один час. Однако я заметила, что здесь были не только мужчины. То тут, то там виднелись нарядные платья. Свирские девушки миловались, как здесь говорили, с княжескими воинами. Некоторые делали это совсем уж откровенно. Я удивленно оглянулась на Альгидраса, пытаясь понять, нормально ли это, но он сделал вид, что не замечает моего взгляда. А меж тем на Миролюба как горох посыпались шутки и весьма двусмысленные намеки по поводу его долгого отсутствия. Меня поразило то, что дружина так запросто обращается к человеку, которому служит, позволяет себе шутить над ним. Кроме того, смущало, что шутки эти касались и меня. Миролюб быстро оглянулся на меня, скорчил виноватую гримасу и повернулся к воинам:

– По коням! А особо смешливые стоят на страже в утро!

Шутки тут же стихли, и воины взлетели в седла, только синие плащи взметнулись на фоне яркого летнего неба. Однако никто из них не выглядел напуганным или недовольным, на лицах играли улыбки. Словно на прогулку собирались, словно не тянули плечи тяжелые кольчуги.

Миролюб снова ко мне повернулся, и я на миг испугалась, что он меня поцелует при всех. Его воинов я, впрочем, не стеснялась. Кто они мне? А вот свирских девушек, поглядывавших на меня с явной неприязнью, развлекать сценой прощания не хотелось.

– Не тужи, ясно солнышко, – шепнул Миролюб.

– Не буду. Береги себя.

Он весело подмигнул мне, принимая поводья из рук молодого воина. Я посмотрела на его коня и вдруг поняла, что до этого дня ни разу в жизни не видела лошадей так близко. Конь Миролюба был черным как вороново крыло. Шерсть на солнце даже отливала синевой. Оттого ровная белая полоса на его боку смотрелась чужеродно, словно была нарисована. Миролюб проследил за моим взглядом и ласково провел ладонью по гладкому лошадиному боку.

– Мы с ним братья по масти, – усмехнулся он.

Я с недоумением посмотрела на Миролюба, и взгляд зацепился за седую прядь у его правого виска. Проклятые квары! В мозгу почему-то опять всплыли строки про Каменную Деву. Нужно будет как-нибудь спросить о ней у Миролюба. Вдруг он знает? Но, конечно, не сейчас.

Миролюб снова улыбнулся, взялся за луку седла и одним махом вскочил на коня. И вышло у него это так легко, будто именно для этого он был создан. Я отступила на шаг, ожидая, что он тронется с места, но он все медлил: поправил пояс с мечом, подтянул поводья, расправил плащ. Посмотрел на меня сверху вниз, и я подумала, что никогда не встречала в своем мире таких, как он. Впрочем, я не могла представить его в моем мире. Кем бы он мог быть? Не офисным же работником? Он, как и Радим, был создан для вольной жизни, для этих просторов. Вождь, ведущий за собой людей, каждый из которых готов за него умереть. Я прикрыла глаза ладонью от солнца и улыбнулась Миролюбу. Он улыбнулся в ответ с явным сожалением. Похоже, он вправду совсем не хотел уезжать, а Злата не верила, что придет проститься. Видимо, не так уж хорошо она знала брата. Или же раньше он не был таким?

– Миролюб, давай уж либо оставайся, либо девицу умыкнем. А то так и не тронемся, – прозвучал задорный голос.

Миролюб усмехнулся, не отрывая взгляда от моего лица, и спокойно произнес:

– А вот и первый доброволец на страже стоять. А, Горислав?

– Да понял я уже. – Я обернулась к говорившему и встретилась со смеющимся взглядом молодого темноволосого воина. – Только до той стражи еще доехать надобно.

Перспектива наказания совсем не испугала балагура. Он заговорщицки мне подмигнул и повторил:

– Умыкнем уже и поехали. А, красавица?

– Из-под носа у побратима? – усмехнулся Миролюб. – А отважные у меня молодцы, что скажешь, хванец? – он обратился к Альгидрасу, стоявшему за моей спиной.

– Ну, пусть попробуют, – откликнулся Альгидрас, и я тоже на него посмотрела.

Он вроде бы улыбался, но отчего-то создавалось впечатление, что он совсем не шутит, и я на миг задумалась, что было бы, если бы попробовали.

– А мы и побратима умыкнем, – не унимался бедовый Горислав. – Живой же хванец. Будет нам сказания сказывать, легенды всякие. Глядишь, и на страже стоять веселее.

Даже меня уже утомили эти однообразные шутки, а каково было Альгидрасу?

– Мне моя дружина дорога, – откликнулся Миролюб, и что-то новое появилось в его тоне. Шутки закончились. – Даже ты, Горислав. Так что нечего судьбу испытывать.

Миролюб взялся за поводья, и я заметила, что к луке его седла приделана петля, через которую продеты поводья. У других воинов такого не было. Он чуть тронул бока коня коленями – и отряд как по команде медленно сдвинулся с места. За воротами тут же зашлись лаем псы. Серый присоединился к общему хору. Конь одного из воинов испуганно дернулся и встал на дыбы. Альгидрас схватил меня за запястье и оттащил к воротам, подальше от кавалькады. Миролюб оглянулся на воина, пытавшегося усмирить коня. Тот гладил коня, что-то приговаривал, но животное не желало успокаиваться.

– Пусти в галоп, – приказал Миролюб и свернул к забору, освобождая дорогу испугавшемуся животному.

Конь самого Миролюба вел себя спокойно, словно воздух не звенел многоголосым лаем. Воины, бывшие впереди, последовали примеру княжича. Серый в яблоках конь рванул по освободившемуся коридору, и я посочувствовала воину. Когда ему теперь удастся усмирить бедное животное?

– Остальные – до ворот шагом! – скомандовал Миролюб. – Нечего пылить.

Он в последний раз обернулся и тронул коня с места. Я помахала рукой на прощание и смотрела вслед, пока синие плащи не скрылись за поворотом. Последний воин, тот самый балагур, которого Миролюб называл Гориславом, привстал в стременах и, обернувшись, задорно помахал рукой провожающим. Потом опустился в седло, ударил коня пятками – и тот эффектно встал на дыбы. Не знаю, влетело ли ему за это от княжича, но зрители получили удовольствие. Мне стало интересно, со скольких же лет мальчишки здесь сидят в седле, если умудряются вот так управлять огромным зверем одними коленями? Нужно будет спросить у Альгидраса.

Я посмотрела на хванца. Тот толкнул калитку, даже не взглянув на меня. Обернувшись на стайку девушек, оживленно обсуждавших отъезд дружины княжича, я перехватила пару неприязненных взглядов и с облегчением скользнула в оставленную приоткрытой калитку. Потрепав поднявшегося мне навстречу Серого по холке, я направилась к Альгидрасу. Тот снова пил воду у колодца, и я даже всерьез забеспокоилась, не болен ли он. Однако не успела я об этом спросить, как Альгидрас поставил кружку на выступ у колодца, круто развернулся и быстро зашагал к сараям. Я уже знала, что где-то там, как он всегда говорил, «за домом», он умудрялся спрятаться так, что и с собаками не разыщешь, поэтому бросилась следом за ним почти бегом.

– Подожди! – воскликнула я, когда он уже почти добрался до угла сарая. Я была уверена, что он не послушается, однако юноша замер, не оборачиваясь, и дождался моего приближения.

Я подошла, не отрывая взгляда от его напряженных плеч, и в нерешительности замерла, вдруг сообразив, что понятия не имею, с чего начать разговор. У меня, как всегда, был миллион вопросов. Но каждый раз, когда мы начинали общаться нормально, обязательно что-то случалось и все катилось в тартарары. Вот как сейчас.

Альгидрас не оборачивался, проявляя завидное упорство. Я вздохнула и решительно потянула его за рукав. Мокрая ткань была холодной. Он упорно делал вид, что не замечает моих действий. Тогда я выпустила рукав и, перехватив его запястье, потянула сильнее. Я прекрасно понимала, насколько обманчива его внешняя хрупкость и что, если он не захочет, я в жизни с ним не справлюсь. Однако он крутанулся на пятках, позволив развернуть себя. Он хмурился, глядя в землю. Я посмотрела на его лицо и почувствовала, что моя решимость испаряется с катастрофической скоростью.

– Слушай, – начала я и для верности дернула его за запястье, – ты сказал, что на кольчуге…

Я хотела спросить, откуда на кольчуге Миролюба может быть хванский заговор, но тут Альгидрас поднял взгляд, и я запнулась на полуслове. Он смотрел на меня с такой глухой тоской и усталостью вперемешку, что я глубоко вздохнула и выпустила его запястье, потом опомнилась, что он может уйти, и схватила вновь, только промахнулась, и мои пальцы сомкнулись на его пальцах. Я смутилась, ожидая, что он выдернет руку, но он не пошевелился. Я поняла, что выгляжу очень глупо, поэтому, чтобы хоть как-то оправдать свои действия и прервать затянувшееся молчание, посмотрела на наши руки и заметила, что это как раз его раненая рука. Повязка под мокрым рукавом наверняка промокла тоже. Я спросила почему-то шепотом:

– Можно руку посмотреть?

Он не ответил, и я, подняв голову, встретилась с его напряженным взглядом. Несколько секунд ничего не происходило, а потом он отрывисто кивнул. Я поспешно опустила голову, отчего-то жутко смутившись, закатала рукав его рубахи и начала быстро разматывать повязку. Мокрая ткань поддавалась плохо. Или же это у меня руки так дрожали? Альгидрас стоял смирно: не помогал, но и не мешал. Наконец последний слой повязки соскользнул с руки, обнажив слегка загорелую кожу. Кожа Альгидраса была светлее, чем у свирцев: видимо, с солнцем они не ладили. На руке никаких следов не оказалось, и я сперва вздрогнула, снова почувствовав мистический страх, но потом догадалась перевернуть руку внешней стороной вверх и вздрогнула еще раз, потому что руку пересекали три безобразные, грубо зашитые раны. Один из швов был покрасневшим и слегка припухшим.

– У тебя воспаление, – прошептала я, сглотнув.

В мозгу застучало: «Мы в мире, где нет антибиотиков».

– Хорошо все. Еще седмица – и пройдет, – раздалось у моего уха. Почему-то тоже шепотом.

Я подняла взгляд на хванца. Он не смотрел на меня, а я снова подумала о том, какие длинные у него ресницы. А еще у него на лице была россыпь веснушек. Едва заметных, но с такого расстояния их можно было даже сосчитать. Впрочем, считать пришлось бы очень долго: его скулы, переносица и даже губы были усеяны бледными веснушками. Я невольно улыбнулась, и он, почувствовав это, поднял вопросительный взгляд.

– У тебя веснушки.

В серых глазах отразилось недоумение.

– Пятнышки на лице. У нас это называется…

– Я знаю, что такое веснушки, – откликнулся он. – Просто…

Его взгляд скользнул по моему лицу, а губы тронула смущенная улыбка.

– У тебя тоже. Да они почти у всех летом.

Я кивнула и в смятении опустила голову, чувствуя сильное волнение. Как нелепо. Кажется, я все-таки не погорячилась вчера, когда пришла к неутешительным выводам о природе своих эмоций по отношению к этому мальчишке. Глубоко вздохнув, я вновь посмотрела на рубцы и деловито спросила:

– Ты хоть мажешь чем?

– Да, – кашлянув, ответил он.

Я почувствовала, что уши начинают гореть. Впрочем, это можно было списать на жару.

– А швы снимать надо?

– Сегодня буду.

– Тебе помочь?

Вопрос сорвался с губ раньше, чем я успела подумать. Как я помогу, если даже при виде этого шва едва дышу? Голова уже начинала кружиться.

– Мне помогут, – раздалось над ухом.

– А… Хорошо.

Я вздохнула с облегчением.

– А кто тебе зашивал?

Зачем я это спрашивала? Медицинские подробности меня совсем не интересовали, но я держала его за руку и совершенно очевидно просто оттягивала момент, когда придется эту руку выпускать. Он тоже не спешил отнимать ладонь, позволяя вертеть ее и так и этак.

– Сам, – коротко ответил он, и я даже сначала не поняла, о чем он, а потом вздрогнула, осознав, что он сам зашивал себе раны. Горло перехватило.

– А чем? – в ужасе спросила я, поднимая на него взгляд.

– Жилами, – все так же шепотом ответил он и добавил: – Эй, хорошо все. Ты вся белая. Перестань.

– Даже спрашивать не буду чьими, – дрожащими губами улыбнулась я.

– Не спрашивай, – он усмехнулся в ответ.

Я вдруг остро почувствовала, что мы стоим очень близко друг к другу и Альгидрас смотрит прямо мне в глаза. Вообще, эта его привычка была крайне раздражающей. Мужчины обычно сползали взглядом вниз: кто к губам, а кто и того ниже. Альгидрас же смотрел так, как, вероятно, смотрел, натягивая тетиву, – прямо в цель. И мое сердце колотилось где-то в горле. Это было неправильно. Слишком сильно. Я первой отвела взгляд, вновь посмотрев на его руку, которую я, оказывается, перевернула ладонью вверх. Видимо, инстинктивно желая убрать рубцы подальше от глаз. Если бы я умела читать по ладони. Куда приведет его эта их Святыня?

– У нас есть люди, которые умеют читать судьбу по ладони, – пробормотала я. – Вот это, кажется, линия жизни.

Я провела пальцем по его ладони, и его рука дернулась.

– Щекотно.

– Хотя, может, и не жизни, а ума. Я и в этом не сильна. Так странно, что здесь оказалась я. Я не могу принести никакой пользы, – задумчиво закончила я.

– Ты ошибаешься, – неожиданно ответил Альгидрас. – Ты очень многое изменила здесь, сама не замечая. И это то, для чего ты здесь.

Я нахмурилась и подняла на него взгляд:

– О чем ты?

– О многом, – серьезно ответил он.

Он чуть потянул руку, пытаясь ее отнять. Я не позволила, сжав его пальцы.

– Ответь!

– А ты сама подумай на досуге, – в его взгляде появилось знакомое напряжение. Таким он становился, когда речь заходила о…

– Ты о Миролюбе?

Он не ответил. Все так же молча смотрел, не отводя взгляда.

– За что ты его не любишь?

Мне хотелось получить подтверждение своим догадкам. Что я буду делать с этим потом, я понятия не имела.

– А с чего мне его любить? – не отводя взгляда, произнес Альгидрас.

– Он славный.

– Тебе, может, и славный. А как по мне, так просто сын князя. А князь не жалует Радима. Да и всю Свирь в придачу. Так с чего мне радоваться княжичу?

– Неправда! Миролюб совсем не похож на отца. Не верю, что ты этого не видишь. Я знаю его каких-то несколько дней и то заме…

– Ну, так ты в том знакомстве весело время коротаешь, – перебил он меня.

– Альгидрас, – я снова пресекла его попытку выдернуть руку, на сей раз почти силой переплетя наши пальцы и крепко сжав их. Наверное, ему было больно, – мне было, но он никак этого не показал.

– Войди наконец в мое положение, – попросила я. – Миролюб – жених Всемилы. Как еще я должна себя вести? Мне что, бегать от него? Кричать «помогите» каждый раз, когда он рядом?

Он жестко усмехнулся:

– Я не уверен, что мне бы понравился твой мир. У вас так легко целуют без любви…

– А ты любил женщину, с которой вступил в обряд? Вы, я так понимаю, не только целовались, – парировала я, наблюдая за тем, как каменеет его лицо.

Я не хотела причинять ему боль, но, черт возьми, он сам обвинял меня неизвестно в чем…

– Обряд – это другое, – зло произнес он и с силой выдернул руку из моих пальцев, так, что у меня даже суставы хрустнули.

Я пошевелила занемевшими пальцами, чувствуя, как меня захлестывает волна гнева. Да кто он такой, чтобы меня осуждать?! Как у него – так «это другое», а как дело касается меня – так сиди на лавке и ни шагу за ворота. Да еще и рта не раскрывай.

– Другое? Ты меня бесишь своей привычкой выворачивать все так, как тебе надо. Привязанности у тебя нет – только обряд, жены нет – только ребенок! У тебя на все готовые ответы. И везде ты ни при чем! – выпалила я и, еще не договорив, поняла, что натворила.

Альгидрас сперва непонимающе нахмурился и открыл рот, чтобы ответить что-то явно нелицеприятное, а потом вдруг вся кровь отхлынула от его лица, и он прошептал побелевшими губами:

– Что ты сказала?

– Я… я… ерунду какую-то брякнула, – пролепетала я. – Не знаю с чего. Просто ты меня разозлил и…

На этот раз он схватил меня за запястье так, что сразу перекрыл ток крови. Да им тут и жгуты накладывать не нужно с такой силищей. В моем мозгу трепыхались бредовые мысли, в то время как я смотрела в его расширившиеся глаза и пыталась вытащить руку из захвата.

– Мне больно, – наконец проговорила я, пытаясь второй рукой разжать его пальцы. Пальцы раненой руки, между прочим. Здоровой он мне вообще руку бы сломал?

Вдруг он зажмурился, опустил голову и, резко выдохнув, разжал руку. Я отшатнулась и принялась растирать запястье. Он стоял неподвижно, лишь тяжело дышал. Я наблюдала за тем, как он старается взять себя в руки, и думала, что у него где-то спрятан нож и что я круглая идиотка, а еще что я… И тут он поднял голову. Если до этого мне казалось, что я видела в его глазах тоску, то я глубоко ошибалась. Ничего я не видела. Я отшатнулась, потом бросилась к нему и протянула руку, чтобы коснуться плеча, но так и не решилась.

– Альгидрас, – прошептала я. – Прости. Я… я не должна была ничего этого говорить. Я дура. Я… никогда больше…

– Ты что-то видела? – глухо спросил он, и под этим взглядом я не смогла соврать. Я глубоко вздохнула и прошептала:

– Сегодня ночью я видела во сне, как погибла ваша деревня. Я…

– Продолжай!

Он изменился до неузнаваемости. Не было смущенного мальчика, который стоял передо мной еще пару минут назад. Черты лица заострились, губа была закушена, а его взгляд я бы даже не взялась описывать.

– Это было очень страшно, – прошептала я, все еще надеясь отыскать в этом человеке недавнего мальчика, которого мне очень хотелось уберечь от боли. – Я не думаю, что стоит.

– Я уже это видел, – спокойно сказал он, хотя в глазах было столько всего, что мне едва удалось вдохнуть – так перехватило горло. – Меня уже не удивишь. К тому же ты сама говорила, что, возможно, так мы сможем понять, для чего ты это видишь. Разве нет?

Лишенный всяких интонаций голос звучал ровно, будто у робота. Я сглотнула и поняла, что спорить с таким Альгидрасом бесполезно.

– Я была… Вчера ночью мне снилось прошлое. Твое и Всемилы.

– Сначала – про деревню, – он не повысил голоса, но слова прозвучали приказом.

– Я… да… Я просто объяснить хочу. Вчера я была в теле Всемилы. Я слышала ее голос, видела ее мысли. А сегодня я… была в теле женщины. Я бежала по тропинке к деревне. Я… знала, что там идет бой. И знала, что там убивают. Я не могу, Альгидрас, – взмолилась я, чувствуя, что опять начинаю дрожать, несмотря на полуденный зной. – Можно я не буду?

– Нельзя, – жестко сказал Альгидрас. – Ты же хотела разобраться. Вот и будем разбираться. Я принесу тебе воды.

С этими словами он направился к колодцу, на ходу разворачивая закатанный мною рукав и укрывая рубцы плотной тканью. Я смотрела на то, как он достает воду, переливает ее в кружку, и понимала, что только что совершила чудовищную ошибку. Он не должен был это узнать! Это знание не принесет ничего, кроме боли!

Альгидрас вернулся с кружкой, почти спокойно протянул ее, расплескав мне на руку совсем немного. Я сделала глоток ледяной воды, чувствуя, как зубы стучат о край кружки, и жалобно попросила:

– Может, не стоит?

– Садись и рассказывай, – холодно откликнулся он.

Я вздрогнула. Он знал, что ему предстоит услышать, и прекрасно понимал, чего мне стоит это рассказывать. И ему было откровенно плевать на мои эмоции. Он не собирался жалеть меня, и я в очередной раз подумала, что совсем его не знаю и абсолютно не понимаю, чего на самом деле можно от него ожидать.

Вздохнув, я опустилась на лавку и начала свой чудовищный рассказ, стараясь говорить коротко, но он прервал меня и потребовал рассказывать все в подробностях. И тогда я зажмурилась и начала говорить. Я чувствовала, что по моим щекам текут слезы, но даже не пыталась их стереть. Я говорила и говорила, заново переживая смерть близких мне людей и свою собственную, и казалось, конца не будет этому рассказу. Я боялась открыть глаза, потому что с ужасом осознала, что все-таки это был не сон. Поняла это по тому, как прервалось дыхание Альгидраса на моменте, когда я описала девушку в белых одеждах, которая спускалась по тропке. И когда я сказала, что я, то есть не я, конечно, а женщина из сна, выглядывала среди выживших его, Альгидраса, как мечтала, чтобы он был жив, как молила богов об этом и жалела, что он не успел узнать о ребенке, Альгидрас просто перестал дышать. Не выдержав, я распахнула глаза и повернулась к нему всем корпусом. Слезы мешали смотреть, и мне пришлось вытереть их рукавом. Он сидел на лавке в полуметре от меня, уперев локти в колени и запустив пальцы в волосы. И то, как он обхватил голову и монотонно покачивался вперед-назад, заставило меня безотчетно коснуться его напряженного плеча. Он вздрогнул всем телом, как от удара, и резко отодвинулся, едва не свалившись с лавки. Потом вскочил и отошел прочь. После круто развернулся и, подойдя ко мне, остановился в паре шагов. Я смотрела на него снизу вверх, ожидая крика, обвинений, и понимала, что заслужила все это. Но он вдруг протянул руку и коснулся моих волос, потом объявил: «Веточка».

Продемонстрировав сухую ветку, извлеченную из моих волос, он улыбнулся и ровным голосом сказал:

– Спасибо. Прости, что схватил за руку.

Он указал взглядом на мое запястье. Совсем не на то, за которое схватил. Потом снова улыбнулся и добавил:

– Я за домом буду.

И ушел так стремительно, что я не успела ничего произнести. Впрочем, я и не знала, смогу ли хоть что-нибудь теперь ему сказать, потому что перед глазами все еще стояло его лицо: пепельно-белое, с иссиня-черными тенями под глазами. Я-то всегда думала, что книжное «осунулся» предполагает бессонную ночь, часы горьких раздумий. А тут всего несколько минут моего чудовищного рассказа – и вот результат.

Я медленно встала, поняла, что все еще сжимаю в руках кружку, и плеснула холодной воды на ладонь. Умылась, вздохнула и посмотрела на сарай, за которым он скрылся. Мне безумно хотелось пойти за ним и попросить прощения за все, что случилось, но я понимала, что это бесполезно. Уже ничего не изменить. И простить такое вряд ли можно. К тому же что ему все мои извинения и сочувствие, пусть даже искреннее? Он только что снова пережил гибель всех, кого знал и любил, а еще я получила ответ на свой вопрос, был ли он женат… Не знаю, что там с браком, но в его жизни была женщина, которая ждала от него ребенка. Господи, как же это страшно – всё потерять!

Я резко почувствовала дурноту. С трудом вдыхая раскаленный воздух, я никак не могла надышаться. Голова кружилась, и я уже не понимала от чего: либо от голода, потому что я так и не позавтракала толком, либо от жары, потому что сидела на солнцепеке, либо от нервного истощения. Мысли о Святыне вылетели из головы. Какая, к черту, Святыня, если у нас только что рухнул мир?! Я встала и на нетвердых ногах двинулась к дому, решив спрятаться в покоях Всемилы до вечера. Может, завтра все будет проще? Может, мне не придется встречаться с ним пару недель и все забудется? Может, окажется, что этого дня не было? Может, я вообще проснусь в своей кровати в доме родителей? Я бы все на свете сейчас отдала, чтобы это было так.

– Пусть что-нибудь случится, – бессильно прошептала я и вдруг подумала, что о том же просила перед появлением лодьи.

Не успела я дойти до крыльца, как одновременно произошли две вещи: Серый весь подобрался и низко зарычал, а в ворота постучали. Я вздрогнула и оглянулась на пустой двор, почти ожидая, что Альгидрас будет там и решит вопрос. Но его, конечно, не было. Стук повторился, Серый снова утробно зарычал. Я медленно двинулась через двор, ожидая, что стучавший уйдет, но тот все не унимался.

Подойдя к калитке, я нерешительно тронула тяжелый засов. Рядом со мной напряженным изваянием замер Серый. Шерсть на его холке вздыбилась, а сам он беззвучно скалился. Он ведь защитит? Я снова оглянулась на двор. На этот раз он не был пустым. Альгидрас шел по направлению ко мне медленным шагом. Он все еще был бледен, но в его движениях снова появилась звериная грация: он опять точно плыл по воздуху. Так же, как в моем сне плыла женщина в белых одеждах, спускавшаяся в гибнущую деревню хванов.

Сильнее обхватив засов непослушными пальцами, я потянула его вверх, не отрывая взгляда от хванца, пытаясь прочесть по его лицу, что нас всех ждет. Сейчас и вообще. И в этот момент я вновь почувствовала, как натягивается ткань Мироздания, как дрожит раскаленный воздух и эта дрожь передается мне.

Альгидрас напряженно приблизился, не отводя взгляда от калитки. Его рука скользнула к поясу, доставая уже знакомый кинжал.

Серый зарычал, засов выскользнул из моих обессилевших пальцев, и я наконец обернулась к пришедшим.

Первое, что я испытала, – невероятное облегчение, потому что в широком проеме стоял Радим. И только взглянув на его лицо, я почувствовала, как сердце, словно ледяной рукой, сжало страхом. Радим молча шагнул во двор и перехватил ошейник настороженно замершего Серого.

– В дом иди, – негромко бросил он в мою сторону и потянул Серого за загородку, на ходу наматывая цепь на тяжелый крюк, вбитый в стену дровяницы.

Я с тревогой смотрела на то, как укорачивается цепь Серого, и понимала, что это может означать только одно: во двор должны войти чужаки. Вновь вернулось утреннее предчувствие, что после отъезда Миролюба случится что-то страшное.

Отступив на шаг, я скрылась из поля зрения Радима за загородкой и бросила взгляд на улицу. Там стояли воины в синих плащах и несколько человек в красных. Мое сердце ухнуло в пятки. Все-таки это случилось. Кто-то, кто видел Всемилу мертвой, решил довести дело до конца. Что там говорил Альгидрас? Здесь о таком даже боятся подумать? Видно, кто-то набрался-таки храбрости или же желание погубить Всемилу пересилило все страхи. И только потом до меня дошло, что Радим приказал мне идти в дом.

Я медленно обернулась к Альгидрасу и поняла, что пришли не за мной, но вместо облегчения меня сковал такой ужас, что я вдруг подумала, что уж лучше бы пришли за мной, чтобы все закончилось и мне бы уже не было так страшно. По глазам Альгидраса я поняла, что он знал о том, что будет. Потому и держал дистанцию, рассказывал все эти байки про Святыню и предания.

Радим молча отступил в сторону, и воины хлынули во двор, словно синее море. Их оказалось много. Я насчитала десять человек. Зачем так много? Я снова оглянулась на Альгидраса. Он выглядел бы неправдоподобно юным, если бы не взгляд.

Взметнулся синий плащ, сброшенный с плеч твердой рукой и тут же подхваченный стоявшим позади дружинником, и воин, с которым Альгидрас состязался в стрельбе, – Борислав, кажется – выступил вперед, положив ладонь на рукоять меча:

– Брось нож, хванец.

Краем глаза я увидела, как Радим сделал шаг в сторону Борислава, но тут же его перехватил воин в красном плаще. Я с трудом узнала Улеба – таким осунувшимся и суровым он выглядел. Я сделала еще один шаг назад, прижимаясь к дровянице и понимая, что уйти уже не могу, потому что тогда мне придется пройти мимо Альгидраса, на которого сейчас все смотрели.

Альгидрас медленно наклонился и положил нож на землю. Не было в этом жесте ничего залихватского, не то что тогда, когда он отбросил нож по просьбе Миролюба. Так же медленно он выпрямился, глядя в глаза Бориславу. Прочих он будто не замечал. Борислав резко взмахнул рукой – и четыре воина приблизились к Альгидрасу. Несмотря на то что он был один и безоружен, в их движениях сквозила опаска. Словно они ожидали, что он в состоянии испепелить их взглядом. Альгидрас не шевелился и все так же не сводил взгляда с Борислава. Тут один из воинов оглянулся и неуверенно спросил:

– А как его, Борислав? Все же не просто дружинник.

Он растерянно указал взглядом на деревянные колодки, которые сжимал в руках. Мне стало нехорошо, потому что дело принимало какой-то совсем уж скверный оборот. Правда, я даже не подозревала, что дальше станет еще хуже, а Альгидрас, видимо, подозревал, потому что он ощутимо дернулся, когда Радим выступил вперед и хмуро произнес:

– Убери это. Он и так пойдет.

Я покосилась на Радима. Оружия при нем не было, но если дело дойдет до рукопашной, то я не была уверена, что поставила бы на воинов князя. Княжеский дружинник неуверенно опустил колодки, но Борислав жестко произнес:

– Он преступник. А для всех преступников закон един.

– Как бы не пришлось за слова ответить, Борислав, – недобро прищурился Радим. – Его вина не доказана пока.

– Будешь спорить со словом князя? – с ноткой веселья в голосе поинтересовался Борислав, оборачиваясь к Радиму всем корпусом и демонстративно еще крепче сжимая рукоять меча.

Я увидела, как Улеб сжал запястье воеводы и как Радим одним выверенным движением стряхнул захват. Вот почему он говорил уходить в дом. Не только потому, что не для моих глаз. Здесь могла начаться настоящая бойня.

– Приказ князя, – повторил Борислав.

На его губах играла легкая улыбка. Так улыбаются люди, чувствуя свою безнаказанность. А может, он радовался предстоящей драке. Разве их здесь поймешь?

– Он – побратим воеводы, Борислав, – Улеб говорил негромко, но от его голоса мороз шел по коже. – Даже князь не может приказать вести его в колодках, как раба.

– Князь может приказать все что вздумается, – одними губами улыбнулся Борислав, а в глазах уже собиралось что-то темное, злое. – Здесь всё его.

– Не в Свири, Борислав. И ты это знаешь, – с предупреждением в голосе произнес Радим.

– Измена? – прищурился Борислав.

– Уговор! – эхом откликнулся Радимир. – Ты не заберешь его отсюда в колодках. А может, вообще не заберешь, – закончил воевода.

Лязгнул меч, скользнувший из ножен воина, стоявшего позади Борислава. Тихо звякнула кольчуга на плечах ближайшего ко мне дружинника. И только тут я поняла, что они все в доспехах. Они шли на бой. Против безоружных свирцев.

– Стойте!

Голос Альгидраса прозвучал неправдоподобно звонко, совсем по-мальчишески. И, повернувшись на его окрик, я вдруг поняла, что он испуган. Или же просто сильно взволнован. Он выдохнул и, будто на что-то решившись, шагнул вперед, не обращая внимания на лязганье мечей. Почти все дружинники князя достали оружие.

Альгидрас сделал еще шаг и остановился, выставив раскрытые ладони в сторону Борислава, словно успокаивая дикого зверя. Четыре дружинника в синем, стоявшие рядом с Альгидрасом, не спешили пустить в ход мечи – держали их нерешительно опущенными, словно разом разучились ими пользоваться. Как бы они ни храбрились, а напасть на живого хванца, видно, не позволяли давние страхи. Может, это спасет Альгидраса? Это и еще побратимство, которое, совершенно очевидно, погубит Радима. В этот миг я не думала ни о каких Святынях.

Альгидрас четко произнес:

– Борислав, я призываю тебя в свидетели. И тебя, Улеб. И… – взгляд Альгидраса скользнул по мужчинам, мазнул по мне, даже не задержавшись, и наконец остановился на молодом воине, который еще два дня назад завороженно слушал легенды и смотрел на Альгидраса почти как на божество, – тебя. Тебя как звать?

– Радо… Радолюб, – едва слышно произнес тот, сглотнув. Альгидрас отрывисто кивнул и торжественно проговорил:

– Борислав, Улеб и Радолюб, призываю вас в свидетели…

– Не вздумай! – прорычал Радим, делая шаг к Альгидрасу, но тот только взмахнул рукой. И столько было в этом жесте, что Радим обреченно замер, сжав кулаки.

– Я разрываю побратимство с воеводой Свири Радимиром, связавшее нас на свирской лодье, свидетелем чего был кормчий Януш. Да будет этот след, – Альгидрас поднял повыше ладонь, которую пересекал ровный шрам, – лишь следом от ножа и ничем больше. Я выражаю свою добрую волю, о которой никогда не пожалею.

Альгидрас замолчал, тяжело переводя дыхание, а меня накрыло волной его эмоций, потому что сейчас ни о каком самоконтроле с его стороны речи не шло. Я едва не задохнулась, почувствовав его горечь и обреченную тоску. А еще ему было страшно. И мне тоже было очень страшно.

– Всё так? – немного растерянно спросил Альгидрас, оглядывая дружинников.

– Всё так, – негромко произнес Улеб, подходя к Радиму и беря воеводу за запястье. И в этот раз Радим не стал вырывать руку. Он тяжело шагнул назад, словно отшатываясь от Альгидраса.

– Дурья башка, – только и смог произнести он. – Ты же и дня теперь не проживешь.

И было это сказано так страшно и обреченно, что у меня перехватило горло. Улеб же добавил:

– Слышу твою волю.

– Слышу твою волю, – едва слышно прошептал Радолюб.

– Слышу твою волю. Ну вот и разрешилось все, – хлопнул в ладоши Борислав, и все вздрогнули от резкого звука.

Я с ненавистью на него посмотрела, ожидая увидеть торжество на его лице, но тот казался разочарованным, и я вдруг поняла, что он рассчитывал на стычку с Радимом. Это и была цель князя?

Молодой Радолюб шмыгнул носом. Все, казалось, находились в замешательстве, пока Борислав не прикрикнул:

– Ну, долго стоять будем? Вяжи!

Все очнулись и разом задвигались. Альгидраса схватили за плечи и грубо рванули назад. Он не сопротивлялся и, когда перед ним возник дружинник с колодками, молча вытянул руки вперед. Два воина набросили ему на руки деревянные колодки и стали связывать их грубой веревкой. Я в ужасе смотрела на то, как струганые дощечки сдавливают запястья, тревожа свежие швы, которые как раз сегодня нужно было снять. Картинка начала расплываться, и я даже не успела испугаться того, что упаду в обморок, когда поняла, что это просто слезы мешают смотреть. Я моргнула, сфокусировавшись на его сбитых костяшках, в то время как в голове стучало точно набатом: «Это все неправда! Неправда!»

Альгидраса в тишине вытолкали за ворота. Радим дернулся, точно хотел остановить, но не стал вмешиваться – то ли Улеб сильнее сжал его руку, то ли сам передумал.

– Осторожнее, – хмуро проговорил Улеб воинам. – Ранен он.

– Это уже неважно, – ровно сказал Борислав, не встречаясь взглядом с Радимом.

Он вышел со двора последним из дружинников князя и, судя по напряженной спине, видимо, до последнего ждал удара. Однако не обернулся. Радим медленно вытянул руку из хватки Улеба и, прежде чем выйти за ворота, размотал цепь Серого.

И только когда он, разом почернев лицом, вышел на улицу, я едва слышно прошептала:

– За что его?

Улеб вздрогнул и резко обернулся, точно только сейчас увидел меня здесь. Впрочем, вероятно, так и было, потому что видели меня лишь Альгидрас и четверо воинов, которые его окружали. У всех остальных я стояла за спинами. Разве что Борислав мог заметить, когда оборачивался к Радиму. Впрочем, до девки ли, жмущейся к дровянице, ему было?

– Тут была? Эх, девки-девки, – покачал головой Улеб и двинулся за Радимом.

– Улеб! За что? – я догнала старого воина и вцепилась в его рукав почище репейника.

– За убийство воина из дружины княжича.

– Не может быть! – воскликнула я, но Улеб не обратил на мои слова никакого внимания. Только кивнул на ворота:

– Запри, – и вышел на улицу.

Двигаясь точно во сне, я заперла тяжелый засов и прислонилась лбом к теплым бревнам. Серый ткнулся под колени, и я покачнулась, ухватившись за ржавую скобу.

– Не может быть, Серый! Миролюб ведь сказал, что никто не узнает! Никто не должен был узнать! – крикнула я, не заботясь о том, что меня могут услышать. И сползая по стене, давя в себе беззвучные рыдания, я вдруг поняла, что это все моя вина. Не приди я тогда ночью к Альгидрасу, ничего бы не было.

А вслед за этой мыслью пришла другая. Никто, кроме Миролюба, не мог обвинить Альгидраса в убийстве. «Никому нельзя верить, – всплыло в моей голове. – Ты должна позаботиться о себе и о Радиме».

Сжимая в горсти длинный мех на загривке Серого, я зажмурилась. Прядущая меняет судьбу, подхватывает нить, когда та готова оборваться. Моя цель – защитить Радима. Я понимала, что так фанатично цепляюсь за это только лишь для того, чтобы не вспоминать взгляда серых глаз и россыпи веснушек. Как они это делают? Как им удается перешагивать через себя, через то, что рвет душу, чтобы следовать своему предназначению?

Ткань Мироздания снова натянулась. Раскидистый дуб перед моим взором начал расплываться, и дело было не только в слезах. В этот миг я поняла, что ничего еще не закончено. Все в моих руках и… в старых свитках.

«Да будут добры к тебе боги тех мест, где ты нашел приют, брат Альгар.

Дурные вести дошли до нашего берега, а значит, сбылось пророчество и народ хванов отправился к праотцам. Я скорблю вместе с тобой, брат. Брат Сумиран и я почли бы за честь вновь разделить с тобой пищу и кров, но Святыни решили по-своему.

Не из письма ты должен был узнать правду. Видят боги, я хотел бы сказать тебе все это, глядя в глаза, ибо то, как расстались мы годы назад, терзает меня, брат. Однако я пишу тебе не для того, чтобы разбередить твою рану, равно как и не для того, чтобы напомнить о прошлом, хотя мне хотелось бы верить, что годы смягчили твое сердце и ты вспоминаешь обо мне без былой ненависти. Что касается меня, то я давно не держу на тебя зла, и не потому, что смирен духом: сам знаешь, что это не про меня, но я вправду простил тебя, ибо допускаю, что, возможно, был неправ, пытаясь уберечь тебя от опасных знаний. Разум не подвел тебя – легенды о святых островах вправду разнятся между собой. Та, что ты знал с детства, говорила о Святыне любящей и бережной, укрывающей надежной дланью от тысячи смертей весь хванский род, и каждый из вас знал и верил: да не прервется род. Другая же легенда – та, что тебе так и не довелось дочитать (прости меня, брат, но я не мог поступить иначе), гласит, что Святыня справедлива и укрывает надежной дланью род правителя до Ночи искупления, «когда из обновленного рода выйдет один, расколотый надвое, омытый кровью и скорбью, и пойдет по пути, указанному Святыней, до заката дней».

Я знаю, что злость коснется твоей души, когда ты прочтешь это. Однако прошу: смири ее, брат. Не нам с тобой судить порядок вещей. Святыня дает защиту, но берет за то плату. Посмотри на это так: твоя жизнь принадлежит Святыне, однако Святыня же и даровала тебе саму жизнь. Сперва тем, что море подарило старосте хванов ту, что стала твоей матерью, а потом тем, что ты не погиб на острове. Хваны были обречены, ибо Святыне было предначертано покинуть те места. К тому моменту, когда ты прочтешь эти строки, море заберет остров хванов так же, как забрало остров кваров, когда другая Святыня покинула его. Да, ты не ошибся тогда: была еще одна Святыня. Но о том говорить больше нет смысла. Святыня создает место, Святыня создает род, что хранит ее. Святыня уходит – место гибнет, но род живет.

Я корю себя за то, что не нашел верных слов, когда ты был рядом и еще готов был слушать. В свое оправдание могу лишь сказать, что я не мог рассказать тебе о том, что случится с островом хванов: это не принесло бы ничего, кроме боли, ибо нельзя предотвратить то, что предначертано. Поверь: я чувствую твои боль и гнев. Ведь я – часть тебя. И ни одному из нас этого не изменить, как бы ты ни хотел обратного. Твои злые слова были сказаны сердцем, а сейчас, прошу, обратись к разуму. Разве Святыня, создавшая и защищавшая род веками, не имеет полного права вершить его судьбу? Они ведь не дети ей, Альгар, – слуги.

Смири гордыню, брат. Ты не волен выбирать. И никогда не был волен.

Торговцы увезут дюжину моих писем в разные концы света. Одно из них непременно найдет тебя, ибо сказания не лгут. Я пишу тебе открыто, потому что теперь ты вправду последний, кто может прочесть язык хванов.

Теперь о главном: я, как и ты, должен делать то, что предначертано.

Посему именем Священного знака, связавшего нас, и волей, данной мне Святым огнем, говорю тебе: отныне ты – хранитель Священного шара. Ибо сказано предками: да не прервется род правителя. Следуй зову Святыни и помни, что отныне ты не волен свернуть с этого пути. Призываю в свидетели Святой огонь и закрепляю заговор Священным знаком.

Вот и все, Альгар. Ты не младший брат мне больше. Теперь мы равны. И я покривлю душой, если скажу, что рад этому, ибо может статься, что мы будем служить разным целям.

И пусть это не то, чего я должен тебе желать, но я скажу: да будет легок твой путь, Альгар. И эти свои слова закрепляю Священным знаком.

Да не прервется род.

Алвар».

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Иллюстрация обложки Антейку

Иллюстрация форзацев пихта

Леттеринг Vit

Внутреннее оформление Tom Arrow

Корректоры Татьяна Чернова, Лилия Семухина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Лодья (ладья) – морское и речное парусно-весельное судно славян VI–XIII вв., затем поморов, приспособленное для дальних плаваний. Длина до 20 метров, ширина до 3 метров. Принимала до 60 воинов. Вооружение: таран, метательные машины. Строительство лодий прекращено в России в начале XVIII в. (Морской словарь).

Content

Наталья Способина
Прядущая. И оживут слова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Над книгой работали

Сноски