Райнер Цительманн

ГИТЛЕР:

мировоззрение революционера

«Прогресс познания в исторической науке обычно происходит по мере появления новых источников или новых мыслей. В случае с книгой Райнера Цительманна присутствует и то и другое: автор обращается со своими оригинальными вопросами к материалу, который еще не был проанализирован. Таким образом, впервые все речи и сочинения Гитлера, все его записи и разговоры, известные или неизвестные, опубликованные или неопубликованные, систематически анализируются, чтобы ответить на главный исследовательский вопрос о том, был ли Гитлер революционером или реакционером… Это делается в манере, близкой к источнику и рефлексивной, критической и творческой, надежной и смелой…»

Клаус Хильдебранд, «Süddeutsche Zeitung»

«Сила этой работы заключается в том, что автор без предубеждения… ознакомился с источниками и разложил их по полочкам. Выведение внутренней логики и рациональности основных принципов Гитлера — это законное и, по большей части, успешно осуществленное предприятие. Тот факт, что Гитлер имел собственные концепции внутренней, экономической, социальной и общественной политики, которые были… последовательными, до сих пор не получил достаточного признания. Это существенная заслуга».

Йост Дюльффер, «Frankfurter Allgemeine Zeitung»

«Главный результат работы таков: Гитлер считал себя революционером без всяких „если“ и „но“. Тезис Дарендорфа и Шёнбаума о том, что национал-социализм оказывал революционное и модернизационное воздействие на социальную сферу, на самом деле не намереваясь этого делать, должен быть пересмотрен. Напротив, на основе многочисленных высказываний Гитлера Цительманну удается доказать, что „фюрер“ стремился к коренному преобразованию существующих условий на политическом, социальном и экономическом уровнях».

Уве Бакес, «Der Tagesspiegel»

«Эта работа потребует от всех, кто интересуется Третьим рейхом, переосмыслить свои представления и пересмотреть доказательства, на которых эти представления основаны. Для любой книги сделать это сегодня само по себе является большим достижением. Безусловно, со стороны любого ученого было бы крайне неразумно игнорировать нарисованный здесь портрет Гитлера просто потому, что он не соответствует его или ее собственным предубеждениям».

Герхард Л. Вайнберг, «Военно-исторические сообщения»

ГИТЛЕР И НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМ В НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИОГРАФИИ[1] (1996–2020)

Это не биография Гитлера, а исследование его целей и мировоззрения, особенно в области социальной, экономической и внутренней политики. Каковы были взгляды Гитлера на экономику? Каков был его взгляд на современное индустриальное общество? Что он думал о капитализме и социализме, о рыночной и плановой экономике, о частной собственности и национализации? Каковы были его взгляды на социальные слои немецкого общества — рабочих, буржуазию, средний класс и крестьян? Каковы были его социально-политические идеи? Что именно он имел в виду, употребляя термин «Volksgemeinschaft»? Как он позиционировал себя в политическом спектре: что он думал о социал-демократии, коммунизме и фашизме?

Со времени первой публикации настоящей книги 30 лет назад не появилось ни одной работы на эти темы, но, конечно же, потоком пошли книги и статьи о Гитлере и национал-социализме. Попытка оценки всех этих исследований и комментирования всех противоречий означала бы выход далеко за рамки моей книги. Тем не менее на следующих страницах я хочу рассмотреть некоторые важные работы о национал-социализме и биографии Гитлера, в особенности те из них, чьи результаты связаны с постановкой вопросов, лежащих в основе настоящей книги.

Книга, 5-е издание которой читатель держит в руках, писалась в 1985–1986 гг. под руководством Карла Отмара барона фон Аретина в качестве диссертации в Техническом университете Дармштадта. В ней впервые были исследованы и реконструированы на основе большого количества источников социальные, экономические и внутриполитические взгляды Гитлера. В то же время, благодаря более внимательному, чем раньше, анализу социально-революционных мотивов мировоззрения Гитлера, она должна была способствовать пониманию привлекательности национал-социализма и эффективности его воздействия на массы. Появившись впервые в 1987 г., книга получила, по преимуществу, высокую оценку в кругах исследователей[2], и после основательного изучения новейших литературных источников я могу сказать: результаты выдержали проверку временем, а значимость поставленных в ней вопросов подтверждается целым рядом новых исследований[3].

Исходным пунктом моего анализа был вывод о том, что те компоненты мировоззрения Гитлера — антисемитизм и идеология жизненного пространства, — на которые до сих пор в основном обращали внимание исследователи, не были причиной привлекательности национал-социализма и эффективности его воздействия на массы, тем более что в речах Гитлера с 1929 по 1932 г. они практически не играли никакой роли. Попытки объяснений, выделявшие прежде всего иррациональные аспекты, по моему мнению, не являлись убедительными. Я же, напротив, подчеркивал социалистические и революционные мотивы в мировоззрении Гитлера, а также обещанное продвижение по социальной лестнице в качестве существенных причин притягательности национал-социализма.

К совершенно сходным результатам — правда, с другой точки зрения — пришел в 1996 г. Уильям Бруштейн в своей книге «The Logic of Evil. The Social Origins of the Nazi Party, 1925–1933». «Мой главный тезис заключается в том, — пишет Бруштейн, — что масса последователей нацизма была мотивирована в основном обычными и рациональными факторами, а именно своими материальными интересами, а не иррациональной привлекательностью или харизмой Гитлера»[4]. Антисемитизм — тут Бруштейн явно со мной согласен[5] — играл в период подъема НСДАП с 1929 по 1933 г. второстепенную роль[6].

На основе анализа наборов данных, собранных им и Юргеном Фальтером, Бруштейн выяснил, что 40 % лиц, вступивших в НСДАП с 1925 по 1933 г., были рабочими. Еще раньше Юрген В. Фальтер выяснил, что число рабочих в электорате НСДАП было гораздо выше, чем предполагалось до сих пор[7]. Бруштейн показывает, что среди членов НСДАП число квалифицированных рабочих было явно выше числа неквалифицированных рабочих[8]. Как раз для этих групп рабочих обещанный Гитлером подъем по социальной лестнице — тема, играющая большую роль в настоящей книге, — был особенно привлекательным. «Стремление к экономическому прогрессу и ощущение того, что НСДАП, единственная среди партий рабочего класса, отвечала этому стремлению, сделали НСДАП привлекательным вариантом для миллионов немецких рабочих»[9].

С тезисами моей книги совпадают и выводы Бруштейна: «Сочетая националистическо-этатистское мышление с креативной кейнсианской экономической теорией, НСДАП, как никакая другая партия, создала программу, которая решала материальные проблемы многих немецких рабочих»[10]. Антисемитизм, супернационализм и ксенофобия, пишет Бруштейн, «сыграли незначительную роль в становлении НСДАП». Гораздо важнее было другое: «Только нацистская партия разрабатывала экономические программы, которые, по мнению многих немцев, смогли устранить их недовольство или обеспечить средства для большей социальной мобильности»[11].

В 2020 г. было опубликовано новое новаторское исследование Юргена Фальтера о членах НСДАП. 30 января 1933 г., в день назначения Гитлера канцлером, НСДАП насчитывала 900 тыс. членов. К моменту распада Третьего рейха в 1945 г. эта цифра достигла почти 9 млн человек. Или, другими словами, к концу войны в Германии примерно каждый седьмой избиратель, имеющий право голоса, был членом партии.

После своего реформирования в 1925 г. НСДАП принимала новых членов из широких кругов населения всего в течение 12 из последующих 20 лет. Раз за разом прием в члены НСДАП приостанавливался. В «Майн кампф» и ряде ранних выступлений Гитлер уже разработал теорию «исторического меньшинства». Фальтер основывает свое изложение этой теории главным образом на главе VI.2 данной книги: историческое меньшинство должно состоять из «мужественных» людей, готовых пойти на большие жертвы, как личные, так и ради своей карьеры. По мнению Гитлера, до прихода политического движения к власти, в период, когда ему оказывают ожесточенное сопротивление «система истеблишмента» и другие оппоненты, оно неизбежно будет привлекать только «смелых» членов. Однако после захвата власти Гитлер предупреждал в «Майн Кампф», что «все большее число оппортунистов будет вступать в партию, преследуя свои личные выгоды или делая карьеру». И на самом деле именно так и произошло. После 30 января 1933 г. в притоке новых членов все более заметную роль играли оппортунизм и карьерные амбиции: только с 30 января по конец апреля 1933 г. в НСДАП вступили 1,75 млн новых членов, после чего прием в партию был приостановлен. Но, несмотря на регулярное прекращение приема, численность членов партии продолжала расти.

После войны многие члены партии заявляли, что их заставили вступить в партию. Несмотря на обширный анализ, Фальтер не находит никаких доказательств, подтверждающих эти утверждения. На самом деле члены партии имели полную возможность выйти из нее и аннулировать свое членство. В период с 1925 по 1945 г. из НСДАП вышли в общей сложности 760 тыс. членов, 250 тыс. до января 1933 г. и почти полмиллиона членов покинули партию во время нацистской диктатуры.

В предыдущих исследованиях утверждалось, что именно средний класс был решающей социальной опорой национал-социализма как с точки зрения членов партии, так и с точки зрения избирателей. Многие из этих социологических теорий основывались на очень скудных массивах данных. Некоторые из них основывались даже не на данных, а на предположениях. В своем исследовании Фальтер проанализировал самую большую и наиболее полную выборку из двух центральных картотек членов НСДАП. Как показывает Фальтер, после 30 января 1933 г. в партию вступило непропорционально большое количество «белых воротничков» — лиц свободных профессий и государственных служащих. Тем не менее доля рабочих в НСДАП всегда была гораздо выше, чем считалось ранее. Как и среди избирателей партии, около 40 % членов НСДАП составляли представители рабочего класса. По своему социальному составу НСДАП не была ни рабочей партией, ни партией среднего класса, скорее это была «всеобъемлющая партия протеста».

Мужчины были представлены в партии гораздо сильнее, чем женщины, что характерно и для других политических партий Веймарской Германии.

Однако в чем НСДАП отличалась от других партий, так это в молодости своих сторонников. В первые годы большинство новых членов партии были моложе 30 лет, в том числе многие даже моложе 25 лет. Затем, по мере старения партии, средний возраст ее членов увеличивался. В связи с этим после второй приостановки приема новых членов в 1942 г. в партию принимались только выпускники Гитлерюгенда и БДМ (Союз немецких девушек, отделение Гитлерюгенда исключительно для девушек), а также лица, прошедшие войну и уволившиеся из вермахта. Партия должна была оставаться молодой.

По мнению Фальтера, не существовало единого, всеобъемлющего мотива стать национал-социалистом. Определенную роль играл Антисемитизм, но в основном среди сторонников так называемой старой гвардии, вступивших в партию до октября 1928 г. Согласно одному из расчетов, приведенных Фальтером, 50 % людей старше 40 лет и всего 26 % людей в возрасте от 20 до 40 лет назвали враждебное отношение к евреям основным мотивом вступления в партию. Несомненно, НСДАП была антисемитской партией, но Гитлер знал, что антисемитизм мобилизует лишь меньшинство избирателей. В отличие от раннего периода существования НСДАП, в конце 1920-х годов Гитлер в своих выступлениях не акцентирова антисемитские мотивы. Вместо этого он уделял гораздо больше внимания своим социальным обещаниям.

Одновременно с идеалом «Volksgemeinschaft» (национальной общности) нередко возникало стремление к отмене привилегий и сложившейся классовой системы. Часто встречаются упоминания об общности фронтовиков, о стремлении к уничтожению классовых барьеров и социальной справедливости для всех классов. Сочетание национализма и социализма в названии, а также политическая программа партии были основными факторами, повышавшими привлекательность НСДАП[12].

В этом вступительном обзоре я занимаюсь исследованиями темы «Гитлер», появившимися с 1996 г., поскольку по предыдущим годам имеется отличная работа Джона Лукача «Гитлер. История и историография», вышедшая в 1997 г. одновременно в Америке и Германии. Это историографический труд, дающий представление о проводимых по всему миру исследованиях темы «Гитлер», и одновременно попытка сделать резюме. Кроме того, Лукач демонстрирует сделанные им на основе этих исследований выводы. При этом он следует интерпретации, разработанной мною в настоящей книге. «Не только огромный поток источников, исследовательских работ и прочих писаний о Гитлере, но и определенная точка зрения приводят меня к ошеломляющему выводу: Гитлер был, быть может, самым популярным революционным вождем современного мира»[13].

Необходимо по-новому взглянуть на то, кем был Гитлер и что означают понятия «прогрессивный» и «современный». Лукач подчеркивает «современные», «социальные» и «прогрессивные» аспекты мировоззрения Гитлера «не для того, чтобы преуменьшить их серьезность, а чтобы, напротив, сделать понятной опасную притягательную силу, которую они имели в прошлом (а иногда и как минимум потенциально могут иметь в настоящем)»[14]. Лукач пришел к выводу, «что Гитлер был новым видом революционера, популистским революционером в демократическую эпоху, несмотря на все еще имевшиеся тогда более старые элементы германских учреждений и германского общества, многие из которых он сумел инструментализировать в своих целях»[15]. По мнению Лукача, Гитлер не был реакционером; напротив, он видел в реакционерах своих самых опасных врагов в Германии. Надо ловить Гитлера на слове, чтобы его понять, полагает Лукач. «Следовало бы обращать внимание на то, что он имел в виду. Революционер хочет не только повести государственный корабль по другому курсу; он хочет преобразовать общество»[16].

Лукач считает, что мое исследование о самоидентификации Гитлера в качестве революционера содержит ряд выводов, имеющих «бесспорную значимость». Сюда он относит прежде всего вывод о том, «что Гитлер действительно был революционером и что, следовательно, его цели и представления о будущем были современными вне зависимости от того, какие традиционные немецкие корни они могли иметь. Поэтому и его представления и планы по преобразованию германского общества были современными»[17]. Кроме того, Лукач согласился с моим выводом о том, «что Гитлер, в противоположность широко распространенному мнению, не был невеждой в экономических вопросах и они не были ему безразличны»[18].

Лукач использует понятие, которое я сам не использую в моей книге, но которое, однако, спустя десятилетия употребляется всеми, а именно понятие «популист». Гитлер, пишет Лукач, «был популистом. Он верил в суверенность народа, выступал за современный популизм и не был старомодным демагогом». Правда, замечает Лукач, популисты существовали и до Гитлера, но Гитлер понял, «что современный популизм по самой своей природе должен быть националистическим и, что еще важнее, национализм должен быть популистским»[19]. Лукач не собирался с помощью этой категоризации приукрасить образ Гитлера. Напротив. Он постоянно называл себя «реакционером» и одним из первых историков предупредил об опасностях современного популизма.

В 2001 г. вышел написанный Ульрихом фон Хелем обзор работ о национал-социализме. К моим тезисам Хель относится более критично, чем Лукач, признавая, однако, что ими я «оживил работу исследователей»[20]. Согласно Хелю, я исхожу из трех «предпосылок»[21]: «1. отрицания закрепившегося в качестве нормы понятия модернизации; 2. разрыва утвердившейся связи между модернизацией и демократизацией; 3. сомнений по поводу тезиса о непреднамеренном модернизирущем влиянии национал-социализма, каковой тезис он [Цительманн] описывает как целенаправленно сформулированный»[22]. Кроме того, как верно резюмирует Хель выводы моего исследования, я придерживаюсь мнения, «что мысли Гитлера содержали, кроме хорошо известных целей в сфере внешней и расовой политики, также и заслуживающие серьезного внимания идеи в сфере экономики, общественных отношений и внутренней политики и даже что диктатора следует рассматривать как социального революционера и сознательного модернизатора, а главная цель завоевания нового „жизненного пространства“ на востоке определялась в первую очередь не расовой идеологией, а экономическими соображениями». На эти соображения, продолжает Хель в своем обзоре исследований, следует возразить, что из-за фиксации исключительно на фигуре Гитлера остаются без внимания внешние факторы, имеющие неоспоримое собственное значение[23]. Эти справедливые выводы Хеля и реакцию исследователей на них я рассмотрю ниже.

Мировоззрение Гитлера и национал-социалистическая идеология

В заключении к настоящей книге я констатировал, что не существовало какого-то «одного» национал-социалистического мировоззрения; поэтому я использовал понятие «гитлеризм». Мировоззрение других национал-социалистов не являлось предметом моей работы, но в главе V.3 я показываю, что между мировоззрением Альфреда Розенберга и Генриха Гиммлера, которое Гитлер критиковал как «мистицизм», и его собственными воззрениями имелись существенные различия.

Риккардо Бавай с полным правом заявлял, что подчеркивание разнородности системы национал-социалистического мировоззрения не означает «оспаривание силы воздействия идей, которые также определяли действия национал-социалистов и решающим образом влияли на возникновение национал-социалистического движения». Он полагает, что неправильно не принимать всерьез исследования истории фашистских идей, считая такие исследования академическими играми в бисер, тем более что ведущие деятели национал-социалистического движения сами «имели вполне четкое мировоззрение»[24].

Это доказывается в написанной в качестве докторской диссертации (в том числе у Грегора Шёльгена и Ганса-Ульриха Тамера) работе Франка-Лотара Кроля «Утопия как идеология», заполнившей важный пробел в научных исследованиях. Помимо идеологии Гитлера, Кроль проанализировал также идеологии Розенберга, Рихарда Вальтера Дарре, Гиммлера и Йозефа Геббельса. Кроль решил исследовать идеи этих пяти национал-социалистов, поскольку в отношении них действует двойной критерий — мощное идеологическое воздействие и фактическая вовлеченность в конкретный процесс принятия политических решений в Третьем рейхе[25].

Кроль отмечает, что между этими национал-социалистическими «пионерами мысли» было мало общего, если не считать уверенности в том, что построение национал-социализма означает фундаментальный эпохальный поворот во всемирной истории, который должен создать «нового человека» и «новый мир»[26]. Кроль показывает, что за этой — с моей точки зрения, весьма малой — общностью скрывались существенные различия. Например, Гитлер считал «всякие мечтания по поводу германского духа, каковые были распространены прежде всего в кругах гиммлеровских СС, а также в рамках отстаиваемой Дарре идеологии „крови и почвы“, безвкусными частными закидонами далеких от жизни и реальности сектантов, вредными для конечных целей национал-социализма»[27]. «В противоположность напрашивающимся и широко распространенным паушальным оценкам Гитлеру был мало симпатичен мир германского духа»[28].

Что касается анализа мыслей Гитлера об истории и его политических представлений о мире, то в работе Кроля обнаруживаются не только многочисленные совпадения с результатами моей работы, но и некоторые отличия. Кроль также соглашается с тем, что, согласно одной из существенных базовых идей Гитлера, эра буржуазии — прогнившей, дряхлой и трусливой — подходит к неизбежному концу[29]. Говоря о гитлеровской «теории о конце буржуазной эпохи», Кроль указывает на то, что этот аспект представления Гитлера о буржуазии впервые был подробно рассмотрен мною, критикует, однако, тот факт, что в моем анализе не учитывается идеологический и исторический контекст этой точки зрения[30].

Кроль считает, что историческая исключительность «народного государства», якобы связующего противоречия интересов разных слоев, и тем самым всемирно-историческая эпохальность появления национал-социализма «лежат для Гитлера в социальной сфере». Он добавляет, что «современные» компоненты намеченной при этом Гитлером социальной программы, которая должна была устранить унаследованные классовые различия, постоянно имели «кроме своего программного содержания, к которому он относился совершенно серьезно, и определенный инструментальный характер»[31].

Совпадения с моим трудом имеются и относительно взглядов на «модернизм» Гитлера. Беря, правда, это понятие в кавычки, Кроль, однако, решительно возражает таким авторам, как Ганс Моммзен и Йенс Альбер, критикующим мои выводы и отрицающим наличие у Гитлера и национал-социализма этого признака. Кроль указывает на многочисленные доказательства модернизма Гитлера, и вот его критическое замечание: «Непонятно (и является, по всей видимости, следствием идеологически запрограммированной слепоты в отношении источников), когда представители определенного направления исследований на фоне множества подобных высказываний упорно отказываются признать за идеями Гитлера элемент специфической формы современного „модернизма“. <…> В этой связи, — полагает Кроль, — следует скорее спросить себя, не характеризует ли Гитлера его интерес к достижениям и изобретениям индустриального века как представителя того распространенного в конце XIX столетия оптимистического взгляда на прогресс, против которого выступали как раз предполагаемые „антимодернисты“ внутри национал-социалистического движения с их в то время анахронистскими, а сегодня зачастую выглядящими почти „современными“ (например, экологическими) аргументами»[32]. Мысль, что Гитлер был в этом отношении, хотя того и не признавая, «все же дитя XIX века», встречается и в настоящей работе[33].

По многим другим пунктам также есть соответствия между реконструкцией взглядов Гитлера на историю у Кроля и выводами настоящей книги — например, когда Кроль справедливо подчеркивает большое значение его теории «исторического меньшинства». На центральной роли теории «исторического меньшинства» в мышлении Гитлера я останавливаюсь подробно в главе VI.2.

Различия между моей работой и работой Кроля имеются и в оценке роли экономических вопросов в мышлении Гитлера. Я показываю, как сильно влияли экономические соображения и экономико-политические убеждения Гитлера на его взгляды, в том числе и именно для обоснования его цели завоевания «нового жизненного пространства на востоке»[34].

Барбара Ценпфенниг выпустила в 2000 и 2001 гг. две книги, посвященные реконструкции мировоззрения Гитлера на основе его книги «Майн кампф». Принимать Гитлера всерьез, стремиться к объективной реконструкции его мировоззрения и ориентироваться на его мышление — этот подход роднит ее книги с моей. «Даже знание об ужасах, порожденных правлением Гитлера, не оправдывает замену анализа морализаторством. В конце концов, комментарий — если он хочет быть научным — должен стараться быть справедливым по отношению к тексту, и это самый большой вызов»[35].

Ценпфенниг следует герменевтической методике, т. е. пытается понять «Майн кампф» изнутри. Ее комментарий «относится к тексту как к тексту и исследует его с учетом внутренней структуры»[36]. Она стремится «путем интенсивного проникновения в мысли Гитлера и их анализа… реконструировать мир таким, каким он ему представлялся»[37]. Ценпфенниг подчеркивает — так же, как Эберхард Йекель и я, — внутреннее единство мировоззрения Гитлера[38]. Она выступает против тезиса, согласно которому мышление Гитлера представляет собой грубую смесь стереотипов XIX в., и приходит к выводу, что оно является скорее «удивительно логичной мировоззренческой системой»[39].

В своей книге «„Майн кампф“ Гитлера. Интерпретация», вышедшей в 2000 г., она объективно отражает мои исследования. Ценпфенниг справедливо подчеркивает, что, реконструируя мировоззрение Гитлера, я осознавал, что «тематизирую лишь часть общей концепции»[40]. Тут и начинается ее критика: «Как можно, однако, правильно анализировать часть, не исследуя ее функцию внутри целого?»[41] Так, например, полагает она, следовало бы исследовать связь между антисемитизмом Гитлера и анализируемыми мной социальными, экономическими и внутриполитическими целями.

Фактически это насущная необходимость. Цель, состоящая в том, чтобы охватить мышление Гитлера целиком, как раз и не может быть достигнута анализом, опирающимся полностью или преимущественно лишь на один его текст, а именно на «Майн кампф». Как ни подчеркивай внутреннюю логику, последовательность и константы мышления Гитлера, нельзя упускать из виду, что его взгляды — как и у большинства политиков — в течение десятилетий менялись во многих аспектах. Я показываю это в опубликованной на с. 557–576 статье, посвященной обоснованию мотива «жизненного пространства» в мировоззрении Гитлера.

Среди исследователей наблюдаются две крайности: одни — как, например, Моммзен или Велер — решительно отказываются от того, чтобы заниматься мышлением Гитлера, которое они называют путаным и не имеющим значения для понимания истории национал-социализма. Другие — например, Йекель или Ценпфенниг — берутся за изучение мышления Гитлера, однако слишком односторонне опираются на немногие источники (прежде всего на «Майн кампф»), пренебрегая вопросом о том, как оно развивалось. Удивленные и, быть может, каким-то образом даже очарованные внутренней логикой и связностью его мышления, они проходят мимо того, чтобы в достаточной степени учесть противоречия и линии развития во временном аспекте.

В настоящей книге демонстрируется на нескольких примерах — например, с учетом взглядов Гитлера на экономику, — что его мышление вполне было подвержено изменениям и было бы неверно отождествлять взгляды Гитлера начала 20-х годов со взглядами конца 30-х. Какому-либо исследователю стоило бы однажды проанализировать мышление Гитлера преимущественно в аспекте перемен — при всех основных константах.

В то время как книги Ценпфенниг содержат целый ряд заслуживающих внимания мыслей — например, ее тезис, что «расизм Гитлера лишь относительно обусловливался биологически[42], — книга Ларса Людике о «Мировоззрении Гитлера» (2016) не содержит новых или развивающих данную тему выводов. Правда, он справедливо замечает, что нельзя выводить мышление Гитлера только лишь из «Майн кампф», поскольку эта книга «представляет собой всего лишь текст, отсылающий к источникам»[43]. Однако сам он совершает в точности ту же ошибку, реконструируя представление Гитлера о завоевании жизненного пространства исключительно на основании отрывков из «Майн кампф»[44].

Людике следует за высказываниями Гитлера в «Майн кампф» и повторяет его тезисы о «еврейском большевизме», в которые сам Гитлер, однако, — как я доказал на основе многочисленных документальных источников[45] — самое позднее в 1939 г. уже не верил, хотя продолжал и дальше придерживаться их по пропагандистским причинам. Существенное обоснование его целей в отношении «жизненного пространства» заключалось не в его расовой идеологии, а в экономических соображениях, что доказывает более точный анализ его публичных и непубличных высказываний, в том числе и во временном контексте.

В отличие от того, что утверждается в предисловии, книга Людике не основывается на анализе всех высказываний Гитлера. Кроме того, игнорируются либо остаются очевидно неизвестными автору результаты уже проведенных исследований. Так, например, в списке литературы отсутствуют важные сочинения Баркая (1975) и Крюгера (1980) об экономических взглядах Гитлера, а также мои книги и статьи; не учитывается и их содержание.

В 2010 г. вышла книга Тимоти Райбека «Книги Гитлера. Его библиотеки — его мышление». Август Кубицек, друг Гитлера в юношеские годы, вспоминал: «Книги, всё книги и книги. Я не могу представить себе Адольфа без книг. <…> Книги были его миром». Эта страсть к книгам, продолжает Кубицек, не имела никакого отношения к релаксации или удовольствиям; это «была серьезнейшая работа»[46]. Гитлер собирал книги, его библиотека насчитывала 16 300 наименований[47]. В налоговой декларации Гитлера расходы на книги были третьей по размеру статьей[48].

Сам он утверждал, что прочитывал за ночь минимум одну книгу, иногда и больше[49]. Одну из основных частей библиотеки составляли 7000 книг по военным вопросам; примерно 1500 были посвящены архитектуре, театру, живописи и скульптуре; было много работ и о питании[50]. Богато были представлены также книги по социологии[51], произведения его любимого Карла Мая, биографии, детективы и книги по эзотерике и об успехе[52]. Зато заметно мало было романов, пьес и сборников стихов[53].

То, что Гитлер невероятно много читал, прежде всего по ночам, бесспорно; трудно, однако, установить, какие книги он действительно прочел. Исследование Райбека дает достаточное представление о предпочтениях Гитлера, но практически не содержит надежной информации о развитии его мировоззрения. Трудно выяснить, какие книги решающим образом повлияли на его мышление, прежде всего в зрелые годы. Распространенная ошибка заключается в том, что исследователи опираются на прочитанный материал, нашедший отражение, например, в «Майн кампф», и на основании этого материала делают вывод об источниках, на которых Гитлер построил свое мировоззрение; при этом не учитывается, что большинство книг, оказавших влияние на его мышление, Гитлер прочел уже после того, как написал «Майн кампф». Этот недостаток касается и книги Райбека, который концентрируется на «доказуемо прочитанных Гитлером источниках, прежде всего из „времен борьбы“, и, насколько это возможно, нащупывает привычки молодого читателя Гитлера»[54].

Дискуссия о книге Гёца Али «Народное государство Гитлера»

В 2005 г. вышла книга берлинского историка Гёца Али «Народное государство Гитлера». Она получила широкий отклик далеко за пределами научного мира, рецензировалась и обсуждалась в ведущих немецких ежедневных и еженедельных газетах. В отличие от моей книги или работы Кроля темой Али было не мировоззрение Гитлера, а вопрос о связи между преступлениями национал-социалистического режима и лояльностью значительной части населения. Между тем его ответ демонстрирует много параллелей с тезисами моей книги о самоидентификации Гитлера как революционера.

Поэтому ниже мы остановимся на этом подробнее. НСДАП, говорит Али, представляла «одну из социальных и национальных революционных утопий прошлого <XX> века. Это делало ее популярной»[55]. Задача его книги заключалась в том, чтобы «взглянуть на господство национал-социалистов как на национальный социализм»[56].

Али подчеркивает «многочисленные заимствования национального социализма из запаса левых социалистических идей»[57]. Организатор массовых убийств евреев Эйхман, пишет Али, неоднократно подчеркивал в своих воспоминаниях: «Мои интуитивные политические ощущения лежали слева, подчеркивая социалистическое как минимум не меньше, чем националистическое»[58]. Привлекательность национал-социализма для миллионов немцев, продолжает Али, заключалась в «обещанном народу равенстве». «Для тех, кто принадлежал к большой группе, в расовом отношении определяемой как единая, — а это были 95 % немцев, — все различия уменьшались в рамках отношений внутри группы. Устранение сословных различий, на которое была направлена политика государства, начинало ощущаться в государственных молодежных организациях, в Имперском трудовом фронте, в крупных партийных организациях и постепенно даже в вермахте»[59].

В моей книге я показываю, что Гитлер видел себя социальным революционером, испытывающим сильные эмоции в отношении «трусливой буржуазии», и столь же энергично хвалил рабочих, которым он обещал возможности продвижения по социальной лестнице и равные шансы. Я, напротив, или занимался поверхностно, или вообще не занимался вопросом о том, насколько эти идеологические убеждения Гитлера соотносятся с реальными социальными изменениями с 1933 по 1945 г. Для Али, однако, это является предметом рассмотрения. Гитлер добился того, «что ни крестьяне, ни рабочие, ни мелкие и средние служащие и чиновники не были хоть в какой-то значительной степени обложены военными налогами. <…> Национал-социалистическое руководство было непреклонно, принимая на основе расового принципа решения в отношении евреев, так называемых неполноценных, а также чуждых народов, и столь же решительно, руководствуясь классовыми принципами, распределяло в рамках внутренней политики нагрузки в пользу социально более слабых»[60].

Али показывает, что германские рабочие, а также большие группы служащих и чиновников до 8 мая 1945 г. «не выплачивали ни пфеннига прямого военного налога»[61]. Он говорит о «налоговой доброте в отношении масс»[62]. Параллельно с этим осуществлялась «налоговая жесткость в отношении буржуазии», т. е. той общественной группы, которую Гитлер — как это описано в главе Ш.3 моей книги — презирал до глубины души. Одним из многих примеров налоговой нагрузки на состоятельных граждан, приводимых Али, является так называемый налог на домовладение, составивший для немецких домовладельцев в конце 1942 г. 8 млрд рейхсмарок[63]. «Никогда за все время правления национал-социалистов не обсуждался закон, который привел бы к хоть сколько-нибудь похожей нагрузке на рабочих. Напротив, в дискуссии вокруг налога на домовладения наглядно отражается принцип взваливания на материально более обеспеченных граждан также и явно более высокой доли военных расходов»[64].

Али демонстрирует, что социальное уравнивание, с одной стороны, и жестокая «аризация», с другой стороны, соответствовали друг другу, и показывает, в каких масштабах осуществлялась национализация собственности европейских евреев в пользу большинства германского населения. Политика уничтожения и социально-политические инициативы не противоречили друг другу, а были переплетены. «За счет национальных экономик всех оккупированных и зависимых стран, рабочей силы миллионов занятых принудительным трудом, аризированной собственности убитых евреев и голодной смерти миллионов людей, особенно в СССР, нацистское руководство создало основу для того, чтобы предоставить массам немцев возможность непосредственно пользоваться материальными плодами завоевательных походов»[65]. Так национал-социализм оказывается в одном ряду с другими социалистически ориентированными тоталитарными системами. «Различаясь по методам, но так же нередко за счет третьей стороны, мобилизация масс становится ядром политических идей ХХ столетия. Национальный социализм НСДАП является частью этого континуума»[66].

В какой связи находятся тезисы Али с тезисами моей книги? В книге показано, что левые социалистические элементы в мышлении Гитлера играли гораздо большую роль, чем это предполагалось до сих пор. Расовые теории не были в центре моего исследования, поскольку уже имелось много надежных работ по его расово-политическим представлениям. Али объясняет, как переплетались расовая идеология и социально-революционные цели Гитлера. Читая книгу Али, я обнаружил высокую степень соответствия между системами идей Гитлера, которые я реконструирую в своей книге[67], и описываемой Али социальной реальностью Третьего рейха.

Тем не менее тезисы Али вызвали и возражения. Некоторые исследователи не соглашались с тем, что положение рабочих в Третьем рейхе действительно улучшилось. Хахтман, например, пишет в рецензии на книгу Али, что номинальные зарплаты до уплаты налогов — и в еще большей степени заработки после уплаты налогов — еще в 1943 г. были явно ниже уровня 1929 г.[68]Прежде всего, выражались сомнения, что фактические изменения в социальной структуре Германии были настолько сильны, как это утверждает Али. Будущие исследования должны будут показать, преувеличил или нет Али масштаб социальных перемен и перераспределения.

Нередко при обсуждении книги Али критикуется то, что Али вообще не утверждал. Речь идет, например, об указаниях на то, что в Третьем рейхе по-прежнему существовали классы и социальные противоречия. Хахтман выступает как против тезиса Али об «услужливой диктатуре», так и против старой точки зрения (например, у Ганса Моммзена), согласно которой народная общность была в первую очередь пропагандистским продуктом и носила всего лишь демагогический характер. Традиционные элиты, пишет Хахтман, «не хотели подвергаться нивелировке, и ни один представитель нацистского режима не думал о том, чтобы растворить, например, экономические и научные элиты вместе с широкими рабочими слоями в безликой массе»[69]. Хахтман выступает, таким образом, против толкования, которого не придерживаются ни Али, ни я или другие авторы.

То, что пишет Хахтман, соответствует скорее тому, что я анализировал в своей книге как социальные цели Гитлера, а именно что общество (не отменяя классы) «[должно быть] социально проницаемым по принципу „Дайте дорогу толковым“». При этом, продолжает Хахтман, общество нацистского государства отличалось от других обществ с высокой степенью индустриализации «строгим отгораживанием от „расово неполноценных“»[70]. В этом отношении я не вижу противоречия ни с критикуемыми Хахтманом тезисами Али, ни с результатами моего исследования мировоззрения Гитлера.

Непонятно, например, и следующее критическое замечание Франка Байора и Михаэля Вильдта: «В отличие от выдвигаемого Гёцем Али тезиса о том, что социалистическая эгалитарность была характерным признаком „народной общности“, для нацистской народной общности, пропагандистский образ которой ставил во главу угла преодоление классовых барьеров и народное единство, было характерно структурирование нового неравенства, а инклюзия „соотечественников“ шла рука об руку не в последнюю очередь с масштабными процессами исключения»[71]. Ничего из этого Али не отрицал, так что постулирование противоречия непонятно.

Крайне отрицательное суждение Винфрида Зюсса также опирается на само собой разумеющиеся элементы, которые на самом деле означают консенсус и, следовательно, не годятся в качестве возражений против тезисов Али: «…нацистская социальная политика не следовала за базовым движением всеохватывающего включения, а характеризовалась острым напряжением между социальным включением и доходящим до уничтожения человеческих жизней исключением»[72]. И если Зюсс пишет, что «народное государство Гитлера» «фундаментально отличалось от универсалистского социального государства Веймарской республики»[73], то Али вряд ли стал бы против этого возражать.

Как часто, к сожалению, бывает в современных исследованиях, в дискуссии вокруг тезисов Али также сыграли роль политические взгляды. Али подчеркивал, например, что нацистское руководство реализовывало принцип «сильные плечи должны нести много, слабые меньше» эффективнее, чем любое социал-демократическое правительство послевоенного времени. Социал-демократически ориентированные историки восприняли это как провокацию. Велер, например, недовольно замечал, что у Али обнаруживается в качестве «красной нити странная критика социального государства». Велер считает, напротив, «социальное государство — обуздание природного частного капитализма — величайшим достижением политической культуры Европы в прошлом столетии»[74]. Хахтман также критиковал Али за то, что тот якобы «хочет подпитать „нынешний демонтаж“ социального государства историческими „аргументами“ и пробить еще один проход для неолиберализма»[75].

Я считаю такие политические аргументы и проявления вероисповедания — независимо от того, с какой стороны они исходят, — помехой для исторической дискуссии, поскольку они информируют нас о личных политических взглядах участников дискуссии, а не о том, «как все было на самом деле» (Леопольд фон Ранке). Ведь спор должен был бы идти именно об этом, а не о политическом вероисповедании исследователей[76].

«Народная общность» — мифы, обетование, реальность?

Нынешние исследователи национал-социализма — при всех различиях — в значительной степени переключились с террора и сопротивления на другие темы. Петер Фрицше констатировал в 2009 г.: «Сегодня доминирующая интерпретация сместилась в противоположную сторону, подчеркивая общую легитимность нацистской революции»[77]. Исследователям более раннего времени, резюмировал Ян Кершоу в 2011 г., «было трудно признать популярность режима в 30-е годы и понять причины этой популярности, восторг, эйфорию, чувство подъема, надежды на будущее и личное участие тех миллионов, которым годы с 1933 по 1939 г. казались „хорошими временами“». При этом вряд ли можно спорить с тем, продолжает Кершоу, что утопические представления национал-социалистов о будущем имели решающее значение для популярности и успеха режима до середины войны[78].

В последние годы все активнее прокладывал себе дорогу подход, связанный преимущественно с поиском причин привлекательности национал-социализма, а не с концентрацией на репрессиях и сопротивлении. Ульрих Герберт констатировал в 2011 г.: «Не вопрос о масштабах репрессий против населения Германии стоит теперь на переднем плане, а вопрос о том, почему режим, прежде всего в период примерно с 1936 до 1943 г., пользовался такой широкой поддержкой»[79].

Многочисленные работы доказывают как важность такой постановки вопроса, так и то, что одностороннее выдвижение на первый план только элементов репрессий ведет в никуда. Например, в 2016 г. в результате эмпирических исследований членства НСДАП Юрген Фальтер пришел к выводу, что давление, конечно, имело место, но никого не принуждали вступать в НСДАП. «Как бы ни различались мотивы вступления в партию, оно почти всегда осуществлялось на основании индивидуального решения»[80].

Настоящая книга призвана внести вклад в лучшее понимание привлекательности национал-социализма и эффективности его воздействия на массы, обращая внимание на социальные цели и революционные мотивы в мировоззрении Гитлера. В главе Ш.4 («Понятие „народная общность“ в мировоззрении Гитлера») указывается на главное значение этого понятия для его мышления и для эффективности влияния национал-социализма на массы. В 2011 г. Ян Кершоу отмечал «вездесущность концепции „народной общности“ в современной дискуссии о Третьем рейхе»; при этом он различает три варианта употребления этого понятия. «Народная общность», пишет он, употребляется, во-первых, для характеристики изменившегося соотношения сил в обществе; во-вторых, как понятие «аффективной интеграции», причем подчеркивается мобилизующая сила представления об улучшенном обществе будущего; и, в-третьих, для описания эксклюзии и инклюзии как отличительных признаков национал-социалистического общества[81].

В уже цитированной книге «Народная общность. Новые исследования об обществе национал-социализма», вышедшей в 2009 г., Байор и Вильдт указывают на то, что «представление о „народной общности“ было огромной мобилизующей силой не только как двигатель успеха избирательной кампании национал-социалистов до 1933 г., но и прежде всего в период после прихода к власти»[82].

Детлеф Шмихен-Акерманн описывает две «крайности» в дискуссии исследователей: «Была ли она [народная общность] фактически не что иное, как бессодержательная „фальшивая упаковка“, миф, не имеющий существенного значения и без конца, но в значительной степени безуспешно, повторяемый режимом? Или же позиции и убеждения людей, их практические действия в буднях диктатуры действительно представляли собой начало чего- то подобного ментальной или даже „социальной революции“?»

Подобно многим другим авторам, Шмихен-Акерман выступает за синтез этих двух позиций. Классический подход, согласно которому «народная общность» была всего лишь бессодержательным пропагандистским лозунгом, а также тезис о социальной революции национал-социализма отвергаются в равной степени. Средняя позиция между обоими этими подходами, описываемыми как «крайние позиции», «свелась бы к тезису о представлении будущей общности, предвосхищенном в головах людей, но фактически не реализованном в общественной реальности»[83].

Норберт Гётц отстаивает схожий подход, согласно которому распространенная точка зрения, что народную общность можно сбросить со счетов как «простенький миф» или лишь как «обещание» национал-социализма, столь же недостаточна, как и та, что видит в народной общности социальную реальность Третьего рейха[84]. Этот принцип интерпретации «народной общности», пишет автор, имеет во всяком случае то «преимущество, что он относится серьезно к историческим акторам в их самоидентификации и тем самым избегает ловушки герметической аргументации с заранее определенным итогом»[85].

Для самого Гитлера это понятие имело первостепенное значение. Это было «одно из любимых слов Адольфа Гитлера», которое он употреблял невероятно часто[86]. Оно играло важную роль уже в «Майн кампф» <1924 г.>, но «в мышлении рейхсканцлера и фюрера фигура народного единства приобрела по сравнению с ее статусом в „Майн кампф“ еще большее значение»[87]. Гётц полагает, что с политической точки зрения народная общность действительно была мифом и «обетованием» нацистской пропаганды. Однако, продолжает он, такая оценка явно недостаточна в историографической и, в особенности, конструктивистской перспективе. Научный анализ национал-социализма «не может без существенных потерь игнорировать своеобразное использование этого понятия. Изучение истории этого понятия показывает, кроме того, что нацистская риторика народного единства никоим образом не противоречила его политической практике, а была вполне реализована в этой последней»[88]. Понятие «народная общность», полагает Гётц, обозначало «привлекательную и оказывающую мощное воздействие социальную идею»[89].

С этим был согласен Рольф Поль, констатировавший, что «народная общность» была ключевым понятием национал-социализма, и поэтому неверно говорить в данном случае об «общественно-политическом фасаде». Оно и его частичное (символическое и реальное) воплощение, а также, и в первую очередь, обещание золотого будущего были скорее «важнейшими инструментами эмоциональной привязки соотечественниц и соотечественников к нацистской системе правления, нацеленной на согласие и консенсус»[90].

Риккардо Бавай называет «народную общность» экспериментом. Национал-социализм, будучи, по его словам, «политическим модернизмом, испытал нечто социально-технологически новое»[91]. Фактические изменения социальной структуры осуществлялись, правда, в очень узких границах, что связано и с вооружением, подготовкой к войне и военной экономикой. Нельзя, однако, продолжает Бавай, смотреть лишь на «данные социальной статистики»; надо учитывать также опыт и историческую перспективу. И тогда придется констатировать, что в Третьем рейхе, за исключением последних военных лет, в течение продолжительного времени существовало сознание «народного единства». Это сознание, соединенное с «чувством социального равенства и верой в возможность подъема по социальной лестнице, имело вполне реальные последствия, поскольку способствовало принятию обществом нацистского правления»[92].

Хотя споры о значении понятия «народная общность» идут до сих пор, следует согласиться с выводом Шмихен-Акерманна, сформулированным в 2012 г.: «Все подходы к интерпретации, совершенно не учитывающие мощное воздействие и по меньшей мере временный эффект феномена „народного единства“, никогда больше не будут убедительными»[93]. Понятие «народная общность» показывает, что мировоззрение Гитлера, с одной стороны, и воздействие национал-социализма на массы, с другой стороны, были тесно связаны между собой, что и является одним из тезисов настоящей книги. Эта тема была проработана Франком-Лотаром Кролем в 2013 г. Понятие «народная общность», пишет он, было с самого начала «одним из главных, да, пожалуй, и самым главным лейтмотивом» в политической системе координат Гитлера[94]. Кроль подчеркивает, что этим понятием национал-социализм «отчетливо дистанцировался от эпохи господства буржуазии», и ссылается при этом на результаты моих исследований.

Конститутивными элементами мировоззрения Гитлера, подчеркивает Кроль, были «предоставление равных шансов при продвижении по социальной лестнице для представителей всех слоев народных масс, устранение сословных привилегий при занятии профессиональных рабочих мест, улучшение бытовых и жилищных условий для рабочих, а также увеличение продолжительности отпусков и выплат по старости для социально менее обеспеченных» — особенно в рамках создаваемого заново послевоенного порядка в будущем[95]. Все это характеризует «специфический аспект национал-социалистической модернизации, отрицать который может быть позволено лишь в высокой степени идеологически к тому предрасположенному и зашоренному исследователю», констатирует Кроль, направляя свою критику по адресу Ганса Моммзена[96].

Кроль подчеркивает, что гитлеровская концепция «народного единства» играла главную роль не только в интеграции рабочего класса в Третьем рейхе, но и уже на этапе подъема национал-социализма в Веймарской республике. «Не расизм и антисемитизм, не гегемонистское империалистическое стремление к захвату „жизненного пространства“ и уж никак не обращенная в прошлое псевдоидиллия аграрного мира, питающегося от „крови и почвы“, не антибольшевизм, не антилиберализм и не социал-дарвинистский принцип борьбы определяли образ Гитлера и его сторонников в их собственном восприятии и в восприятии окружающих вплоть до 1930-х годов. Определяющим было скорее программное видение национального социализма, сплачивающего всех немецких соотечественников в прочное, нерасторжимое судьбоносное сообщество»[97].

Это соответствует взгляду, развиваемому в моей книге. Напротив, тезис Ганса Моммзена, согласно которому «народная общность» была не более чем мифом и в контексте анализа от этого понятия следует отказаться[98], столь же мало соответствует современному уровню исследований, как и высказывание Ганса-Ульриха Велера о том, что «пропагандистское клише равенства всех соотечественников в новом германском „трудовом сообществе“ при ближайшем рассмотрении оказывается химерой»[99]. Делать на основе бесспорного факта, что и внутри национал-социалистического «народного единства» не было равенства, вывод о том, что оно было лишь миражом или химерой, означает судить поверхностно, что доказывают рассмотренные выше исследования.

Современные исследователи ушли тем временем от этого взгляда Моммзена и Велера. За последние десять лет «народная общность» стала важной исследовательской концепцией. Мартина Штебер и Бернхард Готто отмечали в 2014 г.: «Никакое другое понятие не подстегивало за прошедшие годы дебаты об истории общества во времена национал-социалистической диктатуры, как „народная общность“»[100]. И они с полным правом могли утверждать, что «принципиальная оправданность и польза от обращения [к этому понятию] не может быть поставлена под сомнение». «Уже давно речь больше не идет о том, чтобы разоблачать фактические или мнимые пропагандистские обещания социального равенства или более высокого жизненного уровня как введение в заблуждение, используя при этом данные социальной статистики о неравенстве и дефицитах снабжения. <…> Сужение понятия до социально-психологических эффектов общественных инсценировок или демонстративного повышения социальной значимости снижает уровень дискуссии»[101].

Мориц Фёльмер сделал в 2014 г. следующий вывод: в более ранних социально-исторических исследованиях речь шла о том, чтобы разоблачать как миф лозунг «народного единства, ссылаясь на продолжавшие существовать классовые различия и не выполненные обещания в сфере потребления. «Положение тем временем в корне изменилось, поскольку народная общность означает своего рода концептуальную крышу, под которой собираются те историки обоего пола, которые подчеркивают высокий уровень согласия и вовлеченности в „Третьем рейхе“»[102].

Насколько современен был национал-социализм?

Уже в 60-е годы Ральф Дарендорф и Дэвид Шёнбаум указывали на модернизирующее воздействие национал-социализма[103] и влияли тем самым на его исследования, а также на биографии Гитлера, например на биографию, написанную Иоахимом Фестом. Поэтому новым в моей книге был не тезис о модернизирующем влиянии национал-социализма, а доказательство, что оно — в отличие от предположения Дарендорфа — не происходило вопреки намерениям Гитлера, а соответствовало его целям.

Тут не обошлось без возражений. Уже в 1990 г. Ганс Моммзен говорил о «симулированной модернизации», причем он решительно возражал не только тезисам Михаэля Принца и моим, но также частично и взглядам Дарендорфа[104]. С точки зрения Моммзена, подавление профсоюзных организаций и запрет на политическую активность населения в Третьем рейхе свидетельствуют против тезиса о модернизации. Несколько примитивно звучит следующее его высказывание: «Если говорить о модернизации в Третьем рейхе, то тогда извращенное применение медицинских теорий, как и осуществленное техническими средствами массовое уничтожение, является его специфической формой»[105].

Что касается Гитлера, полагает Моммзен, то не было «у национал-социализма никакого неповторимого и содержательного целеполагания. <…> Лоскутный коврик национал-социалистического мировоззрения был позаимствован, служил прежде всего пропагандистской мобилизации и носил чисто деструктивный характер»[106]. Подобные, не подкрепленные доказательствами, утверждения являются в конечном итоге результатом того, что такие историки, как Моммзен, просто не взяли на себя труд более внимательного изучения представлений Гитлера. Более того, некоторые историки даже решительно отвергали подобное обращение к миру идей и целеполаганию Гитлера. Это очень необычно для истории как науки, поскольку, вообще-то, к ее задачам относится также изучение образа мыслей и представлений о мире центральных исторических фигур.

Норберт Фрай еще в 1993 г. в статье на тему «Насколько современен был национал-социализм?» подверг критике историков, подчеркивавших модернизирующую функцию национал-социализма. Вопрос о «новизне» национал-социализма переживает в современной германской историографии «поразительное и даже сбивающее с толку возвращение», писал Фрай. Его критика была в равной степени направлена против точек зрения и Али, и моей. Оба подхода, полагал Фрай, при всех различиях сопоставимы в некотором отношении, поскольку «в обоих вариантах происходит деконтекстуализация и подвергается деконструкции комплексная историческая действительность национал-социализма»[107].

Фрай замечает: «Следовавшие за Дарендорфом и Шёнбаумом ранние исследователи социальной истории национал-социализма были довольно далеки от вопроса о личном „модернизме“ Гитлера. Основная причина этого заключалась, по-видимому, в том простом соображении, что напряженное изучение личных желаний и предпочтений диктатора, которое теперь пропагандирует Цительманн, мало что может добавить к надлежащему анализу осуществленных или не состоявшихся процессов модернизации»[108]. Чтобы показать, насколько острой была полемика, в которой порой пренебрегали простейшими законами логики, стоит внимательней проанализировать оба эти предложения. Фрай справедливо указывает на то, что Дарендорф и Шёнбаум не занимались подробно целями Гитлера и национал-социалистов, а интересовались результатами национал-социалистической политики. Поскольку, однако, аргумент Дарендорфа и Шёнбаума заключался в том, что модернизирующая функция национал-социализма объективно противоречила целям и намерениям национал-социалистов, логично было бы на следующем этапе подробно заняться этим вопросом, чтобы выяснить, действительно ли результат противоречил намерениям.

Совершенно ясно, что невозможно анализировать цели национал-социалистов, не занимаясь, в частности, также представлениями и миром идей Гитлера. Говоря об «напряженном изучении личных желаний и предпочтений диктатора», которое я «пропагандирую», Фрай (если снять с этой формулировки налет полемики) критикует интенсивное изучение целей и мира идей Гитлера. Что такой интенсивный анализ необходим для выводов о том, что представляли собой цели национал-социалистов, нельзя оспаривать всерьез. Как можно утверждать, что объективное развитие противоречило фактическому целеполаганию, не анализируя это целеполагание?

В качестве обоснования Фрай приводит аргумент, согласно которому такой анализ целей Гитлера «мало» что способен добавить к уточнению анализа действительно осуществленных или не состоявшихся процессов модернизации. Я хотел бы с этим согласиться и даже заострить формулировки. Конечно, анализ целей и мира идей Гитлера не может ничего добавить к анализу вопроса о том, действительно ли национал-социализм оказывал модернизирующее воздействие. Но об этом в моей работе не идет и речи. Тезис о том, что национал-социализм оказывал модернизирующее воздействие, был широко распространен среди исследователей после Дарендорфа и Шёнбаума и за прошедшее время получил даже дополнительное подтверждение благодаря новым работам (как я покажу ниже, он сегодня не оспаривается и Фраем). Поскольку этот тезис до выхода моей книги всегда сопровождался дополнением о том, что это объективно модернизирующее воздействие было противоположностью тому, к чему стремились Гитлер и национал-социализм, «усиленное изучение» этой темы является для исследователей настоятельной необходимостью, как считает и большинство рецензентов моей книги.

Отрицательную позицию в отношении тезиса, что национал-социализм — намеренно или нет — дал толчок к модернизации, занял Ганс-Ульрих Велер в своей книге «История германского общества в 1914–1949 гг». «О непосредственной политике модернизации как следствии национал-социалистических намерений, — пишет он, — можно говорить так же мало, как и об удавшейся „социальной революции“. <…> От поддающихся объективации эффектов модернизации собственными силами мало что остается»[109].

Скепсис Велера предположительно является результатом политизированной историографии, которая нормативно использует понятие «модернизация» в смысле подлежащего положительной оценке общественного прогресса. Велер заявляет: «Оценка всего масштаба модернизации с неизбежностью несет нормативный заряд»[110]. Почему это должно быть «неизбежным», остается туманным; сам я никогда не использовал понятие «современный» нормативно[111]. Правда, не имея возможности совершенно отрицать модернизирующие действия Третьего рейха, Велер, однако, полагает, что обеспечившая подъем мобильность возникла не как целенаправленно запланированная мера по модернизации[112]. Он выражается несколько неопределенно: «Поэтому позволительно [sic!] задать вопрос: не могут ли и подготовка, и ведение войны на уничтожение и создание модели царства расы господ вызвать к жизни такие импульсы с модернизирующим эффектом, которые не были запланированы как таковые, но после крушения всех намерений и ужасающей платы пойти на пользу выжившим и новым поколениям?»[113]

И у Велера можно наблюдать, что он выступает против взглядов, которых никогда не было ни у одного серьезного историка: «Социальная политика режима никогда не имела в виду то справедливое распределение возможностей, которое поддерживает опирающееся на конституцию демократическое социальное государство»[114]. Это само собой разумеется, и утверждать такое было бы действительно абсурдно[115]. Из-за этого, однако, не становится ложным тезис, что для Гитлера и национал-социалистов речь шла о том, чтобы внутри «народного единства» улучшить социальную мобильность и шансы рабочих на продвижение по социальной лестнице.

Доводы, приводимые против этого Велером, не убеждают: «Если посмотреть на конкретные результаты часто переоцениваемой социальной политики, становится видно, что Веймарская республика тратила в 1929 г. 9 % общественного продукта, режим национал-социалистов в 1939 г. лишь 6 %»[116].

То, что государство во времена массовой безработицы (в 1929 г. безработными были 1,9 млн человек) тратит на социальные меры больше, чем во времена полной занятости (в 1939 г. безработных насчитывалось 119 000 человек), является слабым доводом против — как формулирует Велер — «часто переоцениваемой» социальной политики в Третьем рейхе.

Моммзен также недооценивал уже в 2010 г. реальные эффекты социальной политики национал-социалистов, тем временем уже изученные исследователями, когда писал следующее: «Устранение противоречий между трудом и капиталом ограничивалось официальными жестами, вроде участия предпринимателей в первомайских демонстрациях, и незначительными социальными корректурами, как, например, введение верхнего предела для дивидендов, косметические программы „сила через радость“ и „красота труда“, а также участие представителей высших слоев в публичном поедании похлебки и в зимней помощи»[117].

Точка зрения Велера и Моммзена не соответствует современному уровню исследований. Норберт Фрай, как уже было показано, в 1993 г. решительно критиковавший мои тезисы[118], формулирует, по-видимому, в значительной степени преобладающий среди исследователей консенсус, когда заявляет в своем описании Третьего рейха: «Социальная политика консолидированного режима национал-социалистов не была всего лишь реакционной или риторической, а являла собой нечто большее, чем точно скалькулированное средство для целей тоталитарной манипуляции. Пусть начальная социально-политическая активность ГТФ… была продиктована политическими мотивами власти, но на ее основе все же возникла существенная и частично даже прогрессивная социальная политика». Фрай пишет, что, например, увеличение продолжительности отпуска в период правления национал-социалистов с трех до шести-двенадцати дней «было достижением даже по мировым меркам»[119]. Одним из самых впечатляющих успехов национал-социалистов в социальной и общественной сфере, замечает Фрай, было «распространение чувства социального равенства»[120].

Ни подъем НСДАП, ни быстрое развитие и широкое признание власти национал-социалистов не могут быть объяснены преимущественно применением тоталитарных манипулятивных приемов, подчеркивает Фрай, уходя от своей прежней точки зрения. Манипулятивные приемы играли, правда, определенную роль, «однако решающее значение имело то, что режиму, как прежде „движению“, удалось убедительно обратиться к потребностям и устремлениям широких слоев, объявить их своими и по крайней мере частично их удовлетворить. В этом заключался модернизм национал-социалистического государства; этим объясняется его продолжительная способность мобилизовывать массы и сохранять их лояльность. У многих простых людей — крестьян, рабочих, служащих — впервые появилось чувство, что политики принимают их всерьез и понимают, считает Фрай. «Когда в германской истории народу доставалось столько явного, демонстративного внимания и социальной заботы?»[121]

Я согласен со всем, что пишет здесь Фрай; его анализ в гораздо большей степени подтверждает мои взгляды, чем противоречит им. Фрай, правда, отказывается говорить о «революции», поскольку, по его словам, классовые структуры не подверглись основательным изменениям[122]. Но в своей книге он решительно выступает против того, чтобы понимать модернизацию лишь как «непреднамеренные или даже дисфункциональные побочные эффекты по сути своей реакционной, атавистической политики». Они были скорее, пишет Фрай, «предвестниками попытки осуществить проект модерна в специфическом варианте народного порядка»[123]. Эти выводы, уже широко не оспариваемые, доказывают, что существовало явное соответствие между проанализированными в моей книге социально-политическими представлениями Гитлера и реальностью Третьего рейха. Но правда есть и в том, что многие представления Гитлера — как я неоднократно подчеркиваю в настоящей книге — были реализованы лишь на начальной стадии и служили скорее ориентирами и видением будущего.

Вслед за Генри Тёрнером[124] исследователи в течение долгого времени придерживались мнения, что цель Гитлера заключалась в реализации антимодернистской аграрной утопии. До выхода моей книги это толкование вошло во многие работы о Гитлере и национал-социализме. Тезис Тёрнера опровергается в разделе V настоящей книги («Гитлер — противник современного индустриального общества?») на основе многочисленных доказательств.

Вместо этого я доказал, что Гитлер был сторонником современного индустриального общества и в этом отношении восхищался США. Кроме того, в этом разделе я доказываю, что Гитлер рассматривал «жизненное пространство» на востоке не как поле для экспериментов с аграрной утопией, что до этого постоянно утверждалось, а как источник сырья и рынок сбыта[125].

Даже Велер, решительно отвергающий по принципиальным вопросам мое толкование Гитлера, соглашается в некоторых пунктах с результатами моих исследований, когда критикует тезис, господствовавший до появления моей книги и мною опровергнутый, согласно которому «Гитлер — а с ним и национал-социализм — были привержены обращенной в прошлое, ориентированной на доиндустриальные и даже докапиталистические представления, прямо-таки архаичной утопии». Велер возражает: «В том, что касается экономической политики, он не собирался вращать колесо истории в сторону романтизированного аграрного мира. Напротив, Гитлер хотел превратить Германию в высокоразвитую индустриальную страну, которая должна была превзойти даже США как образец»[126]. А «жизненное пространство» — тут Велер также присоединяется к моей точке зрения — вовсе не рассматривалось (как часто ошибочно утверждалось) всего лишь как синоним новой области для заселения военизированными крестьянами в духе обращенной в прошлое аграрной утопии. «Представление о „жизненном пространстве“ включало в первую очередь гигантские промышленные и аграрные ресурсы, залежи сырья, а также возможности сбыта на этом новом гигантском внутреннем рынке»[127].

Итак, приняли в целом или отвергли более современные исследователи тезисы моей книги о современности представлений Гитлера? Ответ не является однозначным. С одной стороны, приводимые мной данные из источников, подтверждающие его восхищение техникой и экономическую обоснованность его представлений о «жизненном пространстве» или его восхищение американским индустриальным обществом, были настолько однозначны, что многие авторы последовали за мной и в своих работах постоянно ссылались на соответствующие доводы из моей книги. С другой стороны, они часто все-таки не решались сделать выводы и подтвердить современность взглядов Гитлера и национал-социализма. Как объяснить это противоречие?

Исследование Вольфганга Кёнига о национал-социалистическом обществе потребления и так называемых народных продуктах (народный автомобиль, народный радиоприемник и т. д.) убедительно это доказывает. С одной стороны, он следует выводам моей книги (на которую постоянно ссылается в примечаниях), когда речь идет об увлечении Гитлера техникой[128]. С другой — Кёниг выступает против системы понятий модернизации, при этом очень ясно анализируя истоки нежелания многих исследователей называть Гитлера современным. Кёниг говорит об «этической проблеме»: «В социальных науках модернизация использовалась как аналитическое понятие; общество же видело в этом слове политический и моральный подтекст. Современность символизировала незавершенный проект Просвещения и служила левому и либеральному спектру как знамя, отделяющее их от консервативного традиционализма. <…> Тесная связь дескриптивного и нормативного в понятиях „модернизация“ и „современность“… применительно к национал-социализму должна была вызывать раздражение»[129].

Петер Фрицше проанализировал мои тезисы в 1996 г. С одной стороны, он отвергает критику, которая отклоняет результаты моих исследований о намерениях Гитлера, используя аргумент, согласно которому и в Третьем рейхе продолжали существовать классы, а социальные меры были слишком незначительны. «Поэтому утверждение о том, что в нацистской Германии сохранялось классовое деление или что ассигнования на социальное обеспечение были недостаточны, как это делают критики, не отменяет главного положения Цительманна о концептуализации нацистским руководством самого себя»[130]. И действительно: анализ целей, намерений и мировоззрения Гитлера не может быть опровергнут ссылкой на то, что в социальной реальности Третьего рейха эти цели не были достигнуты или были достигнуты не полностью. Речь идет просто о двух уровнях аргументации и анализа: во-первых, об анализе намерений или целей; во-вторых, об изучении реальных экономических и социальных изменений. И без подробного анализа ясно — на это я прямо указываю во многих местах настоящей книги, — что социальные и политико-экономические цели Гитлера в период с 1933 по 1945 г. были достигнуты лишь частично. Тому было много причин. Одной из них была краткость находившегося в его распоряжении времени, другой — необходимость учитывать те группы, чья поддержка была важна именно во время войны.

Фрицше справедливо указывает и на то, что я использую понятие модернизации не нормативно и не убежден в том, что современность и либерализм неразрывно связаны между собой. «Более того, их [Принца и Цительманна] модель модернизации исключает политические атрибуты — расширение участия свободомыслящих индивидов в общественной сфере, с которыми она всегда ассоциировалась. Действительно, Цительманн сознательно отделяет социально-экономический прогресс от политического либерализма. Отказываясь от нормативных подходов, он стремится к более „безоценочному“ обсуждению модернизации, которая, по его мнению, происходит как в тоталитарных, так и в либеральных режимах. Иными словами, ярлык „нелиберализм“ не должен дисквалифицировать кандидата на звание „модернизатора“»[131]. Это верно описывает мою позицию.

С другой стороны, Фрицше не обходится без критики как моей позиции, так и позиции Гёца Али. Он полагает, что мы путаем средства и цели, поскольку социальная политика была для Гитлера лишь средством для достижения расовых целей[132]. Тем не менее он признает, что я исследовал решающий аспект, на который исследователи до меня не обращали внимания. «Несмотря на это, Цительманн и Принц выявили важнейший аспект национал-социализма, который был упущен историографическим акцентом на нацистской пропаганде, нацистском терроре и нацистском геноциде: степень стремления нацистов к обновлению немецкого общества. Хотя гитлеровский режим не может быть адекватно описан как просто немецкая версия Англии Бевериджа или Америки Рузвельта, нацисты действовали в сослагательном наклонении, экспериментируя, перестраивая, реконструируя, и именно этот дух обновления квалифицирует национал-социализм как модерный»[133].

В 1996 г. Марк Роузман также рассматривал мои взгляды. Подобно многим другим авторам, он, с одной стороны, соглашается с моими эмпирическими выводами о мышлении Гитлера, когда пишет: «Цительманн, несомненно, удивил нас тем, насколько Гитлер был дитя современной эпохи…». И: «Подлинная суть спора и настоящая ценность его недавно опубликованной работы в том, что она бесповоротно показала, что нацисты субъективно и объективно действовали на территории индустриального общества. Аграрные мечты существовали лишь на периферии нацистской мысли. Социальная политика нацистов часто воплощала в себе инновационные ответы на проблемы индустриального общества, ответы, которые иногда шли параллельно, иногда предвосхищали аналогичные усилия в других развитых индустриальных странах и которые в любом случае часто оказывались совместимыми с нормальным функционированием этого общества. Нацистская политика не была дисфункциональной»[134].

С другой стороны, Роузман критикует мои взгляды, используя тот аргумент, что национал-социалистическая народная общность с ее расовым обоснованием означает разрыв с фундаментальными ценностями западных обществ, прежде всего в том, что касается отношений между индивидуумом и коллективом[135]. «Но столь же очевидно, что цели нацистов нельзя рассматривать как во многом аналогичные целям других западных государств»[136]. Этого я, однако, никогда не утверждал. Тут вновь обнаруживается, что в конце концов споры вызывают именно нормативные импликации понятия модернизации, использующего в качестве масштаба западное либеральное общество.

Клаус Хильдебранд, придерживающийся мнения, что цель Гитлера состояла в том, чтобы современными средствами проложить курс к досовременной либо антисовременной утопии[137], считает спор о современном характере национал-социализма результатом разного толкования понятия.

«То, что этот по-прежнему продолжающийся спор смог возникнуть и даже должен был возникнуть, — резюмировал он в 2009 г., — связан, как это часто случается в похожих спорных случаях в науке, с понятиями, используемыми для спорного предмета: одни, как например, Ганс Моммзен и Генрих Август Винклер, привязывают проект модернизма, процесс модернизации и констатацию черт современности в нормативном смысле к демократизации, эмансипации и гуманности; другие, например Райнер Цительманн и Михаэль Принц, разрывают эту коннотативную связь и признают даже за такой аморальной сущностью, как национал-социализм, модернистские намерения и модернизирующие эффекты…»[138]

Однако за этим спором скрывается, может быть, нечто большее, чем различное истолкование понятия. 30 лет назад, когда вышла моя книга, повсюду царил почти безграничный оптимизм по поводу прогресса, заразивший многих историков и политологов. Коммунистические системы рухнули, и американский политолог Френсис Фукуяма обосновывал в своей привлекшей тогда внимание книге даже «Конец истории»[139], который якобы пришел с окончательной, универсальной победой либеральной демократии.

Уже незадолго до переломных годов 1989-го и сл. политолог Мартин Криле привел в своей книге «Всемирная демократическая революция» (1987) аргумент о существовании закономерности, в соответствии с которой в конце концов демократия начнет свое всемирное победное шествие. При этом он ссылался на телеологическую философию истории Гегеля и Канта, для которых всемирная история была историей прогресса свободы и осознания свободы. А Иоахим Фест, автор важной биографии Гитлера, выпустил книжицу, где провозгласил «Конец утопической эпохи».

В 1991 г. я решительно выступил против этих тезисов[140]. В статье «О тоталитарной стороне модернизма» я предостерег — как мы спустя 26 лет знаем, к сожалению, справедливо: «Вне всякого сомнения, существует опасность, что мы окажемся под слишком большим впечатлением от завораживающей силы нынешнего развития. Стоит скептически отнестись к тому, что некоторые наблюдатели поспешно заявляют о конце истории, который настал с окончательной победой демократического порядка»[141].

Не только национал-социализм, но также и сталинизм в России показали в XX в., что модернизация и демократия могут идти рука об руку, но вовсе не обязаны. Сегодня пример Китая еще раз демонстрирует, что динамическая модернизация необязательно должна совпадать с демократизацией и открытым либеральным обществом.

Самое информативное резюме споров об «амбивалентности модернизма в национал-социализме» представил в 2003 г. Риккардо Бавай. Он подробно излагает тезисы, отстаиваемые Михаэлем Принцем и мной, а также критические положения таких историков, как Фрай, Байор или Моммзен[142]. К какому выводу пришел сам Бавай? С учетом принципиальной контингенции истории и под углом зрения неразрешимой амбивалентности модернизма можно «с полным основанием выдвигать аргументы в пользу критического, освобожденного от своих нормативных импликаций понятия модернизации, как и модернизма».

Модернизация и бесчеловечность вовсе не должны исключать друг друга, а бесчеловечная модернизация никоим образом не есть contradicto ш adjecto[143]. Третий рейх, делает вывод Бавай, не был отклонением от секулярного процесса развития и «по своей сути был устремлен вперед и в будущее». Не в последнюю очередь именно поэтому национал-социализм представлялся таким привлекательным многим современникам, полагает Бавай. «В меньшей степени его можно понять как проект антимодерна, а в большей — как проект другого модерна»[144]. Это толкование соответствует моим собственным тезисам, которые я подробно развивал во многих работах[145].

В отношении общественно-политической сферы Бавай констатирует следующее: «Национал-социализм содействовал эрозии традиционных связей, ослаблению и детрадиционализации социальной структуры германского общества, при том, что модернизация проходила по-разному из-за большой устойчивости сельской и религиозной среды»[146]. Бавай подчеркивает революционные претензии национал-социализма, а также осуществление политической революции в 1933–1934 гг., оппонируя, однако, тезису о том, что речь шла и о социальной революции.

Вопрос о модернизме национал-социализма очень занимает исследователей и сегодня. Марк Роузман отмечал в 2011 г.: «Более чем другие недавние исторические явления и проблемы, Третий рейх вызвал пристальное внимание к его отношению к современному миру»[147]. Он видит проблему споров в неясности по поводу того, что означает модернизм. С одной стороны, были отброшены нормативные импликации старых теорий модернизации (в которых модернизация была неразрывно связана с демократизацией и плюрализмом), с другой — появился, как выражается Роузман, новый «контрнарратив „фатального потенциала“ современности, и отчасти то, что нацисты были продуктом своей конкретной эпохи, а не общего модерна».

Роузман, соглашаясь с моей точкой зрения, что тезис о якобы обращенных в прошлое аграрных утопиях Гитлера и национал-социалистов не может больше сохраняться, задает, однако, вопрос: «Если ни нацисты, ни многие их сторонники не смотрели назад (разве что в том смысле, что, как националисты, взывают к мифам и символам прошлого), то что значит говорить, что они были современными?»[148] Для него спор о национал-социализме и модернизации является прежде всего доказательством существования предела теории модернизации: «Нацизм, безусловно, показал, на что способно современное общество. Возникшее в результате разочарование в атрибутах передовых индустриальных обществ было глубоким и продолжительным, оно заставило нас переосмыслить такие понятия, как прогресс, цивилизация и модернизация. Однако попытки связать национал-социализм с повсеместными или общими элементами современности показали не только особенности этой странной и ужасной диктатуры, но и фатальную ограниченность современности как концепции, с помощью которой можно объяснить изменения в современном мире»[149].

Национал-социалистическая революция?

Гитлер и национал-социалисты видели себя, как доказывается в настоящей книге, революционерами. Тезис о том, что захват национал-социалистами власти был «революцией», не нов. Его отстаивали многие исследователи еще до меня. Продолжается дискуссия о том, действительно ли речь шла о революции и если да, то каковы были ее содержание и цели.

Франц Янка свел это в своей вышедшей в 1997 г. книге «Коричневое общество. Форматирование народа» к простой формуле: «Если подумать о том, что было устранено, выжжено и преобразовано в Третьем рейхе и Третьим рейхом, то без понятия революции не обойтись. Национал-социализм затмил все, что произошло до него»[150]. Именно запланированные социальные преобразования, полагает Янке, сделали национал-социализм для людей лучом надежды и произвели революционный эффект[151].

В Третьем рейхе, пишет Янка, доход, положение и происхождение более не являлись критериями, по которым можно было бы определить социальный статус человека внутри сообщества. «Благодаря этому новому определению критериев национал-социалистам удалось относительно быстро выполнить обещание создания бесклассового общества. При этом, правда, никоим образом не устранялись фактические различия или их причины; это происходило скорее за счет новой интерпретации того, что в обществе считалось ценным, и тем самым влияло на изменение социального сознания отдельного человека, поскольку у все большего числа немцев возникало чувство, что их социальное положение улучшилось»[152].

Янка серьезно относится к самоидентификации Гитлером себя как революционера и полагает, что при отрицании применения понятия революции к национал-социалистам играет роль представление, «что переворот в развитии истории классовой борьбы должен был бы обеспечить качественный скачок и тем самым представлять собой „хорошую“ революцию»[153]. Гитлер не был, считает Янка, жалким подобием какого-то исторического образца, «он был „homo novus“, который верил в свою миссию революционера, и многие в этом верили ему»[154].

Моммзен рассматривал в 2000 г. вопрос о том, следует ли называть захват власти национал-социалистами революцией или контрреволюцией. Формулировки, подобные нижеследующей, мало что внесли в прояснение этого вопроса: «Можно было бы считать критиканством сознательное ограничение понятия революции феноменами резкой смены общественной или политической системы, при котором не считается революцией характерная для национал-социализма буйная гиперболизация мировоззренческих целей, т. е. притягивание за уши химерических хилиастических видений». «Фашистские движения», и особенно национал-социализм, продолжает Моммзен, следует толковать как «анти- или скорее постреволюционные формации», и нужно «уяснить для себя, что фашизмы следует понимать не как находящиеся на том же историческом уровне варианты коммунистической разновидности тоталитаризма, а как их реактивную симуляцию». Одновременно было бы заблуждением подчеркивать лишь контрреволюционный характер национал-социалистического движения, «поскольку, как все новые социальные движения в правом партийном спектре, они нацелены на фундаментальную перестройку буржуазных структур XIX в.»[155]. Чувствуется явное нежелание называть национал-социалистическую революцию таковой в отличие от революции коммунистической; в то же время отчетливо видно, что приводимые аргументы слабы и расплывчаты.

Ричард Эванс, выпустивший с 2003 по 2008 г. трехтомное описание Третьего рейха, рассматривает этот вопрос в 6-й главе первого тома. Его ответ: незаконность захвата власти национал-социалистами в первой половине 1933 г. превратила его в «революционный переворот», хотя риторика «национал-социалистической революции» замышлялась как невысказанное оправдание противозаконных действий[156]. «Насилие, игравшее главную роль при захвате власти, придало ему отчетливо революционный характер»[157].

Однако в вопросе о том, следует ли называть национал-социалистическую революцию таковой, Эванс настроен скептически. Французская революция, пишет он, бывшая прообразом всех современных революций, предвосхитила элементы великих идеологий, наложивших отпечаток на Европу в течение следующих двух веков — от коммунизма и анархизма до либерализма и консерватизма. «Но национал-социализм к ним не принадлежал. В соответствии со своей самоидентификацией национал-социалисты хотели обратить вспять все достижения Французской революции. <…> Все взгляды, возникшие в процессе Французской революции, подлежали уничтожению»[158].

Если ненадолго последовать за ходом этой мысли Эванса, то возникает вопрос: может быть, как раз поэтому нужно называть национал-социализм революцией? Если революция есть радикальный разрыв с прошлым, то как раз такое движение, считавшее себя самым радикальным отрицанием всех традиций со времен Французской революции, должно быть характеризовано как революция. В этом отношении аргументация Эванса противоречива[159].

Эванс ссылается и на еще одно отличие. Французская революция, пишет он, «имела ясный канон учений», как и Русская революция в октябре 1917 г. «Национал-социалисты, напротив, не только не имели определенного плана переустройства общества, но даже и готовой модели общества, которое они якобы хотели революционизировать. Гитлер, по-видимому, понимал под революцией замену людей, занимающих руководящие посты во власти и пользующихся большим авторитетом»[160]. Его сторонники в СА, продолжает Эванс, понимали под революцией «в конце концов не более, чем продолжение потасовок и уличных боев, к которым они привыкли во время фазы захвата власти»[161]. И «несмотря на все их агрессивные фразы эгалитарного характера, национал-социалисты были в конечном итоге равнодушны к неравенству в обществе»[162]. Результаты изложенного в настоящей книге однозначно противоречат такому взгляду. Утверждение, что Гитлер понимал под революцией лишь «замену персон», может выдвигать только тот, кто глубоко не интересовался миром его идей. В главе 11.3 моей книги я показываю, что национал-социалисты связывали свою революцию с претензией на радикальное переустройство всех сфер человеческой жизни в духе их революции.

Неловкость, которую, называя национал-социализм «революцией», испытывают как раз такие историки, как Эванс, определенно занимающий в политике левые позиции, объясняется, предположительно, тем, что с этим понятием обычно связывают по большей части положительные коннотации[163]. Даже в обычном словоупотреблении понятие «революция» воспринимается как положительное, в отличие от понятий «реакционный» или «контрреволюционный». Ни одному рекламному агентству не пришло бы в голову говорить о «контрреволюции» в дизайне автомобиля, а вот «революция» отдает прогрессом[164]. Примерно так же обстоит дело с понятиями «социальный», «эгалитарный», «государство всеобщего благоденствия» или «социальное государство», которые сам я вовсе не безоговорочно связывал бы с позитивной оценкой, но которые в политическом дискурсе, а также как раз у многих историков, имеют положительный подтекст. Отвращение, испытываемое, когда с ними связывают Гитлера и национал-социализм, подпитывается еще и за счет положительного нормативного наполнения этих понятий и связанного с ними содержания, как выше уже было показано на примере понятия «модернизм»[165].

Когда оспаривается эгалитаризирующее воздействие национал-социализма, то у многих историков это связано еще и с тем, что они используют в качестве критерия степень и радикальность коммунистических революций. Эванс, историк, вышедший из марксистской традиции, пишет во втором томе своего описания Третьего рейха, в главе «Социальное обетование и социальная действительность»: «Национал-социалисты не планировали, например, основополагающую реформу налоговой системы, чтобы уравнять чистый доход работающих граждан, и не руководили экономикой тем способом, который использовался в СССР, а позднее в ГДР, чтобы по возможности уменьшать различия между бедными и богатыми. И в Третьем рейхе еще были богатые и бедные, как это было во все времена»[166].

Как показано в разделе IV настоящей книги, Гитлер действительно отрицательно относился к национализации всех средств производства, хотя его взгляды со временем радикализировались, и он не исключал в конце концов социализацию важнейших частей экономики Германии в послевоенный период. Когда анализируешь высказывания Гитлера о его планах на послевоенный период, становится ясно, что он планировал изменения в экономике, далеко выходящие за то, что на самом деле было реализовано в Третьем рейхе.

Классовую борьбу следовало преодолеть не за счет отключения всех рыночных механизмов и отмены института частной собственности на средства производства, как при коммунистических системах, а благодаря повышению социальной мобильности и улучшению возможностей подъема по социальной лестнице для рабочих. Поэтому недопустимо неявно или открыто использовать похожее на коммунистические системы преобразование экономики в качестве критерия выполнения Третьим рейхом своих социальных обещаний.

Новейшие биографии Гитлера:

Кершоу, Ульрих, Лонгерих, Пита, Симмс

Осталось ли в самом деле еще так много рассказать о Гитлере, что каждые несколько лет возникает нужда в новой крупной биографии? В 1998 и 2000 г. вышли (сначала на английском, а несколько позднее в переводе на немецкий) два тома биографии Гитлера объемом больше 2300 страниц, написанной Яном Кершоу; в 2003 г. Ральф-Георг Ройт выпустил биографию на 685 страницах; в 2013 г. Фолькер Ульрих выпустил первый том (1889–1939) биографии Гитлера объемом 1088 страниц; двумя годами позже последовала биография Гитлера на 1296 страницах, написанная Петером Лонгерихом.

Ульрих Герберт связал в опубликованной в газете «Цайт» рецензии на книгу Лонгериха факт появления все новых биографий Гитлера с тем, что такие жизнеописания продаются легче, чем аналитические работы по истории Третьего рейха. «Так и дальше каждые несколько лет очередной автор будет осчастливливать нас толстой биографией Гитлера, как каждый режиссер хочет однажды поставить „Фауста“. Или „Трехгрошовую оперу“»[167]. Пусть эта критика не совсем несправедлива, поскольку нового в ряде биографий Гитлера действительно немного, но есть и серьезные причины написания его новых биографий.

Прежде всего: каждая биография Гитлера есть одновременно и полное описание Третьего рейха. Несмотря на все пробелы в знаниях, эти двенадцать лет являются, по-видимому, самым глубоко изученным периодом мировой истории. Каждый месяц выходят многочисленные новые детальные исследования — о национал-социалистической внешней политике, политике в отношении церкви, политике расовой, экономической и социальной, о повседневной жизни в Третьем рейхе, о молодежи, культуре, науке, женщинах, о НСДАП, о Гитлерюгенде, СА и СС и, конечно, обо всех эпизодах Второй мировой войны и о германской оккупационной политике. Задача того, кто изучает Гитлера, заключается в том, чтобы проверить результаты этих исследований на значимость для целостного представления о Третьем рейхе и, при необходимости, включить их в мозаику биографии. Поскольку изучение национал-социализма продолжается, неизбежно будут появляться все новые биографии Гитлера.

К этому добавляется и тот факт, что за прошедшие десятилетия появились обширные издания первоисточников по Гитлеру. Когда я писал свою книгу в 1985 г., имелись только составленные Эберхардом Йекелем и Акселем Куном «Полные записки» Гитлера за годы с 1905 по 1924-й, а также изданные Максом Домарусом четыре тома речей и заявлений Гитлера с 1932 по 1945 г. Все остальные речи и сочинения Гитлера, а также записки его доверенных лиц мне пришлось добывать и копировать трудоемкой работой в архивах. С 1992 по 2003 г. вышло, наконец, заслуживающее высокой оценки издание речей, сочинений и распоряжений Гитлера в 17 томах, подготовленное Институтом современной истории[168]. В 2016 г. тот же институт выпустил критическое научное издание «Майн кампф» Гитлера[169]. Большая доступность источников является еще одной причиной появления новых биографий Гитлера.

И наконец, честолюбие толкает большинство биографов к тому, чтобы представить в рамках интерпретации собственный подход к объяснению «загадки Гитлера». Они хотят высказать свое мнение о спорах исследователей и внести в них свой вклад. Читающий упомянутые выше новые биографии Гитлера видит, как авторы пытаются отграничить свой собственный подход от интерпретационных схем новейших работ.

Ян Кершоу, ставший известным еще до выхода биографии благодаря исследованию «мифа Гитлера», ссылается в своем большом труде на сформулированное социологом Максом Вебером понятие «харизматического авторитета». Концепция харизматического авторитета базируется в первую очередь не на выдающихся качествах индивидуума. «Авторитет развивается скорее из восприятия „свитой“, которая проецирует в критических ситуациях своеобразные „героические“ качества на избранного лидера и видит в лидере личное величие, воплощение „миссии“ спасения»[170].

Кершоу связывает эту концепцию с другим подходом к объяснению этого явления. Он хочет показать, как «вероятные» цели Гитлера служили тому, чтобы на разных уровнях режима развивать, активизировать и узаконивать инициативы, «работавшие на Гитлера». Одни действовали по идеологическим мотивам и хотели реализовать то, что они считали целями Гитлера. Другие действовали из собственных интересов, но и они способствовали поддержке и продвижению идеологических целей, полагает Кершоу[171].

Гитлер, продолжает он, побуждал своих сторонников к выдвижению инициатив снизу и поддерживал такие инициативы, «пока они отвечали его сформулированным в самом общем виде целям». Тем самым на всех уровнях режима поддерживалась острая конкуренция — как между разными ведомствами, так и между отдельными чиновниками и функционерами внутри этих ведомств. «Работать в соответствии с желаниями фюрера» и означало выступать с инициативами, оказывать давление, придумывать законы — «и все это в соответствии с тем, что считалось целями Гитлера, притом что диктатору не было необходимости отдавать соответствующий приказ. Из этого вытекала продолжавшаяся радикализация политики в направлении, которое все отчетливее выносило в поле зрения идеологические заповеди Гитлера в качестве практичных политических опций»[172]. Такой подход к интерпретации представляется новаторским и помогает лучше понять способ действия национал-социалистической системы.

Слабостью биографии Гитлера, написанной Кершоу, является то, что он, как это ни удивительно, практически не касается целей Гитлера, его мировоззрения и системы его идей. Может быть, это связано с тем, что он придает гораздо меньше значения этим целям, чем расплывчатым представлениям о них сторонников Гитлера. «В действительности „социальная идея“ Гитлера была упрощенческой, расплывчатой и манипулятивной. <…> Такие идеи не были ни новыми, ни оригинальными. В конечном итоге они основывались не на какой-либо современной форме социализма, а на самой грубой и жестокой версии идущих из XIX в. империалистических и социал-дар-винистских представлений. Социальное благополучие в провозглашенном „народном единстве“ существовало не ради самого себя, а для подготовки внешней борьбы, завоевания мечом»[173].

Имплицитно в таких фразах к идейным конструкциям Гитлера предъявляются требования, которые не смогли бы выполнить и многие другие политики. То, что идеи Гитлера не были ни «новыми», ни «оригинальными», что он пользовался заимствованиями из различных теорий, никоим образом не является, во-первых, необычным для политика, а во-вторых, не свидетельствует против тезиса, что он создал внутренне непротиворечивую систему идей. Аргумент, согласно которому социальное благополучие не было для Гитлера самоцелью, тоже можно с полным правом предъявить многим политикам. Было ли социальное благополучие для Бисмарка самоцелью или инструментом, чтобы с помощью социального законодательства уменьшить влияние социал-демократов?

Еще до появления моей работы такие историки, как Петер Крюгер, показали, что огульные оценки и утверждения по поводу того, что Гитлер не знал и презирал экономику, а также его неспособности мыслить экономически в таком виде несостоятельны[174]. В разделе IV я показал, что Гитлер гораздо интенсивнее занимался экономическими вопросами, чем до сих пор предполагалось. Кершоу игнорирует эти результаты, когда пишет, что у «Гитлера отсутствовало даже сколько-нибудь рудиментарное понимание экономической теории», а «экономические принципы были… для него книгой за семью печатями[175]. Фактически же мышление Гитлера на протяжении долгих периодов определялось экономическими соображениями, а что касается его незнания экономических теорий, то в этом смысле он наверняка мало чем отличался от многих демократических политиков.

Создается впечатление, что в случае с Гитлером используются завышенные критерии — оригинальность и новизна идей, социальная политика ради себя самой, знания экономических теорий, — чтобы в результате отрицать, что он вообще создал внутренне непротиворечивую идейную конструкцию.

В своей биографии Гитлера Кершоу критически отозвался о подходе, используемом в моей книге: «Изображая Гитлера социальным революционером, пытаются таким несколько ложным образом объяснить, почему он получил во время общественного кризиса в Германии такую широкую поддержку»[176]. Итак, Кершоу признает законность стремления объяснить таким образом эффективность воздействия Гитлера и национал-социализма на массы и честно соглашается с тем, что такая ревизия старого образа Гитлера «не задумана как апология». В то же время он опасается, что мой подход, как и подход Нольте, «пусть и совершенно подсознательно, может проложить путь к реабилитации Гитлера»[177].

Это недоразумение возникает, вероятно, потому, что такие намерения, как «создание государства всеобщего благосостояния»[178], в свете политически окрашенного мировоззрения самого Кершоу оцениваются как явно положительные, в то время как сам я не стал бы связывать с ними положительные оценки. Мне представляется проблематичным объявлять исторические выводы нежелательными просто потому, что кто-то, возможно, мог бы сделать из них политически ложные выводы. Такие аргументы не способствуют, а скорее препятствуют научной дискуссии.

По сути, Кершоу вовсе не отрицает описанные в данной книге современные элементы в мышлении Гитлера, например его восхищение «благотворным воздействием современной техники»[179]. Кершоу критикует мою книгу лишь за то, что для нее характерно «излишнее подчеркивание» «модернизма» Гитлера[180]. Одновременно он признает: «Конечно, у Гитлера были представления о процветающем германском обществе, которое не будет знать ни одной из старых классовых привилегий, будет использовать современные технологии и иметь более высокий жизненный уровень»[181].

Гитлер, пишет Кершоу, «выступал за разрыв с традиционными классовыми структурами и сословными иерархиями. Он хотел общество, в котором значение имеет талант и существует благосостояние для всех, хотя бы для всех немцев. В мышлении Гитлера несомненно были элементы модернизма»[182]. Я бы не выбрал такие формулировки, поскольку — и Кершоу наверняка смотрит на это так же — это «благосостояние» касалось, конечно же, не «всех немцев», а только тех, кто соответствовал расовым критериям Гитлера.

Критики, подобные Клаусу Хильдебранду, упрекают Кершоу за продвижение образа Гитлера, в котором диктатор предстает как фигура «по сути, заменимая, излишняя и в лучшем случае слабая»[183]. Фолькер Ульрих также писал в своей биографии Гитлера, что его личность предстает в изображении Кершоу «явно бледной»[184]. Задача Ульриха состоит, напротив, в том, чтобы вновь активнее выдвинуть личность Гитлера в центр и исправить некоторые ошибочные оценки. К этим ошибкам относится и предубеждение, согласно которому в случае Гитлера «речь идет о фигуре довольно обычного пошиба с ограниченным умственным горизонтом и малыми социальными компетенциями»[185].

Ульрих возражает против этого образа ограниченного и не слишком умного диктатора. Его «действительно большой талант» лежал в сфере политики. «В том, что касалось тактической хитрости, способности молниеносно оценить и использовать выгодную ситуацию, он намного превосходил всех конкурентов в собственной партии, но также и всех политиков из буржуазных партий»[186]. Мышление и мировоззрение Гитлера остаются в биографии Ульриха явно бледными и затрагиваются лишь на немногих страницах. Гораздо больше узнаешь, например, о «Гитлере и женщинах» или «Гитлере как человеке» — темы, которым посвящены две главы объемом более 60 страниц[187]. Ульрих выступает против демонизации Гитлера, что является задачей и моей собственной работы. «Большой ошибкой было бы полагать, что преступник столетия и в личном плане должен быть чудовищем»[188]. Он показывает, как опасно недооценивали Гитлера в «кругах либеральной и левой интеллигенции». Карл фон Осецкий, руководивший левым журналом «Вельтбюне», называл Гитлера попеременно «полусумасшедшим плутом», «патетичным олухом», «приблудным дурачком» и «хвастуном». Ульрих замечает: «Попытка выставить „фюрера“ НСДАП в смешном виде была бессильна против феномена Гитлер»[189].

В другом отношении точка зрения Ульриха противоречит — правда, лишь частично — точке зрения на самоидентификацию Гитлера как революционера, представленной в настоящей книге, а также в работах Гёца Али. Ульрих также подчеркивает, что обещание преодолеть противоречия между партиями и классами еще до захвата власти существенно способствовало росту привлекательности Гитлера и национал-социалистического движения[190]. Кроме того, он не оспаривает «рост шансов на продвижение по социальной лестнице и для представителей до того времени обделенных слоев», а «вертикальная мобильность» выражала суть национал-социалистического «призыва к модернизации»[191].

«Но все это ничего не изменило в базовой структуре общества, — пишет далее Ульрих. — Гитлер не был социальным революционером, каким его захотел сделать Райнер Цительманн. Классовые и сословные барьеры стали более проницаемыми, но это их не отменило»[192]. Правда, ни я, ни другие исследователи, придерживающиеся аналогичного подхода, не утверждали, что классовые перегородки были «отменены». Фраза о том, что в «базовой структуре ничего» не изменилось, столь же расплывчатая, сколь и смелая, так как дело именно в том, что понимается под «базовой структурой».

Третий рейх был одновременно подавляющей диктатурой и формой правления, базирующейся на согласии широких кругов населения. Если такие авторы, как Гёц Али и другие, подчеркивающие значение «народного сообщества», делают сильный акцент на этом последнем аспекте, а Кершоу выделяет харизматические аспекты правления Гитлера, то Петер Лонгерих в своей биографии Гитлера сознательно расставляет акценты иначе: «На самом деле правление Гитлера было во-первых и прежде всего диктатурой»[193].

При этом Лонгерих не оспаривает, что положение Гитлера было «весьма существенно легитимировано харизмой». Однако эта харизматическая связь представляла собой конструкцию, «служащую легитимации государства фюрера»; ее следует, пишет он, отмежевываясь от Кершоу, «отличать от фактических основ властных позиций Гитлера»[194]. Они основывались не на его «предполагаемой харизме», «а на властных инструментах диктатуры»[195].

Это толкование очень явно отличает Лонгериха не только от Кершоу, но и от Али, который гораздо больше подчеркивал согласие многих немцев, чем элементы репрессий и террора. Али пишет: «Позднее ГДР использовала для контроля над своими 17 миллионами граждан 190 000 штатных и столько же внештатных шпиков госбезопасности; гестапо насчитывало в 1937 г. около 7000 сотрудников, включая секретарш и административный персонал, а СД гораздо меньше. Их хватало, чтобы следить за 60 миллионами. За подавляющим большинством вообще не надо было следить»[196].

Лонгерих это отрицает и решительно выдвигает контртезис: «Сплоченность „народного сообщества“ в первые годы правления Гитлера, о которой постоянно говорил режим, была пропагандистским фантомом»[197]. При этом он не отрицает «вертикальную динамику» в Третьем рейхе. Неудивительно, пишет он, что многие немцы, в первую очередь молодые, находились под впечатлением, что «новый режим освободит германское общество от унаследованных сословных различий и анахронистской заскорузлости и начнет прорыв к более мобильному, ориентированному на результат „народному сообществу“»[198]. Представление о том, что правление Гитлера было основано прежде всего на харизме и покоилось «в первую очередь» на энтузиастическом согласии огромного большинства немецкого народа с его политикой, кажется явно недостаточным[199]. Согласие, правда, было, но в то же время имелся и значительный потенциал недовольства и скепсиса. То, что режим Гитлера, однако, в основном функционировал более или менее гладко, объясняется, подчеркивает Лонгерих, отчетливо отмежевываясь от других подходов, «прежде всего, властными инструментами диктатуры», т. е. репрессивным аппаратом и тщательным контролем над «соотечественниками»[200]. Лонгерих стоит, таким образом, ближе к традиционным подходам и взглядам, господствовавшим в 50–60-е годы, когда гораздо активнее подчеркивались элементы террора, диктатуры и подавления в государстве Гитлера.

В 2015 г. Вольфрам Пита представил не биографию, а анализ Гитлера как «художника». Попытка понять и проанализировать Гитлера как художника может на первый взгляд удивить, хотя известно, что Гитлер в юности называл себя рисовальщиком архитектурных объектов и был большим поклонником Рихарда Вагнера.

Пита со своим плодотворным подходом стоит перед примерно такой же проблемой, как и я со своей работой, в которой самоидентификация Гитлера как революционера принимается всерьез. В обоих случаях авторы применяют понятия, используемые дескриптивно и аналитически, но в то же время с определенной позитивной коннотацией, причем как неучеными, так и учеными.

Как в моей книге понятия «революционер» и «модернизация» ни в коем случае не связаны с положительной оценкой, так и Пита, характеризующий Гитлера как «художника» и «гения», настоятельно напоминает: «Определение Гитлера как „гения“ в данной работе не представляет собой позитивное высказывание»[201]. Пита ссылается на Томаса Манна, одного из самых решительных противников Гитлера, уже тогда называвшего Гитлера художником и гением[202]. Считать, «что искусство неразрывно связано с истинным, добрым и прекрасным, а художник уже сам по себе заслужил положительную моральную оценку», — это всего лишь предрассудок, полагает Пита[203].

Лудольф Хербст точно описал в своей вышедшей в 2011 г. книге «Харизма Гитлера» дилемму его биографов, сознающих, что они вынуждены «помещать персону Гитлера в окружение оценок, постоянное повторение которых только и способно защитить автора от подозрения, что он демонстрирует понимание там, где общественный интерес ожидает от него осуждения и где для историка — horribile dictu — речь должна идти прежде всего о том, чтобы „понимать“ в самом широком смысле слова»[204]. Сам я уже три десятилетия тому назад решился отказаться от таких подстраховочных ритуалов, поскольку верю в способность читателя самостоятельно давать оценку; что же касается тех, кто непременно хочет неправильно понять автора, то даже постоянное заверение в моральном отвращении не защитит от подозрения в апологетике.

Вернемся к Пита. Его исследование показывает, какой мощный отпечаток наложило художничество Гитлера на его деятельность и какую роль для него играла «культура присутствия»; имеется в виду специфическая форма эстетического восприятия, при которой рефлексивная дистанция не представляет никакого барьера[205]. Это «преимущество визуального перед дискурсивным»[206] было одним из признаков понимания Гитлером искусства, каким оно сложилось в его венский период. Существенным элементом для понимания успеха Гитлера было то, пишет Пита, что ему удалось эстетически использовать свои художественные наклонности для постановки собственных политических спектаклей. Оглянуться в качестве политика на художественную предысторию стало не малусом, а «стартовым бонусом»[207].

Пита полагает, что содержание речей Гитлера, конечно, имело значение, но не так существенно влияло на успех, как эффективные с точки зрения воздействия на массы формы общественных мероприятий[208]. Его анализ, сделанный частично и с привлечением новых источников, показывает, что оригинальная постановка вопросов приносит новые результаты, которые, быть может, односторонне выделяют один аспект, что, однако, применительно к его исследованию оправдано тем, что этот аспект до сих пор исследовался слишком мало. Дело в том, что не существует одного-един-ственного, сводимого к одной причине объяснения успеха Гитлера; лишь обзор стоящего в центре моей книги содержания его мировоззрения и форм художественных инсценировок, которые Пита так убедительно изображает, дает приемлемые объяснения.

В 2020 году Брендан Симмс (профессор Центра международных исследований Кембриджского университета) опубликовал новую биографию Гитлера. Его главный тезис: Гитлер больше всего ненавидел не коммунизм, а капитализм в целом и Соединенные Штаты в частности. Англо-американский капиталистический миропорядок, против которого восстал Гитлер, наложил отпечаток на всю его политическую карьеру», — пишет Симмс[209]. А корень гитлеровской ненависти к евреям, добавляет Симмс, «в первую очередь лежит в его враждебности к мировым высоким финансам, а не в ненависти к радикальным левым»[210].

Что касается мировоззрения Гитлера, то Симмс утверждает, что коммунисты «не были главной заботой Гитлера»[211]. Тревоги Гитлера были связаны с британцами и прежде всего с американцев. Гитлер стал врагом англичан — а также американцев — раньше, чем врагом евреев. Более того, он стал врагом евреев во многом благодаря своей враждебности к англо-американским капиталистическим державам», — пишет Симмс[212].

С одной стороны, он восхищался Соединенными Штатами как противником из-за их современности и огромного экономического потенциала, а также из-за большей социальной мобильности и лучших возможностей для рабочих устроить свою жизнь, а с другой стороны, он опасался, что будущее принадлежит «государствам-гигантам», и Соединенные Штаты занимали среди них первое место. Гитлер ненавидел США как представителя капитализма и прежде всего боялся и восхищался ими из-за их демографической мощи. По мнению Гитлера, эмигранты, покинувшие Германию и остальную Европу в поисках новой жизни за океаном, были самыми смелыми, дерзкими и решительными людьми, которых мог предложить континент. По мнению Гитлера, Соединенные Штаты были населены расово здоровыми потомками британских иммигрантов в сочетании с лучшими представителями континентальной Европы[213]. Он рассматривал большевизм не столько как самостоятельную угрозу, сколько как инструмент «международного еврейского капитализма, призванный подорвать работу национальных экономик и сделать их готовыми для захвата международным финансовым капиталом (как еврейским, так и нееврейским)»[214].

То, что Гитлер напал на СССР, было, по мнению Симмса, прежде всего экономическим решением проблем Германии. Гитлер хотел завоевать «новое жизненное пространство», чтобы обеспечить себя сырьем и рынками сбыта, которые были необходимы Германии для превращения в мировую державу. По мнению Симмса, гитлеровская политика экспансии на Восток не была продиктована в первую очередь идеологическими соображениями. Движущей силой гитлеровской стратегии не была ни ненависть к евреям, ни враждебность к коммунизму. Гитлер также не планировал создать реакционную аграрную утопию, как это часто утверждалось в предыдущих исследованиях. Он рассчитывал на современный германский восток в американском стиле, а не на возвращение к традиционной сельской идиллии», — пишет Симмс[215].

Симмс также видит тесную связь между расизмом Гитлера и его оппозицией капитализму: «Капитализм и расизм, по мнению Гитлера, были несовместимы»[216]. И: «Самое главное, Гитлер хотел установить то, что он считал расовым единством в Германии, преодолев капиталистический строй и работая над „построением нового бесклассового общества“»[217].

Автор мог бы лучше показать центральную роль антикапитализма в мировоззрении Гитлера, уделив более подробное внимание экономической мысли Гитлера, чего, к сожалению, Симмс не делает. На самом деле Гитлер разработал внутренне непротиворечивую систему экономического и социально-политического мышления, как я показываю в этой книге.

Симмс прав, когда утверждает, что Гитлер был не только горячим поклонником США как современной индустриальной страны, но и отнюдь не сторонником антимодернистской аграрной утопии, как это часто утверждалось в прошлом. Верно и то, что стратегия Гитлера по завоеванию нового жизненного пространства на востоке была продиктована не идеологическими, а экономическими соображениями. Симмс мог бы представить еще более убедительные доказательства этого тезиса, если бы более подробно остановился на гитлеровской теории «сужающихся рынков» и критике сильной зависимости немецкой экономики от экспорта (подробнее об этом см. с. 346 данной книги).

Однако Симмс не прав, когда утверждает, что антикоммунистические настроения не играли ключевой роли в мышлении Гитлера и что он напал на СССР только потому, что считал его «слабым»[218]. Напротив: Гитлер рассматривал свой национал-социализм как революционное движение, альтернативное коммунистическому. В глазах Гитлера коммунисты были его единственными серьезными противниками. С точки зрения Гитлера, они были «фанатиками» — и он использовал это слово как высшую форму похвалы, — которые не останавливались ни перед чем для достижения своих целей. Буржуазию он считал трусливой и слабой, а либеральный капитализм — гнилой, загнивающей системой, обреченной на провал. Гитлер все больше восхищался Сталиным и уже не верил в свои собственные пропагандистские лозунги о «еврейском большевизме».

Наибольшее восхищение Гитлера вызывали те же характеристики коммунистического движения, которые с демократическо-либеральной точки зрения заслуживают особой критики: тоталитарный характер его идеологии, неограниченная воля к захвату и удержанию власти, четко сформулированная цель «фанатичной» борьбы и «уничтожения» всех политических противников. С точки зрения Гитлера, коммунисты и СССР представляли собой гораздо большую угрозу, чем хотелось бы верить Симмсу.

Однако достоинство биографии Симмса заключается прежде всего в том, что она раскрывает тревоги Гитлера по поводу демографической ситуации и то огромное значение, которое он придавал иммиграции как элементу силы Америки. Ни один исследователь до Симмса не смог предложить столь четкий анализ того, что было одним из главных увлечений Гитлера.

Национал-социализм и антикоммунизм

На с. 493–530 я публикую две статьи, посвященные отношениям между национал-социализмом и антикоммунизмом, а также мотиву «жизненного пространства» в мировоззрении Гитлера. Обе работы — одна явно, другая неявно — представляют собой критику воззрений Эрнста Нольте. По его мнению, Гитлер и национал-социализм следует рассматривать в первую очередь как реакцию на коммунистическую угрозу; антикоммунизм является, следовательно, существенной составной частью идеологии Гитлера[219]. Здесь я не буду останавливаться на его тезисах, поскольку это подробно сделано в статье «Национал-социализм и антикоммунизм» (с. 511–530). В дополнение я хотел бы указать на более раннее толкование, которое не было мне известно, когда я писал настоящую книгу и критиковал Нольте.

Точкой зрения, согласно которой фашизм и национал-социализм являются в первую очередь реакцией на коммунизм, занимался еще в 1944 г. либеральный экономист и философ Фридрих А. Хайек. В своей книге «Дорога к рабству» он подчеркивал, «что подъем фашизма и национал-социализма следует понимать не как реакцию, направленную против социалистических тенденций предшествующих периодов, а как неизбежное следствие этих тенденций». Поэтому и получается, «что немало людей, мнящих себя стоящими бесконечно выше заблуждений национал-социализма и искренне ненавидящих его проявления, в то же время выступают за идеалы, реализация которых прямым путем ведет к вызывающей отвращение тирании»[220]. «Открыв» для себя 20 лет назад труд Хайека, я с удивлением обнаружил, что моя интерпретация Гитлера и национал-социализма во всех существенных пунктах совпадает с его точкой зрения.

Хайек подчеркивал сходство между национал-социализмом и коммунизмом, которое он обнаруживал в базовых социалистических убеждениях. Неслучайно, писал он, что как фюрер, так и сторонники национал-социалистических и фашистских партий часто были бывшими социалистами. «Каждому, кто наблюдал подъем этих движений в Италии и Германии, бросалось в глаза, что многие ведущие деятели, от Муссолини и ниже, включая Лаваля и Квислинга, начинали социалистами, а кончили фашистами или национал-социалистами. А то, что верно для вождей, в еще большей степени касается массы членов партии. В Германии было очень хорошо известно, что молодого коммуниста легко можно было обратить в национал-социалиста и наоборот; лучше всего это знали руководители пропагандистских служб обеих партий»[221]. Верно, конечно, отвечал Хайек на часто выдвигаемый довод, что в Германии коммунисты и национал-социалисты до 1933 г., а в Италии коммунисты и фашисты до 1922 г. чаще вступали в конфликт друг с другом, чем с другими партиями. Вот объяснение Хайека: «В качестве соперников они боролись за благосклонность одного и того же человеческого материала и ненавидели друг друга как еретиков. Но их практика показывала, сколь тесное родство существует между ними». Для обоих истинным врагом был «либерал старой школы».

Тот, кто будет читать в моей книге главу VI.2 о гитлеровской теории рекрутирования элиты, найдет там ясное подтверждение того, что Хайек еще в 1944 г. сформулировал следующим образом: «Притом что для национал-социалистов рекрутом мог быть коммунист, для коммунистов — национал-социалист, а для обоих — социалист, оба знали, что между ними и теми, кто действительно серьезно верил в свободу, не могло быть никакого компромисса»[222].

Революция Гитлера не была в первую очередь, как полагал Нольте, контрреволюцией против грозящего прихода к власти коммунизма; она представляла собой альтернативную революцию, цель которой также состояла в разрушении демократического, буржуазно-капиталистического общественного порядка. При этом соединение антидемократических и модернистских элементов, а также элитарных и эгалитарных компонентов было характерно для мира представлений Гитлера. Антидемократические и модернистские элементы, преступные и прогрессивные компоненты его мировоззрения следует рассматривать не как непримиримые антагонизмы, а как диалектические противоречия, устраняемые в рамках внутренне непротиворечивой мировоззренческой системы.

Список литературы к «Гитлер и национал-социализм в новейшей историографии (1996–2020)»

(Здесь приведены лишь те названия, которые не учтены в общем перечне публикаций к настоящей работе (с. 609–625)).

Abelshauser, Werner; Faust, Anselm, Wirtschafts- und Sozialpolitik: Eine nationalsozialistische Sozialrevolution? (Nationalsozialismus im Unterricht, Studieneinheit 4, hrsg. vom Deutschen Institut für Fernstudien an der Universität Tübingen), Tübingen 1983.

Aly, Götz, Hitlers Volksstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. Mit einem Nachwort: Antwort auf die Kritik, Frankfurt / Main 2015.

Aly, Götz; Wehler, Hans-Ulrich; Mommsen, Hans; Brumlik, Micha, Barbarei aus Gefälligkeit? Götz Aly im Streitgespräch mit Hans-Ulrich Wehler, Hans Mommsen und Micha Brumlik, in: Blätter für deutsche und internationale Politik 7 (2005), S. 786–810.

Bajohr, Frank; Wildt, Michael, Volksgemeinschaft. Neue Forschungen zur Gesellschaft des Nationalsozialismus, Frankfurt /M. 2009.

Bavaj, Riccardo, Die Ambivalenz der Moderne. Eine Bilanz der Forschung, München 2003.

Bavaj, Riccardo, Der Nationalsozialismus. Entstehung, Aufstieg und Herrschaft, Berlin 2016.

Berghoff, Hartmut, Gefälligkeitsdiktatur oder Tyrannei des Mangels? Neue Kontroversen zur Konsumgeschichte des Nationalsozialismus, in: Geschichte in Wissenschaft und Unterricht (GWU), 58 (2007), S. 502–518.

Buchheim, Christoph, Die Wirtschaftsentwicklung im Dritten Reich. Mehr Desaster als Wunder. Eine Erwiderung an Werner Abelshauser, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 49. Jg., 4. H. 2001, S. 653–664.

Evans, Richard, Das Dritte Reich, Band 1: Aufstieg, München 2004. Evans, Richard, Das Dritte Reich, Band II: Diktatur, München 2006. Falter, Jürgen W., Hitlers Wähler, München 1991.

Falter, Jürgen W. (Hrsg.), Junge Kämpfer, alte Opportunisten. Die Mitglieder der NSDAP 1919–1945, Frankfurt / Main 2016.

Fest, Joachim, Der zerstörte Traum. Vom Ende des utopischen Zeitalters, Berlin 1991. Föllmer, Moritz, Volksgemeinschaft zwischen Bedeutungsvielfalt und Homogenitätsanspruch, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 62. Jg., 3. H. 2008, S. 452–459. Frei, Norbert, Wie modern war der Nationalsozialismus? Geschichte und Gesellschaft 19 (1993), S. 367–387.

Frei, Norbert, Der Führerstaat. Nationalsozialistische Herrschaft 1933 bis 1945, München, 2013.

Fritzsche, Peter, Nazi Modern, in: Modernism/Modernity 3.1 (1996), S. 1–22. Fukuyama, Francis, Das Ende der Geschichte. Wo stehen wir? Reinbek 1992.

Gallus, Alexander, Artikel «Revolution», in: Dieter Nohlen / Florian Grotz (Hrsg.), Kleines Lexikon der Politik, 6. Aufl., München 2015.

Götz, Norbert, Die nationalsozialistische Volksgemeinschaft im synchronen und diachronen Vergleich, in: Schmiechen-Ackermann (Hrsg)., S. 55–68.

Hachtmann, Rüdiger, «Volksgemeinschaftliche Dienstleister»? Anmerkungen zu Selbstverständnis und Funktion der Deutschen Arbeitsfront und der NS-Gemeinschaft «Kraft durch Freude», in: Schmiechen-Ackermann (Hrsg)., S. 111–134.

Hachtmann, Rüdiger, «Öffentlichkeitswirksame Knallfrösche». Anmerkungen zu Götz Alys «Volksstaat», in: Sozial.Geschichte 20 (2005) 3, S. 46–66.

Hartmann, Christian u.a. (Hrsg.), Hitler. Mein Kampf. Eine kritische Edition in zwei Bänden. Im Auftrag des Instituts für Zeitgeschichte, München — Berlin 2016.

Hayek, Friedrich A., Der Weg zur Knechtschaft, München 1994 (ursprünglich 1944).

Hehl, Ulrich von, Nationalsozialistische Herrschaft, 2. Auflage, München 2001.

Herbst, Ludolf, Hitlers Charisma. Die Erfindung eines deutschen Messias, Frankfurt am Main 2011.

Hildebrand, Klaus, Das Dritte Reich, 7., durchgesehene Auflage, München 2009. Janka, Franz, Die braune Gesellschaft. Ein Volk wird formatiert, Stuttgart 1997.

Kershaw, Ian, Der NS-Staat. Geschichtsinterpretationen und Kontroversen im Überblick, Hamburg 1988.

Kershaw, Ian, Hitler 1889–1936, Stuttgart 1998. Kershaw, Ian, Hitler 1936–1945, Stuttgart 2000.

Kershaw, Ian, Hitler 1889–1945, Pantheon-Ausgabe, München 2009 (zitiert als Kershaw, Pantheon-Ausgabe.)

Kershaw, Ian, «Volksgemeinschaft». Potenzial und Grenzen eines neuen Forschungskonzeptes, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 1/2011, S. 1–17.

König, Wolfgang, Volkswagen, Volksempfänger, Volksgemeinschaft. «Volksprodukte» im Dritten Reich. Vom Scheitern einer nationalsozialistischen Konsumgesellschaft, Paderborn u. a. 2004.

Kriele, Martin, Die demokratische Weltrevolution, München 1987.

Kroll, Frank-Lothar, Utopie als Ideologie. Geschichtsdenken und politisches Handeln im Dritten Reich. Zweite, durchgesehene Auflage, Paderborn u. a. 1999.

Kroll, Frank-Lothar, «Volksgemeinschaft». Zur Diskussion über einen umstrittenen Integrationsfaktor nationalsozialistischer Weltanschauung, in: Gallus, Alexander; Schubert, Thomas; Thieme, Tom (Hrsg.), Deutsche Kontroversen. Festschrift für Eckhard Jesse, Baden-Baden 2013, S. 99–112.

Longerich, Peter, Hitler. Biografie, München 2015.

Lüdicke, Lars, Hitlers Weltanschauung. Von «Mein Kampf» bis zum «Nero-Befehl», Paderborn 2016.

Lukacs, John, Hitler. Geschichte und Geschichtsschreibung, München 1997.

Mommsen, Hans, Nationalsozialismus als vorgetäuschte Modernisierung, in: ders., Der Nationalsozialismus und die deutsche Gesellschaft. Ausgewählte Aufsätze, Reinbek bei Hamburg 1991, S. 405–427.

Mommsen, Hans, Die nationalsozialistische Machteroberung. Revolution oder Gegenrevolution, in: Papenfuß, Dietrich; Schieder, Wolfgang (Hrsg.), Deutsche Umbrüche im 20. Jahrhundert, Köln u. a. 2000, S. 329–343.

Mommsen, Hans, Forschungskontroversen zum Nationalsozialismus, in: Aus Politik und Zeitgeschichte, 14–15/2007, S. 14–21.

Mommsen, Hans, Der Mythos der Volksgemeinschaft, in: Hans Mommsen, Zur Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. Demokratie, Diktatur, Widerstand, München 2010, S. 162–174.

Nolte, Ernst, Der Europäische Bürgerkrieg 1917–1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus, Frankfurt /M. — Berlin 1987.

Pohl, Rolf, Das Konstrukt «Volksgemeinschaft» als Mittel zur Erzeugung von Massenloyalität im Nationalsozialismus, in: Schmiechen-Ackermann (Hrsg)., S. 69–86.

Prinz, Michael; Zitelmann, Rainer (Hrsg.), Nationalsozialismus und Modernisierung, Darmstadt 1991.

Pyta, Wolfram, Hitler. Der Künstler als Politiker und Feldherr. Eine Herrschaftsanalyse, München 2015.

Reuth, Ralf Georg, Hitler. Eine politische Biografie, München-Zürich 2003. Ryback, Timothy W., Hitlers Bücher. Seine Bibliothek-sein Denken, Köln 2010. Roseman, Mark, National Socialism and Modernisation, in: Bessel, Richard (Hrsg.), Fascist Italy and Nazi Germany. Comparisons and contrasts, Cambridge 1996, S. 197–229.

Roseman, Mark, National Socialism and the End of Modernity, in: The American Historical Review, Vol. 116, No. 3 (June 2011), S. 688–701.

Roth, Karl Heinz, Verklärung des Abgrundes. Zur nachträglichen Revolutionierung der NS-Zeit, in: 1999. Zeitschrift für Sozialgeschichte des 20. und 21. Jahrhunderts, 7. Jahrgang (1992), H.1., S. 7–11.

Schildt, Axel, NS-Regime, Modernisierung und Moderne, in: Tel Aviver Jahrbuch für deutsche Geschichte 23 (1994), S. 3–22.

Schmiechen-Ackermann, Detlef (Hrsg.), «Volksgemeinschaft»: Mythos, wirkungsmächtige soziale Verheißung oder soziale Realität im «Dritten Reich»? Zwischenbilanz einer kontroversen Debatte, Paderborn u. a. 2012.

Steber, Martina; Gotto, Bernhard, Volksgemeinschaft und Gesellschaftsgeschichte des NS-Regimes, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 62. Jg., 3. H. 2008, S. 433–445.

Ullrich, Volker, Adolf Hitler. Biografie. Die Jahre des Aufstiegs, Frankfurt /M. 2013. Wehler, Hans-Ulrich, Deutsche Gesellschaftsgeschichte 1914–1949, Bonn 2009. Zehnpfennig, Barbara, Hitlers Mein Kampf. Eine Interpretation. Paderborn 2006.

Zehnpfennig, Barbara, Adolf Hitler: Mein Kampf. Studienkommentar, Paderborn 2011. Zitelmann, Rainer, Nationalsozialismus und Moderne. Eine Zwischenbilanz, in: Süß, Werner (Hrsg.), Übergänge. Zeitgeschichte zwischen Utopie und Machbarkeit, Berlin 1989, S. 195–223.

Zitelmann, Rainer, Die totalitäre Seite der Moderne, in: Prinz, Michael; Zitelmann, Rainer (Hrsg.), Nationalsozialismus und Modernisierung, Darmstadt 1991, S. 1–20. Zitel-mann, Rainer, Träume vom neuen Menschen, in: Saage, Richard, Hat die politische Utopie eine Zukunft? Darmstadt 1992, S. 27–33.

Zitelmann, Rainer, Hitler-Bild im Wandel, in: Bracher, Karl Dietrich; Funke, Manfred; Jacobsen, Hans-Adolf: Deutschland 1933–1945. Neue Studien zur nationalsozialistischen Herrschaft, Düsseldorf 1993, S. 491–506.

Zitelmann, Rainer, Historiografische Vergangenheitsbewältigung und Modernisierungstheorie. Nationalsozialismus, Faschismus, Stalinismus, in: Faulenbach, Bernd; Stadelmaier, Martin (Hrsg.), Diktatur und Emanzipation, Koblenz 1993, S. 111–135.

Zitelmann, Rainer, «Gerechtigkeit» als Anliegen des Historikers. Zum Selbstverständnis Ernst Noltes, in: Nipperdey, Thomas; Doering-Manteuffel, Anselm; Thamer, Hans-Ulrich, Bürgerkrieg der Ideologien. Antworten an Ernst Nolte. Festschrift zum 70. Geburtstag, Frankfurt / M.-Berlin 1993, S. 513–525.

I. ВВЕДЕНИЕ

За неимением элиты, какой мы себе ее представляли, мы должны были удовольствоваться наличным человеческим материалом. Отсюда и результат! Поскольку духовная концепция не соответствовала практически возможной реализации, военная политика такого революционного государства, как Третий рейх, превратилась с необходимостью в политику реакционных мещан[223].

Адольф Гитлер, 14 февраля 1945 г.

Когда после окончания Второй мировой войны народу Германии стали известны во всем их значении факты об ужасах концлагерей, об убийстве шести миллионов евреев, наступил глубокий шок, продолжающий действовать до сегодняшнего дня.

Психологически понятно, что началась демонизация человека, двенадцать лет стоявшего во главе Германии. Пытались решить эту проблему, сваливая всю ответственность на сумасшедшего «психопата», которому удалось, благодаря демоническим или сверхчеловеческим качествам и способностям, увлечь за собой народ. Не желали признавать факты искреннего восторга и ликования и искали извинение в аргументе, что жестокая бесчеловечная диктатура с самого начала исключала всякую возможность сопротивления. Это также было понятно, поскольку победители говорили о «коллективной» вине всего немецкого народа, и немцы должны были защищаться от этого утверждения, если не желали быть объявленными нацией преступников без малейшей надежды когда-нибудь вернуть утраченный суверенитет.

В то же время все эти реакции не вели к «преодолению прошлого». Ведь загадка о том, как миллионы людей могли приветствовать человека, приказавшего убить шесть миллионов человек и развязавшего величайшую войну мировой истории, оставалась неразгаданной. Поэтому часто прибегали к иррациональным попыткам истолкования. В вышедшей в 1946 г. книге «Фюрер и соблазненные» говорилось, например:

«Итак, если попытаться понять одну из величайших человеческих трагедий в ее взаимосвязях, то окажутся непригодными обычные, моральные и даже политические масштабы; нужно будет мыслить более крупными комплексами. Наталкиваешься на сверхчеловеческое, недочеловеческое, внечеловеческое, и приходится решиться на то, чтобы видеть в демоне немецкого народа, освободителе с арапником, истинного гения душевного вырождения, принцип, природное явление за пределами всякой дискуссии»[224].

Но, в то время как Гитлеру, с одной стороны, приписывались сверхчеловеческие способности, его, с другой стороны, не принимали всерьез. Выражение, запущенное Вейтом Валентином и часто потом цитированное, согласно которому история Гитлера есть история его недооценки[225], относилось не только к периоду до 1945 г., но в такой же мере и ко времени после. Недооценка Гитлера выражалась и в том, что сначала его изображали как действовавшего без плана и цели, одержимого лишь жаждой власти оппортуниста[226].

Особой заслугой Эберхарда Йекеля является то, что он в своей работе о «Мировоззрении Гитлера» (1969), напротив, доказал, что Гитлер разработал внутренне вполне логичное мировоззрение, бывшее ориентиром его политической деятельности. Но и Йекель все еще исходил из того, что у Гитлера были «только две истинные цели», а именно завоевание жизненного пространства на востоке и «удаление евреев». Социальная, экономическая и внутренняя политика были для Гитлера, по мнению Йекеля, лишь средством для достижения двух главных целей. По сути дела, Йекель в значительной степени все же оставался в плену «старого», им самим раскритикованного образа Гитлера. Гитлер был «на самом деле в течение долгого времени оппортунистом», и это не касается только двух его главных целей, полагает Йекель. Он, правда, сам признавал, что его интерпретация мировоззрения Гитлера «ничего или почти ничего не добавляет к ответу на вопрос, как и почему этот человек смог прийти к власти и таким ужасным образом достичь своих целей»[227].

Но ведь именно это остается главной проблемой: как удалось Гитлеру приводить в восхищение миллионы и миллионы людей, следовавших за ним почти вплоть до поражения и в значительной степени добровольно, а не по принуждению? Раскрытие целей Гитлера — удаление евреев и завоевание жизненного пространства — вряд ли может способствовать объяснению. Ведь Гитлер, разумеется, пришел к власти не с обещанием убить шесть миллионов евреев и развязать величайшую войну в истории. Напротив, ни антисемитизм, ни требование жизненного пространства не играли существенной роли в его речах на том этапе, когда ему удалось прорваться к роли вождя миллионов (с 1930 по 1932 г.). Но почему он добился такого успеха? Были ли это лишь благоприятствовавшие ему внешние обстоятельства — экономический кризис, унижение Германии Версальским договором и крушение Веймарской демократической системы? Или это были его ораторское искусство и талант демагога? Наверняка и то и другое, но прежде всего еще кое-что: это была — такова идея настоящего исследования — революционная программа Гитлера, сделавшая его вождем масс. Этот взгляд на Гитлера как революционера не нов и не бесспорен. Вопрос, был ли Гитлер революционером, а национал-социализм революционным движением, занимал уже его современников и всегда приводил в дискуссиях к столкновению противоположных точек зрения. В то время как в отношении русской Октябрьской революции и Французской революции 1789 г. никогда не возникали сомнения, что речь шла именно о настоящих революциях, мнения о том, следует ли и захват власти национал-социалистами понимать как революцию, расходились с самого начала.

Ведь не было штурма ни Бастилии, ни Зимнего дворца. Гитлер пришел не после сражений на баррикадах; его в соответствии с положениями Веймарской конституции назначил рейхсканцлером президент Германии Гинденбург. Веймарская конституция формально не отменялась до 1945 г., большинство членов гитлеровского кабинета уж никак не были революционерами.

Тем не менее национал-социалисты рассматривали свой «захват власти» как революцию. «Легальная революция», лишь начавшаяся 30 января 1933 г. и в процессе тотального «приведения к единому знаменателю» систематически устранявшая Веймарскую демократию, в своем роде не имела образцов в истории. До тех пор революции связывались с представлением о насильственном восстании и кровавом свержении старых властителей. Но захват власти национал-социалистами не укладывался в старую схему и привычные представления о том, чем революция является или должна являться.

Прежде всего, наименование нацистского захвата власти революцией было несовместимо с марксистским понятием революции. Одновременно именно марксисты осознавали решающее значение революционного поведения национал-социалистов для их успеха у масс. Фашизм, заявил Георгий Димитров на VII конгрессе Коммунистического интернационала, спекулирует «на лучших чувствах масс, их чувстве справедливости и временами даже на их революционных традициях»[228]. Психоаналитик и марксист Вильгельм Райх пришел к заключению, «что революционная фразеология национал-социалистов была решающим фактором в завоевании этих масс. Они слышали, как национал-социалисты отрицали, что Гитлер представляет капитал. Они слышали, как штурмовики предостерегали Гитлера от предательства дела „революции“. Они слышали, как штурмовики называли Гитлера немецким Лениным. Те, кто перешел от социал-демократии и либеральных партий центра к национал-социализму, были сплошь революционизированными массами, которые раньше не интересовались политикой или имели смутные политические взгляды»[229].

В конце 1935 г. Пауль Зеринг (он же Рихард Лёвенталь) опубликовал в журнале «Zeitschrift für Sozialismus» статью о «фашизме», где указал на формальные аналогии между «фашистской и пролетарской революцией»: «Для обеих условием является концентрация всех надежд на одном полюсе, вокруг массовой партии, начертавшей на своих знаменах отмену существующего режима. В обоих случаях перед лицом однозначности массового течения проваливается любая попытка сопротивления со стороны в чисто военном отношении обладающего превосходящими силами аппарата исполнительной власти. Обе имеют общие признаки революционной ситуации». Правда, Зеринг указывал на различия в «классовом характере» и форме обеих революций, но признавал революционный характер национал-социализма в принципе. Фашизм, писал Зеринг, конечно не устраняет капитализм, но революционным образом реализует новую, исторически необходимую стадию капитализма, отличающуюся «растущей потребностью в планировании». «Таким образом, фашистская революция является настоящей революцией постольку, поскольку представляет собой по необходимости протекающее в революционных формах и обусловленное экономическим развитием вмешательство в развитие буржуазного общества»[230]. Несмотря на такие выводы, и Райх, и Зеринг оставались в плену взгляда на национал-социализм как форму буржуазного капиталистического господства.

А вот Фридрих Поллок, член левой эмигрантской группы, сложившейся в Институте социальных исследований Колумбийского университета вокруг Герберта Маркузе и Макса Хоркхаймера, в статье, опубликованной в начале 40-х годов, уже пришел к выводу, что национал-социализм реализует «новый порядок», образующий «новую социально-экономическую систему в противоположность монополистическому капитализму». Национал-социализм реализует, по мнению Поллока, плановую экономическую систему, которая больше не основана на принципе прибыли: «Прибыли потеряли свою существенную экономическую функцию, а именно функцию управления потоками капитала». До сих пор, писал Поллок, национал-социалистическая форма экономики доказала во всех возможных кризисных ситуациях «невероятную мощь». Нацистская экономическая политика «эффективнее… чем какая-либо другая прежде. <…> Тоталитарное государство в состоянии гарантировать это отдельное право [на полную занятость. — Р. Ц.] всем своим „соотечественникам“ [фольксгеноссен], право, которое до сих пор не смогло гарантировать своим гражданам ни одно демократическое государство». «Ничто из того, что имеет значение, не отдается больше на откуп законам рынка; уважение экономической сферы, в которую не имеет право вторгаться государство, — существенная характеристика частного капитализма — совершенно не соблюдается: «Примат политики над экономикой, который так активно обсуждается в демократических странах, установлен однозначно»[231].

Подобно тому как среди левых эмигрантов явно наблюдались подходы к переоценке национал-социализма и признанию его революционного характера, консерваторы, ложно понимавшие ранее национал-социализм как движение реставрации, пришли к самокритичному взгляду на неправильную оценку гитлеровского движения. Вероятно, наиболее ясно понял революционный характер национал-социализма Герман Раушнинг, ранее сам бывший членом НСДАП, президент сената Данцига. Вышедшая в 1938 г. книга Раушнинга «Революция нигилизма» представляет собой не в последнюю очередь критику и самокритику тех консервативно-буржуазных сил, которые не поняли или несвоевременно поняли радикально революционный характер национал-социализма. «Ничто так не потрясло националиста в консервативном смысле, как постепенное осознание, что тот „национальный подъем“, сторонником которого он ради такого решения себя объявил, вместо этого оказался циничной, нигилистической революцией, в которой были обесценены и разложились даже легитимные и неотъемлемые ценности национализма». Цель «комбинации 1933 года», т. е. союза буржуазно-консервативных сил с Гитлером, а именно «позволить опасному национал-социализму „израсходовать“ себя „политически“, не достигнута. Буржуазно-консервативные силы, например Папен, не увидели „революционную опасность“». «Консервативные национальные силы полагали, что заимели политический аппарат, но они отдали себя революционному насилию, чьей доктриной является движение само по себе, тактикой — разрушение и подрыв всех ценностей и всякого порядка». По Раушнингу, национал-социализм есть не «национальное, а революционное движение. В непонимании этого факта заключалась роковая ошибка буржуазных кругов. Это движение нельзя было больше дереволюционизировать; оно должно было развиваться в духе все более острой радикализации, следуя своему собственному закону». Непониманию революционного характера национал-социализма способствовало и то обстоятельство, что он реализовал совершенно новый, до сих пор неизвестный, тип государственного переворота. Суть новой тактики заключалась в том, чтобы сначала легальным путем прийти к власти, а «потом, после взятия власти, осуществить собственно революционный акт». Современные революции разыгрываются не в «импровизированных баррикадных сражениях, а в дисциплинированных актах разрушения». Их опасность заключается именно в якобы упорядоченной силе переворота. Но это сначала не осознали. Тогда германскую революцию уж слишком представляли себе по привычному историческому образцу.

«Но для новых революций ХХ столетия не существует аналогий и образцов». Национал-социалистическая революция, полагает Раушнинг, «это новый тип революции, совершенно отличающийся от классической Французской революции»[232].

Вывод Раушнинга, что оригинальность Гитлера заключалась в концепции нового типа государственного переворота, был взят на вооружение в том числе такими историками, как Буллок[233], Гёрлиц и Квинт[234], Мау[235]и Фауль[236]. Историки, подобные Карлу Дитриху Брахеру, говоря о национал-социалистической революции, имели в виду в основном тот процесс «приведения к единому знаменателю», которым с января 1933 по август 1934 г. были охвачены все институты германского общества[237]. Другие историки, прежде всего Джордж Мосс, подчеркивали еще одну сторону национал-социалистической революции. Мосс утверждал, что национал-социализм был прежде всего культурной революцией, не направленной на экономические изменения[238]. Точка зрения, согласно которой национал-социалисты не слишком интересовались экономикой[239], неверна, но Мосс, конечно, затрагивает весьма важный аспект событий, когда истолковывает идеологию Гитлера как «предложение по решению вопроса современного отчуждения человека» и констатирует: «Для миллионов людей нацистская идеология означала ответ на их страхи, освобождение от отчуждения и давала надежду на лучшее будущее»[240].

То, что Мосс не увидел, а именно социальные масштабы нацистской революции, попало в поле зрения, когда такие авторы, как Ральф Дарендорф и Давид Шёнбаум, в середине 60-х годов пришли в своих исследованиях к выводу о том, что национал-социализм имел эффект «социальной революции», содержанием которой была «модернизация». Под социологическим понятием модернизации имеется в виду процесс индустриализации, изменения, рационализации, технизации и секуляризации, в котором исчезали традиционные связи регионального и религиозного характера, а также традиционные классовые и сословные барьеры. Этот процесс может происходить в различных формах и не привязан к определенной общественной системе. В западноевропейских странах, прежде всего в Англии и Франции, он был начат или форсирован буржуазно-демократической революцией и был исторически неразрывно связан с Просвещением, требованием реализации прав человека, либеральной свободы, участия в политической деятельности и толерантности. Но это не является единственно возможной и исторически доказуемой формой модернизации. В качестве контрпримера можно назвать не только развитие событий в России, где большевистская революция и сталинская диктатура, несомненно, дали существенный толчок модернизации и сделали возможным скачок в современное, в высокой степени техничное, индустриальное общество, но и различные «диктатуры развития» в странах так называемого третьего мира. Поэтому напрашивался вопрос: можно ли интерпретировать фашизм и национал-социализм как специфическую форму этого процесса модернизации[241]. Так, Дарендорф писал, что национал-социализм «осуществил для Германии социальную революцию, потерявшуюся в искривлениях императорской Германии и задержавшуюся из-за сумбура Веймарской республики». Будучи тоталитарным движением, национал-социализм должен был разрушить традиционные антилиберальные связи лояльности с регионами и религией, семьей и корпорацией: «Люди при этом извлекаются из традиционных собственных, часто особенно тесных и интимных, связей и уравниваются друг с другом». Однако эта социальная революция произошла как бы непреднамеренно: «Нельзя сказать, что Гитлер появился, чтобы развязать и совершить эту революцию. Напротив: написанные им материалы и его речи, как и вся громоздкая национал-социалистическая идеология, свидетельствуют о том, что традиция и ценности прошлого должны были быть восстановлены; нацисты охотно изображали себя Катонами там, где в действительности были радикальными обновленцами. Гитлеру был нужен модерн, как бы мало он его ни любил»[242].

Похожие аргументы выдвигал и Шёнбаум: национал-социализм не только породил «новое социальное сознание», но и привел к настоящему повышению шансов на подъем по социальной лестнице. «Национал-социализм ускорил уже значительную мобильность германского индустриального общества; по крайней мере, он создал климат для социального подъема и предъявлял достаточно часто соответствующие доказательства». Но и Шёнбаум пришел к выводу, что эти последствия национал-социалистической революции были противоположностью тому, чего национал-социалисты, собственно, хотели. Национал-социализм был, таким образом, «двойной революцией», «одновременно революцией целей и средств. Революция целей имела идеологическую природу; она объявляла войну буржуазному и индустриальному обществу. Революция средств была ее противоположностью. Она была буржуазной и индустриальной, поскольку даже война с индустриальным обществом в индустриальную эпоху должна вестись индустриальными средствами и поскольку нужна буржуазия, чтобы с ней бороться»[243].

Хотя мы вполне согласны с тезисом Дарендорфа и Шёнбаума, что национал-социализм имел эффект социальной революции, в данном исследовании мы собираемся доказать, что второй тезис обоих авторов, согласно которому этот процесс был непреднамеренным и совершался вопреки собственным намерениям Гитлера, не может быть поддержан.

В то время как Дарендорф и Шёнбаум интересовались прежде всего следствиями нацистской революции, Генри Тёрнер в статье о «Фашизме и антимодернизме», появившейся в 1972 г., занимался главным образом целеполаганием Гитлера и пришел к выводу, что национал-социалисты практиковали модернизацию лишь для того, чтобы достичь их утопической конечной цели отхода от современного индустриального общества. Мы в настоящем исследовании хотим показать, что верен противоположный вывод: описываемый Дарендорфом и Шёнбаумом процесс модернизации, т. е. продолжающейся индустриализации, повышения шансов на подъем по социальной лестнице и устранения традиционных классовых барьеров, проходил совсем не «непреднамеренно» и уж вовсе не против воли Гитлера, а был им направлен; более того, он хотел завести его намного дальше, чем это потом произошло в реальности. Целью Гитлера никоим образом не было возвращение к аграрному обществу, как полагает Тёрнер. Напротив: он восхищался современной техникой и хотел сделать Германию высокоразвитой индустриальной страной, которая со своей промышленным потенциалом должна была даже обогнать Соединенные Штаты.

Тезисы Дарендорфа и Шёнбаума были по-разному встречены в научных кругах. Авторы, выдвигавшие аргументы с марксистских позиций, упрекали Шёнбаума в том, что он путает «субъективную видимость» и «объективную реальность»[244]. Но даже Ганс Моммзен, вполне признающий, что период нацистского господства дал «существенный толчок модернизации»[245], отвергает применение понятия революции к национал-социализму и приуменьшает масштабы и значение действительных социальных перемен в Третьем рейхе. Так, он полагает, «что социально атомизирующее воздействие Третьего рейха не было настолько мощным, чтобы полностью вытеснить традиционные структуры немецкого общества и немецкой политической традиции»[246]. Несмотря на эти ограничения, Моммзен признает, «что национал-социализм был порожден особенно глубоким именно в германских условиях кризисом модернизации». Тем не менее, добавляет он, продолжая тенденцию ограничения, «необходимо выяснить, как обстояли дела на международном уровне». Только так можно ответить на вопрос, записывать ли Гитлера в группу революционеров всемирно-исторического значения. Прежде всего, надо выяснить, «был ли этот процесс [модернизации. — Р. Ц.] запущен Гитлером против воли или совершенно намеренно». Моммзен дает отрицательный ответ и упрекает, например, Иоахима Феста в том, что он «стилизует» Гитлера и национал-социализм под «активных исполнителей процесса, бенефициарами которого они были». Дилемма таких толкований, полагает он, касается в основном «роли Гитлера и соотношения намерения и результата»[247]. Хотя мы не можем согласиться с тезисом Моммзена, тут он указывает на критический пункт ряда высказываний об отношениях национал-социализма и модернизации, а именно на недостаточное привлечение «международного уровня», т. е. намерений и целеполаганий Гитлера. Именно исследование этого уровня является задачей настоящей работы.

В то время как разные авторы и после работ Дарендорфа и Шёнбаума отрицают применимость понятия революции к национал-социализму, их тезисы в целом вызвали большой интерес и одобрение в научных кругах. Вслед за Шёнбаумом и Дарендорфом Иоахим Фест подчеркивает в биографии Гитлера значение социальных импульсов, которые и несли национал-социализм. Правда, Фест высказывается противоречиво по вопросу о том, произошла гитлеровская революция либо вызванные ею социальные перемены преднамеренно или нет[248], но приходит он к однозначному выводу: «Место Гитлера в истории находится гораздо ближе к великим революционерам, чем к сдерживающим всякое развитие консервативным властителям». Гитлер был не только «одной из фигур германской социальной революции»; он вообще «сделал выводы и придал революции ее современное звучание». К «наиболее значительным достижениям Гитлера, которые обеспечивают ему место в истории великих государственных преобразований, относится вывод о безвозвратном конце революции в инсуррекциональном виде»[249].

Хотя написанная Фестом биография Гитлера вызвала большое одобрение и по праву называется лучшей биографией Гитлера со времен Буллока[250], его часто неортодоксальные формулировки вызвали значительные возражения. Герман Грамль полагает, что Фест «преувеличивает» модернизирующий эффект национал-социалистического правления «настолько, что это лишает оправдания сам тезис». Главное, полагает Грамль, что Фест приписывает «слишком большую долю изменений осознанной воле к революционизации; недооценивается, так сказать, сопутствующее влияние событий и процессов, которые не были следствием направленной на изменения политики»[251]. Хотя мы не можем согласиться с содержательной частью критики Грамля, он указал на одну проблему в толковании, предложенном Фестом. Из-за того, что Фест недостаточно подкрепляет свой — по сути, правильный — тезис о желаемой и намеренной революционизации и противоречит сам себе, он провоцирует критику со стороны тех, кто, подобно Грамлю, хочет признавать объективно осуществленную модернизацию максимум как проделанную без соответствующих намерений. Именно с этого момента в дело вступает настоящая работа, призванная ответить на вопрос, в конечном итоге оставленный Фестом открытым: был Гитлер сторонником или противником модерна. Заслугой работы Феста остается то, что он прежде всего указал на «парадоксальную» черту программатики Гитлера, т. е. на своеобразную амбивалентность консервативных и революционных моментов в его мировоззрении, стратегии и тактике[252].

Этим специфически амбивалентным характером национал-социализма занимается и Брахер в вышедшей в 1976 г. работе о «Традиции и революции в национал-социализме». Прежде всего, Брахер указывает на решающий вопрос, а именно вопрос о революционном содержании национал-социализма: «Какие элементы идеологии, программатики, структуры целей национал-социализма, кроме техники господства и ее реализации в политике господства, следует называть революционными, если сохранять это понятие из эвристических соображений?» Брахер справедливо подчеркивает, что «уже для Гитлера времен написания „Майн кампф“, для создания его идеологии и программы… с самого начала одной из самых существенных руководящих идей [было] то, что в противоположность левым критикам и правым конкурентам важным, может быть, единственным источником силы и, в конце концов, тайной их успеха у „масс“ были не традиционные, не консервативные, не буржуазные подход и содержание этого движения». Этому выводу Брехера соответствует и базовый тезис настоящего исследования, в котором показана самоидентификация Гитлера как революционера и дается ключ к объяснению привлекательности и эффективности воздействия национал-социализма на массы. В другой статье Брахер пишет, что Гитлер «как идеолог и как политик, как суверенный манипулятор целями и средствами того движения, конечно же, [был] революционером. Если можно назвать революционером того, кто способен соединить радикальную концепцию изменения со способностью к мобилизации необходимых сил, то тогда можно назвать Гитлера даже архетипом революционера»[253].

Другие авторы в последние годы также присоединились к этому взгляду и называют Гитлера революционером. Ойген Вебер в статье 1976 г. («Revolution? What revolution?»). Главным образом он критикует, правда, инструментализацию понятия революции в исторической науке вообще, но выступает, по сути дела, против недифференцированного и не отрефлексированного употребления этих понятий. Он критикует в основном односторонний захват понятия революции марксизмом, который признает таковой только «левую» и «хорошую» революцию, а все остальные революционные движения дисквалифицирует как контрреволюционные. Фашизм, и особенно национал-социализм, пишет автор, это не контрреволюция, а альтернативная форма революции, конкурирующая с коммунистической[254].

В связи с существованием различных понятий революции Эрнст Нольте в одной статье 1983 г. внес ясность в дискуссию, введя различение между «эмпирическим» и «нормативным» понятием революции, а также и понятием «фундаментальной революции». Эмпирическое, санкционированное словоупотреблением значение «революции» подразумевает только «глубокое, т. е. явно отклоняющееся от нормальных перемен и продолжительное по своим последствиям изменение, а не насилие, и оно не ограничивается сферой политики». Ответ на вопрос, можно или нельзя назвать какой-либо процесс революцией, недопустимо ставить в зависимость от того, является ли, по мнению наблюдателя, изменение «хорошим» или «плохим». Исходя из этого эмпирического понятия революции, полагает автор, следует называть революцией как большевистский, так и национал-социалистический и фашистский захват власти. Проблематичным применение понятия революции к национал-социализму становится лишь тогда, когда за основу берется «нормативное понятие революции». Нормативное, ориентированное прежде всего на содержание Французской революции 1789 г., понятие содержит совершенно определенные, называемые вообще «хорошими» признаки: свобода, солидарность, гуманность, прогресс науки и техники, демократизация, рост материального благосостояния и увеличение счастья людей, устранение религиозной или суеверной картины мира и т. д. Если используется критерий этого нормативного понятия революции, то определение национал-социалистического захвата власти как революции уже никоим образом не становится само собой разумеющимся. От эмпирического и нормативного понятия революции следует отличать понятие «фундаментальной революции». Этим понятием Нольте обозначает такой процесс, «который в конце концов называли процессом индустриализации, раздвигания границ модернизации, международных сношений, европеизации, дифференциации и профессионализации» и который не был ни „хорошим“, ни „однозначным“, ни „простым“, а именно «фундаментально революционным». Если применять эти понятия к национал-социализму, то следует прежде всего констатировать, что в Третьем рейхе «более не царил «капитализм в том смысле, как это понимал Маркс». Национал-социализм пропитал «иерархическое и дифференцированное общество эгалитарным сознанием». В смысле фундаментальной революции — таков тезис Нольте — Гитлер был антиреволюционером. Вот его обоснование: Гитлер боролся как с капитализмом, так и с большевизмом, но они и были «двумя способами, которыми… реализовывалась фундаментальная революция». Тут следовало бы заметить: разве национал-социализм — как и модернизирующие диктатуры сегодня в так называемом третьем мире — не был третьей возможной, до сих пор просто еще не встречавшейся, формой фундаментальной революции? Как ни отвечай на этот вопрос, Нольте сразу проводит границу, замечая, что Гитлер «не [становится] поэтому сразу антиреволюционером в смысле эмпирического понятия революции. Если понимать революцию просто как „опрокидывание существующего“, то Гитлер не только был революционером по своим методам; он в конце концов почти полностью искоренил некогда господствовавший слой прусских юнкеров, и если бы он выиграл войну, то его победа означала бы величайшую из всех внешнеполитических революций, какую вообще можно себе представить»[255].

С еще меньшими ограничениями в пользу применения понятия революции к национал-социализму высказался в 1983 г. Хорст Мёллер: «Восприятие нацистского захвата власти с помощью социолого-исторических моделей как того времени, так и тех, которые отвечают современному пониманию, ведет к однозначному выводу: нацистский захват власти был революцией»[256].

В исследовательских кругах наблюдается растущая тенденция в пользу применения понятия революции к национал-социализму. Но главная сложность связана по-прежнему с вопросом о соотношении намерения и результата начатого национал-социалистами процесса революционизации либо модернизации. В чем причина этой сложности?

Отстаиваемый Дарендорфом, Шёнбаумом и Тёрнером тезис, согласно которому целеполагания Гитлера были обращены назад либо были «антимодернистскими», базируется на чрезвычайно ограниченном наборе источников. Проблема частично заключается в том, что до сих пор отсутствует полное издание речей, статей и других письменных материалов Гитлера. Есть лишь изданный Э. Йекелем сборник за 1905–1924 гг.

На самом деле удивительно, что сегодня, спустя четыре десятилетия после гибели Третьего рейха, мы не знаем, что говорил этот человек о различных проблемах. Так выражается все еще существующая недооценка Гитлера. Гитлера долгое время не принимали всерьез и не принимают всерьез до сих пор, что находит выражение и в том, что широко распространено мнение, согласно которому он, например, не имел никаких знаний по экономической и социальной политике либо ими, в общем-то, не интересовался. Поэтому и не считалось необходимым анализировать его соответствующие взгляды и вообще собирать все его высказывания. Правда, в последние годы намечаются перемены. Не только начинается издание[257] его работ, но и возникает интерес к его представлениям об экономической политике[258].

Цель исследовательского проекта, результатом которого является настоящая работа, заключалась сначала в том, чтобы собрать по возможности все высказывания Гитлера из его речей, статей, других материалов и изучить их с учетом постановки вопросов, которыми исследователи до сих пор явно пренебрегали. В центре внимания стояли прежде всего три вопроса.

• Считал ли Гитлер себя революционером и если да, то какой смысл он вкладывал в это понятие?

• Какие социальные цели он преследовал и как он представлял себе основные классы современного буржуазного общества?

• Каковы были его представления об экономической политике и как соотносятся в его мировоззрении модернистские и антимодернистские элементы?

Нам представляется, что без прояснения этих вопросов не может быть решена и проблема эффективности воздействия на массы и привлекательности национал-социализма. На вопрос, был ли Гитлер революционером, можно ответить, лишь если мы сначала изучим его самоидентификацию и его цели в области социальной и экономической политики, тем самым ответив на поставленный Моммзеном вопрос о соотношении «намерения и результата», до сих пор остающийся ключевым.

Такой подход кажется нам более осмысленным, чем те, что предполагают применение к Гитлеру и национал-социалистическому движению одного из привнесенных извне понятий революции и меряют и того и другого по соответствию такому абстрактному, в конечном итоге произвольно определенному, понятию.

Метод, который мы собираемся использовать, является «феноменологическим» в смысле определения Нольте. Феноменология, по Нольте, есть «понимание этих феноменов на основании того, как они отражают себя сами»[259]. Феноменологическая теория представляет собой в основном метод, «принимающий свой предмет сначала к сведению и предоставляющий ему самому описывать себя»[260]. Отсюда вытекает центральная задача — «дать слово» самому национал-социализму, без поспешной критики и вдали от конструкций, направленных исключительно на то, чтобы «усердно и мелочно собирать ссылки». С учетом необозримого объема высказываний возникает, естественно, сначала вопрос отбора. Но поскольку, полагает Нольте, «в движении, где лидером является фюрер… обязывающими могут быть только его высказывания», в центре внимания должно стоять изложение мыслей Гитлера, и оно должно быть «таким подробным и настолько обильно предоставлять слово самому предмету, чтобы исключить любое подозрение, что речь идет лишь о подтверждении заранее составленной схемы отдельными надерганными цитатами». При этом важно, подчеркивает Нольте, что нельзя характеризовать Гитлера, приводя «лишь дюжину из десятков тысяч высказываний»[261]. Дело в том, что таким образом можно «доказать» любой тезис. По этой-то причине мы в настоящей работе постоянно приводим в подтверждение определенных взглядов Гитлера многочисленные — иногда даже похоже звучащие — цитаты из источников самого разного характера. Иногда это может идти во вред «читабельности» работы, хотя мы, конечно, ссылаемся на многие параллельные цитаты только в примечаниях. Но нам представлялось важным так подробно подтвердить до сих пор лишь мало известные взгляды Гитлера по различным комплексам вопросов, чтобы читателю стало понятно, что речь идет не о произвольно надерганных и для Гитлера при известных обстоятельствах нетипичных высказываниях, а о таких, которые являются для него репрезентативными.

Материалом для наших исследований являются, таким образом, в первую очередь речи, статьи, другие письменные материалы и «беседы» Гитлера. Кроме более известных печатных источников, как, например, «Майн кампф», «Вторая книга» Гитлера, «Полный сборник записей 1905–1924», «Застольные беседы» и др., наше исследование опирается и на до сих пор не публиковавшиеся речи и статьи Гитлера 1925–1932 гг., а также на многочисленные речи 1933–1945 гг., не учтенные в собрании Домаруса, лежащем в основе большинства исследований.

Относительно многочисленных речей Гитлера то и дело возникает вопрос, когда его можно «ловить на слове», а когда и насколько нужно учитывать в первую очередь непосредственный повод и цель, но прежде всего адресата его высказываний. Надо, конечно, исходить из того, что официальные речи, статьи etc. Гитлера произносились и писались с расчетом на совершенно определенный эффект и с намерением, служащим совершенно определенной цели. Это касается прежде всего его речей по внешней политике 1933–1939 гг., которые мало что говорят о его реальных целях и служили исключительно введению мировой общественности в заблуждение. Напротив, в его ранних речах и статьях, а также в обеих книгах Гитлер высказывается о своих долгосрочных внутри- и внешнеполитических целях с удивительной откровенностью. Но прежде всего наше исследование демонстрирует то, что уже Фест констатировал в своей биографии Гитлера[262]: расхожее мнение, что Гитлер в своих речах «обещал всё и всем», в такой формулировке несостоятельно. Правильно, конечно, и то, что всегда надо учитывать адресата. На митинге 1 мая он, естественно, говорил иначе, чем перед капитанами промышленности. При этом он был мастером демагогии и часто умел вводить в заблуждение относительно своих взглядов и намерений и сторонников, и противников.

Поскольку Гитлер считал, что масса глупа и не способна на дифференцированное мышление, его речи были построены по схеме «черное/белое» и «хорошее/плохое» даже тогда, когда сам он существенно дифференцированнее думал о том или ином положении вещей. Это доказывают, например, его сделанные во внутреннем кругу положительные замечания о социал-демократах и коммунистах, а также его никогда официально не высказывавшаяся критика итальянского фашизма и реакционного режима Франко[263].

Однако во многих случаях уже из анализа самого документа видно, являются ли высказывания Гитлера всего лишь тактически мотивированными или серьезными. Вообще же мы используем трехслойное сито для отделения лишь тактических высказываний (или связанных с очевидно и исключительно пропагандистскими намерениями) от «программных» и серьезных.

а. Сравнение высказываний в узком кругу, когда он был свободен от тактических и пропагандистских соображений (например, «Монологи в ставке фюрера» или «Застольные беседы»), с его официальными заявлениями. Высказывания в узком кругу, к которым относятся и часто привлекаемые нами слова, сказанные сотрудникам (например, Розенбергу, Шпееру, Г. Франку, Ганфштенглю, Энгелю, Геббельсу, Видеманну, Шираху, Шейдту, Тёту и др.), могут во многих случаях использоваться в виде «шаблонов», на фоне которых можно рассматривать вопрос о том или ином характере официальных высказываний Гитлера.

б. Еще одним критерием является частота повторений определенных высказываний Гитлера, а также постоянство или последовательность во времени, с которыми он отстаивал определенную точку зрения.

в. Последний критерий — это внутренняя убедительность определенных высказываний Гитлера. Мы должны исходить из определенных аксиоматически фиксированных базовых представлений Гитлера, которые в течение всей жизни служили ему опорными точками, на основе которых он развивал свои взгляды на все конкретные проблемы. Если какой-либо взгляд Гитлера четко и логично можно вывести из разработанных им базовых принципов, то можно предположить, что речь идет о серьезной части его мировоззрения, а не о высказывании, направленном всего лишь на пропагандистский эффект или имеющем тактический характер. Важнейшим из этих базовых принципов была идея Гитлера о «вечной борьбе», которая у него обосновывается в духе социал-дарвинизма. «Я вижу в борьбе судьбу всех существ. Никто не может уклониться от борьбы, если не хочет потерпеть поражение», — сказал Гитлер в речи 23 ноября 1939 г.[264] «Одна в высшей степени серьезная фраза великого военного философа гласит, — заявил Гитлер 30 мая 1942 г., — что борьба, а тем самым война — отец всех вещей. Кто однажды увидит природу такой, какая она, в сущности, есть, найдет подтверждение справедливости этой фразы для всех живых существ и всего, что происходит не только на этой Земле, но и за ее пределами. Похоже, что вся Вселенная управляется одной этой мыслью, что происходит вечный отбор, при котором сильнейший в конце сохраняет жизнь и право жить, а слабейший падает. Один скажет, что природа поэтому жестока и безжалостна, а другой поймет, что эта природа тем самым подчиняется железному закону логики. Жертве, конечно, всегда приходится «от этого страдать; но своим страданием и своим личным мнением она не сможет убрать закон из этого мира, который таков, каким он нам дан. Закон будет стоять»[265]. Эта идея «вечной борьбы»[266] проходит красной нитью через все речи, статьи, книги и беседы Гитлера.

Социал-дарвинистские теоремы были широко распространены в Германии уже с конца XIX в. и были подхвачены различными политическими течениями и идеологиями. Что «вульгарно-дарвинистски окрашенный монизм» принадлежал к тем идеологическим элементам, которые властвовали и Гитлером «в течение всей его политической карьеры»[267], давно считается у исследователей подтвержденным выводом. Что расовые и прежде всего внешнеполитические идеи решающим образом определялись этими представлениями[268], было понято давно, но до сих пор не учитывалось должным образом, в какой степени и взгляды Гитлера на социальную, экономическую и внутреннюю политику, а также его отношение к отдельным классам общества, были пронизаны его социал-дарвинистским взглядом на мир, да и вообще могут быть поняты лишь в этом контексте. Так, например, Гитлер был, как мы покажем[269], решительным сторонником «равенства шансов». Все члены немецкой народной общности — это была одна из главных целей социальной политики Гитлера — должны были иметь возможность, независимо от актуального социального статуса, имущества, образования и дохода, принять участие в понимаемой им социал-дарвинистски борьбе за подъем по социальной лестнице. Такие высказываемые им взгляды выглядят сами по себе вполне разумными и прогрессивными, но они также вытекали из его социал-дарвинистских базовых установок, как, например, его убежденность в необходимости завоевания нового жизненного пространства и уничтожения «малоценной жизни». Иногда может показаться, что можно отличать «разумного» Гитлера от «преступника» Гитлера, но для него самого все убеждения с одинаковой логичностью вытекали из немногих аксиом его мировоззрения. Поэтому между его бесчеловечным требованием «удаления евреев», которое в конце концов последовательно привело к возникновению режима убийц, в такой форме ранее неизвестного истории, и его поддержкой улучшения возможностей социального подъема для рабочего, которую он разделял со многими гуманными идеалистами своего времени, было столь же мало противоречия, сколь и в том факте, что он, восхищаясь «смелыми» и «мужественными» коммунистами, именно поэтому жестоко их преследовал. То, что сначала кажется нам противоречивым и непонятным, оказывается абсолютно логичным в рамках общей системы Гитлера. Показать это, погружаясь в его мышление и внутреннюю логику его мировоззрения, есть одна из главных целей нашей работы.

Мы назвали гитлеровский принцип «вечной борьбы» важнейшей аксиомой его мировоззрения, но она не единственная. Один из важнейших для понимания этого человека базовых тезисов его мировоззрения гласит, что в центре всех соображений и действий должны стоять собственная раса или собственный народ (позднее Гитлер предпочитал понятие «народ» понятию расы). Это означает, что для Гитлера «индивидуум» или «человечество» не являются важными величинами; таковые есть только и исключительно немецкая «народная общность» или понятые им интересы немецкого народа. «Национал-социализм, — заявил Гитлер в речи 1 октября 1933 г., — видит исходный пункт своего анализа, своих выводов и решений не в индивидууме и не в человечестве. Он сознательно выдвигает в центр всего своего мышления народ. Народ для него есть явление, обусловленное кровью. Поэтому необходимо, чтобы отдельная личность медленно приходила к осознанию, что его собственное Я не имеет значения по сравнению с бытием целого народа, что, значит, положение этого отдельного Я обусловливается исключительно интересами совокупности народа, что поэтому высокомерие, самомнение, собственное и сословное чванство не только смешны для существования народной общности, что прежде всего свобода духа и воли нации должны цениться выше, чем свобода духа и воли отдельной личности, что высший жизненный интерес общности тут должен устанавливать границы для интересов отдельной личности и налагать обязательства»[270].

Эта аксиома мировоззрения Гитлера красной нитью проходит через все его высказывания, и даже здесь делаемые им выводы приводят к результатам, которые только кажутся парадоксальными: если народ — все, а индивидуум — ничто, то отсюда для Гитлера следуют также отмена правовых гарантий отдельной личности («право — это то, что идет на пользу народу») и право государства на «искоренение» больного потомства, а также требование привязки частной собственности к общему благу и та эгализирующая тенденция к отмене особых прав отдельных классов, которую Дарендорф интерпретировал как предпосылку к возникновению современного демократического общества Федеративной Республики Германия.

Был еще третий принцип, имеющий основополагающее значение для всего мировоззрения Гитлера, а именно «принцип личности», как он это называл. Он гласит, что историю всегда делают отдельные выдающиеся личности, а масса глупа и не способна на дифференцированные мышление и суждения. Поэтому для Гитлера она только «человеческий материал» в руках гениальных пропагандистов, обладающих способностью на основе знания психологии массы навязывать ей свою волю. Сам Гитлер, несомненно, видел себя такой гениальной личностью. Он считал, что познал как крупные закономерности истории, так и проблемы настоящего и будущего. «Когда я начал свою политическую работу в 1919 году, — заявил он в речи 23 ноября 1939 г., — моя сильная вера в окончательный успех основывалась на основательном наблюдении за тогдашними событиями и изучении причин тогдашних происшествий. Кроме того, у меня было ясное понимание предположительного течения исторических событий и твердая воля к принятию жестоких решений»[271]. Сам Гитлер чувствовал себя исполнителем исторической необходимости и защитником истинных интересов немецкого народа, которые, с его точки зрения, он видел яснее и точнее, чем политически незрелая и глупая масса, и которые он представляет лучше или более последовательно, чем неспособные и трусливые демократические политики.

При этом Гитлер наверняка был готов подучиться; он даже обладал выдающейся способностью к обучению — иначе у него не было бы такого успеха, — но он всегда действовал в рамках своих базовых взглядов, которых он «фанатически» (одно из его любимых выражений) придерживался. Это приводило к тому, что он, с другой стороны, часто придерживался однажды приобретенных взглядов, которые логически укладывались в его мировоззренческую систему, абсолютизировал их и отрицал справедливость других, отличающихся, мнений. Успех во внутренней и внешней политике, почти постоянно сопровождавший его на протяжении более двух десятилетий, эта беспримерная карьера от пропагандистского оратора незначительной и никем не принимаемой всерьез баварской осколочной партии до властителя всего европейского континента, казалось, всегда подтверждали его правоту, давали ему чувство умственного превосходства над всеми его критиками и укрепляли его во мнении, что сам он «незаменим» и «судьба Рейха» зависит только от него и его гениальных способностей[272].

Терпимость к другим мнениям и без того была для него не достоинством, а признаком трусости и слабости, как и любая непоследовательность. Для Гитлера не существовало никаких сомнений и тормозов, основанных на традициях, морали, этике, общественном мнении, религии и т. п. Этот радикальный антиконсерватизм, не признававший того, что существует, если это противоречило его истинным или предполагаемым взглядам — в чьей абсолютной правильности он никогда не сомневался, — придавал его мировоззрению революционный характер и самобытность, которых у него иначе никогда бы не было. Ведь сами по себе взгляды Гитлера не были ни необыкновенными, ни оригинальными. Оригинальными не были ни его тезис о необходимости завоевания жизненного пространства на востоке, ни идея «народной общности», ни его взгляды и цели в области социально-экономической политики. Как подчеркивал Фест в своей биографии Гитлера, в нем было многое из того, что Вальтер Беньямин называл «социальным характером»: «почти образцовое соединение всех страхов, протестных чувств и надежд времени; все это, правда, сильно преувеличено, искажено, с некоторыми странными чертами, но никогда в отрыве или без соответствия историческому фону»[273]. Это делает таким важным изучение личности и мировоззрения этого человека, как бы мало ни могли его идеи сами по себе претендовать на оригинальность.

Было бы, конечно, интересно всегда доказывать происхождение идей Гитлера и их соответствие тогдашним взглядам, теориям и идеологиям. Но, как и Йекель в своей работе[274], мы от этого, как правило, отказываемся. В то же время оказалось, что в рамках нашей тематики имеет смысл прерывать описание мыслей Гитлера по некоторым центральным пунктам ссылками на различия и сходство с тогдашним течением «Консервативной революции».

По еще двум аспектам мы тоже хотим присоединиться к образу действий Йекеля. Во-первых, для нас речь идет в основном об описании мировоззрения Гитлера, а не социально-экономической реальности Третьего рейха. Правда, в разных местах мы будем ссылаться на определенные реальные процессы и явления, но это происходит лишь спорадически и без претензий на полноту систематического анализа. Это однозначно вышло бы за рамки работы. В целом можно сказать, что Гитлер сумел полностью реализовать некоторые свои идеи, а к другим либо только приступил, либо вообще ими не занимался. Однако реализация или нереализация не являются критерием серьезности целеполаганий Гитлера. Тёрнер в своем исследовании этих целеполаганий справедливо подчеркивает: «На основании того факта, что до войны в Третьем рейхе почти не произошло фундаментальных экономических или социальных изменений, большинство авторов сделали вывод, что подобные преобразования никогда серьезно не планировались. Однако имеются убедительные указания на то, что принимающая решения группа руководителей режима — и в первую очередь сам Гитлер — рассматривала мирные годы лишь как прелюдию к глубокому изменению германского общественного порядка, которое предстояло осуществить после военного триумфа национал-социалистов»[275].

Мы можем присоединиться к этому взгляду, хотя никоим образом не можем согласиться с тёрнеровской интерпретацией содержания намеченного Гитлером изменения общества. Ведь имеется гораздо больше связей между общественной реальностью Третьего рейха и реконструированными нами целями Гитлера, чем той предположительной идеологией «реаграризации», которую Тёрнер приписывает Гитлеру и которая не была реализована в Третьем рейхе даже в первом приближении. Зато революционное и «модернистское» мировоззрение и целеполагание Гитлера, которое мы опишем ниже, гораздо более соответствует фактически осуществленной национал-социализмом революционной модернизации. Если Гитлер за двенадцать лет своего правления смог лишь приступить к достижению некоторых своих целей, то это связано не только с ограниченностью бывшего в его распоряжении времени, но и прежде всего с определенными объективными трудностями, возникшими при реализации его идей. Так, например, в первые годы своего режима Гитлер еще в значительной степени должен был оглядываться на своих консервативных партнеров по соглашению. Это в особенности касалось периода до смерти Гинденбурга, но в целом эта «помеха» сохранялась до конца Третьего рейха, поскольку Гитлер по-прежнему был вынужден в значительной мере опираться на старые элиты военного и бюрократического аппарата. С 1939 г. добавилось еще одно осложнение, поскольку ситуация войны не была, конечно, подходящим моментом для радикальных социал-революционных преобразований, которые с необходимостью спровоцировали бы конфликты с общественными группами, от сотрудничества с которыми Гитлер особенно зависел во время войны. Эти замечания объясняют, почему недопустимо объявлять несущественными и даже несуществовавшими некоторые намеченные Гитлером цели на том основании, что они при его жизни или не были достигнуты или к их достижению только приступили.

И еще в одном, последнем, пункте мы хотим присоединиться к подходу Йекеля: мы сознательно в значительной степени отказываемся от собственной оценки или моральной характеристики идей Гитлера. Оценку этих идей должен дать читатель, который может и должен ожидать от настоящего исследования знакомства с идеями Гитлера в их внутренней взаимосвязи, а не их оценки с политической или философской точки зрения автора. Это означает также, что мы отказываемся от оценочного комментирования высказываемых Гитлером взглядов и утверждений. Если бы мы захотели в каждом случае высказывать свою позицию по поводу приемлемости или неприемлемости, например, изображения определенных исторических событий в высказываниях Гитлера, то это не только вышло бы за рамки настоящей работы, но и прежде всего постоянно прерывало бы логическое изложение цепочки его мыслей и, таким образом, затрудняло их понимание. Цель нашей работы состоит в том, чтобы понять, «вдумываясь» в его мировоззрение, не только ключевые тезисы, но и прежде всего изложенные Гитлером обоснования и цепочки аргументов, которые приводят его к определенным выводам. При этом иногда может показаться, что мы «сверхрационализируем» Гитлера; во всяком случае, подобные сомнения всегда высказывались против такой интерпретации Гитлера, которая подчеркивает внутренне согласованный характер его мировоззрения[276]. Это впечатление либо возражение вытекает, вероятно, скорее из нежелания признавать в какой мере мировоззрение, в конечном итоге вызывающее бесчеловечные последствия, может быть внутри себя вполне логично обоснованным, а также из долгое время господствовавшего — и тем не менее неверного — представления о совершенно «иррациональном» или даже «сумасшедшем» диктаторе, а не из метода нашего исследования.

В принципе, надо подумать вот о чем: в течение многих лет Гитлера изображали дьяволом и «отвратительным чудовищем»[277] и именно таким образом лишали молодежь возможности понять мотивы тех, кто тогда в огромном большинстве восторженно кричал «Зиг хайль» и все свои надежды связывал с Гитлером. В этих условиях для молодых людей оставались и остаются две в равной степени непродуктивные и опасные возможности реакции: с одной стороны, лишь безжалостные проклятия в адрес поколения, породившего Гитлера; с другой — подхватывание с растущей готовностью аргументов тех кругов, которые из факта, что кое-что было иначе, сразу делают вывод, что, возможно, и все остальное было иначе, а Аушвиц — это «ложь о газовых камерах».

Настоящую работу следует поэтому сознательно рассматривать и как вклад в недавно потребованную Мартином Бросцатом «историзацию национал-социализма». «„Нормализация“ нашего исторического сознания, — пишет Бросцат, — не может долго исключать и обходить времена нацизма. Паушальное дистанцирование от нацистского прошлого есть тоже одна из форм вытеснения и табуирования»[278].

II. ГИТЛЕР И РЕВОЛЮЦИЯ

1. «Так называемая революция» ноября 1918 г.

Когда в ноябре 1918 г. после четырех лет войны в Германии была провозглашена республика, многие немцы, особенно рабочие, связывали с ней надежды на лучшее социальное будущее. Но для другой части народа ноябрьская революция означала «акт нарушения присяги», преступление. На нее наложили стигму «удара в спину», и вокруг этого понятия возникла легенда, которой предстояло сыграть важную роль в Веймарской республике.

Адольф Гитлер рассказывает в «Майн кампф», что о революции услышал в лазарете в Пазевальке, куда был помещен, когда ослеп в результате отравления ядовитым газом. Свою реакцию на известие о провозглашении республики он описывает следующими проникновенными словами: «Итак, все было напрасно. Напрасны все жертвы и лишения, напрасны голод и жажда, иногда в течение бесконечных месяцев, напрасны часы, когда мы, терзаемые страхом смерти, все же исполняли свой долг, и напрасна смерть двух миллионов при этом павших»[279]. В годы борьбы за власть он то и дело обзывал вождей Ноябрьской революции «ноябрьскими преступниками», а в годы Второй мировой войны постоянно повторял, что ноября 1918 г. не должно быть и никогда больше не будет.

Может быть, именно его крайняя реакция, его стереотипная и жестокая ругань по адресу «ноябрьских преступников» помешали увидеть, что его отношение к Ноябрьской революции было вполне амбивалентным и он оценивал ее гораздо позитивнее, чем многие его современники. В отличие от большинства его правых и консервативных современников он не печалился о монархии и крушении старого, авторитарного государства. В противоположность им он был вполне готов, в принципе, признать обоснованность революции — даже в этот момент и при этих обстоятельствах, — и в противоположность им с понятием «революция» у него были связаны отнюдь не отрицательные, а положительные ассоциации, так что он даже не был готов называть «ноябрьское действо» революцией.

Уже в своих ранних речах, например в 1921 г., Гитлер говорил о Ноябрьской революции как о «так называемой революции»[280]; в заметках при подготовке речей он брал слово «революция» в кавычки. Гитлер неоднократно заявлял, что в Германии вообще не было революции[281]. «Революция 1918 года, — заявил он в июне 1922 г., — была не революцией, а еврейским бунтом. Капитализм следовало уничтожить, а сегодня он на марше больше, чем когда-либо»[282]. Примерно год спустя Гитлер снова говорил о «так называемой Ноябрьской революции, которая вовсе не была революцией, поскольку, по сути, система осталась той же самой. Настоящая революция должна была бы рассчитаться со всеми элементами, которые ввергли нас в несчастье»[283]. Гитлер заявлял своим слушателям, что они «проспали» революцию; ведь то, в чем они поучаствовали в ноябре 1918 года, «вовсе не было никакой революцией». По словам Гитлера, это был лишь «театр», изменения в расстановке «фигур»[284].

И в более поздних речах Гитлер продолжал дисквалифицировать Ноябрьскую революцию как «так называемую революцию»[285], «путч дезертиров»[286]или лишь «бунт»[287]. Весной 1932 г. он говорил Вагенеру о «псевдореволюции 1918 года»[288]. В одной из речей в марте 1934 г., в которой Гитлер требовал продолжения и завершения национал-социалистической революции, он объяснил: «Для мятежа 1918 года выбрали, правда, слово „революция“, но в конце концов это была только смена правительства»[289]. На Имперском партийном съезде 1937 г. Гитлер заявил перед представителями Германского трудового фронта: после Ноябрьской революции «все жило потом точно так же, как раньше. Я думаю, что глубочайший переворот совершили именно мы»[290].

Эти цитаты доказывают: Шёнбаум ошибается, полагая, что Гитлер заговорил о Ноябрьской революции как «печальном мятеже» лишь в 1936 г., в то время как «в своих речах до 1933 г. всегда называл ее таковой» [революцией. — Р. Ц.], что он только теперь «отличает ее от настоящей революции под его руководством»[291]. Гитлер никогда не был готов признать за Ноябрьской революцией характер настоящей революции, чего исследователи не увидели до сих пор.

Но как он относился к содержанию результатов революции? Известно, что в поздние годы Гитлер был решительным противником монархии и даже оценивал устранение монархии социал-демократией как достойное дело. Но многих консервативных и правых современников Гитлера к решительному неприятию Ноябрьской революции привело именно крушение монархии и прежде всего установление республики. Поэтому важно задать вопрос: как Гитлер высказывался по вопросу «монархия или республика» в начале своей политической деятельности?

В его ранних речах мы можем выделить две группы высказываний. Гитлер часто заявлял, что вопрос «монархия или республика», т. е. вопрос о лучшей форме государства, имеет второстепенное значение, поскольку государство лишь «средство для цели». Важно содержание, а не форма[292]. И в годы «времен борьбы» до 1933 г. Гитлер иногда высказывался таким ни к чему не обязывающим образом[293]. Однако, помимо подобных индифферентных высказываний, мы обнаруживаем ряд речей, в которых он вполне однозначно выступает против монархии или за республику. Уже в конце 1921 г. он заявил на одном из собраний НСДАП: «Я не монархист, поскольку не тоскую по таким монархам, какие мы имели. Мы за республику, но против республики спекулянтов»[294]. И позднее он неоднократно высказывался против монархии и за республику[295]. Он подчеркивал, что в принципе отвергает не республику как форму государства, а лишь ее конкретное содержание[296]. «Мы, национал-социалисты, — заявлял Гитлер в августе 1923 г., — не стали бы бороться против этой республики, если бы она одновременно была, ну, скажем, Третьим рейхом. Мы боремся с республикой, потому что эта республика не смогла наполнить немца гордостью, что он немец. Мы не стали бы бороться против внешней формы, если бы содержание было достойно немецкого народа»[297]. Обращаясь к правым либо консервативным силам, чьим главным лозунгом было восстановление монархии, Гитлер заявил в сентябре 1923 г.: «Не следует воображать, что национализм выражается в том, чтобы требовать или желать, чтобы снова реяли старые знамена, чтобы снова восстало старое авторитарное государство, чтобы была восстановлена монархия, чтобы вообще возвратились старые порядки»[298]. В интервью Юнайтед Пресс несколькими днями позднее Гитлер высказался однозначно: «Я не монархист и буду бороться со всеми монархическими авантюристами»[299].

Если Гитлер не всегда высказывался так однозначно против монархии, то это было обусловлено, вероятно, не столько внутренними сомнениями и неясностью в этом вопросе, сколько тактическими соображениями. Он считал, что имеет смысл не занимать окончательно антимонархические позиции, поскольку надеялся, что антидемократически настроенная монархическая оппозиция может внести вклад в разрушение Веймарской республики. Так, например, он надеялся в рамках кампании против плана Юнга в 1929 г. получить и поддержку баварского кронпринца Руппрехта в пользу народной инициативы. После того как граф Зоден, глава кабинета кронпринца, по поручению последнего реагировал резким отказом, Гитлер открыто пригрозил отказаться от практики оставлять вопрос открытым и однозначно официально высказаться против монархии. В статье, опубликованной в начале ноября 1929 г. в «Иллюстрированном наблюдателе», Гитлер грозил «провести основательную реформу и нашей позиции». Он считает правильным «и с нашей стороны однозначно принять республику как форму государства и объявить бескомпромиссную борьбу лишь ее сегодняшним внутренним врагам и разрушителям и вести ее дальше»[300].

Что демонстрируемый Гитлером вовне предположительный нейтралитет в вопросе «республика или монархия» не был основан на внутренних сомнениях или на действительно индифферентном отношении к этому кругу проблем, подтверждают и записки Вагенера. Гитлер считал, сообщает он, что монархизм «изжил себя» самое позднее со времен Французской революции. Вагенеру Гитлер сказал в 1933 г.: «Монархическая идея в Германии похоронена». Самому Вагенеру стало ясно, что «что он [Гитлер] окончательно похоронил идею восстановления какой-либо монархии в Германии, и, вероятно, уже давно. Он лишь никогда не находил подходящую возможность, чтобы мне это втолковать»[301]. Эта позиция Гитлера никоим образом не мешала ему, если он считал это выгодным по тактическим соображениям, расхваливать, например, президенту Германии Гинденбургу преимущества монархии и обещать обновление императорской власти в Германии в более поздний момент[302]. С 1933 г. Гитлер перешел к тому, чтобы и официально однозначно заявлять, что вопрос монархической реставрации «в настоящее время не подлежит обсуждению»[303].

Гитлер вовсе не видел в крахе монархии в ходе Ноябрьской революции основания для неприятия последней. В одной из речей в феврале 1940 г. он заявил, вспоминая конец войны и Ноябрьскую революцию: «То, что в глазах многих выглядело концом, в моих глазах было, собственно, лишь началом. Ведь что тогда на самом деле разбилось? Разбились старые, непрочные формы. Формы, которые не могли долго держаться. Буржуазно-капиталистический мир рухнул. Его эпоха сама себя изжила. В какой-либо форме этот крах должен наступить везде, и без него нигде не обойдется. Разбилась, например, монархическая форма государства. Немецкий народ может жить без нее, без нее он будет жить лучше. Разбился тогда наш буржуазный общественный порядок. Немецкий народ не смог бы с ним жить долго»[304]. Эта позиция Гитлера выработалась, как мы показали, не в более поздние годы, а обозначилась уже в начале его политической деятельности. Позднее его антипатия в отношении монархии еще усилилась и подтвердилась, особенно после визита в Италию в мае 1938 г. Так, статс-секретарь Гитлера Мейсснер[305], его адъютант Видеманн[306], рейхсминистр Ганс Франк[307], рейхспрессе-шеф Отто Дитрих[308], Альберт Шпеер[309] и другие в один голос рассказывают о негативном впечатлении Гитлера о монархии в Италии. И в своих застольных беседах Гитлер неоднократно возвращался к своему визиту в Италию и использовал его как повод объяснить, как он был рад, что Ноябрьская революция в Германии устранила монархию. 21 сентября 1941 г. он сказал за столом: «Вот за что я благодарен социал-демократии, что она устранила эти придворные интересы. Не знаю, смог ли бы наш брат, каким бы необходимым нам это ни казалось, выступить против дома Гогенцоллернов подобным образом»[310]. 28 декабря 1941 г. Гитлер упомянул в одной из застольных бесед, что он помог Носке и многим другим лидерам СДПГ, повысив их пенсии сразу после возвращения из Италии: «Слава богу, сказал я себе, что они убрали этот сброд»[311]. А 31 января 1942 г. он подчеркнул, что «нет пределов благодарности Носке, Эберту, Шейдеману за то, что они у нас произвели эту уборку». Правда, их намерение не было хорошим, «но результат идет сегодня нам на пользу»[312].

Похожие высказывания отметил также Пиккер в своих записях застольных бесед Гитлера: «За то, что наши социал-демократы устранили этот фермент германского раскола, — сказал Гитлер 5 июля 1942 г., — он отблагодарил их выплатой пенсий, в том числе Зеверингу»[313]. И архитектор Гитлера Гислер рассказывает, как зимой 1940 г. Гитлер объяснил ему, что по окончании своего визита в Италию повысил пенсии бывших министров от СДПГ, «потому что они меня в конце концов уберегли от ужасного. Когда я думаю о дуче —!»[314] Похожим образом Гитлер высказывался и в разговоре со Шпеером: устранение монархии — заслуга социал-демократии, «большой шаг вперед. Только благодаря этому был подготовлен путь для нас»[315]. Адъютант Гитлера Видеманн рассказывает, как Гитлер «неоднократно говорил, что революция 18-го года была предшественницей его собственных устремлений, поскольку покончила со многими династиями в Германии»[316]. Шейдт, адъютант Шерфа, гитлеровского уполномоченного по вопросам военной историографии, пишет в своих послевоенных воспоминаниях: «Гитлер любил иногда говорить, что во многих отношениях должен быть благодарен людям 1918 года. Они обладали мужеством для непопулярных мер и убрали много старого хлама, так что они избавили его от необходимости самому заняться этой задачей»[317]. Гитлер, пишет рейхспрессешеф Гитлера Дитрих в своих мемуарах, часто подчеркивал, что «полностью признает историческим деянием»[318] устранение монархии Ноябрьской революцией. Просто счастье, сказал Гитлер Гансу Франку после поездки в Италию, что «мы в ноябре 1918 года избавились в Германии от этих монархических призраков!»[319]. В мае 1944 г. в беседе со словацким президентом Тисо Гитлер сообщил, что в свое время сказал Муссолини: если бы он уже не был республиканцем, то стал бы им после визита в Италию в мае 1938 г.[320]

Гитлер особенно презирал придворную жизнь. Этикет и «все, что было связано с утонченными формами общества, — рассказывает Шейдт, — приводили его в ужас. Ведь эти формы поведения основаны на разнице в положении людей, которое достается им по рождению или по занимаемому посту. Особенно он не желал признавать какие-либо преимущества по факту рождения»[321].

По всей своей мировоззренческой позиции Гитлер был явным противником монархии. Конечно, тут играли роль и его нежелание делить с кем-нибудь абсолютную власть — пусть даже с королем, — а также опасение таких событий, которые позднее действительно произошли в Италии, когда Муссолини был уволен королем. Но это был не единственный мотив, лежащий в основе его отрицательного отношения к монархии. Приводимый Шейдтом аргумент, согласно которому Гитлер не хотел признавать различия в положении людей, основанные на факте рождения, играл, вероятно, важную роль в его презрении к этой системе правления. Это презрение, как мы показали, возникло вовсе не в результате его визита в Италию в мае 1938 г.; Гитлер, по сути дела, искал лишь подтверждение в пользу уже очень рано сформировавшейся позиции против монархии.

Мы можем констатировать, что Гитлер ни в один момент своей политической деятельности не отвергал Ноябрьскую революцию из-за устранения монархии, а, напротив, даже признавал ее как предшественницу его собственных устремлений и исторический прогресс.

Многие современники Гитлера грустили о монархии, но и вообще страстно желали восстановления старых порядков, возвращения к прежнему авторитарному государству; одним словом, возвращения форм, ценностей и структур старой империи. Гитлер использовал эти тенденции для своей пропаганды, противопоставляя в своих речах довоенную Германию, Германию «порядка, чистоты и тщательности»[322], Ноябрьской республике. С другой стороны, он подвергал критике правые партии, которые критиковали старые порядки, но хвалили «все, что было раньше». Он упрекал их в том, что они не различали «причины и следствие», а в революции видели «причину всех несчастий», а не «следствие многочисленных прежних ошибок» (в качестве такой ошибки Гитлер называл «отсутствие решения классовой проблемы»)[323].

В заметках к речи Гитлер написал 5 сентября 1923 г.:

«Итак, если буржуазная демократия заявляет виновна революция но тогда сама виновата в революции справа говорят революция есть причина и сами виновны в революции»[324].

Гитлер подчеркивал, что НСДАП «[состоит] не из тупых реакционеров, которые только и хотят восстановить старый порядок»[325]. В идее простой «реконструкции ушедшей империи», к которой стремились правые партии, он не мог обнаружить ничего положительного, поскольку, по его словам в «Майн кампф», «мы хотели не воскресить старую, погибшую из-за собственных ошибок империю, а построить новое государство». Он отказывался «идентифицировать себя с теми слабенькими партиями, чья единственная цель состояла в восстановлении старых порядков»[326].

В одной из речей в июне 1925 г. Гитлер объяснил, что движение должно осознать: «колесо истории никогда не крутится назад». Он предостерег от тех элементов, которые полагают, «что наш путь в конце концов по большой петле все же приведет назад к старым условиям». Это, полагал Гитлер, заблуждение. Если что-то в мире рушится, то на это есть причины, и не следует поэтому восстанавливать прошлое со всеми его ошибками[327]. Буржуазные партии он упрекал в том, что они смотрят в прошлое, а не в будущее и лишь стремятся к восстановлению старого порядка[328]. «Ваш национализм, — сказал Гитлер 6 апреля 1927 г., — в лучшем случае является средством, чтобы еще раз оживить прошлое. А наш национализм — это слепая вера в необходимость создания нового порядка, поскольку старый потонул и растратился»[329].

Он упрекал также и добровольческие корпуса и союзы обороны в стремлении к простому восстановлению старой империи: «Что, кроме этого, есть еще что-то другое, а именно что нельзя строить жизнь народа, глядя в прошлое и пытаясь обновить прошлое в будущем, а что иногда надо пытаться направить колесо истории в другом направлении, а не вращать назад в будущее — это им чуждо, и они от этого очень далеки»[330]. На одном из мероприятий НСДАП участвовавший в дискуссии оратор упрекнул Гитлера в том, что он лишь пытается восстановить довоенный порядок. Гитлер ответил, что тот ошибается: «Уже примерно девять лет мы, национал-социалисты, боремся против старого довоенного порядка»[331].

Цель буржуазных оппозиционных партий, говорил Гитлер в феврале 1929 г., состояла лишь в реставрации прошлого: «Самая смелая мысль наших крупных буржуазных партий состояла в восстановлении прежнего порядка, во внутренней политике восстановление монархии, назначение всех отдельных князей, назначение германского императора, назначение, само собой, и германского парламента, прежнего рейхстага, все должно оставаться таким, как раньше. Само собой разумеется, что с такими обращенными в прошлое идеями, направленными в прошлое целями никогда невозможно было противостоять атакующей идее [имеется в виду марксизм. — Р. Ц.]»[332].

Намекая на такие реакционные силы, как Папен, Гитлер сказал Вагенеру весной 1932 г., что эти круги, «которые ведут свое право господства из прежних, уже исчезнувших времен и считают себя предназначенными и единственно способными к управлению — и большинство которых представляются нам, кстати, глупыми, не имеющими чутья и высокомерными, — хотят просто восстановить старое, авторитарное государство, а тем самым порядок господ и слуг, верхних 10 000 и нижних миллионов, имущих и неимущих, работодателей и наемных работников»[333].

Через четыре с половиной года после захвата власти, на Нюрнбергском имперском трудовом съезде, Гитлер объяснил, что новая Германия никоим образом не является возрождением старой: «Это не возрождение, а нечто новое, уникальное, небывалое в германской истории»[334]. В траурной речи в память погибшего из-за несчастного случая д-ра Тодта (рейхсминистр вооружения и боеприпасов) Гитлер с признательностью подчеркнул, что Тодт уже в 1922 г. понял, «что целью германского восстания должны быть не реставрация разрушенных старых форм, а революционизация немецкого народа и его внутреннего общественного порядка»[335]. Оглядываясь на 1918 г. в своей последней речи по радио 30 января 1945 г., Гитлер упрекнул тогдашние буржуазные партии в том, что они тогда не поняли, «что старый мир уходил, а новый возникал, что речь не может идти о том, чтобы всеми силами поддерживать и, таким образом, сохранять то, что оказалось трухлявым и гнилым, а что необходимо поставить на их место явно здоровое. Изживший себя общественный порядок рухнул, и любая попытка удержать его должна была оказаться напрасной»[336].

Подводя итог, можно констатировать, что Гитлер не тосковал, подобно другим правым партиям, по старым довоенным порядкам, по старому авторитарному государству и его общественным и политическим структурам, а скорее придерживался того мнения, что Ноябрьская революция всего лишь нанесла смертельный удар гнилому порядку, который и без того уже созрел для крушения. Восстановление этого порядка представлялось ему во внутренней политике таким же бессмысленным, как и во внешней политике восстановление границ 1914 г., которое он, как известно, отвергал. Гитлер полагал, что под лозунгом, нацеленным лишь на восстановление старого порядка, нельзя вызвать восторг, развернуть революционную энергию и уж тем более составить серьезную конкуренцию марксизму/коммунизму с его обещаниями социалистического будущего.

Если до сих пор мы демонстрировали, какие мотивы определенно не вели Гитлера к отрицанию Ноябрьской революции, то, конечно, возникает встречный вопрос о причинах, побуждавших его говорить о «ноябрьских преступниках» и так решительно осуждать «деяние» 8 ноября 1918 г.

Прежде всего это касалось момента революции, который Гитлер считал неподходящим. Так, в одной статье он критиковал то, что революцию в Германии «развязали» именно в тот момент, «когда нас могло спасти только больше единства»[337]. В конце апреля 1921 г. он писал в одной из статей, что «ударили как раз тогда, когда одного лишь момента было достаточно, чтобы уничтожить Германию»[338]. Эта критика, «плохо выбранный момент»[339], то и дело встречается в речах Гитлера[340]. Он считал, что «уже момент, когда разразилась эта революция… [не был] государственной изменой, но в этом моменте заключается измена родине»[341].

Эта критика направлена, таким образом, не против революции как таковой, а против того, что она проводилась в тяжелой в военном отношении ситуации. Правда, Гитлер противоречит сам себе, когда, с другой стороны, часто заявляет, что и в этот момент революция была вполне возможной и оправданной, если бы она усилила национальное сопротивление, вместо того чтобы привести к «обезоруживанию» Германии. Еще 20 февраля 1921 г. он сказал: «Если уж у старого правительства не было сил вселить в армию дух, необходимый, чтобы предотвратить несчастье в тяжелейший для отечества час, то пусть оно провалится в тартарары. Но тогда у этой революции с самого начала была огромная задача. <…> Как свободная сила, она должна была выплеснуться на фронт и вколачивать сотням тысяч последовательно, непрестанно, снова и снова только одну мысль: вы не имеете права отступать, старая власть свергнута, ни одна воля не решает в Германии больше, чем воля народа, но эта воля останется только тогда, когда вы сохраните вашему народу свободу. Чего бы вы ни ожидали от этой революции, это произойдет, если вы оставите вашему народу возможность свободного самоопределения. Из любви к народу мы разрушили старую власть, из еще большей любви мы хотим защищать новую свободу»[342]. Или 24 мая 1921 г. на собрании НСДАП: «Что сделали бы германская революция и ее люди? Если было убеждение, что существующая форма государства утратила право на существование, то после введения новой — туда, на фронт, призвали бы войска к национальной обороне, а народ к последнему сопротивлению; заключили бы почетный мир и занялись тем, чтобы улучшать то, что надо было улучшить»[343]. Если бы переворот ноября 1918 г. замышлялся серьезно, то надо было организовать «борьбу с капиталистическим Западом», чтобы защищать новую социальную Германию[344]. У республики была бы обязанность вновь призвать немецкий народ к национальному сопротивлению[345]. «Если бы республика в день ее основания воскликнула: „Немцы, собирайтесь, к сопротивлению! Отечество, республика ждет от вас, что вы будете бороться за них до последнего вздоха“, то миллионы, которые сегодня ваши враги, были бы фанатичными республиканцами. Сегодня они враги республики не из-за республики как таковой, а потому, что эта республика была основана одновременно с германским унижением»[346].

В своих речах и статьях Гитлер часто сравнивал Ноябрьскую революцию с провозглашением Третьей республики во Франции в 1870 г., которую он приводил в качестве модели и положительного примера для — по его мнению, вполне возможной и легитимной — германской революции[347]. В речи перед Народным судом после провалившегося путча 8–9 ноября 1923 г. он объяснил, что было бы задачей революции: «Так же, как в 1870 году французская революция не смогла спасти французский народ, но спасла честь, она должна была бы спасти честь „немецкой нации, даже если бы Германия была потеряна. Если бы тогда господин Фритц Эберт, господин Шейдеманн и господин Барт и все остальные заявили: „немецкий народ, при нынешнем правлении ты проиграешь войну, так дело не пойдет, теперь мы хотим быть свободными!“; если бы они одновременно заявили: „немецкий народ, эту свободу ты теперь должен для себя и сохранить, весь мир сражается против тебя, поднимайся на защиту!“ <…>…тогда, поверьте мне, мои влиятельные господа: республика была бы сегодня прочной, и ни один из нас не поднял бы на нее руку»[348].

Если бы, по словам Гитлера, была основана социалистическая республика, тогда нужно было бы исходить из того, что теперь весь капиталистический мир испробует все, чтобы разрушить именно это социальное государство. Логично было бы теперь «защищать завоевания революции в социальной области против международного финансового капитала»[349], но вместо этого сложили оружие. «В 1918 году революция смела государство, чтобы воздвигнуть новый сильный рейх, в котором более, чем раньше, народ стал бы доминирующим содержанием, тогда борьба против такой государственной власти была бы преступлением». Эта позиция, заявил Гитлер в январе 1928 г., отделяет национал-социалистов «от понятия государственной измены так называемого буржуазного мира»[350].

Тут на самом деле заключено решающее различие в обосновании враждебного отношения к Ноябрьской революции. В то время как многие консервативные или монархические силы отвергали революцию как таковую, Гитлер критиковал не столько содержание революции, сколько, главным образом, «обезоруживание Германии». Само «позорное действо» заключалось для него не в самой революции — и уж вовсе не в ликвидации монархии, — а в связанной с ней капитуляции и вытекающем из нее позднее Версальском договоре. Когда Гитлер то и дело подчеркивал, что в революции как таковой не было ничего дурного, он делал это, чтобы четко отделить свою позицию от точки зрения консерваторов и сторонников авторитарного государства, которая в принципе отвергает право на революцию. В речи 21 сентября 1928 г. он, например, сказал: «Что было самым большим безумием ноябрьских преступников? Нельзя сказать, что сама революция, а форма проведения революции, т. е. обезоруживание немецкого народа. Ибо тем самым внешнеполитически молодое социалистическое государство выдали капиталистическому миру, сделав невозможным укрепление этого образования»[351]. Этот аргумент — революция как таковая была вполне легитимной, собственно «преступление» заключалось в «обезоруживании Германии» — Гитлер постоянно повторял в своих речах и статьях[352].

Разница между отношением к Ноябрьской революции Гитлера и консерваторов, сторонников авторитарного государства, заключается и в том, что он упрекает Ноябрьскую революцию за то, что она изменила недостаточно и была недостаточно радикальной. Ноябрьская революция, заявил он 24 мая 1921 г., не изменила ни форму государства, ни экономический порядок, ни нравственные и моральные ценности[353]. Люди Ноября, сказал он 12 сентября 1923 г., «хотели произвести только замену лиц, а не изменение системы»[354]. Спустя годы Гитлер сказал Вагенеру, что революция, правда, вложила нити судьбы в руки социалистов, «которые, однако, и не были к этому готовы, и не знали, что с ними делать. Тут быстренько подвернулись евреи. Но великий момент был упущен, и можно было сделать лишь буржуазную революцию, которая нашла свое выражение в Веймарской конституции»[355]. Гитлер обещал реализовать то, «чего, может быть, столь многие ждали 9 ноября 1918 года»[356].

Анализируя мотивы, приведшие Гитлера к непризнанию Ноябрьской революции, мы сталкиваемся — прежде всего в ранние годы — с постоянно повторяемым упреком, что революцию возглавляли евреи[357] или что ее совершила биржа и речь идет о «биржевой революции»[358]. Трудно сказать, идет ли тут речь о чисто пропагандистском лозунге или он сам в это верил, тем более что по поводу его пропаганды, особенно в ранние годы, нужно иметь в виду, что он постоянно возлагал на евреев ответственность за все негодное, за все недостатки и т. д. Правда, и в «Майн кампф», и в разных других местах он подчеркивал, что, по соображениям пропаганды, массе всегда можно предъявлять лишь одного противника, а для Гитлера этим противником было еврейство.

Примечательно — мы можем это констатировать в результате, — что отношение Гитлера к Ноябрьской революции фундаментально отличалось от позиции тех реакционных кругов, которые жалели о крахе монархии и старого государства всеобщего подчинения и в революции могли видеть не более чем подлый «удар в спину» сражающейся армии.

Таким образом, имеются точки соприкосновения между взглядом Гитлера на Ноябрьскую революцию и толкованием этого события популярным в годы с 1918-го по 1932-й течением «Консервативной революции». «Существует всеобщее мнение», — пишет Молер, — что германские „правые“ единодушно отвечали на событие этого внезапного краха утверждением об „ударе в спину“ до конца победоносных германских войск. Насколько явно „консервативная революция“ ломает существующую схему „правые“ и „левые“, становится ясно уже здесь. В то время как „правые“ в старом смысле слова действительно в огромном большинстве своем являются сторонниками той „легенды об ударе в спину“, которая отнимает у поражения необходимость и представляет его „случайным“ плодом коварно работающих в тайне групп людей, существенная часть консервативно-революционных сил в Германии пыталась понять поражение как необходимость и разгадать его смысл»[359]. Отношение Гитлера к Ноябрьской революции во многом совпадает с позицией одного из главных представителей «консервативно-революционного» течения межвоенного периода Мёллера ван ден Брука. По мнению Гитлера, революция изменила не слишком много, а слишком мало, а из высказываний Мёллера становится ясно, что ему «революция, с которой позднее так боролись, как раз казалась недостаточно революционной»[360]. Для Гитлера Ноябрьская революция была всего лишь сменой правительства, не «настоящей», а только «так называемой» революцией, всего лишь «мятежом». Мёллер отозвался о Ноябрьской революции как о «фальшивой и половинчатой» и заявил: «Но революция была лишь мятежом»[361]. Также и другие представители Консервативной революции брали понятие «революция» в кавычки, когда говорили о событиях ноября 1918 г.[362], или определяли ее — например, Эдгар Юнг в своей книге «Господство неполноценных» — как «так называемую революцию»[363].

Гитлер, как мы показали, резко выступал против реакционных сил, цель которых — восстановление изжившего себя общественного порядка — он отвергал. Мёллер критиковал «реакцию», стремящуюся к «вильгельминской реставрации», и подчеркивал, в отличие от реакционных сил, которые «не отдают себе отчета о революционных переменах» и видят «в монархической форме государства принципиально лучшую из всех возможных по конституции», что «падение монархии в конечном итоге можно отнести на их счет». Реакционер, полагал Мёллер, не интересуется причинами революции, «потому что он сам — одна из причин. <…> Он и сейчас еще не понял эту революцию»[364].

Совпадение между Гитлером и Мёллером состоит и в отрицании реакционной реставрации дореволюционных порядков. «Реакционер тот, — говорит Мёллер, — кто все еще считает жизнь, которую мы вели до 1914 года, прекрасной и великой, вообще потрясающей». Тут нельзя поддаваться «льстящему самообману», но надо признать, «что она была отвратительной»[365].

Гитлер пошел, вероятно, еще дальше, чем «консервативные революционеры», когда рассматривал Ноябрьскую революцию как исторический прогресс и предшественницу его собственных устремлений. Если же он тем не менее ругал вождей революции, называя их «ноябрьскими преступниками», то происходило это, как мы показали, не из принципиально антиреволюционной позиции, а потому, что считал революцию во время состояния войны легитимной только тогда, когда она одновременно ведет к мобилизации сил вовне, как это уже имело место во время революции во Франции в 1870 г. Тут мы опять обнаруживаем параллели с Мёллером, который, правда, критиковал революцию за то, что она произошла в «самый неподходящий момент», но одновременно признавал: «И у германской революции, как у всякого разрыва с прошлым, все еще были большие возможности. Когда обнаружился обман, который готовила Антанта и на который согласился Вильсон, она получила самую большую возможность управляемого государства: развязать в разочарованном народе невероятное возбуждение и бешеным движением швырнуть нашим врагам их вероломство в лицо»[366].

Что революция не сделала этого шага, было и для Гитлера, и для Мёллера основанием для неприятия «ноябрьского действа», однако, в отличие от реакционных сил, не самого факта переворота или произведенного им устранения старой системы.

2. Взгляд Гитлера на государство и «обязанность мятежа»

В предыдущей главе мы видели, что Гитлер явно не исключал, а, напротив, признавал право на революцию в принципе. Эту идею следует рассмотреть основательнее, а для этого прежде всего познакомиться со взглядом Гитлера на государство и с его критикой консервативных теорий государства.

Известна часто повторяемая Гитлером формулировка, которую по праву выделяют различные историки, согласно которой государство есть «средство для цели», а этой целью является «сохранение расы»[367], или сохранение народа[368]. Значение этой формулировки до сих пор не рассматривалось, однако, в том контексте, в котором она и становится понятной: из своего представления о государстве как «средстве для цели» Гитлер выводит право на революцию[369].

В «Майн кампф» Гитлер пишет, «что авторитет государства только тогда имеет право требовать внимание и защиту, если отвечает потребностям народа и как минимум не причиняет ему вреда. Не может авторитет государства существовать как самоцель, поскольку в этом случае любая тирания в этом мире была бы неприкасаема и священна. Если подручными средствами правящей власти народ ведут к гибели, тогда мятеж любого представителя такого народа является не только правом, но и обязанностью».

Этот центральный пассаж из книги Гитлера позволяет нам понять, в чем на самом деле смысл его формулировки о государстве как «средстве для цели». Нельзя «никогда забывать, — подчеркивает он спустя несколько предложений, — что отнюдь не сохранение государства или правительства является высшей целью существования людей, а сохранение их вида. Если же однажды для него самого возникает опасность подавления и даже устранения, тогда вопрос легальности начинает играть лишь подчиненную роль». Даже если государственная власть в своей деятельности пользуется «легальными» средствами, инстинкт самосохранения угнетенных оправдывает и вооруженную борьбу против господствующей власти. «Только признание одного лишь этого положения дало такие потрясающие исторические примеры боев за свободу, против внутреннего, а также внешнего, порабощения народов на этой Земле. Право человека побеждает право государства». Подведем предварительный итог: Гитлер, в принципе, признает право и даже обязанность поднимать мятеж. Но чтобы обосновать это право, он должен с необходимостью выступить против как раз в Германии традиционно укорененного обожествления государства, которое видит в государстве — в отличие от Гитлера — не инструмент, не «средство для цели», а именно «самоцель», нечто священное, находящее свое оправдание в самом себе либо в факте своего существования. Эту идею Гитлер разрабатывает еще основательнее во второй главе второго тома «Майн кампф», носящей название «Государство». Он начинает свои рассуждения с констатации, «что сегодняшний буржуазный мир сам уже не может представить себе под понятием „государство“ ничего единого». Далее он критикует тот апологетический подход к вопросам государственного права, который не ищет истину, а видит свою единственную цель следующим образом: «Сохранение любой ценой соответствующего монструозного человеческого механизма, сейчас называемого государством». Затем Гитлер различает три точки зрения на государство, которые он критикует. Первой он называет консервативную теорию государства, которую характеризует и критикует следующим образом: «Уже в самом факте существования государства коренится для нее некая освященная неприкасаемость. Чтобы защитить это помешательство человеческих мозгов, нужно прямо-таки собачье почитание так называемого авторитета государства. В головах таких людей в мгновение ока средство превращается в окончательную цель. Не государство существует теперь, чтобы служить людям, а люди существуют, чтобы молиться на какой-то государственный авторитет, включающий самую распоследнюю чиновную единицу». Именно против этого, характеризуемого Гитлером как консервативное, понятия государства направлена его формулировка о государстве как средстве для цели. Вторую точку зрения, которую он подвергает критике, Гитлер характеризует как буржуазно-либерально-демократическую. В соответствии с нею от государства ожидают прежде всего «благоприятную организацию экономической жизни отдельного человека»; целесообразность государства оценивается в первую очередь по «общеэкономическим взглядам на рентабельность». Что Гитлер никак не может присоединиться к этой точке зрения, станет ясно из главы Г7.3 нашей работы, в которой мы рассматриваем его представление о «второстепенной роли экономики» и отношениях государства и экономики. Анализ Гитлером третьей, по его мнению, в количественном отношении самой слабой группы, которая видит цель государства в германизации или вообще в реализации властных политических тенденций, в нашем контексте здесь не важен. Сам Гитлер видит, в отличие от этих точек зрения, в государстве лишь средство для цели, а в качестве цели он определяет «сохранение расового бытия людей». «Государство есть средство для цели. Его цель заключается в сохранении и поддержке сообщества физически и душевно однородных живых существ». Государства, которые не служат этой цели, являются, по мнению Гитлера, «ошибочными явлениями, даже уродцами» и, соответственно, не имеют права на существование. «Мы, национал-социалисты, — заканчивает он свое сопоставление прежних точек зрения на государство с точкой зрения национал-социалистов, — знаем, что мы с этой точкой зрения в сегодняшнем мире являемся революционерами, и как таковых нас и клеймят»[370].

Основным понятием, из которого Гитлер исходил, было не понятие «государство», а понятие «народ». Идея новой народной политики, заявил Гитлер в одной из речей в апреле 1927 г., «сама по себе имеет небольшое отношение к государству; для этой точки зрения решающее значение имеет не государство, а народ»[371]. Особенно отчетливо он изложил свое понятие о государстве в речи 9 ноября 1927 г., которую мы хотим процитировать подробно: «Для одного государство есть не что иное, как грандиозный механизм, который живет себе, чтобы жить, а авторитет государства есть то, что поддерживает жизнь механизма, а власть есть то, что сохраняет авторитет государства. Это вытекает одно из другого и, по сути дела, не имеет иного смысла и цели, как существование этого механического фактора самого по себе. Есть и другая точка зрения, которая гласит, что государство — это средство для цели, а цель этого человеческого бытия — это не сохранение государства, но существование государства есть лишь средство, чтобы обеспечить существование народа. Содержание существенно, оно вечно и бессмертно, а не форма сама по себе». В соответствии с этой точкой зрения государство является не чем иным, как «формой, которая должна служить цели, и если она больше не в состоянии сохранять содержание, тогда она должна быть изменена». Разумеется, содержание обусловливает определенную форму, идея — определенную организацию: «Но горе, если содержание становится в один прекрасный день второстепенным делом, а организация, форма — главным». Причину, необходимость и оправданность революции Гитлер видит в возникновении противоречия между народом и государством, в обретении внешней формой самостоятельности по отношению к содержанию: «Если в жизни народов народ, содержание государства, в течение столетий все больше оттесняется механическим существованием государства, тогда и там лучшие люди будут вовлечены во внутренние конфликты; поскольку, как ни декларируй государство как самоцель, вряд ли удастся пододвинуть отдельных людей и особенно значительные умы ближе к государству; ибо они укоренены не в государстве, а в народе. Как только государство и народ становятся двумя понятиями, которые больше не едины, а одно понятие часто давит другое, подавляемые вдруг превращаются в обвинителей и из них исходит сопротивление; ибо источник всей жизни не государство, а народ сам по себе». Это «сопротивление», возникающее, когда государство больше не исполняет или не может исполнять возложенную на него обязанность сохранения и развития народа, ведет в конце концов к разрушению существующего государства, к революции: «Когда государство отдаляется от этой задачи, из народа выходят обвинители, и однажды сопротивление разобьет такое государственное образование». Направление главного удара гитлеровской аргументации, которая для оправдания права на революцию должна обратиться против немецкой традиции обожествления государства, выявляется в следующих фразах: «Государство есть представительство жизни народа, и в тот момент, когда оно теряет свою миссию, оно уже потеряло цель своего существования. <…> Оно не для того, чтобы выстраивать этот фиктивный государственный авторитет, на который отдельный гражданин должен молиться, валяясь в пыли. Нет, все это лишь средства для сохранения народного тела». Если государство больше не может выполнять эту свою задачу, то есть лишь две возможности: «Либо народ вновь реформирует государство и возвращает его к его естественному назначению, либо государство уничтожает народ»[372].

Эта идея, разработанная уже в «Майн кампф», была для Гитлера столь важна, что он еще раз подчеркнул ее в своей второй, написанной в 1928 г., книге: «Если же руководство государства оказывается затронутым гнилью этого духа, тогда задачей оппозиции, чувствующей и тем самым представляющей настоящие жизненные силы народа, — начертать на своих знаменах борьбу за народное восстание и через него за национальную честь». Эта оппозиция должна стать на точку зрения, что, кроме «формальных прав данных правительств есть вечные обязательства, вынуждающие каждого представителя народа сделать то, что явно необходимо для существования народной общности, даже если это тысячу раз противоречит намерениям плохих и неспособных правительств». Такая ситуация, по мнению Гитлера, сложилась в Германии. Государство стало «чисто формальным механизмом». Задача национал-социалистического движения состоит в том, чтобы привести к «принципиальным изменениям в Германии»[373]. В различных речах Гитлер неоднократно выступал против «буржуазного мира», заявляющего, что государство является центром всех событий[374].

Так же как Гитлер выступает против точки зрения на государство как на самоцель, полемизирует он и против мнения, принципиально отвергающего право на революцию. «Революция есть и не революция», — заявил Гитлер 8 декабря 1928 г.: «Часто народы возносились революциями на более высокий уровень»[375]. Единственный существенный вопрос заключается в том, что идет на пользу народу. Если государство лениво и трухляво, тогда народ должен устранить такую форму государства[376]. Гитлер считал важным постоянно повторять эту мысль в своей пропаганде, поскольку стремился «к преобразованию государственной идеи и представления о государстве[377]. Новое представление о государстве вело прямо к провозглашению не только права, но и обязанности к сопротивлению. В открытом письме к графу Зодену Гитлер высмеивал «умное подчинение порядкам, которые сами по себе пагубны». «Слабак» всегда будет проклинать «поводы невыносимого вида, но никогда не захочет видеть в них оправдание или даже обязанность начать сопротивление. На вопрос, подает ли то или иное состояние упадка или подавления оправданный повод к сопротивлению, слабаки постоянно и всегда будут давать отрицательный ответ»[378].

Само собой разумеется, что это право на сопротивление не было у Гитлера привязано к определенным юридическим конструкциям. Гитлер, рассматривавший и право лишь как «средство для цели», презирал и ругал юристов, как никакую другую профессиональную группу[379], сказал в начале июля 1934 г., бывшему министру юстиции Баварии и будущему генерал-губернатору Польши Гансу Франку: «Да, если бы сначала надо было спрашивать вас, юристов, разрешено ли это, то за все тысячи лет всемирной истории не было бы ни одной революции. Революции — это большие шаги вперед, которые однажды поднимают все, несут и ставят на другое место. При этом, конечно, что-то при такой процедуре трескается и кровоточит![380] С точки зрения права любая революция есть сплошное бесправие. А вы, юристы, только сердитесь, что вам приходится изучать новое право, поскольку старое улетучилось»[381].

Не только государство, но и право, экономика, партия и армия были для Гитлера всего лишь «вторичными явлениями, средствами для цели». В той мере, в какой они соответствовали этой задаче, он называл их «правильными и полезными». Если они не удовлетворяют этой задаче, сказал Гитлер в речи 30 января 1937 г., «они вредны и должны быть или реформированы, или устранены и заменены чем-то лучшим»[382]. Определение отношений «средства» и «цели» имело основополагающее значение для понимания мировоззрения Гитлера. В разговоре с Геббельсом 23 февраля 1937 г. Гитлер сказал, что является его большим достижением: «Я научил мир снова отличать средство от цели». Целью является жизнь народа, «все другое лишь средство»[383]. Отсюда, как мы видели, вытекала для Гитлера и убежденность в оправданности и необходимости революций, которую разделяли и другие ведущие национал-социалисты, как показывают, например, следующие рассуждения Геббельса в речи 15 ноября 1933 г.: «Революции необходимы в жизни народов и всегда приходят, когда нормальная способность народа к развитию вследствие усиления органической жизни покрывается такой коркой и такой хрящевой тканью, что возникает серьезная угроза для здорового существования народа. Кризисы, которые не могут больше разрешиться закономерно, или разрешаются насилием, или ведут к гибели народа, которому они угрожают. Поэтому революции имеют и нравственное оправдание. Они совершаются на основе более высокой морали, чем та, что присуща легальным процессам»[384].

3. Понятие революции у Гитлера

В первой главе мы установили, что Гитлер упорно говорил о Ноябрьской революции как о «так называемой» революции и отказывался признавать ее «настоящей» революцией. Отсюда с необходимостью возникает вопрос о понятии революции у Гитлера. «Что такое революция? Это насильственное изменение меньшинством существующего порядка, поддерживаемое и становящееся возможным лишь благодаря желанию большинства народа»[385]. Это общее определение понятия революции Гитлер дал в речи 24 мая 1921 г. Второй вопрос, который он задал и на который дал ответ, гласит: «Что может быть улучшено революцией? 1. Форма государства, если существующая своими недостатками оправдывает это действие. 2. Экономика народа, но только медленной, осторожной перестройкой существующей экономической системы, как этого хотела достичь путем революции СДПБ [Социал-демократическая партия большинства. — Р. Ц.], когда ее теории еще подвергались научной критике со стороны специалистов по экономической теории; и 3. Революция в целом крепка лишь обновлением нравственных сил народа путем исключения укоренившейся нравственной и экономической коррупции»[386].

В соответствии с этим определением революция имеет три возможных аспекта: политико-государственно-правовой, экономический и нравственно-духовный. В речах Гитлера 1920 г. его понятие революции еще отклонялось от вышеназванного. Он, правда, одобрял возможность политической революции, но отрицал возможность революции экономической и общественной. В начале августа 1920 г. он, например, сказал, что политическая революция, правда, возможна, но экономическая — это полная бессмыслица, поскольку «можно разгромить экономику, существующую десять тысяч лет, но потом придется строить ее в том же самом смысле». Общественная революция с целью сделать людей равными невозможна[387]. Скепсис Гитлера был направлен прежде всего против слишком резких изменений в экономической сфере. 27 апреля 1920 г. он заявил, что политическая революция в течение нескольких дней возможна, но не экономическая[388]. Изменение экономики, подчеркнул Гитлер 25 августа 1920 г., возможно только через эволюцию[389].

В то время как Гитлер сохранял скепсис в отношении слишком резких изменений экономического порядка в течение всей своей жизни, уже спустя год он модифицировал, как показывает приведенная в начале цитата, свое встречающееся в различных речах понятие революции и признал, помимо политического, также экономический и духовный аспекты.

Национал-социалисты понимали свою революцию как попытку радикально перестроить все сферы человеческой жизни в духе их мировоззрения. Особенно четко и настойчиво эту претензию провозгласил Йозеф Геббельс: «Революции, если они настоящие, нигде не останавливаются! Нет революций, которые бы реформировали или опрокидывали только экономику, или только политику, или только культурную жизнь. Революции — это прорывы новых мировоззрений. И если какое-либо мировоззрение действительно может претендовать на этот титул, то оно не может удовлетвориться коренным преобразованием одной сферы общественной жизни, тогда прорыв этого мировоззрения должен заполнить всю общественную жизнь, ни одна сфера не должна остаться незатронутой»[390]. 15 ноября 1933 г. Геббельс заявил: «…совершенная нами революция тотальна. Она охватила и перестроила все сферы общественной жизни. Она совершенно изменила и сформировала заново отношения людей между собой, отношения людей к государству и к вопросам бытия. Это на самом деле был прорыв молодого мировоззрения. <…> У революций своя собственная законность и своя собственная динамика. Выйдя за границы определенной фазы своего развития, они уходят из-под власти людей и подчиняются лишь закону, по которому они пришли. Суть каждой настоящей революции в том, что она идет на всё и не знает компромиссов. Или она намерена прорываться к последней цели, и тогда она будет постоянной и прочной. Или она ограничится половинчатыми успехами, и тогда уж лучше было бы ее вообще не делать. Революции никогда не ограничиваются чисто политической областью. Из нее они перекидываются на все остальные сферы человеческого общения. Экономика и культура, наука и искусство не остаются незатронутыми. Это политика в более высоком смысле, чем мы ее обычно понимаем»[391].

Сам Гитлер применял понятие «революция» и после захвата власти в этом всеобъемлющем значении. 20 февраля 1938 г. он, например, заявил, что программа национал-социализма означает «революцию в большинстве сфер до сих пор действующих общественных, политических и экономических воззрений и знаний. Сам приход к власти был революцией в победе над имеющимися учреждениями»[392]. 12 февраля 1942 г. он подчеркнул необходимость «революционизации германского духа, немецкого народа и его внутреннего общественного порядка»[393], т. е. он признал как духовный, так и общественный аспекты революции. И примерно двумя неделями позднее во время своих застольных бесед он особо подчеркнул социальные задачи революции[394]. Итак, Гитлер употреблял понятие «революция» именно в «тотальном» смысле, как его определял Геббельс[395]. Настоящая революция была для Гитлера чем-то большим, чем просто политическим переворотом. Она не исчерпывалась и радикальным изменением социальной и экономической структуры, а означала прежде всего полное духовное переориентирование[396].

Радикальное мировоззренческое переориентирование было для Гитлера существенной предпосылкой изменения структур. Более того, для Гитлера даже решающим критерием революции было то, что она должна была принести победу мировоззрения, новой великой идеи, которая стала бы путеводной нитью для преобразования всех областей жизни. 16 декабря 1925 г. он критиковал правые буржуазные партии за то, что в отличие от коммунистов они не имеют мировоззрения: допустим, приводил аргумент Гитлер, германские националы получили бы в Германии всю власть, «как вы думаете, что изменилось бы? Вы полагаете, что, может быть, месяцев через десять любой человек, приехавший в Германию, увидел бы: это больше не старая Германия, это новый рейх, новое государство и новый народ?» Если бы, напротив, к власти пришли коммунисты, продолжает он, через год Германию было бы не узнать. Это различение не было, однако, брошенным коммунистам упреком. Напротив, разница между германскими националами и коммунистами заключается в том, что коммунисты, по крайней мере, имеют мировоззрение — правда, ложное, — «но это мировоззрение».

Коммунисты, по крайней мере, борются «за большую идею, хотя и тысячу раз сумасшедшую и смертельно опасную». Именно в этом разница между обычной партией — каковы все буржуазные партии, которые Гитлер отвергал уже хотя бы поэтому — и «партией с мировоззрением за спиной», какой в равной степени являются коммунисты и национал-социалисты. Партия с основательным мировоззрением претендует на исключительный характер своего учения и после завоевания власти перестает быть партией[397]. Победа мировоззрения, как неоднократно подчеркивал Гитлер, означает, что оно накладывает печать на всю жизнь, что начинают действовать по принципу: «Мы не знаем никаких законов человечности, мы знаем лишь закон сохранения существования движения, идеи или продвижения этой идеи»[398].

Гитлер объяснял эту мысль и в «Майн кампф». Программа мировоззрения означает «формулирование объявления войны существующему порядку, короче говоря, вообще существующему представлению о мире». Поскольку мировоззрение никогда не готово делиться с другим, оно не может и сотрудничать в работе над существующим порядком, «напротив, [оно] чувствует обязанность всеми средствами бороться с этим порядком и со всем миром идей противника, т. е. готовить его падение». Великая тайна Французской революции 1789 года, русской Октябрьской революции и победы итальянского фашизма — это «демонстрация новой большой идеи», чтобы подчинить народ «всеобъемлющему преобразованию». «Убежденность в праве на применение даже жесточайшего оружия всегда связана с наличием фанатичной веры в необходимость победы все переворачивающего нового порядка на этой Земле»[399].

Движение, отстаивающее новое мировоззрение, говорил Гитлер в начале апреля 1927 г., ставит перед собой цель «полностью преобразовать все порядки под углом новых точек зрения». Представители мировоззрения принципиально стремятся к тому, чтобы отменить характер партии и поднять после победы свое мировоззрение на уровень всеобщей основы[400]. После победы традиционной парламентской партии в принципе ничего не меняется, «в то время как победа нового мировоззрения действует как переворот»[401].

Поэтому для Гитлера «революция» была синонимом победы мировоззрения, которое по своей сути должно быть нетерпимым и нетолерантным и стремиться к тотальной перестройке всех сфер жизни и ценностей. 19 марта 1934 г. он так выразил эту мысль: «Победа партии — это смена правительства, победа мировоззрения — это революция, а именно революция, которая изнутри и существенно перестраивает состояние народа». По этой причине Гитлер был, например, не готов признать «мятеж» 1918 г. революцией; для него он был лишь сменой правительства. По его мнению, победа национал-социализма была победой мировоззрения, поэтому это мировоззрение породило «настоящую революцию», которая совершила больше для настоящей внутренней перестройки, «чем все прежние большевистские мятежи, вместе взятые»[402]. Победа национал-социализма, говорил Гитлер 25 января 1936 г., была «истинной революцией исторических масштабов», поскольку тут речь шла не об изменении в правительстве, «а об успехе мировоззрения»[403].

В центре размышлений Гитлера всегда стоял вопрос о власти, поскольку партия может обеспечить победу своего мировоззрения, конечно, лишь в тот момент, когда вся власть будет в ее руках. Во всех революционных движениях вообще существенным является именно то, что исходной и конечной точкой всех своих соображений, тактических и стратегических планов они делают вопрос о власти. Еще до захвата власти Гитлер открыто признавался: «Если мы однажды получим власть, то мы ее, да поможет нам бог, сохраним. Отобрать ее у нас мы не дадим»[404]. В заключительной речи на имперском партийном съезде 1934 г. Гитлер назвал два существенных принципа национал-социалистической партии: «1) Она хотела стать настоящей мировоззренческой партией и 2) поэтому она хотела единоличную власть в Германии без всяких компромиссов»[405]. Как он заявил, оглядываясь назад в феврале 1935 г., его основным принципом в борьбе за власть было: «В Германии должна быть одна воля, а все остальные должны быть побеждены»[406].

Тоталитарный характер своего мировоззрения он раскрыл в речи перед офицерами 26 мая 1944 г., в которой подчеркнул: если он осознает правильность какой-либо точки зрения, то он не только обязан передать ее согражданам, но еще и обязан устранить все противоположные точки зрения. Терпимость в отношении других точек зрения есть лишь признак неуверенности[407].

Прежде чем уточнить достаточно общий ход мысли и задаться вопросом о самоидентификации и характере гитлеровской революции, мы хотим сначала описать оценку Гитлером исторических революций.

4. Взгляд Гитлера на исторические революции

Реконструкция точки зрения Гитлера на исторические революции часто не проста по нескольким причинам: во-первых, он высказывался довольно редко, кратко и «походя», например о Великой французской революции, а, во-вторых, его оценка в высшей степени противоречива. Однако эта противоречивость является выражением того факта, что его отношение к великим революциям — особенно к Французской революции 1789 г. и к русской Октябрьской революции (на последней мы по соображениям систематики можем остановиться лишь в более позднем параграфе [VII.3.г]) — характеризуется одновременно восхищением и неприятием.

а. Французская революция 1789 г.

По свидетельству Эрнста Ганфштенгля, одного из самых близких Гитлеру людей в ранние годы, особый интерес «пожирателя книг» Гитлера занимала, помимо Фридриха Великого, Великая французская революция[408]. Изучая закономерности успеха какой-либо революции, он часто ссылался на пример Французской революции. Например, в «Майн кампф» он подкреплял свой тезис, согласно которому революции подготавливаются не столько письменными источниками, сколько силой великих ораторов, ссылкой на Французскую революцию: не следует думать, говорил Гитлер, что «Французская революция когда-либо совершилась бы благодаря философским теориям, если бы не нашла руководимую демагогами высшего класса армию подстрекателей, которые раздували страсти и так уже измученного народа, пока, наконец, не последовало то страшное извержение вулкана, которое заставило всю Европу оцепенеть от ужаса». В другом месте «Майн кампф» секретом успеха Французской революции он называет «демонстрацию новой великой идеи»[409].

В речи перед представителями германской прессы 10 ноября 1938 г. в Мюнхене он также привел Наполеона и Французскую революцию в доказательство силы пропаганды: Наполеон победил вовсе не только как стратег и гениальный полководец, «впереди него неслись Марсельеза, идеи Французской революции», так что Наполеон «частично пожал то, что раньше посеяла эта революция»[410]. Ту же мысль он развил спустя шесть лет перед офицерами и генералами: «Когда однажды французские революционные армии вышли на защиту своих революционных идеалов, которые своим галльским фразерством все-таки воодушевляли миллионы, то можно было увидеть, что старые, абсолютно вымуштрованные армейские формирования перед ними просто разваливались, частично потому, что впереди шла революционная идея и они начинали лопаться, частично потому, что она [революционная идея] обладала превосходством»[411]. В записи от 5 марта 1945 г. в своем дневнике Геббельс рассказывает, что во время разговора о реформе армии, которая в Германии была упущена, но предполагалась в послевоенное время, Гитлер сослался на то, что и реформа армии во Франции осуществлялась не во время Французской революции, а в ходе Наполеоновских войн[412].

Мы привели эти довольно разные ссылки Гитлера на Великую французскую революцию, поскольку они демонстрируют нечто общее: Гитлер, с одной стороны, пытается вывести из определенных событий Французской революции общие закономерности революции и перенести их на свою собственную революцию, а с другой стороны, он одновременно пытается оправдать определенные собственные взгляды, действия или также — как в последней цитате — отсутствие действий аналогиями и параллелями с Французской революцией.

Таким образом, он ставил свою собственную революцию в один ряд с Великой французской революцией. Однако его отношение к последней в принципе было двойственным. 6 июля 1920 г. он сказал, что Французская революция была — в противоположность Ноябрьской революции — «национальной и созидательной»[413]. Что, как следует из одной его речи 20 сентября 1920 г., Гитлер отвергал лозунги Французской революции (свобода, равенство, братство), излишне напоминать[414]. В речи 12 января 1921 г. он вновь привлек Французскую революцию в доказательство собственных взглядов и заговорил в этой связи о Людовике XIV и его «роскошной придворной жизни», которая «заложила основу для будущей революции, каковая дала корсиканцу Наполеону, опять-таки человеку из народа, возможность вновь завоевать для Франции былое значение в мире»[415]. Таким положительным высказываниям противостоят другие оценки. 18 января 1923 г. он интерпретировал Французскую революцию 1789 г. как попытку «еврея» «натравить частично уже разложившийся буржуазный слой арийского народа на им уже совершенно разложенное аристократическое сословие», чтобы позволить обеим силам в конечном итоге уничтожить друг друга в борьбе и затем установить собственное господство. Однако это еврею не удалось, потому что у него еще не было достаточно «умников, чтобы осуществлять господство над французским народом. Поэтому, полагает Гитлер, благодаря инсценированной евреем революции буржуазия стала в государстве фактором власти»[416].

Помимо таких откровенно путаных, пронизанных расовой идеологией оценок, встречаются, однако, и более дифференцированные высказывания; 12 сентября 1923 г. он заявил, например, что не только Французская революция 1870 г., но и революция 1789 г., хотя и были произведены людьми, «из которых не все имели в виду благо Франции», в результате увеличили ее благо — в полную противоположность мятежу ноября 1918 г.[417] В «Майн кампф» он также противопоставляет Ноябрьскую революцию Французской революции 1789 г.: в то время как первая «не породила ни одну голову некоторой величины», Французская революция выдвинула Робеспьера, Дантона и Марата. Капитулировать перед ними — это еще понятно, но не перед каким-то Шейдеманном, Эрцбергером или Эбертом[418].

В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» 13 июля 1929 г. Гитлер использует 14 июля, день штурма Бастилии и национальный французский праздник, как повод провести сравнение между Великой французской революцией и Ноябрьской революцией. Ноябрьская революция была, по словам Гитлера, лишь «более или менее жалкой копией» Французской. Правда, штурм Бастилии был все же иным предприятием, чем «бунт дезертиров и уголовников» в 1918 г. Французская революция все-таки «выдвинула крупных личностей», даже если речь шла о «канальях, преступниках». Стоит только сравнить «фанатиков Конвента» («фанатик» у Гитлера не имел уничижительного значения, а был одной из высших похвал) со «сбродом» германского революционного правительства. «Прежде всего, — продолжает Гитлер, — Французская революция все-таки была, по крайней мере вовне, героическим предприятием» в отличие от германской революции. Из Французской революции и ее „отчаянных генералов“ все-таки вырос Наполеон. <…> Время и историческая эпоха, которые могут предъявить в качестве последнего представителя великого корсиканца — это все-таки нечто иное, чем период, получающий свое пластичное выражение в гениях спекуляции»[419].

Рядом с такими положительными высказываниями о Французской революции стоят опять-таки и отрицательные. Отрицательно он, естественно, оценивал начатую революцией эмансипацию евреев[420], из-за чего наступил период продолжительных внутренних беспорядков, при этом не были решены никакие полезные для народов задачи. Французская революция открыла «либеральную эпоху», которая не смогла дать «ни одному народу великую идею, действительно двигающую миром, зато породила тем более основательные тенденции распада»[421]. Как объяснял Гитлер в своей «Второй книге», буржуазный мир, правда, полагал, что может свергнуть феодальный, «в то время как на самом деле предоставил буржуазным торгашам, адвокатам и журналистам продолжать совершать его ошибки. У него никогда не было ни одной собственной идеи, зато было безмерно много самомнения и денег»[422].

Через шесть лет, в речи по вопросам культуры на имперском партсъезде 1934 г. Гитлер истолковывал Французскую революцию как начало новой эры. Она была первым «стихийным всплеском» того брожения, которое потрясло до глубочайших основ почти тысячелетний мир идей и общественного порядка. Эту открытую Французской революцией эру Гитлер оценивал ни однозначно негативно, ни исключительно позитивно. Чувствуется восхищение, когда он говорит о «бурном нетерпении», с которым человек пытается с начала этой эры открыть тайны мира и своего собственного бытия: «Были освоены континенты. Началось продвижение человека на вершины, в широты и глубины. В ледяные поля Арктики и в зоны тропических пустынь и лесов, через все моря, к вершинам вечных горных великанов стремятся его исследовательский порыв, его любопытство и его жадность!» Гитлер говорит о «внезапно, как бы волшебной силой, развернутой гениальности», выражающейся в изобретениях и открытиях, с восхищением говорит о появляющейся новой «великой державе физики и техники», а также химии. Мир предположительных знаний и предрассудков рассыпался, уступив место новым взглядам, патриархальный общественный порядок «разорван до самых глубин» и т. д. Кроме восхищения, слышного в этих словах, он видит и «всемирную идею либеральной эпохи», но как предшественницу марксистского социализма, он говорит о грандиозной и зловещей игре, разворачивающейся на наших глазах. Национал-социалистическая революция завершает эту эпоху «хаотического смятения»[423].

На Имперском партийном съезде двумя годами позднее Гитлер в речи по вопросам культуры вновь останавливается на Французской революции и начатой ею эпохе. Часто довольно цветистые и патетические слова Гитлера отражают его противоречивое — с одной стороны, восхищенное, а с другой стороны, негативное — отношение к событию Французской революции и открытой ею эпохе. С одной стороны, он говорит об «ужасных явлениях Французской революции» — с другой, однако, — о «гениальном боге войны», поднимающемся из ее хаоса и свергающем европейский мир, уже внутренне разложенный опережающей идеей. «И с короткими временными промежутками рушатся всё новые династии, всё новые государства превращают свою изжившую [sic!] себя авторитарную форму в мнимые современные демократии»[424]. В этой речи обнаруживается и мысль, что просвещенный абсолютизм Фридриха Великого и Иосифа II воспрепятствовал подобному развитию в Пруссии или в Австрии. Предчувствуя грозящее потрясение, они, как монархи, сделали практические выводы и тем самым отняли у грядущих революционных событий в своих государствах целый ряд «якобы оправдывающих их внутренних предпосылок, силе инфекции французских революционных идей был заранее поставлен заслон!»[425] Эту мысль Гитлер повторил через пять лет в своих застольных монологах: «Если Германия избежала Французской революции, то только потому, что здесь были Фридрих Великий и Иосиф II»[426].

Сам Гитлер, всю жизнь восхищавшийся Фридрихом Великим, видел себя, подобно ему, просвещенным правителем, которому в XX в. выпала задача пошаговым преодолением унаследованного общественного порядка отнять у большевистской революции ее предпосылку. Однако это должно было произойти в результате революции, идеи которой обладают такой мощной, все опрокидывающей силой, что, как он однажды сказал Вагенеру, «Французская революция» по сравнению с этим «кажется детской игрой»[427]. В 1932 г. он грозил «находящимся у власти», что, если они будут обращаться с народом, как перед Французской революцией, они могут быть уверены, что вызовут такую революцию, которая «возможно, будет еще мощнее, чем Французская революция»[428].

Подводя итоги сказанному до сих пор, можно констатировать, что по-прежнему распространенная точка зрения, согласно которой национал-социалисты видели себя «сильным контрударом против Французской революции»[429], действительно верна, но описывает лишь одну сторону их отношения к этому эпохальному событию. Часто цитируемое высказывание Геббельса о том, что с захватом власти «1789 год вычеркивается из истории»[430], не следует — во всяком случае, что касается Гитлера — интерпретировать таким образом, что национал-социалисты рассматривали свою революцию просто как антитезу Французской революции. Гитлер, конечно, понимал свою революцию как отрицание начатой в 1789 г. «всемирной идеи либерального века», но, с другой стороны, он видел себя самого в традиции открытой Французской революцией эпохи модерна, технических изобретений, разрушения традиционных и религиозных картин и связей мира. Как мы покажем в главе V.3, он сам отрицал идеи французского Просвещения не целиком, а рассматривал их и как начало оцениваемого им позитивно расчета с суеверием, иррационализмом и религией.

Не считая этой вполне амбивалентной оценки эпохи, открытой Французской революцией, революция как таковая представляла для Гитлера образец, к которому он неоднократно обращался и на котором он пытался учиться.

б. Провозглашение Третьей республики в сентябре 1870 г.

Однозначно позитивно Гитлер оценивал провозглашение республики во Франции в сентябре 1870 г. Как известно, 1 сентября 1870 г. армия Мак-Магона капитулировала после битвы под Седаном; Наполеон III был взят в плен, и по инициативе республиканцев Фавра и Гамбетты три дня спустя последовали провозглашение Третьей республики и образование правительства национальной обороны. Благодаря этому действию, писал Гитлер в статье 20 февраля 1921 г., должна была быть восстановлена честь французской нации, и она была восстановлена: «Французам было достаточно свергнуть императорское правление, поскольку оно представлялось им слишком слабым. Но на его место они поместили революционную, заряженную национальным восторгом, энергию республики»[431]. Эта революция, говорил Гитлер в сентябре 1923 г., явно увеличила благосостояние Франции, поскольку революцию совершили, «чтобы спасти падающий триколор». Воля к защите государства создала французскую республику. Поэтому она была не символом бесчестья, а символом «по меньшей мере честной воли к сохранению государства. Французская национальная честь была восстановлена республикой»[432]. Как мы видели в первой главе, Гитлер считал революцию в Германии в ноябре 1918 г. принципиально вполне возможной и оправданной, а в качестве модели такой революции, не связанной с «обезоруживанием нации», он неоднократно приводил провозглашение республики во Франции в сентябре 1870 г.[433]

В речи 8 декабря 1928 г. Гитлер сравнил военный крах 1870 г. во Франции и 1918 г. в Германии. Лозунг во Франции тогда гласил: «Империя умерла, да здравствует республика», что, однако, означало, одновременно: «Слабеющее сопротивление умерло, должно начаться мощное сопротивление». Таким образом, репутация Франции в мире вряд ли пострадала[434]. В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» 6 июля 1929 г. Гитлер снова сравнил провозглашение республики во Франции в 1870 г. и провозглашение Ноябрьской республики. Правда, и во Франции это изменение формы государства сначала было предпринято «парижским сбродом под руководством журналистов и адвокатов», и здесь во главе народа стали евреи, «но тем не менее спустя несколько месяцев французская республика укрепилась как форма государства». Судьба от этого, правда, не изменилась, но была, по крайней мере, предпринята серьезная попытка. «Революция 1870 года дала новое оружие в руки французского народа, революция 1918 года разбила оружие немецкого народа. <…> Французская республика поэтому укоренилась в сердцах многих — и не худших — французов. Свой триколор они спасли из большой войны, если и не победоносно, то и не обесчещенным»[435].

В ответе на речь социал-демократа Велса, направленную против закона о предоставлении чрезвычайных полномочий 23 марта 1933 г., Гитлер прямо сослался на модель Французской революции 1870 г. Было бы возможно, сказал Гитлер, придать германской революции тот же размах и то же направление, какое Франция когда-то придала своему подъему в 1870 г. «По вашему усмотрению можно было бы превратить германское восстание в истинно национальное, и тогда у вас было бы право, если бы знамя новой республики вернулось не победоносным, по крайней мере заявить: мы сделали все, чтобы предотвратить эту катастрофу последним призывом к силе немецкого народа»[436].

в. Революция 1848 г. в Германии

О германской революции 1848 г. Гитлер высказывался редко, но всегда положительно. В статье 10 ноября 1928 г. в «Иллюстрированном наблюдателе» он упрекнул «людей ноября» в том, что они взяли в свои грязные руки черно-красно-золотой флаг «порядочных мартовских революционеров. Патриоты 48-го года верили, что однажды смогут под этим знаменем покончить с временем жалкого германского бессилия, в то время как для новогерманских революцеров оно служит символом разоружения германской чести и германской силы»[437]. В другой статье в «Иллюстрированном наблюдателе» (январь 1929 г.) Гитлер оценивает мартовских революционеров (по меньшей мере часть их) как «честных патриотов», при необходимости готовых выйти за их великогерманский идеал на баррикады. Это были «упрямые, но в основном опять-таки ценные люди, которые, сначала, преодолев узость своего партийного круга, смогли оказать ценные услуги и проделать ценную работу. При этом люди эти не терпят ущерба от того, что и тут заправилами были евреи»[438].

После того как Гитлер, присоединив Австрию в марте 1938 г., основал «Великогерманский рейх», он, выступая в Императорском зале Ремера во Франкфурте, включил себя прямо в традицию революции 48 г. Он счастлив иметь право войти сегодня в этот город «человеком, который воплотил то страстное стремление, которое когда-то нашло здесь свое глубочайшее выражение. Дело, за которое 90 лет назад [т. е. в марте 1848 г. — Р. Ц.] боролись и проливали кровь наши предки, сегодня может рассматриваться как завершенное»[439]. Когда, например, в речи памяти Гинденбурга 6 августа 1934 г. Гитлер говорил о «сумбурной революции» 1848 г.[440], то с этим не была связана общая негативная оценка. При спуске на воду «Бисмарка» в феврале 1939 г. Гитлер сказал, что это была движимая революционными настроениями, „идеалистичная по целям”, но по „методам”, однако, „сумбурная эпоха“»[441].

В дневниковой записи от 6 февраля 1940 г. Геббельс рассказывает о беседе с Гитлером, в которой тот очень благосклонно судил о революции 1848 г.: «Демократы 48-го были великогерманскими идеалистами. Не сравнить с ноябрьскими демократами. Все ненавидели династии и Австрию, поскольку она разрушала империю. Надо осознавать эту линию, чтобы прийти к справедливому суждению»[442]. Мы можем, следовательно, констатировать, что немногочисленные высказывания Гитлера о революции 1848 г., в принципе, свидетельствуют об однозначно позитивной оценке этого события.

г. Евреи как предводители революций и «отрицательный пример» для Гитлера

Уже при описании отношения Гитлера к Ноябрьской революции, а также при изучении его взгляда на Французскую революцию 1789 г., революцию 1848 г. в Германии, а также восхищавшее его как образец провозглашение Третьей республики во Франции мы видели, что он предполагал наличие за этими событиями «евреев» как заправил. В параграфе VII.3.г мы покажем, что он и большевистскую революцию сначала считал махинацией еврея, хотя позднее пришел к выводу, что при Сталине она утратила свой первоначальный («еврейский») характер.

Все эти революции, хотя они, по мнению Гитлера, развязывались «евреем», были для него одновременно образцом и ориентиром. Революции — это было одним из основных убеждений Гитлера[443] — всегда возглавляются и организуются «историческими меньшинствами». Таким «историческим меньшинством» для него были евреи, т. е. они были революционерами в чистом виде. Поэтому он одновременно их боялся и ими восхищался — позиция, которая была определяющей и для его отношения к марксизму/ коммунизму[444]. В беседе с венгерским премьером Стояи, которого он хотел убедить в необходимости «решения еврейского вопроса», Гитлер утверждал даже 7 июня 1944 г., «что без евреев не было бы революций», ибо «когда во времена кризисов еврей отсутствует, то нет и катализатора для революции»[445].

С другой стороны, Гитлер считал себя самого революционером и поэтому постоянно пытался извлечь уроки из революций, называемых им «еврейскими». Йохен Тис выдвинул идею, согласно которой Гитлер приписывал своему противнику, еврею, собственную цель, а именно завоевание мирового господства[446]. С этой точки зрения для Гитлера евреи были «отрицательным образцом», но не только из-за их цели и их способности установить мировое господство, но и прежде всего потому, что они представляли целеустремленное историческое меньшинство и, следовательно, были в состоянии эффективно возглавлять и организовывать революции. Гитлер восхищался евреями и по той же причине их боялся. Поэтому он пытался, с одной стороны, учиться у них, а с другой стороны, именно из-за их особой опасности он должен был бороться с ними, используя самые жестокие методы и с крайней последовательностью.

5. Революционные претензии Гитлера

а. С 1919 г. до гитлеровского путча в 1923 г.

Уже на очень ранней стадии его политической деятельности Гитлер подчеркивал революционные претензии его партии и полемизировал со сторонниками лозунга «спокойствия и порядка». «Наша партия, — говорил Гитлер в речи в октябре 1920 г., — должна иметь революционный характер, ибо состояние „спокойствия и порядка“ означает только сохранение нынешнего свинарника»[447]. Быть германским и национальным, подчеркивал он, обращаясь к другим национальным группам, означает сегодня не «мечтать, а быть революционным»[448]. «Освобождение Германии, — заявил он 29 июля 1921 г. на одном из собраний НСДАП, — может прийти только от немцев, не от парламента, а через революцию»[449]. В заметках к речи 26 августа 1921 г. он противопоставлял «революционное движение» «парламентской партии» и требовал «революционную программу», которая должна не сковывать, а высвобождать силы[450].

В ранние годы своей политической деятельности Гитлер решительно выступал против участия в выборах, так как боялся, что партия скомпрометирует себя участием в парламентской системе и потеряет характер революционного движения. В опубликованной в июле 1922 г. статье он выдвигает такой аргумент: опыт учит, «что тот, кто подвергает себя опасности, от нее и гибнет». Не все нынешние политики вошли в парламент «преступниками», многие из них сначала были идеалистами, «так же… как мы сейчас, но парламентское болото и трясина постепенно задушили их лучшее Я и сделали их тем, чем они являются сегодня»[451].

В июле 1921 г. Гитлер демонстративно вышел из НСДАП. В заявлении о выходе он, помимо прочего, привел аргумент, что НСДАП была основана как революционное движение и поэтому должна отбросить всякую парламентскую тактику[452]. «В парламенты мы не хотим, — заявил Гитлер в речи в феврале 1922 г., — кто отправляется в трясину, в ней и погибнет»[453].

В вышеупомянутой статье по вопросу участия в выборах Гитлер объясняет: речь идет не о том, чтобы улучшить или реформировать ситуацию и «предотвратить парламентское обнищание». Напротив, единственной целью должно быть сознательное количественное и качественное увеличение ущерба, пока у народа наконец не раскроются глаза «и гнилой дом не рухнет. Мы не улучшатели, а революционные реформаторы»[454].

Обращаясь к СА, Гитлер в июле 1922 г. назвал задачей движения «однажды революционно перестроить Германию до основания»[455]. На неоднократно выдвигаемый ему слева упрек в том, что он реакционер, Гитлер отвечал, что национал-социалисты стремятся к революции[456]; в другом месте он говорил о «немецкой германской революции»[457]. В речи 15 января 1923 г. Гитлер заявил, что национал-социалисты готовят «намного большую революцию, чем революция 1918 года»[458]. «Германскую революцию» он понимал как «первый шаг к созданию государства на определенном мировоззрении»[459]. В месяцы, предшествовавшие ноябрьскому путчу 1923 г., который Гитлер рассматривал как попытку «национальной революции», он придерживался революционной позиции НСДАП: «Германии нужна революция, а не реформа», — сказал он в интервью нью-йоркской газете «Мир» [ «The World»][460]. Кара он не считал способным играть роль революционера. Он не личность, а лишь честный чиновник, у которого отсутствует политический инстинкт: «Такой не может ничего добиться, только революционер, как Сулла или Иван Грозный». А вообще-то история всех революций учит, «что они никогда не удаются человеку старой системы, только революционеру»[461].

На одном из собраний СА в середине октября 1923 г. Гитлер объявил, что «революционная волна» сметет все, что годами душит Германию[462], а на следующий день он говорил о «германской революции, которая перестроит тело и душу нашего народа»[463].

Свою попытку путча 8 ноября 1923 г. он понимал как попытку национальной революции. Войдя «маршем» в Бюргербройкеллер в Мюнхене, он воскликнул: «Сообщаю присутствующим, что национальная революция вспыхнула по всей Германии»[464]. До неудачи этого путча Гитлер представлял себе революцию скорее как насильственный акт, даже если стремился к тому, чтобы не противоречить «главным господам» и «фактическим властям», т. е. представителям государственного авторитета в Баварии — рейхсверу и полиции[465].

б. О проблеме совместимости революционных претензий и тактики легальности

После провала путча Гитлер внес изменение в свою революционную стратегию и тактику. Оглядываясь назад, он объяснил, что во время заключения пришел к следующему убеждению: «Насилием больше ничего не добиться. Государство уже слишком укрепилось, у него есть оружие!»[466] Однако, по словам Гитлера, многие его сторонники не поняли этот вывод и вытекающую из него модификацию тактики[467]. В «Майн кампф» Гитлер объяснил, что борьба «легальными» средствами будет вестись столько времени, сколько ими будет пользоваться подлежащая свержению власть, «но не побоимся и нелегальных, если и угнетатель их применит». Вопрос легальности, по его мнению, играет подчиненную роль, если государство больше не выполняет свою задачу. Эти формулировки заставляют усомниться в том, что Гитлер еще в тюрьме однозначно принял решение в пользу тактики легальности. Против этого говорит и тот факт, что в «Майн кампф» он назвал участие в парламентаризме одной из основных ошибок «Пангерманского движения» вокруг Шёнерера. «Вход в парламент отнял у него мощный порыв и обременил всеми слабостями, свойственными этому институту». Гитлер отвергал и аргументы, выдвигаемые сторонниками участия в парламентских выборах, о том, что парламент надо «разложить изнутри» или использовать его как форум для просвещения широчайших народных масс. Говорить перед таким «форумом» означает не что иное, как «метать бисер перед известными животными». Успех здесь может быть только нулевым. Как только «Пангерманское движение» отдало душу парламенту, оно получило «парламентариев» вместо вождей и борцов. Но тем самым оно снизилось до уровня обыкновенной ординарной политической партии. Если эти формулировки указывают на то, что Гитлер по-прежнему скептически относился к участию в парламентских выборах, то другое место в «Майн кампф» демонстрирует, что он не хотел исключать такое участие в принципе. Движение, пишет Гитлер, является антипарламентским, и его участие в парламентском институте может иметь смысл только как «деятельность по его разрушению, по устранению учреждения, в котором мы должны видеть одно из тяжелейших явлений упадка человечества»[468].

Если после тюремного заключения Гитлер решился на участие в парламентских выборах, то это никоим образом не означало изменения его отношения к парламентской демократии или отказ от его революционных претензий. Как он заявил в речи 6 марта 1929 г., национал-социалисты будут «легальным путем ковать то легальное оружие, которое предназначено для того, чтобы довести до конца победу движения, и мы будем видеть победу движения только в том, что мы уберем и искореним разрушителей нашего народа». Своей целью он назвал также «непарламентскую, германскую народную диктатуру», которая «разумеется, совершенно легально устранит демократию». Существенно то, что другое правление устанавливается легальными средствами. Когда это правление будет установлено, «да защитит ее господь от этой легальности»[469].

Несмотря на участие в парламентских выборах, Гитлер не верил в их значение и в то, что судьба нации решается единственно и только лишь в день выборов. «Если мы, национал-социалисты, тем не менее вступаем на этот путь, то только потому, что сегодня, к сожалению, не можем идти другим путем, чтобы не подпасть под жесточайший государственный террор»[470]. Гитлер неоднократно подчеркивал, что национал-социалисты являются парламентской партией не из принципа, а «по принуждению, от безвыходности, и это принуждение называется конституция». Конституция, по его словам, действительно вынуждает национал-социалистов использовать это средство, но не вынуждает преследовать определенную цель, а предписывает лишь путь, метод[471].

Хотя тактика легальности в конце концов оказалась правильной, в ней таилась опасность, что в революционные претензии Гитлера больше не будут верить. То, что Гитлер в своих ежегодных речах-воспоминаниях 8 ноября возлагал на свой неудачный путч ответственность за то, что он и дальше мог соединять принцип легальности с революционными претензиями, было, вероятно, чем-то большим, чем высказываемое задним числом оправдание путча. 8 ноября 1933 г. он, например, заявил: «Этот вечер и этот день [8 ноября 1923 г.], они сделали для нас возможным бороться легально в течение десяти лет. Ибо не обманывайтесь: если бы мы тогда не стали действовать, я никогда не смог бы основать революционное движение, сформировать и сохранить его и при этом все-таки оставаться легальным. Мне бы по праву сказали: ты говоришь, как другие, а действовать будешь так же мало, как другие. Но этот день, это решение позволили мне, несмотря на все сопротивление, продержаться девять лет»[472].

Через два года Гитлер заявил в речи в память об этом событии: «Когда пролилась эта кровь [8 ноября 1923 г. — Р. Ц.], закончился первый акт германской драмы. Ничего больше сделать было нельзя. Потому что теперь легальное насилие стояло с оружием перед национальным освободительным движением. И теперь должно было прийти осознание, что этим путем в Германии больше идти нельзя. Время прошло. И вот вторая бесконечная заслуга павших. Девять лет я должен был легально бороться за власть в Германии. До меня это пытались многие другие. Но поскольку они проповедовали легальность, в свое движение они смогли заполучить только слабаков, только трусливых. Революционные, активные люди стояли вне их рядов. Если бы я в ноябре 1923 года не попробовал эту революцию, то не мог бы девять лет говорить: с этого момента боремся только легально. Или я бы заполучил только половинчатых». Когда его противники внутри партии выступали и критиковали его курс легальности, Гитлер мог им ответить: «Господа! Чего вы хотите, вы хотите учить меня, как бороться? Где вы были, когда мы ударили? Мне не нужны ваши поучения о революции или легальности. Все это я уже однажды сделал. У вас не оказалось мужества. Так что теперь помалкивайте!»[473]

Что ссылка на насильственную революционную попытку ноября 1923 г. действительно играла важную роль в спорах с противниками внутри партии, становится ясно из письма Грегора Штрассера от 7 августа 1930 г., в котором он отчетливо высказал свое отрицательное отношение к критике со стороны своего брата Отто. Между последним и Гитлером незадолго до этого произошел окончательный разрыв, причем свою роль сыграл и спор по вопросу о «легальной» революции. «Адольф Гитлер и его сотрудники, — пишет Грегор Штрассер, — никогда не скрывали, что хотят одного, а именно власти в государстве, причем целиком и полностью, чтобы потом реализовать то, что они уже описали и провозгласили в 1919 г. Никогда не отстаивалась точка зрения, что захват власти может быть достигнут только одним путем, а именно революцией снизу, хотя в соответствующее и подходящее время и такая попытка была предпринята с риском для жизни 9 ноября 1923 г., притом что ни один из находящихся сегодня в „революционном“ лагере не участвовал и даже не был членом партии»[474].

Из этой аргументации Г. Штрассера, как и Гитлера, становится ясным значение 9 ноября 1923 г. во внутрипартийных спорах. Гитлер всегда мог сослаться на то, что он вполне в состоянии действовать как революционер, если понадобится и с использованием насильственных средств. Но, хотя Гитлер восемь лет придерживался провозглашенного им курса легальности, не только у многих его сторонников, особенно в СА и среди левых нацистов[475], но и у него самого иногда возникали сомнения в том, что этот путь действительно приведет к успеху.

Экскурс: подумывал ли Гитлер в августе 1932 г. о насильственной революции?

В августе 1932 г. возникла взрывоопасная ситуация, скрытые причины и взаимосвязи которой до сих пор в значительной степени остаются неясными. Это было после выборов 31 июля 1932 г., на которых НСДАП с большим отрывом стала сильнейшей партией, и как ее членам и сторонникам, так и ее вождям казалось, что до превращения успеха в давно желанную политическую власть рукой подать. Геббельс пишет в дневнике на следующий день после выборов: «Теперь нам нужно во власть и искоренять марксизм. Так или так! Что-то должно случиться. Время оппозиции закончилось. Теперь дела! Гитлер того же мнения. Теперь события должны проясниться, а потом надо принимать решения. К абсолютному большинству мы так не придем. Значит, пойти иным путем. Мы стоим перед тяжелыми решениями»[476].

2 августа происходит его разговор с «фюрером»: «Гитлер думает. Перед тяжелыми решениями. Легально? С Центром? Блевать хочется! Пресса разгадывает загадки. Всё ерунда! Мы думаем, но не приходим ни к какому результату». 6 августа Геббельс записывает: «Волна террора нарастает. За этим обычно следуют убийства из мести или в драке. Что-то должно случиться. А именно что-то окончательное. О половинчатых решениях не может быть и речи. Новые люди, новые идеи, новый курс. И потом решительно стряхнуть реакцию. Это главное». Геббельс возлагает все надежды на непосредственно предстоящий захват власти: «Если рейхстаг отклонит закон о предоставлении чрезвычайных полномочий [который, стало быть, планировался уже тогда. — Р. Ц.], отправим его по домам. Гинденбург умрет уже при новом кабинете. Мы никогда больше не отдадим власть, нас придется выносить трупами. Это будет окончательное решение. Это будет стоить крови, но она проясняет и очищает. У врат власти. Сохранять нервы. Не уступать. Быть мужественными. Великий час настал»[477].

Тем временем по Берлину поползли слухи о запланированном путче национал-социалистов: с вечера 8 августа на Вильгельмштрассе полиция несет караульную службу, вооруженная карабинами[478]. Геббельс пишет в дневнике о «глупостях» СА и планах главы берлинских СА графа Хельдорфа, которым надо воспрепятствовать, записывает, однако, двумя днями позднее: «СА стягиваются вокруг Берлина. Это очень нервирует господ. Вот в чем смысл учений. Они уступят. <…> Стянуть СА. Это поднимает настроение»[479]. Очевидно, национал-социалисты намеревались угрозой путча СА вынудить «легальную» передачу власти Гитлеру. В ответ Шлейхер вызывает к себе вождя берлинских СА и заявляет ему, что, если безобразия не прекратятся, рейхсвер будет стрелять[480]. Гитлер возвращается из Оберзальцберга в Берлин, он хочет поговорить с президентом Германии и потребовать всю власть. Накануне беседы, как мы знаем из мемуаров барона Э. фон Аретина, ситуация драматически обостряется. Баварскому премьеру Хельду звонят из Берлина: Гитлер якобы стянул вокруг Берлина 60 000 штурмовиков, чтобы ночью войти в Берлин и вынудить Гинденбурга сделать его рейхсканцлером. Если Гинденбург откажется, то он должен быть арестован, и, по образцу мюнхенского Бюргерброй в 1923 г., должна быть провозглашена «национальная революция»[481]. В провинции Бранденбург тоже готовятся к «маршу на Берлин»: в районе Хоэнлюхен СА обзаводится пулеметами. Под Нойруппином она пытается реквизировать грузовики и оружие[482]. 13 августа происходит разговор между Гинденбургом и Гитлером. Гитлер требует всю власть и ссылается при этом на итальянский пример: король так же не только предложил Муссолини после его марша на Рим пост вице-канцлера, но и передал ему всю власть. Ее он теперь требует и для себя. Гинденбург, однако, отказывается в такой форме, которую Гитлер должен ощущать как унижение. По данным «кайзерховского» дневника Геббельса, после провала беседы с Гинденбургом Гитлер обращается к СА. Геббельс записывает: «Для них это тяжелее всего. Кто знает, удастся ли сдержать их формирования»[483]. В оригинале дневника Геббельс пишет 15 августа: «Берлинские события и здесь потрясли всех. Я говорил со многими членами партии. Большая безнадежность. СА питали слишком большую надежду. Ошибка»[484].

Фактом является, очевидно, что в дни вокруг 13 августа СА были мобилизованы. Однако действительно ли это служило тому, чтобы оказать давление на Гинденбурга? Существовали намерения устроить путч только среди штурмовиков или такая возможность взвешивалась и Гитлером, и Геббельсом? Различные намеки говорят в пользу предположения, что в этот момент сам Гитлер взвешивал возможность отхода от легального курса. Герман Раушнинг рассказывает о беседе с Гитлером в августе 1932 г.: «Все мысли Гитлера боролись тогда с соблазном вырваться из проложенной им самим колеи легального прихода к власти и захватить власть с помощью кровавой революции. Его самые близкие сотрудники атаковали его призывами отбросить сдержанность и начать революционную борьбу. Он сам разрывался между собственным революционным темпераментом, требовавшим от него страстных действий, и своей политической хитростью, которая советовала идти надежным путем политической комбинации, а уж потом „отомстить“. Нет вопроса, что в связи с осенними выборами 32-го [? — Р. Ц.] открытая вспышка национал-социалистической революции была близка. То и дело в разговоре появлялась тогда мысль: „дорогу коричневым батальонам“. Гитлер рисовал себе и своему окружению шансы внезапного захвата ключевых пунктов государственной и экономической власти. С особым интересом он рассматривал возможность кровавого подавления марксистского сопротивления на улицах. Насколько глубоко были проработаны планы государственного переворота, показали летние события. Это не были спецоперации местных партийных вождей. Нити тянулись к самому Гитлеру». «Борьба в качестве нелегальной партии интересовала Гитлера, это его даже возбуждало, поскольку от нелегальности он ожидал новых стимулов»[485].

Данные Раушнинга, согласно которым Гитлер в августе 1932 г. считался с возможностью уйти в подполье и перевести партийное руководство за границу[486] и поэтому осведомлялся у него относительно перемещения партийного руководства в Данциг, до сих пор воспринимались скептически, тем более что высказывались принципиальные сомнения относительно качества такого источника, как «Беседы с Гитлером» Раушнинга. Эти сомнения опираются прежде всего на то, что Раушнинг — это результат исследований Фрица Тобиаса — никогда не говорил с Гитлером один на один. Верно, однако, что Гитлер, Раушнинг и гауляйтер Данцига Форстер 1 августа 1932 г. встречались для беседы в Оберзальцберге[487]. Но это не означает, что сомнения, высказываемые по поводу рассказов Раушнинга о беседах, не распространяются на беседу 1 августа. На самом деле процитированные выше данные Раушнинга с тех пор нашли подтверждение в воспоминаниях Отто Вагенера[488].

Интервью Гитлера для Рейнско-Вестфальской газеты 16 февраля 1932 г., т. е. спустя три дня после неудачной беседы с Гинденбургом, также может служить признаком того, что Гитлер в этот момент взвешивал отказ от принципа легальности, даже хотя взрывоопасный характер ситуации был пока смягчен тем, что СА отправили в двухнедельный отпуск. В интервью Гитлер откровенно угрожал: «Есть право на самооборону, которое мы не позволим долго забалтывать глупыми фразами о „спокойствии и порядке“. Национал-социалистическое движение боролось легально до последнего предела, но резня скоро закончится, либо я сам буду вынужден приказать членам партии воспользоваться правом на самооборону, которое действительно молниеносно устранит красные чекистские методы».

На вопрос, как он себе представляет дальнейший путь своей партии, Гитлер ответил: «Партия борется за власть. Ее путь определяется методами борьбы противников»[489]. Что следовало под этим понимать, становится ясно из записи в дневнике Геббельса от 28 августа 1932 г.: «Мы должны прийти к власти. Если противная сторона нарушает конституцию, тогда и для нас заканчивается принуждение к законности; тогда начинаются налоговая забастовка, саботаж, восстание. Вопрос их падения решится тогда за несколько часов»[490].

Сам Гитлер признается в записанных Пиккером застольных беседах, что ему приходилось справляться с ситуациями, «которые подталкивали его к мысли о государственном перевороте». Но он «вновь и вновь заставлял себя» не делать так, поскольку слишком велика была опасность, что использование власти, которая у него была, приведет к крушению именно эту власть, то есть когда-нибудь могло побудить к государственному перевороту против него. Можно усомниться в том, что это было решающей причиной для продолжения тактики легальности. В большей степени решающим был, вероятно, другой мотив, который Гитлер также называет. Он хотел избежать возможного конфликта с рейхсвером, поскольку он ему рано или поздно «сверхсрочно понадобится. <…> При этих размышлениях, по его словам, особую роль играло отношение вермахта к его канцлерству, так как в случае нелегитимного взятия власти вермахт мог оказаться довольно опасным как зародыш государственных переворотов по типу путча Рема; с другой стороны, в случае легитимного прихода к власти его можно было бы удерживать в пределах чисто военных задач, пока в результате введения всеобщей воинской обязанности народ как целое, а с ним и национал-социалистический дух, вольются в него и с неудержимо нарастающей силой покроют все оппозиционно настроенные в отношении национал-социалистического движения элементы, особенно в офицерском корпусе»[491].

в. Изображение Гитлером нацистской революции: один из крупнейших переворотов в истории, но в умеренной и дисциплинированной форме

Оглядка на рейхсвер наверняка была одним из мотивом для гитлеровской стратегии «легальной революции», но не единственным. По меньшей мере столь же важным было его понимание психологии немецких масс. В связи с политическим и экономическим провалом Веймарской республики широкие круги населения действительно стремились к основательному, даже революционному, преобразованию условий; с другой стороны, немецкая государственническая и авторитарная традиция столь глубоко укоренилась, что большинство людей внутренне отвергало насильственную и кровавую революцию.

Вагенеру Гитлер говорил о пути к социализму «без переворота, без разрушения самого ценного добра, без уничтожения невосполнимых человеческих жизней и без отбрасывания на более низкий уровень цивилизации и культуры, а также жизненного уровня и жизни вообще». Когда Гитлер говорил Вагенеру, что нужно обратить немецкий народ к социализму «без разрушения имущества и ценностей, без уничтожения культуры, морали и этики, которые отличают нас, европейцев, от азиатов и других рас»[492], в этом отражался типичный для немецкой традиции страх перед слишком радикальными, неупорядоченными и хаотичными революционными изменениями. Поэтому одним из важнейших мотивов в речах Гитлера после захвата власти было подчеркивание дисциплинированного, бескровного и упорядоченного течения нацистской революции, которая — хотя и умеренная по форме — была одновременно одной из самых мощных революций в истории человечества.

Уже в день захвата власти Гитлер сказал Гансу Франку, что во всем рейхе не было ни одного инцидента: «Это была самая бескровная революция в мировой истории»[493]. В речи, посвященной обоснованию закона о предоставлении чрезвычайных полномочий 23 марта 1933 г., он заявил, что «вряд ли хоть одна революция таких больших масштабов проходила так дисциплинированно и бескровно, как это восстание немецкого народа в эти недели»[494]. В призыве к бойкоту еврейских магазинов 28 марта 1933 г. Гитлер говорил о «беспримерной дисциплине и спокойствии, с которыми осуществлялся этот акт переворота», и противопоставлял эту «самодисциплину национального восстания» в Германии большевистской революции, «жертвами которой стали более трех миллионов человек убитыми»[495]. В речи 22 апреля 1933 г. Гитлер, требуя продолжения нацистской революции, подчеркнул, что удалось удержать национальную революцию, несмотря на столь глубокое влияние на все области жизни и в противоположность прежним революциям, «дисциплинированно в руках целеустремленного руководства». Причина этого заключается в том факте, что прежние революции проводились недисциплинированными кучами людей и бесцельно, чтобы в конце концов обратиться в свою противоположность, в то время как германская революция характеризуется «уникальным эластичным сочетанием чрезвычайно импульсивного народного движения и продуманного руководства со стороны вождей»[496].

На имперском партийном съезде 1933 г. Гитлер заявил, что «один из величайших переворотов» произошел почти без кровопролития: «Благодаря блестящей организации движения, которое было движущей силой этой революции, ни в один момент этого исторического переворота инструмент руководства не выпал из рук». За исключением фашистской революции в Италии, ни одно историческое действо подобного рода нельзя сравнить по «внутренней дисциплине и порядку» с национал-социалистическим восстанием[497]. Часто Гитлер сравнивал «аккуратную» и «дисциплинированную» форму нацистской революции с другими, «кровавыми», революциями в истории. Так, 14 октября 1933 г. в речи по радио он сказал, что германская революция не перерезала, как французская или русская, «гекатомбы людей», не уничтожала, как восстание коммунаров в Париже или революция Советов в Баварии или Венгрии, архитектурные памятники и произведения искусства; напротив, во время германской революции «не была разбита ни одна витрина, не был разграблен ни один магазин и не был поврежден ни один дом. Теперь Гитлер оперировал даже понятием «спокойствие и порядок», которое он в «период борьбы» так резко отвергал[498]. Когда еще, спросил он в речи 24 октября 1933 г., какая-либо революция прошла так без ужасов, как национал-социалистическая? В дни, «когда у нас была революция», в Германии было больше порядка, чем во многих других странах, где не было революции. Намекая на Французскую революцию, он сказал, что в Германии, во всяком случае, не установили гильотину и не создали Вандею[499].

Гитлер часто сопоставлял эту «умеренную форму «нацистской революции с размахом совершившихся перемен. С одной стороны, он говорил о германском восстании как «исторической революции» и «мощном предприятии», с другой — подчеркивал, «что этот огромный переворот смог состояться в нашем народе, во-первых, в прямо-таки молниеносном темпе, а во-вторых, почти без кровопролития». Такова судьба «подавляющего большинства всех революций» — в спешке штурма терять твердую почву под ногами и «в конце концов где-то разбиваться о жесткие факты». Причины, по которым в Германии удалось «так образцово провести национальное восстание… как это, за исключением фашистской революции в Италии, вряд ли когда-либо имело место», заключаются в том факте, что поднял знамя мятежа и поднес фитиль к существующему государству не загнанный в отчаяние, а в остальном дезорганизованный, народ, а блестяще организованное движение с дисциплинированными за долгие годы сторонниками. Заслугой партии и СА является то, что германская революция была проведена «почти без кровопролития и с беспримерной верностью программе»[500].

17 февраля 1934 г. Гитлер с гордостью указал в одном интервью на то, что нацистская революция обошлась всего в 27 убитых и 150 раненых, не был разрушен ни один дом и не была разграблена ни одна лавка[501]. Ни одна революция в мировой истории, сказал Гитлер 19 марта 1934 г., не прошла и не управлялась с «большей осторожностью и умом, чем национал-социа-листическая»[502]. Двумя днями позже он заявил, что благодаря дисциплине национал-социалистических бойцов удалось «провести один из величайших переворотов в мировой истории планомерно и упорядоченно»[503].

Уже после кровавого подавления «путча Рема» Гитлер заявил, что его самым большим стремлением было в ходе его революции пролить как можно меньше крови[504]. Во вступительном заявлении на имперском партийном съезде 1934 г. он утверждал, что на все времена останется редким примером, как гигантский переворот, который имел бы право лелеять тысячи мстительных мыслей, был закончен почти без кровопролития[505]. 30 января 1935 г. Гитлер говорил о том, что «ни в один момент нашей национал-социалистической революции нигде не [появлялась пустота]. Ни на одной стадии нашего продвижения и нашей борьбы не царил хаос. Самая бескровная революция мировой истории и тем не менее одна из самых радикальных!»[506] В речи в рейхстаге, посвященной внешней политике, он заявил, что за последние два года в Германии произошла революция более великая, чем это сейчас может осознать средний человек. Объем и глубина этой революции не пострадали при этом из-за «бережного отношения», с которым она обращалась со своими противниками, ибо это бережное отношение есть не признак слабости, а признак уверенности в себе и силы[507]. 1 мая 1936 г. Гитлер говорил о развязанном национал-социалистической революцией мощном историческом переломе, который, однако, отличается от подобных событий неслыханной дисциплиной: «Дикие толпы не шли тогда по германским улицам, не уничтожали произведения созидательной деятельности нашего народа, не разрушали дома и не грабили магазины — нет; но хотя Германия внешне являла собой образ глубочайшего мира, внутри происходил глубочайший переворот в германской истории, революция, легализованная доверием народа…»[508] Часто повторяемая Гитлером формулировка гласила, что во время национал-социалистической революции даже не было разбито ни одно окно[509].

В четвертую годовщину прихода нацистов к власти Гитлер еще раз обосновал необходимость национал-социалистической революции: по его словам, со стороны буржуазии ему часто задавали вопрос, почему национал-социалисты верили в необходимость революции, вместо того чтобы попытаться в рамках существующего порядка и в сотрудничестве с имеющимися партиями улучшить условия. Лечение бедствия, звучал аргумент Гитлера, не могло осуществиться простой сменой правительства или участием в причинах, за которые оно несет ответственность, а только их радикальным устранением. «Тем самым борьба при сложившихся условиях по необходимости должна была принять характер революции». Такое революционное преобразование и создание нового немыслимо ни с носителями и ответственными представителями старых порядков, ни с участием в учреждениях прежней конституционной жизни, «а только подъемом и борьбой нового движения с целью предпринять достающее до глубочайших корней необходимое реформирование политической, культурной и экономической жизни и, если необходимо, проливая кровь и рискуя жизнью!» Но парламентская победа средненьких партий вряд ли меняет что-то существенное в жизненном пути народов и их представлении о жизни, в то время как «идущая от глубочайших мировоззренческих выводов истинная революция ведет даже вовне к самым впечатляющим и видимым для всех изменениям». Но кто захочет усомниться, продолжает Гитлер, что за прошедшие четыре года «над Германией бурей пронеслась революция гигантских масштабов?» Но из-за своеобразия этого процесса глубина и сущность этого переворота не раскрываются полностью ни загранице, ни кое-кому из сограждан. Самое примечательное в протекании национал-социалистической революции, ее легальный и дисциплинированный характер, скорее затруднили загранице и отдельным согражданам понимание этого «уникального исторического события». Ибо «эта национал-социалистическая революция была прежде всего революция революций». Что он имел в виду, Гитлер поясняет далее: «За тысячелетия не только в немецких мозгах, но и еще больше в мозгах окружающего мира сформировалось мнение, что характерным признаком любой революции должно быть кровавое уничтожение всех носителей прежней власти и, в сочетании с этим, разрушение общественных и частных институтов и собственности. Человечество привыкло к тому, чтобы как-то все-таки признавать революции с такими сопутствующими обстоятельствами в качестве легальных, т. е. рассматривать суматошное уничтожение жизни и собственности, если не соглашаясь, то по крайней мере прощая как — ну, что поделать — необходимые сопутствующие явления процессов, которые потому и называют революциями!» В этом и состоит, не считая фашистского восстания в Италии, самое большое отличие между национал-социалистической и другими революциями. В дальнейшей аргументации Гитлер повторил обычные обороты о бескровной революции, во время которой не было разбито ни одно окно и не были уничтожены никакие ценности. Не может быть задачей революции создание хаоса, только замена чего-то плохого на лучшее. Эту внешнюю форму нацистской революции Гитлер сопоставлял с глубиной осуществленных ею преобразований. Революция так велика, что ее духовные основы даже теперь не осознаны выносящим поверхностные суждения окружающим миром[510].

На партийном съезде округа Майн Франкония 27 июня 1937 г. Гитлер вновь подчеркнул, что ни в одном из известных истории случаев такой переворот не был осуществлен «разумнее, осторожнее и бережнее», чем в национал-социалистической Германии. Будущее назовет однажды этот процесс одним из самых умных и гениальных из всех, какие когда-либо происходили, «одной из самых мощных революций, которая при этом ни в один момент своего течения не покинула почву безусловной легальности»[511]. На имперском трудовом съезде в 1937 г. Гитлер назвал в речи на открытии нацистскую революцию крупнейшим преобразованием в германской истории. Во времена международных беспорядков Германия может считаться «надежным и прочным прибежищем», поскольку национал-социализм вступил на путь к общественной революции, не разрушая насилием существующий порядок и тем самым не превращая в хаос основу политической, экономической и культурной жизни. «Поняв однажды слабости нашего буржуазного общественного порядка, мы старались путем дисциплинированной регенерации произвести построение нового общества». Нацистская революция — это на самом деле тоже революция, но без побочных явлений «слепого буйства массы рабов, обезумевшей от неумения использовать свободу». Национал-социалистическую революцию осуществляла не чернь, а сообщество немцев, взявшее на себя обязательство твердого подчинения[512].

Дисциплинированный и бескровный ход этого «величайшего преобразования в истории нашего народа», т. е. «германской революции», является, по словам Гитлера, сказанным 20 февраля 1938 г., выражением стремления «и в ходе этой революции подчеркнуть наш немецкий германский характер», в отличие, например, от Французской революции, «где гильотина полстолетия праздновала свои кровавые оргии, ровно столько, сколько длится уже немецкое строительство»[513]. Причиной, по которой он отказался от мести и разрушения в ходе революции и после присоединения Австрии (март 1938 г.) Гитлер назвал в речи 23 мая 1938 г.: «Кто может дать гарантию, что, когда бешенство уже началось, не начнут выплескиваться и личные страсти, не будут сводиться личные счеты под лозунгом политических дел?»[514] Это высказывание Гитлера выглядит просто циничным на фоне происшествий при подавлении так называемого «путча Рема», в течение которого как раз сводились личные счеты.

Насколько важным было для Гитлера подчеркивание аккуратного, бескровного и дисциплинированного характера нацистской революции, видно из того факта, что сам он еще в речи 30 января 1944 г. к 11-й годовщине захвата власти указывал на то, что в Германии социалистическая революция прошла без разрушения собственности[515]. Еще в декабре 1944 г., за несколько месяцев до окончательного поражения Третьего рейха, Гитлер подчеркнул в беседе с венгерским «вождем нации» Салаши, что экономические и социальные изменения в Германии, эта «гигантская революция», были «произведены без малейшего инцидента»[516].

Большое количество процитированных высказываний, число которых можно было бы увеличить похожими цитатами, показывает, как важно было для самоидентификации Гитлера и творимого им собственного образа революционера подчеркивание этого специфического характера дисциплинированной по форме, но глубокой и далеко идущей революции. Одним из существенных парадоксов национал-социализма является то, что — в рамках самоидентификации Гитлера и творимого им образа — одна из самых мощных революций в истории приняла форму легального, бескровного и дисциплинированного захвата власти и изменения структуры общества.

Было бы, разумеется, странно предполагать, что Гитлер предпочел путь легальной революции кровавому восстанию из гуманности (которую он, по собственным свидетельствам, считал признаком слабости). Тем более что утверждать о «легальном» и «бескровном» характере революции можно лишь, если ограничить ее 30 января 1933 г., в то время как она уже в последующие недели — хотя национал-социалисты и далее старались сохранять видимость — никоим образом не была уже легальной[517], а за годы до 1945-го пролила столько крови, как ни одна революция в истории. Одновременно эта псевдолегальная форма была адекватной формой революции в стране с предельно выраженными традициями подчинения и авторитарности, стране, в которой понятия формального порядка, дисциплины и спокойствия стояли на самом верху шкалы ценностей. Со своей моделью «легальной, дисциплинированной и не хаотичной» революции Гитлер отвечал внутренне противоречивым потребностям широких слоев населения, которые, с одной стороны, перед лицом экономического и политического краха Веймарской республики страстно желали радикального изменения общественных и политических условий, а с другой — слишком глубоко были укоренены в немецких антиреволюционных и консервативных традициях безусловного подчинения, чтобы участвовать в другой форме революции или принять ее.

Экскурс: «…вот так мы стали революционерами»

Мы уже называли противоречивые потребности масс в революционном изменении общества, с одной стороны, и консервировании традиционных ценностей авторитета, подчинения и дисциплины — с другой, предпосылкой эффективности концепции «легальной революции». Однако не стоит считать Гитлера исключением из этой противоречивой базовой позиции. Напротив. Уже Вильгельм Райх указывал на обусловленное воспитанием «двойственное отношение Гитлера к авторитету»: «мятеж против авторитета с одновременным признанием и подчинением»[518].

В качестве ключевого момента для понимания развития Гитлера следует процитировать его речь 13 июля 1934 г., в которой он оправдывал подавление так называемого «путча Рема»: «Мы все когда-то страдали от чудовищной трагичности, когда мы, послушные и верные долгу солдаты, вдруг столкнулись с бунтом мятежников, которым удалось завладеть государством. Каждый из нас был когда-то воспитан в уважении к законам и в почтении перед авторитетом, в подчинении к исходящим от него приказам и распоряжениям, внутренней преданности представительству государства. А теперь революция дезертиров и мятежников [имеется в виду Ноябрьская революция 1918 г. — Р. Ц.] навязывала нам внутреннее освобождение от этих понятий. Мы не могли дарить уважение новым узурпаторам. Честь и послушание заставляли нас отказать в подчинении им, любовь к нации и отечеству обязывала нас сражаться с ними, аморальность их законов гасила в нас ощущение необходимости им следовать, и так мы стали революционерами»[519].

Эта цитата демонстрирует внутреннюю раздвоенность, которую ощущали и Гитлер, и его сторонники: с одной стороны, воспитание к дисциплине, подчинению и признанию авторитета, воспитание, которое запрещает мысль о мятеже или революции. С другой стороны, неуверенность из-за крушения старой империи, Ноябрьской революции и, наконец, выступление и революция против государства. 9 ноября 1927 г. Гитлер заявил: «В день, когда развалилась старая империя и образовалось новое государство, мы превратились из бывших солдат в отношении нынешнего государства в критиков и протестующих»[520].

На самом деле похоже, что 1918 год, т. е. событие Ноябрьской революции, которое в конце концов вызвало у Гитлера желание «стать политиком»[521], обозначил поворотный пункт в развитии Гитлера, особенно в его отношении к авторитету государства. В 1942 г. в одной из застольных бесед он, например, сказал, что до 1918 г. он, оказавшись перед юристом, представлял себе, что это и есть «высшая жизнь! Вообще перед всеми государственными чиновниками! Мой старый господин был человеком чести»[522]. Было бы, конечно, неверно предполагать, что отношение Гитлера к государственному авторитету изменилось буквально за один день. Сам Гитлер объяснил в речи 24 февраля 1929 г.: «Было время, когда все мы еще находились в плену бесчисленных предрассудков. Я точно знаю, если бы нашему движению — допустим, оно существовало бы в 1919 году — судьба дала победу, мы подошли бы к решению определенных вопросов слабыми и нерешительными. Мы сами были предубеждены или, может быть, не столько предубеждены, сколько под впечатлением прошлого. В течение десятилетий было приобретено определенное отношение к понятию „государственный чиновник“, приобретено определенное отношение к понятию „министр“, приобретено определенное отношение к понятию „регирунгс-президент“ к понятию „полицай-президент“, приобретено определенное отношение к этим вещам, которое частично передавало государство, потому что это старое государство во всех этих учреждениях было чистым, порядочным и аккуратным. И хорошо, что нынешнее государство убирает все эти тогдашние сомнения и что оно показывает нам свое истинное лицо и поэтому дает тем, кто приходит, силу непринужденно предстать перед ним и сделать то, что однажды потребует час. Понятие „министр“ сегодня стало для нас другим, понятие „рейхсканцлер“ — другим, понятие „президент Германии“ — другим, понятие „полицай-президент“ — другим, понятие „судья“ — другим, все понятия сместились, и в Германии возникает организация людей, которые все эти понятия рассматривают непринужденно и по-новому»[523].

Прежде чем Гитлер смог действительно «непринужденно» контактировать с представителями государственной власти, прошли годы, возможно — по некоторым признакам, — что он достиг настоящей непринужденности, например в отношении генералов, лишь к концу жизни. Базовым и для самого Гитлера, и для его сторонников всегда оставалось двойственное отношение к авторитету: тенденция к мятежу и революции при одновременном существовании противоположной тенденции, «робости», укорененности ценностей дисциплины и подчинения. Для самого Гитлера это противоречие было основой слабости при принятии решений, описанной[524] многими исследователями, но, по сути, убедительно не объясненной.

Примером неспособности принять решение является поведение Гитлера во время его путча 8–9 ноября 1923 г. События этих двух дней демонстрируют Гитлера совсем не как решительно действующего и последовательного революционера, под которого он сам себя позднее стилизовал, а как нерешительного, колеблющегося и медлительного человека, не желающего или не могущего довести до победного конца объявленную им самим революцию, который даже перед лицом грозящего поражения даже не предпринимает серьезной попытки для ее спасения. Вернер Мазер верно пишет о «подтвержденных в решающей ситуации растерянности, неуверенности и недостатке способности Гитлера к руководству»[525]. Неспособность принимать решения объясняется в конечном итоге актуализацией противоречивых тенденций. С одной стороны, существовала воля к провозглашению «национальной революции», а с другой — царила до сих пор существующая «робость» в отношении представителей государственного авторитета. Через 13 лет после путча в ежегодной речи в память об этом событии Гитлер сам заявил: «…и совершенно тяжелым решением было для меня пленение баварского правительства и провозглашение в Германии национальной революции. Впервые надо было принимать решение о жизни и смерти, не получив приказа»[526]. Это высказывание наглядно показывает внутреннюю конфликтную ситуацию Гитлера, которая в конце концов существенно сказывалась на его способности уверенно и в наступательном духе принимать решения. Подобную же слабость в принятии решений мы продемонстрируем в параграфе 11.5.Д на примере «путча Рема».

Гитлер сам, по крайней мере поверхностно, осознавал эту проблему. В своей первой речи перед Народным судом 26 февраля 1924 г. он сказал: «Я думаю, это может быть несколько странно, что мужчина, который больше пяти лет, практически 6 лет, учился уважать начальника, никому не противоречить, слепо подчиняться, однажды впадает в самое большое противоречие, которое может быть в жизни государства, а именно с так называемой конституцией»[527].

Хотя усвоение авторитарных образов мышления, мышление и чувствование в категориях приказа и подчинения были для Гитлера, с одной стороны, помехой, так как они в определенных ситуациях отчетливо сказывались на его способности принимать решения, с другой стороны, именно это противоречие было прямо-таки условием его удивительного успеха у масс. Ведь оно прототипически отражало ту основную двойственную позицию, которая была определяющей для широких слоев населения. Концепция легальной, дисциплинированной, не хаотичной и аккуратной революции была поэтому не только сознательно разработанной Гитлером стратегией захвата власти, но и одновременно выражением противоречивой структуры его личности и личности его сторонников. Подготовленное в 30-е годы эмпирическое исследование Эриха Фромма о «Рабочих и служащих накануне Третьего рейха», основанное на анализе более чем тысячи заполненных преимущественно в 1929–1930 гг. анкет, пришло к выводу, что национал-социализму подвержен главным образом «бунтарско-авторитарный» тип характера. С падением монархии, гласил вывод Фромма, ранее подавленные бунтарские импульсы кругов населения с преимущественно авторитарной структурой характера приобрели мощную интенсивность. «Как мелкая буржуазия, так и прежде всего молодые поколения демонстрировали бунтарско-авторитарные черты и выступали против все более ненавистных авторитетов. Чем уступчивей и слабее выглядел авторитет, тем больше росли ненависть и презрение. Эта эмоциональная потребность, постоянно подпитываемая беспомощностью и трудным материальным положением, была сама по себе латентной, но могла в любое время активизироваться, как только политическое движение предъявит новые символы авторитета, сигнализирующие силу, незнакомую слабым республиканским, а также побежденным монархическим авторитетам». В послевоенное время люди с таким бунтарско-авторитарным типом характера часто вступали в социалистические или коммунистические партии. Но «и национал-социализм открывал клапаны для бунтарских чувств», которые, однако, частично направлялись на иные символы власти, чем у левых партий. Одновременно национал-социализм создавал новые авторитеты: партию, расовое сообщество и фюрера, сила которых подчеркивалась их брутальностью: «Так новая идеология удовлетворяла одновременно две потребности: бунтарские тенденции и латентную тоску по всеобъемлющему подчинению»[528].

Гитлер как личность, сам воплощавший этот «бунтарско-авторитарный» тип характера, и его концепция «дисциплинированной и легальной революции» лучше всего отвечали, как верно сформулировал Мартин Бросцат, «одновременному требованию непрерывности и изменения, которое выражали широкие слои населения». Характерным для Гитлера и его движения было именно это «двуполое, одновременно революционное и реставративное, отношение к унаследованному обществу и ценностной традиции»[529].

Эту двойственную, одновременно «консервативную» и революционную, позицию в отношении современного общества национал-социализм разделял и с современным ему течением «Консервативной революции». Однако понятие «революционное» применительно к этому движению гораздо сомнительнее, чем применительно к национал-социализму. Хотя идеологи этого нового течения часто называли себя революционерами, это понятие имело у них скорее значение духовного обновления и переориентации, в то время как у Гитлера — как у всех революционеров в мировой истории — в центре его соображений всегда стоял вопрос о власти. Характерными для консервативно-революционного течения были часто «удивительных размеров отчужденность от политики», «гротескная переоценка власти чисто духовного» и отсутствующий «инстинкт власти»[530]. В то время как консервативно-революционные группки, кружки и писатели «в основном представляли собой духовное движение», для которого «важным было прежде всего завоевание новых духовных миров»[531], Гитлер понимал под революцией сначала завоевание всей политической власти, которая была предварительным условием для изменения мировоззрения.

Несмотря на эти различия, между «Консервативной революцией» и национал-социализмом существовало определенное сходство, обусловленное главным образом общей для обоих амбивалентностью. Оба выступают за распространенное в послевоенной Германии стремление к революционному изменению с одновременным сохранением традиционных немецких ценностей и норм. В обоих отражается охватившее многих современников ощущение, что они находятся в «новой эпохе», в одной из тех редких всемирно-исторических ситуаций, которую один автор, коего можно причислить к «Консервативной революции», уже в 1914 г. заклинал следующими словами: «В настоящее время мы стоим в начале одного из величайших периодов мутации всемирной истории, который начался в 1912 г. Балканской войной и, вовлекая по очереди большинство наций Земли в свой водоворот, продлится минимум десятилетие, годы до того момента, когда германство взорвется со стихийной силой. Настанет невероятное потрясение всего существующего до самых основ, причем во всех областях». Германия, предсказывал автор, будет «в предстоящих смутах и войнах играть примерно ту же роль, что и Франция во времена революции и при великом Наполеоне»[532]. Сам Гитлер был пропитан сознанием, что он и его движение являются активными исполнителями этого всемирно-исторического перелома.

г. Всемирно-историческое значение национал-социализма: вступление к новой эпохе

Уже за годы до захвата власти Гитлер был убежден во всемирно-историческом значении грядущей нацистской революции. В речи 2 сентября 1928 г., посвященной главным образом проблеме рекрутирования элит, он поясняет: «Взгляд на всемирную историю показывает [sic!] появляющиеся время от времени отдельные явления, которые уже в течение относительно небольших промежутков времени переворачивают мир и приводят к успеху новые взгляды, хотя сначала носителей этих идей бесконечно мало, в то время как сопротивление кажется непреодолимым»[533]. Сам Гитлер видел в национал-социалистической партии такое явление, которое, правда, — в 1928 г. — было еще незначительным и малым, но на основе осознания принципов рекрутирования элит с необходимостью будет иметь успех и при этом не только добьется определенных общественных перемен, но и «перевернет мир».

Известно, что для Гитлера архитектура имела особое символически-политическое значение[534]. Еще в речи 9 апреля 1929 г. он объяснил, как сооружения грядущего Третьего рейха будут символизировать новую эпоху: как фашизм сегодня пишет на своих сооружениях: «воздвигнуто в первый год фашизма, построено во второй год фашистской идеи, создано в третий год фашистского государства и т. д.», так однажды придет час, когда будут говорить: «сооружено в первый год Третьего рейха, сооружено во втором, построено в третьем»[535].

Осенью 1930 г. Гитлер говорил Вагенеру о «великой эпохе», содержание которой состоит в том, что «индивидуалистическое мировоззрение будет заменено социалистическим». «Тысячелетнее отношение к жизни» будет вытеснено совершенно новыми взглядами[536]. Через три года Гитлер повторил эту мысль на сессии руководителей СА и СС: до сих пор понятия «индивидуума» или «человечества» были основами либерализма и марксизма.

Но внутренняя неправда этих учений привела «с естественной необходимостью к новой эпохе через национал-социализм, преодолевший либералистское формальное представление о государстве живым представлением народа»[537].

В 1935–1938 гг. участились высказывания Гитлера, в которых он говорил о нацистском захвате власти как «историческом повороте»[538] или называл нацистскую революцию «поворотом… тысячелетия германской истории»[539]. В речи на 1 мая 1935 г. он говорил о больших задачах, которые предстоит решать, «какие в истории выпадают лишь немногим поколениям»[540], а в заявлении на открытии имперского партсъезда в том же году он назвал нацистский захват власти «одним из величайших переворотов и восстаний, какие мировая история знает и когда-нибудь отметит»[541]. В речи, посвященной памяти 8 ноября, произнесенной 8 ноября 1935 г., он патетически заявил, что надгробные покровы павших двенадцать лет назад шестнадцати национал-социалистов «праздновали возрождение, уникальное в мировой истории»: «История отметит его как одно из чудесных и примечательных явлений в мировой истории. Она будет искать сравнения и примеры, но она вряд ли найдет пример, когда из такого рождения весь народ и государство за столь мало лет могли быть завоеваны без остатка»[542].

15 января 1936 г. Гитлер «пророчествовал»: «Будущей историографии, если она захочет охватить все содержание этих трех лет [с 1933 по 1935 г. — Р. Ц.], понадобится больше листов, чем в иные времена, может быть, для десяти, может быть, для двадцати, пятидесяти или даже ста»[543]. В марте 1936 г. он заметил, что «у нас всех и у всех народов» такое чувство, «что мы находимся на пороге новой эры»[544], а в речи, произнесенной два дня спустя, он сказал, что тот, кто по справедливости посмотрит на годы с 1933 по 1935-й, не сможет оспорить, что за это короткое время произошли «всемирноисторические события»[545]. 3 июля 1936 г. он высказался похожим образом: десять лет истории не всегда можно оценить одинаково, но десять прошедших лет «действительно изменили мир». Лишь потомки когда-нибудь смогут полностью оценить, какой фундамент был заложен за эти десять лет[546]. В речи в рейхстаге 30 января 1937 г. Гитлер говорил о «самой удивительной эпохе в жизни нашего народа»[547]. На имперском партсъезде того же года он заявил, что очень редко в истории борьбе одного поколения выпадает такой успех, «поскольку произошло нечто большее, чем лишь возрождение нашего народа: наступило новое историческое уникальное переформирование»[548]. На том же съезде он назвал борьбу с большевизмом гигантским процессом всемирно-исторического значения, заметив, «что со времен возникновения христианства, победного шествия мохаммеданизма или Реформации в мире не происходило ничего подобного»[549].

В связи с Германской выставкой архитектуры и художественных ремесел 22 января 1938 г. Гитлер вновь подчеркнул функцию искусства в Третьем рейхе. Поскольку любое великое время находит «окончательное выражение своих ценностей» в своих архитектурных сооружениях и «величие времени» часто осознается лишь спустя столетия, находя свое видимое документальное подтверждение благодаря его архитектурным сооружениям, можно надеяться, «что и когда-нибудь мы сможем рассчитывать на последующую столь милостивую оценку». Выставка находится «на временном переломе», в ней отражается «начало новой эпохи»[550]. На этот аспект следует обращать больше внимания при оценке искусства и архитектуры в Третьем рейхе, чем это делалось до сих пор. Они, быть может, не обязательно были выражением стремления Гитлера к мировому господству, как это пытался доказать Йохен Тис, но уж наверняка должны были задокументировать на все времена величие национал-социалистической революции и открытой ею новой эры.

В речи в рейхстаге 20 февраля 1938 г. Гитлер назвал 30 января 1933 г. «поворотным днем в истории нашего народа тогда, сейчас и на все времена». 30 января стало, по его словам, «завершением одного времени и началом другого. Настолько бесспорен и сам собой разумеется этот факт, что уже сейчас говорят о германской истории до прихода к власти и таковой после прихода к власти»[551]. В обращении к немецкой молодежи на Имперском партсъезде того же года Гитлер сказал: «Вы сейчас стали свидетелями исторического процесса, который часто не повторяется и тысячелетиями»[552]. В речи по случаю шестой годовщины Зимней помощи он заявил спустя месяц, что шесть прошедших лет принадлежат к «решающим для германской истории»[553]. 10 декабря 1938 г. в Доме германского искусства в Мюнхене открылась вторая Выставка германской архитектуры и художественных ремесел. В речи на открытии Гитлер заявил, что сегодня нужно строить настолько крупно, насколько позволяют технические возможности, «и притом строить для вечности»[554], поскольку: «Мы находимся в великой эпохе обновления немецкого народа! Кому это все еще непонятно, тот тем не менее должен верить! Просто это так! Для потомков годы 1933-й, 1934, 1935, 1936, 1937, 1938-й однажды будут значить немного больше, чем для некоторых отсталых современников сегодня! С ними будут связывать эпоху великого возрождения немецкого народа, основания мощного, большого, сильного рейха! Эти годы будут ассоциироваться с подъемом движения, благодаря которому немецкий народ из мешанины партий, сословий и конфессий слился в духовное волевое единство. Такое время не только имеет право, но и обязано увековечить себя в таких произведениях!»[555]

И в последующие годы Гитлер неоднократно подчеркивал значение открытой национал-социализмом эпохи. 30 января 1939 г. он сказал, что последние шесть лет наполнены «самыми мощными событиями нашей германской истории вообще»[556], а в обращении к германской молодежи 1 мая заявил: «Вы в своей юности пережили одну из редчайших исторических перемен»[557].

8 ноября 1940 г. в речи на очередную годовщину Гитлер заявил, оглядываясь назад, что некоторые граждане с 1925 по 1930 г. даже не заметили, «что готовилась одна из величайших революций всех времен… Но и некоторые пролетарские вожди социал-демократии или КПГ не поняли, что распространялся и шагал дальше переворот уникальных масштабов»[558]. В речи к годовщине захвата власти 30 января 1941 г. он заявил, что ни одна смена правительства в истории немецкого народа не сопровождалась такими глубокими последствиями, как та, что произошла восемь лет назад[559]. Нацистская революция принадлежит «к величайшим переворотам, которые когда-либо происходили на Земле[560]. О том, насколько глубоко Гитлер был убежден в мысли, что захват власти национал-социалистами начал переворот всемирно-исторического значения, свидетельствует его замечание в середине декабря 1941 г.: «Во время прихода к власти это был для меня решающий момент: останутся ли при старом летоисчислении? Или мы должны сделать новый мировой порядок началом нового летоисчисления?»[561] Гитлер рассматривал национал-социалистическую революцию в связи с фундаментальным всемирно-историческим поворотом, отражающимся, помимо прочего, в крушении христианства: «Мы наверняка находимся сегодня внутри величайшего переворота, какой знает человеческая история. То, что мы переживаем, это, по сути дела, крушение христианства. Все началось с лютеровской революции. Факелом стал тезис о свободе слова и веры; потрясением стало восстание против авторитета»[562].

В войне Гитлер также видел «историческую борьбу», одно из «тех естественных противоборств, которые — потрясая мир часто один раз в тысячи лет — открывают тысячелетие нового отрезка времени»[563]. В обращении по случаю десятой годовщины захвата власти он заявил, что все, что было сделано с 1933 г. в области экономики, политики и культуры, «несмотря на все величие, отступает перед задачей, которая стоит перед нами сегодня. Если бы национал-социализм не сделал ничего, кроме того, что лежит за ним, он уже был бы одним из мощнейших явлений мировой истории, однако Европа, несмотря на это, погибла бы»[564].

Приведенные здесь высказывания следует расценивать не только лишь как выражение самоидентификации и собственного образа революционера Гитлера; они скорее дают представление о той эмоциональной ситуации, которой были захвачены как Гитлер, так и его сторонники. Его действия интерпретировались в рамках одного из величайших революционных переворотов мировой истории, открывшего новую эру. При этом захват власти 30 января 1933 г. был лишь началом революции, а никоим образом не ее конечной точкой.

д. Продолжение или завершение нацистской революции?

Противоречивые высказывания Гитлера и «путч Рема»

Имеются многочисленные противоречащие друг другу высказывания Гитлера о завершении или продолжении национал-социалистической революции, относящиеся к 1933–1934 гг., да и к более позднему периоду. Заявив однажды, что революция закончена, он вскоре при определенных обстоятельствах требовал продолжения и завершения революции. Эти противоречивые высказывания нельзя понятть без знания исторической подоплеки так называемого «путча Рема» либо требуемой СА «второй революции».

30 июня 1934 г. наступила кровавая развязка конфликта между Гитлером и вождем СА Ремом, или, точнее, между рейхсвером, Гиммлером и Герингом, с одной стороны, и Ремом и СА — с другой. По сути, речь шла о претензии Рема на то, чтобы поставить СА в качестве милиции рядом с рейхсвером, т. е. поставить под вопрос исключительную компетенцию рейхсвера в вопросах обороны страны и даже поставить СА на место рейхсвера[565]. Гитлер отклонил эту идею Рема, поскольку полагал, что вооружение является прежде всего профессиональной проблемой и что тут решающее значение имеют военные знания, техническое умение и специальные компетенции офицерского состава. К этому добавлялся еще один аспект, а именно вопрос о наследовании поста президента Германии. Весной 1934 г. состояние здоровья Гинденбурга все более ухудшалось, и существовала опасность, что в случае его кончины вновь может стать актуальным вопрос реставрации монархии. Гитлер знал, что может решить вопрос наследования поста президента Германии в нужном ему ключе лишь при поддержке рейхсвера, и поэтому вовсе не был готов рисковать конфликтом с ним. Эта конфликтная ситуация осложнялась тем, что в интерпретации — правда, прежде всего задним числом в литературе — преувеличивались «социалистические» и «революционные» лозунги Рема и спор по вопросу о монополии на оружие и компетенций по обороне страны упрощался до конфликта между «революционным» Ремом и «реакционером» Гитлером.

Рем, конечно же, стилизовал себя под «революционера» и для обоснования своих претензий использовал «социалистические» лозунги. Правда и то, что в результате подавления «путча» так называемое «левое» крыло НСДАП, например НСБО (национал-социалистическая организация производственных ячеек), было окончательно нейтрализовано. Однако Гитлер одновременно нанес удар и по консервативным силам вокруг Папена. Так, например, 30 июня были расстреляны Эдгар Юнг, типичный представитель германского консерватизма, а также Герберт Бозе, хотя они, конечно, не имели никакого отношения к предполагаемому «путчу». Сначала казалось, что победителем из конфликта вышел рейхсвер. Но с нейтрализацией СА начался неудержимый подъем СС, в котором Гитлер видел новый революционный авангард. Конфликт между Гитлером и Ремом был спором не между реакцией и революцией, а скорее между представителями разных революционных моделей. Историк Г. Мау, вероятно, наиболее ясно описал суть конфликта как спор между «революционером старого стиля» (Рем) и представителем «современной революции» (Гитлер).

Рем, аргументировал Мау, был революционером старого стиля. Национал-социалистическую революцию он вряд ли представлял себе иначе, чем революции, которые он знал из книг по истории: как процесс, который после по возможности быстрого преодоления этапа применения насилия, с штурмующим баррикады авангардом и неизбежным кровопролитием, свергает старый порядок и ставит на его место новый. Гитлер же был «хитрее, тоньше, современнее, чем старомодно прямолинейный „туповатый“ Рем. Как бы из-под полы ему достались методы холодной революции: мнимая легальность, латентный террор, растворение революции на аккуратно дозируемые отдельные акты, значение которых становится ясно лишь в их взаимосвязи, умение перехитрить и введение в заблуждение не только противников, но и единомышленников. И у него, вероятно, уже было чутье на то, что современные революции больше не штурмуют баррикады, а организуются как медленные процессы разложения, которые ведут к более глубоким изменениям, чем революции когда-либо прежде, поскольку затрагивают не только институты, но человеческую субстанцию»[566]. Поэтому было бы упрощением рассматривать Рема как представителя нацистской революции либо ее продолжения, а Гитлера как человека, который замышлял ее притормозить и даже закончить. Это соответствует истине лишь если абсолютизировать «традиционное» представление о революции Рема и сверять с ним Гитлера.

Исход конфликта между Гитлером и Ремом известен. 30 июня 1934 г. начались убийства, продолжавшиеся три дня. Кроме Рема и большей части вождей СА, был убит ряд других неугодных лиц, которые не имели никакого отношения к этой истории. Повод: Рем и СА планировали путч с целью убийства Гитлера. Действия Гитлера против Рема, несомненно, повысили авторитет Гитлера в глазах общественности. Явно быстрые и решительные действия усилили его имидж сильного и решительного вождя[567]. Сам Гитлер постоянно подчеркивал «молниеносность своих действий»[568]. Гинденбург приветствовал в телеграмме рейхсканцлеру его «решительные действия», Бломберг подчеркнул в приказе по войскам «солдатскую решительность»[569] Гитлера и поблагодарил его на заседании рейхскабинета 3 июля за «решительные и мужественные действия»[570]. Не только Геббельс восхищался в своем выступлении по радио 10 июля «молниеносностью» акции[571], но и сам Гитлер в речи в рейхстаге 13 июля 1934 г. говорил о необходимости действовать «молниеносно»[572]. С другой стороны, он все же признал, что в прошедшие месяцы «постоянно медлил принимать последнее решение»[573]. И действительно: стереотипные заверения в «молниеносном» реагировании и «решительных действиях» должны были всего лишь скрыть тот факт, что Гитлер месяцами медлил и был неспособен принять решение в конфликте между СА Рема и рейхсвером. Гитлер стал на точку зрения, что «надо дать делу созреть»[574], или что надо «дать вещам выкипеть»[575], хотя конфликт уже опасно разрастался. То, что он наконец все же начал действовать, было связано не с его собственной «решительностью», а скорее с тем фактом, что другие, особенно Гиммлер и Геринг, поставили его перед совершившимся фактом и с помощью сфальсифицированных сообщений о предполагаемых планах СА по путчу заставили действовать. Гизевиус пишет в своей биографии Гитлера: «…чтобы колеблющийся фюрер, как уже часто бывало, в последний момент не передумал, они грубо толкают его в авантюру. <…> Они [Гиммлер и Геринг. — Р. Ц.] забрасывают его такой массой фальшивок, что он вообще не может ничего проверить и вынужден спасаться бегством вперед: недолго думая, они запускают бунтующие формирования берлинских и мюнхенских СА выдвигаться для путча против священной персоны фюрера»[576]. Мазер пишет: Гитлер «медлил, ждал, откладывал реализацию своих намерений буквально до последнего часа и до самих действий неясно представлял себе самые существенные детали, когда события уже нельзя было остановить»[577].

Причины этой неспособности принять решение вытекают — как и во время попытки его путча 8–9 ноября 1923 г. — из оживления тех противоречивых импульсов в структуре личности Гитлера, которые Райх описывал словами «мятеж против авторитета с одновременным признанием и подчинением»[578]. В «деле Рема» «революционная» претензия Рема соответствовала «бунтарской», революционной тенденции Гитлера, в то время как рейхсвер для него, несомненно, по-прежнему в силу всего его жизненного опыта играл роль уважаемого и внушающего страх авторитета. Мир мыслей Гитлера решающим образом сформировался временем солдатской службы и событиями войны. Сюда относится и то, что Гитлер «в любой ситуации признавал авторитет офицера», а генералы были для него «особо уважаемыми персонами»[579]. Правда, отношение Гитлера к генералам изменилось в течение более позднего жизненного периода, особенно после похода во Францию и во время военных действий в России, но до последних военных лет его «робость» в отношении генералов сохранялась[580].

Не понимая эту противоречивость в мыслях и чувствах Гитлера, мы не можем объяснить и противоречивость его высказываний и действий в недели и месяцы перед 30 июня 1934 г.

10 марта 1933 г. из-за бесчинств СА Гитлер обратился с воззванием к партии, СА и СС: «С сегодняшнего дня по всей Германии национальное правительство осуществляет исполнительную власть. Тем самым дальнейшая реализация национального восстания становится руководимой сверху и планомерной. Приставания к отдельным лицам, препятствование движению автотранспорта и нарушения деловой жизни должны быть принципиально прекращены»[581]. С другой стороны, на следующий день в письме Папену он взял под защиту бесчинства СА, на которые тот жаловался: «Я настоятельно прошу Вас, уважаемый господин вице-канцлер, в будущем отказаться от направления мне этих жалоб. Они не оправданы. Весь немецкий народ должен был быть благодарен этим мужчинам, которые взяли на себя эту борьбу, притом с риском для жизни. Я бы не хотел, чтобы возникли сомнения в том, что, если когда-либо возникнет вопрос: эти мужчины, и тем самым немецкий народ, или правительство, мое место будет на стороне этих мужчин». У него создалось впечатление, пишет Гитлер, «что в настоящий момент открыт планомерный ураганный огонь с целью притормозить национальное восстание или, по крайней мере, запугать движение, являющееся его носителем». «У меня явное чувство, что наша буржуазия была, к сожалению, спасена слишком рано. Было бы лучше предоставить ей, возможно, шесть недель большевизма, чтобы она узнала разницу между красной революцией и нашим восстанием»[582].

Одновременно в зачитанном на следующий день по радио обращении Гитлер подтвердил свой призыв от 10 марта. Борьба за власть нашла «свое явное символическое завершение», с этого момента борьба будет «планомерной и управляемой сверху». Поэтому он предписывает отныне «самую строгую и слепую дисциплину», чтобы дать немецкому народу и прежде всего экономике чувство «безусловной безопасности». Гитлер говорил о «победе национальной революции» и предостерегал от «мелочной мстительности», а также от «провокаторов и шпиков»[583]. В противоречие с тенденцией этих высказываний он заявил на сессии руководителей НСДАП 22 апреля 1933 г.: «Революция закончена только тогда, когда весь германский мир внутри и снаружи будет создан совершенно по-новому»[584].

14 июня 1933 г. он вновь сказал на сессии руководства НСДАП, что действие закона национальной революции «еще не закончилось». Его динамика сегодня еще определяет развитие в Германии, которое в своем движении к «полной перестройке немецкой жизни» неудержимо[585]. Через два дня он подчеркнул на сессии руководства НСДАП, что германская революция «завершится тогда, когда весь немецкий народ будет совершенно по-новому сформирован, по-новому организован и по-новому построен»[586]. На сессии руководителей СА в Бад Райхенхалле 2 июля 1933 г. Гитлер подчеркнул дальнейшую задачу революционного перевоспитания, заявив, что задачей СА и СС является «довести великую идею национал-социалистической революции до окончательной победы»[587]. В противоречие к тенденции этих высказываний он заявил на конференции рейхсштаттгальтеров 6 июля 1933 г., что революций, удавшихся при первом штурме, гораздо больше, чем удавшихся, которые были перехвачены и остановлены: «Революция не перманентное состояние, она не должна сделать себя постоянной. Нужно направить ставший свободным поток революции в надежное русло»[588].

На сессии по вопросам культуры имперского партсъезда 1933 г. Гитлер провел следующее различение: в конце марта революция была «внешне завершена». Завершена, однако, только в том, что касается взятия политической власти без остатка. «Но только тот, кому внутренне осталась непонятна суть этой гигантской борьбы, может полагать, что тем самым борьба мировоззрений закончена». Мировоззрения, сказал Гитлер, видят в достижении политической власти «только предпосылку для начала выполнения своей настоящей миссии»[589].

В речи в рейхстаге 30 января 1934 г. он назвал «продолжение национал-социалистической революции» целью правительства[590], а 21 марта 1934 г. в газете «Народный наблюдатель» была опубликована статья о речи Гитлера перед «старой гвардией» в Мюнхене под крупным заголовком: «Революция должна продолжаться!»[591].

Даже если при соответствующих высказываниях, которые при точном анализе могли бы быть интерпретированы дифференцированно, и играли свою роль тактические соображения Гитлера, фактом остается, что в основном он делал противоречивые высказывания, однажды говоря об окончании нацистской революции, а потом опять требуя ее продолжения и завершения. В пользу того, что Гитлеру нелегко далось решение о действиях против Рема и СА и что он в недели и месяцы до 30 июня 1934 г. был не уверен и колебался, говорит и одно его высказывание 1942 г. Гитлер говорил о том, как редко до сих пор удавалось в истории «перевести революцию в эволюцию. Я знаю, как тяжело это было для меня самого в отдельные часы 1933–1934 гг.»[592]. С этой точки зрения понятно, почему Гитлер опять — как и относительно своего путча в 1923 г. — говорил о «самых горьких решениях моей жизни», которые ему пришлось принимать 30 июня 1934 г.[593]

Возможно, в последние годы войны он жалел о своем решении. В одной из бесед с Гитлером Геббельс высказал мнение, «что мы в 1934 г. упустили возможность реформировать вермахт, когда она у нас была. То, чего хотел Рем, было, конечно, по сути правильно, только гомосексуалист и анархист не мог бы практически это осуществить. Если бы Рем был безупречной и первоклассной личностью, то 30 июня, вероятно, были бы расстреляны несколько сотен генералов, а не несколько сотен вождей СА. Во всей этой ситуации есть какая-то глубокая трагичность, и сегодня мы чувствуем ее последствия. Тогда созрело время революционизировать рейхсвер. Но по положению вещей фюрер не мог тогда это осознать. Вопрос в том, можем ли мы сегодня вообще наверстать то, что тогда упустили»[594].

Шпеер рассказывает в своих воспоминаниях, что гауляйтеры открыто сожалели, что в 1934 г. СА проиграли вермахту. В тогдашних стремлениях Рема создать народную армию они теперь видели упущенную возможность; она своевременно сформировала бы офицерский корпус в национал-социалистическом духе, с отсутствием которого они связывали теперь поражения последних лет[595]. Гитлер, возможно, сам разделял эти взгляды, когда, например, говорил: «Я уже часто горько жалел, что не вычистил свой офицерский корпус так, как это сделал Сталин»[596].

Другие высказывания Гитлера о причинах его неудач[597] заставляют предположить, что, оглядываясь назад, он сожалел о 1934 годе. Об этом свидетельствует и то, что почти через три года после 30 июня 1934 г. он заявил, что к «великому сожалению… должен был уничтожить этого человека и его свиту»[598]. В другой раз он сказал в кругу высших партийных функционеров, что, если однажды будут писать историю подъема национал-социалистического движения, Рема нужно будет вспомнить в качестве второго человека рядом с ним[599].

Если в конкретной ситуации 30 июня 1934 г. Гитлер и принял решение в пользу рейхсвера, то только после продолжительной фазы промедления, шатаний и после того, как, будучи в конце концов поставлен другими перед совершившимся фактом, был вынужден начать действовать против Рема и СА.

В речи в рейхстаге 13 июля 1934 г., оправдывая свои действия 30 июня, он полемизировал с теми революционерами, «которые приветствуют революцию как революцию и хотели бы видеть в ней хроническое состояние». Революция не перманентное состояние: «Если насилие создает смертельное препятствие для естественного развития народа, тогда пусть искусственно прерванная актом насилия эволюция вновь откроет для себя свободу естественного развития. Но не существует состояния перманентной революции или даже благословенного развития через периодически возвращающиеся мятежи»[600]. И в последующие месяцы Гитлер иногда подчеркивал, что борьба за власть в государстве закончена[601] и национал-социалистическая революция завершена как «революционный процесс борьбы за власть», поскольку как революция она «без остатка выполнила то, что от нее мечтали получить. <…> В немецком народе революции всегда были редкостью. Нервная эпоха XIX столетия у нас окончательно завершилась. В следующую тысячу лет в Германии больше не будет никаких революций!»[602]

Подобные высказывания должны были, конечно, послужить успокоению консервативных кругов, рейхсвера и широких слоев общественности, у которых Гитлер хотел создать впечатление, что дальнейших нарушений общественной жизни не надо опасаться и в будущем все будет происходить в упорядоченных рамках.

Однако 9 ноября 1934 г. Гитлер заявил, обращаясь к товарищам по партии, что «в Германии есть еще «много-много противников нашего движения» и даже последних надо подчинить «нашей воле». Поэтому «миссия партии… сегодня не заканчивается, а только начинается!»[603] Еще за неделю до этого, 1 ноября 1934 г., Гитлер однозначно намекнул рейхсштаттгальтерам в отношении их функции контроля в качестве гауляйтеров: среди чиновников имеются еще «десятки тысяч» политических противников[604]. 21 мая 1935 г. Гитлер подчеркнул, что «когда-то начал национал-социалистическую революцию созданием движения и с тех пор вел ее как акцию»; он знает, однако, что «все мы увидим лишь самое начало этого великого преобразующего движения»[605]. На собрании 100 000 политических руководителей на имперском партсъезде того же года он сказал: «Завершена ли теперь эта борьба? Захват власти — это процесс, который никогда, никогда не заканчивается, т. е., если где-то, тогда тут действует принцип: то, что ты унаследовал, приобретай это постоянно вновь, чтобы им владеть! Так борьба продолжается, и мы вступаем в период второй великой задачи продолжающегося воспитания нашего народа и контроля за нашим народом»[606]. Хотя еще в 1933 и 1934 гг. он неоднократно провозглашал, что нацистская революция окончательно завершена, в заключительной речи на имперском партсъезде 1935 г. он заявил: «Однако мы и сегодня еще находимся в процессе ликвидации революции, это значит, национал-социалистической революции, это значит, что взятие власти должно постепенно найти свое завершение в принятии руководства». Поскольку ферменты старого государства не могут быть преодолены и устранены сразу, во многих местах возникает необходимость тщательного контроля за развитием, которое еще не «обеспечено без остатка как национал-социалистическое». Поэтому может случиться, что партия окажется вынужденной вмешаться напоминанием и, «при необходимости, корректировкой» там, где ход государственного руководства противоречит национал-социалистическим принципам[607].

И в более поздние годы Гитлер говорил еще о необходимости завершения революции. В беседе с итальянским министром юстиции Гранди 25 ноября 1940 г. он заявил, что «нас ждут социальные, культурные, экономические и, не в последнюю очередь, юридические работы, которые нелегко провести. Задачей товарища Франка является проведение революции и в этой области без потрясения основ государства»[608].

В противоположность своим высказываниям о том, что он отрицает идею «перманентной революции», в январе 1942 г. он отстаивал именно эту идею: «Я предполагаю, что Национал-социалистическая партия однажды выстроит прочный общественный порядок, займет государственные посты и будет управлять богатством. Надеюсь, что тогда опять появится человек и организует новый союз»[609]. Это высказывание находится, конечно, в явном противоречии с обычными замечаниями, что в Германии в ближайшие 1000 лет не будет никаких революций. Гитлер, в сущности, прекрасно знал, о чем говорит, когда 24 октября 1941 г. сказал: «Нет ни одного существа, ни одной субстанции, ни одного человеческого института, которые однажды не состарятся. Но каждый институт должен верить, что он вечен, если не хочет отказаться от себя самого. Самая прочная сталь устает. Все элементы разлагаются, и так же, как однажды не станет Земли, так же однажды погибнут все институты. Эти явления движутся волнообразно, не прямым путем, а то вверх, то вниз»[610]. Гитлер находился в противоречии с самим собой: как представитель государства, с одной стороны, он должен был верить, что Третий рейх «вечен», а с некоторой долей беспристрастности понимать, что это государство однажды удалится от своих идеалов и закостенеет[611].

Он полагал, что сможет задержать этот процесс продолжением революции. В секретной речи в мае 1944 г. Гитлер сказал: «Мы не в конце революции, а, так сказать, только в первом году этой революции. Если бы я захотел говорить об этом подробно, это длилось бы „вечность“. Это невозможно»[612].

Представление Гитлера о революции, которое можно понять лишь с учетом его социал-дарвинистской философии «вечной борьбы», существенно отличалось от понятия революции «консервативно-революционных» идеологов. Так, Эдгар Юнг, сам одна из жертв 30 июня 1934 г., прямо высказывался еще в своей вышедшей в 1927 г. книге «Господство неполноценных» против идеи «вечной революции»[613], хотя анализ понятия революции у Юнга в некоторых отношениях демонстрирует сходство с понятием революции у Гитлера[614]. «Превалирование консервативной идеи над революционной»[615], которое обнаруживается у Юнга, характерно и для Мёллера ван ден Брука, одного из основных представителей консервативно-революционной идеологии. Мёллер считал себя в первую очередь хранителем «истинного» консерватизма, а не революционером. Консерватизм, писал Мёллер в своем главном труде «Третий рейх», в конечном итоге превосходит революционное. О сопротивление «консервативных сил… которые всегда были и всегда будут», разобьется «любая революция». Поэтому «у революции… никогда не будет тенденции оставаться революционной. Революция всегда имеет тенденцию становиться консервативной»[616]. Есть сведения и о похоже звучащем высказывании Гитлера. Согласно им, он заявил 18 марта 1941 г. в разговоре с Геббельсом: «Если способные больше не могут попасть наверх, то раньше или позже будет революция. Но и революция должна быть творческой и постепенно перетечь в консервативное. Восстановление авторитета должно быть последней целью любой революции. Иначе она в конце превратится в хаос»[617].

Что Гитлер и Мёллер такими формулировками хотели выразить противоположное, станет ясно, если внимательнее проанализировать, что оба понимают под «консервативным» поворотом революции. Мёллер подчеркивал, что революционер, если он впервые несет ответственность, очень скоро оказывается вынужден «как-то приспосабливать свои заранее сформулированные идеи обновления, вместо того чтобы их радикально реализовывать, даже если это отдает компромиссом. Поэтому он отказывается нести революцию дальше и скорее старается ее погасить. Революционный человек становится в конце концов человеком оппортунистическим»[618]. Для Гитлера, однако, как мы показали, речь шла совсем не о том, чтобы «гасить» революцию, а о том, чтобы «нести ее дальше», чтобы «радикально реализовывать заранее сформулированные идеи обновления». С этой целью революцию нужно было переводить в новую фазу, отличающуюся тем, «что революция снизу, которую он в своей прежней системе двойной революции поначалу допускал, теперь должна быть прекращена, а продолжиться должна революция сверху, т. е. та, которую он прикажет и будет инициировать»[619]. Это выразил с максимально желательной ясностью заместитель Гитлера Рудольф Гесс во время конфликта вокруг Рема в своей речи-предупреждении 25 июня 1934 г.: «Может быть, Адольф Гитлер сочтет нужным однажды снова революционными средствами двигать развитие дальше. Но всегда это должна быть только им направляемая революция. Адольф Гитлер — революционер большого стиля. Ему не нужны костыли. Адольф Гитлер — великий стратег революции. Он знает границы достижимого определенными средствами и в определенных обстоятельствах. Он действует после холодного анализа, часто по видимости служа моменту, но глядя далеко вперед и преследуя дальние цели революции. Горе тому, кто неуклюже топает по тонким нитям его стратегических планов, в своем ослеплении полагая, что может сделать это быстрее. Он враг революции»[620].

III. СОЦИАЛЬНЫЕ ЦЕЛИ ГИТЛЕРА И ЕГО ОЦЕНКА ОСНОВНЫХ КЛАССОВ СОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА

1. Гитлер о значении и возникновении социального вопроса

Когда в начале 1941 г. Гитлер в застольных беседах опять вспомнил о «временах борьбы», прозвучало, помимо прочего, следующее важное замечание: «Решающим, сказал я себе, является социальный вопрос. Обойти этот вопрос, это как в XVII–XVIII вв. полагать, что все можно сделать без отмены крепостного права. <…> У нас было классовое государство! Только его устранением высвободились бы силы нации!»[621] Это высказывание — социальный вопрос является «решающим», а его решение есть важнейшее условие высвобождения «сил нации» — тем примечательней, что часто высказывается точка зрения, согласно которой Гитлер интересовался социальными вопросами лишь поверхностно и не придавал им значения. Вопрос в том, удастся ли найти в источниках подтверждение того, что Гитлер уже в ранние годы придавал социальной проблематике серьезное значение.

Еще в августе 1920 г. Гитлер заявил: он не верит, «что на Земле может существовать государство со стабильным внутренним здоровьем, если оно не построено на внутренней социальной справедливости». Национал-социалисты осознают, «сколь велики социальные реформы, которые предстоит осуществить, что Германия не выздоровеет, может быть, на основе маленьких попыток, а надо врезаться глубоко»; помимо прочего, он в этой связи назвал проблемы земельной реформы и социального обеспечения в старости[622]. Обращаясь к правым партиям, он сказал в апреле 1922 г.: «…им нужно осознать, что социальная мысль в государстве непременно должна быть фундаментом, иначе государство долго не устоит[623].

В «Майн кампф» Гитлер проанализировал причины неуспеха Пангерманского движения Шёнерера и извлек из них следствия для собственной программатики. В его критике Шёнерера на первом месте стоит упрек в «неясности представления о значении социальной проблемы как раз для новой, по своей внутренней сути революционной, партии». Гитлер полемизировал с теми буржуазными силами, которые перед лицом кричащей социальной нищеты «сильно удивляются отсутствию „национального восторга“» у вырастающего в таких условиях молодого «гражданина». Вопрос «национализации» народа — это «в первую очередь и вопрос создания здоровых социальных отношений как фундамента возможности воспитания отдельного человека». Только тогда можно ожидать, что представитель такого народа будет гордиться своим отечеством. Для привлечения массы к национальному восстанию, пишет Гитлер в другом месте «Майн кампф», «ни одна социальная жертва не является слишком большой». Национальное воспитание широких масс может произойти лишь кружным путем через «социальный подъем», поскольку исключительно через него создаются те всеобщие экономические предпосылки, которые позволяют отдельному человеку «быть причастным к культурному достоянию нации». Лишь тогда есть причина гордиться своим народом, когда больше не надо стыдиться своего сословия. «Однако народ, половина которого живет в нищете и горестях или вообще опустилась, представляет собой такую картину, что никто не должен испытывать по этому поводу гордость»[624].

И в своих речах Гитлер часто подчеркивал значение социального вопроса. 15 июля 1925 г. он заявил: «Если мы хотим построить настоящую народную общность, то сделать это мы можем только на основе социальной справедливости»[625]. В речи, произнесенной в декабре того же года и опубликованной в специальном номере «Народный наблюдатель» под заголовком «Социальная миссия национал-социализма», он назвал сохранение здоровья народа главным основанием важности устранения социальной несправедливости. Не следует думать, обратился Гитлер к «буржуазным кругам», что можно долго сохранять здоровым народ, который по 12 или 13 часов работает в шахте. Стоит только сохранять такое рабочее время в течение 100 лет, и результатом будет «физически полностью сломавшийся» народ. А если сохранить аккордную и домашнюю работу в нынешнем объеме, то через 150–200 лет останутся лишь «человеческие развалины»[626].

Этот аргумент, согласно которому социальная нужда разрушает прежде всего народное здоровье, встречается и в других речах Гитлера[627]. Он с «ужасом» выступил против мнения, что нужно ввести социальное законодательство только «потому, что иначе наш народ поддастся на соблазны социал-демократии, потому что иначе наш народ станет революционным». Национал-социализм, напротив, не говорит: «Мы должны немного пойти навстречу широким массам, чтобы они не революционизировались», — нет: «У нас должна быть широкая масса, потому что это наш народ, и горе, если мы позволим этим миллионам погибнуть. Мы не можем заниматься хищничеством десять поколений подряд»[628]. Ту же мысль Гитлер повторил в речи в августе 1927 г. Социальное законодательство до сих пор определялось только под одним углом зрения: «Как нам предотвратить социальную революцию; и никогда под углом зрения: как нам предотвратить крушение нашего народа. Вот критерий, которым здесь надо мерить»[629].

Тут становится отчетливой связь с часто повторяемым Гитлером выражением, по которому государство и экономика есть лишь средства для цели, направленной на сохранение расы или народа. Поскольку, согласно его точке зрения, нездоровые социальные условия должны привести к физическому превращению народа в руины, он уже в этом аспекте придавал социальному вопросу немалое значение. Итак, не сочувствие и не сопереживание побуждали Гитлера подчеркивать значение социальных вопросов. Он сам признался в речи в июле 1931 г.: «Если кто-нибудь спросит меня, почему вы социалист, то я скажу, поскольку я думаю, что наш народ не может долго существовать как народ, если не будет здоров во всех своих частях. Я не могу себе представить будущее нашего народа, если, с одной стороны, вижу, как идет, переваливаясь, хорошо откормленная буржуазия, а рядом шагают отощавшие фигуры рабочих. Я спрашиваю, как должно выглядеть наше будущее, меня интересует только мой народ, как это будет через 100 лет, вот что важно. Не из сочувствия к одному человеку я социалист, а имея в виду наш народ. Я хочу, чтобы народ, давший нам жизнь, существовал и в будущем»[630].

И после захвата власти Гитлер то и дело подчеркивал значение социального вопроса. На открытии имперского партсъезда 7 сентября 1937 г. он заявил: «Среди больших проблем, которыми полнится сегодняшнее время, социальная стоит на одном из первых мест»[631]. В «Монологах» в ставке фюрера он заметил 1 августа 1942 г., что однажды данный социальный порядок можно поддерживать только «если считать людей очень глупыми»[632]. В речи к 11-й годовщине захвата власти, оглядываясь на 1933 г., Гитлер назвал четыре главных задачи, которые тогда стояли, причем на первое место поставил решение социального вопроса, поскольку только так можно было бы восстановить потерянный внутренний общественный мир[633]. Все эти высказывания подтверждают, что — как пишет статс-секретарь Гитлера Мейсснер в своих мемуарах — он «с особым интересом относился к социальной проблеме и уравниванию рабочего класса и буржуазии»[634].

Как и благодаря какому жизненному опыту Гитлер обратил внимание на социальную проблему и как он представлял себе решение этого вопроса? Что касается первой части вопроса, тут мы можем привлечь лишь собственные высказывания Гитлера, в которых он ссылался на опыт венского периода (1908–1913), на то, что он непосредственно видел сам и на опыт социальной нищеты: «Вена после рубежа веков относилась к социально самым неблагополучным городам. Сияющее богатство и отталкивающая нищета резко сменяли друг друга. <…> Полчищу старших офицеров, государственных чиновников, людей искусства и ученых противостояла еще более многочисленная армия рабочих, богатству аристократов и торговцев — кровавая бедность. Перед дворцами на Рингштрассе слонялись тысячи безработных, и под этой Via triumphalis старой Австрии ютились в сумерках и грязи каналов бездомные»[635].

Известно, что Гитлер не только наблюдал эти социальные противоречия со стороны, но и сам был непосредственно ими затронут. Правда, его описание «Венских лет учения и страданий» (заголовок 2-й главы «Майн кампф») несколько преувеличено[636]. В то же время он все-таки имел определенное право ссылаться на свой непосредственный опыт и наблюдение социальных неурядиц, что он выражал следующим образом на несколько странном языке: «Вряд ли можно было бы в каком-нибудь немецком городе изучать социальный вопрос лучше, чем в Вене. Но не следует заблуждаться. Это „изучение“ не могло происходить сверху вниз. Кто сам не находится в тисках этой удушающей гадюки, никогда не познакомится с ее ядовитыми зубами. В противном случае не выйдет ничего, кроме поверхностной болтовни или лживой сентиментальности». Гитлер подробно описывает «судьбу рабочего» и «путь страданий ребенка рабочего»: «На сотнях примеров я все это пережил, сначала с отвращением и, вероятно, с возмущением, чтобы позднее понять всю трагичность этого страдания и более глубокие причины. Несчастные жертвы плохих условий». Гитлер благодарил «провидение», которое дало ему войти в эту школу: «В ней я не мог больше саботировать то, что мне не нравилось. Она воспитала меня быстро и основательно». Тяжесть собственной борьбы, пишет Гитлер, уберегла меня от того, чтобы «теперь в жалкой сентиментальности капитулировать перед упадочническими конечными продуктами этого процесса развития»[637].

Эти признания нельзя списать как исключительно ловкую и рассчитанную лишь на определенный эффект пропаганду. Сам Гитлер был явно убежден в том, что непосредственный опыт и наблюдение за социальными контрастами Вены позволили ему понять важность социального вопроса. В конце сентября 1941 г. он заявил в одной из своих застольных бесед: «Кто знает, если бы мои родители были достаточно состоятельны, чтобы дать мне возможность посещать академию, у меня не оказалось бы возможности основательно познакомиться с социальной нуждой. Тому, кто живет вне пределов нужды, нужно сначала распахнуть ворота, чтобы он ее увидел. Годы, которые дали мне возможность на собственной шкуре испытать нищету в самой жесткой форме, стали для германской нации самым большим благом: иначе у нас сегодня был бы большевизм!»[638] Гитлер выступает в «Майн кампф» во многих местах против сентиментально мотивированной позиции «милостивой снисходительности некоторых сочувствующих „народу“ модниц». Речь идет не о том, чтобы лишь возиться с последствиями социальной несправедливости, а скорее о том, чтобы устранять ее причины. Задача любой социальной деятельности заключается в «устранении таких принципиальных недостатков в организации нашей экономической и культурной жизни, которые должны привести к деградации отдельных людей или как минимум могут привести к ней»[639].

Прежде чем заняться вопросом о том, как Гитлер представлял себе решение социальной проблемы, мы хотим — постольку, поскольку это не должно рассматриваться в параграфах 111.3.а — б, — показать, что он думал о происхождении социального вопроса. Начало возникновения современного социального вопроса он видел в развязанном процессом индустриализации «притоке в города крупных масс населения»[640], где они не были правильно зарегистрированы теми, кто «был морально обязан о них позаботиться»[641]. Гитлер подробно описывает в «Майн кампф» этот процесс: «Невероятное экономическое развитие ведет к изменению социального расслоения народа. Когда медленно умирают малые ремесленные предприятия, а тем самым рабочему все реже представляется возможность обретения самостоятельного существования, он все больше пролетаризируется. Возникает промышленный „фабричный рабочий“, существенный признак которого надо искать в том, что он едва ли окажется в состоянии основать позднее собственное дело. Он является в полном смысле слова неимущим, его старость — это мука, и ее вряд ли можно назвать жизнью». Гитлер рисует здесь процесс первоначального накопления: отчуждение непосредственных производителей от средств производства и возникновение класса, вынужденного продавать свою рабочую силу, чтобы можно было жить. «Все новые, исчисляемые миллионами массы людей переселялись из крестьянских местностей в большие города, чтобы в качестве фабричных рабочих зарабатывать себе на ежедневное пропитание на новых промышленных предприятиях. Условия труда и быта этого нового сословия были хуже, чем печальные». «Бессмысленное перенесение прежнего рабочего времени на новую промышленную деятельность» уничтожало не только здоровье рабочего, но и его веру в высшее право. К этому добавлялись «жалкий заработок», контрастировавший с «явно намного лучшим положением работодателя»[642], и — не в последнюю очередь — пренебрежительное отношение к ручному труду[643].

В речи 26 марта 1927 г. Гитлер описывает индустриализацию и возникновение рабочего вопроса: в конце XIX в. в Германии строили все больше фабрик, возникали один промышленный пункт за другим, «все теснее друг к другу, постепенно исчезали границы, протягивались электрические линии, так что весь горизонт становился жарким, полыхающим пламенем, и человек гордился. Вот, говорили, дымятся кузнечные горны, вот гремят паровые молоты, тут куют для будущего нашего народа. Перед глазами была потрясающая внешняя картина, но в нее не вглядывались: у всех машин стояли люди, в шахтах человек был на человеке, и возникало это новое четвертое сословие, промышленный пролетариат.<…> На промышленного рабочего стали смотреть как на необходимость, однако как на необходимое зло. Инстинктивно чувствовали, что в этой массе таится опасность. Но вместо того чтобы рассмотреть проблему трезво, стремились закрыть глаза и проходить мимо. Вот тут начинается историческая вина германской буржуазии. Появилось новое сословие, о котором германская буржуазия не заботилась. Делу предоставлялось идти как идет. Лишь несколько раз вспыхивали протесты. Наступало время, когда это сословие начало требовать прав человека»[644].

Если Гитлер видел в индустриализации и связанном с ней процессе отделения непосредственных производителей от средств производства начало возникновения современного социального вопроса, то это совсем не значит — это нужно здесь зафиксировать для более позднего контекста, — что он отвергал индустриализацию как таковую. Этот процесс прогресса и технизации не несчастье для человека, а счастье. Гитлер критикует не индустриализацию, а вредную для немецкого народа слепоту буржуазии перед возникающим промышленным пролетариатом: «Германская буржуазия проходит совершенно равнодушно и бездумно мимо этого сословия, и этим начинается несчастье немецкого народа»[645].

Другое следствие индустриализации Гитлер называет в своей речи на конгрессе Германского трудового фронта 10 мая 1933 г. С индустриализацией и растворением «мелкобуржуазной формы хозяйствования» начинается «отчуждение» между работодателем и наемным работником, причем этот процесс ускоряется еще и потому, что акция занимает место личного имущества[646].

Мы можем различать ряд стратегий решения, причем для него наиважнейшей было установление «равенства шансов». В застольной беседе 22 февраля 1942 г. он сказал: «Для решения социального вопроса есть три формы: победоносный верхний слой подавляет чуждый ему нижний, или нижний слой выступает против верхнего, истребляет его или предоставляет каждому столько пространства, сколько ему нужно для развития данных ему способностей. Если человек способен выдвинуться, я не смотрю, из пролетарских ли он кругов, и я не мешаю потомкам старых солдатских родов вновь пройти проверку»[647]. Спустя несколько дней Гитлер назвал три главных задачи любой революции: «При каждом восстании все зависит от трех вещей: разрушить стены, отделяющие сословия друг от друга, чтобы открыть каждому дорогу к подъему, создать такой общий жизненный уровень, чтобы даже беднейшему был обеспечен определенный прожиточный минимум, и, наконец, добиться того, чтобы каждый мог пользоваться всеми благами культуры»[648]. Это высказывание примечательно с различных точек зрения: во-первых, оно показывает, что решение социального вопроса являлось для Гитлера одной из самых существенных задач его революции. Во-вторых, две последние цитаты, а также цитата, приведенная в начале главы[649], интересны постольку, поскольку Гитлер здесь, в узком кругу, высказывался без оглядки на пропагандистский эффект и на массовую публику. Это имеет решающее значение, когда речь идет о высказываниях по социальным вопросам, так как его официальные заявления также могут быть связаны с пропагандистскими намерениями. Для того чтобы отличить социальную демагогию от высказываний, которые надо принимать всерьез, следует подстраховывать официальные заявления другими высказываниями, сделанными в узком кругу и без пропагандистских расчетов. В-третьих, самая последняя цитата представляет интерес, поскольку указывает направление, в котором Гитлер искал решение социального вопроса, а именно за счет сознательного увеличения социальной мобильности и установления «равенства шансов».

2. Значение и обоснование концепции

«равенства шансов» в социальной программатике Гитлера

Сам Гитлер не употреблял понятие «равенство шансов»[650]. Если мы тем не менее его используем для характеристики представлений Гитлера, то потому, что это понятие лучше всего передает то, чего хотел Гитлер.

Его целью было, как констатировал Йохманн во вступлении к «Монологам в ставке фюрера», установление такого состояния, в котором все «круги населения получают шансы на подъем и возможности деятельности»[651], а не установление равенства всех людей. Такое представление Гитлер отвергал как абсурдное. Он был скорее убежден, что между отдельными расами либо народами существует естественное неравенство[652], равно как и внутри любого народа[653]. При этом различия между расами были, по его мнению, значительней, чем различия внутри расы.

Тезис о неравенстве людей является часто используемым консерваторами аргументом для легитимации наличествующих властных структур и социальной несправедливости. Но именно тут коренится решающее отличие аргументации Гитлера и консерватизма. Правда, как и консерваторы, Гитлер подчеркивал значение иерархического порядка, но иерархия, которую имел в виду Гитлер, была не той традиционной, что существовала в его время[654]. Как мы позднее увидим из настоящей работы, Гитлер считал буржуазию совершенно неспособной к политическому руководству (аристократию он и так презирал) и хотел разрушить существующую иерархическую лестницу и структуру политической власти. Устранение старых элит он представлял себе, однако, не как одношаговый процесс насильственного уничтожения; он надеялся, что с установлением равенства шансов старые элиты в борьбе за социальный подъем, которую он представлял себе в духе социального дарвинизма, неизбежно буду заменены новыми поднимающимися силами, особенно из рабочих слоев. Результатом этого процесса стало бы, само собой разумеется, не равенство всех людей — даже внутри «немецкой народной общности», — а новое неравенство. «Равенство шансов» в упоминаемом здесь смысле означает в первую очередь установление равных стартовых шансов в борьбе за социальный подъем, которая вновь и вновь ведет к новому неравенству.

Чтобы избежать недоразумений, следует сначала объяснить, чем отличается представление Гитлера от сегодняшних концепций равенства шансов. Когда сегодня говорится о равенстве шансов, то это требование распространяется на всех людей независимо от национальности, цвета кожи, пола и религии. У Гитлера, напротив, это требование касается только представителей «немецкой народной общности», т. е., во-первых, не других национальностей и, во-вторых, не тех групп, которые с самого начала исключаются из понимаемой в расовом смысле народной общности, а именно евреев, «цыган» и людей с наследственными заболеваниями. Исключаются и женщины, по крайней мере в отношении занятия политических постов. Внутри этого ограниченного правилами пространства «равенство шансов» означает то, что понимается под этим и сегодня: установление не равенства всех людей, а равенства стартовых шансов независимо от происхождения, доходов и профессии родителей.

Чтобы понять, почему сфера действия включает только немцев, нужно осознать, что национал-социализм в отличие от большинства других политических идеологий принципиально был создан лишь для Германии, но никоим образом не для переноса на другие страны. Вагенер подчеркивает, что Гитлер «думал социалистически только для своего народа и внутри своего народа». В то время как вовне он в конечном итоге был ярым эгоистом и империалистом[655]. Гитлер сказал ему, например: «Я стал на путь политики не для того, чтобы проложить дорогу международному социализму. Я несу немецкому народу национальный социализм, аполитичное учение народной общности, сплоченности всех, кто принадлежит к немецкому народу и кто готов и хочет чувствовать себя неотторжимой, но и несущей свою долю ответственности частичкой совокупности народа»[656]. Гитлер часто подчеркивал, что национал-социализм не экспортный товар. В заключительной речи на имперском партсъезде 1936 г. он пояснил, что нелогично «ожидать от окружающего мира, от кого-нибудь, что он, как фанатичный национальный шовинист, желает раскрыть или даже навязать другим как раз ту идею, которая создала для его собственной национальной гордости идеальные политические и реальные предпосылки. Нет: национал-социализм — это наш ценный германский патент»[657]. 20 мая 1942 г. Гитлер выступил «самым решительным образом против всех попыток экспортировать национал-социалистическое мировоззрение. Как раз, если другие государства останутся при своих демократических системах и тем самым пойдут навстречу своему неминуемому распаду, это нам будет только на руку. Тем более что мы на основе национал-социализма медленно, но уверенно станем самым сплоченным народным телом, какое только можно себе представить»[658].

То, что касается гитлеровской концепции «равенства шансов», верно и для всех его политических, социальных и экономических представлений. Поскольку он намеревался снизить социальную напряженность в Германии и создать предпосылки для образования новой, способной элиты путем установления «равенства шансов», Гитлер, естественно, никогда не думал о переносе своей концепции на другие народы либо государства. Гитлер всегда видел себя исключительно немецким политиком, откуда следует, что он мог лишь приветствовать неблагоприятные социальные условия и внутренние конфликты в потенциально враждебных государствах.

После этих необходимых предварительных замечаний ниже мы опишем значение и обоснование концепции «равенства шансов» в социальной программатике Гитлера. Тезис, который мы хотим подтвердить, гласит: установление «равенства шансов» (в сформулированном выше или модифицированном смысле) с начала и до конца политической деятельности Гитлера, в течение примерно 25 лет, было одной из его важнейших программных целей. Поскольку наука до сих пор не обращала на это внимание, ниже мы прибегнем к обильному цитированию и пересказу.

Пункт 20 объявленной Гитлером 24 февраля 1920 г. программы НСДАП из 25 пунктов гласил: «Чтобы дать каждому способному и прилежному немцу возможность получить высшее образование и тем самым занять лидирующие позиции, государство должно озаботиться основательным расширением всей нашей системы народного образования. Мы требуем обучения имеющих особые способности детей бедных родителей, независимо от сословия и профессии, за государственный счет»[659]. Это требование Гитлер неоднократно повторял в речах, например 7 августа 1920 г., когда он потребовал, «чтобы как минимум каждый, имеющий способности, мог пользоваться существующей системой образования, чтобы как минимум каждый умный ребенок, независимо от сословия родителей, мог пользоваться тем, что уже существует, благодаря тому, что, если родители слишком бедны, его будут учить за государственный счет»[660]. 12 января 1921 г. он потребовал школьной реформы, принцип которой должен гласить: «Дорогу толковым!»[661] — требование, которое, как отметил Гитлер в заметках к другой речи, не было выполнено Ноябрьской революцией[662]. 26 февраля 1923 г. Гитлер назвал «обязанностью государства… обеспечить способным детям возможность учиться в высших учебных заведениях»[663], а 5 августа того же года он потребовал: «В этом государстве каждому, в ком есть искра божья, с колыбели должна быть предоставлена возможность подниматься вверх. Образование не должно быть монополией одного класса, его нужно сделать доступным самой широкой народной массе». Если хотя бы «вышвырнут» евреев, полагал Гитлер, освободилось бы место для сотен тысяч немецких интеллигентов[664].

В то время как правые партии в Веймарской республике высмеивали президента Германии Эберта, бывшего членом СДПГ, потому что он когда-то работал помощником шорника, Гитлер заявил, что они неправы. Сам по себе помощник шорника может быть гением и поэтому способен занимать пост президента Германии[665].

Если до сих пор можно было бы предположить — не зная более поздних высказываний Гитлера в узком кругу, — что он придерживался таких взглядов и требований только из-за их пропагандистского эффекта, то из «Майн кампф» впервые становится ясно, почему требование «равенства шансов» было логической целостной составной частью его мировоззрения. Гитлер критически замечает в своей книге, что в общем дети высокопоставленных и в настоящий момент хорошо обеспеченных родителей рассматриваются как более достойные обучения в высших учебных заведениях. Вопросы таланта играют при этом «подчиненную роль». Гитлер возражает, что сын крестьянина может «иметь намного больше талантов, чем ребенок родителей, занимающих высокое положение в жизни, как и их предки во многих поколениях». При этом также не имеет значения, что ребенок крестьянина уступает ребенку буржуа по общим знаниям, поскольку это знание не имеет ничего общего с талантом: «Если бы талантливый сын крестьянина с малых лет вырастал в таком же окружении, то его работоспособность была бы совершенно другой». Сегодня есть только одна-единственная область, в которой решает действительно не столько происхождение, сколько собственный врожденный дар: область искусства. Поэтому здесь лучше всего видно, «что гениальность не привязана ни к высшим слоям общества, ни даже к богатству». Величайшие творцы нередко выходили из беднейших семей, «а какой-нибудь деревенский мальчик становился разносторонним художником». На этом факте Гитлер выстраивает дальнейшую аргументацию: «То, что этот вывод не несет пользы для всей духовной жизни, явно не свидетельствует о большом глубокомыслии нашего времени. Полагают, что то, что нельзя отрицать применительно к искусству, не касается так называемых реальных наук». Невыносима мысль, «что ежегодно сотни тысяч совершенно бездарных людей считаются достойными высшего образования, в то время как другие сотни тысяч с большими дарованиями остаются без высшего образования». Невозможно оценить потери, которые из-за этого несет нация. «Если за последние десятилетия богатство значительных изобретений невероятно увеличилось особенно в Северной Америке, то не в последнюю очередь потому, что там существенно больше талантов из нижних слоев находят возможность получения высшего образования, чем это имеет место в Европе». Тут однажды придется вмешаться народному государству. «Его задачей является, — подчеркивает Гитлер разрядкой, — не сохранить за существующим классом общества решающее влияние, а извлечь из суммы всех соотечественников самых способных и дать им посты и звания». Народное государство должно «видеть своей высшей задачей распахнуть двери высших учебных заведений перед каждым талантом, все равно из каких бы кругов он ни происходил». Гитлер обосновывал необходимость создания «равенства шансов» следующим образом: У «духовных слоев» в Германии отсутствует «живая связь с низами». Это ведет к тому, что у них отсутствует понимание чувств широких масс. «Они слишком долго были вырваны из этой связи, чтобы иметь необходимое психологическое понимание народа». Верхние слои стали чужими для народа, у них отсутствуют прежде всего необходимая «сила воли и способность принимать решения». По этим причинам Гитлер хотел повысить социальную мобильность, т. е. возможность подъема по социальной лестнице для представителей нижних социальных слоев. В качестве «образцового учебного примера» он назвал в этой связи католическую церковь. В безбрачии священников заложено принуждение к тому, чтобы «получать смену не из собственных рядов, а то и дело из широкой массы народа». Поэтому целибат является причиной «невероятно мощной силы, которая живет в этом древнем институте. Ибо из-за того, что гигантская армия высокопоставленных прелатов непрерывно пополняет себя из самых низких слоев народа, церковь не только сохраняет инстинктивную связь с народным миром чувств, но и обеспечивает себе сумму энергии и активности, которые в такой форме вечно будут существовать только в широкой массе народа. Отсюда и идет достойная удивления юношеская свежесть этого гигантского организма, духовная гибкость и стальная сила воли». Позаботиться о том, «чтобы происходило постоянное обновление существующих духовных слоев за счет притока свежей крови снизу», и будет задачей народного государства[666].

Эта аргументация показывает, что он выдвигал требование «равенства шансов» в первую очередь вовсе не из пропагандистских соображений. Напротив. Оно с необходимостью логично вытекало из определенных предпосылок его мышления. Во-первых, Гитлер оценивал «инстинкт», силу воли и способность принимать решения как более важные для способности к политическому руководству, чем чистый интеллект и образование. Во-вторых, он считал — это мы покажем в параграфах Ш.З. а — б, — что эти решающие качества (сила воли и способность принимать решения) почти полностью отсутствуют у верхних слоев, т. е. у буржуазии, в то время как «масса», нижние слои рабочих и крестьян, воплощали для него силу, энергию и волю. Из этих предпосылок вытекали для Гитлера, как мы в дальнейшем покажем в работе, разные следствия, например: буржуазия неспособна к политическому руководству и должна быть заменена новой элитой. При этом для НСДАП важно сначала завоевание рабочих. Поэтому пропаганда должна обращаться прежде всего не к интеллекту, а к эмоциям. Она должна быть достаточно радикальной, чтобы отталкивать «трусливых» и слабых людей, а мужественных и смелых вытягивать из массы, «как магнит».

Из обеих вышеназванных посылок для Гитлера столь же естественно вытекает требование «равенства шансов», сознательного повышения социальной мобильности. Задача государства, аргументирует он в «Майн кампф», заключается в том, чтобы «тщательно выбрать явно одаренный от природы человеческий материал и использовать его на службе общности. Ведь государство и государственные мужи существуют не для того, чтобы обеспечивать пропитание отдельным классам, а чтобы соответствовать выпадающим им задачам». Решающим фактором «величия народа» будет, если ему удастся подготовить самых способных и одаренных для лежащих перед ними областей. «Если два народа которые сами по себе имеют одинаковые способности, конкурируют друг с другом, то победу одержит тот, во всем духовном руководстве которого представлены его лучшие таланты, а проиграет тот, чье руководство представляет собой лишь большую общую кормушку для определенных сословий и классов независимо от прирожденных способностей отдельных носителей»[667]. Именно потому, что Гитлер так энергично подчеркивал значение элиты и «больших людей»[668], он хотел, чтобы всем слоям народа были предоставлены равные шансы на образование и продвижение, чтобы в конце процесса отбора действительно лучшие и самые одаренные — независимо от образовательного и материального уровня родителей и т. д. — попали на полагающиеся им руководящие посты.

Гитлер осознавал и трудности, которые возникнут при попытке реализации этого требования. Возразят, говорил Гитлер, «что нельзя же ожидать от сынка высокопоставленного чиновника, что он станет ремесленником, потому что кто-то другой, чьи родители были ремесленниками, кажется более способным»[669]. Этот взгляд вытекает, однако, лишь из пренебрежительного отношения к физическому труду. Задача народного государства состоит поэтому в том, чтобы устранять общественные предрассудки и через процесс перевоспитания прийти к тому, что физическая и умственная работа будут уважаемы в равной степени[670].

До сих пор мы видели, что Гитлер уже в «Майн кампф» подробно рассматривал проблему повышения социальной мобильности. Мы столь обильно цитировали и пересказывали его обоснования прежде всего для того, чтобы стало ясно, как логично его требование «равенства шансов» встраивается в его мировоззрение или вытекает из определенных посылок его мышления. Теперь мы хотим изучить вопрос о значении и преемственности этих представлений в мышлении Гитлера.

Перед «Гамбургским национальным клубом 1919 г.» Гитлер заявил 28 февраля 1926 г.: «Из-за перекрытия доступа крови снизу вверх у нас отсутствует сила воли, грубая сила воли»[671]. На его языке это означает, что слишком мала социальная мобильность, что в особенности рабочим либо их детям предоставляется слишком мало шансов на продвижение по социальной лестнице. В речи 26 марта 1927 г., он пояснил, что народ только тогда имеет здоровую организацию, когда обеспечено, чтобы самые выдающиеся дети неизбежно приходили к руководству. У государства плохая организация, когда оно порождает классы, когда оно препятствует пульсирующему движению жизни снизу[672]. 6 апреля того же года он заявил: «Каждый народ представляет в своей совокупности большую пирамиду, причем самые нижние слои, большинство народа, правда, не обладают интеллектом, но тем энергичнее привязаны к жизни. Как только организация изолирует ее высшие слои от широкой массы и не заботится о том, чтобы жизнь от этого широкого нижнего слоя текла вверх, она погибнет от абстрактного умствования, у нее больше не будет энергии». Это можно видеть по германскому государственному руководству, которому не хватало грубой силы воли нижней массы. Если бы у руководителей государства была грубая сила воли коммунистов, «они смогли бы увидеть, как поднялась бы Германия!»[673]

В речи о «Социализме и марксизме», произнесенной 9 апреля 1927 г., Гитлер объявил, что он понимает под социализмом. Социализм — это стремление преодолеть глубокую пропасть между «высшим интеллектом» и «самой примитивной рабочей силой» и позаботиться о том, «чтобы «была возможной непрерывная подпитка». Настоящий социалист может мечтать лишь о том, чтобы его народ выдвигал по возможности самые большие, выдающиеся головы, поскольку их успехи идут на пользу всем людям. «Он может мечтать лишь о том, чтобы нация была организована таким образом, что самые нижние способнейшие головы неизбежно попадали бы наверх»[674]. 17 июня того же года Гитлер сказал, что большой изобретатель «может выйти из беднейшей хижины», здесь не имеют значение рождение и сословие: «Великие люди, принесшие нам культуру, пришли не из класса, а из народа»[675]. 30 ноября 1928 г. он хвалил крестьянина, которого характер его хозяйства вынуждает постоянно «принимать гигантское количество решений». Если народ все еще хорошо организован, так что постоянно «кровь притекает снизу вверх», то он может «из глубочайшего источника своей силы непрерывно черпать новые силы»[676]. В среднем сословии Гитлер видел транспортное средство, мост к социальному подъему. Это была одна из основных причин, по которой он критиковал разорение среднего сословия: «Если так дело пойдет дальше, — писал он 29 декабря 1928 г. в «Иллюстрированном наблюдателе», — все наше среднее сословие однажды будет лежать в руинах. На этом перестанет существовать мост к лучшему существованию, благодаря которому до сих пор могло происходить постоянное дополнение наших верхних слоев нижними»[677].

В статье, от 1 марта 1930 г., также опубликованной в «Иллюстрированном наблюдателе», Гитлер писал, что успехи социал-демократии в значительной части связаны просто с тем фактом, «что немалые активные части нашего народа, имеющие политический талант, уже по своему происхождению не нашли и никогда не могли найти возможность деятельности в буржуазных рядах. Дело действительно обстояло так, что в буржуазных партиях правил замкнутый общественный слой, который ревниво отражал проникновение чужих, и в особенности способных, элементов и из-за этого потерял все силы, которые позднее пошли на пользу социал-демократии». Поскольку буржуазные партии ожесточенно сопротивлялись «любому живому пополнению кровью из тела собственного народа, следует предположить, что они в обозримое время должны отмереть. Напротив, в нацистском движении каждый должен сам завоевать свое место собственными способностями, «талантом и старанием»[678].

И в своих беседах с Вагенером Гитлер часто затрагивал тему «равенства шансов». Уже в самой ранней юности, заявил он, например, в беседе в июне 1930 г., в народной школе, в Гитлерюгенде и в Союзе германских девушек должны встречаться все слои. При этом не должно быть никаких различий между богатыми и бедными, высшими и низшими, работодателями и наемными работниками. В другой раз Гитлер развил эту мысль: «Сейчас мы тащим самых больших дураков через гимназии и высшие школы только потому, что отец занимает высокое положение или потому, что у него есть на это деньги!» Тут надо быть последовательными: если целью является, чтобы каждый получил школьное образование, отвечающее его способностям, то для этого должны быть созданы и финансовые возможности. Это должно быть делом профессиональных организаций, т. е. профсоюзов, крестьянских объединений, гильдий и т. д., вмешаться, помогая и поддерживая, если отдельные семьи из-за многодетности, болезни или по другим причинам оказались в затруднительном положении. Но для этого нужно создание другого экономического порядка, который обеспечил бы такую возможность профессиональным организациям. Пока он не реализован, это должно быть делом общин или, в конце концов, государства. Что касается платы за учебу для средней ступени, то следует учесть, что крестьянин, рабочий или мелкий ремесленник не в состоянии содержать сына или дочь дольше, чем восемь учебных лет, и платить еще и за его учебу. Крестьянин, например, всегда рассчитывает на то, что его дети с 14 лет пойдут за ним как дешевая рабочая сила на поле или в коровник. Семья рабочего тоже должна учитывать при выращивании большого числа детей, что подрастающие дети уже в 14 лет должны что-то вносить в домашнее хозяйство. Поэтому недостаточно, передает Вагенер рассуждения Гитлера, если такой отец семейства не будет вынужден платить за своего мальчика на средней ступени, он должен, кроме того, еще и получать пособие. Поскольку общество заинтересовано в том, чтобы способная молодежь поднималась вверх, было бы правильно, что в этом случае и общество, т. е. государство, платит такое пособие, например в форме дотаций на одежду и питание в размере денег на обучение одного ученика на производстве. Кроме того, Гитлер требовал введения всеобщей свободы учебных материалов. Вся организация школьного дела должна быть направлена на то, чтобы обеспечить обучение и воспитание лучших из всего народа для высшей государственной службы. Отсутствие введения этого нового порядка есть глубочайшая причина постепенного краха Веймарского государства. «Ибо, — продолжал, согласно Вагенеру, свои рассуждения Гитлер, — отбор лучших для высшей государственной службы распространяется сейчас не на весь народ, а так же, как и раньше, в основном на круги, которые уже до сих пор были „наверху“, которые могут себе это позволить и имеют необходимые связи. И поскольку эти круги реакционны, руководящие государственные посты все больше занимаются реакционерами, и не удивительно, что реакция все больше поднимает голову». «Последыши феодальной эпохи, продолжал свои аргументы Гитлер, т. е. реакционеры, с одной стороны, и демократы — с другой, наверняка выступят против его планов в сфере школьной политики. Коммунисты же, хотя понятие «измена отечеству» им чуждо, в отличие от реакционеров и демократов, честны: «Поэтому они поддержат и наши принципы воспитания и образования. А реакционеры и демократы нет. Поскольку их интересует только продвижение их собственных детей. Нас же интересует отбор из всего народа».

В другом разговоре Гитлер сказал Вагенеру, что ученикам, особенно успешно окончившим среднюю школу в целом или по отдельным дисциплинам, должна быть предоставлена возможность продолжить обучение в вузе, даже если отец простой рабочий или крестьянин. Это требует стипендию, которая покрывает расходы не только на обучение и необходимые учебные пособия, но и на жилье, одежду и существование[679]. Что касается комплексов тем «равенство шансов» и «социальная мобильность», то, как следует из сообщений Вагенера, по сути не обнаруживаются расхождения между официальными и сделанными в узком кругу высказываниями Гитлера.

И после захвата власти эти темы играют важную роль как в частных высказываниях, так и в речах. В выступлении на закрытии конференции руководства НСДАП 16 июня 1933 г. он потребовал «создания школы практической жизни, открытой не только определенным общественным слоям, но и всем, кто чувствует себя призванным к политической борьбе»[680]. В заключительной речи на имперском партсъезде 1933 г. он заявил, что подготовка новой элиты «из различных сословий, профессий и прочих слоев» является «в действительности социалистическим действием», потому что: «Когда я стараюсь отыскать для каждой жизненной функции из своего народа рожденного для нее, чтобы возложить на него ответственность в этой сфере независимо от его происхождения, обусловленного экономическим или социальным положением, я действую в интересах всех. Но если слово „социализм“ должно иметь хоть какой-нибудь смысл, то только этот: с железной справедливостью и глубочайшим пониманием для сохранения общего взвалить на каждого то, что соответствует его врожденной склонности и тем самым его ценности». В годы периода борьбы национал-социалистическое движение, подобно магниту, притягивающему стальные опилки, собирало в немецком народе государствообразующую силу, а именно «из всех сословий, профессий и жизненных слоев. И опять-таки оказалось, что вполне можно управлять большим предприятием, но не руководить группой в восемь человек. И наоборот, стало видно, что из крестьянских комнат и рабочих хижин выпрыгнули прирожденные вожди». В этом состоит примиряющая классы миссия нацистского движения. Наступает новая оценка людей, и «не по критериям либерального мышления, а по наличествующим меркам природы»[681].

Представителю Ассошиэйтед Пресс Луи Лохнеру Гитлер заявил 25 марта 1934 г., что он согласен с американцем, когда тот хочет не уравнять всех, а награждать по принципу лестницы. «Но только возможность взбираться по лестнице должна быть предоставлена каждому»[682]. Эти две фразы передают, вероятно, в самой краткой и точной форме стремление Гитлера: с одной стороны, поддержка иерархического порядка, но с другой — осознание необходимости предоставления каждому шансов на подъем по социальной лестнице. В заключительной речи на имперском партсъезде 1934 г. Гитлер назвал задачей государственного руководства создание условий для того, чтобы «самые способные без учета происхождения, титулов, сословия и состояния пользовались оправданным предпочтением»[683].

Как доказывает Шёнбаум[684], национал-социалистическая революция действительно повысила социальную мобильность, для представителей нижних слоев были открыты новые возможности для подъема. Несостоятельно, однако, отстаиваемое им, а также Дарендорфом и другими, мнение, что этот процесс проходил против намерения Гитлера и национал-социалистов. Предполагаемое противоречие между достигнутым результатом и намерением, по крайней мере в этой области, не обнаруживается. Верно скорее противоположное. Описанный Дарендорфом и Шёнбаумом процесс модернизации, повышения социальной мобильности происходил вовсе не против намерений Гитлера, а вполне соответствовал его социально-политической программе. В заключительной речи на имперском партсъезде 1936 г. Гитлер с гордостью указал на то, что национал-социализм «открыл дорогу наверх бесчисленным германским соотечественникам самых низких позиций». Германский рабочий не может не видеть, «что во главе рейха сегодня стоит человек, который всего лишь какие-нибудь 25 лет назад сам был рабочим, что бывшие сельскохозяйственные и промышленные рабочие работают на бесчисленных руководящих должностях нижнего уровня и на многочисленных высших постах наверху, вплоть до рейхсштаттгальтеров». Конечно, Гитлер преувеличивает здесь масштаб уже достигнутых успехов; его утверждение, что сам был рабочим, также служит, естественно, чисто пропагандистским целям. Очевидно, что Гитлер считал себя вынужденным назидательно указать на то, что партия должна осуществлять отбор для руководящих политических кадров «в будущем более, чем когда-либо, без учета происхождения, положения, рождения или состояния, а на основе высшего долга совести и ответственности перед нацией». Она должна при этом придавать значение не столько «так называемым социальным недостаткам», сколько исключительно «личным задаткам способности вести народ и тем самым достоинству. Во всей нашей государственной системе должен царить принцип, что гению, из какого бы слоя он ни вышел, должна быть открыта любая позиция. <…> Нужно в особенности позаботиться о том, чтобы бюрократическое окоченение не ставило свидетельство над результатом, рекомендацию над ценностью и тем самым, в конце концов, рождение над достоинством. Мы маршируем со стремительной быстротой навстречу бурным временам. Они требуют людей решительной твердости, а не слабых мещан. Они будут мерять людей не по поверхностным светским манерам, а по качеству и твердости их характеров во времена тяжелых нагрузок»[685].

В речах Гитлера часто смешивались принятие желаемого за действительное, пропаганда и реальность. В своем выступлении к четвертой годовщине захвата власти 30 января 1937 г. он, например, сказал: «Есть ли более прекрасный и красивый социализм и более истинная демократия, чем тот национал-социализм, который благодаря своей организации делает возможным, что среди миллионов немецких мальчиков каждый, если провидение захочет его использовать, может найти дорогу вплоть до вершины нации? И это не теория! Это в сегодняшней национал-социалистической Германии для всех нас естественная реальность». Правда, в Третьем рейхе действительно увеличились шансы на подъем по социальной лестнице для представителей ущемленных слоев, но действительность сильно отставала от целеполаганий и пропагандистских высказываний Гитлера. Конечно, он мог по праву сослаться на то, что «многочисленные бывшие дети рабочих и крестьян» находились на руководящих постах в нацистском государстве: «…некоторые из них, будучи министрами, рейхсштаттгальтерами и гауляйтерами, входят в число высших руководителей и представителей народа»[686].

С другой стороны, поставленная Гитлером цель всеобщего «равенства шансов», конечно, вовсе не была «естественной реальностью для всех нас», как он самонадеянно утверждал.

Перед крейслейтерами в орденсбурге Фогельзанг Гитлер заявил 29 апреля 1937 г., что цель руководства заключается в том, чтобы во всех областях жизни через естественный отбор, «всегда из народа», получить людей, пригодных для руководства. Это, в его глазах, «самая прекрасная» и «самая германская» демократия. «Ибо что может быть прекраснее для народа, чем сознание: из наших рядов самый способный может без учета происхождения и рождения или чего-то еще попасть на самый высокий пост. Ему только надо иметь для этого способность. Мы стараемся искать способных людей. Чем они были, кем были их родители, кем были их мамочки, все это совершенно безразлично. Если у них есть способности, любая дорога им открыта»[687].

Ссылка на повысившиеся шансы подъема по социальной лестнице для рабочих также была, естественно, эффективным средством пропаганды на ежегодных праздниках 1 мая. На митинге 1 мая 1937 г. Гитлер подчеркнул, что в Германии покончено «с миром предрассудков». Сам он тоже «сын этого народа» и происходит «не из какого-нибудь замка, а от рабочего места» — как мы знаем, чисто пропагандистская фраза, поскольку Гитлер вообще проработал в жизни несколько недель или месяцев и ни по рождению, ни по прежнему положению не может быть назван «рабочим». С другой стороны, Гитлер был не совсем неправ, когда продолжил: «Рядом со мной стоят немецкие люди из всех жизненных слоев, которые сегодня входят в руководство нации: бывшие сельскохозяйственные рабочие, ставшие рейхсштаттгальтерами, бывшие металлисты сегодня гауляйтеры и т. д. Однако бывшие буржуа и бывшие аристократы также занимают свои позиции в нашем движении». Это истинная демократия и истинный социализм. Возможность для каждого подняться до высших постов независимо от сословия «есть высший социализм из имеющихся, потому что он самый разумный и самый умный»[688].

В заявлении на открытии имперского партсъезда 1937 г. Гитлер подчеркнул «высшую важность» того, чтобы продолжать тщательный процесс отбора в руководстве нации «во всех сферах и не капитулировать перед какими-либо препятствиями или затруднениями формального свойства. Самое большее, что мы можем предложить вынужденным уходить бывшим, ныне уже неспособным, носителям нашего общественного порядка, это те же права, что и для всех». Основная идея «социальной революции» национал-социализма заключается в том, чтобы — исходя из понимания слабости буржуазного общественного порядка — «покончить с традиционными привилегиями и вверить руководство нацией во всех областях жизни, но прежде всего в сфере политики, в руки нового отбора, который будет отобран и найден без учета происхождения, рождения, общественной и конфессиональной принадлежности исключительно по внутренней склонности и достоинству»[689].

В заключительной речи на имперском партсъезде годом позднее Гитлер назвал «высшей заботой» национал-социалистического государства нахождение средств и способов, чтобы «облегчить и проторить дорогу наверх прилежанию, энергии, активности, пониманию, мужеству и упорству, насколько они обнаруживаются в личном». В национал-социалистическом государстве «самый бедный» ребенок должен иметь возможность занять самый высокий пост, если он имеет к этому способность. Тогда никогда не возникнет противоречие между народом и руководством, «поскольку тогда каждый крестьянин, каждый рабочий всегда будет знать, что руководство всех является и его руководством, поскольку они его по плоти и крови. В этой новой Германии отныне каждый ребенок рабочего или крестьянина, если он одарен и благословлен господом, должен иметь возможность при соответствующей помощи нашей организации и благодаря сознательному отбору руководящих кадров подняться до высшего руководства всей нацией. И наоборот, даже миллионный капитал никогда не может и не должен открыть дорогу наверх тому, кто не принадлежит к этому народу»[690].

Эти высказывания на имперских партсъездах 1937 и 1938 гг. имели, в отличие от других, процитированных выше, хвастливых заявлений Гитлера, предупредительный характер. Когда он говорил о том, что нужно «дальше вести» процесс отбора и нельзя «капитулировать перед препятствиями и помехами», то это было также указанием на, по мнению Гитлера, еще недостаточную реализацию его предложений, как удивляет прежде всего его заявление в 1938 г., что «отныне» каждый ребенок рабочего и крестьянина должен иметь возможность подняться до самых высоких постов. Ведь он уже в начале 1937 г. утверждал, что все это в Германии уже естественная реальность. Он знал, конечно, что действительность еще далеко отстает от провозглашенных им идеалов.

Уже в другой связи мы указывали на одно высказывание Гитлера в речи в рейхстаге 30 января 1939 г. В ней он заявил, что лучшая гарантия от возможной революции — это способность государства из миллионной массы народа занять все важные посты и выявить действительно способных. Настоящие революционеры мирового масштаба во все времена были натурами с задатками вождей, которых «высокомерный, окостеневший, замкнутый общественный строй» не замечал или не допускал. В другом месте своей речи Гитлер заявил, что в Германии есть сотни тысяч умнейших детей рабочих и крестьян, которые однажды должны будут занять ведущие позиции в государстве — вместе с «нашими другими образованными слоями», но не представителями какого-нибудь чужого народа, под которыми он подразумевал евреев[691].

14 ноября 1940 г. он назвал Школы Адольфа Гитлера и национально-политические воспитательные учреждения (национал-социалистические элитные школы) в качестве примера того, что в Германии — несмотря на трудности — покончено с «предрассудками невероятного вида». Так же как ученики для этих элитных школ подбирались без учета их происхождения, так и в другой жизни были устранены все границы. В государственном управлении, где бывшие крестьяне являются рейхсштаттгальтерами, а бывшие рабочие гауляйтерами и рейхсштаттгальтерами, так же и в вермахте, где были повышены в звании тысячи офицеров, выходцев из рядового состава, «без учета их происхождения и исключительно на основе их способностей»[692].

10 декабря 1940 г. Гитлер опять заявил, что впервые в германской истории «принципиально устранены все общественные предрассудки при занятии должностей» и «преодолены все помехи общественного свойства»: «Мы ведь строим прежде всего для будущего. Ибо вы знаете, у нас есть бесчисленные школы, Национально-политические воспитательные учреждения и Школы Адольфа Гитлера. В эти школы мы забираем талантливых детей, детей нашей широкой массы, сыновей рабочих, сыновей крестьян, где родители никогда не могли мечтать, что и их дети будут получать высшее образование, они теперь постепенно приходят и повышают здесь образование, и позднее они однажды войдут в государство, позднее они войдут в партию, они придут в орденсбурги, они однажды займут высшие посты»[693].

И действительно, в исследовании «нацистских отборных школ» Х. Шольц приходит к результату, согласно которому доля детей из рабочих семей в элитных школах «была относительно высокой по сравнению с составом, превалировавшим в германских высших школах». Статистика профессий отцов учеников Национально-политических воспитательных учреждений и Школ Адольфа Гитлера показывает, что с долей 13,1 % (НПЕА) и 19,5 % (АХС) дети рабочих были представлены достаточно солидно. В Школах Адольфа Гитлера дети рабочих и штатных ремесленников образовывали третью группу после чиновников и служащих, в то время как семьи людей с высшим образованием представляли лишь 2,2 % учеников и, таким образом, были с большим отрывом самой маленькой группой. Также существовало категорическое указание, что в Школах Адольфа Гитлера «ученикам из населения с более низким жизненным уровнем должно уделяться особое внимание». Вывод Шольца, что «политика Гитлера была, несомненно, направлена на поддержку социальной мобильности», подтверждает наше исследование мировоззрения Гитлера. Национально-политические воспитательные учреждения и Школы Адольфа Гитлера, имевшие для него характер моделей в реализации национал-социалистических принципов, не должны были, однако, оставаться единственными попытками приблизиться к этой цели. Тут надо назвать, например, проект введения «Германской основной школы» в качестве обязательной школы отбора. Этот план однозначно обосновывался пунктом 20 партийной программы, который содержал требование дать каждому способному и прилежному немцу возможность получить высшее образование и тем самым выйти на руководящие посты. В особенности Национал-социалистический союз учителей (НСЛБ), который уже в течение продолжительного времени работал над реализацией равенства шансов в сфере образования, приветствовал введение основной школы как один из шагов в этом направлении. При этом он прямо ссылался на речь Гитлера 10 декабря 1940 г. и требовал устранения сословных барьеров в образовании, в том числе созданием интернатов в основных школах для бесплатного размещения нуждающихся детей, а также отменой платы за обучение и предоставлением экономических льгот при учебе в вузах. Правда, 28 апреля 1941 г. Гитлер жестко распорядился о том, чтобы вне территории старой империи основные школы были устроены еще во время войны, но их введение в основном было отложено указом рейхсминистра науки, воспитания и народного образования Руста от 13 июня 1942 г. до конца войны. Тем не менее, например, в Вюрттемберге была открыта 51, в Пфальце — 34 и в земле Саар — 51 школа этого типа; к ним добавились еще 1246 основных школ в областях, которые были приобретены или оккупированы. Кроме национал-социалистических элитных школ, подлежали переустройству в национал-социалистическом смысле и частные домашние школы, причем подчеркивалось, что «крестьяне, рабочие и ремесленники [должны] получить больше возможностей, чем до сих пор, воспитывать своих особенно одаренных детей с соответствии с их склонностями»[694].

Эгалитарная тенденция национал-социализма наталкивалась на сопротивление различного рода прежде всего со стороны консерваторов. Лингельбах указывал в своем исследовании о «Воспитании и теориях воспитания в национал-социалистической Германии» на то, что даже такие в принципе не отвергающие национал-социализм педагоги, как Генрих Вайншток и Теодор Литт, критиковали его школьную политику: «Консервативного гуманиста [Вайнштока. — Р. Ц.] беспокоили, по-видимому, „эгалитарные“ тенденции национал-социалистических массовых организаций, которые во все большей степени делали институционально возможным подъем „в научном отношении неквалифицированных элит“. Монопольное положение гуманитарной гимназии должно было стабилизировать традиционный иерархически структурированный общественный порядок даже в политических и социальных условиях „народного государства“»[695]. Эта позиция была типична для консервативных элит, скептически наблюдавших за запущенной национал-социализмом социальной динамикой и опасавшихся потери своих традиционных привилегий.

В этой связи даже введение школ «совместного обучения» детей разных вероисповеданий, т. е. замена школ обучения детей одного вероисповедания, наталкивалось на значительное сопротивление консервативных и клерикальных сил. Школа совместного обучения, школьная реформа, которой давно и решительно требовали либералы и социал-демократы и введению которой постоянно препятствовали, «была, в конце концов, реализована только лишь мощным принуждением тоталитарными силами национал-социализма». С этой точки зрения национал-социалистическая борьба за школу, похоже, полностью подтверждает тезис Ральфа Дарендорфа о диктаторской революционизации и модернизации[696].

Мы не собираемся здесь углубляться в эту тему. Однако взгляд на школьную политику Третьего рейха показывает, что и в этой области была начата реализация революционной идеологии Гитлера. Но в то время как в образцовых школах, как то в Национал-социалистических воспитательных учреждениях и Школах Адольфа Гитлера, требование реализации повышенных шансов на подъем для детей рабочих было вполне реализовано, в традиционной школьной системе социальные барьеры в значительной степени оставались нетронутыми. В целом реализация гитлеровских идей осталась на уровне начатков, которые сначала в количественном отношении играли второстепенную роль. Их все-таки не стоит недооценивать, поскольку Школы Адольфа Гитлера и Национал-социалистические воспитательные учреждения имели для Гитлера характер образцов. Здесь впервые надлежало последовательно опробовать принципы национал-социалистической школьной политики, которые позднее предстояло реализовать во всем обществе. Сам Гитлер в уже упомянутой речи 10 декабря 1940 г. дал понять, что идеал, к которому он стремится, еще далеко не реализован: «Нам представляется государство будущего, в котором каждое место должно быть занято самым способным сыном нашего народа, независимо от того, откуда он. Государство, в котором рождение — вообще ничего, а достижение и умение — все. Это наш идеал, для которого мы сейчас работаем»[697].

Поскольку и в застольных беседах эта тематика играла центральную роль, становится ясно, что Гитлер так часто говорил о своем требовании улучшения шансов на социальный подъем для рабочего вовсе не исключительно из пропагандистских соображений, что он придавал реализации своих соответствующих предложений огромное значение. В конце июля 1941 г. Гитлер сказал, например: «Вот национал-социалистическое учение: брать силы, все равно из какого они социального слоя»[698]. В записи Кёппена от 18 сентября 1941 г. еще раз отчетливо выступает чисто национальный характер концепции Гитлера: «Внутри немецкого народа — высочайшая народная общность и возможность образования для каждого, вовне абсолютная точка зрения господина»[699].

В конце сентября 1941 г. Гитлер подчеркнул в своих застольных монологах значение следующих принципов: «На две вещи мы должны обращать внимание: 1) чтобы все одаренные молодые люди воспитывались за государственный счет; 2) чтобы каждому одаренному человеку были открыты все двери. <…> А какую роль играл во всей жизни родительский дом! Человек, у которого не было предпосылок происхождения и школы, мог получить пост министра только через Социал-демократическую партию»[700].

В конце октября 1941 г. Гитлер назвал важной задачей предоставлять талантливым рабочим «дорогу и убирать трудности, которые возникают из-за того, что мы слишком привязаны к аттестату, к бумаге». Он сам в своем движении на самых высших постах смог приобрести потрясающий опыт: «Я видел чиновников, которые являются сельскохозяйственными работниками и сегодня показывают себя наилучшим образом». Здесь Гитлер имел в виду, вероятно, Фридриха Хильдебрандта, который был сельскохозяйственным работником, а с 1925 по 1945 г. гауляйтером и с 1933 г. рейхсштаттгальтером Мекленбурга. Прежде всего, сказал Гитлер, каждому надо дать возможность продвигаться и помимо профессии. «Древний Китай был в этом отношении образцовым, пока еще было живо учение Конфуция: беднейший деревенский мальчик мог стать мандарином». Не должно быть так, чтобы вся дальнейшая жизнь зависела от какого-то свидетельства. Он сам, по его убеждению, в юности «стал жертвой этого устройства», поскольку ему, несмотря на явный талант, было отказано в приеме в архитектурный вуз из-за отсутствия свидетельства о среднем образовании[701].

Спустя несколько дней Гитлер вновь вернулся в своих застольных беседах к этой теме: «Не от бумаги, не от свидетельства зависит, получит ли человек какой-то пост, а единственно от того, как он как человек умеет решать порученные ему задачи». Критерием отбора и повышения, даже в вермахте, должны быть только «способности»[702].

И на следующий день Гитлер вновь заговорил об этой тематике: «Если не привлекать широкую массу, то отбор происходил бы уж слишком с уклоном в интеллект. Отсутствовала бы животная сила. Животная сила есть у крестьянина — он должен непрерывно принимать решения — и у рабочего, который, как маленький пролетарий, бросаемый туда-сюда, узнает жизнь с другой стороны. Если у этих людей есть еще и голова, то мы имеем воплощение активности. Мы не имеем права позволять нашему высшему обществу закапсулироваться. <…> Эти люди все рассматривают умом, все они анализируют. На этом одном истории не сделаешь. Мне нужны грубые натуры, готовые из узнанного сделать выводы, здоровая, естественная предрасположенность к примитивной стороне грубости, силы воли. Сила сопротивления человека относится к характеру. И прекрасно, если к этому добавляется умственное превосходство»[703].

20 января 1942 г. Гитлер критиковал недостаток шансов на продвижение для рабочих в старой армии: «Кроме невероятно хорошего, в старой армии было и невероятно много устаревшего, из этого родилась социал-демократия, чего бы никогда не произошло, если бы в сухопутных войсках и на флоте все не было сделано для отчуждения рабочего от народа, для того, чтобы его абсорбировать. Он не мог стать ничем. Устройство, которое должно было подействовать опустошительно! <…> И наоборот. Каждый учитель мог автоматически стать офицером. Многие и стали и абсолютно спасовали. Но тут нельзя абсолютизировать! Если кто-то себя зарекомендовал, тогда знаешь, что он способен руководить»[704].

Примерно неделю спустя Гитлер заявил, что сословные предрассудки больше не могут поддерживаться в обществе, «в котором пролетариат состоит из людей, во много раз более высококачественных, как это в целом имеет место сегодня!» Через Школы Адольфа Гитлера и Национал-полити-ческие воспитательные учреждения он хочет сделать возможным, «чтобы самый бедный мальчик мог подняться до любого поста, если у него есть для этого предпосылки». Кроме того, партия заботится о том, чтобы и вне нормальной возможности развития в деловом мире и в мире чиновников были возможности подъема. «Иначе будут восстания. Еврей чувствует напряжение и пользуется им. Должно прийти движение, которое оттолкнет обе стороны: тупых консерваторов и еврейско-большевистских анархистов. Меньше всего можно выяснять у ребенка, какая профессия у отца. Решают исключительно склонность и способность. У ребенка может быть способность, которой не было у родителей. Нужно воспрепятствовать удушению постоянного подъема»[705].

30 января 1942 г. Гитлер обосновал свой взгляд в «философском» контексте: «Мы видим, — аргументировал он, — в любом состоянии и в любое время в этом мире результат никогда не прерывающегося жизненного процесса. И невозможно в какой-то определенный момент сказать: теперь этот процесс развития прекращается. Но в природе всего развития всех вещей заложено, что любая стерилизация этого жизненного процесса должна привести к отмиранию. Напротив, в сути природы заложено, что более толковый поднимается и выделяется, т. е. это значит, что внутри народов надо давать дорогу толковому, что нельзя запирать их общественными порядками, что внутри народов не должно доходить до стерилизации имущественных отношений, что и внутри нужно заботиться о том, чтобы постоянный поток свежей крови шел снизу вверх и чтобы все гнилое, потому что ленивое, должно отмереть, потому что оно вынуждено отмереть, потому что оно созрело для отмирания, и это не следует удерживать»[706].

В застольной беседе 12 апреля 1942 г. Гитлер выразил надежду, что ему удастся путем «перестройки германского школьного образования» добиться успехов в области школьного воспитания, которые намного превзойдут успехи английских колледжей. Для этой цели он распорядился создать Национально-политические воспитательные учреждения, снабдив их в качестве принципа лозунгом: «из всех слоев немецкого населения отобрать и обучить лучших юношей и девушек»[707]. И опять в застольной беседе 21 мая 1942 г. Гитлер рассказывает о трудностях, которые у него были при реализации многих представлений, пока он должен был оглядываться на своих консервативных союзников и президента Германии Гинденбурга. Как часто Гинденбург был вынужден освобождаться от старых взглядов, показывает его замечание при подписании назначения гауляйтера Хильдебрандта рейхсштаттгальтером. Гинденбург тогда пробурчал себе под нос: может этот человек как бывший сельскохозяйственный работник быть довольным, что дошел до депутата рейхстага, и наконец угомониться?![708]

Шёнбаум указал на то, что даже в армии — по-прежнему самом консервативном роде войск — произошла «тихая социальная революция», что «офицерский корпус вермахта… [был] на пути к тому, чтобы превратиться в наименее снобистский за всю германскую историю»[709]. Сам Гитлер приветствовал и поощрял этот процесс: «…если Вы посмотрите на повышения наших молодых офицеров, здесь уже начинается прорыв нашей национал-социалистической народной общности в полном объеме. Больше нет привилегии свидетельства о рождении, нет прежней позиции в жизни, нет понятия капитала, нет так называемого происхождения, нет и так называемого прежнего образования, есть только одна-единственная оценка: это оценка бравого, смелого, верного мужчины, способного быть вождем нашего народа. Действительно рухнул старый мир. Из этой войны возникает скрепленная кровью народная общность, гораздо более сильная, чем та, что мы, национал-социалисты, после мировой войны нашим символом веры смогли передать нации». Германия выйдет из войны «очищенной от стольких предрассудков», и те «господа», которые где-то в тиши, как последний остаток неисправимого прошлого, надеялись «болтовней и брюзжанием», может быть, однажды пережить новую утреннюю зарю их «классового мира», потерпят жалкое кораблекрушение. «Мировая история отодвинет их в сторону, как будто их вообще никогда не было». После войны, обещал Гитлер, «для каждого отдельного соотечественника по-настоящему откроется дорога, какую только могут открыть его прилежание, его смелость, его способность и безотказность!»[710] В своей ежегодной речи памяти 8 ноября 1942 г. Гитлер подчеркнул, что национал-социализм «устранил все препятствия». Так же как в партии каждый может занять любой пост, если он имеет способности, так же как для беднейшего немца теперь открыта любая, даже высшая, государственная должность, «так же это и в вермахте, притом теперь не только теоретически или как сделанное кое-где исключение, нет, на практике это теперь так»[711]. Эти утверждения Гитлера были, конечно, опять преувеличены, так как, несмотря на увеличившиеся шансы на продвижение, в армии определенные барьеры устранялись с промедлением. Например, от претендентов на офицерские должности прежде всего по-прежнему требовали свидетельство о среднем образовании, что было изменено лишь во время войны[712]. Существенно, однако, то, что начатый процесс уравнивания соответствовал желанию Гитлера и поддерживался им. Он однозначно приветствовал, что «этот вермахт от месяца к месяцу становится более национал-социалистическим, как все больше устраняются все привилегии, классовые предрассудки и т. д.»[713] В беседе с вождем голландских национал-социалистов Мюссертом Гитлер сказал 10 декабря 1942 г., что он «решился беспощадно сломать все общественные барьеры в Германии, т. е. не уничтожение так называемых верхних слоев общества, а всего лишь высвобождение возможностей продвижения для всех действительно толковых»[714].

В беседе с регентом Венгрии Хорти 17 апреля 1943 г. Гитлер высказался и по вопросам воспитания. Он заметил, что в Германии у него есть ведущий слой общества, от которого нельзя ожидать, что они дадут своим детям стать ремесленниками или рабочими. Этот ведущий слой пытается, конечно, провести своих детей на ведущие позиции. Национал-социализм, однако, занимается прежде всего детьми из широкой массы, которыми до сих пор интересовалась только католическая церковь для омоложения своего клира. Талантливые дети смогли бы тогда попасть на места, ранее занятые евреями. С помощью последнего замечания Гитлер хотел — главная цель этой беседы — убедить Хорти в необходимости и практической возможности действий против евреев в Венгрии и объяснить ему, в противоположность разным опасениям, что все и без евреев будет идти своим ходом[715]. 30 января 1944 г. Гитлер заявил, что на первом месте среди всех дел национал-социалистической революции несомненно стоит бережная и упорная перестройка прежнего классового государства в новый социалистический организм как народное государство. То, что в этом государстве каждый молодой немец независимо от его рождения, его происхождения, его имущества, положения его родителей, «так называемого образования» и т. д. только собственной заслугой может стать всем, является «одним из решающих дел национал-социалистической революции»[716].

Выступая перед генералами и офицерами 26 мая 1944 г., он назвал повышение социальной мобильности путем к решению социального вопроса и вновь сослался в этой связи на пример католической церкви, которая постоянно набирает своих священников из народа. Потом Гитлер продолжил: «Так я сначала решу социальный вопрос, внеся в руководство социально укорененный в невероятно широких слоях элемент. А во-вторых, я решу его и тем, что составлю этот руководящий слой из лучших, активнейших людей и тем самым заранее лишу широкую массу возможных зачатков контрреволюции; но прежде всего тем, что она увидит, что это государство не классовое государство»[717]. Имеет некоторое значение, что у народа есть убеждение, «что руководство формирует себя совершенно из всего народа», что каждый, кто способен, может стать всем, «что ему не создают еще и дополнительные трудности из-за его рождения, а напротив, что ему при этом еще и помогают со стороны государства»[718].

«Благословенные последствия в Германии имело то, — заметил Гитлер в разговоре с венгерским премьером Стояи 7 июня 1944 г., — что мы смену офицерского корпуса и экономики берем из народа». В Германии, по словам Гитлера, 66–67 % офицерского корпуса из народа. В качестве примера он опять сослался на католическую церковь, где даже крестьянский мальчик может стать кардиналом. Принципом должно стать, что ценные части старого слоя сохраняются, но постоянно дополняются снизу[719].

В конце июня 1944 г., выступая перед руководителями военной промышленности, Гитлер указал на то, что он устранил в Германии классовую борьбу. Это мыслимо, однако, лишь при условии, когда рабочий убежден, что его в обществе не дискредитируют «и что его ребенок, так же примерно, как ваши, может стать всем, если у него есть способности; вот что является решающим». Примечательно, что Гитлер делился этими представлениями с ведущими хозяйственниками, а не, скажем, на первомайских мероприятиях или в так называемых «рабочих речах». И здесь, где он вряд ли мог вызвать этими высказываниями особую эйфорию или добиться пропагандистского эффекта, Гитлер признался: «Меня никогда не заботило, откуда он [талант. — Р. Ц.], как его зовут и кто он, кто были его отцы, его деды, есть ли у него родословная или нет у него родословной, ладно, есть у него состояние или нет, или так называемое образование, или ест он ножом или вилкой — на это мне наплевать. Если он это может, тогда это и решает»[720]. Конечно при условии, что речь идет о представителе отгороженной «немецкой народной общности», а не, например, о еврее. Но это Гитлер мог и не добавлять, поскольку для него это было само собой разумеющимся.

Мы привели в этой главе многочисленные цитаты[721], чтобы, во-первых, доказать, какое огромное значение концепция «равенства шансов» имела в программатике Гитлера и, во-вторых, чтобы показать преемственность этих его взглядов на протяжении 25-летнего периода. В завершение мы хотим привести слова Отто Дитриха, который, благодаря своей деятельности в качестве рейхпрессешефа Гитлера с 1933 по 1945 г., был очень точно информирован о его взглядах и представлениях. «Развиваемая Гитлером социалистическая идея, — пишет он в своих мемуарах, — исходила из вопроса: с помощью какой системы могут быть лучше всего установлены социальная справедливость и гармония экономических интересов между людьми, которые по самой природе имеют неравное обеспечение и неравные задатки? Ответ Гитлера гласит: с помощью социалистического принципа результата, т. е. установления равенства условий в экономическом соревновании, обеспечивается самое справедливое и в то же время самое экономное решение. Поэтому он требовал равных шансов для всех, устранения всех привилегий по праву рождения, сословия и монополии на образование имущих, поэтому он требовал устранения незаработанных доходов, „уничтожения процентного рабства“ и свержения с трона золота как „экономического фактора без произведенной работы“». В другом месте Дитрих пишет: «Этому созданному революцией „бесклассовому народному государству фюрера“ Гитлер хотел обеспечить вневременное значение за счет функционирующей системы перманентного отбора руководителей. С этой целью для стремящихся из широкой массы к руководству должны были быть убраны с дороги все барьеры преимуществ рождения и собственности. В этом государстве должна была царить лишь одна монополия: достижение! Непрерывно и беспрепятственно должны были врастать в руководство и пульсирующую жизнь нации лучшие и вечно юные силы из народа, чтобы не только обеспечивать стабильность государства, но и гарантировать его постоянный прогресс и его максимально возможное развитие»[722]. В этих рассуждениях Гитлера отчетливо выражена суть его взглядов. Традиционные привилегии и классовые барьеры надо убрать, чтобы открыть представителям низших социальных слоев — особенно рабочим — путь к социальному подъему. Все это, естественно, не в смысле концепции максимально возможного раскрытия индивидуума, а оптимальной пользы для «народной общности». Гитлеру был безразличен индивидуум как таковой. Важен он был лишь своей функцией и своей пользой для немецкой народной общности, а для нее, по мнению Гитлера, было бы лучше всего, если бы все традиционные классовые барьеры были устранены и всем «соотечественникам» была предоставлена возможность участия в понимаемой в социал-дарвинистском смысле борьбе за социальный подъем. С другой стороны, неверно, конечно, когда Дитрих пишет, что в государстве должен был царить исключительно принцип результата. Ведь, во-первых, признавался только принцип результата представителей германской народной общности, из которой заранее были исключены, даже искоренены, части населения («расово неполноценные», «асоциальные элементы», «цыгане», больные наследственными заболеваниями и евреи), а во-вторых, политический «фанатизм» иногда мог компенсировать отсутствие традиционных предпосылок для обучения и реальных достижений, а лояльность национал-социалистической системе была основой любого продвижения.

3. Отношение Гитлера к основным классам и слоям современного буржуазного общества

а. Буржуазия

Несоциальное поведение, игнорирование рабочего вопроса либо отклонение оправданных требований рабочих

Одним из наиболее частых упреков Гитлера в адрес буржуазии и буржуазных партий было то, что они отвергали оправданные требования рабочих, не имели социальной интуиции либо стремились только к прибыли и игнорировали значение социального вопроса. Когда буржуазия вынуждена делать уступки, то она воспринимает их как «милостыню», а не как естественные права рабочего класса[723]. Социальные реформы, говорил Гитлер 30 ноября 1920 г., народу предоставили «как подарок, как милость, а не как естественное право»[724]. «Одна из глубочайших причин ненависти миллионов соотечественников к этим „верхним слоям“, которые, правда, по нашему мнению, — поскольку мы хотим определять высоту человека не по его денежному мешку, а по его характеру, — являются, по большей части, самыми низкими, заключается в том, что этим миллионам права, которые они могут требовать, будучи соотечественниками и по крайней мере во время войны признанными гражданами государства, в которых нуждаются, подаются как „милость“. Всю моральную развращенность нашего сегодняшнего общества показывает, однако, и то, что оно не уясняет себе, какое разлагающее воздействие такого рода „благотворительность“ должна оказывать на действительно безвинно бедного»[725].

Гитлер упрекал буржуазию в «глупости, высокомерии и бессовестности», потому что она скорее отдала миллионы германских рабочих «международным еврейским банкирам и биржевикам», вместо того чтобы «слезть с воображаемого трона и, признав оправданные социальные требования людей, протянуть работающему руками свою братскую руку»[726]. В подготовленном 22 октября 1922 г. меморандуме он писал: «В течение пятидесяти лет германская буржуазия не осознавала свое обязательство перед широкой массой и безвольно предоставила этот народ руководству чуждых элементов»[727]. У правых партий, заявил Гитлер 21 ноября 1922 г., временами «не оставалось ни малейшего сочувствия к рабочему»[728], они не сумели «учесть социальное течение времени»[729]. «Тяжелой виной буржуазии» — заявил он 26 февраля 1923 г., — «является то, что она не относилась к рабочему ручного труда как к равноправному соотечественнику, и прежде всего сопротивлялась любому сокращению чрезмерно продолжительного рабочего времени»[730].

24 апреля 1923 г. он вновь резко критиковал буржуазию, поскольку она игнорировала справедливые требования рабочих: «И тогда уже объевреенная буржуазия стала сопротивляться требованиям широкой массы об улучшении жизненных условий. <…> Не будь безграничной глупости нашей буржуазии, еврей никогда не стал бы вождем германского рабочего движения. К глупости добавилась гордыня, т. е. „порядочный слой“ счел ниже своего достоинства спуститься к „плебсу“. Миллионы германских соотечественников не оказались бы отчужденными от своего народа, если бы руководящие слои о них позаботились»[731]. И в «Майн кампф» Гитлер упрекал буржуазию, которая «бесчисленное количество раз самым неловким, но и самым аморальным образом сопротивлялась даже общечеловеческим оправданным требованиям» и из-за этого стала виновной в политизации профсоюзного движения. Буржуазия бросила рабочих в объятия социал-демократии, отклонив все оправданные социальные требования. Гитлер писал о «безумном образе, которым буржуазные партии выступали против любого требования социального характера. Просто тупое отклонение всех попыток улучшения условий труда, защитных приспособлений у станков, запрета детского труда, а также защиты женщины хотя бы в те месяцы, когда она носит под сердцем будущего соотечественника, тоже помогло социал-демократии, которая с благодарностью подхватывала каждый такой случай жалкого образа мыслей, загнать массы в сеть. Никогда наша „политическая“ буржуазия не исправит то, как она нагрешила». Профсоюзы возникли как необходимые организации по защите рабочих, чтобы помочь им в их борьбе за существование, которую они должны были вести из-за «жадности и близорукости многих предпринимателей». Буржуазия, «ослепленная денежными интересами», создавала тяжелейшие препятствия на пути этой борьбы и не только сопротивлялась, но и часто фактически саботировала «все попытки сокращения бесчеловечно продолжительного рабочего времени, прекращения детского труда, обеспечения и защиты женщины, улучшения санитарных условий в мастерских и квартирах»[732].

В одной из речей 15 июля 1925 г. Гитлер упрекнул буржуазию в том, что она шестьдесят лет не заботилась о широкой массе народа[733]. 16 декабря 1925 г. он сказал, что с рабочими обращались, «как с пятым колесом в телеге», и не заботились об этом лишенном политических прав и экономически «чрезвычайно плохо обеспеченном» сословии, да буржуазия «вообще не понимала» рабочего. «Не поняли, что, например, перенос рабочего времени — которое на селе еще могло быть естественным — в интенсивность наших современных фабричных предприятий поставит нас неизбежно в течение нескольких десятилетий перед простым вопросом. А именно: вы отказываетесь отныне от здорового тела народа или нет?» «Наши буржуазные партии, к сожалению, позволили довести себя до того, что встретили борьбу этого четвертого сословия исключительно за существование властными политическими средствами для подавления требований, которые сами по себе не могут даже рассматриваться как социальные, а представляют собой чисто человеческие проблемы. Если сегодня почитать, какие неслыханные речи произносили когда-то консервативные и так называемые национал-либеральные партийные лидеры по примитивнейшим человеческим вопросам, если узнаешь бессмысленные точки зрения, которые против них выдвигались — всегда под красивые рассуждения, что речь идет о хранении высших национальных ценностей, — то можно понять, почему марксизм смог охватить и интернационализировать эту широкую массу». Буржуазия «как сумасшедшая сопротивлялась даже социальным требованиям смешного размера», не будучи в состоянии им помешать, и благодаря «несостоятельности буржуазных партий в социальном отношении» возникло марксистское рабочее движение[734].

Гитлер упрекал буржуазию за выступление против оправданного требования о сокращении рабочего времени: «Всегда была одной и той же позиция германской буржуазии, которая выступала против всех попыток реформ и полагала, что может повернуть время вспять. Несколько лет назад у горняков был 9-часовой рабочий день, и они хотели сократить его до 8-часового. Вся буржуазная пресса полагала, что это невозможно. Когда же горняки забастовали, пришло озверение. Я хорошо знаю, что тогда сотни тысяч таких буржуа тоже кричали, но только потому, что не знали, о чем шла речь. Если бы они побыли под землей 8 часов, нет, только 4 часа, тогда они сказали бы, нет, это выдержать нельзя»[735]. «Только не думайте, что быть национальным — это когда, с одной стороны, не видят этот пролетариат, и если когда-нибудь встречаются с одним, как это делала наша германская буржуазия, то отодвигаются, чтобы не запачкаться маслом или грязью, и потом говорят, это сделал немецкий труд, немецкое трудолюбие». На праздники буржуазия о нем вспоминает, но человека она забыла, о нем она не заботилась. Правда, сделали социальное законодательство, но только чтобы предотвратить возможную революцию, «но чего-то не хватало, и масса это точно чувствовала, а именно сердца внутри и души внутри»[736].

21 марта 1928 г. Гитлер спросил, хотят ли навсегда и навечно сохранять состояние «изоляции германских рабочих». Если это так, то германская интеллигенция может сойти с политической сцены, «так как у нее больше нет миссии. В этом мы упрекаем буржуазию, что она дала загнать себя в этот классовый угол и десятилетиями не понимала проблему четвертого сословия, пока это сословие не попало в руки другой интеллигенции. Сегодня германская буржуазия скулит: кто в этом виноват? Вы сами, вы были рады, когда эта широкая масса не имела к вам никакого отношения. Только во время выборов вы хотели получить ее голоса»[737].

Гитлер упрекал буржуазные партии в том, что они не видят, какое это «безумие» — полагать, что достаточно выплачивать миллионной армии безработных только пособие по безработице, а в остальном можно ее не замечать. Это и есть «политическая буржуазная мудрость»: «Эти люди не видят, как они когда-то не увидели, что в их промышленностях образовалось четвертое сословие, которое представляет политическую силу и хочет получить свое выражение в политической жизни. Так и сегодня они не видят, что образуется пятое сословие, которое надо понять»[738].

«Судьбоносным часом» буржуазных партий, заявил Гитлер 24 февраля 1930 г., было то, «что они не сумели вырвать четвертое сословие, которое медленно росло и сначала было только сословием, профессией, из фабрик и вставить его в свой политический мир, не сумели стать вождями этого рабочего класса, а в своем частью убогом высокомерии, жалком незнании и чувстве превосходства, которого никогда не было, смотрели на него сверху вниз. <…> Это страшная судьба, с этого момента начинается упадок нашего буржуазного партийного мира»[739]. В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» Гитлер обозначил свою позицию по поводу проходившей тогда забастовки металлистов. Тем, что политические партии германской буржуазии десятилетиями «принципиально выступали против почти всех экономических требований рабочих», они в конце лишились всякого влияния на рабочий класс. «Какой-нибудь буржуа, который со столь же неумным, сколь и несправедливым возмущением осуждает стремление рабочего к улучшению своего экономического положения, может быть, сразу начал бы думать иначе, если бы на него хотя бы на три недели взвалили тяжесть, которую требуют от другого. И сегодня имеются еще бесчисленные буржуазные элементы, которые с огромным возмущением осуждают требование заработка в десять марок в месяц и, в особенности, активную поддержку его как „марксистское преступление“, но, не входя в положение, встречают требование так же ограничить безмерные прибыли отдельных лиц»[740].

И после захвата власти Гитлер по разным поводам говорил о вине германской буржуазии, загнавшей пролетариат в руки марксизма отклонением всех социальных требований рабочих[741]. В речи к 15-й годовщине путча он объявил решающей причиной классового раскола «социальный и общественный провал нашей буржуазии». Он прекрасно может понять, что тогда «рабочий слишком легко мог ошибиться в выборе своего места. Ведь места для него и не было. Буржуазный мир и не понимал его, и вообще не намеревался привлечь его к себе. <…> И в обществе раскол был невыносимый. Высокомерие и сословная спесь так владели тогда одной из сторон, что было неудивительно, когда на другой наконец выступило классовое сознание»[742]. Это высказывание показывает, что Гитлер возлагает ответственность за классовый раскол на буржуазию, а не на рабочий класс. Пролетарское классовое сознание было для него понятной реакцией на высокомерие и сословную спесь буржуазии, отклонявшей любые оправданные требования рабочих. Еще в статье, опубликованной Гитлером в «Иллюстрированном наблюдателе» 8 марта 1930 г., он возлагал ответственность за возникновение классового раскола на буржуазию. Гитлер заявил, что экономическая жизнь приносит с собой известное членение на профессии и сословия, но это разделение остается «невредным», пока оно выражается лишь в различающихся экономических интересах. Лишь когда это членение приводит к «политическому раздиранию нации» или даже к возникновению «мировоззренческой пропасти», можно говорить о «тяжелом и, при некоторых обстоятельствах, смертельном зле». Буржуазия приняла «экономически члененную массу и оставила политически разорванный народ. <…> Этот факт она не может ни отрицать, ни убрать из мира. Слово „буржуазия“ само стало классовым понятием. Поднимающееся, сначала лишь экономически выраженное, четвертое сословие медленно стало полной противоположностью»[743].

И в своих застольных беседах Гитлер резко нападал на буржуазию, виня ее в возникновении марксизма и распространении коммунизма. 2 августа 1941 г. он сказал: «Не удивляет, что коммунизм в Саксонии имел свой самый сильный бастион и что мы только очень постепенно завоевали саксонских рабочих, как и то, что они теперь относятся к самым верным: тамошняя буржуазия имела прямо-таки идиотскую наглость. В глазах саксонской экономики и мы были коммунистами; кто выступает за социальное равенство массы, тот большевик! А как нагрешили с саксонским домашним трудом, невозможно себе представить. Это была плутократия, как сегодня в Англии. В Саксонии вермахт констатировал уже постепенный распад народного материала. Я не упрекаю ни одного из маленьких людей за то, что он был коммунистом; в этом я могу упрекать только интеллектуала: он знал, что для него нужда была средством для цели. Когда смотришь на эту буржуазную шваль, до сих пор краснеешь. Масса шла путем, который только и был возможен. Рабочий не участвовал в национальной жизни: на открытие памятника Бисмарку, например, или спуск судна на воду еще никогда не приглашали рабочую делегацию, видны были только цилиндры и униформы. Для меня цилиндр идентичен буржуазии»[744].

Жажда прибыли, «материализм»

Гитлер, будучи убежденным сторонником примата политики над экономикой[745], упрекал буржуазию в том, что все ее мышление «материалистично», т. е. направлено только на экономические интересы. «Это рок нашей буржуазии, — заявил он 6 марта 1927 г., — что она путает свою жажду прибыли и свою социальную спесь с национальной моралью»[746]. 26 марта 1927 г. он с упреком заметил, что у буржуазии нет оснований жаловаться на то, каким «заматериализованным стало наше время». Сама эта «заматериализованность» скорее вина буржуазии: «Наверху знают только одного бога. Он называется материальная жизнь. И он говорит: экономика — это всё»[747]. В своей «Второй книге» Гитлер писал: «На самом деле и германская буржуазия, а с нею и так называемые национальные объединения думают только об экономической политике. Производство, экспорт и импорт — вот лозунги, которыми жонглируют и от которых ожидают счастье нации в будущем»[748]. Вагенеру Гитлер заметил, что «верхние 10 000» одержимы «вещизмом, жадностью и покрывающим все это экономическим эгоцентризмом»: «Все их мышление и стремление концентрируется только на том, что в их книгах стоит под чертой, и во внешней демонстрации их владения земными благами. Меня охватывает отвращение, печальное презрение, когда я вижу жизнь и поведение этих людей!» В разговоре с Вагенером весной 1932 г. Гитлер сказал, что промышленники, владельцы шахт и крупные экономические предприниматели знают вообще только свой дух наживы. „Отечество“ для них лишь слово»[749].

Если рабочие требуют более высоких зарплат, буржуазия либо буржуазная пресса обвиняет их в «материализме». Гитлер возвращал этот упрек буржуазии. Если буржуа говорит, что народ склонен к «материализму», тогда он ему отвечает: «Ты таков в первую очередь. Какой у тебя идеализм. Как часто я слышу на наших экономических сессиях бог знает какие высказывания, я знаю точно, что вы не были бы готовы ни к малейшей жертве. Каждый маленький штурмовик готов отдать жизнь за свой идеал, ты сверху не видишь вообще никаких идеалов, дражайший друг, ты удивляешься, когда другой дает такой же ответ, я живу только зарплатой [sic!], на свободе и т. д. Тогда ты говоришь, ах ты, материалист. Да, мой милый, вы ведь строите идеализм сверху вниз»[750]. Эти упреки возвращались и в застольных беседах. Так, 24 января 1942 г. он сказал, что буржуазия становится «героической, когда ей наступают на денежный мешок», поэтому он надеется, что в Англии («с точки зрения капитала богатейшей стране мира») проложит себе дорогу направление, которое скажет: в Европе мы ничего не можем выиграть, у нас еще 16 миллиардов долгов от старой войны, добавились еще новые на 200 миллиардов[751]. 1 апреля 1942 г. он критически заметил, что германские послы, например в Японии, в основном бывают лишь в крупных торговых домах, поскольку там «так же, как у нас, торгаши оценивают все с точки зрения опасностей и рисков, грозящих их портмоне»[752].

Критика буржуазного национализма

Гитлер критиковал буржуазию за то, что она отождествляет свои эгоистические классовые интересы и интересы прибыли с национальными интересами. Когда буржуазия говорит о «национализме», она на самом деле имеет в виду только свои собственные экономические классовые интересы. Буржуазия, приводил он, например, свои аргументы 6 марта 1927 г., дала понятию «национальный» «совсем особенное значение», и это значение «такое зауженное и несерьезное, что миллионы людей не в состоянии понять это национальное понятие». Буржуазия называет себя национальной, а масса полагает, что это понятие идентично «асоциальному убеждению». «Тот человек не националист, который говорит: я пою песню о Германии „Германия превыше всего“, а потом вырабатываю свою прибыль, а на следующий день встаю, потому что возле меня сидит какой-то грязный тип, не снявший свою синюю робу, я не могу сесть рядом с ним. Германия превыше всего! Дорогие друзья! Самый страшный враг нашего национализма — это жажда прибыли, с одной стороны, и сословная спесь, с другой стороны». Национализм не должен быть врагом «человеческих прав собственного народа» (Гитлер имел в виду социальные права), а должен «быть самым большим борцом за них во всех сферах»[753]. 23 марта 1927 г. Гитлер подчеркнул, что быть национальным не значит «бороться за неторопливость одной части народа и за существование нынешнего состояния». Те не национальны, кто «за вином кричат ура и поют песню о Германии, в то время как рядом стоят безработные или страдающие от недоедания рабочие выходят с фабрики»[754]. 26 марта 1927 г. Гитлер дистанцировался в одной из речей от буржуазного понимания «национализма»: «Пролетария отталкивает от буржуазии его понятие национального. Они говорят, эти националы не заботились о нас, разве что на выборах, тогда мы подходили, а так мы были чернь, в обществе они нас не замечали, презирали, плевали на нас сверху, мы могли лишь как-то перебиваться в нищете, а под конец могли иметь лишь честь защищать отечество — посмотрите на них, этот национализм мы отвергаем! Мы тоже! Это не национализм, германская буржуазия понятия не имела, что означает слово „национализм“. Она, по сути дела, не понимала под этим ничего иного, кроме как государственное, и, как правило, еще и династическое, и еще экономическое понятие, но не народное»[755].

В речи 6 апреля 1927 г. о «Национализме и патриотизме» Гитлер сказал, что буржуазная политика сделала в нижних слоях слово «национальный» ненавидимым, «потому что это понятие здесь совпадает с партийными структурами, которые в принципе выступали против нового сословия [рабочих]. Представление мельчайших сословных интересов было тождественно национальной идее и выдавалось за национальную политику. Этим и начался рок в немецком народе, что сегодня 15–16 миллионов категорически отвергают национализм, поскольку он тождественен представительству интересов определенных буржуазных партий, то есть определенных групп, а не всего немецкого народа»[756]. 26 июня 1927 г. Гитлер отграничил себя от буржуазного национализма и подчеркнул, что национал-социалисты «не имеют ничего общего с криками ура ушедшей монархии, ничего общего с песнопениями, а наше национал-социалистическое движение есть не что иное, как осознание величия народа. Я националист не потому, что выступаю за какое-либо сословие, я полностью являюсь им, если выступаю за весь народ. Для нас решающее значение имеет не величина класса и сословия, а величие всего народа»[757].

Намекая на буржуазию, Гитлер заметил 6 августа 1927 г.: «В народной общности они видят не что иное, как договор перестрахования для рентабельности собственного предприятия. Как многие поняли истинное значение понятия „народ“ и понятия „национальный“? Сколь многие стоящие справа люди уже поняли, что весь прежний национализм был внешним, что нет национализма без обязательств перед народом, что не национально, если распевают националистические песни и смотрят, как народ медленно погибает, например, из-за антисанитарных условий. Сколь многие поняли, что национализм предполагает нечто, чем можно гордиться, и что невозможно гордиться загнивающим народом. Сколь часто я езжу по Тюрингии и Саксонии и вижу это опустившееся человечество, этот жалкий пролетариат, выращенный в самых недостойных человека условиях, и вижу эти истощенные фигурки детей, столь же часто я осознаю, какой грех был здесь совершен, и я спрашиваю себя, почему над этим никогда не ломали голову»[758].

Гитлер критиковал «буржуазное понятие о мире», в котором национализм привязан к «экономическим представлениям», «династическим понятиям», «представлениям о легитимности» и «понятиям классов»[759]. Националистом может быть лишь тот, заявил он 18 октября 1928 г., кто не хочет принадлежать какому-нибудь классу, а всего себя концентрирует на «понятии нации как таковой», на всем народе. Тем самым «понятие „национальный“ отделяется от всех внешних воплей ура, от всех определенных экономических взглядов и т. д.»[760]. Понятие «национальный», сказал Гитлер 6 марта 1929 г., в старой Германии «было слишком связано с тысячью второстепенных вещей, которые первоначально вообще не имели ничего общего с этим понятием». Оно уже снизилось до «классового понятия» либо до «экономического понятия[761]. Тот факт, что понятие «национальный» стало не общим достоянием германской нации, а разделяющим лозунгом, объявил он в манифесте имперского партсъезда 1928 г., вовсе не вина только марксизма. В той же мере виноваты прежние национальные партии, «которые не сумели извлечь это слово из маленького поля зрения сословных и экономических интересов и предпочли дать нации погибать, вместо того чтобы создать социальные предпосылки для укорененного всеобщего национализма путем даже часто небольших уступок». Это «пренебрежение социальными обязанностями, мотивируемое экономическими необходимостями», позднее привело к крушению империи и экономической катастрофе[762]. В речи 5 ноября 1930 г. Гитлер объяснил, что, если понятие «национализм» связывается с верой в монархию, в определенный общественный порядок или определенный экономический порядок, тогда его делают «нестерпимым… для сообщества», тогда это понятие никогда не сможет стать несущим фактором для сообщества нации[763].

В главе VII.2 мы покажем, как определял понятие «национализм» сам Гитлер. В нашем контексте решающее значение имеет его упрек буржуазии, которая отождествила собственные эгоистические экономические интересы с национальными интересами и этим скомпрометировала понятие «национальный» в глазах широкой массы.

Буржуазные партии: отсутствие мировоззрения, борьба только за парламентские места

Гитлер придавал решающее значение мировоззренческому направлению политики. Как мы уже видели в главе 11.3 («Понятие революции у Гитлера»), он строго различал партии и движения с основательным мировоззрением, к которым он, кроме своего собственного движения, относил, по сути, лишь коммунистов и итальянских фашистов, и партии, не имеющие никакой мировоззренческой основы. У буржуазии и буржуазных партий не было, как он часто заявлял, ни идеи, ни настоящих программных целей, ни мировоззрения. Поэтому они, с его точки зрения, были совершенно неспособны бороться с марксизмом, поскольку, как он сказал 14 октября 1923 г., «марксизм нельзя устранить административным запретом, а мировоззрение, и речь идет именно о нем, можно устранить, дав массе другое мировоззрение. Я могу отобрать у народа его бога только тогда, когда смогу дать взамен нечто полноценное»[764]. Так, Гитлер полагал, что социалистические законы Бисмарка должны были потерпеть неудачу уже потому, что «жадно всосанную миллионами идею нельзя разрушить насилием, если меч не является одновременно носителем новой воспламеняющей идеи»[765]. Не удастся «отобрать у народа ложного идола марксизма, не дав ему лучшего бога. Поэтому социалистические законы Бисмарка могли лишь провалиться, раз не удалось заполнить вакуум, который должен был возникнуть после сокрушения марксизма. Ибо надеяться, что освобожденному от марксизма, то есть от пролетарской классовой точки зрения, рабочему классу не останется ничего другого, кроме как поспешить вступать в ряды буржуазных партий, то есть других классовых или общественных организаций, может, видит бог, только политический младенец»[766]. Эту же мысль — что мировоззрения никогда нельзя устранить лишь государственными средствами принуждения, а только другим мировоззрением — Гитлер повторил и в различных местах «Майн кампф»[767]. А буржуазию он упрекал в том, что она вообще не представляет либо не имеет «никакого мировоззрения»[768].

Уже в ранних речах Гитлер высмеивал буржуазные партии, поскольку они боролись не за великую идею, а за министерские кресла: «А партии справа? Их единственное устремление, их высшая цель — это обшарпанные кожаные министерские кресла. Украситься обращением „ваше превосходи-тельство“, засесть однажды там, чтобы никто не имел право на тебя напасть, не подвергаться больше никакой критике под крышей закона о защите республики — вот цель всех их желаний!»[769] В речи 16 декабря 1925 г. Гитлер спросил: «За что борются эти буржуазные партии? Они борются за новую хорошую выборную погоду, за успех на выборах, то есть за парламентские места, и тем самым их программа не что иное, как предвыборный лозунг. То, что в виде буржуазных партий стоит перед нами, если не считать разделяющее наименование „буржуазный“, уже потому не может выступить против марксистского мировоззрения, что сами эти партии — действительно всего лишь партии, борются только за партийные цели и не воплощают никакого мировоззрения»[770].

11 сентября 1926 г. Гитлер объяснил, что когда марксизм как мировоззрение преследовал цель, которая в далеком будущем рисовала людям рай, «буржуазный мир как таковой не мог предъявить никакого образа будущего». Поэтому буржуазные партии не могли дать своим собственным сторонникам образ, достойный и стоящий того, чтобы отдать последние силы.

Они боролись только за успехи на выборах, они знают «одну-единствен-ную политическую программу, и она гласит: „иметь право на участие“, вот именно, иметь право на участие любой ценой, даже ценой любого бесстыдства, сегодняшний буржуазный мир больше не знает ни одной политической цели, которая поднималась бы над попыткой участвовать, в том числе участвовать в обмане нашего народа»[771].

Германская буржуазия, говорил Гитлер 26 марта 1927 г., не имеет программы, не имеет мировоззрения. Борются только, «чтобы иметь возможность участвовать в управлении, чтобы подойти к кормушке и смочь что-нибудь съесть». Буржуазные партии не могут предъявить ничего, кроме лозунгов о «спокойствии и порядке»[772]. В своей «Второй книге» он пишет, что «буржуазный мир» не имел «никогда собственной идеи, но зато безмерно много самомнения и денег. Но одним этим нельзя победить мир или построить другой. Поэтому период буржуазного времени правления будет столь же коротким, сколь и неприлично жалким»[773]. Если посмотреть на буржуазные партийные программы 1918–1919 гг., можно только сказать: «Прямо-таки жалкие». Тут победило мировоззрение, а противники выставили «крошечную, малюсенькую, поверхностную программу дня»[774]. По сути дела, заметил Гитлер 24 февраля 1929 г., национальная оппозиция с 1918 г. уже не представляла собой «ничего, кроме голой завистливой борьбы за парламентские стулья и министерские посты». Буржуазные оппозиционные партии 1918–1919 гг. «не имели никакой хоть как-то относящейся к будущему цели»[775]. В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» Гитлер критиковал 12 октября 1929 г. «внутреннюю половинчатость и отсутствие какой-либо ценности одного общественного класса, т. е. буржуазии, все мышление которого определяется утилитарными точками зрения и который, соответственно, принципиально отрицает и отвергает все принципы»[776].

По сути дела, Гитлер был убежден в превосходстве марксизма над буржуазией. Если буржуазные экономические партии не могут повредить марксизму, писал он 20 ноября 1929 г. в «Народный наблюдатель», то это только естественно. «Буржуазия действительно не имеет, черт побери, никаких оснований высокомерно смотреть на пролетария сверху вниз. Несмотря на отравление его мозгов марксизмом, он политически не настолько оглуплен, как большая масса германской буржуазии. В качестве основы своих политических действий он имеет, правда, ненормальное, но все же мировоззрение, в которое он верит. Если бы сегодня под влиянием каких-то обстоятельств половина всех сторонников убежала от марксистских партий, то и тогда едва ли даже один процент пришел бы в буржуазный лагерь! Это вдохновляет сегодня действительно разве что самых-самых слабых. Я понимаю внутреннее отвращение каждого социал-демократа и каждого коммуниста к буржуазным партиям. И не будь я национал-социалистом, то, поскольку я не могу быть марксистом, я не смог бы принадлежать вообще ни к какой партии!»[777]

Тремя днями позже Гитлер опубликовал статью в «Иллюстрированном наблюдателе». В ней он заявил, что буржуазные партии, которые сами охотно называют себя экономическими, должны были бы развалиться в тот момент, когда появится «первый попавшийся обманщик с экономической программой получше. Мировоззрение у этих партий не играет никакой роли». Главное зло, от которого однажды погибнет мир буржуазных партий, — это «отсутствие какого-либо твердого мировоззрения»[778]. 4 января 1930 г. Гитлер писал — снова в «Иллюстрированном наблюдателе», — что буржуазные партии борются «в лучшем случае только за место у кормушки. Недостаток любой идеи, любого мировоззрения и любого идеала делает их с самого начала неспособными померяться с марксизмом»[779]. В речи на десятую годовщину провозглашения программы 25 пунктов Гитлер резко атаковал буржуазные партии: у них «нет идеалов», они борются только за «спокойствие и порядок, экономическое оздоровление». У них нет целей (кроме восстановления прошлого), а все это результат «нехватки любого мировоззрения»[780].

Из его точки зрения, что у буржуазных партий нет мировоззрения, вытекали важные выводы для его стратегии и тактики. На самом деле он по одной только этой причине никогда не принимал буржуазию — в отличие от марксизма — всерьез как политического противника. Даже во Второй мировой войне он, в конце концов, видел в большевизме именно поэтому намного более опасного противника, потому что он, как и национал-социализм, боролся за мировоззрение, за великую идею[781].

Гитлер полагал, что люди во время кризисов ищут твердых оснований, политической веры. Повседневные проблемы, которыми занимались буржуазные партии, были для Гитлера и его пропаганды вторичными. Он постоянно подчеркивал это в своих речах[782]. Расхожее мнение, что Гитлер говорил то, что масса хотела слышать, и каждому обещал все[783], в таком виде несостоятельна. Напротив. Гитлер отличался от буржуазных партий именно тем, что провозглашал «мировоззрение» и постоянно подчеркивал, что не собирается давать обещания[784].

«Слабость, недостаточная решимость, отсутствие энергии, трусость»

Два понятия составляли для Гитлера безусловно единое целое: «буржуазия» и «трусость». Нет, наверное, ни одной речи и ни одного высказывания Гитлера о буржуазии, где бы она не обвинялась в трусости. Только систематический анализ всех высказываний Гитлера и знакомство с его миром социал-дарвинистских представлений позволяют понять значение и место этого упрека в «трусости».

Сначала можно было бы предположить, что речь здесь только об одном из обычных, эмоционально окрашенных ругательств. Гитлер обвинял буржуазию, например, в «глупости» либо «неспособности»[785], называл буржуазные партии «наивными» и «лишенными инстинкта»[786], «подгнившими»[787], обвинял их в том, что они «готовы на любую подлость»[788], называл буржуазию «ошибкой селекции»[789] и выражал свое «отвращение»[790] и «презрение»[791]в отношении буржуазии.

Упрек в трусости, недостатке энергии и решимости, а также «слабости», встречается, однако, во-первых, гораздо чаще во всех высказываниях Гитлера за 25 лет, а во-вторых, эти упреки имеют другое и весьма важное значение. Чтобы понять это значение, мы должны ввести себя в окрашенный социал-дарвинизмом мир представлений Гитлера, в котором понятия «мужество» и «смелость», с одной стороны, и «трусость» либо «слабость», с другой стороны, играли центральную роль. «Люди, — говорил Гитлер 17 июня 1927 г., — которые выдерживают испытание в борьбе, используют мужество и способности, которыми их наградила природа, они должны жить, а другой пусть умрет»[792]. 5 октября 1929 г. он писал в «Иллюстрированном наблюдателе», что вся жизнь есть не что иное, как «игра ва-банк», уже многие народы погибли от «недостатка мужества» либо от «трусости»[793]. В речи 20 мая 1937 г. Гитлер заявил: «Ибо точно так и есть, сначала в мире есть закон отбора, и кто более сильный и здоровый, тот получил от природы право на жизнь. И это справедливо. Природа не знает слабака, труса, она не знает попрошайку и т. д., она знает лишь того, кто твердо стоит на своей земле, кто продает свою жизнь, а именно дорого продает, а не того, кто ее дарит. Это вечный закон жизни»[794]. 23 ноября 1937 г. Гитлер в секретной речи назвал «мужество» и «смелость» решающими критериями при рекрутировании элиты[795], а 6 сентября 1938 г. он заявил на имперском партсъезде, «что и для политического вождя, а тем самым для всего политического руководства нации твердость характера, сильное сердце, смелое мужество, высочайшая готовность принимать ответственность, беспощадная решимость и самое жесткое упорство важнее, чем мнимое абстрактное знание!»[796]

4 апреля 1942 г. в застольной беседе он сказал, что только «мужественные» и только «самые смелые» могут получить управление государством. «Ибо в нижних слоях народа сама жизнь проводит свой жесткий отбор, так что эти слои могут противопоставить трусливому руководству твердокаменную беспощадность». Твердость характера для него важнее, чем все остальное[797].

В этой связи становится ясно, насколько решающее значение имел для Гитлера упрек в «трусости», который он так часто предъявлял буржуазии. «Трусость» была для него равнозначна непригодности для жизни, недостаток энергии и решимости вел к провалу в жизненной борьбе, понимаемой в социал-дарвинистском духе, а бессилие или слабость неизбежно ведут к гибели. По Гитлеру, это касается и целых народов, как и индивидуумов или общественных классов. Позже мы увидим, что упрек в «трусости» ведет для Гитлера последовательно к выводу, что историческая миссия буржуазии закончена, она не способна к политическому господству и должна уступить его новой элите. Прежде чем мы разберем этот ход мысли, нужно сначала многочисленными примерами показать, как часто упрек «трусливой буржуазии» встречается в его речах, статьях и прочих письменных материалах.

Гитлер обвинял буржуазные партии в «трусливой бараньей глупости»[798]и полемизировал со «всей подгнившей партийной кликой, которая еще и называет себя национальной, а всего лишь труслива»[799]. «Осторожно трусливо», писал Гитлер в письме от 27 октября 1921 г., это лозунг правых партий[800]. 23 января 1922 г. он писал в одной из статей: «Кучка трусливых буржуазных дерьмовых душонок, горланящих ура, а на самом деле дрожащих перед любым уличным хулиганом, готовых каждый второй день встать на какую-нибудь новую почву фактов. <…> Это было буржуазное общество, которое со страхом считало голоса и сидело на мандатах, скулило о демократическом определении нашей судьбы, не уяснив для себя, что в руках трусов даже численное превосходство практически является меньшинством, потому что меньшинство энергии никогда не заботится о большинстве числа, пока меньшинство числа представляет собой большинство энергии». В то время как марксизм «излучал самую жестокую уверенность в победе», буржуазия была одержима «прямо-таки омерзительной трусостью». Поэтому задача национал-социалистов заключается в том, «чтобы прежде всего вести борьбу против невероятной трусости, против слабости, которые вовне почти всегда прикрывались стыдливым словечком о „по-буржуазному благородном“, моральном, в высшей степени приличном и „научно углубленном“ способе борьбы»[801]. Народ распадается, говорил Гитлер 25 октября 1922, на два лагеря, «радикальных левых и трусливую массу буржуазного большинства, которое никогда не может противопоставить свою трусость брутальному насилию левых»[802]. «Буржуазии как касте в себе, без связи с народом, в ее трусости и тупой невозмутимости противостоит сознательный разрушитель, который доводит нас до безумия и хочет безумия уничтожения», т. е. международный марксизм[803]. 24 апреля 1923 г. Гитлер сказал, что правые партии «до крайности лишены энергии»: «Все эти буржуазные партии «несказанно неспособны, лишены энергии и к тому же трусливы в тот момент, когда нация нуждается не в болтунах, а в героях. Итак, с этой стороны ожидать нечего»[804].

Гитлер обвинял буржуазию в трусости и в «Майн кампф». С этой стороны нечего ожидать когда-либо серьезного сопротивления мощной национальной внутренней и внешней политике. «Даже если по известным наглым и близоруким причинам германская буржуазия в час грядущего освобождения будет пребывать в пассивном сопротивлении, как это однажды было в отношении Бисмарка, активного сопротивления при ее признанной и вошедшей в поговорку трусости никогда не следует опасаться». Во многих местах своей книги Гитлер насмехался над буржуазными политическими митингами и собраниями: «Нужно увидеть такое буржуазное собрание, собственными глазами увидеть руководство собрания во всем его бедственном состоянии и страхе! Как часто после таких угроз [с марксистской стороны, а именно разогнать собрание. — Р. Ц.] собрание тут же отменяли. Часто страх был настолько велик, что к началу вместо восьми часов приходили без четверти девять или в девять. Председательствующий затем старался с помощью девяноста девяти комплиментов объяснить присутствующим „господам от оппозиции“, как он и все другие присутствующие внутренне радуются (чистейшая ложь!) посещению людей, которые еще не стоят на их почве, потому что только обоюдному обмену мнениями (с которым он заранее самым торжественным образом согласился) можно сблизить точки зрения, разбудить взаимопонимание и перекинуть мостик. При этом он попутно заверял, что целью собрания никоим образом не является отбить у людей их собственное мировоззрение. Ни в коем случае, пусть каждый будет счастлив на свой собственный манер, но и позволит быть счастливым другому, и поэтому он просит позволять докладчику довести свои рассуждения, которые и так не будут очень длинными, до конца и не предлагать миру и на этом собрании постыдный спектакль внутренней германской братской ненависти. <…> Бррр!» В другом месте своей книги Гитлер пишет: «Трусливая буржуазия была при этом верно оценена марксизмом, и он обращался с нею просто „en canaille“. Ее просто не замечали, зная, что собачья покорность политических образований старого отслужившего поколения никогда не будет способна к серьезному сопротивлению»[805].

В речи о «национал-социализме и культурной политике» Гитлер обвинил буржуазию в трусости перед лицом «еврейского искусства»: «Ибо то, что мы переживаем сегодня, есть капитуляция интеллектуальной буржуазии перед наглыми еврейскими композиторами, поэтишками, художниками, которые потчуют наш народ жалким дерьмом и настолько преуспели, что из-за простой трусости никто больше не решается сказать: это нам не подходит, прочь этот мусор»[806].

В своей «Второй книге», в которой он обосновал отказ национал-социализма от Южного Тироля, он писал: Южный Тироль был «потерян из-за жалкой трусости национально-буржуазных партий и патриотических союзов, которые повсюду бесчестно капитулировали перед террором подлости и низости». Буржуазные партии «в своей вошедшей в поговорку неспособности и своей вопиющей к небесам трусости не только ничего не сделали, чтобы положить конец действиям тех, кто уничтожал немецкое будущее, но и, напротив, неспособностью своего внутри- и внешнеполитического руководства играли фактически на руку этим врагам нашего народа». Он может «тем спокойнее переносить тявканье трусливых буржуазных псов, а также членов патриотических союзиков», что «слишком хорошо знает заурядных трусов из этих несказанно презираемых им образований». В другом месте он пишет, что «буржуазная глупость и непристойная беспринципность, жажда денег и трусость» загнали рабочего в объятья еврейского марксизма[807]. 28 сентября 1929 г. Гитлер писал в «Иллюстрированном наблюдателе», что марксизм есть, правда, «воплощение преступления, но буржуазная система партий есть воплощение трусливой непристойной подлости. Генеральное противоборство с марксизмом немыслимо без окончательного уничтожения трупов буржуазных партий»[808].

В другой статье Гитлер выражает надежду, что во все более широких кругах возникает «убеждение в неспособности нынешнего политического руководства нашей буржуазии, что все больше понимают, как невозможно при нынешних жалких парламентских слабаках спасти нацию от гибели».

«Глупая баранья масса нашей жалкой буржуазии» покоряется марксистскому террору[809].

Когда Гитлер обвинял буржуазию в трусости перед лицом марксизма, то ни в коем случае нельзя трактовать это так, что Гитлер критикует буржуазные силы из-за их податливости перед рабочим движением или справедливыми требованиями рабочих. Правильно обратное. Как мы видели, один из главных упреков Гитлера в адрес буржуазии заключался в том, что она отклоняет справедливые требования рабочих и занимает антисоциальную позицию, выступает против сокращения продолжительности рабочего времени и т. д. Гитлер всегда различал желания рабочего класса и политический марксизм либо коммунизм. Последних он рассматривал как «еврейские агентуры», лишь инструментализирующие справедливые социальные пожелания рабочего класса, чтобы привлечь на свою сторону рабочих, которые — как мы увидим[810] — в отличие от буржуазии воплощали для Гитлера силу, мужество и энергию. В отличие от расхожей марксистской интерпретации Гитлер был противником марксизма и хотел его уничтожить не потому, что он был настроен «враждебно к рабочим», а потому, что был одержим бредовой идеей, что марксизм есть инструмент еврейства для завоевания мирового господства, и прежде всего потому, что он отвергал интернационализм, «пацифизм» и отрицание марксизмом «принципа личности». В остальном же его отношение к марксизму было — как мы покажем в параграфе VII.3.B — вполне амбивалентным, потому что он им — в отличие от буржуазии — во многом восхищался и у него учился.

Это дифференцирование важно, поскольку поверхностное толкование могло бы привести к совершенно ложному выводу, что Гитлер ставил буржуазии в вину трусость перед лицом рабочего класса и хотел побудить ее к более жестким действиям против него. К этому выводу может, однако, прийти лишь тот, кто безоговорочно идентифицирует интересы рабочих с политическим марксизмом и коммунизмом, чего Гитлер — а речь здесь идет исключительно о его самоидентификации и мире его представлений — никогда не делал.

Несостоятелен и еще один отстаиваемый догматичной марксистской теорией фашизма тезис: Гитлер на людях, в речах высказывался критически о буржуазии и выступал с антибуржуазными высказываниями, но исключительно по демагогическим и пропагандистским основаниям. Этот взгляд легко опровергнуть, поскольку Гитлер и в застольных беседах высказывался против буржуазии еще чаще, резче и однозначнее, чем в официальных речах, действительно в первую очередь рассчитанных на пропагандистский эффект. 5 сентября 1941 г. он заявил: «В то время он стал испытывать такое отвращение к трусости и тупости образованной буржуазии, что и теперь, когда буржуазия из оппортунистических соображений бегает за ним, с него хватит. Без его сторонников из народа он [sic!] тогда отчаялся бы в немецком народе»[811]. И в одной из застольных бесед он сказал, что во «времена борьбы» «так стал презирать буржуазию». Если буржуа однажды давал 100 или 200 марок, то воображал себе, «что этим невесть что сделал». Маленькие люди, напротив, действительно приносили жертвы: «Весь день на рабочем месте, ночью в пути ради нас и все время подставляют голову. Политику тогда делала улица, я искал людей без воротничков; буржуа со стоячим воротничком разрушил бы все, что я выиграл». Правда, в буржуазии тоже были фанатики, но: «Буржуа времен нашей борьбы были сплошь всего лишь эстетами»[812].

27 января 1942 г. Гитлер подчеркнул значение «силы» перед просто «духом» и заявил: «Общественный строй, у которого есть только голова, видит себя под грузом своего рода нечистой совести. Когда приходят реальные революции, он не решается выступить вперед, он делает ставку на денежный мешок и трусит»[813]. После отрицательного опыта с буржуазными союзниками, например в 1923 г., он сказал себе: «Никогда больше не буду иметь дело с буржуями!»[814] По поводу позиции буржуазии в еврейском вопросе Гитлер сказал 4 апреля 1942 г. в застольной беседе: «Трусость, имя тебе буржуазия»[815]. А 5 августа 1942 г. он заявил: «Когда я читаю историю фашистской революции, у меня такое чувство, что я читаю историю движения. Та же трусливая и гнилая буржуазия, которая не верила ни во что, избегала любого столкновения, жила в вечной боязни, что может раздражить красных!»[816] Уже во время войны Гитлер часто приводил аналогии с «временами борьбы», причем приравнивал трусливые буржуазные партии к капиталистическим вражеским странам Англии и США, а германских коммунистов — к большевизму: «Так же, как когда-то трусливые, проникнутые компромиссами, партии большевистский мир маневрами загнал в угол, а потом смел их, так сегодня исчезнут все буржуазные государства, чьи глупые представители полагают, что могут заключить союз с дьяволом в надежде, что окажутся хитрее, чем его сатанизм. Это жуткое повторение тогдашнего внутригерманского процесса на гигантской всемирно-исторической сцене нынешних событий»[817].

Приведенные нами цитаты[818] доказывают, какое значение имел для Гитлера упрек в трусости и как последовательно связывал он понятия «буржуазия» и «трусость». Аналогичный характер имеет почти столь же часто выдвигаемый Гитлером упрек в «слабости», «недостатке решимости» и «отсутствии энергии». Эти упреки можно проследить в течение всех 25 лет политической деятельности Гитлера. Вот только несколько примеров: 12 апреля 1922 г. он сказал, что действия правых буржуазных партий «чрезвычайно мелочны, ограниченны, медлительны и робки. Им хотелось бы, но они никогда не находят решимости для большого дела, потому что не понимают величие всего времени»[819]. На стороне буржуазии, писал Гитлер в составленном им 22 октября 1922 г. меморандуме, отсутствует не только осознание глубочайшей внутренней сути происходящей борьбы двух мировоззрений, но и прежде всего «неукротимая решимость, жестокому колоссу власти на одной стороне противостоит поэтому на другой частью самая жалкая недостаточность»[820]. В речи 20 апреля 1923 г., т. е. в ситуации французской оккупации Рура, Гитлер объяснял, что пролетариат сегодня «вовне пацифист, а внутри террорист, буржуа, напротив, хотел бы быть вовне террористом, а внутри пацифистом. От принципиально занявшего внутри позицию пацифиста можно ожидать еще меньше, чем от противоположного. Все они говорят только: „нужно“, — но настрой на действия, на дело отсутствует. Стала ли буржуазия с 1918 г. более подтянутой и напористой? Чтобы дать на это ответ, достаточно только однажды с полупустым желудком прийти в ландтаг. Там ведь сидит элита буржуазии. Все они внутренне стали демократами. Так же, как тогда, они молятся на мертвую кучу мертвой цифры. Они не способны осознать, что необходимо и что нужно сделать. Спокойствие и порядок или единый фронт — это последнее выражение их государственно-политической мудрости. Но этим они разрушают государство. При таком спокойствии и порядке один облапошивает другого, как может»[821]. Для упрека буржуазии в отсутствии энергии, бессилии, слабости и безволии также можно привести разнообразные другие примеры[822].

Чем, по мнению Гитлера, были вызваны эта трусость, слабость, бессилие и отсутствие энергии? Гитлер полагал, что буржуазии, как имущему классу, есть слишком много что терять и поэтому она труслива, непригодна для политической борьбы и неспособна осуществлять политическое господство. Уже в «Майн кампф» Гитлер критиковал Шёнерера, который не понял «чрезвычайную ограниченность воли к борьбе так называемых „буржуазных“ кругов уже вследствие их экономического положения, из-за которого отдельный человек боится потерять слишком много, и это еще больше его удерживает»[823]. Перед «Гамбургским национальным клубом 1919», ярко выраженной буржуазной публикой, Гитлер привел такой аргумент: кто должен хранить материальное имущество, «никогда так легко не бросит свою жизнь на амбразуру, как тот, кто не имеет материального имущества, тот, у кого нет материального имущества, умирает легче, чем тот, у кого есть свое добро»[824]. Марксизм обладает «самым активным человеческим материалом. Активность, смелость и решительность следует искать только в германском рабочем ручного труда, так было во все времена. Как только у человека появилось имущество, меняется его жизненная ставка, он больше концентрируется на то реальное, что есть. Движение, которое хочет реформировать Германию, может привлечь только ничтожную часть германской буржуазии»[825].

С какой последовательностью — или, если угодно, с каким цинизмом — Гитлер доводил эту мысль до конца, свидетельствуют некоторые высказывания конца 1943 — начала 1944 г., когда он обнаружил позитивный аспект разрушения германских городов союзниками. 2 сентября 1943 г. он сказал в беседе с вождем румынского государства Антонеску: «Мнение противников, что Германию можно изнурить и заставить уступить воздушными налетами, — это ложное умозаключение. Имеет место скорее противоположное. Тут вновь обнаруживается, что люди, у которых больше ничего нет, сражаются фанатичнее, чем имущие буржуи»[826].

Зафиксируем сказанное: Гитлер упрекает буржуазию в слабости, недостатке силы воли и решительности, отсутствии энергии и прежде всего трусости. В качестве причины этих качеств он называет владение буржуазией имуществом, тот факт, что этот класс имеет что терять. Мы уже дали понять, что Гитлер — на основе своей социал-дарвинистской базовой философии — с необходимостью должен был прийти к выводу, что буржуазия неспособна к политическому руководству и ее историческая миссия закончена. Был ли Гитлер готов сделать этот вывод?

Неспособна к политическому руководству

В другом месте нашей работы мы опишем представления Гитлера о рекрутировании элит[827]. Здесь же мы должны — поскольку это необходимо в нашем контексте — заранее рассмотреть определенный аспект этих представлений. Гитлер придерживался мнения, что принципы рекрутирования элит в экономической и политической сфере противоречат друг другу, т. е. качества, которые могут быть выгодны для того, чтобы стать крупным руководителем экономики, в политике могут быть не только бесполезны, но даже и вредны. Ошибка капиталистического общественного порядка, по мнению Гитлера, заключается в том, что экономическая элита представляет одновременно и властную политическую элиту.

В области политики, говорил Гитлер 26 июня 1931 г., «экономическое достижение ни в малейшей степени не является критерием или мерилом. Добродетели здесь другие. Этой добродетелью обладает самый маленький фронтовой солдат, позволяющий себя застрелить, в гораздо большей степени, чем крупный фабрикант, который избегает такого жертвования собственным я и уклоняется от него. Для трусов правильным является фабрикант, но для политического руководства нации правилен другой»[828].

В речи перед Германским трудовым фронтом 10 мая 1933 г. Гитлер исследовал существенные причины, приведшие к развитию рабочего движения. В качестве одной из этих причин он назвал классовый характер буржуазного государства, т. е. тот факт, что руководящая экономическая элита стала также определяющей властной политической элитой, хотя для этого у нее отсутствовали все способности: «Эта демократизация привела к тому, что государство сначала попало в руки определенных общественных слоев, которые идентифицировали себя с владением как таковым, с предпринимательством как таковым. Широкий народ все больше ощущал, что само государство больше не является объективным, стоящим над всеми явлениями устройством, что оно прежде всего больше не воплощает объективный авторитет, а что государство само есть исток экономических желаний и экономических интересов определенных групп внутри нации, что и руководство государства оправдывает такое утверждение. Ведь победа политической буржуазии была не чем иным, как победой возникшего по экономическим законам общественного слоя, который со своей стороны не обладал ни малейшими предпосылками для настоящего политического руководства, который прежде всего сделал политическое руководство зависимым от вечно колеблющихся явлений экономической жизни и влияния этой экономической жизни во всех областях влияния на массы, препарирования общественного мнения и т. д. Другими словами: народ по праву чувствует, что во всех сферах жизни происходит естественный отбор, всегда на основе пригодности для данной определенной области жизни, но только не в одной сфере — в сфере политического руководства. В этой области политического руководства вдруг пришли к результату отбора, существование которого связано с совсем другим процессом». Постепенно распространилось мнение, что «принадлежность к определенному, возникшему по экономическим законам, жизненному классу включает в себя одновременно и политическую способность руководить народом. Мы познакомились с результатами этой ошибки. Слой, присвоивший себе это политическое руководство, проваливался в любой критический час, а в самый тяжелый для нации час рухнул самым жалким образом»[829].

На закрытии конференции руководства НСДАП 16 июня 1933 г. Гитлер продолжил развивать эту мысль. Причину, по которой в Германии до сих пор не развился политический вождизм, надо искать в том, «что прошлый век все больше доверял политическое руководство общественному классу, возникшему на основе экономических успехов». Однако политическая способность очень отличается от способностей в экономической сфере. Политическое руководство было возложено на тот класс, «который в силу его чисто экономической обусловленности не только не имел никаких способностей в политической сфере, но и, напротив, постоянно доказывал, что он неспособен именно в этой области». В этом столетии государством почти исключительно руководили на основе принципов, по которым руководят акционерным обществом[830].

К недостаткам исследовательских работ о Гитлере относится то, что они не обращали внимания на эти мысли, имеющие основное значение для мира его представлений, особенно для его критики буржуазии, хотя он ясно излагал их во многих местах. Поэтому в дальнейшем мы будем цитировать Гитлера относительно подробно. В заключительной речи на имперском партсъезде 1933 г. он объяснил: «В тот момент, когда буржуазия как новый слой жизни заявила претензии на политическое руководство нацией и получило его, произошел разрыв в разумно органичном развитии самой важной сферы. Германская буржуазия как общественная субстанция была продуктом отбора, основанного главным образом не столько на политических, сколько скорее на экономических функциях. Либералистическая эпоха, введя деньги и имущество в качестве масштаба определенной оценки, породила в буржуазии общественный слой, отвечающий ее внутренней сути». Для принадлежности к этому классу ничего не решают «героические или доблестные качества». «Даже наоборот: поскольку экономическая жизнь имеет, в основном, больше негероических, чем героических, черт, германская буржуазия также была гораздо менее героической, чем „экономической“». Тут мы имеем точку, от которой протягивается связь с тем, что мы излагали выше: героизм, т. е. мужество и смелость, были для Гитлера, с одной стороны, существенными качествами политического руководства, которых, с другой стороны, по его мнению, совершенно не хватало буржуазии. Поэтому для него было парадоксом, что политическое руководство предлагалось именно тому общественному слою, который отличался трусостью: «Но когда германская буржуазия заявила претензии на политическое руководство нацией, народу в качестве руководства было представлено общество, которое не было для этого рождено». «После того как наше новое общественное образование развилось из экономических функций, способность к политическому руководству ни при каких обстоятельствах уже не предполагалась как непременно идентичная с общественным положением отдельного немца. А это означает: для руководства народом могли быть пригодны люди из низших в экономическом, а стало быть, и в социальном отношении слоев, как и наоборот, многочисленные члены высших по своему экономическому или финансовому положению общественных кругов должны были быть отвергнуты»[831].

Тут круг вновь замыкается ходом мысли, рассмотренным в главе о «равенстве шансов». Здесь, как и во многих других местах, становится ясно: социально-экономических представлений Гитлера касается то, что в целом уже констатировали относительно его мировоззрения Нольте, Йекель и другие: невозможно отрицать внутреннюю логику, непротиворечивость и убедительность развиваемых им идей, как бы их ни оценивать. Во-вторых, можно зафиксировать преемственность комплекса его идей. Так, например, к приведенным выше цитатам можно добавить многочисленные другие, вплоть до речи, произнесенной в 1944 г.[832] Последний вывод Гитлера из всех разработанных предпосылок, т. е. из его взгляда о трусости буржуазии и ее неспособности к политическому руководству и т. д., гласит:

Историческая миссия буржуазии завершена

Еще в «Майн кампф» <1923 г.> Гитлер писал: «Наша нынешняя буржуазия уже перестала иметь какую-либо ценность для любой возвышенной задачи человечества, просто потому, что у нее нет качества, она слишком плоха; слишком плоха не столько из-за — извольте — сознательной низости, сколько вследствие невероятной инертности и всего того, что из нее следует. Поэтому и те политические клубы, которые шатаются туда-сюда под общим наименованием „политические партии“, уже давно суть не что иное, как клубы по интересам определенных профессиональных групп и сословных классов, а их возвышенная задача заключается в максимально возможном представительстве эгоистических интересов». Эти и другие цитаты из «Майн кампф» нередко приводятся в литературе как доказательство антибуржуазной позиции Гитлера. Однако их интерпретируют просто как выражение отрицательного отношения Гитлера к буржуазии, которое может быть истолковано в рамках социальной психологии и обусловлено скорее эмоциями, нежели рациональностью; при этом не анализируется действительное содержание его высказываний в контексте всего его мировоззрения. Например, в приведенных выше цитатах в качестве причины, по которой буржуазия «уже потеряла ценность для любой возвышенной задачи», Гитлер называет ее «невероятную инертность», т. е. ее вялость. Здесь опять-таки замыкается круг его умозаключений: для Гитлера, с точки зрения его базовой социал-дарвини-стской философии, «вялые», «слабые» или «трусливые» индивидуумы, народы, а также общественные классы не имеют права на жизнь, они «не имеют ценности». Интересно, что во всех пассажах из «Майн кампф», в которых Гитлер говорит о конце исторической миссии буржуазии, «слабость и трусость» подаются как причина. То же и в следующей, иногда приводимой в литературе, цитате: «Не знаешь, чего в этом буржуазном мире больше, придурковатости, слабости и трусости или насквозь затасканных убеждений. Это действительно осужденный судьбой на гибель класс, который, к сожалению, увлекает за собой в пропасть и целый народ». Через несколько абзацев Гитлер пишет: «Тогда я до глубины души осознал, что германская буржуазия стоит перед концом своей миссии и не предназначена ни для какой задачи»[833].

Эти места из «Майн кампф» известны; менее известно, что Гитлер высказывался аналогичным образом в десятках других речей и бесед, причем вплоть до 1945 г. Мнение, что буржуазия декадентна, буржуазный общественный порядок созрел для крушения, а буржуазия стоит в конце своей исторической миссии, относится к постоянным элементам его мировоззрения, тем более что оно логически вытекает из определенных предпосылок его мышления и выражалось им независимо от особых поводов или пропагандистских соображений. Ниже следует привести лишь несколько высказываний в этом направлении.

Гитлер диагностировал «постепенный упадок нашего сегодняшнего буржуазного мира»[834] и называл буржуазный мир «явлением прошлого»[835]. В своих речах он говорил о «декадансе» и «гибели германской буржуазии»[836]; буржуазные партии для него «трупы, которые слишком плохи для жизни, но никак не могут умереть, как плохие кошки»[837]. Период буржуазного времени правления, прорицал Гитлер в своей «Второй книге» <1928 г.>, «будет во всемирной истории столь же коротким, сколь и неприлично жалким»[838]. В речи 10 октября 1928 г. он заявил, «что весь буржуазно-национальный мир обанкротился и созрел для гибели»[839], и примерно две недели спустя он сказал, что буржуазные партии становятся «все слабее и слабее и медленно умрут», они должны уйти, потому что они стали «бессильными»[840]. 9 марта 1929 г. Гитлер писал в «Иллюстрированном наблюдателе»: «Политический крах нашей германской буржуазии осуществляется в действительно блестящих формах. Никогда еще общественный класс не погибал от такой прямо-таки оргиастической глупости»[841]. В другой статье, где он высказывался по поводу соображений о предоставлении Троцкому политического убежища в Германии, Гитлер писал что германская буржуазия не заслуживает ничего иного, «кроме как чтобы еврей подпустил ей красного петуха.<…> Если Троцкий приедет в Германию, то для меня это будет лишь доказательством того, что рок неумолимо и окончательно принял решение об уничтожении и устранении одного общественного класса, чье правление ввергло Германию с высочайшей высоты в глубочайшее бедствие. Национал-социалистическое движение не опасается грядущего развития»[842]. Германская буржуазия, писал Гитлер 12 октября 1929 г. в «Иллюстрированном наблюдателе», будет устранена всем политическим развитием: «И когда-нибудь в будущем в полном объеме поймут, что это было величайшим счастьем для нашего народа!»[843] 7 декабря 1929 г. Гитлер заявил на одном из собраний: «Когда буржуазии не удалось принудить миллионы пролетариев к службе национальной мысли, она проиграла свою политическую роль и выпустила германскую судьбу из рук»[844]. 4 января 1930 г. он писал в «Иллюстрированном наблюдателе», «что политическая германская буржуазия также стала величайшим проклятием германской нации. Если бы революция 1918 года вместо князей прогнала бы к черту буржуазные партии, то германская нация могла бы в конце концов лишь искренне поблагодарить марксизм, так как для германского народа сегодня больше, чем когда-либо, действует в измененном виде римская поговорка: боже, убереги Германию от ее партийно-буржуазных друзей, со своими марксистскими врагами она уж как-нибудь справится!»[845]

28 июня 1930 г. Гитлер написал в «Иллюстрированном наблюдателе», что буржуазные партии и их люди «готовы на любую подлость», что все, «что буржуазные партии берут в руки», погибает. «Если бы большевизм не был готов уничтожить лучшую расовую элиту, а убрал бы только эту партийную шваль, то можно было бы почти поддаться соблазну и благословить его»[846]. 27 сентября 1930 г. он выдал формулировку, похожую на то, что было в «Майн кампф»: «…что германская буржуазия подошла к концу своей миссии и не способна для какой-либо иной задачи»[847].

Вагенер передает высказывание Гитлера от 1930 г., в котором тот выразил понимание того, «что большевизм просто устранил этих тварей [буржуазных либералистов. — Р. Ц.]. Ведь они не имели для человечества никакой ценности, только бремя для своего народа. Ведь и пчелы закалывают трутней, когда они ничего больше не могут сделать для пчелиного государства. Большевистский подход, стало быть, совершенно естествен»[848].

Эти и аналогичные высказывания Гитлера свидетельствуют против центрального тезиса, разрабатываемого Эрнстом Нольте в его книге «Европейская гражданская война»: согласно Нольте, угрозы и страхи, которые буржуазия чувствовала перед лицом коммунизма, были для Гитлера существенным мотивом, на основе которого можно лучше понять его действия. Конечно, Гитлер тактически ловко использовал страх буржуазии перед коммунистическим переворотом, но судьба этого класса, который он считал трусливым, слабым и прогнившим, была ему безразлична. 24 октября 1933 г. он ясно заявил, что когда выступил против коммунизма, «то не из-за 100 000 буржуа — все равно, погибнут они или нет…»[849] 14 сентября 1936 г. он повторил это мнение в заключительной речи на имперском партсъезде: «Мы когда-то защитились от коммунизма в Германии не потому, что собирались, к примеру, законсервировать или поднять буржуазный мир. Если бы коммунизм действительно думал лишь о некоторой очистке путем устранения отдельных гнилых элементов из лагеря наших так называемых верхних десяти тысяч или из лагеря наших столь же не имеющих ценности мещан, то за ним можно было бы некоторое время спокойно понаблюдать»[850].

В речи 30 января 1939 г. ясно проявляются эгалитарные моменты мышления Гитлера, и это уравнивание (которое должно было стать лишь основой для формирования новой элиты) было направлено в первую очередь против буржуазии, против когда-то господствовавших классов и их претензий на особые права и привилегии. «Этот новый отбор руководителей должен быть как общественное явление избавлен также от многочисленных предрассудков, которые я могу действительно назвать не иначе, как лживой и в глубочайшей степени бессмысленной общественной моралью. Нет ни одной позиции, которая не могла бы найти свое последнее оправдание в вытекающей из нее пользы для всего общества. Что является явно неважным для существования всего общества, не может расцениваться как мораль на службе общественного порядка. И прежде всего: народная общность мыслима только при признании законов, которые действительны для всех. То есть не должно быть так, что от кого-то ожидают или требуют следования принципам, которые в глазах других или бессмысленны, вредны, или всего лишь неважны. У меня не находит понимания стремление отмирающих общественных слоев обособиться от настоящей жизни за изгородью иссохших и ставших недействительными сословных законов, чтобы тем самым искусственно сохранить себя. Пока это происходит, чтобы обеспечить собственному умиранию спокойное кладбище, против этого нечего возразить. Если же хотят таким образом создать барьер для развивающейся жизни, тогда буря рвущейся вперед молодежи быстро устранит эти старые заросли. Нынешнее германское народное государство не знает никаких социальных предрассудков. Поэтому оно не знает и никакой особой социальной морали. Оно знает только законы жизни и необходимости, понятые немецкими людьми на основе разума и познания. Национал-социализм познал их и хочет видеть, что их уважают»[851].

24 февраля 1940 г. Гитлер заявил, что буржуазный капиталистический мир уже рухнул, его век уже давно кончился: «В какой-то форме этот крах наступит повсюду, и он нигде не будет отсутствовать»[852]. Немецкий народ, сказал Гитлер, вообще не смог бы долго жить с буржуазным общественным порядком[853]. В беседе с венгерским «вождем нации» Салаши, Гитлер заявил 4 декабря 1944 г., что «европейский буржуазный мир» будет все больше рушиться и возникает только альтернатива, «что или будет установлен разумный социальный порядок на национальной основе, или наступит господство большевизма»[854].

Даже в своих последних речах Гитлер выражал свою убежденность в необходимом крахе буржуазного мира и конце исторической миссии буржуазии. В своем последнем новогоднем обращении 1 января 1945 г. он предсказывал, «что буржуазный общественный порядок больше не в состоянии сопротивляться бурям нынешнего, а тем более грядущего времени. Государство за государством, не нашедшие дорогу к действительному социальному преобразованию, найдут дорогу в хаос. Либеральная эпоха была. Мнение, что можно сопротивляться этой народной буре с помощью парламентско-демократических полумер, это ребячество, настолько же наивное, насколько были методы Меттерниха против всепроницающих национальных устремлений к единству в XIX веке»[855].

Далее Гитлер говорил об «утонувшем буржуазном мире» и его «коррумпированной и социально аморальной атмосфере»[856]. В последнем радиообращении он ругал евреев и их «лучших союзников», а именно тех «твердолобых граждан, которые не хотят осознать, что эпоха буржуазного мира закончилась и никогда не вернется, что эпоха безудержного экономического либерализма изжила себя и и может привести только к собственному краху…»[857]

Правда, возникает вопрос, почему Гитлер, несмотря на ненависть к буржуазии, несмотря на свое мнение, что этот изживший себя класс труслив, слаб и лишен энергии, временно заключил союз с реакционными буржуазными силами (например, с Гугенбергом и Папеном). Ответ гласит: Гитлер пошел на союз с этими силами не несмотря на их неспособность и слабость, а как раз из-за них. Одно из основных убеждений Гитлера состояло в том, что следует заключать союз не с равноценными противниками, а со слабыми. Он вполне понимал намерения своих буржуазных противников либо союзников и был готов пойти только на такой союз, в котором бы он — как в кабинете 30 января 1933 г. — в конечном итоге сидел на «более длинном» рычаге. Делать на основании того факта, что он временно шел на союз с буржуазными силами, вывод о его симпатиях к ним, так же ошибочно, как делать аналогичные выводы из временного союза Мао Цзедуна с Чан Кайши и Гоминданом. На пути к власти революционеры всегда ищут союзников, но, по возможности, более слабых, и они всегда одновременно представляют себе «задние мысли» и возможные намерения их партнеров. При этом Гитлеру шло на пользу то, что буржуазия — как, кстати, и коммунисты — его всегда недооценивала, так что сегодня можно сказать вслед за Вейтом Валентином: история Гитлера — это история его недооценки.

Сам Гитлер осознавал, что его буржуазные союзники рассматривали его лишь как «барабанщика» и думали, что смогут купить и задействовать его для своих целей. Уже 9 ноября 1927 г. Гитлер сказал, обращаясь к «верхним десяти тысячам»: «А потом мы уже видим, как вы с поднятыми руками, ликуя, будете въезжать в эту новую Германию, по возможности далеко впереди. Мы уже однажды это увидели как бы наяву, как вы себе это представляете, как другие сначала могут сделать всю работу, будучи хорошими, бравыми барабанщиками, и как вы тогда как великие гении в последний час вдруг сможете стать во главе и дать отечеству то, что его, а вам дать то, что, по вашему мнению, ваше. Мы не рассчитываем на эти слои; ведь мы знаем их слишком хорошо»[858]. Вагенеру Гитлер заявил в феврале 1931 г.: ему совершенно ясно, что «люди от экономики» полагают, что «смогут тихонько с помощью своих денег сбить нас с правильного пути». Но, продолжил Гитлер, «к алтарю отечества ведет крутой путь вверх, и нам постоянно приходится то тут, то там пользоваться лестницами, чтобы продвинуться дальше. То, что мы делаем сейчас, это тоже пользование лестницей. Отсюда можно пойти и не туда. Но мы этого не сделаем»[859].

Гитлер рассматривал свой союз с буржуазными силами как чисто тактический маневр, не обманываясь относительно намерений его союзников. В этом он отличался от таких его реакционных партнеров, как Папен, которые, правда, — так же, как Гитлер, — тоже намеревались «использовать» и впрячь его в работу на свои цели, но которые, однако, в конечном итоге просчитались в отношении размаха его целей и его способности их достигать. Осенью 1932 г., отклонив предложение Папена стать вице-канцлером и участвовать в правительстве, Гитлер охарактеризовал представления его будущих реакционных буржуазных партнеров так: «„Сила есть“, — говорят они, — „что, если мы запряжем себе эту силу!“ Они постепенно осознают, что мы, национал-социалисты, являемся движением, с которым нужно считаться, что я прирожденный барабанщик, которым можно прекрасно воспользоваться. Почему, наконец, этому гениальному движению со своим барабанщиком, полагают они, не найти себе гениальных полководцев? Этот барабанщик есть тот, кто может барабанить, мы единственные, кто может управлять. У всех у них перед фамилией стоит „фон“, лучшее и самое убедительное доказательство их способности»[860]. В заключительной речи на съезде «Великая Германия» Гитлер заявил 12 сентября 1938 г., оглядываясь на «время борьбы» до 1933 г.: «Позднее, когда партия завоевала свое место в общественной жизни и ее уже нельзя было убрать, вместо принципиального непризнания [НСДАП буржуазными партиями. — Р. Ц.] появилась упорная, хоть и тихая, надежда. <…> Так возникло ребяческое мнение, что народное явление, которое нельзя уничтожить, можно однажды конфисковать духовно, чтобы с ним дальше проводить ту умную политику, от которой буржуазия, за неимением собственной силы, уже давно была вынуждена отказаться. Итак, с нетерпением ожидали часа, когда барабанщика (это был я!) можно будет сменить настоящими государственными деятелями (это были другие)!»[861]

б. Рабочий класс

Понятие «рабочая партия»

Почему НСДАП назвала себя «рабочей партией», хотя ее объявленной целью было как раз не представительство классовых интересов, а соблюдение тех «всеобщих интересов», которое могло служить платформой и основой совместных договоренностей всех общественных групп? Разве НСДАП не претендовала скорее на то, чтобы быть «народной партией», и не была по своему социальному составу скорее «партией среднего класса»? Не было ли в словах «рабочая партия» уже нечто разделяющее? Что могло удержать мелкобуржуазные группы или группы среднего сословия от того, чтобы присоединиться к НСДАП? В речи 7 августа 1920 г. Гитлер разъяснил двойное программное содержание, которое следовало выразить названием «рабочая партия»: «Мы подумали о следующем. Если Фридрих Великий еще 200 лет назад мог позволить себе изречение, я не хочу ничего, кроме того, чтобы быть первым чиновником и слугой государства, первым рабочим, то у нас тем более есть основание и необходимость требовать, чтобы каждый соотечественник не стыдился этого имени, а гордился тем, что имеет право называть себя рабочим. Это должно быть самым полным отличием, отделяющим нас от тех, кто является трутнями. В химической ли лаборатории, в техническом конструкторском бюро, чиновником в его кабинете или рабочим у станка, для нас слово „рабочий“ прямо-таки пробный камень, ибо по этому слову можно определить, созрел человек для нашего движения или нет. Тот, кто стыдится этого слова, тот еще не созрел для нашего движения, тот живет еще в прежнем мире. Для нас важен прежде всего тот, кто достоин этого слова, и кто достоин принять его как почетный титул. И наша цель в том, чтобы завоевать нашими идеями именно рабочих, которых до сих пор называли рабочими. Никакое рабочее движение, за которым нет миллионов, не имеет ни малейшей ценности, оно бесцельно. Условием является, чтобы национальная идея больше не оставалась ограниченной немногими тысячами, а захватывала место, вгрызалась в миллионы и миллионы, выходящие день за днем из фабрик и мастерских»[862].

Тот факт, что понятие «рабочая партия» могло отпугнуть, оттолкнуть буржуазные элементы, было, по мнению Гитлера, не недостатком, а, наоборот, основанием так себя называть. Ведь партия уже должна была стать плавильным котлом для всех общественных классов и групп, «народной общностью» в малом формате. Для буржуазных сил, которые из-за своего «сословного высокомерия» испытывали сомнения по поводу присоединения к «рабочей партии», и без того не должно было быть места в НСДАП. Вторая названная Гитлером причина, по которой НСДАП назвала себя «рабочей партией», была, вероятно, в еще большей степени решающей: цель партии заключается в том, чтобы привлечь именно рабочих, которых до сих пор называли рабочими, то есть рабочих ручного труда и промышленных рабочих. Почему Гитлер придавал особое значение привлечению рабочего класса, мы подробно рассмотрим ниже.

Спустя годы, после захвата власти, Гитлер в разговоре с поэтом Гансом Йостом остановился на вопросе о том, почему НСДАП называет себя рабочей партией. Йост сначала выразил мнение, что Гитлера либо его партию относят к «буржуазному крылу правых», что Гитлер в ответе сразу назвал «ошибкой», поскольку «его никогда не надо понимать в аспекте буржуазного». На вопрос Йоста, является ли наименование «Национал-социалистическая рабочая партия» признаком того, что Гитлер считает «понятие „рабочий“ более почетным, чем понятие буржуа», Гитлер ответил: «Я выбрал слово рабочий, потому, что оно было мне ближе по всей моей сути, и потому, что я хотел вновь завоевать это слово для национальной силы. <…> Я должен был вновь „укоренить“ его [понятие «рабочий». — Р. Ц.] во власти немецкого языка и в верховных правах и обязанностях немецкого народа»[863].

В заключительной речи на имперском партсъезде 1938 г. Гитлер объяснял: «В то время как другие так называемые союзы и объединения в основном получали своих сторонников из буржуазных кругов и даже свои так называемые боевые организации — насколько об этом вообще можно было говорить — рекрутировали из них же, Национал-социалистическая партия уже тогда была ярко выраженным народным движением, т. е. большое число ее сторонников состояло из сыновей широкой массы. Батальоны СА рекрутировались из рабочих и крестьян, мелких ремесленников и служащих. Они образовывали первые ячейки политической партии и пополняли уже позднее ее местные группы. Поэтому многие из наших „буржуа“, которые уже засомневались из-за названия „Германская рабочая партия“, были в высшей степени шокированы, увидев суровые фигуры, ставшие вокруг движения гвардией. Национальное движение из работающих людей! Оно при этом понимало понятие „работа“ не в эксклюзивном смысле, как это имело место как у буржуазии, так и у марксистов. Для Национал-социалистической партии название „рабочий“ с первого дня было почетным наименованием всех тех, кто честным трудом — будь то в умственной или ручной области — действовали в сообществе. Правда, поскольку партия была народной партией, в ее рядах неизбежно было, как и в самом народе, больше работников ручного, чем умственного труда. Марксизм, однако, с первого дня видел в новом движении ненавидимого конкурента и полагал, что, скорее всего, сможет с ним разделаться, если в широкой массе будет поносить фиксацию в национал-социализме понятия „рабочий“ в смысле объединения всех трудящихся как противоречащее понятию „пролетариат“. Правда, это тоже соответствовало действительности. Поскольку пролетариат или, лучше сказать, пролетарские партии исключили, насколько возможно, немецкого работника умственного труда из своих рядов»[864].

Гитлер изображает НСДАП «времен боев» как «народную партию», в которой, однако, решающую роль играли «работники ручного труда». Правда, он преувеличивает значение доли рабочих в НСДАП, но в 1930–1932 гг. партия действительно развилась в народную партию, ставшую вполне привлекательной и для рабочих. Результаты новейших эмпирических анализов указывают на то, что доля рабочих как среди избирателей, так и среди членов НСДАП была намного выше, чем предполагалось до сих пор. Правда, рабочие в действительности были представлены среди членов и избирателей НСДАП недостаточно, если сравнивать с их долей в общей численности населения. С другой стороны, ни одна из веймарских партий, за исключением социалистических СДПГ и КПГ, не могла мобилизовать так много рабочих, как движение Гитлера. Регулярные от 30 до 40 % членов и избирателей партии Гитлера заставляют пересмотреть или хотя бы модифицировать распространенный в течение долгого времени тезис о среднем классе. Анализ Юргена Фальтера доказывает, «что между 1930 и 1933 гг. НСДАП смогла привлечь как в члены, так и в избиратели представителей всех социальных слоев, включая рабочий класс, и тем самым с точки зрения социальной структуры представляла собой некое подобие народной партии с ярко выраженным брюхом из среднего класса»[865].

С точки зрения программатики НСДАП тоже можно назвать скорее «народной партией» в современном смысле: современные народные партии пытаются интегрировать или хотя бы для вида и настолько учитывать в своих программах пожелания и интересы различных социальных групп, чтобы обращаться не только к эксклюзивному классу или слою, но и рекрутировать своих членов, сторонников и избирателей из самых разных социальных слоев. Этим современные народные партии отличаются от традиционных классовых партий.

Гитлер заявил 27 октября 1928 г.: «НСДАП нацелена: постепенно снова объединить весь немецкий народ, а именно все народные и профессиональные сословия, а не агитировать, подобно другим, только отдельные группы народа»[866]. 30 ноября 1928 г. он сказал: «Движение, от имени которого я здесь говорю, это не движение определенного класса, или определенного сословия, или профессии, оно в высшем смысле слова германская народная партия. Она хочет охватить все слои нации, включить все профессиональные группы, дойти до каждого немца, искренне желающего служить своему народу, который хочет жить со своим народом и по крови принадлежит к своему народу».

Это, конечно, затрудняет пропаганду: «Чем больше обращаешься только к одному сословию, тем легче раздавать обещания. Ты знаешь заранее, чего желает каждое сословие. Чиновники хотят увеличения окладов, пенсионеры — повышения их выплат, рабочие — повышения их зарплат, крестьяне — повышения цен на продукты питания, одни хотят закрытия границ, другие — открытия границ. Если вы обращаетесь только к одной категории, политическая пропаганда становится бесконечно легкой». Партия, желающая быть народной партией, не может обещать одному сословию одно, а другому одновременно прямо противоположное[867]. Сложность для народной партии, в отличие от партий классов или интересов, заключается в том, что «в такой партии неизбежно пересекаются все отдельные интересы, нередко даже отменяя друг друга»[868].

Почему же НСДАП все же называла себя «рабочей партией»? Существенная причина заключается, вероятно, в том, что она старалась привлечь главным образом рабочий класс. Поэтому она была рабочей партией по своей претензии, хотя и не по своему реальному социальному составу. Интересен, собственно, вопрос, почему Гитлер, несмотря на все трудности, старался привлечь к своей партии или идее именно рабочий класс.

Обоснование Гитлером концентрации на рабочем классе: рабочие как «источник силы и энергии»

В письме Константину Хирлю от 3 июля 1920 г. Гитлер рассматривал проблему привлечения рабочих: «Ваше мнение, что на наши собрания приходит слишком мало посетителей из кругов промышленных рабочих, правильно лишь относительно. Мы осознаем трудность простого обращения в нашу веру рабочих, которые частично уже десятилетиями входят в какие-то организации. Предпосылкой этого было вначале проведение больших массовых собраний, чтобы получить в руки эффективное средство пропаганды как раз для широкой массы. Ибо как дитя народа рабочий всегда будет испытывать уважение только к движению, которое внушает ему уважение. Уже это поставило нас перед необходимостью, чтобы гарантировать спокойное течение наших переговоров, обратиться к определенному среднему слою, о котором мы знали, что он думает и чувствует в национальном духе, и который только частично, вследствие нашей сегодняшней партийной нищеты, был политически бездомным. Поэтому наши собрания с самого начала представляли очень пеструю картину. Рядом с чиновником лекальщик, рядом с врачами поварихи из маленьких гостиниц и т. д. Но это и должно быть целью нашей партии. Стать не классовой организацией, а народным движением»[869]. Здесь очевидно, как Гитлер по своей обычной методе старается перетолковать нужду в добродетель и представить вначале незапланированный эффект как целенаправленный и ловко спланированный. НСДАП и правда должна была фактически стать не эксклюзивной рабочей партией, а партией народной, но она хотела привлечь именно рабочий класс и при этом столкнулась — как показывает Гитлер, из-за традиционной привязанности рабочего класса к марксистским партиям — со значительными трудностями.

Тем не менее Гитлер дальше пояснил, как важно привлечь к партии именно «массу»[870] — и при этом в основном рабочих ручного труда[871], — «что именно нижние слои народа остались самыми чистыми, и поэтому именно от них в первую очередь следует ожидать оздоровления народа»[872]. «В рабочих с мозолистым кулаком заключена сила; ее мы и должны к себе привлечь», — заявил Гитлер 1 марта 1922 г.[873] В памятной записке о «расширении Национал-социалистической германской рабочей партии» он 22 октября 1922 г. написал, что именно те части народа, которые сегодня настроены «интернационально», т. е. рабочие, являются «самыми активными, деятельными элементами нации»[874]. В то время как у буржуазии отсутствуют «воля, мужество и энергия», сила «находится все еще в широкой массе». Там, говорил Гитлер 24 апреля 1923 г., дремлет «энергия». Сила нации не в политических салонах, «а в кулаке, во лбу и в воле широких масс». Освобождение придет не «сверху вниз, оно выпрыгнет снизу»[875].

Здесь слышится уже обоснование того, почему Гитлер придавал особое значение привлечению рабочего класса: ведь он, по его мнению, воплощает, в противоположность буржуазии, решающие свойства: мужество, силу, энергию, решимость бороться. Поэтому он неоднократно объявлял привлечение рабочего класса главной задачей партии: «…и в будущем партия полагает», заявил Гитлер 20 октября 1923 г., что «каждым мозолистым кулаком рабочего, которого она снова завоюет для Матери Германии, она окажет последней большую услугу, чем 10 ура-патриотами». «Германское народное восстание» возможно, «если требование свободы дойдет до последнего пристанища рабочего и там отзовется эхом! Спасение Германии связано теснейшим образом с позицией ее рабочего класса»[876].

В «Майн кампф» Гитлер писал, что мировоззрение только тогда будет иметь шансы на победу, «когда широкая масса как носительница нового учения объявит о готовности взять на себя необходимую борьбу».

«Пангерманское движение» он критиковал за то, что оно не поняло: «основной упор» надо делать на привлечение сторонников из «широкой массы». И в «Майн кампф» он обосновывал свое мнение о приоритете привлечения рабочих их активностью и выносливостью. «Одно верно: новое сословие [фабричный рабочий. — Р. Ц.] имело в своих рядах не худшие элементы, а напротив, во всяком случае самые активные. Утончение так называемой культуры здесь еще не оказало своего разлагающего и разрушающего воздействия. Новое сословие еще не было в своей широкой массе заражено ядом пацифистской слабости, оно выносливо и, если нужно, и жестоко». Аргумент Гитлера заключается в том, что рабочий класс — в противоположность интеллигенции — скорее способен к организации, поскольку он более дисциплинирован и менее подвержен колебаниям в тяжелых ситуациях. «Подобно тому как армия была бы мало на что способна, если бы отдельные солдаты сплошь были бы генералами, даже если только по образованию и пониманию, мало на что способно политическое движение в качестве представителя какого-либо мировоззрения, если бы оно захотело быть лишь средоточием „остроумных“ людей. Нет, ей нужен и примитивный солдат, иначе невозможно добиться внутренней дисциплины. Для любой организации свойственно, что она может существовать только если высшему духовному руководству служит широкая, более ориентированная на чувства масса. Роту в двести умственно одинаково одаренных людей труднее дисциплинировать надолго, чем роту в сто девяносто умственно менее одаренных и десять более образованных». Из понимания этого факта социал-демократия извлекла максимальную пользу: «То, что наша буржуазия всегда рассматривала, качая головой, тот факт, что марксизму принадлежали только так называемые необразованные массы, было на самом деле условием его успеха». Программа партии должна быть поэтому сформулирована так, чтобы быть пригодной для привлечения тех, «кто только и обеспечивает мировоззренческую борьбу этой идеи. Это германский рабочий класс»[877]. Когда Гитлер в своих ранних речах иногда заявлял, что марксистские вожди могли лучше всего использовать рабочего ручного труда, потому что он имеет, правда, «большое сердце, но мало ума»[878], то он видел здесь не столько аргумент, чтобы его оскорбить, сколько и здесь пытался, как очень часто[879], учиться у марксизма, понимать причины его успеха и использовать для себя этот вывод.

Известны рассуждения Гитлера о принципах пропаганды, его тезисы по массовой психологии, которые он в особенности разрабатывал в «Майн кампф». Не стоит здесь их подробно повторять и обсуждать, однако эта тематика входит и в наш контекст. Говоря о «массе» или «широкой массе», он ведь имел в виду всегда и в особенности рабочий класс. Его соображения о массовой психологии позволяют поэтому познакомиться и с его образом рабочего: пропаганда, по Гитлеру, должна обращаться не к интеллигенции, а «вечно лишь к массе». Поэтому «ее действие должно всегда быть направлено на чувство и только очень ограниченно на так называемый разум. Любая пропаганда должна быть народной и настраивать свой умственный уровень на способность восприятия самого ограниченного из тех, на кого она собирается быть направленной. Поэтому ее чисто умственная высота должна быть тем ниже, чем больше должна быть охватываемая масса людей. Но если речь идет о том, чтобы, как при пропаганде во время войны под лозунгом держаться до последнего, о вовлечении всего народа в сферу ее влияния, то осторожность при избегании слишком высоких умственных предпосылок должна быть максимальной. Способность большой массы к восприятию очень ограниченна, понимание невелико, зато велика забывчивость. Широкая масса народа состоит не из дипломатов или хотя бы из специалистов по государственному праву, даже не из исключительно способных к суждению, а из также колеблющихся и склонных к сомнению и неуверенности детей человеческих. Народ в своем подавляющем большинстве так по-женски предрасположен и настроен, что его мысли и действия определяются не столько трезвыми размышлениями, сколько чувственным восприятием. Но это восприятие не сложно, а очень просто и замкнуто. Особого дифференцирования здесь нет, есть только позитив или негатив, любовь или ненависть, справедливость или несправедливость, правда или ложь, но никогда наполовину так, а наполовину так или только частично и т. д.» На этой «примитивности восприятия широкой массы» Гитлер строил свою пропаганду. Масса нуждается «в своей медлительности всегда в определенном времени, прежде чем окажется готова осознать какую-либо вещь, и только тысячекратному повторению самых простых понятий она наконец подарит свою память»[880].

Итак, по мнению Гитлера, масса в принципе неспособна к дифференцированному мышлению и руководствуется не рациональными выводами, а эмоциями. Эти качества не следует, однако, полагал Гитлер, оценивать негативно для политической практики; они являются даже необходимой предпосылкой для образования верующего, решительного и дисциплинированного боевого сообщества. Здесь — как мы уже показывали выше, — согласно представлениям Гитлера, «излишек» ума скорее вреден, чем полезен. Отношение Гитлера к массе, т. е. также и особенно к рабочему классу, было в высшей степени амбивалентным. С одной стороны, он ее презирал, с другой — ценил, но — в полную противоположность буржуазии — как «источник силы и энергии», как носителя «несокрушимой веры», которая может быть превращена в решительное, смелое и энергичное действие. И именно эти свойства, а не образование и интеллект, были, по мнению Гитлера, решающими. Только на этом фоне можно понять, почему он видел главную задачу партии в привлечении «нижней массы», особенно класса промышленных рабочих. «Широкая масса нужна нам прежде всего потому, — заявил Гитлер 9 ноября 1927 г., — что эта широкая масса во все времена была носителем самой жизненной энергии. Она не так сложна, в действительности не так испорчена, как наши так называемые верхние слои»[881]. «Штурмовые ряды будущего будут выставлены не одними университетами, а фабриками, шахтами и рабочими дворами»[882].

21 ноября 1927 г. Гитлер потребовал, чтобы партия сконцентрировалась прежде всего на привлечении рабочего класса: «Мы считаем будущее обеспеченным, если для него будет привлечен германский рабочий, поскольку он источник силы. Мы никогда не поверим, что Германия выздоровеет, если она снова не завоюет германского рабочего. Наше движение сознательно обращается к сохранению и заботе о германском рабочем. Она видит в нем важнейший элемент жизни»[883]. Гитлер постоянно называл активность, смелость и решительность рабочих ручного труда в качестве причины, по которой партия должна сконцентрироваться прежде всего на их привлечении[884].

Британский историк Питер Стахура отстаивал тезис, согласно которому примерно с середины до конца 1928 г. «социалистические» элементы в пропаганде НСДАП так же отошли на второй план, как и усилия партии в отношении рабочего класса. Эту «переориентацию вправо» следует понимать как реакцию на результат выборов в рейхстаг 20 мая 1928 г., на которых национал-социалисты смогли набрать всего 2,6 % голосов и которые они восприняли как «горькое разочарование»[885].

Этот тезис, однако, малоубедителен по ряду причин. Прежде всего, представляется, что центральная посылка Стахуры, согласно которой национал-социалисты восприняли результат выборов как поражение, не соответствует действительности. Геббельс вполне позитивно комментировал 21 мая результат в своем дневнике: «Хороший успех, но мы его заслужили и своей работой»[886]. Грегор Штрассер, «руководитель имперской организации» партии, высказался в газетной статье 27 мая о результате выборов: «Именно осчастливливающее осознание, что немецкий народ прислушивается к спасительному посланию национал-социализма, обязывает нас все больше распространять это послание…»[887]

По меркам выдающегося успеха, которого партия добилась два года спустя, 2,6 % 1928 г., конечно, не были успехом. И даже по сравнению с 6,5 %, которые получил Объединенный список Германской народной свободной партии и НСДАП на выборах 4 мая 1924 г., этот результат может казаться поражением. Но: относительно высокую долю в 1924 г. союз Народных и НСДАП мог получить еще и под впечатлением событий кризисного 1923 г., а также пропагандистского успеха выступления Гитлера на только что закончившемся процессе. А сенсационный результат 1930 г. возник уже под впечатлением экономического и политического кризиса, оповестившего о конце Веймарской республики. Успех представлял результат 1928 г. для НСДАП прежде всего потому, что она впервые выступала на выборах в Рейхстаг в одиночку и ей удалось однозначно продемонстрировать свое лидерство в «народном» лагере. Народно-национальный блок получил лишь 0,9 % голосов и не завоевал ни одного депутатского мандата, а НСДАП все-таки двенадцать.

В речи на сессии руководства НСДАП и Генеральном собрании членов, состоявшемся в конце августа — начале сентября 1928 г., на котором, по мнению Стахуры, в качестве следствия из разочарования от выборов была начата переориентация вправо, Гитлер оценил результат как явный успех. Под оживленные аплодисменты присутствовавших членов и руководителей партии он заявил: «В первый раз мы были предоставлены сами себе, под грузом дурного прошлого, и мы с гордостью можем сказать, что добились явного успеха. Не только, что мы обрели 12 мандатов; только из-за дьявольского случая мы потеряли два, голосов бы для этого хватило. Мы устранили конкуренцию противников; есть только одно народное движение, без необходимости занимать у союзов обороны. Для нас уже маленький триумф, что партии, имевшие поддержку союзов обороны, проиграли, в то время как мы, не имевшие этой поддержки, выиграли»[888].

Итак, с точки зрения НСДАП, не было пока что повода рассматривать прежнюю стратегию и тактику как неуспешную. Скорее похоже, что Гитлер продолжал придерживаться своих базовых взглядов, разработанных им еще в начале 20-х годов. Аргументы, которые он приводил в обоснование необходимости концентрации на привлечении рабочего класса, остались без изменений. В речи 30 ноября 1928 г. он заявил, например, что если какой-нибудь буржуа спросит его, почему у него такая большая вера в германского рабочего, то он бы ему ответил: «…потому что изящный тон и изысканность не могут меня тронуть. Если сегодня какой-нибудь пролетарий грубо выскажет мне свое мнение, то я надеюсь, что эта грубость однажды может обратиться вовне. Если какой-нибудь буржуй лепечет мне свое мнение подчеркнуто возвышенным тоном, я вижу, что тут еще добавляются слабость и трусость. Если какой-то буржуа мечтательно бродит и говорит только о культуре и эстетическом удовлетворении мира, я должен сказать: „ты потерян для всей германской нации, ты подходишь для Берлин-Запад, иди туда, в эту грязь, и подохни при этом! Допрыгай свои негрские пляски до конца“»[889].

В сентябре 1931 г. Гитлер предостерег руководителя отдела экономической политики НСДАП Вагенера от того, чтобы пропагандировать планы партии в сфере экономической политики вовне. Он даже потребовал держать их в строжайшей тайне. Планы все равно подлежат реализации лишь после завоевания политической власти, «но и тогда нашими противниками будут, кроме евреев, вся частная промышленность, особенно тяжелая промышленность, а также средние и крупные землевладельцы и, конечно, банки. И черт его знает, как отнесется к этому армия. Опираться мы можем только и единственно на средний класс, рабочий класс и крестьянство». Для осуществления планов ему, правда, нужна и интеллигенция[890].

И после захвата власти Гитлер часто подчеркивал особое значение тех слоев, которые — в противоположность «поверхностному умствованию нашей политизированной буржуазии — «умственно не испорчены, менее сложны и тем самым <остались> ближе к природе»[891]. Поскольку, по мнению Гитлера, вера более постоянна, чем «предполагаемые» рациональные или научные выводы, он ценил рабочий класс как несокрушимого носителя веры. Германский рабочий, говорил Гитлер 16 мая 1934 г., прежде всего потому будет несущей частью народной общности, что он «восприимчив к этому чувству веры и доверия, которое не считает, что к каждой вещи следует прикладывать зонд ума, а отдается слепо этому чувству»[892].

Такие высказывания не следует расценивать как простую попытку втереться в доверие к рабочему классу, хотя с ними, конечно, связана и пропагандистская цель; они действительно соответствуют мышлению Гитлера. Он считал, что чрезмерное подчеркивание интеллекта и рационального мышления вредно. В качестве доказательства этого мы приводим здесь только два высказывания из его застольных бесед: «В определенных областях профессорская наука разрушительна. Она уводит от инстинкта, человека от него отговаривают. Карлик, у которого нет ничего, кроме знания, боится силы. Вместо того чтобы сказать, что основой знания должно быть здоровое тело, он отрицает силу. Природа приспосабливается к жизненным привычкам, и если доверить мир на несколько столетий германскому профессору, то через миллион лет у нас будут разгуливать одни кретины: гигантские головы на остатках тела!»[893] В другой беседе он сказал, что «твердый характер пробивает себе дорогу и при малых знаниях»[894].

Гитлер был настроен враждебно в отношении интеллектуалов, поскольку они, по его мнению, слишком утонченны и не могут быть «носителями веры» для народной общности. На сессии по культуре имперского партсъезда 1938 г. он заявил: «И я хочу при этом провести разницу между народом, т. е. здоровой, полнокровной и верной народу массой немцев, и ненадежным, поскольку лишь ограниченно связанным кровью, декадентским так называемым „обществом“. Его иногда бездумно называют „верхним слоем“, хотя оно на самом деле результат выкидыша ошибочной общественной селекции, по крови и мысли зараженной космополитизмом и поэтому утратившей опору»[895]. И в речи в годовщину путча 8 ноября 1938 г. Гитлер противопоставил нижние слои широких масс народа интеллектуалам. Именно по этому противопоставлению становится ясно, почему Гитлер считал рабочий класс самой ценной опорой партии и концентрировал усилия на привлечении рабочих: «И было вполне понятно, что эта партия найдет сторонников, в первую очередь, у не очень осчастливленных, прежде всего в слоях широкого народа. Конечно потому, что там больше правит инстинкт, а из инстинкта выходит вера, в то время как наши верхние десять тысяч являются вечными критиками на почве своего интеллектуализма. Они частью вообще не пригодны как строительный камень народной общности, даже и сегодня. <…> Интеллектуализм, бродящий там наверху в этих десяти тысячах экземпляров, ощущает иногда какой-то интерес, может быть даже побуждение, но в остальном относится к проблемам с критической сдержанностью. А если случится иначе, этого никто не знает. Пожертвовать собой за идеал, встать за идеал, это совершенно чуждо этим людям, это им незнакомо. Они это и не любят, и исключения при этом только подтверждают правило. Поэтому они совершенно не имеют никакой ценности как строительные камни для такой народной общности. Ибо они не носители веры, они не несокрушимы, прежде всего они нестойки в моменты беды и опасности»[896].

Только на фоне знакомства с критикой Гитлером буржуазии и интеллектуалов, а также в контексте его базовой социал-дарвинистской философии и вытекающей из нее оценки таких понятий, как «трусость, мужество, энергия, сила, слабость, вера», становится ясно, что речь идет не о простой попытке втереться в доверие к своей рабочей публике, когда он 14 ноября 1940 г. заявил перед членами Трудового фронта: «Поверьте, мои соотечественники, у меня не было бы этого доверия, если бы у меня были бы лишь знания о верхних десяти тысячах. Я вступил в политическую жизнь не с этими знаниями. Мои знания покоятся на немецком народе, на немецком рабочем, на немецком крестьянине, на этой миллионной массе бравых, маленьких, верных людей, которые не столь нерешительны и не столь расчетливы, как столь многие из наших так называемых десяти тысяч. Если бы я знал только их, я бы никогда не вступил в политическую жизнь. С ними каши не сваришь. Я вступил в политическую жизнь с моим знанием широкой массы. Я всегда строил на этой широкой массе, с нею я воздвиг мою партию, и с этой широкой массой — я убежден — мы выстоим и в этой борьбе»[897]. То, что Гитлер говорил это серьезно или действительно так думал, становится ясно не только на фоне его мировоззрения, но и подтверждается тем фактом, что в разговорах с сотрудниками и в застольных беседах он часто высказывался аналогичным образом. Геббельс записал, например, 25 июля 1940 г. в своем дневнике о разговоре с Гитлером: «Он с презрением говорит о верхних кругах. С них много не получишь. Мы всегда должны оставаться с народом. Он рассказывает примеры из истории движения, как он тогда выступал в берлинском Национальном клубе, и только гардеробщицы его понимали»[898]. Одно высказывание 5 сентября 1941 г. мы уже приводили в другой связи: перед лицом трусости и ограниченности буржуазии он во времена борьбы впал бы в отчаяние, если бы не мог опереться на своих «сторонников из народа»[899]. 21 сентября 1941 г. Гитлер сказал: «Кто хочет дела, нуждается в вере, которую можно найти только в массе. Широкая масса не так нагружена опытом и подходит к новому делу с непринужденностью простака»[900]. 4 октября 1941 г. он заявил, как сообщает Кёппен: «Широкая масса — самая благодарная публика, которая в своем примитивном чувстве действительно идет за тобой и отличается стабильностью, которая выдержит любые нагрузки, в то время как интеллектуалы колеблются туда-сюда. Он сам лучше всего почувствовал это в положительном смысле во времена борьбы на неизменной верности его сторонников и в отрицательном на твердости широкой массы во время выборов за социал-демократию и центр, хотя не бывало еще правительства, которое требовало бы от своих избирателей так много, как это»[901]. 2 ноября 1941 г. Гитлер вновь высказался о бесполезности буржуазных сил, заметив, что во времена борьбы ему нужны были люди, «которые просто встают… которые были готовы разогнать собрание, а с другой стороны, управлять провинцией». Только рабочий и крестьянин имеют «животную силу», от которой в конечном итоге все зависит[902].

В застольной беседе 16–17 января 1941 г. Гитлер вспоминал: «В Мюнхене я нашел длинный ряд совершенно верных людей. Каждый мог только потерять, никто не мог выиграть. Когда я встречаю кого-нибудь из маленьких людей, меня это так трогает, они были ко мне привязаны и носились как бешеные. <…> Верхние десять тысяч, они же все делают по расчету, они видят во мне аттракцион для их салона, другие думают о протекции. Моя привязанность к народу, она у меня осталась. Я так лично связан с народом, могу так вжиться в их менталитет, их заботы и радости, потому что мне самому это знакомо»[903]. 1 марта 1942 г. Гитлер сказал в одном из своих монологов: «Если не видеть так много здоровой жизни вокруг, то можно было бы стать абсолютным презирателем жизни. Если бы я видел только верхние десять тысяч, то я бы им стал. Тем, что я им не стал, я обязан только моему общению с гораздо более здоровой широкой массой»[904].

8 апреля 1942 г. Гитлер во время застольной беседы вновь вспомнил о «временах борьбы» НСДАП: «В начало своей политической работы я поставил лозунг, что важно не завоевать буржуазию, которая стремится исключительно к покою и порядку и труслива по своей политической позиции, а вдохновить рабочий класс миром своих идей. Поэтому все первые годы времени борьбы были направлены на то, чтобы привлечь рабочего к НСДАП». При этом он пользовался следующими средствами: так же, как марксистские партии, он распространял политические плакаты кричаще красного цвета и занимался пропагандой с грузовиков, причем грузовики были сверху донизу оклеены плакатами, снабжены красными флагами и набиты скандирующими группами. Кроме того, он «позаботился о том, чтобы все сторонники движения приходили на собрания без галстуков и стоячих воротников и, таким образом, вызывали доверие у населения, занятого ручным трудом. Кроме того, он пытался отпугнуть буржуазные элементы, которые, не будучи истинными фанатиками, хотели примкнуть к НСДАП, крикливой пропагандой, неправильной одеждой участников собраний и тому подобным, чтобы таким образом заранее освободить ряды движения от трусов». С помощью этих и других средств ему удалось «завоевать для движения так много хороших элементов рабочего движения, что он смог в одной из последних предвыборных кампаний перед приходом к власти провести не меньше 180 000 собраний»[905].

11 мая 1942 г. Гитлер за обедом рассказал об «огромном мюнхенце медвежьей силы». Во времена борьбы он «стоил больше, чем сотни буржуа». Он выглядел, как «настоящий пролетарий» и был так же искушен в разгоне собраний противника и захвате знамени другой стороны, как и в защите зала во время собственных собраний. Когда он, Гитлер, однажды заговорил с ним после прихода к власти в кофейном садике мюнхенского кафе «Хек» и попросил ненадолго сесть рядом с ним в его рабочей одежде, «буржуазная публика» глазела на него «почти как на чудовище»[906].

В своих застольных беседах Гитлер выражал свое уважение к рабочему классу. Эти высказывания особенно интересны, если сравнить их с пренебрежительными оценками буржуазии. В одной из бесед Гитлер заявил: «Нельзя поддерживать сословные предрассудки во времена, когда пролетариат состоит из таких высококачественных людей, как во многом сегодня!»[907]В другом случае он заметил, что в Англии великолепный отбор в верхних слоях, в то время как нижние слои «дерьмо». В Германии же точно наоборот, поскольку здесь «радует как раз срез нижних слоев населения. Достаточно однажды увидеть немецких рабочих на верфи в Вильгельмсхафене, а потом рабочих из всех других европейских стран на 4-м въезде в порт Вильгельмсхафена, чтобы это констатировать[908].

Особенно нравилось Гитлеру новое самосознание рабочего класса. Например, 20 мая 1942 г. он сказал, что подготовка учеников на предприятиях основательно изменилась: «Тот же ученик, который раньше был „мишенью для нападок“ и непроизвольно вздрагивал, когда мастер или подмастерье почесывался, сегодня уже после полугодового базового обучения стоит на рабочем месте, отвечающем его способностям и делающем его уверенным в себе». Когда он идет по предприятиям Круппа в Эссене и видит там рабочих, то говорит себе, что эти рабочие «по внутренней и внешней осанке выглядят как настоящие господа». То же самое он смог обнаружить во время спуска на воду «Тирпица» на военно-морской верфи в Вильгельмсхафене: «Как много красивых статных людей с уверенной благородной осанкой и искренней гордостью на лице он видел среди рабочих, которые трудились на верфи над этим большим объектом и теперь собрались на церемонию спуска на воду». А горняк был и остается «элитой рабочего класса», потому что его внешне и внутренне формирует профессия, которая и сегодня еще связана с повышенным риском и годится только для людей, обладающих твердостью и решимостью и внутренне готовых к преодолению значительных опасностей. Поэтому нужно сделать все, «чтобы и горняку дать причитающееся ему признание». Поэтому нужно будет, как только снова наступит мир, в особенности озаботиться улучшением жизненного уровня этого слоя народа, вносящего особый вклад в сохранение государства[909]. Не только официально, но и в частном кругу Гитлер говорил, как, например, 25 августа 1942 г., что единственный слой, который понял его, особенно его экономическую политику, это рабочие[910].

Подведем предварительный итог: в то время как Гитлер постоянно высказывался негативно о буржуазии, его высказывания о рабочем классе носят исключительно позитивный характер. Это касается — что еще раз надо подчеркнуть — вовсе не только первомайских праздников или так называемых «речей для рабочих», когда можно было бы исходить из того, что Гитлер хочет всего лишь польстить слушателям, но и в равной степени застольных бесед. Причина такой позиции легко объяснима: рабочие для Гитлера воплощают те качества, которые он так ценил и которых, по его мнению, была начисто лишена буржуазия: мужество, решимость, энергия и способность «верить»[911]. Гитлер наверняка не стал бы так решительно выступать за «равенство шансов», если бы не был убежден в качествах «нижних слоев», особенно рабочего класса.

Повышение социального престижа рабочих и ручного труда

Оценка Гитлера отличалась, что он сам осознавал, от оценки рабочего в обществе. Это было связано, по его мнению, с пренебрежительной оценкой обществом физического труда. Одной из главных целей пропагандируемых Гитлером общественной переориентации и перевоспитания было повышение престижа ручного труда и, в связи с этим, социального престижа рабочего класса. Этим он хотел, во-первых, устранить существующие общественные предрассудки и классовые барьеры, но прежде всего — на что до сих пор не обращали внимания — создать условие для реализации его концепции «равенства шансов». Гитлер полагал, что возможность реализации большего «равенства шансов» была связана с готовностью родителей буржуазного происхождения обеспечить свои детям, возможно имеющим больше способностей для ремесленного труда, соответствующее обучение и не настаивать на школьном образовании верхнего уровня. Только таким образом можно было, по мнению Гитлера, освободить «не теми занятые» места в школьной системе для детей рабочих и крестьян. Недостаточная готовность многих буржуа дать своим детям ремесленную подготовку была, однако, как он полагал, связана не в последнюю очередь с пренебрежительной оценкой обществом ручного труда и поэтому с опасением потери социального престижа. Только поняв эти взаимосвязи, можно понять подоплеку того, почему для Гитлера были так важны увеличение социального престижа рабочих и признание равноценности физического и умственного труда.

Показательно, что Гитлер разрабатывал свое требование повышения престижа ручного труда в «Майн кампф» именно в этом ключе. Вспомним еще раз его аргументацию: «Если два народа конкурируют друг с другом и имеют равно хорошие предпосылки, то победу одержит тот, в чьем духовном руководстве представлены его лучшие таланты, а проиграет тот, чье руководство представляет собой всего лишь общую кормушку для определенных сословий или классов, в которой не учитываются прирожденные способности отдельных носителей. Правда, в нашем сегодняшнем мире это кажется сначала невозможным. Вам сразу возразят, что от сыночка, скажем, высокопоставленного чиновника, нельзя ожидать, что он станет ремесленником, потому что кто-нибудь другой, чьи родители были ремесленниками, представляется более способным. Это может быть справедливым при нынешней оценке ручного труда. Поэтому народное государство должно будет прийти к принципиально другому отношению к понятию труда. Ему придется, если необходимо, путем длящегося столетиями воспитания покончить с безобразием неуважения к физической деятельности. Оно будет должно принципиально оценивать отдельного человека не по характеру его труда, а по форме и качеству результата. Это может казаться невероятным для времени, в котором самый безмозглый писака колонок только потому, что он работает пером, будет значить больше, чем самый умный точный механик. Эта ложная оценка не заключена, как уже говорилось, в природе вещей, а искусственно привита воспитанием и раньше не существовала. Нынешнее неестественное положение покоится на общих явлениях болезни нашего заматериализованного времени». Гитлер различал материальную и духовную оценку труда, причем под духовной оценкой он понимал признание, которого заслуживает тот, «кто силы, которые дала ему природа и развила народная общность, посвящает службе своему народу». Тогда больше не будет стыдно быть хорошим ремесленником, а стыдно будет в качестве «неспособного чиновника бездельничать и воровать у доброго народа хлеб насущный». Не вид работы следует оценивать, а способ, которым она выполняется. Особенно интересно, что сам Гитлер формулирует и считает оправданным возражение, «что вообще трудно отделить материальную оценку от духовной и даже, что падающая оценка физического труда вызывается его более низкой оплатой. Боязнь физического труда тем более основана на том, что вследствие более низкой оплаты культурный уровень работника ручного труда неизбежно снижается и тем самым возникает оправдание всеобщей заниженной оценки. В этом очень много правды. Именно поэтому в будущем нужно будет беречься от слишком большой дифференциации заработной платы». Гитлер не признавал и часто выдвигаемый буржуазными консервативными силами аргумент, что при такой относительной нивелировке зарплат пострадает готовность работать на высокий результат. Это печальный признак упадка времени, когда стимул к более высокому интеллектуальному достижению заключается только в более высокой заработной плате. Величайшие научные и культурные достижения человеческой истории никогда «не были подарены миру тягой к деньгам. Напротив, их рождение нередко означало прямо-таки отказ от земного счастья богатства. Сегодня, быть может, золото стало исключительным правителем жизни, но когда-нибудь человек снова склонится перед более высокими богами. Сегодня многое обязано своим существованием лишь стремлению к деньгам и имуществу, но среди этого, наверное, мало того, чье отсутствие сделало бы человечество беднее. Задачей нашего движения является и то, что оно уже сегодня провозглашает время, которое даст отдельному человеку то, что ему нужно для жизни, но при этом высоко поднимет принцип, согласно которому человек живет не только ради материальных наслаждений. Это должно когда-нибудь получить свое выражение в мудро ограниченной градации заработков, которая сделает возможным для последнего честно работающего во всяком случае честное, приличное существование как соотечественника и человека. И не говорите, что это идеальное состояние, которое мир практически не выдержит и фактически никогда не достигнет»[912].

Итак, мы видим, какие далеко идущие выводы делает здесь Гитлер. В качестве ближней цели он видит повышение социального престижа рабочих за счет повышенного духовного признания ручного труда, дальней целью ему представляется «мудро ограниченная градация заработков», требование, которое, кстати, нашло свое отражение в Третьем рейхе в планах Германского трудового фронта по новой организации системы оплаты[913]. По сути дела, эти цели строго вытекали из социальной цели Гитлера — установления «равенства шансов». Ведь повышение социальной мобильности требует уменьшения значения унаследованного социального статуса. Одним из средств для этого было, по Гитлеру, сначала повышение общественной значимости и признание физического труда. Это представление он отстаивал и в многочисленных речах. Он заявил, например, 18 сентября 1928 г.: «Ценность человека в немецкой народной общности вытекает из его заменимости либо незаменимости. Если взять последнего подметальщика улиц, который ухаживает за своими квадратными метрами и чистит их, то нельзя сказать, что он не имеет ценности. Если его убрать, то придется ставить на его место другого. Но если его надо заменить, то это означает, что он одновременно представляет определенную ценность. Самую высшую ценность надо признать за тем, кто готов отдать всю свою деятельность на службу общности, то есть тому, кто лично отказывается от того, чтобы чрезвычайно выпячивать свою собственную личность, и тут я прошу, поправьте высказывание, которое вы тысячу раз слышите из уст буржуазии: да, боже мой, если бы эти люди были умнее или более ловкими, прилежнее или толковее, то они не были бы рабочими, а были бы чем-то другим. То есть как это? Необходим, стало быть определенный идеализм для человека, чтобы выполнять свою обязанность, хотя он знает, что судьба не предложит ему ложе из роз, ни ему, ни даже его детям. Нужно больше идеализма для того, чтобы выполнять свою обязанность и при этом знать, что его никогда не осыплют счастьем»[914].

В речах после захвата власти Гитлер создавал у рабочих чувство, что в национал-социалистическом государстве их признают. Так, он воскликнул 1 мая 1933 г.: «Честь труду и уважение рабочему!» Если миллионы до сих пор думали, что по роду работы можно сделать вывод о достоинстве ее носителя, то это горькая ошибка. «Есть многие десятки тысяч среди нас, кто желает сделать уважение к отдельному человеку зависимым от рода работы, которую он выполняет. Нет! Не что он делает, а как он делает, это должно быть решающим. <…> Горе, если сегодня этот идеализм исчезнет в нашем народе и ценность человека будет измеряться лишь внешним добром жизненного счастья, которое ему выпало»[915].

Трудовая повинность должна была сознательно использоваться как средство перевоспитания. Первоначально она была вызвана к жизни в качестве вспомогательного средства Веймарской республики и быть соответствием созданного в рамках «Нового курса» Гражданского корпуса охраны окружающей среды во время мирового экономического кризиса. Его насущной задачей было — хоть и самое скромное — смягчение безработицы общественными работами. Он финансировался страхованием по безработице и в конце 1932 г. давал работу до 250 000 человек[916]. Национал-социалисты ценили экономическую функцию трудовой повинности (создание рабочих мест), но идеологическая функция была, по мнению Гитлера, важнее. На «руководящем совещании» 4 апреля 1933 г., в котором, кроме Гитлера, участвовали в том числе Папен, имперский министр экономики Гугенберг и имперский министр труда Зельдте, Гугенберг выступил с предостережением, что трудовая повинность может привести к «нарушениям в экономике», если, например, «из трудового процесса будут изыматься люди». В протоколе заседания дальше сказано: «На это рейхсканцлер возразил, что трудовую повинность сначала следует рассматривать не с экономических точек зрения. Он видит в ней прежде всего инструмент, прекрасно подходящий для сознательного воспитания в духе народной общности. Спорное понятие работы должно снова обрести почет благодаря тому, что, независимо от происхождения и ранга, немецкие люди, работники ручного и умственного труда, за счет совместной службы придут к взаимопониманию. Трудности этой службы должен испытать каждый молодой немец; все должны принять одинаковую судьбу. <…> Из этого плавильного котла выйдет германское сообщество»[917].

Трудовая повинность должна была, как сказал Гитлер в интервью корреспонденту Ассошиэйтед Пресс Луи Лохнеру 20 февраля 1933 г., «послужить преодолению классовых противоречий за счет всеобщего воспитания к труду. Как национал-социалист, я вижу и в трудовой повинности средство для воспитания уважения к труду»[918]. Трудовая повинность должна была искоренить «ужасный предрассудок», «что ручной труд неполноценен. Нашим несокрушимым решением является привлечение раз в жизни каждого отдельного немца, кто бы он ни был, к ручному труду, будь то богатый или бедный, сын ученого или сын фабриканта, чтобы он с ним познакомился, чтобы он и здесь однажды легче смог приказывать, потому что он сам уже до этого научился подчиняться. Мы и не подумаем о том, чтобы устранить марксизм лишь внешне. Мы полны решимости лишить его предпосылок. Работники умственного и физического труда никогда не должны противостоять друг другу. Поэтому мы искореним этот дух высокомерия, который так легко завладевает отдельным человеком и заставляет его свысока смотреть на товарищей, которые „всего лишь“ стоят над тисками, у станка или за плугом»[919]. Цель трудовой повинности состоит в том, заявил Гитлер 23 сентября 1933 г., чтобы воспитать «у каждого сыночка даже высокородных родителей уважение к труду, уважение физического труда на службе народной общности. <…> Мы хотим воспитать наш народ так, чтобы он отдалился от безумия сословного высокомерия, сословного чванства, представления, что ценить следует лишь умственную работу, чтобы народ понял, что любая работа, которая необходима, возвышает ее носителя и что позорно только одно, а именно не вносить ничего в сохранение народной общности, ничего не вносить в сохранение народа»[920].

1 мая 1934 г. Гитлер назвал целью трудовой повинности «заставить немцев на жизненных позициях, которые не занимаются физическим трудом, познакомиться с физическим трудом и тем самым обрести понимание тех соотечественников, которые стоят в поле или где-то на фабрике или в мастерской. Мы должны убить в них чувство высокомерия, с которым, как, к сожалению, полагают столь многие интеллектуалы, они должны смотреть сверху вниз на ручной труд…» Общественная переоценка ручного труда должна была в целом привести к повышению социального престижа рабочего. «Слишком уж привыкли в течение столетий говорить о предпринимателе, о деятеле искусства, о застройщике, славить техников и хвалить инженеров, восхищаться архитекторами, химиками и физиками, с удивлением следить за их работой, а рабочего, по большей части, забывали. Говорили о германской науке, германском ремесле, германской экономике вообще и имели при этом в виду только одну сторону. И только так могло произойти, что самого верного помощника не только забывали, но в конце концов и теряли»[921].

Эту основную идею трудовой повинности, а именно перевоспитание интеллектуалов, Гитлер подчеркивал не только в ежегодных первомайских речах либо в выступлениях на имперских партийных съездах[922], но и, например, в секретной речи перед окружным руководством в орденсбурге Фогельзанг 29 апреля 1937 г.: «На мой взгляд, необходимо, особенно в организации, которая постоянно растет, становится все больше, чтобы отдельные руководители время от времени прямо-таки снова возвращались к народу. И мы хотим это ввести, чтобы в нашем, я бы сказал, руководящем штабе — сначала в принципе, а позднее на более продолжительное время — люди откомандировывались, в некоторых сферах уже теперь, т. е. они должны отправляться на фабрику, на крестьянский двор, они должны идти на верфь или куда-то еще, чтобы опять пожить в кругу маленьких людей. Они должны все это снова увидеть и услышать, пережить, чтобы потом снова узнать народную душу и уверенно ею править»[923].

Уже за три месяца до этого Гитлер рекомендовал Геббельсу создание «политического генерального штаба» человек на 30, которых «постоянно можно перемещать прежде всего снова в народ, на фабрики или в село, чтобы они сохраняли контакт с народом». Эту данную Гитлером в качестве «средства от бюрократизации»[924] рекомендацию Геббельс 8 апреля 1937 г. передал дальше в беседе со своими сотрудниками, в которой он растолковал «смысл посылки наших первых чиновников»: «Не в бюро, а прямо на фронт, к рабочему и народу. Прежде всего, руководители земельных служб. Иначе это будет всего лишь этапное мероприятие. И там жить на зарплату рабочего два месяца. Вы должны с этим разок познакомиться и опять привыкнуть к народу»[925].

Проблематика соотношения умственного и физического труда постоянно затрагивается Гитлером и во время застольных бесед, причем он в особенности подчеркивает принцип, согласно которому не вид работы, а характер ее выполнения имеет решающее значение и поэтому нельзя оценивать физический труд ниже умственного. «Оценку результата отдельного человека нельзя ориентировать на то, представляет ли она ценность сама по себе. У каждого только одна обязанность: стараться; если он ее выполняет, то в сообществе он незаменим, все равно, делает ли он то, что кроме него никто не может делать, или что-то, что мог бы сделать любой рядом с ним; иначе тот, кто добивается результата, который будет иметь значение и спустя десятилетия или столетия, должен был бы так высоко держать голову, что не увидит того, кто подметает улицу»[926]. В застольной беседе 27 января 1942 г. Гитлер сказал: «Национал-социализм говорит: профессия не имеет ничего общего с буржуазной оценкой, это то примиряющее, что есть в профессии»[927].

Хотя Гитлер, с одной стороны, был убежденным сторонником идеи элиты, эгалитарные мотивы играют большую роль в его мышлении. Так, он постоянно повторял в своих речах, что оценка отдельного человека, т. е., выражаясь по-современному, социальный престиж, должна быть независимой от дохода, имущества и профессии[928].

До сих пор видели только одну сторону этих заявлений Гитлера, а именно — без сомнения, намеренную — интеграцию рабочего класса путем повышения его самосознания и обеспечения общественного признания, в чем ему до сих пор отказывали. При этом не следует, однако, недооценивать и затронутый выше аспект: путем запланированного Гитлером «перевоспитания» должно было быть уменьшено значение унаследованного социального статуса для создания предпосылки реализации концепции «равенства шансов». Только если в течение длительного процесса перевоспитания в обществе будет преодолено умаление значения физического труда и будет повышен социальный престиж рабочего, можно ожидать, развивал Гитлер свою аргументацию в «Майн кампф», что, например, у детей людей с высшим образованием разовьется готовность учиться ремесленным профессиям, благодаря чему одаренные дети рабочих получат возможность социального подъема. Говоря языком социологии: в уменьшении значения унаследованного социального статуса за счет повышения социального престижа рабочего класса Гитлер видел предпосылку увеличения социальной мобильности. Как бы ни была важна эта — пока воображаемая — сторона запущенного Гитлером процесса интеграции рабочего класса, он отдавал себе отчет в том, что все это останется безрезультатным, если реальное положение рабочего не будет одновременно улучшено через социальное законодательство.

Социальное законодательство

Положительно высказываясь о «Германии до Первой мировой войны», Гитлер хвалил прежде всего социальную политику: «Германия с ее социальным законодательством была на 1-м месте», сказал он в речи 10 декабря 1919 г., однако заметил критически, что ее дали «народу как подачку, чтобы народ был доволен»[929]. Германия была, сказал Гитлер 25 августа 1920 г., «первым государством, начавшим социальное законодательство. Оно было образцовым»[930]. С другой стороны, заявил он, социальное законодательство «никогда не было полностью и последовательно проведено и обеспечено»[931]. Оно оставалось, говорил Гитлер, «безрезультатным», поскольку осуществлялось с намерением лишить основы пропаганду социал-демократии и предотвратить революцию пролетариата[932]. Одновременно он положительно отметил, что Германия «была страной, которая первой, во всяком случае, попыталась провести социальное законодательство, встать на путь такого законодательства, которое как минимум тем, что был сделано, показало образец всему остальному миру»[933]. Социальное законодательство Германии имело «пробелы», совершало «ошибки» и демонстрировало «слабости», но все равно было лучше, чем в других странах[934].

14 февраля 1939 г. Гитлер похвалил Бисмарка, чье «осознание необходимости большим социальным законодательством решить чисто социалистические проблемы через усилия государства» он назвал «достойным восхищения». Правда, у него не было «обоснованного мировоззрением инструмента», чтобы иметь возможность действительно успешно вести эту борьбу[935]. Очевидно, Бисмарк был для Гитлера в известной степени образцом. Его комбинация социальных реформ, с одной стороны, и социалистических законов — с другой, заметил Гитлер 2 августа 1941 г. в одной из застольных бесед, «при последовательной реализации привела бы к цели за двадцать лет»[936]. В конечном итоге, полагал Гитлер, попытка Бисмарка не удалась не из-за ее недостаточности, а просто из-за того факта, что в рамках капиталистической системы последовательное социальное законодательство невозможно. В речи 8 ноября 1940 г. он заявил: «Конечно, эти проблемы, как только и можно себе представить, были решены с тогдашней точки зрения, то есть: по своей глубокой сути капиталистическое государство по самой своей природе могло подходить только медлительно и только половинчато к решению социальных вопросов, решение которых должно было бы иметь в качестве предпосылки, чтобы и государство, и народная общность имели другое лицо. Этого не было. Примечательно, однако, что тогда вообще занимались подобными проблемами и пытались решить их по тогдашним возможностям»[937]. Ту же мысль Гитлер повторил примерно через неделю: «Вот и попытались решить эти проблемы недостаточными средствами тогдашнего времени. Недостаточными еще и потому, что государственный общественный строй был до глубоких основ капиталистическим, это означает, что экономика и капитал окольными путями, через прессу и тогдашние, субсидируемые капиталом, партии оказывали невероятное влияние на общественную жизнь, так что социальное законодательство должно было постоянно застревать. Но попытка была предпринята. Остальной мир вообще не заботили эти проблемы»[938].

Итак, по мнению Гитлера, при всех достойных одобрения попытках, в рамках капиталистической системы невозможна была последовательная социальная политика. С другой стороны, социальная политика была в его глазах важным рычагом, чтобы сделать возможной общественную интеграцию рабочего класса, которая давно назрела и долго саботировалась близорукой политикой буржуазии. На самом деле национал-социализм добился значительных успехов в различных областях социальной политики, например в улучшении защиты труда молодежи, защиты материнства и в социальном страховании[939]. Даже противники режима частично признавали эти успехи, а также тот факт, что благодаря этому популярность режима у рабочих была достаточно большой. В качестве примера можно сослаться на новое положение о праве на отпуск, которое означало реальное социальное улучшение по сравнению с Веймарским периодом[940] и как таковое признавалось в так называемых «Отчетах о Германии» Сопаде[941].

В целом впечатления и анализ, содержащиеся в этих отчетах о Германии, безжалостно демонстрируют растущий поворот рабочего класса к национал-социализму. «Что касается настроений, то правительство имеет больше всего сторонников в рабочем классе», читаем мы в апреле — мае 1934 г.; несколько позднее наблюдается «постыдный факт», что «поведение рабочих позволяет режиму все больше опираться на них» (июнь — июль 1934 г.); рабочие все еще сильно одержимы гитлеризмом (январь 1935 г.) и верят «несмотря на террор, несмотря на снижение зарплат, несмотря на порабощение» в «великого спасителя Адольфа Гитлера» (ноябрь 1935 г.); по многочисленным знаменам видно, «что свастика нашита на серп и молот» (декабрь 1936 г.). Воля к сопротивлению, пишет автор отчета из Берлина в марте 1937 г., не очень распространена; надо признать, что «как раз в рабочем классе модно обнаружить самые уступчивые элементы. В противном случае режим сегодня не мог бы существовать»[942]. Разумеется, существовало и сопротивление нацистскому режиму из рабочих кругов, прежде всего социал-демократов и коммунистов. Но в общем балансе расчет Гитлера оправдался: большинство рабочих чувствовали себя уже не инородными телами, а уважаемой силой в «народной общности», расположения которой домогались.

в. Средний класс

Широко распространенная теория гласит, что критика Гитлером буржуазии является выражением «мелкобуржуазного» протеста и затаенной обиды. Соответственно, Гитлер является архетипом «мелкого буржуа», а НСДАП, по существу, движение среднего класса. Кажется, что эту теорию подтверждает то, что большая доля сторонников НСДАП действительно происходила из среднего класса, который видел особенно в мировом экономическом кризисе угрозу для своего существования. У многих представителей средних слоев это вело к возникновению экзистенциальных страхов. Они видели себя растираемыми между двумя основными классами — буржуазией и пролетариатом — и искали альтернативу в НСДАП. Эта альтернатива действительно шла в партийной пропаганде, например в полемике против универмагов, навстречу этим страхам и обещала среднему классу обеспеченное будущее. Как оценивал сам Гитлер мелкую буржуазию, или средний слой?

Вопреки только что описанной распространенной теории средний класс играл в соображениях Гитлера вполне подчиненную роль. В дальнейшем мы не можем привести ни одного высказывания, например, из «застольных бесед» и должны опираться исключительно на его речи, а также на «Майн кампф» и статьи в «Иллюстрированном наблюдателе». Тот факт, что Гитлер лишь очень редко высказывался о среднем классе, причем в официальных речах это часто было связано с явно демагогическими и пропагандистскими намерениями, позволяет прежде всего сделать вывод о том, что этот общественный слой, совершенно в отличие от рабочего класса и буржуазии, не играл в его мышлении и программатике центральной роли. Во-вторых, имеющиеся в нашем распоряжении высказывания следует рассматривать с большой осторожностью, поскольку они не могут быть подкреплены высказываниями неофициальными, в узком кругу, не связанными с пропагандистскими намерениями, что всегда можно было сделать в отношении замечаний о буржуазии и рабочем классе. Многое, если не все, должно поэтому расцениваться как всего лишь демагогия и пропаганда, но даже в них, что касается Гитлера, средний класс играл лишь подчиненную роль.

Одно высказывание о среднем классе мы уже приводили в другом контексте. В уже цитированном письме Константину Хирлю от 3 июля 1920 г. Гитлер попытался извинить относительную безуспешность НСДАП у рабочего класса ссылкой на то, что сначала должно возникнуть вызывающее уважение движение, которое неизбежно должно состоять из представителей среднего класса, поскольку только такое, в количественном отношении уже сильное и мощное, движение может импонировать рабочему, которого надо завоевать для партии[943]. Гитлер, правда, сделал — как мы уже показывали — из нужды добродетель и попытался, в конечном итоге лишь для Хирля, оправдать относительный неуспех у рабочего класса. Но даже в этой аргументации среднему классу отводится значение, вероятно, необходимого на начальной стадии движения слоя, функция которого рассматривается как чисто инструментальная с точки зрения главной цели — привлечения рабочего класса.

28 сентября 1922 г. Гитлер говорил о «Политике уничтожения нашего среднего класса». Здесь он критиковал уничтожение среднего класса, например, через использование в корыстных целях крупных универмагов.

Небезынтересно, каким аргументом он обосновывал значение среднего класса: «Каково, однако, положение германского рабочего в этом процессе? Раньше он имел возможность роста. Он мог стать самостоятельным и основать маленькое собственное дело, которое могло становиться все больше и больше. Нынешнее акционерное общество не может основать ни один рабочий. Он и остается рабочим, и должен оставаться рабочим, а именно наемным работником. Роста для него больше нет». Гитлер интересовался, стало быть, средним классом, как главным образом средством обеспечения социального роста рабочих. Уничтожение среднего класса для него равнозначно дальнейшему ограничению социальной мобильности, т. е. шансов социального роста для представителей рабочего класса. Средний класс, продолжал Гитлер, должен стать «связующим звеном между бедными и богатыми», его «ценной задачей» является «наведение моста над классовым разделением, которое должно уничтожить народ»[944]. Поэтому средний класс — это настоящее национальное сословие, потому что оно стоит между левой и правой стороной.

В «Майн кампф» Гитлер только в одном месте подробнее разбирался с «мелкой буржуазией» и характеризовал ее менталитет, определяемый средним положением между двумя главными классами общества: «Окружение моей юности состояло из кругов мелкой буржуазии, то есть из мира, у которого только очень мало связей с работником чисто ручного труда. Ведь, как ни странно это может показаться на первый взгляд, пропасть между этими двумя в экономическом отношении не блестяще устроенными слоями и рабочим кулака часто глубже, чем думают. Причина этой, скажем, почти вражды лежит в страхе общественной группы, которая лишь некоторое время тому назад поднялась с уровня работников ручного труда, что она может опять опуститься на старый, мало уважаемый, уровень или по меньшей мере быть к нему причисленной… Так и получается, что часто тот, кто стоит выше, непринужденнее спускается к своему последнему бывшему сотоварищу, чем это представляется возможным „выскочке“. Ибо выскочка — это тот, кто собственной активностью пробивается из нынешнего положения в жизни к более высокому. В конце концов часто эта очень жесткая борьба заставляет умереть сострадание. Собственная болезненная борьба за существование убивает сочувствие к нищете отставшего»[945].

Это место в «Майн кампф» показательно, потому что оно демонстрирует, как Гитлер оценивал менталитет мелкой буржуазии. Мелкая буржуазия — это стоящий между двумя классами общества — буржуазией и рабочим — слой, который из своего экономического экзистенциального страха быть увлеченным в процесс пролетаризации часто занимает позицию против рабочего класса. Характеризация тех «выскочек», которые тем решительнее отгораживаются от нижних слоев, и сегодня считается надежной составной частью социально-психологического способа аргументации. Говоря в своих речах довольно лестно о возможной «функции моста» среднего класса, Гитлер на самом деле был скорее убежден в противоположном. Функция моста выпадает мелкой буржуазии, соответственно, только в объективно экономическом отношении, поскольку она может служить средством социального роста рабочего. С точки зрения политики или массовой психологии функция этих продвиженцев, однако, в высшей степени сомнительна, поскольку они из страха спуска часто занимают особенно резкую позицию против рабочих. Одновременно Гитлер видел, что экзистенциальные страхи среднего класса можно использовать в политике. Так, например, он описывал тактику Люгера, который делал основной упор в своей политической деятельности «на привлечение слоев, чье существование было под угрозой и становилось, естественным образом, скорее стимулом, нежели параличом воли к борьбе». Люгер ориентировал свою партию «в первую очередь на находящийся под угрозой гибели средний класс» и так обеспечил себе сторонников «упорной бойцовской силы»[946].

Этот вывод мог подвигнуть Гитлера к использованию в своей пропаганде и страхов среднего класса. Излюбленной темой были при этом большие универмаги, поскольку, принадлежа часто евреям, представляли собой излюбленный объект для атак национал-социалистов, который представлялся подходящим для того, чтобы канализировать страхи среднего класса — например, мелких лавочников — в «антиеврейском» направлении. Если распространение еврейских универмагов пойдет так и дальше, писал Гитлер 29 декабря 1928 г. в «Иллюстрированном наблюдателе», то однажды разорится весь средний класс. «Но тем самым исчезнет и любой мост к лучшему существованию, в особенности к самостоятельному, благодаря которому до сих пор могло происходить постоянное пополнение наших верхних жизненных слоев из нижних»[947]. 29 ноября 1929 г. Гитлер обосновывал неприятие универмагов следующим образом: «Мы неприемлем универмаг, поскольку он разрушает десятки тысяч маленьких магазинчиков. Они есть мост, по которому в народной жизни тысячи, даже десятки тысяч способных людей снизу медленно поднимаются на более высокие позиции в жизни. Они средство к отбору толкового слоя. Поддерживая универмаги, вы разрушаете этот мост»[948].

В то время как среднему классу в мышлении Гитлера придавалось определенное значение как средству социального роста рабочих, в целом он играл подчиненную роль. Действительно, в своих речах Гитлер иногда присоединялся к пропагандистски очень эффективной демагогии против универмагов и сетовал на разрушение среднего класса, но занимался он этим слоем далеко не так интенсивно, как буржуазией и рабочим классом.

г. Крестьяне

«Аграрная идеология», которую якобы исповедует Гитлер, часто используется в качестве доказательства его антимодернистских целеполаганий. В соответствии с этим Гитлер и НСДАП стремятся, правда, к изменению общества, но в конце концов хотят снова установить своего рода «первобытное состояние», отличающееся отказом от индустриального общества и связанной с ним идеализацией крестьянства[949]. Только в одной из следующих глав мы рассмотрим эту проблему соотношения «модернистских» и «антимодернистских» аспектов в мировоззрении Гитлера[950]. Здесь мы хотим лишь в общих чертах выяснить, какое значение придавалось крестьянину в гитлеровской картине общества.

В ранних речах, статьях и различных заметках Гитлера[951] крестьянин либо сельское хозяйство практически не играют никакой роли. Это демонстрирует хотя бы беглый взгляд на предметный указатель, где, например, по понятиям «рабочий, рабочий класс» и «пролетариат» приводятся ссылки на более чем 300 страницах, в то время как понятие «крестьянин» на почти 1300 страницах встречается лишь 27 раз и почти исключительно в совершенно второстепенном контексте.

В «Майн кампф» Гитлер развивал свою цель завоевания «жизненного пространства на востоке», которое — как мы ниже покажем, но только среди прочего — должно было служить и для заселения крестьянами[952]. В этой связи Гитлер в «Майн кампф» высказался и о значении крестьянского сословия: «Уже одну только возможность сохранения здорового крестьянского сословия как фундамента всей нации невозможно переоценить. Многие наши сегодняшние страдания являются только следствием нездорового отношения между сельским и городским народом. Прочный массив мелких и средних крестьян во все времена был лучшей защитой от социальных болезней, которые сегодня есть у нас. Это и единственное решение, позволяющее нации получать ежедневное пропитание во внутреннем круговороте экономики. Промышленность и торговля отступают со своей нездоровой ведущей позиции и встраиваются в общие рамки экономики, ориентирующейся на потребности и компенсацию. Обе, таким образом, являются уже не основой питания нации, а его вспомогательным средством. Имея своей задачей скорее выравнивание между собственным производством и потребностями во всех областях, они делают все питание народа более или менее независимым от заграницы и помогают обеспечить свободу государства и независимость нации, особенно в тяжелые времена»[953].

Эта цитата могла бы послужить доказательством антимодернистских представлений Гитлера; и действительно, такие высказывания являются выражением иногда встречающейся у Гитлера в 1925–1928 гг. антимодернистской тенденции, которая, однако, стоит рядом с гораздо более ярко выраженной модернистской тенденцией. Но и тут следует учитывать, что Гитлер развивает цитированными выше фразами, только несколько подробнее, фактически довольно простую мысль, которую он приводит и в других местах: в то время как до сих пор часть экспорта промышленных товаров была, по его мнению, необходима лишь для финансирования импорта сельскохозяйственной продукции и сырья, после завоевания жизненного пространства на востоке должна была возникнуть независимая крупная экономика, которая именно в секторе питания сама себя обеспечивает, в случае возникновения напряженности или войны делает Германию независимой, а в мирные времена делает излишней часть экспорта.

Гитлера беспокоило намечающееся вследствие экономического развития разрушение крестьянского сословия. 18 октября 1928 г. он сказал: «У нас не должно быть так, что однажды ничего не останется от нашего крестьянского сословия и будут одни только жители крупных городов». Это, однако, не означает, что он выступает за «безбрежную защитную пошлину» либо за «безбрежную свободу торговли»[954].

Гитлер не только придавал значение крестьянскому сословию с точки зрения экономической независимости, но и ценил его свойства, вытекающие из способа производства и образа жизни: «Человек, у которого разрыв между телом и духом, не может развить силу. Ее может дать лишь тот, кто един внешне и внутренне, кто укоренен на своем клочке земли, крестьянин, всегда крестьянин. Еще и по той причине, что из-за способа своего хозяйствования этим [sic!] вынужден принимать огромное количество решений. Он косит, он не знает, не придет ли завтра дождливая погода и не утопит ли весь его урожай. Он сеет и не знает, не придет ли завтра мороз. Вся его работа постоянно подвержена случайностям, и он тем не менее постоянно должен принимать решение. Если у народа здоровая организация, так что всегда кровь струится снизу вверх, такой народ может непрерывно черпать новые силы из глубочайшего источника его силы. У него тогда и в руководстве всегда будут люди, в которых грубая сила человека земли, сила, принимающая решения. Не случайно, что самое большое государство античного мира в своих глубоких основах было крестьянским государством»[955]. Такие и подобные высказывания из речей Гитлера 1928 г. можно было бы привлечь в качестве доказательства, что Гитлер занимался идеализацией крестьянства либо исповедовал «аграрную идеологию». Но с такими поспешными обобщениями следует быть осторожным. Бросается в глаза, что почти все соответствующие высказывания приходятся на 1925–1928 гг., да и концентрируются почти исключительно на 1928 г. Ни до, ни после не обнаруживаются высказывания, которые с подобной отчетливостью содержат идеализацию крестьянского сословия. Это становится понятным, если учесть, что 1928 г. был отмечен, с одной стороны, нарастанием крестьянского движения под впечатлением начинающегося аграрного кризиса, что, например, привело 28 января к массовым демонстрациям сельских хозяев, в которых участвовало 140 000 человек[956], а с другой стороны, успехами НСДАП на выборах в округах, где число занятых в сельском хозяйстве было выше среднего уровня[957]. Отсюда понятно, что высказывания Гитлера в официальных речах 1928 г. можно трактовать не как выражение мировоззренческих убеждений, а скорее как пропагандистские лозунги с целью привлечения широких кругов крестьянства к национал-социализму. В остальном Гитлер аргументировал, опираясь не только на идеологию, но и на реальность и экономику. 3 апреля 1929 г, он заявил, например, что следствием разрушения крестьянского сословия будет то, «что наш внутренний рынок сбыта будет все больше беднеть, а возможность сбыть товары внутри все больше уменьшаться именно потому, что крестьянин, издавна крупнейший производитель, просто утратит покупательную способност»[958].

Высказывания Гитлера начиная с 1933 г. — это не более чем фразы без реального содержания, рассчитанные на определенную [крестьянскую] публику. 3 января 1933 г. он назвал крестьянина «источником жизни нашего народа»[959], а 10 февраля 1933 г. — «основной опорой всякой народной жизни»[960]. Гитлер говорил о значении крестьянского сословия, в основном когда выступал перед крестьянами или представителями сельского хозяйства, например 5 апреля 1933 г.[961] или 1 октября 1933 г. в речи на Бюкеберге перед 500 000 крестьян. Гитлер заявил, что «первый и самый глубокий представитель народа — это крестьянин, «та часть, которая кормит людей плодами земли, а плодовитостью своей семьи сохраняет нацию. Если либерализм и демократический марксизм отрекались от крестьянина, то национал-социалистическая революция сознательно встает на его сторону, сторону самого надежного носителя современности и единственного гаранта будущего»[962].

Фритц Видеманн, один из ближайших и многолетних доверенных людей Гитлера, бывший в Первую мировую войну его командиром, а позднее личным адъютантом, пишет в своих мемуарах: «…сельским хозяйством он [Гитлер] вообще не интересовался, не считая Имперский день крестьянина на Бюкеберге». Министр сельского хозяйства Дарре однажды пожаловался ему, что уже два года не был у Гитлера с докладом[963]. Возможно, мнение Видеманна, что Гитлер вообще не интересовался сельским хозяйством, преувеличено. В то же время в его пользу говорит тот факт, что Гитлер в своих речах распространялся о крестьянах только пропагандистскими фразами, а в застольных беседах крайне редко говорил об этом сословии, разве что относительно запланированного заселения крестьянами жизненного пространства, которое предстояло завоевать на востоке[964]. В качестве единственного постоянного элемента его мышления можно зафиксировать убеждение, что крестьянин особенно ценен, поскольку своим способом производства и образом жизни воспитан для «принятия решений», поскольку его профессия «самая рискованная» из возможных[965].

Из нескольких высказываний в «Майн кампф» и речах 1928 г. никоим образом нельзя сделать вывод, что Гитлер в принципе исповедовал «аграрную утопию». Позднее нам придется еще разобраться, можно ли рассматривать запланированное заселение крестьянами востока как доказательство такой концепции или такой идеологии. Проведенные до сих пор исследования показали, однако, что Гитлер в ранние годы (1919–1924) вообще не интересовался сельским хозяйством или крестьянским сословием, и в годы после захвата власти тоже. Так что тут дело обстоит так же, как и со средним классом. Как и этот последний, крестьяне не играли выдающейся роли в мышлении Гитлера, как до сих пор предполагалось. Два класса, действительно игравшие большую роль в программатике Гитлера, были буржуазия на одной стороне и рабочий класс на другой.

4. Значение понятия «народная общность» в мировоззрении Гитлера

После того, как мы рассмотрели точку зрения Гитлера на отдельные классы и слои населения, возникает вопрос, как он представлял себе отношения этих общественных групп друг с другом.

Цель Гитлера заключалась в создании «народной общности», в которой классовая борьба должна быть преодолена. Однако, отвергая классовую борьбу, он считал вполне легитимным «экономическое представительство сословных интересов», пока оно не ставит под вопрос высшее единство народной общности, как следует из его заметок к речи 1 марта 1922 г.[966]Включение рабочего класса в народную общность вовсе не означает, подчеркивает Гитлер в «Майн кампф», «отказ от представительства правомерных сословных интересов. Отличные друг от друга сословные и профессиональные интересы не равнозначны классовому расколу, а являются естественными следствиями нашей экономической жизни. <…> Включение ставшего классом сословия в народную общность или даже только в государство происходит не за счет спуска высших классов, а за счет подъема низших. Носителем этого процесса опять-таки никогда не может быть высший класс, а только борющийся за свое равноправие низший. Германский рабочий поднимается в рамки германской народной общности не окольными путями слабеньких сцен братания, а осознанным подъемом своего социального и культурного положения и до того момента, когда можно будет считать самые значительные различия преодоленными»[967].

Когда Гитлер полемизирует с представлением, что интеграция рабочего класса в народную общность может произойти через «слабенькие сцены братания» и, напротив, подчеркивает необходимость реального улучшения социального и культурного положения рабочих, то это однозначно направлено против того представления о «классовом примирении», которое в конечном итоге ведет к замораживанию нынешнего социального статус-кво или даже к социально реакционному намерению устранения любого объявленного представительства экономических интересов рабочего класса. Гитлер, напротив, подчеркивал, что, пока благодаря государственным мерам или перевоспитанию «не изменится отношение работодателя к наемному работнику, последнему не остается ничего другого, как самому блюсти свои интересы со ссылкой на его право равноценного контрагента в экономической жизни». Гитлер придерживался мнения, «что такое соблюдение вполне соответствует смыслу всей народной общности, если благодаря ему можно предотвратить социальные несправедливости, которые, как следствие, должны привести к тяжелым нарушениям всей общественной системы народа». Далее он заявлял, «что эту необходимость нужно рассматривать как данность так долго, пока среди предпринимателей есть люди, которые сами по себе не только не чувствуют социальные обязанности, но даже и примитивные человеческие права». Отсюда он делал вывод, что профсоюзы необходимы как организованная форма представительства экономических интересов рабочих. Организация рабочих в профсоюзы необходима еще и «потому, что настоящее национал-социалистическое воспитание как работодателей, так и наемных работников в духе обоюдного включения в общие рамки народной общности осуществляется не теоретическими поучениями, призывами и напоминаниями, а борьбой в повседневной жизни. На примере борьбы и с помощью борьбы движение должно воспитывать отдельные большие экономические группы и сближать их по крупным точкам зрения. Без такой подготовительной работы любая надежда на возникновение когда-нибудь истинной народной общности останется чистейшей иллюзией»[968].

Еще в конце 1922 г. Гитлер стоял на точке зрения, что «профсоюзы сами по себе не вредны, пока являются представителями интересов, как, например, английские профсоюзы. Но из-за того, что профсоюзы все больше и больше политизировались и денационализировались, они сделались опасностью для существования немецкости и несут свою долю вины в нашем крахе»[969]. Забастовку для реализации справедливых экономических требований Гитлер также признавал необходимой, но не в национал-социалистическом государстве, поскольку в нем выравнивание отличных друг от друга экономических интересов может быть достигнуто другим путем[970]. В этом отношении аргументация Гитлера похожа на аргументацию существующих сегодня государств «реального социализма», которые столь же решительно подчеркивают необходимость самостоятельных профсоюзов и забастовок при капитализме, сколь и их ненужность в социалистическом государстве, которое и так представляет интересы рабочих.

Тут надо снова подчеркнуть то, что мы уже констатировали в другом месте: Гитлер выступает против профсоюзов не потому, что они представляют справедливые интересы рабочих, а потому, что ими правит «марксизм», т. е. социал-демократия, и они являются инструментом классовой борьбы[971]. Это и была действительная причина, по которой Гитлер после захвата власти разгромил профсоюзы: потому, что он опасался исходящего от них политического сопротивления его режиму, а не потому, что он, как «прислужник капиталистов», хотел лишить рабочих представительства их интересов. Созданный в качестве замены профсоюзов ДАФ не был, конечно, профсоюзом в традиционном смысле, но он исполнял многие такие функции, и ему действительно удалось, в том числе используя мощное давление, реализовать профсоюзные интересы рабочих и социальные улучшения.

ДАФ, как установил Мейсон, развился в «представительство интересов рабочих», стал «борцом за улучшение условий жизни и труда наемного работника в промышленности». Это развитие происходило не вопреки намерениям Гитлера, а стало возможным за счет использования его личного авторитета. Когда летом 1934 г. деятельность ДАФ столкнулась с массированной критикой, в том числе со стороны немецкой промышленности, «Гитлер обеспечил ДАФ прикрытие» и подписал 24 октября представленное Леем положение о сути и целях ДАФ, «резиновые параграфы которого могли легитимизировать любую мыслимую социально-политическую деятельность ДАФ». 29 августа 1936 г. Гитлер подписал призыв Лея, которым был начат конкурс за «образцовое национал-социалистическое предприятие». Уверенный в победе Лей комментировал: «Фюрер дал нам в руки невероятное оружие социально-политического рода — мы сумеем его применить!» В результате соревнования предприятий за лучшие социально-политические достижения расходы, инициированные службой «Красота труда» (на рабочие столовые, медпункты на предприятиях, спортивные площадки, заводские квартиры и т. д.), выросли с 80 миллионов рейхсмарок (1936 г.) до 200 миллионов рейхсмарок (1938 г.). По оценке одного из сотрудников Имперской службы опеки, социальные реформы этих лет — включая оплату праздничных дней — повысили затраты на оплату труда в промышленности примерно на 6,5 %. Мейсон установил, что преимущественное положение работодателя во всех производственных вопросах было «пересмотрено по всем решающим пунктам». В то время как министр экономики Шахт демонстративно отказался присутствовать на церемонии вручения образцовым нацистским предприятиям золотых знамен, Гитлер вручал эти награды лично[972].

Когда ДАФ в конце 1937 г. приступил к тому, чтобы оттянуть на себя и компетенции по вопросам жилищной и поселенческой политики, он столкнулся с ожесточенным сопротивлением министра труда Зельдте. Но Гитлер встал на сторону ДАФ и очень активного в социальных вопросах гауляйтера Бюркеля[973], чтобы в конце концов в ноябре 1942 г. окончательно передать всю жилищную политику в ведение ДАФ[974]. Эти приведенные Мейсоном — общая интерпретация которого, правда, не соответствует нашей — примеры из реальности социальной политики Третьего рейха показывают, что Гитлер вовсе не занимал отрицательную позицию в отношении объявленного представительства интересов рабочих в рамках «народной общности», а, напротив, поддерживал его и в ситуациях конфликта между экономикой и ДАФ вставал скорее на сторону Трудового фронта.

Эти пояснения в начале главы о «народной общности» потому так важны, что следует заранее исключить одно недоразумение: если Гитлер рассматривал народную общность как путь к прекращению классовой борьбы, то это не означало, что он отрицал или игнорировал продолжение существования противоречивых экономических интересов и необходимость представления этих интересов. Однако он считал, что по ту сторону различающихся интересов можно создать общую платформу, так что из противоречий в экономических интересах не должны были возникнуть политические фронты. «Мы не можем устранить экономические и профессиональные противоречия, — говорил Гитлер 9 ноября 1927 г., — но можем устранить нечто другое, а именно мнение, что эти противоречия когда-нибудь можно будет устранить тем, что люди разделятся на классы и один победит другого. Это безумие. Этой теории мы противопоставляем живую теорию народной общности, в которой голова и рука объединены, в которой вечные противоречия в малом будут продолжать существовать, но должен быть общий фундамент, общий национальный интерес, который перерастет смешные, мелочные личные бои, профессиональные противоречия, экономические споры и т. д. Они могут быть и в будущем. Но над экономическими спорами и профессиональными противоречиями, над всем, что разделяет в повседневной жизни, есть одно — общность народа, насчитывающего больше 60 миллионов человек, у которых слишком мало земли, чтобы жить, и кому никто не даст жизнь, разве что они дадут себе эту жизнь сами»[975].

Хотя Гитлер признавал противоположные экономические интересы различных социальных групп, он все же исходил из относительной — хотя бы временной — идентичности интересов всех слоев народа. В речи 30 ноября 1928 г. он заявил: «Будут, естественно, и в будущем существовать внутри такой народной общности вечные различия», но «не все равно, будут ли у всей общности плохи дела и она идет к гибели или она будет развиваться во всей своей совокупности и иметь предпосылки, чтобы жить. Бессмысленно обещать сегодня что-то одному классу, что будет сделано за счет другого класса, если нет мужества посмотреть на положение всей нации, а это положение безотрадно внутри и снаружи»[976]. 12 апреля 1931 г. он подчеркнул, что «необходимо за интересами отдельного человека видеть только общие интересы, что они должны считаться самыми важными, потому что только на их основе формируются интересы отдельных людей»[977].

После захвата власти Гитлер определил свою самоидентификацию как «маклер» интересов различных классов и сословий. Поскольку он знает разные слои немецкого народа лучше, чем многие другие, он хочет и может быть «честным маклером в любую сторону». Ведь он «лично не заинтересован», поскольку не зависит ни от государства, ни от какого-либо официального учреждения, ни от экономики или промышленности и даже ни от какого профсоюза. Пропагандистски эффективным было наверняка его высказывание перед рабочей публикой, что для него нет ничего прекраснее, чем быть «адвокатом тех, кто сами не могут себя хорошо защищать»[978].

Гитлер отстаивал точку зрения, согласно которой государство не должно быть инструментом одного класса и нельзя отдавать на волю случая решение о том, какие интересы в конце концов реализуются. Поэтому он был решительным противником плюралистической модели общества, в которой все группы стараются продвинуть свои отдельные или групповые интересы[979]. Он, напротив, подчеркивал необходимость «выстраивания руководства, которое, стоя над спорящими сторонами, может авторитарно принимать решения, касающиеся их обеих». «Мы собираемся, — заявил он 8 октября 1935 г., — объективно улаживать разногласия, лежащие в основе классовой борьбы. Мы находимся в счастливом положении, позволяющем проводить это объективное решение, поскольку сами стоим над этими разногласиями. Я имею, наверное, право сказать, что чувствую себя самым независимым человеком в том отношении, что никому не обязан, никому не подчинен, мне не за что никого благодарить, а отвечаю я исключительно перед своей совестью. И так же независимы все мои соратники, подо мной и рядом со мной. Поэтому мы в состоянии совершенно объективно изучить и также решить эти проблемы, которые лежат в основе классовой борьбы…»[980]

Чтобы выполнить это требование, Гитлер — мы покажем это в главе Г7.3 — главным образом старался реализовать «примат политики» перед экономикой. Поэтому он придавал большое значение тому, чтобы ни у одного функционера НСДАП и ни у одного носителя государственных функций не было акций либо поста в наблюдательном совете[981]. Только экономическая независимость политического руководства гарантировала, по его мнению, реализацию примата политики и тем самым возможность принимать решения независимо от расходящихся экономических интересов.

Еще одной важной чертой понятия «народная общность» является претензия либо цель осуществить некоторое «уравнивание». Мы уже видели, что Гитлер был столь же решительным противников представления о «всеобщем равенстве людей», сколь и активным защитником идеи «равенства шансов». Основой классового примирения внутри народной общности, к которому он стремился, были, однако, частичное нивелирование или уравнивание в различных общественных сферах. Такое уравнивание Гитлер считал особенно важной во время войны. Он критиковал германское государственное руководство в Первую мировую войну и заявлял, что следовало распространять такое убеждение: «Ко всем относятся одинаково. Сейчас есть только одна заповедь, она называется отечество, отечество и снова отечество! Богатый или бедный, кто согрешит против него, умрет! <…> Ни у кого нет права мнить себя выше, чем другой, поскольку внешние обстоятельства ставят его якобы выше. Выше всех среди отдельных людей стоит не тот, кто больше имеет, а тот, кто делает больше для сообщества. <…> Честный человек — даже если он беден — должен иметь большее значение, чем богач, имеющий меньше добродетелей, служащих сохранению тела народа, поскольку от честности в принципе зависит сохранение народного тела»[982]. И в национал-социалистическом движении, а позднее в Третьем рейхе, выражением этой эгалитарной тенденции была обычная униформа: «Не думайте, что эту единую одежду мы создали из причуды, как игрушку, нет, это был единственный необходимый выход. Мы должны добиться того, чтобы немцы, независимо от их положения в жизни, могли идти рука об руку. К сожалению, сегодня иногда складка на брюках и голубая форма ремонтника являются средством разъединения. Мы строим армию юных политических борцов, и эта армия носит одну одежду, и это должно показать, кто мы обычно есть, это так же все равно, как было все равно когда-то, а именно в августе 14-го»[983].

Это уравнивание должно было осуществляться и в, казалось бы, второстепенных областях. Например, 20 мая 1937 г. в беседе с членом Французской академии Абелем Боннаром Гитлер заявил: «Вплоть до последнего времени на кораблях больших судоходных компаний существовала невероятная разница между роскошью, предназначенной для пассажиров, и жизнью команды. С одной стороны, любая изысканность и все, что можно пожелать, с другой стороны, ничего приятного, никаких удобств, только тяжелый быт и нездоровая обстановка. Напрасно мы настаивали на том, чтобы это изменили. Когда мы требовали, чтобы члены команды размещались получше, нам в ответ говорили, что место на больших судах слишком дорого, чтобы наши пожелания могли быть выполнены. Когда мы требовали, чтобы членам команды была предоставлена особая палуба, чтобы подышать свежим воздухом, нам говорили, что это связано с техническими трудностями, устранить которые инженерам пока не удалось. Сегодня у команды на судах приличные каюты. В ее распоряжении палуба, где она может отдохнуть на хороших шезлонгах. У нее есть радиоприемники, чтобы развеяться, у нее есть столовая, где она может принимать пищу со старшим помощником. И все эти улучшения были не так дороги; нужно было просто захотеть»[984].

Это, кстати, один из примеров того, как несистематически и часто совершенно случайно Гитлер занимался политикой[985]. Вероятно, во время осмотра рейсового судна Гитлер заметил перечисленные им недостатки и дал указание их устранить. Правда, в данном случае это доказать нельзя, но, вообще, этот способ заниматься политикой был для Гитлера типичным. Случайно заметив какой-нибудь недостаток, он использовал его как повод для раздражения и даже для вспышек гнева, и он давал ему материал для многочасовых монологов; в поздние годы задачу давать конкретные распоряжения для устранения недостатков брал на себя Борман. Вероятно, также во время путешествия или осмотра судна Гитлер был раздражен большой разницей между разными классами обслуживания. В одном из монологов в ставке фюрера он заметил: «Ужасно было видеть, какая разница в способе размещения гостей 3-го, 2-го и 1-го класса существовала еще несколько лет назад на наших больших рейсовых судах. Невероятно, что люди не стыдились демонстрировать таким образом разницу в жизненных условиях. Тут главное поле деятельности для ДАФ. На железных дорогах на Востоке все немцы для отмежевания от местных жителей ездят в мягких вагонах, притом что разница между 1-м и 2-м классом заключается лишь в том, что в одном три места там, где в другом четыре. Просто счастье, что в вермахте единая кухня. Уже в мировую войну кухня была несравненно лучше, если из нее питались и офицеры»[986]. 27–28 сентября 1941 г. Гитлер заметил в одной из застольных бесед: «До недавних пор на флоте у нас было четыре кухни, одна возле другой. Это стоило нам еще не так давно целого корабля. Мнение, что следует опасаться потери авторитета, если тут не будут существовать различия, не обосновано. Тот, кто может и знает больше, чем другие, всегда имеет авторитет, который ему нужен, а тому, кто не демонстрирует превосходства в умении и знаниях, не поможет и положение, в которое его посадили вместе с должностью. Скандальным было размещение, например, прислуги в берлинских квартирах, недостойным размещение судовой команды на люксовых судах. Я знаю, что все это невозможно изменить за один день. Но дух времени изменился»[987].

В застольных беседах Гитлер часто высказывался против двойной морали «верхних десяти тысяч» и дворян, чья «лживость», как он выразился 12 мая 1942 г., «доводила его до бешенства»: «Ведь какого-нибудь прусского князя, отправляющего в отставку одну за другой десятки женщин, с которыми он находился в интимных отношениях, выбрасывая их как неживые предметы, когда они ему наскучили, эти лицемерные моралисты считают человеком чести, а благородного немца, который хочет жениться на женщине, ждущей от него ребенка, не обращая внимание на ее происхождение, награждают потоками хамских замечаний»[988].

Так называемые «неписаные законы» относительно «соответствующих социальному положению» офицерских браков, сказал Гитлер 14 мая 1942 г. за столом, «отвергаются национал-социализмом со всей страстью, поскольку они основаны на совершенно лживой морали; это взгляды изжившего себя, ушедшего мира. На основании этих взглядов офицер заведомо имел право жениться только на девушках, принадлежащих к определенным сословиям; жениться на добродетельной дочери добропорядочного хозяина мастерской считалось не соответствующим социальному положению, и она отвергалась. Тот же, кто тем не менее хотел жениться на такой девушке, должен был уйти с действительной службы»[989].

Эти примеры показывают, что Гитлер выступал внутри «народной общности» за уравнивание во многих областях жизни; более того, это уравнивание было для него условием реализации «народной общности». Шёнбаум подчеркивал эти эгалитарные тенденции национал-социализма и при этом обращал внимание на диалектику свободы либо несвободы и равенства. За счет того, что рабочий делил свое «порабощение», т. е. свою несвободу, с «бывшими господами», оно, по Шёнбауму, становилось «парадоксальным образом своего рода равенством или даже освобождением»[990]. Сам Гитлер заявил 28 июля 1942 г. во время застольной беседы, что война несомненно требует особенно сильного ограничения прав свободы: «Решающее значение имеет то, что ограничение личной свободы происходит равномерно. Это действует внутри родины, внутри вермахта, внутри фронтовых частей. Одинаковое, касающееся в равной мере всех, ограничение личной свободы принимается подавляющим большинством с полным пониманием как необходимость». Доверие народа базируется «в значительной мере на том, что требуемые ограничения на основании справедливого распределения требуются от всех соотечественников, и руководство также им подчиняется»[991].

Гитлер мог надеяться на значительную поддержку населения, когда заявил в речи 26 апреля 1942 г.: «В это время никто не может ссылаться на свои благоприобретенные права, а должен знать, что сегодня есть только обязанности. Поэтому я прошу Германский рейхстаг о категорическом подтверждении, что я имею законное право призвать каждого к выполнению своих обязанностей, а того, кто, по моему мнению, не выполняет свои обязанности с добросовестным пониманием, или приговорить к простой кассации, или удалить со службы без учета того, кем он является и какими приобретенными правами владеет. Поэтому меня не интересует, может или не может в нынешнем чрезвычайном положении в каждом отдельном случае предоставляться отпуск чиновникам или даже служащим, и я возражаю против того, чтобы этот отпуск, который не может быть предоставлен, засчитывался, например, на более поздний период. Если и есть кто-то, кто имеет право требовать отпуск, то это, в первую очередь, наш солдат на фронте, а во вторую очередь рабочий или работница, трудящиеся для фронта»[992].

Такие высказывания Гитлера были и реакцией на сообщения СД, в которых шла речь о недовольстве рабочего класса неравномерным распределением тягот войны. С другой стороны, они вновь порождали ожидания и требования рабочего класса. Критиковалась, например, спекуляция, в которой рабочие из-за большой продолжительности рабочего времени и отсутствия эквивалента для обмена едва ли могли участвовать. Руководство относилось чрезвычайно серьезно к сообщениям СД о такой критике. Уже в январе 1942 г. началась акция против обменной торговли и спекуляции, которая вызвала одобрение Гитлера и проводилась под руководством отвечавшего за нее Геббельса. В марте последовало жесткое постановление против спекуляции. Почти ежедневно пресса сообщала о смертных приговорах[993].

Это может служить примером того, что совершенно недопустимо жестко разделять «объективную реальность» и «пропаганду» или «субъективное сознание», как это делается, например, марксизмом. Ведь пропаганда порождала эгалитарное сознание и массовые требования рабочих. Режим использовал это и демонстрировал растущую «готовность реагировать, так сказать, „революционно“ на настроения недовольства». Геббельс понимал тотализацию войны как активное «революционное мероприятие». Он пытался использовать носящие характер классовой борьбы требования и мотивации, о которых сообщала СД. «Социально-революционный пафос изменений, — констатирует Хербст, — развивал свою собственную динамику. Это ободряло тех, кто хотел использовать чрезвычайную ситуацию войны для основательных структурных изменений в экономике и обществе, и заставало врасплох тех, кто верил, что жертвы войны в мирное время будут компенсированы и будет восстановлен „старый“ порядок»[994]. Это показывает, что для Третьего рейха было характерно не столько резкое разделение, сколько скорее диалектическая связь пропаганда — сознание — реальность, которая должна была привести к революционному преобразованию общества.

Своим объявлением, что теперь каждый, «кто бы он ни был и какие бы приобретенные права он ни имел», будет призван к «выполнению своих обязанностей», Гитлер пробудил у многих работников и работниц ожидание, что теперь и жены хорошо оплачиваемых в одинаковой степени будут привлекаться к работе. Это произошло, однако, лишь частично, и эгалитарная претензия национал-социализма вместе с созданными ею ожиданиями, правда, породила революционное давление снизу, но не удалось использовать его в ожидаемой мере для революционного преобразования общества «сверху», поскольку Гитлер во время войны не хотел и не мог рисковать конфликтом с господствующими экономическими группировками. Кроме того, для этого потребовалось бы действовать даже против важных представителей режима, которые, как, например, Геринг, открыто демонстрировали свою роскошь и этим уличали эгалитарную претензию национал-социализма во лжи.

Неоднократно указывалось на то, что одним из результатов начатой национал-социализмом модернизации был прогресс в равноправии женщины[995]. В связи с враждебной в отношении эмансипации основной позицией Гитлера и национал-социалистов это расценивалось как доказательство тезиса о противоречии между намерением и результатом нацистской революции. Вероятно, здесь этот тезис имеет самое большое основание, но, с другой стороны, следует учитывать, что в нацистском движении имелись значительные силы, относившиеся к процессу эмансипации женщины очень позитивно. Л. Рупп говорит даже в своем исследовании, в котором впервые рисуется дифференцированная картина отношения национал-социализма к проблеме женщины, о «Nazi-fеmmists» и ставит под вопрос до сих пор господствующее мнение о сплоченной, враждебной в отношении эмансипации, позиции национал-социализма. «Женоненавистнические взгляды нацистской верхушки и взгляды нацистских феминисток представляют собой противоположные концы спектра представлений нацистов о женщинах. Подавляющее большинство авторов, писавших на эту тему, многие из которых женщины, находились где-то посередине»[996].

Геббельс тоже однозначно отвергал — и не только в ситуации нехватки рабочей силы, а еще после захвата власти — вытеснение женщин из профессиональной жизни, поскольку это привело бы «к самым катастрофическим человеческим и политическим последствиям». «Если сегодня несовременные, реакционные люди заявляют, что женщине не место в бюро, в ведомствах и учреждениях социальной защиты, поскольку это не имело места раньше, то эта система доказательств ошибочна. Ведь раньше не было в этом смысле ни бюро, ни учреждений социальной защиты». С таким же успехом можно было бы тем же самым аргументом вытеснить мужчин с их новых рабочих мест. Но с изменением рабочих методов должна измениться и доля женщины в труде мужчины[997]. Д. Винклер констатирует: «Геббельс защищал, следовательно, идущее параллельно с индустриализацией изменение трудовой и общественной структуры от антимодернистских тенденций в партии, идеологи которых проклинали последствия индустриализации и стремились возвратиться к доиндустриальному обществу»[998].

Как бы то ни было: изменившееся положение женщины в обществе можно с хорошим основанием назвать сферой, в которой уравнивающее воздействие национал-социализма не намечалось. Но ей противостоят важные общественные сферы, в которых эгализирующее воздействие «коричневой революции», несомненно, отвечало намерениям национал-социалистов и даже сознательно ими реализовывалось. Михаэль Принц, например, приходит в своем исследовании о положении служащих в Третьем рейхе к выводу, что уже в конце 30-х годов произошло явное изменение в отношении между рабочими и служащими. Это было, подчеркивает Принц, вовсе не результатом политики нивелирования вниз, а выражало больший учет режимом интересов рабочих. В отличие от 20-х годов начатое нацистским государством уменьшение различия между рабочими и служащими означало в большинстве случаев подъем рабочего класса. Служащие не сталкивались ни с какими ухудшениями, но теряли свои привилегии и тем самым основу для выраженного особого сознания среднего сословия. Претензии, которые до сих пор считались типичной привилегией сообщества служащих, теперь были распространены и на рабочих. Это касается, например, оплаты общих праздничных дней или улучшенного положения об отпусках.

Исчезновение особого сознания было результатом не только материального и правового выравнивания, но и изменившейся идеологии. «Идя навстречу старой потребности рабочих в социальном признании, предъявляя одновременно буржуазии ее исторические упущения в этой области, нацистское государство способствовало в германском обществе устойчивому изменению представления рабочего класса о себе и представления других о нем». Любое умаление рабочего класса в обществе подвергалось санкциям или предавалось осмеянию как «сословное чванство»[999].

Эгалитаризм, который, по замыслу Гитлера, был условием образования «народной общности», следовало демонстрировать и символическими акциями, например «поеданием похлебки», или кампаниями по сбору средств, например, для акции Зимней помощи. Смысл ежегодного сбора средств для Зимней помощи Гитлер объяснял в различных речах. 13 сентября 1933 г. он заявил: «Если мы будем правильно относиться к этой идее национальной солидарности, то это может быть только идея жертвы, т. е. если кто-то скажет, что приходится при этом нести слишком большой груз, ведь приходится все время давать, то можно возразить: это и есть смысл настоящей национальной солидарности. Настоящая национальная солидарность не может иметь смысл в том, чтобы брать. Если часть нашего народа из-за обстоятельств, в которых виновны все, оказалась в беде, а другая, которую судьба от этого уберегла, готова добровольно взять на себя часть этой беды, во власти которой оказался другой, тогда мы скажем: на одну часть нашего народа надо сознательно взвалить определенные тяготы, чтобы она этим помогла сделать беду не такой невыносимой. <…> Если весь народ правильно поймет, что эти меры должны означать жертву для каждого, тогда благодаря этим мерам не только наступит уменьшение материального бедствия, но и нечто более мощное, из этого вырастет убеждение, что эта народная общность не пустое понятие, что она действительно нечто живое». Кампании по сбору средств выполняли поэтому не только материальную, экономическую функцию, но и прежде всего идейную, поскольку должны были дать «не осчастливленным миллионным массам» убеждение, «что те, кто больше одарен счастьем, им сочувствуют и готовы добровольно принести жертву»[1000].

Как заявил Гитлер, выступая перед руководителями провинциальных кампаний Зимней помощи 17 апреля 1934 г., это должно способствовать тому, чтобы «воспитать в народе социалистическое мышление»[1001]. В своей речи о Зимней помощи 1934 г. он полемизировал с «верхними десятью тысячами»: «Наши верхние десять тысяч не имеют ни малейшего представления о том, сколько печали и страданий необходимо, чтобы пробудить в матери решение избавить себя и своих детей от дальнейшей жизни в этом безотрадном мире и довести его до исполнения! <…> И тут особенно у верхних десяти тысяч и у широких, более обеспеченных, масс народа есть высокая обязанность. И поэтому я хотел бы на этом месте открыто сказать, что кампания Зимней помощи рассчитывает как раз на тех, кому легче, чем широким народным массам, принести жертву. Я здесь ясно говорю „жертву“, потому что я нахожу не очень славным, если человек с имуществом и высоким доходом дает то же, что и тот, кто едва зарабатывает достаточно на хлеб насущный. Я, напротив, за то, чтобы каждый отдельный человек в рамках своих возможностей действительно принес жертву и сам будет ощущать это как жертву. Я выражаю большую надежду, что в этом году не повторится опять то, что мы обнаружили в прошлом в целом ряде городов, что более бедные кварталы пожертвовали больше, чем экономически более обеспеченные. Я за то, чтобы мы в таких случаях в будущем такой позорный факт открыто доносили до сознания нации»[1002].

Гитлер очень высоко оценивал интегративную функцию таких акций, как сбор средств для Зимней помощи и «поедание похлебки». В речи к кампании Зимней помощи 1935 г. он подробно объяснял ее идеологическую функцию в процессе образования «народной общности»: «Не будем обманываться. Опасность раздирания нашего народа существует и сегодня. Вне нас и вокруг нас караулят ферменты разложения, ожидая, что однажды смогут исторгнутый нами яд снова ввести в наши тела. На всех нас лежит груз прошлого, а на многих из нас, немцев, и груз настоящего. Все эти факторы происхождения и состояния, знаний, образования и т. д., традиций разного рода, они разделяют людей, они способны постоянно расторгать народную общность. Горе, если не противопоставить этим разделяющим моментам нечто объединяющее. Экономика не может решить все, ей известно, что рядом с успехом как-то постоянно шествует неуспех. В самой сути этой экономической борьбы заложено, что из естественного и необходимого отбора этот путь более или менее постоянно ведет через жертвы. Как просто оставить упавших лежать! Как просто сказать: они упали, они споткнулись, что нам до этого. Здесь должна появиться народная общность и помочь этому отдельному человеку, которого экономическая жизнь сбила с ног, вновь встать на ноги, должна их поддержать и должна вновь включить их в новый процесс жизни общества». Естественно, продолжает Гитлер, можно было бы получить собранные кампанией средства еще проще через введение налога, но этот путь не ведет к идеологической цели акции по сбору: «Не государство должно тебя заставить, чтобы ты выполнил эту естественную обязанность, а ты должен дать живое выражение твоему чувству к твоей народной общности! Ты должен подойти и добровольно принести жертву»[1003].

Интеграция народной общности должна была осуществиться на основе национал-социалистического мировоззрения, различные слои должны сойтись на общей платформе обязательной идеологии. Гитлер неоднократно подчеркивал, что принуждение и насилие недостаточны как основа правления и только «мировоззрение» может служить надежной основой общества: «Так уж оно заведено: полицией, пулеметом и резиновой дубинкой правление долго не удержать. Тут необходимо еще нечто другое, какое-нибудь основанное на вере представление о мировоззренческой необходимости поддержания режима»[1004].

В письме полковнику фон Райхенау 2 декабря 1932 г. Гитлер критиковал назначение Шлейхера рейхсканцлером и приводил аргументы: «…ни полиция, ни военные никогда не уничтожали мировоззрения и тем более не создавали мировоззрения. Без мировоззрения не может, однако, долго существовать ни одно человеческое образование. Мировоззрения суть общественные договоры и основы, на которых и могут быть воздвигнуты крупные человеческие организации»[1005]. «Новая мысль, новая политическая вера», «новая идея», они должны, сказал Гитлер в выступлении 1 мая 1933 г., представлять собой основу для интеграции народной общности[1006]. 30 января 1939 г. он заявил в речи в рейхстаге, что народную общность «можно, однако, создать в первую очередь не путем принуждения насилием, а принуждающей силой идеи и тем самым усилиями постоянного воспитания. Национал-социализм… устанавливает в своей народной общности вневременную цель, к которой можно стремиться, которой можно достигнуть и которую можно удержать только постоянным воспитанием»[1007].

Образование и сохранение народной общности было, следовательно, по мнению Гитлера, возможно, во-первых, только на определенной мировоззренческой основе, а во-вторых, нуждается в постоянном воспитании либо перевоспитании людей, чтобы наполнить их верой в идеал, в «великую идею». Без этого постоянного процесса воспитания и перевоспитания народная общность немыслима. В своих речах и беседах Гитлер часто подчеркивал необходимость этой «воспитательной работы». Вагенеру он сказал: «Существенным является внутренняя перестройка людей, соотечественников, народа! А это политическая задача! Почти все люди еще являются пленниками либералистических взглядов. Вы полагаете, что закоренелый предприниматель в промышленности будет готов вдруг признать, что его собственность — это не право, а обязанность? Что капитал больше не правит, а правят им? Что важна не жизнь отдельного человека, а жизнь сообщества? Это настолько глубокая и полная перестройка, что взрослый человек на нее больше не способен. Только молодежь можно перестроить, выстроить заново и направить на социалистический смысл обязательства перед сообществом»[1008].

В речи перед руководителями СА и СС 2 июля 1933 г. в Бад Райхенхалле, которую мы в этой связи[1009] уже однажды цитировали, Гитлер подчеркнул, что «за каждой духовной мировоззренческой революцией должно следовать воспитание и формирование людей ради идеала, который дал революции ее смысл. Только тогда революции можно рассматривать как удачные, если они накладывают отпечаток их духа и их осознания не только на их носителей, но и на время. Новое государство есть продукт фантазии, если оно не создает нового человека. За две с половиной тысячи лет почти все революции, за совсем немногими исключениями, потерпели неудачу, потому что их носители не осознали, что существенное в революции — это не взятие власти, а воспитание человека»[1010]. На встрече СА через неделю, 9 июля 1933 г., он сказал: «Наша первая задача состоит в следующем: власть у нас есть. Никто не может сегодня оказать нам сопротивление. А теперь мы должны воспитать германского человека для этого государства»[1011].

1 мая 1934 г. Гитлер вновь подчеркнул долгосрочность запланированного процесса перевоспитания. «Настоящий социализм имеет своей предпосылкой полное внутреннее переделывание людей». Воплощение социализма является поэтому «невероятной воспитательной задачей», которая может реализоваться лишь в грядущих поколениях[1012]. Эта работа по перевоспитанию намного сложнее, чем собственно взятие власти. В заявлении на открытии имперского партсъезда 1934 г. он подчеркнул: «Свалить и взять на себя правление в народе численностью 68 миллионов человек трудно. Но сделать эти 68 миллионов отдельных существ испорченного мира борцами за души новой идеи в тысячу раз труднее»[1013].

Через год, на «Имперском партсъезде свободы», Гитлер указал на то, как важно неустанно продолжать «воспитание немецких людей в настоящее сообщество»: «Мы убеждены, что эта последняя наша задача самая трудная. Ей в основном придется бороться с предрассудками. Она больше всего находится под грузом результатов и плохих традиций долгого прошлого и страдает больше всего от сомнения малодушных». Национал-социалист только тот, «кто неустанно чувствует себя обязанным идее, служит ей и агитирует за нее. <…> Давайте, мои партийцы, в этот 7-й съезд движения отчетливей, чем когда-либо, проникнемся осознанием, что национал-социалистическая партия должна выполнять вечную и непрерывную миссию воспитания нашего народа и тем самым продолжения собственной проверки»[1014]. Задача партии, сказал Гитлер в заключительной речи на съезде, «своей деятельностью по обучению воспитывать для национал-социалистического государства несущий его национал-социалистический народ». В этом деле она должна стоять на той точке зрения, что «все немцы должны быть воспитаны так, чтобы стать национал-социалистами по своему мировоззрению». Конечная цель должна состоять в том, чтобы, «охватив национал-социалистическим просвещением и обучением в партии и в кругу сторонников всех немцев без остатка, в будущем предоставить в распоряжение народного и государственного строительства одних только национал-социалистов»[1015].

И опять через год, на имперском партсъезде 1936 г., Гитлер заявил в выступлении перед ДАФ, что «воспитание нового, социально мыслящего, человека» необходимо, однако это очень долгий процесс. Снова и снова отдельному человеку надо вбивать в голову: «Ты только слуга твоего народа! Один ты ничто, только в общности ты все, только во фронте ты сила!»[1016]

В заключительной речи на съезде Гитлер призвал партию «и дальше представлять и подчеркивать с исключительной последовательностью социалистический характер сегодняшнего рейха. В эти неспокойные времена пользу приносит не хорошо устроенный буржуа, думающий только о своем предпринимательстве и теряющий из виду всю силу народа и обусловливающие его предпосылки. Цель национал-социализма не „марксистский хаос“, но и не буржуазное „пусть все так и остается“. За последние годы мы добились бесконечных успехов в воспитании у нашего народа более высокого социалистического понимания общности. Национал-социализм, т. е. партия, они должны шагать дальше, чтобы из когда-то разорванной и расколотой нации сформировать уникально преданное сообщество». Партия, подчеркнул Гитлер, «должна еще больше, чем раньше, продолжать идейное воспитание народной общности»[1017].

Образование народной общности было, по мнению Гитлера, не одноразовым актом, а постоянной задачей, которая прежде всего обусловливает перевоспитание человека в духе «социалистического мышления». Решающая задача будущего в процессе создания народной общности, сказал Гитлер 6 октября 1936 г., заключается в том, «чтобы воспитать немецкий народ настоящими национал-социалистами, для живого внутреннего признания и настоящего действия в этом духе»[1018]. 30 января 1937 г. он указал на то, что в национал-социалистическом государстве человека надо всю его жизнь воспитывать либо перевоспитывать: «Национал-социалистическое движение должно дать государству директивы по воспитанию нашего народа. Это воспитание начинается не в какой-то определенный год и не заканчивается в каком-то другом году. Развитие человечества привело к тому, что с какого-то определенного момента дальнейшее обучение ребенка изымается из-под опеки самой маленькой клетки общественной жизни — семьи — и доверяется сообществу. Национал-социалистическое движение поставило этому общественному воспитанию определенные задачи и прежде всего сделало его независимым от старения, т. е. обучение отдельного человека никогда не может закончиться! Поэтому задача народной общности заключается в заботе о том, чтобы это обучение и его продолжение всегда отвечало его интересам, т. е. сохранению народа»[1019].

Гитлер хотел перевоспитать уже собственное поколение, однако считал, что это очень трудное предприятие из-за многочисленных усвоенных норм, предрассудков и образов поведения. «Окончательная реализация программы» национал-социалистического движения будет длиться так долго, «пока мы в Германии не вырастим новое поколение, которое пройдет через нашу школу»[1020]. Гитлер постоянно подчеркивал, что задача перевоспитания немецкого человека в народную общность никоим образом не решена. «Пусть не говорят, — сказал Гитлер в речи 1 мая 1937 г., — что эти задачи [т. е. воспитание людей в народную общность. — Р. Ц.] решены и больше делать ничего не надо. Жизнь обязывает каждое поколение вести собственную борьбу за эту жизнь. Но предрассудки и безрассудства, накопившиеся столетиями, нельзя полностью убрать за четыре года. Разом это не получится!»[1021] В обращении перед ДАФ на «Имперском съезде труда» в 1937 г. он говорил о «большом сопротивлении», основанном на традициях, милых преданиях, точках зрения и мнениях и «прежде всего на старой доброй привычке, самом инертном, что есть на этой Земле». Можно гораздо легче «опрокидывать государства», чем устранять такие привычки, «поскольку в опрокинутом слишком легко могут развернуться старые привычки». Эти традиции, привычное мышление и предания должны устраняться постоянным воспитанием и перевоспитанием. Эта «воспитательная миссия вечна, она остается». Важным инструментом в этом процессе перевоспитания были, по мнению Гитлера, национал-социалистические массовые организации, особенно ДАФ: «У нас были раньше сословия, в которых сословное сознание вдалбливалось людям в головы. Теперь мы в определенных организациях вдалбливаем им в головы народное сознание». Перед ДАФ стоит задача помогать «вдалбливать народное сознание немецким соотечественникам. Люди сильно привязываются к тому, что не является настолько ценным, чтобы так себя с ним связывать. Все это надо вывести. А это великолепная задача. И если мне кто-то скажет, что этого еще не достигли, то ведь идет только пятый год нашего летоисчисления. Предоставьте нам 100 и 200 лет». Человек «результат многолетнего, столетнего и тысячелетнего воспитания». Поэтому надо постоянно перевоспитывать самого себя, но это перевоспитание есть «величайшая и самая решающая задача»[1022].

В речи к кампании Зимней помощи 1937 г. он опять подчеркнул, что акции по сбору средств должны служить перевоспитанию в народную общность: «Наша национал-социалистическая кампания Зимней помощи является, таким образом, с точки зрения воспитания крупнейшим прикладным социальным проектом, какой когда-либо видел мир. Эта кампания зимней помощи самой формой ее проведения должна постоянно привлекать внимание отдельного человека: среди нас есть социальные проблемы». Задача кампании заключается в воспитании человека для социализма, поскольку: «В конце концов социалистом не рождаются. Его надо сначала воспитать», Но этот воспитательный процесс никогда не заканчивается, а должен постоянно продолжаться и обновляться[1023].

Образование народной общности, говорил Гитлер 1 мая 1938 г., является «результатом планомерного воспитания нашего народа национал-социалистическим движением»[1024]. «Единое народное тело», сказал Гитлер на имперском партсъезде 1938 г., возникает «только через воспитание. Только через него мы можем создать для нас народ, который нам нужен и который нужен тем, кто после нас захочет делать историю»[1025].

Особенно интересны рассуждения Гитлера на открытии военной кампании Зимней помощи 1940 г., поскольку нарисованный им здесь образ человека противоречит теориям многочисленных «расовых теоретиков» в Третьем рейхе: «Национал-социализм с самого начала представлял точку зрения, согласно которой каждая позиция есть только продукт воспитания, привыкания, наследования, то есть может быть перевоспитана. Ведь ребенок, выросший в нашем народе, не рождается с какими-нибудь предрассудками сословного или классового характера, они будут прививаться ему воспитанием. Только в течение его жизни ему эти различия навязываются. Мы воспитываем у людей единое представление о жизни, единое одинаковое представление об обязанностях, и мы убеждены, что после определенного срока этого воспитания люди будут продуктами этого воспитания, то есть они так же будут представлять новые идеи, как они сегодня частично воплощают старые»[1026].

Этот пример ясно показывает, что Гитлер не так последовательно аргументирует с точки зрения расы и наследования биологических признаков, как многие «расовые теоретики», претендовавшие в Третьем рейхе на то, чтобы представлять обязательное нацистское мировоззрение. Для национал-социалистических теоретиков человек не был в первую очередь «продуктом воспитания», наоборот, только наследование было решающим. Гитлер сам представлял эти взгляды расовой теории, когда речь шла об объявляемых им «неполноценными» расах (евреях, «неграх», славянах и т. д.), применительно к которым он решительно отмел бы мысль, что их качества являются результатами воспитания или определенных влияний окружающей среды. Что же касалось его собственных «соотечественников», представителей «немецкой народной общности», из которой следовало систематически «вытравлять» эти «расово неполноценные» группы, то он неоднократно подчеркивал, что различия между ними связаны прежде всего с воспитанием, хотя он отстаивал точку зрения, что и это «арийское расовое ядро» состоит из весьма разных расовых частей. 10 декабря 1940 г. он заявил, что люди суть «продукт их воспитания»: «И это начинается, к сожалению, почти сразу после рождения. Маленький червяк в одном случае уже развивается иначе, чем маленький червяк в другом случае. И так это продолжается. И если это происходит столетиями, и потом приходит какой-то человек и говорит: я хочу вас теперь снова распеленать из ваших различных оболочек, чтобы вышло ядро, потому что в ядре все вы все равно одинаковые»[1027].

Что люди (причем Гитлер здесь, естественно, имел в виду «немецких соотечественников») «внутри» сами по себе все равны и различаются только по воспитанию, противоречит тезисам нацистских расовых теоретиков, которые совершенно пренебрегали ролью окружающей среды при формировании человека по сравнению с факторами наследования.

Гитлер отстаивал тезис о всесилии воспитания, чтобы обосновать свое требование перманентного процесса перевоспитания, который гораздо эффективнее, чем всего лишь меры полицейского принуждения. Только этим, а не гуманитарными соображениями, объясняется, почему он, например, во время застольных бесед говорил, что «не следует повсюду сажать на шею полицию», иначе жизнь для людей на родине станет «чистейшей тюремной жизнью». Задачей полиции, по Гитлеру, является «контроль за явно асоциальными элементами и их безжалостное искоренение», но: «Если где-то появляются какие-то пороки, нам надо было бы, вообще-то, привыкнуть не требовать сразу полицейских мер, а действовать больше воспитанием. В конце концов, НСДАП тоже завоевала народ не угрозой полиции, а просвещением и влоспитанием»[1028]. Было бы ошибкой, считает Мейсон, тоже приводящий эту цитату, «приписывать такое абсурдное истолкование собственного политического достижения только самообману застрахованного от любого возражения диктатора»[1029]. Важнее то, что Гитлер верил во всесилие воспитания и хотел создать народную общность в первую очередь не полицейским насилием, а силой постоянного процесса перевоспитания и индоктринации.

Поэтому не было никоим образом проявлением человеколюбия, когда Гитлер в конце 1936 г. распорядился о более мягком применении государственной полицией «закона о вероломстве» или летом 1939 г. предложил резко сократить полицию порядка для устранения нехватки рабочей силы[1030]. Гитлер был скорее настроен скептически в отношении стремления слишком быстро поставить на место трудного процесса перевоспитания внешнее принуждение, потому что считал меры внешнего принуждения в долгосрочном плане менее эффективными, чем подлежащие достижению результаты перманентного процесса индоктринации. Эта позиция нашла свое выражение и когда непосредственно перед началом войны соответствующие министры ввели ордера к продуктовым карточкам: Гитлер «неистовствует по поводу карточек. Он хочет отменить их как можно скорее и прежде всего озлоблен тем, что все делается опять с помощью полицейской дубинки и угрозы штрафов, вместо того чтобы апеллировать к чувству чести»[1031].

Требуемый Гитлером процесс перевоспитания должен был охватывать людей в течение всей их жизни. Перед генералами и офицерами он развернул 26 мая 1944 г. картину тотального охвата: «Ведь уже в детском саду маленький ребенок так воспитывается. Позднее он попадает в юнгфольк, там его продолжают воспитывать. Из юнгфолька он попадает в Гитлерюгенд, и его и там так воспитывают Из Гитлерюгенд он приходит на предприятия и опять так воспитывается, и среди подмастерьев повсюду одинаковое воспитание. Часть этой молодежи позднее, в 18 лет, приходит в партию: опять то же самое воспитание. Часть попадает в СА — то же воспитание — или в СС: опять то же воспитание. Потом он приходит на Трудовую повинность: продолжение этого воспитания. Потом они попадают на воинскую службу, где это воспитание должно так же продолжаться, и когда молодые мужчины через два года уходят с воинской службы, они сразу же попадают в политическое движение: продолжение этого воспитания. Пока мужчина действительно не станет стариком — единое воспитание с детства и дальше. Поверьте мне, такое народное тело, которое так образовывают и создают, его больше нельзя разрушить, с таким 1918 год не устроить»[1032].

Здесь обнаруживается важный мотив, объясняющий, почему Гитлер придавал такое большое значение созданию народной общности. Шок поражения 1918 г. привел его к выводу, что только социальная народная общность, независимо от происхождения, профессии или сословия, гарантирует стабильную способность выстоять в тяжелых военных ситуациях. В Первую мировую войну буржуазия, по мнению Гитлера, предала народную общность, поскольку не подчинила свои эгоистические классовые интересы общим интересам нации и выступала против всех справедливых социальных интересов рабочего класса. Такое больше не должно произойти, чтобы никогда больше не повторился 1918 год. Поэтому следует создать эгалитарную народную общность, в которой будут учтены и социальные интересы рабочего.

С другой стороны, мировая война дала Гитлеру и его поколению и образ «народной общности». «Идеи 1914 года», опыт общности и равенства в окопе следовало не только по мнению Гитлера, но и по воле большой части германского населения реализовать и в мирное время. Этот опыт создавал для Гитлера подходящую связующую точку в пропаганде его идеи «народной общности». В августе 1920 г. на собрании Союза германских участников войны он заявил: «Нам нужна национальная солидарность, и мы не должны рассчитывать на международную солидарность. Мы должны научиться понимать друг друга. В поле тебя тоже не спрашивали о твоих взглядах. В нас должно быть народное сознание»[1033]. В заключительной речи на III имперском партсъезде в 1927 г. он вновь провел аналогию с фронтовым опытом: «В Германии было место, где не было никакого классового раскола Это были роты впереди. Там не знали ни буржуазного взвода, ни пролетарского взвода, там была только рота, и все»[1034].

10 октября 1939 г. Гитлер сказал в большой речи в берлинском Дворце спорта: «Мы, национал-социалисты, пришли когда-то из событий войны, из опыта войны возник и мир наших идей, и на войне, если понадобится, он себя покажет!» Время, «может быть, стоящее перед нами», т. е. война против Англии и Франции, «в первую очередь поможет усилить и углубить национал-социалистическую народную общность. Оно только ускорит процесс этого социального становления народа»[1035]. В речи 30 сентября 1942 г., в которой Гитлер особенно выделил эгалитарные моменты национал-социализма и подчеркнул, что эту войну не переживет ни одно буржуазное государство, он вновь установил связь между военным опытом и идеями народной общности: «Ибо только из этой, может быть, самой тяжелой борьбы нашей истории в конце выйдет то, что нам, национал-социалистам, всегда представлялось, когда мы пришли с Первой мировой войны: великий рейх тесной, связанной страданием и радостью, народной общности. Ведь показывает все-таки эта война и великую, светлую сторону, а именно великое товарищество. То, к чему в мирное время всегда стремилась наша партия, — создать народную общность на опыте Первой мировой войны. Это сейчас укрепляется»[1036].

С одной стороны, Гитлер воспринял мысль об общности «идей 1914 года», с другой стороны, он отчетливо различал тогдашнюю Германию, т. е. буржуазное классовое государство, и национал-социалистическую народную общность: «И еще одно отличает сегодняшнюю Германию от тогдашней: тогда у нее было руководство, не имевшее корней в народе, это ведь было, в конце концов, классовое государство. Сегодня мы находимся в центре реализации того, что выросло из тогдашней войны. Ведь когда я вернулся с войны, я принес на родину фронтовой опыт. На этом фронтовом опыте я построил мою социалистическую народную общность. Сегодня национал-социалистическая народная общность идет на фронт, и вы по этим вещам заметите, как этот вермахт от месяца к месяцу становится более национал-социалистическим, как он все больше принимает облик новой Германии, как все преимущественные права, классовые предрассудки и т. д. все больше устраняются, как немецкая народная общность от месяца к месяцу пробивает себе дорогу и как в конце этой войны она пройдет, может быть, свою самую большую проверку, — это отличает сегодняшнюю Германию от тогдашней»[1037].

Подведем итог: народная общность должна была отменить классовый раскол, прежде всего за счет того, что социальные интересы рабочего стали учитываться выдающимся образом. Через перманентный процесс перевоспитания следовало устранить существующие традиции, сословное высокомерие и предрассудки. С этим был связан процесс уравнивания во всех областях жизни. Эти предложения Гитлер мог связать с очень популярными «идеями 1914 года», т. е. окопным сообществом, которое теперь следовало перенести на всю государственную и общественную жизнь. После сказанного нами в начале главы III.2 о «равенстве шансов», вероятно, должно быть ясно, что и эта концепция народной общности была рассчитана исключительно на национальную почву, т. е. была задумана только для Германии, а ни в коем случае не для переноса на другие страны. Само собой разумеется также, что евреи, «цыгане» и другие «расово неполноценные» с самого начала исключались из народной общности.

IV. РЕВОЛЮЦИОНИЗАЦИЯ ПОЛИТИКИ И ЭКОНОМИКИ

И ПЕРЕСТРОЙКА ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПОРЯДКА КАК ГЛАВНЫЕ ЦЕЛЕПОЛАГАНИЯ ГИТЛЕРА

1. Недооценка значения экономических вопросов в мышлении Гитлера

Долгое время господствовало мнение, что Гитлер, во-первых, ничего не понимал в экономических вопросах и, во-вторых, придавал лишь очень малое значение экономической политике и, соответственно, вопросам экономического строя. В соответствии с образом Гитлера как не имеющего цели оппортунистического прагматика его экономические представления не принимали всерьез и считали исследование таких представлений излишним или невозможным. Буллок писал, например: «Гитлер думал об экономике абсолютно оппортунистически. По сути дела, экономика его совершенно не интересовала»[1038].

Суждение о том, что Гитлер думал об экономике оппортунистически и не разработал точных представлений, вытекало, очевидно, из наблюдения, согласно которому в речах до 1933 г. он высказывался по экономическим вопросам очень неясно и общими фразами. Правда, в 1932 г. НСДАП опубликовала весьма конкретную экономическую «неотложную программу», в которой были намечены многие специфические меры более поздней экономической политики[1039], но достаточно однозначное неприятие этой программы влиятельными экономическими кругами побудило Гитлера последовать совету Ялмара Шахта, который 5 марта 1932 г. рекомендовал ему «не выдвигать, по возможности, никаких детальных экономических программ»[1040]. При подготовке последних выборов 5 марта 1933 г. Гитлер на совещании с министрами порекомендовал «по возможности избегать любых точных данных об экономической программе правительства рейха. Правительство должно набрать от 18 до 19 миллионов голосов избирателей. [Получило 17,277 млн, или 43,91 % голосов. — Ред.] Экономическая программа, которая могла бы получить согласие такой большой массы избирателей, нигде в мире не существует»[1041].

В следующей главе мы покажем, что к числу основных убеждений Гитлера относилось и то, что экономика не годится в качестве «общей платформы народа», поскольку здесь превалируют разные интересы.

Такие соображения, а в особенности и страх, что обнародование его экономических взглядов может спровоцировать сопротивление крупного капитала[1042], побудили Гитлера в речах до 1933 г. высказываться по экономическим вопросам лишь очень нечетко и общими фразами, так что у ряда его критиков усилилось впечатление, что он ничего не понимает в экономике и, соответственно, принципиально равнодушен к экономическим вопросам. Уже современники Гитлера, подавляющее большинство его критиков внутри страны и за рубежом полагали, что он потерпит неудачу из-за поставленных им экономических задач. Тем больше было потом их удивление, когда успешное решение экономических проблем против ожидания оказалось козырной картой Гитлера.

В книге, вышедшей в Лондоне в 1939 г., Клод Уильям Гильбо констатировал противоречие между более чем скептическими прогнозами критиков Гитлера и достигнутыми действительными экономическим успехами режима: «Осенью 1936 г. успех первого четырехлетнего плана был несомненным. Безработица уже не была тяжелой проблемой. Была достигнута полная занятость в строительстве и сырьевой промышленности. Национальный доход постоянно рос и по физическому объему достиг рекордного уровня 1928 г. Промышленность и банки были ликвидны, и сбережения во все большем объеме поступали на рынок капиталов. Кругооборот стал полным. Политика, казавшаяся столь смелой в 1932–1933 гг., была оправдана результатами. <…> Сомнения заграницы, которая почти без исключения считала успех германского эксперимента невозможным, оказались неоправданными. Успех был очевиден для каждого»[1043].

После войны часто пытались преуменьшить экономические успехи режима. Нередко приводился аргумент, что национал-социалистическое правительство пожинало плоды экономической политики предшественников. Национал-социалисты якобы всего лишь продолжили в больших масштабах меры предшественников, например правительства Папена, и в первые годы не добавили ничего принципиально нового[1044]. К тому же Гитлер пришел к власти в очень благоприятный момент, когда дно экономического кризиса было пройдено. Если эти аргументы означают, что имелись благоприятные обстоятельства, которыми Гитлер сумел воспользоваться, то не стоит им возражать. Но если они предполагают вывод, что и при другом правительстве, естественно за примерно такой же промежуток времени, были бы достигнуты те же самые экономические успехи, то тут уместен самый большой скепсис. Прежде всего: для тех миллионов безработных, которые пережили практический провал правительств Брюнинга и Папена, а сейчас вновь получили «работу и хлеб», эти аргументы значили столь же мало, сколько и часто приводимый (однако справедливый лишь отчасти) аргумент, согласно которому преодоление кризиса было достигнуто посредством гигантской программы вооружений. Гроткопп справедливо указывал на то, что начатая в 1934 г. переориентация на вооружение «не изменила базовый экономический характер тогдашней политики»[1045], которая посредством кейнсианской политики дефицитных государственных расходов достигла цели обеспечения полной занятости[1046].

При всех частично вполне обоснованных доводах фактом остается то, «что уже во время первого года национал-социалистического правления число безработных уменьшилось, а экономика Германии примерно за четыре года до конца 1936 г. достигла полной занятости и что это <обеспечило> режиму и его политике «широкий консенсус немецкого народа: в глазах населения НСДАП была партией, которая обещала „работу и хлеб“ и сдержала слово, в то время как другие пострадавшие страны крайне медленно оправлялись от мирового экономического кризиса»[1047].

На фоне этих несомненных успехов нацистской экономической политики задаешься вопросом, как они могли быть достигнуты при диктатуре одного человека, который якобы экономикой вообще не интересовался и ничего в ней не понимал. Очевидно, что этот образ Гитлера нуждался в корректировке. Начатки такой корректировки на самом деле обнаружились за прошедшие годы. В 1973 г. впервые вышла работа о «Hitler’s Economic Thought»[1048], и позднее некоторые историки занялись экономическими воззрениями Гитлера[1049]. Этот факт тем более примечателен, что в течение десятилетий заниматься этим вопросом считалось невозможным и ненужным. Появлялись многочисленные книги о внешней и расовой политике Гитлера, и медленно стала прокладывать себе дорогу точка зрения, что в этих областях он развивал ясные программные идеи. Но изучение его экономических представлений, которые до сих пор полностью игнорировались, только началось и находится на начальной стадии. Хотя первые исследования ужо принесли первые интересные результаты и противоречивые утверждения, база источников еще слишком узка, чтобы прийти к однозначным выводам об экономических взглядах Гитлера.

Поэтому интересны, в первую очередь, не полученные до сих пор результаты, а факт признания возможности и необходимости изучения экономических взглядов Гитлера. Например, Петер Крюгер пришел к выводу, что «до сих пор господствуют по большей части удивительно огульные суждения и утверждения о незнании Гитлером экономики и его презрении к ней, а также о его неспособности мыслить экономически»[1050]. Он, напротив, утверждает, что экономические воззрения Гитлера являются «внутренне связными и не носят отпечатков незнания или презрения к экономике. Скорее напротив: экономика была большой силой в жизни того времени и могла опрокинуть его политические представления и цели, если следовать экономической логике»[1051]. Мы можем вполне согласиться с этим выводом, тенденция которого разделяется многими историками, однако вынуждены одновременно констатировать, что ни один из авторов, до сих пор занимавшихся экономическим мышлением Гитлера, не справился с задачей реконструкции его экономических воззрений[1052].

Поэтому в следующих главах мы хотим реконструировать экономические воззрения Гитлера на максимально возможной базе источников и, каждый раз на основе соответствующих источников, высказаться о полученных до сих пор результатах исследований и спорных вопросах. В разделе IV будут рассмотрены — после описания отношения Гитлера к экономической теории — его представления о «примате политики» и, соответственно, «вторичной роли экономики», о соотношении государства и экономики, а также о соотношении плановых и рыночных элементов в его мышлении и его отношение к частной собственности и проблемам обобществления. В следующем за ним пятом разделе, занимающемся соотношением модернистских и антимодернистских элементов в его мышлении, будет рассмотрено прежде всего экономическое значение жизненного пространства на востоке, в особенности в связи с критикой Гитлером экономической экспансии.

2. Отношение Гитлера к экономической науке

Одной из причин недооценки вопросов экономической политики в мышлении Гитлера является, очевидно, его уничтожающая критика и презрение к экономической науке. В начале лета 1930 г. он сказал Вагенеру, будущему руководителю отдела экономической политики НСДАП, что невозможно будет обойтись без «потрясения» нынешних основ экономической науки: «Наука, экономическая теория и традиционная практика… построены на индивидуалистической позиции тысячелетнего прошлого, сооружены и выдуманы людьми этого мышления и вошли в чувства, ощущения, даже в этику и религиозную веру этих людей. Они не поймут нашу логику, они проклянут наши мысли, они осудят нашу новую этику, они обрушатся на нас и будут нас преследовать со всей ненавистью, на которую способно обреченное на гибель мировоззрение, чтобы бороться, давить и душить новое мировоззрение, опрокидывающее все старое»[1053].

Гитлер был убежден, что официальная экономическая наука исходит из пустых догм, давно уже доказавших свою непригодность: не в последнюю очередь во время экономического кризиса 1929–1932 гг., на который не нашли убедительный ответ господствующие учения экономической науки. Если Гитлер выступал против экономической теории, то прежде всего потому, что придерживался мнения, согласно которому ее застывшие догмы не отвечают изменчивости современной экономической жизни. В речи в рейхстаге 30 января 1937 г. он сказал, что «не является экономистом», «это значит прежде всего, что я никогда в жизни не был теоретиком. Но я, к сожалению, обнаружил, что худшие теоретики гнездятся всегда там, где теория ничто, а практическая жизнь все. Само собой разумеется, что с течением времени в экономической жизни возникли не только определенные основные принципы, обусловленные опытом, но и определенные целесообразные методы. Однако все методы привязаны к времени. Желать сделать из методов догмы означает лишить человеческую способность и рабочую энергию тех эластичных возможностей, которые только и могут ответить меняющимися средствами на растущие требования и справиться с ними. Попытка сформулировать догму на основе экономических методов предпринималась многими с тем основательным усердием, которое, что поделаешь, отличает немецкого ученого, и в качестве экономической науки была поднята до уровня учебного предмета. И только по установлениям этой экономической теории Германия была, несомненно, обречена на гибель. В соответствии с природой всех догматиков они самым решительным образом защищаются от новой догмы, т. е. от нового вывода, от которого потом отмахиваются как от теории. Уже 18 лет мы можем наблюдать восхитительный спектакль о том, как наши научные догматики на практике опровергаются почти во всех сферах жизни, но тем не менее отвергают и проклинают тех, кто на практике преодолел экономическое крушение, как представителей чуждых им и, следовательно, ложных теорий»[1054].

Критика Гитлером экономической науки, по сути, направлена против догматизации определенных тезисов и против неадекватного — по его мнению — перенесения старых методов на новые проблемы и постановку новых вопросов. С точки зрения Гитлера, принципиально новые проблемы быстро меняющегося современного индустриального общества требуют и новых, иногда неортодоксальных, ответов. Экономическую науку он упрекал в том, что она переносит определенные ответы, которые в более ранний момент могли быть правильными и адекватными, на новые вопросы и ситуации.

В речи о национал-социалистической экономической политике перед строителями в Берхтесгадене 20 мая 1937 г. он заявил: «Я не хотел бы вам говорить, что на место этих экономических теорий других я ставлю национал-социалистическую экономическую теорию. Я хотел бы вообще избежать слова „теория“, я хотел бы даже сказать, то, о чем я вам сегодня рассказываю, это вообще не теория. Потому что если я в экономических вещах признаю какую-то догму, то это единственная догма, что в этой области нет никаких догм, что здесь вообще нет никакой теории, а здесь есть только знания. Моя заслуга и заслуга национал-социалистического движения как таковая — это то, что мы собрали эти выводы, представили в нашей программе и осуществили в нашей практической реальности»[1055].

Критика Гитлером экономической науки была для него прежде всего средством, чтобы преуменьшить значение всех якобы закрепившихся и общепринятых истин и, таким образом, создать идеологическую предпосылку для революционизации экономического порядка, к которой он стремился. Гитлер осознавал, что сможет перестроить существующий экономический порядок, если принципиально избежит критики со стороны экономической науки и поставит под вопрос ее учения целиком.

Одним из этих учений было учение о золотом обеспечении валюты, которое Гитлер отрицал. В речи в рейхстаге 30 января 1939 г. Гитлер насмехался над экономической наукой: «Немецкий народ был не только излечен эффективностью политики репараций от многих иллюзий, но и освобожден от многочисленных экономических идеологий и прямо-таки теологически освященных взглядов на финансы. Мы улыбаемся сегодня над временем, в котором наши экономисты на полном серьезе придерживались мнения, что ценность валюты определяется золотыми и валютными запасами, лежащими в сейфах государственных банков, и, главное, ими же и гарантируется. Мы, вместо этого, научились понимать, что ценность валюты заключена в производственной мощи народа, что валюту держит и даже повышает ее ценность растущий объем производства, в то время как падающее производство рано или поздно неизбежно должно привести к девальвации валюты. Так национал-социалистическое государство в то время, когда финансовые и экономические теологи предрекали нам крах раз в квартал или в полгода, стабилизировало ценность нашей валюты, невероятно увеличив производство. Между растущим германским производством и находящимися в обороте деньгами было установлено естественное соотношение»[1056].

Во время беседы Гитлера с бывшим американским послом в Брюсселе Кьюдахи 23 мая 1941 г. последний выразил свое восхищение ясностью и дальновидностью, с которыми Гитлер решает экономические проблемы. Если бы у американских банкиров была хоть часть такого понимания, сказал Кьюдахи, дело не дошло бы до экономического кризиса в Соединенных Штатах. Он боится, ответил охотно принявший эту похвалу Гитлер, «что ему через 20 или 30 лет так же не избежать похвалы в качестве образцового экономиста от тех профессоров экономики, которые до сих пор боролись с его экономическими воззрениями»[1057].

Гитлер полагал, что экономическая наука искусственно усложняет сами по себе простые экономические феномены. Сам он считал себя «великим упростителем», приводящим вещи снова к простому знаменателю. «Все эти вещи естественны и просты, только нельзя подпускать к ним еврея», — заметил он в одной из застольных бесед. «Основа еврейской коммерческой политики заключается в том, чтобы сделать нормальную коммерцию непонятной для нормального ума. Прежде всего, люди трепещут перед мудростью экономиста. Если кто-то так не делает, то говорят, что он не образован, ему не хватает высшего знания. На самом деле эти понятия создают, чтобы люди ничего не понимали. Сегодня миллионам людей эти точки зрения вошли в плоть и кровь. Только профессора не сообразили, что стоимость денег зависит от объема товаров, стоящих за деньгами. Я однажды собрал рабочих в зале на Оберзальцберге, чтобы прочесть им лекцию о деньгах; я сорвал бурные аплодисменты, люди поняли это так. Деньги — это всего лишь вопрос производства бумаги; а вот смогут ли рабочие произвести настолько больше, когда поступит новая бумага? Если они сделают не больше, чем раньше, тогда за много денег они смогут купить не больше, чем раньше за мало. Но эта теория никогда не стала бы достойной темой для диссертации. Пришлось бы писать о торговле бутылками, с трудно понимаемыми понятиями и сложными ходами мыслей!»[1058]

Этот дар Гитлера упрощать сложные феномены был признан даже Шахтом: «Гитлер был гением находчивости. Для сложнейших ситуаций он часто умел находить решения, которые были невероятно простыми, но которые другим не приходили в голову. <…> Его решения зачастую были жестокими, но почти всегда действенными»[1059]. Сам Гитлер хвалился способностью приводить вещи снова к простому знаменателю. 21 февраля 1936 г. он, например, сказал в интервью французскому журналисту Бертрану де Жувенелю: «Я открою Вам тайну, что меня вознесло на эту позицию. Наши проблемы казались сложными. Немецкий народ не знал, что с ними делать. При таких обстоятельствах предпочитали передать их профессиональным политикам. Однако я упростил проблемы и свел их к простой формуле. Масса увидела это и пошла за иной»[1060].

Сложные теории экономической науки, которые, по мнению Гитлера, не могут предложить практичные решения современных экономических проблем, он рассматривал лишь как помеху для позитивного экономического развития. 12 ноября 1941 г. он сказал в завершение длинного монолога об экономических проблемах: «Континент оживает. Нам нужно только на ближайшие десять лет запереть все университетские кафедры по экономике!»[1061]

В застольных беседах Гитлер по разным поводам выражал презрение к экономической науке. 2 февраля 1942 г. он сказал, что вся «бессмыслица» идет от экономической науки; «один профессор в Мюнхене провозгласил „учение о ценности“, совершенно отличное от провозглашенного кем-то в Лейпциге; но ведь только одно может быть правильным!»[1062] В секретной речи перед молодыми кандидатами на командные должности 30 мая 1942 г. он выступил против теории о необходимости золотого обеспечения: «Америка сама в эти годы, когда ей невозможно было платить продукцией и работой, то есть промышленной продукцией, со своей стороны экспортировала промышленную продукцию, но брала за это исключительно золото — с точки зрения экономической науки безумие, но экономическая наука теперь была не учением здравого смысла, а учением о теориях»[1063].

19 мая 1944 г. Гитлер вспомнил за столом, что в 1929 г. НСДАП выпустила публикацию о вопросах экономической политики, которая была единодушно отвергнута экономистами разных университетов. Однажды он попробовал подробно поговорить с одним известным экономистом, «а именно с тем, кто среди них считался революционером. С Цвидинеком[1064]. Это чуть не привело к катастрофе. Тогда системное государство [т. е. Веймарская республика. — Р. Ц.] взяло кредит на 2,7 миллиона марок для строительства определенной улицы. Я объяснил Цвидинеку, что считаю такой способ финансирования безумием. Построенный на этот кредит отрезок улицы прослужит, может быть, пять, может быть, десять или 15 лет. Но проценты и амортизация капитала займут 80 лет. То есть бремя частично переваливается на следующее поколение, а то и на поколение за следующим. Это же нездоровое дело. Нам следовало бы снизить процентную ставку, чтобы капитал стал бесплатным. Потом я объяснил ему, что золотое обеспечение, валюта и тому подобное суть понятия, которые я ни в коем случае не могу рассматривать как неопровержимые и заслуживающие поклонения факторы. Для меня деньги есть не что иное, как перечисление за сделанную работу. Они имеют ценность тогда и в той мере, когда и в какой мере за ними стоит выполненная работа. Там, где они не представляют эту работу, я не могу признать за ними и ценность. Цвидинек пришел в ужас и был очень возбужден. Он заявил мне, что таким ходом мысли я разрушил бы признанную во всей мировой экономике систему. Реализация таких планов привела бы, с точки зрения экономической политики, к полному краху. Когда я позднее после прихода к власти воплотил свои идеи в реальность, все экономисты, повернув на 180 градусов, начали обосновывать и использовать перед студентами то новое, что я принес»[1065]. Фактически все учения экономической науки изменились, как известно, вследствие великой экономической депрессии. Государственная политика создания денег за счет предоставления кредитов — ранее отвергавшаяся — стала общепризнанной и превращена в систему британским экономистом Дж. М. Кейнсом[1066].

Когда Гитлер отвергал официальные теории экономической науки, это не означало, что он хотел заменить их учениями Готфрида Федера, считавшегося в ранние годы НСДАП ее официальным экономическим теоретиком[1067]. Гитлер, правда, как он сам ясно подчеркивает в «Майн кампф», в первые годы своей политической деятельности находился под влиянием учений Федера об «уничтожении процентного рабства»[1068], но позднее Федер не играл существенной роли ни в Третьем рейхе, ни в экономическом мышлении Гитлера.

3. «Вторичная роль экономики» и примат политики

Мы видели, что критика Гитлером экономической науки не может быть привлечена в качестве доказательства недооценки значения экономики. Основной причиной, побудившей различных авторов к предположению о низкой оценке Гитлером экономики является, вероятно, не его критика экономической науки, а его тезис о «вторичной роли экономики», который надо рассматривать как ядро его экономических воззрений. Что установление «примата политики» было одной из, но не существенной характеристикой национал-социалистического общественного порядка, было констатировано уже авторами того времени[1069], а позднее подтверждено и подкреплено подробными исследовательскими трудами[1070]. Однако эти исследования были посвящены преимущественно реальной структуре национал-социалистической системы правления и, соответственно, экономическому порядку Третьего рейха, а не роли экономики в гитлеровской картине общества.

Но и в новых подходах исследователей, впервые посвященных экономическим представлениям Гитлера, несмотря на обычно различающиеся результаты, единодушно признается, что установление примата политики было решающей целью Гитлера, а его мнение о «вторичной роли экономики» должно рассматриваться как ядро его экономических воззрений[1071]. Однако при этом не анализировались ни его обоснование такого воззрения, ни выводы, которые он из него делал и которые имели решающее значение прежде всего для его политической теории. Поэтому Тёрнер и приходит к ложному заключению, что тезис Гитлера о примате политики и «вторичной роли экономики» является выражением «глубокого презрения, которое он испытывал к экономическим вопросам[1072]. В следующей главе будет исследовано, что часто повторяемая формулировка Гитлера о «вторичной роли экономики» действительно означала в контексте его взглядов на экономическую политику, как он обосновывал отстаиваемый им примат политики и прежде всего какие экономические, но и политические, выводы он из этого делал.

На собрании НСДАП 26 февраля 1923 г. Гитлер заявил: «Капитал должен быть слугой государства, а не господином»[1073]. Похожим образом он высказался 24 апреля 1923 г.: «Капитал не господин государства, а его слуга»[1074]. В написанном им воззвании «Отечественного боевого союза», объединения различных националистических групп и движений, говорилось: «Во времена нужды экономика поступает исключительно на службу отечеству»[1075]. 30 сентября 1923 г. Гитлер впервые употребил в речи формулировку о «вторичном значении» экономики[1076], которая позднее должна была характеризовать его позицию по соотношению политики и экономики. Подробнее Гитлер изложил эту мысль в программной статье в апреле 1924 г.: «Вера в то, что можно сохранить нацию, государство с помощью одной лишь экономики, имела своей предпосылкой воззрение, согласно которому государство как таковое является институтом, существующим, в первую очередь, по экономическим причинам, следовательно на него надо смотреть с этих точек зрения и управлять им в соответствии с этим. То есть своего рода акционерное общество, также удерживаемое по общим, также экономическим соображениям, причем каждый имеет в собственности определенную долю. Один больше, другой меньше, и большинство голосов решает. Соответственно, „экономика“ как основательница государства! Править может любой сведущий в государственном праве штудиенпрофессор и любой директор фабрики, имеющий необходимый опыт в экономической жизни; а толковый и исполненный достоинства чиновник-администратор будет, вероятно, в большинстве случаев Бисмарком II, во всяком случае по собственному мнению. Что искусство управления государством есть именно искусство, которое нельзя выучить, а которое должно быть врожденным, что такой случай тем чаще появляется во плоти, чем политически неэкономичнее думает и действует нация, и тем реже, чем более экономически ориентированным является народ, такое, правда, не захотят слушать, тем более признать. Фактически экономика не только не может „строить“ государства, она даже не может их сохранять»[1077].

Гитлер подробно рассматривал соотношение государства и экономики в «Майн кампф». Он критиковал убеждение, «что само государство обязано своим существованием только этим [экономическим. — Р. Ц.] явлениям, что само оно представляет собой, в первую очередь, институт, которым надо управлять в соответствии с экономическими интересами, и, следовательно, и в таком состоянии зависит от экономики». Гитлер решительно выступал против таких представлений и, наоборот, выдвигал тезис, в соответствии с которым государство не имеет никакого отношения к определенному экономическому воззрению или развитию экономики. Оно является не объединением экономических контрагентов в определенном отграниченном жизненном пространстве для выполнения экономических задач, а организацией сообщества физически и духовно одинаковых живых существ для лучшего обеспечения сохранения своего вида, а также достижения предначертанной провидением цели его существования». Через несколько страниц Гитлер продолжает свою аргументацию: «Насколько мало государствообразующие и государствосохраняющие свойства связаны с экономикой, яснее всего показывает тот факт, что внутренняя сила государства в редчайших случаях совпадает с так называемым экономическим расцветом, а этот расцвет в бесконечном количестве примеров, похоже, возвещает близящийся упадок государства. <…> Если же приписать образование человеческих сообществ, в первую очередь, экономическим силам или даже стимулам, тогда высочайшее экономическое развитие одновременно должно было бы означать самую большую мощь государства и наоборот». Этим Гитлер никоим образом не хотел провозглашать обратную закономерность, по которой приходящая в упадок экономика должна представлять основу сильного государства. Скорее он хотел сказать, что рамочные политические условия имеют решающее значение для положительного развития экономики, но что односторонняя концентрация на чисто экономическом, наоборот, может стать опасностью для государства — и тем самым в конце концов для самой экономики: «Всегда, когда в Германии происходил подъем политической власти, начинался и экономический подъем; но всегда, когда экономика становилась единственным содержанием жизни нашего народа и душила идейные добродетели, государство снова рушилось и, спустя некоторое время, увлекало за собой экономику». В качестве одного из решающих «признаков упадка в довоенной Германии» Гитлер называл «следствия», которые принесла чрезмерная экономизация нации. По мере подъема экономики до роли все определяющей госпожи государства деньги стали богом, которому все должно было служить и перед которым каждый должен был склоняться. Небесных богов все больше задвигали в угол как устаревших и изживших себя и вместо этого кадили идолу Маммоне. <…> Насколько удалась эта „экономизация“ немецкого народа, наиболее наглядно показывает то, что в конце концов после войны один из ведущих представителей германской промышленности, и прежде всего торговли, смог высказать мнение, что только экономика как таковая в состоянии вновь поднять Германию». В другом месте «Майн кампф» Гитлер назвал целью национал-социалистов создание государства, «которое представляет собой не чуждый народу механизм экономических требований и интересов, а народный организм».

Во второй главе второго тома «Майн кампф» Гитлер критически анализировал — как уже упоминалось в другой связи — различные теории государства. При этом он выступал и против буржуазно-либерального взгляда, «который ожидает от государства прежде всего выгодную организацию экономической жизни отдельного человека, который, соответственно, судит с практических точек зрения и на основании общих экономических представлений о рентабильности»[1078].

И в речах времен борьбы Гитлер постоянно полемизировал со взглядом, согласно которому «в качестве последнего якоря спасения, можно бросить, например, так называемую экономику»[1079]. В конце февраля 1926 г. в речи перед Гамбургским национальным клубом 1919 года он выступил против «совершенно непонятной веры, что экономика однажды сможет вновь поднять и построить Германию». Он аргументировал примерно так же, как в «Майн кампф»: «Часто рейх бывал в очень мощном расцвете, без цветущей экономики, без цветущей торговли и ремесел, он, главное, стоял, и всегда, когда рейх рушился политически, с ним в гроб падала и экономика». Это «безумие» — полагать, что «однажды можно через экономику поднять рейх, безумие, потому что по опыту цветущая экономика не укрепляет государства, а скорее выхолащивает изнутри, ибо, если этой цветущей экономике не противостоит живая политическая воля к самосохранению, эта чистая экономика станет, скорее всего, заманивающей причиной уничтожения государства». Гитлер, очевидно, усматривал в фазах экономического подъема и слишком односторонней концентрации на экономике опасность декаданса, который опять-таки должен привести к политическому и, в конце концов, экономическому упадку. Этот распад нельзя, однако, задержать тем, что и дальше заниматься поддержкой его причины, а именно низкой оценкой политического и, шире, идейного элемента и переоценкой экономической жизни, а можно только опять установив примат политики над экономикой, тем самым создав предпосылку нового экономического расцвета. Политиков Веймарской республики Гитлер упрекал в том, что они не осознали этих взаимосвязей, а пропагандировали прямо противоположное тому, что только и могло спасти германскую нацию: «Если мы зададимся вопросом: что, собственно, было использовано и применено за все эти долгие годы для немецкого спасения, то придется, если мы хотим быть открытыми и честными, сказать: прежде всего, только одно; пытались задействовать против этого экономику. Это был тот самый рецепт, с которым вошли в 1920–1921 годы, после того, как были преодолены первые горести войны. Тогда и выросла вера, что однажды из этого выйдет не только цветущая экономика, но и цветущий рейх»[1080].

26 марта 1937 г. Гитлер напал на буржуазию и ее идеологию, по которой экономика является панацеей: «Это декаданс, гибель германской буржуазии, что ее главное экономическое тело плесневеет. Какой-нибудь господин Стиннес мог сказать, что экономика вновь отстроит Германию. Нет, мой милый, ты на том свете и можешь оттуда видеть Германию, экономика вообще ничего не отстраивает. Народы и государства выстраивались всегда за счет живой силы самосохранения, а экономика всегда была лишь средством для питания. Не экономика погубила Германию, мы пали из-за отсутствия единой народной организации. Поднять нашу экономику могло бы только установление такого единства внутри нашего народа»[1081]. 13 апреля 1927 г. Гитлер заявил, что «не только безрассудные утопии», т. е. марксизм, «уничтожили этот старый рейх, но еще больше и вера, что сама экономика является не только государствообразующим, но и государствосохраняющим фактором. Были действительно убеждены, что только в экономике спасение всей нации, и вместе с этим убеждением шло постепенное разложение настоящих государственнических сил, нашего государственно-политического мышления вообще, даже в старом смысле»[1082].

Одним из существенных пунктов, по которому Гитлер критиковал политиков Веймарской республики, было их мнение, «что экономика — это судьба народа, что международные требования экономики следует ставить над политическими требованиями отдельных народов и что отдельные народы должны подчиняться этим международным требованиям экономики»[1083]. В своей «Второй книге» Гитлер также отстаивал тезис о вторичной роли экономики: «Опасность экономической деятельности в исключительном смысле заключается для народа в том, что он слишком легко начинает верить в то, что его судьбу можно окончательно определить экономикой, так что последняя, таким образом, перемещается с чисто вторичного места на первичное и начинает наконец рассматриваться как государствообразующая и лишает народ тех добродетелей и свойств, которые только и могут сохранять народы и государства на этой Земле»[1084].

9 ноября 1928 г. Гитлер критиковал «германского предпринимателя», который полагал, что может снова поднять Германию «экономической манипуляцией. Мы же видели, куда это ведет. Здесь, в этом зале[1085], однажды пытались изменить германскую историю, и, когда эта попытка не удалась, встала германская экономика и закричала: вообще не политика вновь поднимет Германию наверх, экономика сделает это. Где они, эти тогдашние крикуны? И когда в этом зале, здесь, в 1925 г. национал-социалистическое движение было основано во второй раз, та же экономика опять встала и заявила, вы только мешаете восстановлению Германии, экономика будет санировать Германию и вновь приведет ее наверх. Где сегодня эти гениальные специалисты по экономической политике? Сейчас мы опять так прекрасно можем наблюдать восстановление Германии с помощью экономики»[1086].

В речи 30 ноября 1928 г. обнаруживается причина, приведшая Гитлера к мнению о «вторичной роли экономики». Преувеличение значения экономики скорее разрывает народ, чем сплачивает его, поскольку в экономике неизбежно всегда существуют противоречащие друг другу интересы отдельных слоев. Поэтому экономика совершенно непригодна в качестве общей платформы и тем самым основы для построения государства: «На экономических конгрессах говорят, что будущее нашего народа лежит на экономике [sic!] и в ней, и это смешно по многим причинам. Самые существенные, во-первых: сама экономика явление вторичное, а не первичное. Экономика не строит государства, это политическая сила строит государства. Никогда экономика не сможет заменить политическую силу, а если у народа нет политической силы, то его экономика рушится сама по себе. Экономика скорее обременяет, чем строит. Вы видите сегодня многих немцев, особенно в буржуазных слоях, которые всегда говорят, что экономика спаяет наш народ. Нет, экономика — это фактор, который скорее разрывает народ. У народа есть политические идеалы. Но если народ, напротив, растворяется в экономике, экономика разорвет народ, потому что в нашей экономике постоянно противостоят друг другу работодатель и наемный работник. То же и в так называемой коммунистической экономике. <…> Если люди смотрят только на экономику, обнаружится ее разрывающая тенденция»[1087].

Ту же идею Гитлер развивал 7 декабря 1928 г. на собрании НСДАП: «Реальное развитие, которое мы наблюдаем вот уже девять лет, у него в качестве высших понятий прибыль, доход, дививденд, заработная плата, рабочее время, экспорт, импорт, короче говоря, сплошь вещи, которые должны разобщать людей, а свести их вместе не могут. Как только республика решилась отказаться от продолжения старых традиций национальной чести и т. д., в тот же самый момент она уже отдалась самому беззастенчивому духу наживы со всеми его роковыми последствиями. Мы это с тех пор видим сверху донизу. Повсюду вы можете сегодня увидеть: «Понятие „идеал“ стало прямо-таки чем-то смешным. Миллионы людей насмехаются над тем, кто хотя бы произнесет это слово. Но правые мастера республики вовсе забывают, что, убив последний идеал, они устранили последнюю силу, которая могла бы определить людей к тому, чтобы выполнять какую-нибудь обязанность, делать какую-нибудь работу из каких-то высоких соображений, а не из эгоизма. Они тем самым начали преобразовывать республику в своего рода кооператив по добыче и сбыту. Они сами начали доводить дело до того, что в этом государстве правят исключительно деловые интересы и общепринятым стало выражение: „Экономика выстроит государство и будет определять его суть“. Это привело к тому, что нация разлетелась на две половины, каждая из которых использует это выражение для себя: промышленник, работодатель на одной стороне, наемный работник, рабочий ручного труда на другой…»[1088]

Следовательно, Гитлер выступает против того, чтобы политику государства определяли в первую очередь экономические интересы, и указывает на неизбежное следствие углубления классовых различий, как только экономика объявляется не вторичной, а первичной силой. В идеологии, объявляющей первичными экономические интересы, он видел причину классового раскола и в конечном итоге внутреннего разложения общественного порядка. «Если сегодня предприниматель думает лишь экономически, то его мысли направлены на прибыль, в противоположность мысли наемного работника о повышении заработной платы. Долго ли коротко ли, если начинают думать больше экономически, то народ начинает распадаться не то что на два, а медленно на бесчисленные классы»[1089].

Уже старая империя, заявил Гитлер 6 марта 1929 г., была без остатка одержима «идеей рентабельности». Вплоть до самых верхов государства правили понятия «экономическое преимущество, рентабельность, процветание». Но со времен войны все рассматривается только с одной точки зрения: «Можно ли еще совершать сделки при таком положении вещей? Если да, то это положение не так плохо. Почему должно быть плохим положение, при котором еще можно совершать сделки? Эта мысль, господствовавшая во всей политике еще до войны, пока еще можно получать прибыль и совершать сделки, пока чисто экономически еще можно чего-то добиться, эта мысль стала сегодня доминирующей. <…> Но еще и во время краха еще можно совершать сделки! Почему тогда крах вообще плох, если еще можно совершать сделки. <…> Экономика — это всё, подъем экономики — это всё. Вот мысли, которые правят народом»[1090].

Мнение Гитлера о «вторичной роли экономики» является выражением критики общества и формы государственного устройства, в которой доминируют в конечном счете экономические интересы. «Народ стоит во главе, экономика есть служанка народа, а капитал есть слуга экономики, а не наоборот»[1091], — заявил он 29 ноября 1929 г.

Определяющим в процессе принятия политических решений должны быть не экономические интересы, а, наоборот, экономика должна была подчиняться политике. Это, конечно, не имеет ничего общего с «низкой оценкой экономики». Речь идет лишь об определении места и функций экономики в общих рамках общественной и политической системы. Гитлер не недооценивал значение экономики, а хотел разорвать и развернуть признанную им вредной функциональную связь. Не политика должна теперь быть функцией экономики, а экономика должна была стать функцией политики.

Поэтому Гитлер критиковал и влияние экономических союзов на политику. Так, например, он писал 26 апреля 1930 г. в «Иллюстрированном наблюдателе»: «Чем больше группы экономических интересов вгрызаются в наши политические партии, тем невозможнее становится рассчитанная на продолжительное время сплоченная операция. Особенно плохо это тогда, когда в довершение всего влияние на политическое руководство приобретают союзы, мышление которых является в высшей степени аполитичным. Стремление создавать политические партии из экономических кирпичиков является вообще колоссальной ошибкой. Я всегда самым решительным образом возражал против выставления перед выборами представителей определенных групп интересов в качестве кандидатов»[1092]. Такие рассуждения показывают, что требование Гитлера об установлении примата политики в своей сути направлено против характерного для капиталистической системы переплетения интересов политики и экономики, которое находит свое выражение в описанном им лоббизме.

Например, после захвата власти в известном выступлении в «День Потсдама» 21 марта 1933 г. Гитлер объявил о своей программной приверженности примату политики как цели его правительства: «Мы хотим восстановить примат политики, призванной организовать и направлять борьбу нации за жизнь»[1093]. Два дня спустя в речи, посвященной обоснованию закона о предоставлении чрезвычайных полномочий, он заявил: «Здесь все действия будет определять закон: народ живет не ради экономики, и экономика существует не для капитала, а капитал служит экономике, а экономика — народу!»[1094]

Отношение государства и, соответственно, политики к экономике должно было быть, по мнению Гитлера, неограниченным отношением господства, в котором правам государства принципиально противостоят не права, а исключительно обязанности экономики. Государство поэтому в любой момент имело право заявить экономике свои претензии, требования и целеполагания и реализовать их. 30 января 1934 г. Гитлер заявил, что на место «кулачного права более сильного» должны прийти «высшие интересы сообщества». «Ибо мы отдаем себе отчет в том, что гигантские задачи, которые демонстрирует нам не только экономическая нужда настоящего, но и испытующий взгляд в будущее, могут быть решены только тогда, когда представитель интересов всех имеет слово над эгоистическими мыслями отдельного человека и его воля считается окончательным решением». И в этой речи он повторил формулу, в которой была выражена его программная цель: «не народ существует для экономики, и не экономика для капитала, а капитал должен служить экономике, а она народу»[1095].

Подчеркивая полезность частной инициативы в экономике, Гитлер всегда включал ограничивающее замечание о том, что над всем должны стоять интересы общества, т. е. определенные государством политические предпосылки: «Авторитет руководства нации стоит как суверенитет над каждым, — подчеркнул он 1 мая 1934 г. — Через организацию и руководство народной общностью оно создает предпосылки для проявления способностей, знаний и рабочей энергии отдельного человека, но оно должно позаботиться о том, чтобы не было одностороннего смещения обязанностей и прав. Оно должно по отношению к любому соотечественнику, кем бы он ни был, блюсти интересы общности и обеспечивать их реализацию. Оно может признавать не особые права сословий и классов, а имеющиеся способности и умения отдельных людей и должно определять вытекающие друг из друга и необходимые для сообщества обязанности. Только в этой позиции руководства нации, стоящего над отдельными контрагентами экономической жизни, может заключаться источник доверия, являющегося одной из самых существенных предпосылок экономического успеха восстановления»[1096].

Уже в параграфе П.5.г мы установили, что Гитлер хотел своими монументальными строительными проектами продемонстрировать всемирноисторическое значение национал-социализма и, соответственно, начатую им «смену эпох». Но и примат политики над экономикой должен был получить свое архитектурное выражение. В речи на сессии по культуре «Имперского съезда свободы» он заявил 11 сентября 1935 г.: «Невозможно дать мощную внутреннюю опору народу, если большие сооружения общества не поднимутся над произведениями, которые более или менее обязаны своим возникновением и сохранностью капиталистическим интересам отдельных людей. Невозможно придать монументальным сооружениям государства или движения размеры, соответствующие двум или трем ушедшим столетиям, в то время как выражение буржуазных творений в области частного или, тем более, чисто капиталистического строительства, наоборот, многократно усилилось и увеличилось. Пока характерные черты наших сегодняшних больших городов в качестве выдающихся центров внимания представляют универмаги, базары, отели, офисные здания в форме небоскребов и т. д., не может быть речи ни об искусстве, ни об истинной культуре. Тут было бы предпочтительнее скромно придерживаться простоты. Но, к сожалению, в буржуазную эпоху строительное оформление общественной жизни сдерживалось в пользу объектов деловой жизни частного капитала. Но большая культурно-историческая задача национал-социализма заключается как раз в том, чтобы отказаться от этой тенденции»[1097]. Эта функция монументальных сооружений до сих пор не была осознана при интерпретации архитектурных планов Гитлера. Вторичная роль экономики и, соответственно, частных капиталистических интересов по сравнению с политикой и, соответственно, идеологией национал-социализма должна была отразиться и в архитектуре.

И в «Памятной записке к Четырехлетнему плану 1936 г»., написанной в августе 1936 г., Гитлер подчеркнул принцип, согласно которому государственные интересы, прежде всего вооружение и достижение экономической независимости Германии, должны иметь приоритет перед частными капиталистическими интересами. Эти государственные интересы следовало продвигать с «решительностью» и «при необходимости с такой же беспощадностью»: «Есть лишь один интерес, и это интерес нации, и единственный взгляд, который означает, что Германия должна быть политически и экономически приведена в состояние самосохранения»[1098].

В выступлении на открытии имперского партсъезда 1936 г. Гитлер однозначно высказался против «необузданной свободной экономической деятельности и за плановую экономику»[1099] и заявил: «Ни экономика, ни капитал не являются самовластными явлениями, подчиненными собственной закономерности, а во главе стоит народ, тем самым исключительно и в одиночку устанавливающий законы жизни. Не народ существует для экономики, а экономика есть прислужница народа. Народ и экономика не являются рабами капитала, а капитал есть лишь вспомогательное средство и поэтому подчинен большим необходимостям сохранения народа». В речи о культуре на том же съезде Гитлер заявил: «Необузданность политического развития передается и экономике. Кто столетиями был слугой, становится господином. При капитализме средство для цели, подчиненное функции служения, пытается подняться и помогает этим новым нарушением нынешнего органического развития создавать причины других нарушений. По видимости безличная мировая сила вторгается, таким образом, в личные судьбы народов». Тезис о «вторичной роли экономики» несовместим с капиталистическим экономическим порядком, и Гитлер сам подчеркивал эту несовместимость. «Единая линия» ни в политической, ни в экономической жизни «никогда не образуется из так называемой свободной игры всех сил сама по себе». Победа национал-социализма «покончила с игрой свободных сил. <…> Поэтому вышедшая победительницей из игры свободных сил национал-социалистическая идея и несущее и развивающее ее движение принимают руководство нацией не только в политическом, но и в экономическом и культурном отношении. Оно ставит задачи и определяет тенденцию их выполнения. Ни у кого нет больше оснований, чем у нее, но ни у кого нет и большей внутренней предпосылки». Экономике не может быть позволено «действовать произвольно, только в частных интересах, в соответствии с личными воззрениями или ради личной пользы»[1100].

Эти взгляды Гитлера находятся в явном противоречии с идеей экономического либерализма. В соответствии с этой теорией оптимальная польза для общества с необходимостью вытекает из свободной игры сил. Общее благо возникает как результат действия эгоистических индивидуальных интересов предпринимателей на рынке. Гитлер не разделял этой теории и считал, что упорядоченную экономическую жизнь делает возможной однозначно доминирующая роль государства и, соответственно, политического руководства при беспощадной реализации определенных им «общих интересов» против интересов отдельных частных предпринимателей.

По логике рыночной экономики и закономерностям конкуренции, нельзя во многих случаях, полагал Гитлер, ожидать действий, направленных на общее благо. Так, например, нельзя же требовать «от человека, производящего, скажем, азот, чтобы он сказал: „Я считаю, что разумнее отдавать его теперь на 20 % дешевле“. Нет, этого требовать мы не можем. Это можно рассмотреть как необходимость лишь с высшей точки зрения и потом сказать: „Это должно произойти“. Но от человека мы этого требовать не можем. Или, если я, например, потребую от другого, чтобы он согласился с тем, что горючее мы будем в Германии производить сами, в то время как он как раз зарабатывает на торговле горючим. Ну, вы же не можете потребовать, чтобы этот человек сказал: „Я считаю великолепной идеей, что вы сами будете производить горючее“. Или тот, кто на международном рынке закупает резину или торгует резиной, должен будет определить, что мы в Германии будем строить фабрики Буна. Он, конечно же, скажет: „Я считаю это сумасшествием, это совершенно невозможно“»[1101].

Во всех этих случаях частнокапиталистические и определенные государством общие политические интересы противоречат друг другу. Но государство, по Гитлеру, в каждом случае имеет право и обязано реализовывать общие политические интересы против особых частнокапиталистических интересов.

30 марта 1938 г. Гитлер указал на то, что его тезис о примате политики с самого начала был одним из базовых принципов национал-социалистического мировоззрения: «Нам с самого начала было ясно, что экономика сама по себе не может поднять Германию. Народ сначала должен был прийти в порядок политически и тем самым органически. Потом уже могла расцвести и экономика. Но политика первична»[1102].

До какой степени мышление Гитлера определялось посылкой об антагонизме между частнособственническими и общественными интересами, демонстрирует, например, высказывание за столом 18 октября 1941 г. Кёппен написал в своих заметках: «Фюрер очень оживленно критиковал новое японское правительство. Что экономика очень довольна новым премьер-министром, это не очень хороший знак»[1103]. А 1 ноября 1941 г. Гитлер во время застольной беседы назвал «одной из самых неотложных задач… в области руководства экономикой приход к статусу, определяемому следующими двумя базовыми принципами: 1) государственный интерес выше частного интереса; 2) если между государственным интересом и частным интересом возникает вопрос, он решается в пользу народного и государственного интереса органом, который совершенно ничем не связан»[1104]. Отсюда Гитлер выводил следствие, что политические функционеры должны на всех уровнях быть независимы от экономических предприятий и не имеют права занимать посты в наблюдательных советах, иметь доли в акциях и т. д. Поскольку это мнение, прямо вытекающее из только что цитированных двух базовых принципов, имеет особое значение в политико-экономическом мышлении Гитлера, оно будет подробно рассмотрено в следующем разделе.

4. Предостережения о переплетении интересов экономики и политики

Чтобы последовательно реализовать примат политики, Гитлер высказывался за четкое разделение политического руководства и частной экономики. Он придерживался мнения, что в капиталистических государствах поэтому часто решения принимаются не по политическим соображениям, а в интересах частнокапиталистических предприятий, поскольку депутаты и ведущие политики через посты в наблюдательных советах и владение акциями тесно связаны с интересами этих фирм. Удивительно, что эта проблематика, которой Гитлер придавал огромное значение, до сих пор не рассматривалась исследователями, хотя соответствующие взгляды Гитлера в 1942 и 1943 гг. привели к конкретным директивам канцелярии партии и председателя фракции НСДАП.

5 апреля 1940 г. Геббельс написал в дневнике после разговора с Гитлером: «Он говорит о размере окладов. После войны каждый германский государственный деятель должен оплачиваться по-царски, но не имеет право получать дополнительные доходы. Только полная финансовая независимость обеспечивает высшую объективность в проблемах»[1105]. «В этих [капиталистических. — Р. Ц.] странах почти каждый член парламента, британского парламента, является членом какого-нибудь наблюдательного совета и получает за это свои тантьемы. Я в Германском рейхстаге запретил, чтобы вообще кто-то еще во время нашего пребывания в оппозиции был членом какого-нибудь наблюдательного совета. Сегодня это запрещено законом»[1106]. На самом деле во время нахождения НСДАП в оппозиции в Веймарской республике каждый депутат рейхстага должен был подписать заявление, в котором он в том числе заверял, что не занимает «никаких постов в наблюдательных советах банков либо прочих предприятий» и обязаться под честное слово и на время после прекращения депутатской деятельности «не занимать таких постов, а именно ни прямо, ни косвенно через третьих лиц»[1107].

Как мы увидим, Гитлер впоследствии узнал, что его директивы относительно экономической независимости партийных функционеров в Третьем рейхе не были исполнены на практике.

10 декабря 1940 г. Гитлер вновь критиковал возникающее через членство в наблюдательных советах переплетение политики и экономики. «Это безобразие, однако у нас мы его устранили. Ведь это было только сокрытие доходов, ничего больше. И прежде всего это было средство подкупа. Поскольку господа депутаты являются членами наблюдательных советов. У нас было так же. Мы это устранили. Ни один депутат не имеет права быть членом наблюдательного совета, разве что бесплатно. Какая-либо оплата исключена, исключена в любой форме»[1108].

В конце предыдущего раздела мы цитировали одну из застольных бесед, в которой Гитлер называет приоритет государственных интересов перед частными важнейшим принципом. Во время этой беседы он пояснил: «Государство только тогда может принимать решения в соответствии с потребностями общего высшего интереса, а руководство государства только тогда пользуется абсолютным авторитетом, когда из него выйдут все те, кто связаны тем, что в какой-то форме принадлежат к какому-нибудь хозяйственному предприятию или близки ему (что уже имеет место, если в их капитале есть частные акции). Каждый должен быть поставлен перед альтернативой и решить, откажется он от этого и останется на государственной службе или хочет выйти в отставку. Возможность чисто спекулятивной деятельности должна быть полностью исключена для членов государственного руководства. Ценности они могут вложить в земельные участки или в государственные ценные бумаги, поскольку их имущество будет связно с существованием государства. <…> Это касается всех мужчин, которые сидят в рейхстаге, находятся на государственной службе или в вермахте или входят в руководящий состав партии. Они должны быть полностью отсоединены от этих экономических интересов. Мы видим, куда это ведет, если при этом не действовать холодно и жестко. Англия не вляпалась бы в эту войну, если бы Болдуин и Чемберлен не были заинтересованы в промышленности вооружений»[1109].

О том, какое значение Гитлер придавал этой проблематике, свидетельствует то, что он в застольных беседах то и дело к ней возвращался. 24 марта 1942 г. он заявил: «Из-за того, что вся ее экономическая система строится на таком капиталистическом мышлении, Англия сегодня такая шаткая. Он, фюрер, поэтому заблаговременно распорядился, чтобы в Германии ни один человек, занимающий посты в наблюдательных советах, не имел право быть членом рейхстага. Поскольку мужчины, занимающие посты в наблюдательных советах и тому подобное, не могут думать объективно о многих вещах, он к тому же приказал, чтобы мужчины в партии не были связаны никакими обязательствами перед частным капиталом, промышленностью или вообще экономикой. Также и непосредственному слуге государства, офицеру и чиновнику, он только тогда может с чистой совестью разрешить вложить свои сбережения в ценные бумаги, если это государственные ценные бумаги и тут исключены спекулятивные и прочие нечестные моменты»[1110]. Неделю спустя Гитлер объявил за столом, что нужно озаботиться тем, «чтобы руководящий государственный муж был независим от экономических влияний и не мог быть принужден к каким-нибудь решениям под экономическим давлением. Поэтому его должна содержать политическая организация, чья сила заключается в прочном укоренении в народе и которая стоит над экономическими вещами»[1111]. 10 апреля 1942 г. Гитлер подчеркнул в одной из застольных бесед, что он в принципе не имеет ничего против богатых людей, богач «сам по себе не есть социально вредное явление», но надо ограничивать их политическое влияние[1112].

Центральным источником по этому кругу проблем является застольная беседа Гитлера 26 июля 1942 г., чье исключительное значение подчеркивается предпосланной записью: «Настоящую записку рейхсляйтер Борман немедленно направил рейхсминистру Ламмерсу для дальнейших распоряжений рейхсканцелярии». Такая запись уникальна для застольных бесед либо «монологов в ставке фюрера». Пиккер записал в этот вечер: «После ужина фюрер заговорил о проблеме экономических связей ведущих людей в партии, государстве и вермахте и осведомился у рейхслейтера Бормана, позаботились ли о том, чтобы ни один депутат рейхстага не занимал посты в наблюдательных советах. Рейхсляйтер Борман ответил, что приказ пока не выполнен и отложен до конца войны. Он предлагает, чтобы д-р Ламмерс изложил точное положение дела при его следующем докладе. Фюрер, который даже не поверил, что его соответствующее указание еще не выполнено, заметил на это: «Ни один слуга государства не имеет права владеть пакетами акций. Ни один гауляйтер, ни один член рейхстага, ни один партийный руководитель и так далее больше не должен в будущем входить в состав наблюдательного совета, все равно, получает он за это вознаграждение или нет»[1113].

Прежде чем цитировать дальше указание Гитлера и его обоснования, нужно еще раз объяснить суть дела, о котором идет речь. Гитлер неоднократно давал указания, запрещавшие политическим функционерам владение пакетами акций и занятие постов в наблюдательных советах. Обычно центральным посредником был Борман; его задача заключалась в том, чтобы превращать определенные указания Гитлера в конкретные директивы. Очевидно, в этом случае такого не произошло, во что Гитлер сначала даже не хотел верить. Он наверняка был очень рассержен тем, что особенно важный для него вопрос просто отложен на более позднее время (после войны), хотя он исходил из того, что его соответствующие директивы уже стали политической реальностью. Этот случай мог бы подтвердить тезис Ганса Моммзена, что Гитлер был вовсе не всевластным правителем, каким его долгое время представляли, а в «некоторых отношениях слабым диктатором»[1114], который, тем более во время войны, находил очень мало времени, чтобы заниматься внутренней политикой[1115]. Оставим открытым вопрос, можно ли в целом согласиться с этой интерпретацией или в такой форме она заострена[1116]. В данном случае Гитлер явно исходил из того, что его указания, на которые на самом деле вообще не обратили внимания, уже реализованы. Услышав в ответ на его настойчивый вопрос, что это не так, он приказал Борману тут же передать рейхсминистру Ламмерсу для рейхсканцелярии следующие разъяснения. Ниже довольно подробно цитируется обоснование Гитлером его директивы:

«При прежней экономической системе крупные компании не смогли бы обойтись без государственных протеже. Поэтому они брали в свои наблюдательные советы и на другие оплачиваемые посты депутатов и высокопоставленных государственных чиновников или людей с дворянскими фамилиями, а суммы, которые они подкидывали этим людям в виде тантьемов, директорских окладов и тому подобного, они возвращали себе через один-два государственных заказа. <…> В дальнейших объяснениях фюрер подчеркнул, что и слуга государства, уходящий с государственной службы, не имеет права переходить в частную компанию, с которой до сих пор имел служебные отношения. Частная компания берет его из-за его связей, а не из-за его профессиональных технических или экономических знаний. <…> Промышленность гоняется за такими связями, как дьявол за еврейской душой. Поэтому, если допустить, чтобы гауляйтер, будучи владельцем акций или членом наблюдательного совета, позволил использовать себя в экономических интересах, то не удастся помешать крейсляйтеру или бургомистру заняться тем же самым. Начало коррупции будет, таким образом, положено. По всем этим причинам нужно позаботиться о том, чтобы слуга государства, вложивший свой капитал в пакеты акций, впредь вкладывал его в государственные облигации». Только так будет иметься гарантия, что каждый слуга государства «своими частными интересами будет связан исключительно с интересами государства. В конце концов, государство существует не для того, чтобы поднять кого-то на вершину жизни, которая обеспечит ему массу связей, чтобы потом смотреть, как он уплывает. <…> Чтобы воспрепятствовать тому, что слуги государства однажды начинают планировать переход в частную экономику, нужно применительно ко всем крупным сделкам государства с частными компаниями принципиально запретить монопольные договоры. При крупных сделках в конкурсах должны участвовать три-четыре фирмы. Только так можно помешать тому, чтобы слуги государства, занимающиеся экономическими вопросами, строили „золотые мосты“ к определенным фирмам. По той же причине нужно позаботиться о том, чтобы решения о распределении крупных заказов принимал консорциум, члены которого должны постоянно сменяться. Например, в ведомство по вооружениям нужно вводить только людей с фронта, которые не связаны никакими экономическими отношениями. И их надо опять менять, если предпринимается попытка всевозможными приглашениями — особенно на охоту — направить их в нужном направлении. <…> Сила Германии в том, чтобы люди из партии, государственных органов и вермахта не участвовали в частнокапиталистических предприятиях. Если кто-то из этих людей еще имеет связи такого рода, он должен поэтому однозначно решить: или он отказывается от этих связей, или должен сложить свои государственные функции»[1117].

Указания Гитлера были обнародованы в циркулярном письме партийной канцелярии 20 августа 1942 г. Депутатам рейхстага и другим действующим партийным функционерам категорически запрещалась деятельность в «правлении, наблюдательном совете, административном совете или прочих органах частных компаний любого вида»[1118]. Этот запрет был подтвержден циркулярным указом главы фракции НСДАП д-ра Фрика от 26 февраля 1943 г. В нем для депутатов рейхстага устанавливался в ультимативной форме срок до 31 марта 1943 г.: «До 31 марта 1943 г. все члены фракции, которые в настоящий момент еще входят в наблюдательный совет либо другой орган частной компании, обязаны или выйти из этого органа или сообщить фракции, что они сдают свой мандат». Исключения из этого запрета невозможны и в том случае, «если при исполнении в отдельном случае возникнут трудности»[1119].

Это требование разделения экономики и политики было, конечно, несовместимо с практикуемой Альбертом Шпеером (рейхсминистром вооружений и военного производства в 1942–1945 гг.) системой «самоуправления промышленности». Именно здесь была реализована персональная уния между экономикой и политикой в ее самой чистой форме. Противники этой практики, например Отто Олендорф и Фридрих Ландфрид, занявшие позднее решающие позиции в имперском министерстве экономики, однозначно ссылались в своей критике этого переплетения интересов на Гитлера. В результате бесед между Олендорфом, Ландфридом и Функом в 1942 г. сошлись на точке зрения, что центральной задачей реорганизованного и увеличившего свой политический вес имперского министерства экономики является сопротивление «перемещению задачей высшего порядка на людей и организации действующей экономики»[1120]. В письме Олендорфа Гиммлеру от 16 октября 1942 г. он ссылается на сообщение имперского министра экономики Функа, в соответствии с которым отвечающий за такие вопросы шеф рейхсканцелярии Ганс Ламмерс в самое ближайшее время «сообщит ему ясное мнение фюрера, согласно которому решительно отвергается исполнение государственных задач высшего порядка самими представителями частной экономики»[1121].

То, что система Шпеера все-таки практиковалась и дальше, показывает, что нарисованный национал-социалистической пропагандой образ «государства фюрера» часто имел очень мало общего с реальностью. Гитлер не был всевластным диктатором, как преувеличенно изображали его даже противники, и он не был решительным вождем, каким его охотно хотели видеть сторонники и он сам. Он, конечно, знал о коррупции гауляйтеров и других крупных партийных функционеров, на которую он, однако, — так же как и на моральные проступки, которые ему были безразличны, — «закрывал глаза с почти безграничной терпимостью»[1122].

Выдвинутое Гитлером требование разделения экономики и политики и его критика «персональной унии» ведущих представителей каптала с носителями государственных функций прямо и логично вытекали из его приверженности «примату политики» и его тезиса о «вторичной роли экономики», поскольку такое переплетение интересов, конечно, решающим образом сдерживало оперативную энергию политического руководства. Поэтому для Гитлера оно было сильным раздражающим мотивом, и он явно был обозлен тем, что соответствующие его директивы не были исполнены. Это показывает и ложность представления о Гитлере как о лакее монополистического капитала и послушном подручном интересов крупных капиталистов. Для него речь шла не о реализации интересов капитала, а о продвижении его мировоззрения и политики подавления всякого сопротивления, даже если оно исходило из рядов промышленников, которых он — как будет показано в следующих главах — рассматривал лишь как уполномоченных национал-социалистического государства и которым он, явно или скрыто, грозил обобществлением, если они не были готовы играть эту роль.

5. Рынок и план

Возможно, самый важный и одновременно самый спорный вопрос в интерпретации экономических взглядов Гитлера касается соотношения рыночных и плановых компонентов в его мышлении. Тёрнер придерживался тезиса, согласно которому Гитлер «сделал либеральный принцип конкуренции основой его взглядов на внутригосударственные экономические дела. При этом он указывает на связь между базовым социал-дарвинистским убеждением Гитлера и его поддержкой принципа конкуренции. Гитлер видел в свободной конкуренции особый случай базового социал-дарвинистского принципа, в соответствии с которым жизнь есть постоянная борьба, в которой выживает более толковый и способный[1123].

Баркай возражал этой интерпретации Тёрнера, отстаивая тезис о том, что самой примечательной характерной чертой взглядов Гитлера был его «крайний антилиберализм, принципиальное неприятие принципа „Laisser faire“, беспрепятственной свободной рыночной предпринимательской инициативы». Правда, Гитлер не отвергал конкуренцию в принципе, но хотел, полагает Баркай, «безусловно подчинить индивидуальную свободную игру сил в экономике требованию авторитета „народной общности“ и государства». Именно попытка соединить эти две противоположности является одним из самых характерных признаков национал-социалистической экономической концепции. Следует признать, что Баркаю удается с помощью убедительных аргументов поставить под вопрос интерпретацию Тёрнера, но и он может лишь частично обосновать свой тезис. Баркай пытается объяснить слабость своей аргументации тем, что Гитлер почти не высказывал соответствующие свои взгляды в официальных речах и письменных материалах, поскольку считал тактически неумным вызывать таким образом враждебность предпринимательских кругов. Это совершенно верно, но в дальнейшем мы покажем, что тезис Баркая, согласно которому в центре мышления Гитлера стояло его убеждение в необходимости государственного ограничения конкуренции и «государственного управления экономикой»[1124], можно доказать гораздо лучше, привлекая большое число высказываний Гитлера, которые Баркай не учитывает или не упоминает.

Если мы соглашаемся с тезисами Баркая, то это не означает, что интерпретация Тёрнера совсем неверна, поскольку последний ссылается исключительно на позицию Гитлера по экономике и обществу до 1933 г. Об истинной позиции Гитлера до 1933 г. можно, действительно, до определенной степени только гадать, поскольку Гитлер, как правильно подчеркивает Баркай, строго хранил в секрете свои планы, прежде всего чтобы не оттолкнуть предпринимателей. В своих беседах с Вагенером, руководителем отдела экономической политики НСДАП, Гитлер постоянно подчеркивал значение секретности его экономических планов. Например, в сентябре 1931 г. он сказал: «Отсюда следует то, что я всегда подчеркивал, что эту идею никоим образом нельзя делать предметом пропаганды и вообще обсуждения, разве только в вашем самом узком рабочем кругу. Реализуема она все равно будет только когда у нас в руках будет политическая власть. Но и тогда нашими противниками, кроме евреев, будут вся промышленность, особенно тяжелая промышленность, а также крупные и средние землевладельцы и, конечно, банки»[1125].

Весной 1932 г. Гитлер заявил Вагенеру, что хотя он и социалист, но «в настоящий момент по политическим причинам <должен> учитывать и людей от экономики». При этом он выступил против опубликования экономических планов партии, поскольку: «Достаточно, если там будет хоть одно слово, которое неправильно или может быть неверно истолковано. Тогда все наши противники набросятся на это слово и так смешают с грязью не только нашу публикацию, но и всю нашу партию и все наши цели»[1126]. Гитлер постоянно упорно настаивал на том, чтобы «за пределами определенного круга не говорить обо всех мыслях и проблемах»[1127].

В одной из бесед между Гитлером и Вагенером, состоявшейся осенью 1930 г., последний сказал: «Система экономического самоуправления, как я ее предложил, и лишь благодаря ей возможное государственное управление экономикой, они сами по себе приведут в порядок эти вещи [резкое увеличение экспорта при пренебрежении внутренним германским производством продуктов питания. — Р. Ц.]. Мне интересно, когда первый крупный промышленник придет к Вам, чтобы протестовать против этой системы и против плановой экономики — как они ее называют — и в конечном итоге против меня». На это Гитлер ответил: «Поэтому хорошо, чтобы мы выяснили эти вопросы прежде, чем начнем споры с людьми. И кроме того, целесообразно держать наши планы в тайне, пока мы не усядемся в правительстве. Иначе они [т. е. крупный капитал. — Р. Ц.] натравят на нас всю эту свору бестолковых масс промышленных рабочих, и мы никогда не придем к власти»[1128].

Этот разговор между Гитлером и Вагенером показывает, что именно планы, нацеленные на государственное управление экономикой, Гитлер непременно хотел сохранить в секрете до захвата власти. В более поздней беседе Гитлер упрекнул Вагенера в том, что тот недооценивает политическую власть капитанов экономики: «Но вы, Вагенер, недооцениваете политическую власть этих людей и экономики вообще. У меня такое чувство, что сначала мы будем завоевывать Вильгельмштрассе не против них. Насколько я считаю правильными и необходимыми ваши планы, которые являются и моими, настолько же мне кажется целесообразным полностью затаиться с этими планами, пока мы не усядемся прочно на Вильгельмштрассе и пока мы не будем наверняка иметь за спиной минимум две трети немецкого народа»[1129].

По этой причине действительно трудно изучать отношение Гитлера к плановой и рыночной экономике до 1933 г. Одним из немногих источников, дающих нам представление об экономических воззрениях Гитлера до 1933 г., являются именно записи Вагенера, который имел с Гитлером многочисленные беседы об экономических проблемах. Общее впечатление Вагенера при этом заключалось в том, что «в его [Гитлера] груди, очевидно, [боролись] две души»: «Он был социалистом и хотел им быть. Но его внутренняя связь с природой заставляла его постоянно наблюдать борьбу за существование, борьбу за победу над другим и осознать это как закон природы»[1130]. Так, у Гитлера встречаются рядом, с одной стороны, начатки плановой экономики, а с другой стороны, такие, которые подчеркивают принцип конкуренции и отбора в экономике. В беседе с Вагенером Гитлер сказал, например: «Это то, что я всегда говорил: с самого начала в экономике не хватало руководства, планирования! Не было даже и мыслей об этом, воли, чтобы над этим подумать»[1131]. В другой беседе он попытался согласовать принцип государственного планирования, с одной стороны, и самостоятельность предприятий, с другой стороны: «Если, например, промышленные предприятия из высших соображений решают больше не бороться друг с другом, а создать объединение, тогда каждое предприятие само по себе остается самостоятельным. Оно лишь на основании плана более высокого порядка и с точки зрения разумности и рентабельности в отношении производства и сбыта встраивается в целое. Оно должно отдать что-то из своего суверенитета в интересах целого и тем самым в собственных интересах»[1132].

Гитлер стремился, как он заявил в начале 1931 г., к «синтезу», который должен был привести к «радикальному устранению всех ложных результатов индустриализации и необузданного экономического либерализма»[1133]. В другой раз он сказал Вагенеру: «Либерализм промышленных государств, претензия на право собственного распоряжения имуществом и рабочими местами со стороны предпринимателей, превратился в свою противоположность! Бенефициары либерализма — это только крупные, масса опустилась до их слуг и рабов. Даже в организациях и палатах демократов царит только дух торговли, владельцы частного капитала, крупные промышленные магнаты, тресты правят государством»[1134]. Все эти высказывания являются выражением очень критического взгляда на экономический либерализм. Гитлер считал, что необузданный экономический либерализм изжил себя и должен быть заменен новой экономической системой. «Мы живем внутри перемены, ведущей от индивидуализма и экономического либерализма к социализму», — сказал он в июне 1930 г. Вагенеру[1135]. С другой стороны, Гитлер был убежденным социал-дарвинистом и отвергал коллективистские решения: «Повсюду в жизни решать всегда должен только отбор. У животных, у растений, везде, где проводятся наблюдения, выдвигается сильнейшее, лучшее»[1136].

Очевидно, Гитлер стремился главным образом к тому, чтобы согласовать преимущества (понимаемого в социал-дарвинистском духе) принципа конкуренции и отбора, присущего экономическому либерализму, с преимуществами государственного управления экономикой. Правда, по принципу «общее благо выше частного» государство должно управлять экономикой и давать проекции целей, но в этих рамках принцип конкуренции ни в коем случае не следовало устранять, поскольку он, по мнению Гитлера, был важной движущей силой экономического подъема и технического и промышленного прогресса. Существенно, однако, то, что Гитлер вовсе не разделял отстаиваемую представителями «свободной рыночной экономики» веру, согласно которой польза для сообщества как бы автоматически образуется в форме результата разных частных интересов. В речи 13 ноября 1930 г. он разъяснил: «Во всей экономической жизни, во всей жизни вообще нужно будет расстаться с представлением, что польза для отдельного человека имеет значение и что на пользе для отдельного человека основана польза сообщества, то есть что польза для отдельного человека только и создает пользу для сообщества. Правильно обратное. Польза для сообщества определяет пользу для отдельного человека. Прибыль отдельного человека отвешивается с прибыли сообщества. Если не признавать этот базовый принцип, тогда неизбежно выступает эгоизм, раздирающий сообщество. Если кто-то скажет, что нынешнее время не перенесет это неэкономическое мышление, то ему надо ответить: само мышление или правильное, или ложное. Если оно правильное, тогда любое время его перенесет, а если оно ложно, то оно будет ложным в любое время»[1137].

По мнению Гитлера, экономический эгоизм отдельного человека и принцип конкуренции являются важной движущей силой экономической жизни, но они опять-таки должны ограничиваться государством, не имеют права безудержно расширяться, поскольку общая польза не возникает из представительства особых интересов отдельных людей, как полагают сторонники «свободной рыночной экономики». Так задаются рамки, в которых Гитлер признает частную инициативу.

В речи на 2-м рабочем конгрессе ДАФ 16 мая 1934 г. отчетливо проявляются две стороны мышления Гитлера. С одной стороны, полагал Гитлер, надо предоставить свободной игре сил максимально возможное широкое и свободное поле деятельности; с другой стороны, нужно подчеркивать, что эта игра сил должна держаться в рамках, заданных людям целевым сообществом, т. е. в рамках народной общности. Эта речь опять четко показывает, что Гитлер переносил свои базовые социал-дарвинистские убеждения и на экономическую жизнь: «Свободная жизнь так же естественна, как борьба в окружающей природе, которая ничего не принимает в расчет и уничтожает многих живых существ, так что остается только здоровое. Если заменить этот базовый принцип обобществлением, то все принципы нашего государственного управления были бы перенесены на структуру всей нашей экономической жизни, и мы так потерпели бы крушение самым жалким образом. В насквозь забюрократизированной экономике мы вообще не смогли бы достичь человеческого прогресса»[1138].

Поэтому поначалу Гитлер был скептически настроен в отношении государственной плановой экономики, хотя, с другой стороны, вполне поддерживал необходимость государственного управления экономикой. В программной речи в рейхстаге 21 мая 1935 г. он заявил, что задача установления экономической независимости Германии может «быть решена только через планомерно управляемую экономику», но добавил, что это «опасное предприятие, поскольку за каждой плановой экономикой слишком легко следует бюрократизация и тем самым удушение вечно творческой частной индивидуальной инициативы. Но в интересах нашего народа мы не можем желать, чтобы из-за приближающейся к коммунизму экономики и обусловленного ею усыпления производственной энергии уменьшилась возможная общая производительность нашей наличной рабочей силы и тем самым всеобщий уровень жизни ухудшится, вместо того чтобы улучшиться. Эта опасность еще и возрастает за счет того факта, что каждая плановая экономика слишком легко отменяет или по меньшей мере ограничивает жесткие законы экономического отбора лучшего и уничтожения слабейшего в пользу гарантированного сохранения неполноценной посредственности за счет высшей способности, высшего трудолюбия и высшей ценности и, таким образом, за счет всеобщей пользы. Если мы, несмотря на такие выводы, вступили на этот путь, то произошло это под жесточайшим принуждением необходимости. То, что было достигнуто за два с половиной года в области планомерного обеспечения работой, планомерного регулирования рынка, планомерного ценообразования и регулирования заработной платы, еще за несколько лет до этого считали совершенно невозможным»[1139].

Сомнения Гитлера относительно государственной плановой экономики идут прежде всего от его базового социал-дарвинистского воззрения. Он опасается, что исключение — пусть частичное — свободной конкуренции устранит важную движущую силу экономической жизни. С другой стороны, из его основного принципа «примата политики» и из мнения о «вторичной роли экономики» логично вытекает требование государственного планирования экономики, поскольку только государственное управление экономикой в конечном итоге гарантирует безусловную реализацию определенных государством общих интересов в противоположность отстаиваемым частниками особым интересам.

На фоне успехов государственной экономической политики все больше исчезали сомнения Гитлера по поводу государственного руководства экономикой. К тому же вооружение и подготовка к войне, а также связанные с этим усилия по обеспечению хотя бы относительной автаркии требовали максимально возможного рационального экономического порядка. В одной из речей в связи с праздником урожая, отмечая экономические успехи, достигнутые после захвата власти, он связывал их с элементами плановой экономики и государственными мерами: «Правда, это ясно, мы не могли пускать вещи на самотек. Само по себе это чудо не произошло бы. Если Германия хочет жить, то она должна всю свою экономику вести ясно и планомерно. Без плана нам не обойтись. Если бы мы захотели пустить все вещи на самотек по принципу пусть каждый делает, что хочет, то эта свобода за короткое время закончилась бы лишь жутким голодом. Нет, мы должны вести наши дела и нашу экономику планомерно. Это национал-социалистическое правительство не может быть зависимым от отдельных заинтересованных лиц, оно не может быть зависимым от города и деревни, от рабочих и работодателей. Оно не может быть зависимым от промышленности, ремесла, торговли и финансов. Только народ наш господин, и этому народу мы честно служим»[1140].

Насколько большое значение Гитлер придавал вопросу государственного планирования экономики, следует и из того факта, что он лично в августе 1936 г. составил «Памятную записку к Четырехлетнему плану 1936 г.». Уже в ней одно из замечаний демонстрирует его восхищение советской системой плановой экономики: «Германская экономика поймет новые экономические задачи, или же она окажется неспособной дальше существовать в наше новое время, когда советское государство разрабатывает гигантский план»[1141]. Как мы увидим позднее, Гитлер был убежден в превосходстве советской системы плановой экономики над капиталистическим порядком.

Но это следует рассматривать и как одну из существенных причин, по которой он так решительно требовал и, соответственно, форсировал расширение государственного управления экономикой и в Германии. Этот мотив, а именно ясно выраженный в записке страх Гитлера, что германская экономика при сохранении рыночной экономической системы может не устоять «в наше новое время, когда советское государство разрабатывает гигантский план», до сих пор не был обнаружен исследователями.

На сессии по культуре имперского партсъезда 1936 г. Гитлер заявил, что «игра свободных сил» как в политике, так и в экономике теперь окончена[1142]. В речи на открытии он объявил само собой разумеющимся, «что при этом нужно было покончить с безудержностью свободной экономической деятельности в пользу планомерного руководства и планомерного использования». Национал-социалистическое руководство при этом постоянно избегало большего влияния на экономику, чем это было абсолютно необходимо. Во главе всех соображений всегда стоял принцип, что народ и экономика не рабы капитала, «а капитал есть лишь вспомогательное экономическое средство и поэтому подчинен большим необходимостям сохранения народа». В своих дальнейших рассуждениях Гитлер поставил задачу, чтобы Германия за четыре года стала независимой от заграницы по тем материалам, «которые хоть как-то могут быть обеспечены немецкой способностью, нашей химией и машиностроением, а также нашей горнорудной промышленностью». «Возможно, из уст западных демократий скоро опять прозвучит жалоба, что мы и экономике не даем свободы действий по собственному усмотрению, а загоняем ее в смирительную рубашку нашего государственного планирования. Но вы, мои дорогие соотечественники, конечно, поймете, что речь здесь идет не о демократии или свободе, а о быть или не быть. Обсуждается не свобода или прибыль отдельных промышленников, а жизнь и свобода германской нации»[1143].

В речи к четвертой годовщине захвата власти 30 января 1937 г. Гитлер обрушился с критикой на идеологию экономического либерализма и выразил свою убежденность в необходимости государственной плановой экономики: «Нет никаких экономических воззрений или экономических взглядов, которые хоть как-то могли бы претендовать на священность. Решающим является воля к определению для экономики роли служения народу, а для капитала — роли служения экономике. Национал-социализм, как вы знаете, является ярым противником либерального взгляда, согласно которому экономика существует для капитала, а народ для экономики. Поэтому мы с первого дня были полны решимости покончить с ложным выводом, что экономика в государстве может вести несвязанную, неконтролируемую и безнадзорную жизнь. Сегодня больше не может быть экономики свободной, то есть предоставленной исключительно самой себе. Не только потому, что это было бы нетерпимо политически, но и чисто экономически следствием было бы невозможное положение. Так же как миллионы отдельных людей не могут по собственному усмотрению и по своим потребностям делить и исполнять свою работу, так и вся экономика не может действовать лишь по собственным представлениям или на службе лишь своекорыстных интересов. Ведь она не в состоянии сегодня как-то отвечать самостоятельно за последствия неправильного решения. Развитие современной экономики концентрирует огромные массы рабочих на определенные отрасли и в определенных областях. Новые изобретения или потеря рынков сбыта одним махом могут уничтожить целые отрасли промышленности. Предприниматель, возможно, закроет ворота своей фабрики и, может быть, попытается открыть для своей энергии новое поле деятельности. Он, в большинстве случаев, просто так не погибнет, а, кроме того, речь тут идет о нескольких отдельных личностях. Им противостоят, однако, сотни тысяч рабочих со своими женами и со своими детьми! Кто займется ими и позаботится о них? Народная общность! Да! Она должна это сделать. Однако не дело, когда на народную общность взваливают всю ответственность за катастрофу экономики, но без влияния и ответственности за те действия и за тот контроль над экономикой, которые пригодны для избежания катастрофы! Уважаемые депутаты! Когда германская экономика с 1932 на 1933 г., казалось, окончательно погибает, мне еще яснее, чем в предыдущие годы, стало следующее: спасение нашего народа — это не проблема финансов, а исключительно проблема применения и задействования имеющейся рабочей силы, с одной стороны, и использования наличествующей земли и полезных ископаемых — с другой. То есть это прежде всего организационная проблема. Речь поэтому идет не о фразах, например, о свободе экономики, а речь идет о том, чтобы всеми имеющимися средствами дать рабочей силе возможность производства и продуктивной деятельности. Пока экономика, то есть сумма собственных предпринимателей, делает это своими силами, это хорошо. Но если они этого больше не могут, тогда народная общность, т. е. в этом случае государство, обязана со своей стороны озаботиться использованием имеющихся рабочих сил для цели полезного производства и, соответственно, принять для этого необходимые меры». Важнейшие проблемы могут быть решены лишь «планомерным руководством нашей экономикой», которое получает свое «мощное выражение» в принятии Четырехлетнего плана[1144].

Такие высказывания отчетливо демонстрируют, что Гитлер все больше отказывался от, возможно, первоначального скепсиса в отношении государственного управления экономикой и все резче и принципиальнее формулировал свою критику рыночной системы экономики. По мнению Гитлера, из свободной игры рыночных сил вовсе не вытекает автоматически работающая, упорядоченная и процветающая экономика. Этой цели экономической политики можно достичь лишь на пути государственного управления экономикой. Правда, Гитлер по-прежнему не считал необходимым всеобщее обобществление средств производства, чтобы можно было рационально организовать общенациональное производство, но, с другой стороны, — открыто или скрыто — угрожал возможностью обобществления, если свободная экономика не будет в состоянии достичь поставленных государством целей.

Например, 20 февраля 1937 г. по случаю открытия международной выставки автомобилей и мотоциклов он заявил: «Через один-два года мы по топливу и резине будем независимы от заграницы. И не должно быть никаких сомнений: или так называемая свободная экономика способна решить эти проблемы, или она неспособна продолжать существовать как свободная экономика! Национал-социалистическое государство ни при каких обстоятельствах не капитулирует ни перед инертностью или ограниченностью, ни перед злой волей отдельного немца»[1145]. Фраза: или свободная экономика решит проблемы (здесь имеются в виду проблемы производства синтетического каучука и моторного топлива), «или она неспособна продолжать существовать как свободная экономика» — была особенно подчеркнута в новом журнале «Четырехлетний план»[1146]. Гитлеру предстояло — как мы покажем в следующей главе — скоро продемонстрировать, что к этой угрозе он относился совершенно серьезно.

Гитлер неоднократно подчеркивал, что относительно формы экономики не существует неприкасаемой догмы. Свободная экономика также не была для него святыней. На имперском партсъезде 1937 г. он заявил: «Экономика есть одна из многих функций народной жизни и поэтому должна быть организована и управляема только с точки зрения целесообразности, и с ней никогда не надо обращаться догматически. Не существуют как догма ни обобществленная экономика, ни свободная экономика, а есть только облеченное обязанностями народное хозяйство, т. е. такая экономика, задачей которой в общей системе является создание высших и лучших условий для жизни народа. Если она справляется с этой задачей без всякого руководства сверху, только за счет свободной игры сил, то это хорошо и прежде всего очень приятно для руководства государства. Если же она больше не может в какой-то области выполнять возложенные на нее задачи, то руководство народной общности обязано дать экономике те указания, которые необходимы в интересах сохранения всего общества. Если же экономика в той или иной области вообще не в состоянии самостоятельно выполнить поставленные большие задачи, тогда руководство народной общности должно будет искать другие средства и способы, чтобы удовлетворить требования всего общества». В последних предложениях опять содержится лишь слегка прикрытая угроза. Этим часто повторяемым тезисом о том, что не существует догм относительно экономического порядка, Гитлер хотел довести до руководителей экономики, что они обязаны выполнить поставленные государством задачи, но если «на этом пути поставленная цель» не будет достигнута, «то сама нация возьмет на себя эту работу». Гитлер хотел использовать преимущества рыночной экономики, прежде всего принцип конкуренции, в качестве движущей силы для увеличения темпов экономического роста, но весьма скептически относился к возможности добиться оптимального течения экономических процессов без государственного руководства экономикой. Этот скепсис, очевидно, еще и увеличивался из-за разнообразного негативного опыта, и поэтому усиливались заявления и, соответственно, угрозы, что если частная экономика неспособна на выполнение задач, поставленных перед ней государством, то для выполнения необходимых задач будут найдены другие средства и способы. В процитированной только что речи в рейхстаге он еще и подчеркнул, что в области экономики Германия не может себе позволить «предоставить каждому отдельному лицу идти собственным путем»[1147].

В особенности потребности вооружения не позволяли, по мнению Гитлера, принимать решения об инвестициях в первую очередь по частнокапиталистическим соображениям рентабельности. Ганс Франк (рейхсрехтсфюрер и во время Второй мировой войны генерал-губернатор Польши) рассказывал как-то о разговоре между Гитлером и Муссолини во время визита в Италию в мае 1938 г. Остановившись на проблемах производства чугуна и стали, Гитлер заявил: «Но если дело еще раз дойдет до войны, то и производство чугуна и стали в Германии готово к высшим достижениям. Я копаю в земле Германии, и, если я могу найти всего лишь тысячу тонн, я их выкапываю. Но такой процесс может осуществить только государство, которое, как Италия или мы, сделало себя независимыми от капиталистических методов, для которых эксплуатация национальных полезных ископаемых важна лишь с точки зрения прибыли, то есть так называемой рентабельности. Но эти полезные ископаемые надо добыть — так или иначе, поскольку при этом важно или должно иметь решающее значение не то, может ли какой-то капиталист на этом заработать, а увеличивается ли национальная экономическая сила. Только это является задачей, для которой, естественно, решающим фактором остается только возможность повышения общего благосостояния»[1148].

Успех национал-социалистической экономической политики Гитлер объяснял, в первую очередь, государственным руководством экономикой: «Но для этого необходима была организация работы, вынуждающая каждого отдельного человека ставить интересы сообщества выше своих собственных. Тут национал-социалистическое государство действовало беспощадно. Только так для нас было возможно обеспечить в нашей экономике единое руководство, в результате приведшее к мощным достижениям, которые идут на пользу всему народу»[1149].

Мнение Гитлера о том, что положительные результаты нацистской экономической политики объясняются главным образом государственным руководством экономикой, разделяется сегодня и историками экономики. Карл Хардах пишет, например: «Что национал-социалисты были в состоянии выполнить свою обширную программу вооружения без существенной девальвации[1150] и сколько-нибудь заметного отрицательного влияния на уровень жизни масс, было возможным, поскольку они, не следуя заранее составленному плану, из года в год шаг за шагом преобразовывали то, что еще оставалось от германской рыночной экономики, в экономику управляемую»[1151].

Идущая рука об руку с реализацией принципов плановой экономики тенденция бюрократизации имела, правда, место и в Германии, но, пишет Хардах, «связанная экономика [т. е. централизованно управляемая. — Ред.] могла во многих отношениях не стыдиться сравнения с другими экономическими системами того времени. Национал-социалисты надеялись достичь гармонического соотношения между адаптивной способностью и стабильностью экономики за счет частичного планирования и продолжающегося использования механизма цен в качестве экономических средств руководства. Принижение их требующего много времени поиска нового экономического порядка и необходимого экспериментирования как бессмысленных и несистематических попыток кое-как перебиться[1152] связано с непониманием их намерений и объективных возможностей. Отвращение и презрение к политическим и социальным базовым принципам национал-социалистов не должны делать невозможным бесстрастный и свободный от предрассудков анализ их экономической системы. Они не считали уместными ни тотальное централизованное планирование по советскому образцу, ни рыночную экономику западного типа, а выбирали без догматических сомнений из инструментов экономической политики по потребности то, что казалось полезным для их целей». Мы можем согласиться с этой точкой зрения, но с одним важным ограничением: формулировка, согласно которой нарастающее вытеснение принципов рыночной экономики осуществлялось без «заранее составленного плана», а национал-социалисты не догматически пользовались в каждом случае соответствующими полезными инструментариями, могло бы привести к ложному выводу, что нацистская экономическая политика была совершенно прагматичной и свободной от идеологии. Но это совершенно не соответствует действительности. Скорее она отличалась внутренней логикой, с которой экономическая реальность все больше революционно преобразовывалась на принципах гитлеровских экономических воззрений. Основание новой экономической системы, которая, как правильно формулирует Хардах, «должна была стать альтернативой капитализму и коммунизму и не означала ни рыночную экономику, ни тотальное планирование»[1153], относилось к самым важным целям революции, к которой стремился Гитлер.

С другой стороны, нужно учитывать, что такая экономическая система была до того времени так же мало опробована, как революционизирующие экономическую теорию выводы Кейнса и других. Поэтому практический опыт этой экономической системы, со своей стороны, влиял на экономические воззрения Гитлера, и он все больше приходил к убеждению, что только централизованное планирование и государственное вмешательство могут решить проблемы экономической жизни.

В беседе с итальянским министром юстиции Гранди 25 ноября 1940 г. Гитлер критиковал государственное руководство в демократиях: «Оно же, собственно, не работает, а отдает все гражданской инициативе и экономике. Из-за этого проблемы не только не решаются, а прямо-таки игнорируются»[1154]. Во время застольных бесед 27–28 июля 1941 г. Гитлер сказал: «Разумеется, осмысленное использование сил народа может быть достигнуто только плановостью экономики сверху»[1155]. Примерно две недели спустя он заметил: «Что касается плановости экономики, мы находимся еще в самом начале, и я представляю себе строительство всегерманского и европейского экономического порядка как что-то невыразимо прекрасное»[1156]. Особое значение имеет высказывание о том, что относительно плановости экономики мы стоим только в самом начале, поскольку оно показывает, что Гитлер — и на период после войны — вовсе не думал об отказе от государственного вмешательства, а, напротив, хотел расширять инструментарии государственного руководства экономикой.

5 июля 1942 г. Гитлер высказал за столом мнение, что если германская экономика до сих пор справлялась с бесчисленными проблемами, «то это не в последнюю очередь связано с тем, что руководство народным хозяйством все больше становилось государственным. Только так было возможно продвинуть общегерманскую цель относительно интересов отдельных групп. И после войны мы не сможем отказаться от государственного управления экономикой, поскольку иначе каждый круг интересов думает исключительно об исполнении своих желаний»[1157].

Отношение Гитлера к советской экономической системе также, очевидно, все больше менялось от сильного скепсиса к восхищению. Начатки положительного взгляда на плановую систему экономики обнаруживаются, как мы показали, уже в памятной записке к Четырехлетнему плану 1936 г. С другой стороны, еще в беседе с Геббельсом 14 ноября 1939 г. он, например, очень критически высказался о советской экономической системе, которую упрекал в чрезмерной централизации, бюрократизации, удушении частной инициативы и неэффективности[1158]. Менее чем три года спустя Гитлер решительно защищал (в застольной беседе 22 июля 1942 г.) советскую экономическую систему и даже так называемую «стахановскую систему», смеяться над которой «невероятно глупо». «И Сталина нужно обязательно уважать. В своем роде он гениальный парень! Свои образцы, такие как Чингисхан и так далее, он хорошо знает, а его экономическое планирование настолько всеобъемлюще, что уступает, наверное, только нашим четырехлетним планам. Для него не подлежит никакому сомнению, что в СССР, в противоположность капиталистическим государствам, не было безработных»[1159].

До сих пор исследователи не обнаружили, что экономические воззрения Гитлера, а именно его убеждение в превосходстве плановой системы над рыночной системой, в основном определялись впечатлением от превосходства советской экономической системы. Восхищение Гитлера советской экономической системой подтверждается и заметками Вильгельма Шейдта, который, будучи адъютантом Шерффа, уполномоченного Гитлера по вопросам военной историографии, и членом группы ставки фюрера, имел тесный контакт с Гитлером и иногда участвовал в «обсуждениях положения». Шейдт пишет, что Гитлер пережил «обращение к большевизму». Из замечаний Гитлера, пишет Шейдт, можно было почувствовать следующие реакции: «Прежде всего, Гитлер был в достаточной степени материалистом, чтобы заметить, во-первых, мощное достижение СССР в области вооружений в связи с сильной, крупномасштабной и тотальной экономической организацией». Удивление Гитлера, охватившее, очевидно, Шейдта и других членов группы ставки Гитлера под впечатлением от эффективности советской экономической системы, удивление, отражающее в особенности прежнюю недооценку этой системы, находит свое выражение в дальнейших высказываниях Шейдта: «И в самом деле, для каждого глаза, привыкшего к европейским формам хозяйствования, были прямо-таки ударом, различия, ставшие заметными сразу после перехода на советскую территорию. Уже с самолета видна была резкая перемена в застройке земли. Многочисленные маленькие поля, характерные для европейского крестьянина, исчезли и уступили место просторному и в то же время рациональному распределению площадей. Необозримые плодородные равнины Украины, упорядоченные в гигантские прямоугольники и безупречно обработанные, расстилались подобно ковру порядка и трудолюбия, который невозможно было представить себе еще более впечатляющим. Руками можно было пощупать, что здесь в экономическом отношении было достигнуто и построено то, с чем западные формы экономики не могли конкурировать в долгосрочной перспективе. Это впечатление подтвердилось более подробными отчетами аграрных экспертов. То же впечатление повторилось при осмотре даже разрушенных промышленных объектов. Даже по развалинам можно было увидеть, что они были оборудованы на самом современно уровне и должны были иметь невероятную мощность». Шейдт пишет, что Гитлер под таким впечатлением обнаружил и выразил «внутреннее родство его системы с так страстно атакуемым им большевизмом», причем он был вынужден признать, «что у его противника эта система была развита намного совершеннее и прямолинейнее. Его враг стал для него тайным образцом». «Впечатление от коммунистической России», в особенности от превосходства советской формы экономики, сильно подействовало на Гитлера и круг близких ему людей: «Другие формы экономики казались по сравнению с ней неконкурентоспособными». Под впечатлением от рациональной организации сельского хозяйства СССР и «гигантских промышленных объектов, которые, несмотря на разрушения, были красноречивым свидетельством», Гитлер, по описанию Шейдта, «был в восторге»[1160]. 22 апреля 1944 г. в беседе с Муссолини Гитлер признался, что пришел к убеждению: «И капитализм доиграл свою роль до конца, народы больше не будут его терпеть. В качестве победителей останутся идеи фашизма и национал-социализма, может быть, еще большевизма на востоке»[1161].

Гитлер чувствовал, пишет рейхспрессешеф Отто Дитрих в воспоминаниях, «что обширные экономические требования человеческого развития переросли форму прежнего, саморегулируемого частнокапиталистического экономического порядка и что разум требует нового, более целесообразного экономического порядка, т. е. планового общего руководства.

Экономический принцип, представлявшийся ему, можно сформулировать примерно так: частнокапиталистический способ производства на общую пользу под государственным руководством!»[1162] Следует, однако, иметь в виду, что Гитлер, как мы покажем в следующей главе, временами носился с мыслью поставить под вопрос и принцип частной собственности и обобществить ключевые части экономики.

На фоне этих тенденций, сопровождаемых аналогичным развитием реальности, которое порождало все большее влияние государства на экономику, среди промышленников, как пишет Шпеер, в том числе представителей военной промышленности, распространялось значительное «недовольство», направленное «против увеличивавшегося расширения власти партийного аппарата на экономическую жизнь. Фактически возникало впечатление, что в представлении многочисленных партийных функционеров все большее место завоевывал своего рода государственный социализм. Именно наша система обусловленного войной управления промышленностью, которая к тому же оказалась очень эффективной, могла стать рамками государственно-социалистического экономического порядка, так что как раз сама промышленность с каждым улучшенным достижением давала партийным вождям в известном смысле инструменты для их собственной гибели»[1163].

Эту подоплеку нужно знать, чтобы понять речь Гитлера перед представителями военной промышленности на Оберзальцберге 26 июня 1944 г.[1164]: Шпеер настоятельно просил Гитлера рассеять в какой-нибудь речи эту обеспокоенность руководителей экономики, на что последний попросил написать ему краткие тезисы для выступления. Шпеер рассказывает: «Я написал ему, что надо дать обещание сотрудникам службы автономной ответственности промышленности, что им помогут во времена ожидаемого тяжелого кризиса, далее, что они будут защищены от вмешательства местных партийных инстанций, и, наконец, ясное указание на „неприкосновенность частной собственности на предприятия, в том числе при временном негласном переводе в разряд государственных, свободная экономика после войны и принципиальный отказ от национализации промышленности“»[1165]. Это вообще не соответствовало фактическим взглядам Гитлера. В то же время он понял, что должен последовать совету Шпеера и рассеять недоверие промышленников.

В его речи в самом деле встречаются некоторые высказывания, в которых он отказывался от обобществления средств производства, объявлял себя сторонником частной собственнлости[1166] и в социал-дарвинистском духе обосновывал принцип конкуренции[1167]. Многие из этих заявлений, пусть они и соответствовали частично его убеждениям ранних лет, не следует принимать всерьез, поскольку, как мы знаем от Шпеера, на первом плане стояла чисто тактическая функция рассеивания недоверия капитанов промышленности. Гитлеру и не удалось убедительно и правдоподобно изложить порученные ему Шпеером заверения. Шпеер рассказывает о своем впечатлении от речи Гитлера: «В своей речи, где он, по сути, придерживался моих тезисов, Гитлер производил впечатление какой-то заторможенности. Он часто оговаривался, запинался, обрывал фразы, не делал переходов и иногда запутывался». Шпеер связывает это с его состоянием изнеможения, но нам представляется более важным, что Гитлер был вынужден отстаивать взгляды, которые были довольно далеки от его подлинных мыслей, и произносить речь, которая — против его обыкновения — была частично заранее сформулирована другим человеком. Гитлер тут же и приуменьшал значение своих высказываний, как замечает Шпеер: «Сначала он отрицал все идеологические оговорки, „ибо может быть лишь одна догма, и эта догма совсем кратко гласит: правильно то, что само по себе полезно“. Тем самым он подтвердил свой прагматический образ мысли и, собственно говоря, снова отменил все обещания, данные промышленности»[1168].

На самом деле Гитлер начал свои рассуждения следующими замечаниями: «…в либеральном государстве прежних времен экономика была в конце концов служанкой капитала; народ, по взглядам многих, средством для экономики; в национал-социалистическом государстве народ — это доминирующее; экономика — средство на службе сохранения народа; капитал — средство для управления экономикой. <…> В руководстве борьбой народа за жизнь может быть лишь одна догма, а именно использовать те средства, которые ведут к успеху. Всякая другая догма была бы вредной. Поэтому я и не остановился бы ни перед чем, если бы знал, что тот или иной метод не работает»[1169].

Как правильно замечает Шпеер, такое вступление Гитлера совсем не годилось для успокоения капитанов экономики. Но все это лишь поверхностное впечатление «прагматичного образа мысли». На самом деле, как мы уже показали, высказывание Гитлера о том, что в сфере экономики не существует догм, имело скорее функцию предупреждения, что для него и система рыночной экономики также не является святыней. Когда он еще добавил, что он бы «ни перед чем не остановился», если тот или иной метод не сработает, то и это опять-таки было лишь слегка завуалированной угрозой, обесценивающей все последующие заверения в пользу частной собственности и против национализации.

Гитлер пошел еще дальше и объявил руководителям экономики, что для поддержания относительной автаркии Германии государственное руководство экономикой сохранится и после войны: «Это, господа, как раз еще одна область [обратите внимание на манеру, с которой Гитлер формулирует! — Р. Ц.], где и в будущем государственному руководству придется вмешиваться. Ему придется вмешиваться с точки зрения высшего понимания. Это безумие — делать в мирное время снарядные гильзы из меди и точно знать, что через три месяца войны придется сразу переходить на гильзы из чугуна или стали, безумие! Но гильза из меди красивее, ее легче изготавливать, и, кроме того, она уже введена в употребление. Тут возникает задача для государственного руководства, или оно получает эту задачу, а именно позаботиться о том, чтобы высшая точка зрения войны была здесь учтена»[1170]. Речь, которую Гитлер произнес по совету Шпеера, принявшего участие в ее формулировании, получилась в конце иной, чем Шпеер себе это представлял. Как резюмирует Шпеер, «высказывание в пользу свободной экономики в мирное время получилось менее ясным, чем я ожидал». В то же время, пишет Шпеер, некоторые фразы в этой речи были примечательны, так что он попросил у Гитлера разрешения включить их в архив, до чего дело так и не дошло, поскольку Борман этому воспрепятствовал, а Гитлер тоже уклонился[1171].

Сам Гитлер, как он подчеркнул в своем последнем выступлении по радио 30 января 1945 г., был убежден в том, «что эпоха безудержного экономического либерализма себя изжила»[1172]. В последних текстах, надиктованных Мартину Борману, он сказал примерно через месяц, оглядываясь назад: «Кризис 30-х годов был лишь кризисом роста, но глобальных масштабов. Экономический либерализм оказался изжившей себя формулой»[1173].

Эти высказывания Гитлера в 1935–1945 гг., особенно с начала 40-х годов, демонстрируют, что он стал яростным критиком системы рыночной экономики и убежденным сторонником государственной плановой экономики. По сути, эти взгляды логически вытекают из его тезиса о «вторичной роли экономики» и «примате политики». Если же он иногда медлил с этим выводом, то это наверняка следует приписать его базовой социал-дарвинистской позиции, которая заставляла его верить в важность принципа конкуренции в экономике. Когда же его практический опыт и проблемы с экономикой, с одной стороны, и успешные попытки с плановой экономикой, с другой стороны, продемонстрировали возможности государственного управления экономикой, шаг до убежденного сторонника плановой экономики был небольшим и, в сущности, последовательным. Это не означает, что Гитлер отказался от своей, базирующейся на социал-дарвинизме, убежденности в пользе экономической конкурентной борьбы. Но для его экономических воззрений более существенной была не эта сторона, а его убеждение, что либеральная экономическая система себя изжила и будущее за плановой экономикой.

На примере взглядов Гитлера на проблему «рынок и план» можно показать, в какой мере мировоззренческие посылки диктатора воплощались в реальность. Уже в первые годы национал-социалистического правления, как констатирует Баркай в своем фундаментальном исследовании «Экономическая система национал-социализма», государственное вмешательство в экономику было «по масштабам и глубине несопоставимо ни с одной другой капиталистической страной, включая фашистскую Италию»[1174]. Экономическая политика национал-социализма во многом соответствовала предложениям «реформаторов» из экономистов, которые уже во время мирового экономического кризиса придерживались точки зрения, что только активная конъюнктурная политика может достичь цели восстановления полной занятости. Однако, в то время как большинство германских реформаторов видели в своих предложениях ограниченные по времени чрезвычайные меры и понимали их лишь как «зажигание», после чего экономика, разогнавшись, могла бы снова вернуться к свободным рыночным отношениям, теоретический экономический инструментарий реформаторов стал в руках национал-социалистов «постоянным руководством по экономике и финансам для управляемой экономики на службе „примата политики“»[1175].

Шаг за шагом все сферы экономики брались под государственный контроль. Составленный в 1934 г. «Новый план» имел следствием всеохватывающий прямой контроль за всей внешней торговлей. 25 «контролирующих инстанций», распределенных по отраслям экономики, должны были подтверждать каждую отдельную импортную сделку. Только на основании этого подтверждения «региональный валютный орган» выделял импортеру необходимые валютные средства. «Новый план» был практически не чем иным, как «почти полной государственной монополией внешней торговли»[1176]. Правда, частная собственность оставалась в значительной степени неприкосновенной, но государство создало себе обширный инструментарий для прямого управления инвестициями. В особенности введенный в марте 1933 г. и утвержденный законом от июля 1934 г. контроль за сырьем был создан для этой цели. 28 распределительных инстанций использовали накопленную у них информацию для принятия решений об утверждении новых или расширении существующих промышленных объектов. Эти полномочия по утверждению и надзору были возложены на имперского министра экономики распоряжениями к закону о картелях от июля 1933 г. Тем самым была взята под государственный контроль практически вся частная инвестиционная деятельность. На целые отрасли экономики, в частности текстильную, целлюлозно-бумажную, цементную и стекольную промышленность, был наложен инвестиционный запрет, затронувший частично и отрасли тяжелой промышленности, например свинец и трубы.

Все это было только последовательным в рамках национал-социалистического представления об экономике: «В контексте взгляда на экономику под углом зрения государственного управления капиталообразование и инвестиции занимают центральное место. То, что здесь было понято скорее интуитивно, а именно значение инвестиций для цикличности экономических процессов, несколько позднее оказалось подтвержденным современной экономической теорией: такой решающий для занятости и экономического равновесия фактор нельзя было отдавать на откуп свободной инициативе и инвестиционным намерениям предпринимателей»[1177].

Заработная плата и цены, регулируемые в частнокапиталистической системе свободной игрой рыночных сил, в Третьем рейхе также устанавливались государством. Правда, в Германии уже с 1931 г. существовал рейхскомиссар по ценам, но новое назначение «рейхскомиссара по ценообразованию» в конце октября 1936 г. означало «нечто большее, чем просто реактивацию уже существующего органа под новым наименованием, он скорее превращался в рамках Четырехлетнего плана в центральный институт по управлению экономической политикой. Задачей рейхскомиссара были вовсе не только «надзор» и корректировка рыночной цены, но и «ведомственное ценообразование». С помощью различных инструментов и мер государство руководило и использованием рабочей силы. Одно из распоряжений, изданных в 1936 г. в рамках Четырехлетнего плана, например, обязывало все предприятия чугунной и металлообрабатывающей, а также строительной промышленности обучить определенное число учеников, чтобы на этом пути справиться с нехваткой квалифицированных рабочих[1178]. Подводя итоги, можно констатировать, что государство создало всеобъемлющие плановые инструменты и с помощью ряда прямых и косвенных мер руководило инвестициями, заработной платой, ценами и частично даже потреблением[1179].

При этом было бы, как подчеркивают Петцина, а также Баркай, односторонним выводить эту политику государственного руководства экономикой лишь из необходимости вооружения. Тезис, согласно которому режим пользовался этими инструментами только с прагматической целью оптимальной реализации вооружения, не учитывает тот факт, что, независимо от этого, центральной целью национал-социалистов было создание антилиберальной экономической системы и устранение частнокапиталистической экономической системы[1180]. Реализованная в первом приближении уже в ранние годы Третьего рейха перестройка экономического порядка была форсирована во время войны. В системе военной экономики государство как единственный заказчик устанавливало приоритеты и определяло в рамках «централизованного планирования», что должно производиться, и распределяло сырье, рабочую силу, энергию и транспортные мощности.

Все это были для Гитлера вовсе не временные меры, обусловленные только вооружением и войной, а сознательно используемые средства революционизации экономического порядка и установления новой экономической системы, отличающейся синтезом элементов рыночной и плановой экономики, причем упор делался однозначно на аспекте управления экономикой, которое должно было реализовать «примат политики».

То, что система плановой экономики могла так быстро установиться в Германии, было обусловлено многими факторами. Политически диктатура была в состоянии сломить сопротивление из предпринимательских кругов. «Чрезвычайно сомнительно», справедливо подчеркивает Баркай, «что какое-нибудь демократическое правительство смогло бы тогда преодолеть сопротивление экономических интересов, организованных в лоббистские группы, чтобы проводить подобную неортодоксальную экономическую политику, даже если бы оно теоретически пробилось к этим выводам»[1181].

С другой стороны, в германской экономической науке имелась давняя этатистская традиция, которую можно проследить от Адама Мюллера и Фридриха Листа до Вернера Зомбарта[1182]. Во время мирового экономического кризиса, показавшего неспособность капиталистической системы справиться с проблемой полной занятости, концепции плановой экономики стали популярными. Левые, особенно КПГ, и без того относились к системе рыночной экономики критически, отрицали ее и пропагандировали плановую экономику как альтернативу капиталистической «анархии производства». Но и такие экономисты, как Вернер Зомбарт, заявляли в докладах, статьях и популярных брошюрах, что будущее за плановой экономикой[1183].

Сам Гитлер находился под влиянием этих представлений, широко распространенных в кругах «консервативных революционеров». Они соответствовали базовым принципам его мировоззрения, в соответствии с которым индивидуальная свобода (которую представители рыночной экономики приводили для легитимации этой системы) не имеет собственной ценности и должна подчинить всю себя «общему благу», т. е. понятым «фюрером» интересам народа. Практические успехи использования инструментария плановой экономики подтвердили для него его воззрения на экономику. Уже до 1936 г. удалось снизить число безработных с 5,6 до 1,6 миллиона. Одновременно валовой общественный продукт вырос на более чем 40 %, национальный доход на душу населения — на 46 % (по сравнению с 1932 г.)[1184]. В 1943–1944 гг., когда Шпеер под знаком военной экономики систематически расширял систему плановой экономики, удалось, несмотря на авианалеты союзников, увеличить в три раза германское производство вооружений по сравнению с 1941 г.[1185]

Неожиданно эффективное в глазах Гитлера советское военное производство, казалось, также подтверждало его тезис о превосходстве плановой экономики над рыночной. Но если идеологические посылки, выводимые из них экономические принципы и практические успехи экономической политики до такой степени совпадали, то было бы странно предполагать, что Гитлер после войны вернется к «старой» рыночной системе. Верно обратное: поскольку плановая система полностью соответствовала мировоззренческим посылкам Гитлера и на практике оказалась чрезвычайно эффективной, Гитлер, как справедливо опасались предприниматели, после войны, вероятно, не пошел бы путем сокращения государственного интервенционизма, а — на это указывают его высказывания — стал бы, очень может быть, последовательно расширять эту систему.

6. Частная собственность и национализация

Ответ на вопрос, как Гитлер относился к частной собственности и к обобществлению, кажется относительно простым. В целом исходят из того, что Гитлер признавал частную собственность на средства производства и отрицал обобществление[1186]. Однако ограничиться этой констатацией, как это обычно и происходит, означало бы остаться на поверхности, ибо это высказывание слишком недифференцированно и оставляет открытыми ключевые вопросы.

В большинстве случаев уже из того факта, что частная собственность в Третьем рейхе была сохранена, делается вывод, что Гитлер в принципе относился к идее обобществления отрицательно. Однако в последней главе мы уже показали, что Гитлер часто довольно ясно грозил обобществлением. В этой главе мы приведем некоторые высказывания Гитлера, особенно начала 40-х годов, в которых он выступает за обобществление определенных сфер экономики. Это указывает на то, что Гитлер — как и относительно плановой экономики — во время своего политического правления пережил радикализацию либо модификацию многих экономических воззрений. Лапидарная констатация, что Гитлер одобрял частную собственность, оставляет открытым решающий вопрос: какие признаки частной собственности еще остаются в государственной плановой экономике, в которой владелец больше не может свободно распоряжаться использованием своей собственности?

Еще Фридрих Поллок в статье об экономическом порядке национал-социализма, вышедшей в 1941 г., указал на следующее: «Я согласен, что правовой институт частной собственности был сохранен и что многие признаки, характерные для национал-социализма, проявляются, хотя и неявно, и в нетоталитарных странах. Но значит ли это, что функция частной собственности не изменилась? Является ли „увеличение власти немногих групп“ действительно важнейшим результатом происшедшей перемены?[1187]Я полагаю, что она уходит гораздо глубже и должна бы быть описана как разрушение всех существенных признаков частной собственности, кроме одного. Даже самые мощные концерны были лишены права создавать новые отрасли там, где можно ожидать максимальной прибыли, или прекращать производство там, где оно становится нерентабельным. Эти права в полном объеме были переданы господствующим группам. Компромисс между находящимися у власти группами определяет объем и направление производственного процесса; перед таким решением бессильно правооснование собственности, даже если оно проистекает из подавляющего большинства в капитале, не говоря уже о том, кто владеет лишь меньшинством»[1188].

Анализ реальной экономической структуры Третьего рейха не является задачей настоящей работы. Но мысли Поллока могут иметь значение и для анализа отношения Гитлера к частной собственности. Ведь метод Гитлера редко состоял, как известно, в том, чтобы радикально устранить какой-либо институт или учреждение, нужно было так долго подрывать его субстанцию и суть, пока от его первоначального функционального предназначения практически ничего не останется. В качестве аналогии можно заметить, что и Веймарская конституция никогда не упразднялась, но часть за частью подрывалась в своем существе и тем самым практически была отменена.

Эти предварительные соображения должны подвести нас к тому, чтобы подвергнуть вопрос отношения Гитлера к частной собственности подробному анализу, включив при этом и перемену его взглядов в качестве возможности.

В провозглашенной 24 февраля 1920 г. программе из 25 пунктов НСДАП, в написании которой Гитлер принял участие, в пункте 13 говорится: «Мы требуем национализации всех (до сих пор) уже обобществленных (трестов) предприятий». Пункт 17 гласил: «Мы требуем адаптированную к нашим национальным потребностям земельную реформу, создание закона о безвозмездном отчуждении земли для общественных целей. Отмену земельного процента и воспрепятствование любой спекуляции землей». Этот последний пункт был весной 1928 г. по настоянию Гитлера дополнен ограничительной сноской, которая должна была не допустить, чтобы конкурирующие партии в сельскохозяйственных областях могли использовать выдвинутое в этом пункте требование создания закона о безвозмездном отчуждении земли против национал-социалистов[1189]. Пункт 13 программы, сам по себе путано сформулированный (национализация всех уже обобществленных предприятий?!), сначала не играл в программатике Гитлера никакой роли. Правда, 7 августа 1920 г. он потребовал, например, «национализации всех банков и всей финансовой системы»[1190], но в своих речах принципиально высказывался за частную собственность и скептически относился к обобществлению.

В кратких тезисах к речи 25 августа 1920 г. он записал:

В дальнейших тезисах Гитлер, с одной стороны, высказывался за частную экономику, но, с другой стороны, требовал «национализацию полезных ископаемых, искусственных удобрений [и] химических продуктов», при этом, однако, выступая против «социалистических экспериментов полного обобществления»[1191]. Из сообщения о речи Гитлера 25 августа 1920 г. и контекста его тезисов отчетливо реконструируется смысл этих заметок: Гитлер хвалил в речи «национализацию почты и телеграфа», но выступал против «необдуманного обобществления», поскольку это означает только, «что граждане должны платить больше налогов». Германия «шла пионером во всех областях. Что все так хорошо получилось, это заслуга сознания чиновников о необходимости работать на общие интересы. Для воспитания к выполнению обязанностей нужны годы»[1192].

Гитлер одобрял уже произведенное обобществление, например, железных дорог и почты, но считал, что национализация предполагает, в первую очередь, сознательность чиновников и служащих. Но она может быть создана в процессе воспитания, который продлится лет десять. Немедленное «полное обобществление», которому не предшествует такой воспитательный процесс, Гитлер считал «обманом», который приведет лишь к тому, что гражданину придется платить больше налогов.

На собрании НСДАП 26 октября 1920 г. Гитлер критиковал в общем «планы по коммунализации и обобществлению», но добавлял, что к «нужному месту (банки, крупная торговля и т. д.) подступаться не решаются»[1193]. Требование обобществления банков и крупной торговли связано, как мы покажем в следующей главе, с ранними (в значительной степени под влиянием Готтфрида Федера) экономическими воззрениями Гитлера, в соответствии с которыми эксплуатация происходит не в сфере производства, а в сфере обращения.

Немаловажную роль сыграла инсценированная Гитлером в ноябре 1921 г. кампания НСДАП против планов приватизации имперских железных дорог. В составленном Гитлером циркулярном письме к партии 19 ноября 1921 г. говорилось: «В связи с грозящей продажей за бесценок германских железных дорог частному капиталу мы направляем всем местным группам, а также секциям, призыв выступать против этой попытки на собраниях и во время вечерних бесед»[1194]. В тот же день Гитлер написал в информационном листке НСДАП подробный отзыв на эту тему, где, в частности, говорилось: обдумывавшаяся уже несколько месяцев назад «приваткапитали-зация германских железных дорог», «продажа ценнейшего национального имущества», решительно отвергается большой частью народа. «Просветительская работа последнего времени вызвала некоторую внимательность даже далеко вправо, в кругах тупейшей лени мышления, как и влево, в беспредельно подстрекаемых массах». Этот «грабеж германской национальной собственности, его продажа за бесценок» «воспринимается многочисленными так называемыми национальными кругами, и даже народными партиями, к сожалению, как менее опасная», поскольку сам Стиннес участвовал в этом деле. Гитлер выдвигал аргументы против планов приватизации: «Неужели полагают, в конце концов, что нынешний дефицит имперских дорог при переходе в частную собственность будет покрыт новыми владельцами? Разве не совершенно ясно, что этот груз в будущем будет взвален только на налогоплательщика, хотя и в другой форме, через более высокие тарифы и т. д.?» Гитлер призывал всю партию уделить этому вопросу повышенное внимание: «Руководства наших местных групп обязаны на собраниях и во время вечерних бесед неустанно указывать на этот новейший жульнический трюк международного финансового бандитизма, без отдыха и неустанно призывать наш народ к сопротивлению против продажи за бесценок его ценнейшего национального имущества. Массе постоянно нужно вбивать в голову, что уже в течение трех лет не проходит и дня, чтобы так называемая социальная республика не сбывала за бесценок германское национальное имущество, которое так называемое реакционное время за сорок лет трудной бережливой работы создало для германского народа. Национал-социалистическая германская рабочая партия отвергает любую продажу, будь то по частям или полностью, германских железных дорог частному капиталу. Она убеждена, что железные дороги — это только начало, а концом будет потеря последнего остатка германской национальной экономики»[1195]. На собрании 1 июля 1923 г. Гитлер критически заявил: «Вместо обобществления он [марксизм. — Р. Ц.] теперь готов выдать уже обобществленные предприятия, такие как имперские железные дороги, частным спекулянтам»[1196]. 6 июля 1923 г. он заявил: «Пять лет назад кричали: мы хотим полного обобществления, и что из этого вышло? Сегодня собираются превратить в частные компании такие имперские предприятия, как почта и железные дороги»[1197].

В ранних речах Гитлер, правда, высказывался за национализацию земли[1198], но принципиально за частную собственность. 28 июля 1922 г. он критиковал «марксистскую теорию», заявляющую, «что собственность как таковая есть кража, т. е., другими словами, как только отошли от естественной формулы, что только природные богатства могут и должны быть общим достоянием, но то, что человек честно создает и зарабатывает, принадлежит ему, с этого момента и экономическая интеллигенция национальных убеждений также не могла идти со всеми, поскольку должна была сказать себе, что эта теория означала бы полное крушение любой человеческой культуры вообще»[1199]. В написанном Гитлером «Воззвании Отечественного боевого союза» говорится 2 сентября 1923 г.: «Частная собственность признается и поддерживается государством как основа создающего ценности труда. Отчуждение через налоговое законодательство есть злоупотребление государственной властью». К этому добавляется, правда: «Капитал и экономика не имеют право образовывать государство в государстве»[1200].

Положительное отношение Гитлера к частной собственности привело к конфликту внутри НСДАП, когда крыло вокруг братьев Штрассеров в 1926 г. захотело присоединиться к предложенному марксистскими партиями референдуму об экспроприации княжеских династий. Но Гитлеру удалось отстоять свое отрицательное отношение к участию в референдуме на сессии в Бамберге 14 февраля 1926 г. Геббельс, тогда еще сторонник левой фракции Штрассеров, вскоре стал, однако, на позицию Гитлера. В своем дневнике он описывает ее 22 июля 1926 г. так: «Социальный вопрос. Совершенно новые взгляды. Он [Гитлер. — Р. Ц.] все продумал. Его идеал: смешанный коллективизм и индивидуализм. Земля, все, что на ней и под ней, народу. Продукция создающая, индивидуально. Концерны, тресты, готовая продукция, транспорт и т. д. обобществлены»[1201]. Эту мысль Гитлер, по словам Геббельса, повторил и в беседе 22 июля 1926 г.[1202]

Если запись Геббельса правильно передает взгляды Гитлера, то это показывает, что его отношение к частной собственности и обобществлению нельзя свести к простой и распространенной формуле. Следует признать, что Гитлер в принципе поддерживал частную собственность, но, с другой стороны, продолжал взвешивать требуемое уже в программе НСДАП обобществление определенных компаний монополистического капитала. То, что такие мысли не появляются в его официальных речах, вряд ли удивляет. Как мы уже демонстрировали, Гитлер постоянно требовал от своих сотрудников строжайшей секретности экономических планов, так как опасался, что в случае их обнародования он столкнется с массовым сопротивлением промышленности. Если бы, однако, его экономические взгляды исчерпывались открыто проповедуемой им безусловной поддержкой частной собственности, это опасение было бы, вероятно, беспочвенным. Здесь справедливо то, что мы уже излагали в последней главе: в связи с исповедуемой Гитлером секретностью реконструкция его экономических взглядов до 1933 г. чрезвычайно затруднена. Можно, однако, с уверенностью предположить, что Гитлер по-прежнему отвергал идею «полного обобществления»[1203]. Как видно из записок Вагенера, скептическое отношение Гитлера к обобществлению было связано с его социал-дарвинистскими взглядами. Вагенер рассказывает, что Гитлер сказал ему в начале лета 1930 г.: «Рассматривая идею коллективизма, я прихожу, собственно, к тому, что он включает в себя и должен принести с собой уравниловку, которая внутри целого народа означает не что иное, как то, что нам демонстрируется в сумасшедших домах и тюрьмах. Поэтому вся идея обобществления в той форме, в которой ее до сих пор испытывают и требуют, представляется мне ложной, и я прихожу к тому же результату, что и господин Вагенер. В эти вещи надо как-то внести процесс отбора, если хотят прийти к естественному, здоровому, а также удовлетворительному, решению проблемы, процесс отбора для тех, кто вообще должен и имеет право на имущество и на владение предприятием»[1204].

С учетом до сих пор описанного мы все-таки имеем право поверить Отто Штрассеру, хотя его изложение одного спора с Гитлером во многих пунктах ненадежно, когда он рассказывает, что Гитлер 22 мая 1930 г. отклонил всеобщую экспроприацию и отстаивал точку зрения, что «сильное государство» будет в состоянии «не обращая внимание на интерес, руководствоваться исключительно крупными точками зрения». Когда Штрассер перед Гитлером сослался на партийную программу, в которой требовалось обобществление обобществленных предприятий (?!), Гитлер возразил, что это означает не то, «что эти предприятия должны быть обобществлены, а только что они могут быть обобществлены, а именно если они действуют против интересов нации. Пока они этого не делают, было бы просто преступлением разрушать экономику». Гитлер, стало быть, отвергал «полное обобществление», но сохранял за собой возможность угрожать национализацией предприятий, если они не решают без возражений поставленные государством задачи и цели. Для того чтобы избавиться от являющихся результатом капитализма недостатков, не нужны — передает Штрассер мнение Гитлера — ни участие рабочего класса в капитале, ни его участие в принятии решений: «Именно здесь должно вмешиваться сильное государство, заботящееся о том, чтобы производство осуществлялось только в интересах нации. Если в отдельных случаях этого не происходит, тогда государство принимает жесткие меры, тогда оно экспроприирует такое предприятие и управляет им по-государственному»[1205].

Этим Гитлер четко сформулировал свое представление о роли частной собственности и месте предпринимателя в нацистском государстве. После захвата власти это понятие роли предпринимателя было зафиксировано и юридически в Законе о порядке национального труда (20 января 1934 г.)[1206]. По этому закону, руководитель предприятия был «поверенным государства», тем самым обязанным блюсти общее благо народной общности. Эта интерпретация роли предпринимателя в нацистском государстве была важнее, чем гитлеровская формальная гарантия собственности. Ибо, как показала реальность Третьего рейха, особенно в годы войны, это определение имело далеко идущие последствия. Народный суд назначал, например, чрезвычайно жесткие наказания предпринимателям, пренебрегавшим государственными плановыми заданиями[1207].

Еще до захвата власти значительные части предпринимательского сообщества были озабочены тем, что в случае прихода национал-социалистов к власти последуют радикальные меры в сфере экономической политики, следствием которых будет ограничение предпринимательской свободы. Обеспокоены они были прежде всего радикальностью выдвигавшихся НСДАП социально-революционных требований. «В социоэкономических вопросах», пишет Генри Тёрнер в своем исследовании отношений между крупными предпринимателями и национал-социалистами, «НСДАП часто формулировала позиции, которые практически были неотличимы от тех, которые занимали крайне левые»[1208]. Когда речь шла об экономических вопросах, например о налоговом законодательстве, национал-социалисты часто голосовали в рейхстаге вместе с коммунистами и социал-демократами[1209].

«Тенденция вставать по социоэкономическим вопросам на сторону левых»[1210] заставляла многих предпринимателей видеть в НСДАП опасность. Господствовавшая в кругах предпринимателей оценка национал-социалистов нашла выражение, например, в ряде директив, которые Пауль Ройш, основатель влиятельной «Рурладе», в 1929 г. выпустил для издателей контролируемых его фирмой газет. В этих директивах НСДАП представала вместе с коммунистами, социал-демократами и профсоюзами в качестве одного из носителей марксизма, его вредных «идей классовой борьбы» и его «утопистских марксистских целей в области экономической жизни»[1211]. В анализе, появившемся накануне выборов в рейхстаг 1930 г. в журнале союза работодателей, НСДАП критиковалась за ее «агрессивную враждебность к предпринимателям» и содержалось предостережение, что национал-социализм принадлежит к заговорщическим, демагогическим и террористическим элементам современного социализма[1212].

Гитлер неоднократно пытался рассеять понятные сомнения большинства предпринимателей в отношении партии. В такие моменты он заботливо стремился подчеркнуть свое плакатное признание частной собственности. Известным примером является часто цитируемая речь Гитлера перед промышленным клубом в Дюссельдорфе 26 января 1932 г., с которой он, вероятно, связывал надежду подвигнуть предпринимательские круги к поддержке НСДАП[1213].

Недопустимо, конечно, некритично расценивать однозначно определяемую такими целями речь как обнародование его «истинных взглядов», как и нелепо было бы воспринимать каждое высказывание Гитлера в речи на 1 мая как программное высказывание, к которому надо относиться серьезно. Как раз при таком выступлении, когда так однозначно на первом плане стоит целевая обусловленность, прежде всего намерение получить поддержку или хотя бы благосклонность предпринимателей, высказывания Гитлера только с допущениями можно расценивать как воспроизведение его фактических взглядов. Это, однако, не мешает многочисленным авторам рассматривать эту речь как программное высказывание Гитлера. Это происходит, вероятно, потому, что такой подход очень просто подкрепляет образ прислужника капиталистов и лакея монополистического капитала. Как бы то ни было, в речи Гитлер категорически подчеркнул свою поддержку частной собственности, и мы хотим проследить за его аргументацией:

«Вы полагаете, господа, что германская экономика должна быть построена на идее частной собственности. Но такую идею частной собственности вы можете поддерживать только если она имеет логическое обоснование. Эта идея должна извлекать свое этическое обоснование из понимания естественной необходимости. Она не может быть мотивирована только тем, что заявляют: так было до сих пор, и так и должно оставаться дальше. Ведь в периоды крупных государственных перемен, движения народов и изменения мышления учреждения, системы и т. д. не могут оставаться незатронутыми только потому, что они до сих пор существовали в той же форме. Характерным для всех действительно больших революционных эпох человечества является то, что они с невероятной легкостью переступают через такие, освященные только возрастом, формы. Поэтому нужно, чтобы такие унаследованные формы, которые должны сохраниться, были обоснованы так, чтобы на них можно было смотреть как на логичные и правильные. И тут я должен сказать: частная собственность только тогда может быть оправдана морально и этически, если я предположу, что люди трудятся по-разному. Только тогда я могу констатировать: поскольку люди трудятся по-разному, постольку и результаты труда различны. Но если результаты труда людей различны, то целесообразно и управление этими результатами возложить на людей примерно в соответствующем соотношении. Было бы нелогично передавать управление результатом определенной, привязанной к личности, деятельности первому попавшемуся, способному лишь на меньшие результаты, или сообществу, которое уже из-за самого факта, что не оно произвело соответствующую работу, не может быть способно управлять результатом. Тем самым следует признать, что люди в экономическом отношении не во всех областях с самого начала одинаково ценны и значительны. И если это признать, то было бы безумием сказать: ценностные различия, безусловно, существуют в экономической сфере, но не в области политики! Это противоречие — в экономике строить жизнь на идее достижения, ценности личности, тем самым практически на авторитете личности, а в политике этот авторитет личности отрицать и на его место ставить закон больших чисел, демократию».

Анализ гитлеровской аргументации показывает, что для него здесь речь идет не о частной собственности. Он просто следует за взглядами собравшихся перед ним промышленников: «Вы полагаете, господа, что германская экономика должна быть построена на идее частной собственности». Далее Гитлер объясняет, что частную собственность нельзя легитимизировать только ссылкой на то, что она до сих пор была основой экономики и так и должно оставаться. Скорее, частную собственность можно оправдать лишь принципом результата и фактом неравенства человеческих достижений. Это, кстати, довольно существенная для Гитлера мысль, поскольку она — как мы позднее увидим ниже — ведет к тому, чтобы требовать национализации анонимных финансовых компаний, которые, по его мнению, не основаны на разнице в индивидуальных достижениях. Гитлер был, конечно, далек от того, чтобы делать такие выводы перед промышленной публикой. Для него важна совсем не частная собственность, а вывод: если люди неравны в сфере экономики, если здесь действует принцип личности, то и в политической сфере должно быть так же. Весь смысл рассуждений Гитлера заключается не в оправдании частной собственности, а в том, чтобы доказать предпринимателям, исходя из их собственных символов веры и интересов, бессмысленность демократии. В ходе дальнейших рассуждений он рисует страшный призрак коммунизма: «Если же, напротив, утверждается — и, кстати, из экономических кругов, — что в сфере политики не нужны особые способности, а что здесь имеет место абсолютная однообразность достижений, тогда однажды эту же теорию перенесут и на экономику. Аналог политической демократии в экономической сфере — это коммунизм»[1214].

Вот аргументы Гитлера: если — как его предпринимательская публика — признавать частную собственность, нужно сделать вывод и в политической сфере и превратить принцип личности (т. е. у Гитлера в этой связи принцип вождя) в основу политической системы. Если же держаться за демократию, то скоро дело дойдет до переноса действующих там принципов на экономику, но это означает: до ввода коммунизма. По сути, аргументация Гитлера демонстрирует лишь его способность внедряться в мир мыслей его слушателей и, исходя из определенных базовых убеждений его публики, выстроить внутри себя логичную (возможно, только с виду) цепочку мыслей, которая в завершение заканчивается доказательством правильности его политических убеждений.

Гитлер высказывался в пользу частной собственности не только перед предпринимателями, но и в других случаях, например в речи к Закону о наделении чрезвычайными полномочиями 23 марта 1933 г. Однако при этом следует опять-таки учитывать, что эта речь по большей части служила лишь для маскировки его истинных намерений. Если он на одном дыхании обещал не затрагивать самостоятельность земель, уважать права церквей, не стремиться к автаркии и лишь в исключительных случаях прибегать к закону о чрезвычайных полномочиях, то даже его высказывание против «организуемой государством экономической бюрократии» и за «мощнейшую поддержку частной инициативы», а также за «признание собственности»[1215], не особенно убеждает. И в заключительном выступлении на имперском партсъезде 1933 г. Гитлер легитимизировал частную собственность через неравенство достижений людей. Но и в этой речи его интересует не частная собственность, а, как и в выступлении перед Дюссельдорфским промышленным клубом, доказательство отсутствия логики в демократической ситеме[1216].

С другой стороны, Гитлер часто и настоятельно подчеркивал, что распоряжение собственностью ни в коем случае не является частным делом предпринимателя. 9 октября 1934 г. он заявил: «Поэтому особенно богатство имеет не только большую возможность пользоваться благами, но и большие обязательства. Точка зрения, что использование имущества в любом объеме является лишь частным делом отдельного человека, должна в национал-социалистическом государстве подвергнуться тем большей корректировке, что без участия сообщества никакой отдельный человек не мог бы пользоваться таким преимуществом»[1217]. 14 ноября 1940 г. он сказал: «Мы в Германии, притом что я никак не затронул собственность, все же поставили собственности границы, т. е. границу, которая состоит в том, что никакая собственность не может быть использована во вред другому. Мы не позволили, чтобы, например, накопления капитала создавали из прибылей военной промышленности, мы здесь установили границу: 6 из ста, и из этих 6 из ста сначала 50 из ста уходят в виде налогов, а остаток 3 из ста должен быть как-то снова вложен, иначе и его заберут на налоги. А все, что свыше, заранее должно быть вложено в акции и находиться в распоряжении рейха, государства»[1218]. 14 ноября 1940 г. Гитлер заявил, что отдельный человек «не имеет права свободно распоряжаться тем, что должно быть вложено в интересах народной общности. Если он лично распоряжается разумно, это хорошо. Если он распоряжается неразумно, вмешивается национал-социалистическое государство»[1219].

Формальное сохранение частной собственности не было для Гитлера решающим. Если у государства есть безусловное право определять решения собственников средств производства, то формальный правовой институт гарантий собственности значит немного. Так полагал Поллок, когда констатировал «разрушение всех существенных признаков частной собственности, за исключением одного». С того момента, когда собственники средств производства не могут свободно принимать решение о содержании, моменте и объеме своих инвестиций, отменяются — при формальном сохранении гарантий собственности — существенные экономические признаки частной собственности. Мы знаем, что Гитлер в политической и, соответственно, конституционно-правовой сфере предпочитал медленный подрыв наличного права и существующих институтов. В экономической сфере формальный юридический статус собственности был ему совершенно безразличен, если государство имело фактическое право распоряжения средствами производства, а также могло кусок за куском урывать для себя землю.

Во время застольной беседы 3 сентября 1942 г. Гитлер сказал, что земля — «национальная собственность, в конце концов данная отдельному человеку для жизни»[1220]. В своей ранее уже цитированной в другой связи речи перед руководителями военной промышленности в июне 1944 г. Гитлер, правда, высказался — частично потому, что Шпеер просил его об этом, чтобы успокоить предпринимателей, — за частную собственность на средства производства, однако заметил, вводя ограничение: «Правда — и тут мы отличаемся от либерального государства… все работы высокоразвитых отдельных персон должны быть в рамках пользы для всех… либеральное государство стоит на следующей точке зрения: все хорошо, что идет на пользу и полезно индивидууму, отдельному человеку, даже с риском, что это вредно для сообщества. Национал-социалистическое государство имеет, напротив, идею [sic] или отстаивает, напротив, вывод, что сама по себе сила в индивидууме, но что дело индивидуума, творческая деятельность индивидуума должна быть в смысле пользы сообщества. Высшее достижение отдельного человека, скорректированное общим интересом сообщества, которое в конце концов должно прикрывать и защищать отдельного человека своим влиянием и своими действиями в тяжелейшей операции, т. е. в войне. Тут разумно и само собой разумеется, что достижение отдельного человека взвешивается в той мере, в какой это достижение идет на благо сообщества. Эта модификация идеи частной собственности ни в коей мере не есть ограничение индивидуального, индивидуальной способности, идеальной творческой силы, трудолюбия и т. д., а, напротив, она дает индивидууму огромные возможности для развития. При этом она ставит лишь одно условие, что развитие не должно протекать не на пользу сообщества, т. е. надо всем стоит в конечном итоге весь общий интерес»[1221].

Все эти высказывания Гитлера имеют одно общее: они «модифицируют» — как он выразился — идею частной собственности. В чем состоит эта «модификация»? Гитлер признает частную собственность только в той мере, в какой она применяется по принципу «общая польза выше индивидуальной», т. е. конкретно: поскольку она используется в рамках заданных государством целей. Для Гитлера принцип «общая польза выше индивидуальной» означает, что государство имеет право в любой момент принимать решение о виде, объеме и моменте использования собственности, если это необходимо в интересах всех, и этот конкретный интерес, конечно, формулируется государством. Тем самым отменяются некоторые решающие сущностные признаки частной собственности. В тот момент, когда юридическое правооснование собственности отделяется от права распоряжения, т. е. частник не может больше свободно принимать решение о виде, объеме и моменте осуществления необходимых инвестиций, отменяются существенные признаки определения частной собственности при формальном продолжении существования юридического института. На поверхности экономических отношений это может выглядеть иначе, поскольку в качестве существа категории берется юридическое правооснование, а не существенная экономическая определенность формы.

Это одна из — и, возможно, самая важная — сторона отношения Гитлера к частной собственности. К этому, однако, добавляется, что он хвалил определенные обобществленные сферы экономики, например железные дороги, в качестве образцовых и приводил как пример того, что рациональное хозяйствование возможно не только на основе частной собственности. В речи по случаю 100-летия германских железных дорог он заявил, что нужно «видеть в железных дорогах, как они развились в Германии, первое очень большое социалистическое предприятие, в отличие от точек зрения представителей чисто капиталистических отдельных интересов. Это видно, во-первых, по организации самого железнодорожного сообщения. Железнодорожная сеть по своей внутренней сути есть по духу социалистическая и по замыслу социалистическая. Своеобразие этой компании заключается в том, что во главе угла стоит не вопрос прибыли, а удовлетворение потребности в сообщении». То есть железнодорожные линии прокладываются и там, где они сами по себе нерентабельны, но существует потребность в связи. Гитлер видел суть управляемой по социалистическим принципам компании в том, что максимизация прибыли не должна быть определяющей для решения об инвестициях. Дальнейшие рассуждения в его речи на торжественном мероприятии по случаю 100-летия германских железных дорог имеют заголовок «Предостережение»: «И во-вторых, мы видим социалистический характер имперских железных дорог еще и в чем-то ином. Они представляют собой предостережение по адресу исключительных претензий частнокапиталистической доктрины. Они суть живое доказательство, что вполне можно управлять общественной компанией без частнокапиталистических тенденций и без частнокапиталистического руководства. Ибо нельзя забывать: германские железные дороги — крупнейшая экономическая компания, крупнейший заказчик, какой только существует на свете. Германские имперские железные дороги могли бы выдержать сравнение с построенными по чисто частнокапиталистическому принципу железнодорожными компаниями. <…> Мы видим бесконечные успехи развития капиталистической экономики прошлого столетия, но в имперских железных дорогах мы видим в то же время убедительное доказательство, что точно так же возможно в качестве примера создать образцовое предприятие и на другой основе». И внутренняя организация имперских железных дорог доказывает их социалистический характер и блестяще опровергает ошибочное мнение, что «руководство крупной экономической компанией вообще немыслимо без частнокапиталистических тенденций». Имперские железные дороги демонстрируют на практике, что воззрение, ставящее общее благо над индивидуальным, вполне реализуемо. Он знает, продолжает Гитлер, «что ничто в мире не получается одним махом, что всему нужно время на развитие. Но я убежден, что такое развитие мыслимо, и наша задача заключается в том, чтобы повсюду стремиться к такому развитию»[1222].

Речь Гитлера чрезвычайно интересна с разных точек зрения. Прежде всего, мы видим, что он вовсе не был в целом противником национализации. Гитлер видел в базирующемся на частной собственности экономическом порядке явно не лучшую и не единственную возможность хозяйствования, а прямо-таки «предостерегал» от этой «доктрины». 100-летний юбилей железных дорог не был для него, конечно, важным событием, он лишь воспользовался им как поводом для того, чтобы высказать критику капиталистической системы. Интересен также момент произнесения речи, а именно рубеж 1935/36 гг. В последнем разделе, описывая отношение Гитлера к рынку и плану, мы пришли к выводу, что около 1935 г. он, очевидно, частично модифицировал или развил свой взгляд на экономику. Его критика системы рыночной экономики была более наступательной, принципиальной и отчетливой, чем в предыдущие годы, и он становился все более убежденным сторонником государственной плановой экономики. Параллельно менялось, очевидно, и его отношение к частной собственности и к вопросу обобществления. Более редкими становятся обычные в предыдущие годы плакатные заверения, что он стоит на почве рыночной экономики, более частыми — указания на пределы свободного распоряжения собственностью, его угрозы возможной национализации и его соображения в узком кругу об обобществлении целых отраслей экономики.

Вспомним еще раз процитированные в предыдущей главе угрозы Гитлера: «Министерство экономики должно ставить задачи национальной экономики, а частная экономика должна их решать. Но если частная экономика полагает, что она на это неспособна, тогда национал-социалистическое государство сумеет собственными силами решить эту задачу. <…> Германская экономика или поймет новые экономические задачи, или окажется неспособной продолжать свое существование в этот современный период, когда советское государство создает гигантский план. Но тогда погибнет не Германия, погибнут максимум несколько экономистов»[1223] — такова довольно неприкрытая угроза в памятной записке к Четырехлетнему плану 1936 г.

17 декабря 1936 г. Гитлер выступал с речью перед промышленниками, которая, по словам Луиса Лохнера (бывший сотрудник, а позднее глава бюро Ассошиэйтед Пресс в Берлине), показала, как он «на самом деле оценивал мир экономики и как намеревался с ним обращаться, если не видел никаких тактических препятствий». Выступление походило на ультимативное требование осваивать все, даже самые бедные, сырьевые месторождения родины без учета соображений рентабельности. Он еще раз даст промышленности шанс по собственной инициативе заставить течь те естественные вспомогательные источники внутри страны, чье использование до сих пор считали не стоящими, — иначе! «Слова „невозможно“ здесь нет!» — крикнул он собравшимся прерывающимся голосом: «Я больше не буду терпеть капиталистическую практику, когда достают лицензии на полезные ископаемые, а потом оставляют их неиспользованными, потому что их разработка представляется нерентабельной. При необходимости я дам государству конфисковать такие месторождения, чтобы довести их до соответствующего использования». Его манера речи в этот день напоминала, по словам Лохнера, «пребывавшего в плохом настроении контролера дорожных работ, отчитывающего рабочих своей колонны из-за невыполнения плана»[1224].

Если уж Гитлер говорил в таком грубом тоне перед промышленниками, то в узком кругу его отношение к предпринимательству было и вовсе неприкрашенным. Геббельс написал 16 марта 1937 г. в дневнике: «В обед у фюрера. Много народа за столом: мощно против так называемых руководителей экономики. Они не имеют понятия о настоящей экономической науке. Они глупы, эгоистичны, не национальны и до тупости чванливы. Им хотелось бы саботировать Четырехлетний план только от трусости и лености мышления. Но им придется»[1225]. На следующий день Геббельс снова записал в дневнике: «Фюрер мощно выступает против промышленных баронов, которые все еще упражняются в тихой сдержанности относительно Четырехлетнего плана»[1226]. 8 сентября 1937 г. Геббельс резюмирует рассуждения Гитлера на партсъезде: «…сильно против экономического самоуправства. Горе частной промышленности, если она не отобьется. Четырехлетний план будет реализован»[1227].

В мае 1937 г. Гитлер заявил: «Я, например, говорю германской промышленности: „Вы должны сейчас сделать то-то и то-то“. Потом я возвращаюсь к этому в Четырехлетнем плане. Если германская экономика ответит мне: „Мы этого не можем“, тогда я ей скажу: „Хорошо, тогда я это возьму на себя, но это должно быть сделано“. Если же экономика скажет: „Мы это сделаем“, то я буду очень рад, что мне не надо брать это на себя»[1228].

Эти угрозы будут понятны только в связи с разворачивавшимся в этот момент конфликтом между предпринимателями чугуно- и сталелитейной промышленности и национал-социалистическим государством и, соответственно, органами Четырехлетнего плана. В соответствии с принципами Четырехлетнего плана двумя главными проблемами были увеличение мощности печей и добычи железной руды. Увеличение мощности чугуно- и сталелитейной промышленности натолкнулось, однако, на мощное сопротивление предпринимателей. Большие сомнения промышленников были связаны с опасением, что дальнейшее освоение месторождений бедных железом германских руд неэкономично и отрицательно скажется на конкурентоспособности германской промышленности за рубежом и экспорте продукции чугуна и стали. Кроме того, существовало опасение, что слишком большое увеличение мощности печей вызовет трудности со сбытом, когда бум военной промышленности спадет[1229]. После заседания с виднейшими представителями германской чугуно- и сталелитейной промышленности 17 марта 1937 г. показалось, что предприниматели готовы следовать указаниям Гитлера либо Геринга. Фактически же, несмотря на их согласие, в последующие месяцы в промышленности не произошло ничего, что указывало бы на форсированное увеличение рудной базы. После этого Геринг на заседании органов Четырехлетнего план, министерства экономики и железорудной промышленности 16 июня 1937 г. упрекнул промышленность в том, что она по-прежнему противится переработке германских руд. Одновременно он объявил о строительстве нового завода, но оставил открытым вопрос, будет ли за него отвечать государство или частная экономика. Подобно Гитлеру, он также пригрозил предпринимателям: «Уже давно было бы необходимо развивать германские руды, там, где этого не происходит, мы отберем у вас руду и будем все делать сами»[1230].

Что такие высказывания Гитлера и Геринга не были пустыми угрозами, предпринимателям стало ясно не позднее 23 июля 1937 г., когда Геринг объявил представителям промышленности о создании АО горнорудной и чугунолитейной промышленности «Герман Геринг». Этот неожиданный ход Геринга вызвал изрядное замешательство среди промышленников. В то время как часть их по-прежнему пыталась проводить курс, независимый от претензий Геринга, другие предприниматели были готовы к сотрудничеству под впечатлением «свершившихся фактов» и из опасения дальнейших мер. «Несмотря на этот результат», резюмирует Петцина, «спор остается достаточно показательным, поскольку ясно демонстрирует, что интересы частной промышленности не совпадали автоматически с интересами режима, и в случае конфликта режим не побоится реализовать свои цели и вопреки сопротивлению части тяжелой промышленности»[1231].

Развитие событий, начавшееся неоднократными угрозами Гитлера и Геринга, привело в конце концов к постройке «Рейхсверке Герман Геринг», на которых в 1940 г. было занято уже 600 000 человек. Завод в Зальцгиттере стал в итоге крупнейшим в Европе. Национал-социалистическое государство продемонстрировало таким образом, что серьезно относится к часто провозглашаемому лозунгу «примата политики» и не остановится перед тем, чтобы в областях, где частная экономика противится выполнению государственных директив, начать действовать самостоятельно и строить государственные предприятия.

Действия в случае с добычей руды и чугунолитейной промышленностью приобрело значение прецедента для деятельности национал-социалистического государства. В будущем — таким должен был быть расчет Гитлера — частные предприниматели будут готовы из страха перед другими подобными мерами скорее и без обременительного сопротивления следовать директивам, установленным государственным планированием.

В таких условиях «полное обобществление», к которому Гитлер по-прежнему относился скептически, конечно, было не нужно. С другой стороны, он заметил в уже цитированной речи 20 мая 1937 г., что «есть области, где я могу сказать, что они созрели для обобществления. Это области, где мне не нужна конкуренция, где ее и нет, где вообще время изобретений прошло и где я прежде всего в течение многих десятилетий медленно получу усердное чиновничество, прежде всего там, где нет конкуренции, например на транспорте и т. д.»[1232] Гитлер выступал, следовательно, за обобществление некоторых отраслей экономики, но при определенных условиях и предпосылках. По-прежнему — и это становится ясно из только что процитированной речи — сомнения Гитлера относительно «полного обобществления» вытекали из его социал-дарвинистских воззрений, которые он переносил и на экономическую жизнь. Страх, что всеобщее обобществление устранит движущую силу конкуренции и тем самым одну из причин экономического прогресса, заставлял его и дальше занимать позицию против всеохватывающей национализации всех средств производства[1233].

Гитлер продолжал придерживаться своей тактики: сначала попытаться «заполучить» частную экономику для реализации своих проектов и, если не удавалось ее «убедить», дело — как он часто выражался — брать в свои руки, т. е. реализовывать с помощью создания государственных компаний. Другой пример, кроме создания заводов «Герман Геринг», — основание завода «Фольксваген» с помощью ДАФ. Этому также предшествовала ожесточенная борьба с промышленностью. Гитлер видел в автомобиле средство передвижения будущего, но только при условии, что удастся производить дешевый и, таким образом, доступный для широкой массы «народный автомобиль». Поэтому он сразу загорелся идеей конструктора Фердинанда Порше сконструировать такой автомобиль, но поставил условием значительное снижение конечной цены (которую Порше, сильно ужавшись, определил в 1550 рейхсмарок): «Должно быть возможным, — объяснил он конструктору, — подарить немецкому народу автомобиль, стоящий не больше, чем раньше средний мотоцикл»[1234]. Этот замысел был вполне реализуем как технически, так и экономически, но натолкнулся на отрицательную позицию частной экономики. Компании автомобильной промышленности саботировали проект с самого начала, поскольку опасались, что вырастят себе конкурента и поставят под угрозу сбыт существующих — более дорогих — моделей. С 1934 по 1938 г. действовавший по поручению Гитлера конструктор Порше «вел со всей германской автомобильной промышленностью тайную подпольную борьбу»[1235].

В разных речах, особенно на ежегодных автомобильных выставках, Гитлер критиковал германскую промышленность, не осознавшую, что автомобиль, если он действительно собирается стать транспортным средством будущего, должен быть не люксовым объектом для немногих, а доступным для широкой массы предметом потребления. Когда Гитлер наконец увидел, что ему не удалось «убедить» частных предпринимателей, он в рамках Четырехлетнего плана назначил «генерального уполномоченного» по автомобильному транспорту и основал завод «Фольксваген», который теперь, под руководством ДАФ, занялся реализацией проекта. На Международной автомобильной и мотоциклетной выставке 17 февраля 1939 г. Гитлер объявил, что пришел к выводу, «что в конце концов промышленность по собственной инициативе не может прийти к такой организации производства. Поэтому я решил для реализации всех этих задач назначить в лице полковника фон Шелля генерального уполномоченного, который в рамках Четырехлетнего плана будет издавать обязательные к исполнению всеми органами распоряжения»[1236]. В своей биографии Порше Квинт пишет: «То, что „Фольксваген“ стал автомобилем КДФ, что, в конце концов, Трудовой фронт в одиночку взял на себя строительство и финансирование завода и тем самым патронаж над всем автомобилем, что партайгеноссе Лей, чертовски мало понимавший в автомобилях, стал патроном этого авто, а его помощник д-р Лафференц с этого момента играл решающую роль во всем планировании, т. е. что государство в такой радикальной форме завладело идеей „Фольксвагена“, — все это результат трех с половиной лет интенсивных усилий поставить на колеса фольксваген с помощью германской автомобильной промышленности, которая через свой имперский союз pro forma — поскольку инициатива исходила от Гитлера, фюрера государства, и невозможно было открыто сказать нет — это приветствовала и поддерживала, но на самом деле по мере сил стремилась помешать»[1237].

Конфликты с частнокапиталистическим предпринимательством, которые мы подробно описали на примере споров с черной металлургией и автомобильной промышленностью, вели к усиливавшейся радикализации позиции Гитлера. В связи с разговором с Геббельсом о проблеме увеличения производительности предприятий Гитлер объяснил 14 февраля 1942 г., «что тут надо действовать непреклонно, что весь производственный процесс надо подвергнуть новой проверке и что предприниматели, не желающие подчиняться данным нами инструкциям, должны терять свои предприятия без учета того, что они при этом погибнут экономически»[1238].

По-прежнему оставаясь — по названным причинам — противником «полного обобществления», Гитлер, однако, больше не исключал национализацию важных отраслей промышленности, например «анонимных акционерных обществ», энергетики и других ключевых отраслей промышленности. 24 марта 1942 г. он заявил за столом: «Частную собственность как отдельное имущество обязательно надо защищать! Когда кто-то вкладывает часть результата своего труда в семейное имущество, то это нечто естественное и здоровое. Если это имущество состоит из фабрики, то эта фабрика — если семья происходит из здорового корня, наверняка лучше управляется одним из членов семьи и тем самым успешнее для всей народной общности, чем государственным чиновником. Поэтому он, Гитлер, решительно выступает за сохранение частной промышленности. Но так же решительно он против анонимного частного владения акцией. Не делая для этого ничего, акционер получает больше дивидендов, если рабочие акционерного общества прилежны, а не ленивы, или если во главе предприятия стоит гениальный инженер, или если спекулянт ведет дела акционерного общества. Если акционер настолько хитер, что анонимно участвует в нескольких акционерных обществах, то он извлекает чисто спекулятивную прибыль, не опасаясь потерь, которые он в ином случае не смог бы компенсировать. Он, Гитлер, всегда отвергал и боролся с этими спекулятивными доходами, получаемыми без труда. Если такие доходы кому-то и причитаются, то только всему народу, поскольку рабочие и инженеры, зарабатывающие эти повышенные доходы акционерного общества, иначе не получали бы зарплату, соответствующую их трудовому вкладу. Анонимные общества с привлекаемым капиталом должны поэтому быть отданы в руки государства, которое может выпускать государственные ценные бумаги с единообразной выплатой и определенным государственным процентом для тех, кто ищет экономичное вложение для своих сбережений»[1239].

Выводы, которые здесь делает Гитлер, по сути дела логично вытекают из его рассуждений в речи перед Дюссельдорфским промышленным клубом в 1932 г., разве что он, во-первых, счел бы неуместным делать эти выводы перед предпринимательской публикой и, во-вторых, возможно и сам еще не был готов додумать следствия из его посылок до конца. Вспомним: тогда Гитлер решительно отвергал легитимацию частной собственности ссылкой на то, что она всегда уже существовала. Единственная легитимация, которую он допускал, это результаты либо неравенство результатов. Рассуждения во время застольных бесед почти ровно 10 лет спустя суть лишь логические выводы из этой аргументации. Ведь тот, кто стрижет купоны, рантье, т. е. акционер, не может связать свою прибыль с личной работой на компанию, в которой он участвует. Иначе обстоит дело в семейном предприятии, где, хотя бы на поверхности, прибыль владельца выглядит наградой за его работу и готовность рисковать. Но вся тенденция современного капитализма ведет к крупным акционерным обществам и прочь от маленького семейного предприятия. Наступает растущее разделение между владельцами средств производства и теми, кто их использует. Этот феномен марксистско-ленинистская экономическая теория называет «паразитическим капитализмом». Н. Бухарин пишет, например: «Этот слой буржуазии является явно паразитическим; он развивает такие психические черты, которые роднят его с загнивающей аристократией в конце „старого порядка“ и верхушкой финансовой аристократии того же периода. Самой характерной чертой этого слоя, резко отделяющей его как от пролетариата, так и от буржуазии другого типа, является, как мы уже видели, ее отчуждение от экономической жизни: она не участвует непосредственно ни в производственной деятельности, ни в торговле: ее представители часто даже купоны стригут не сами»[1240]. Именно этот слой, в отличие от «буржуазии другого типа», имеет в виду и Гитлер, когда критикует анонимные акционерные общества и выступает против «дающегося без труда спекулятивного дохода», исключающего всякий экономический риск.

Существенны, однако, не эта критика Гитлера, а выводы, которые он делает. Теоретически возможны два. Один: назад к частному семейному предприятию, расчленение больших монополий, восстановление свободной конкуренции. Это, правда, только кажущаяся альтернатива, поскольку восстанавливает то состояние, которое с внутренней необходимостью ведет через процесс концентрации и централизации капитала опять к крупным монополиям и анонимным акционерным обществам. Этот вывод марксистская экономическая теория называет реакционной мелкобуржуазной критикой современного монополистического капитализма, в то время как «социалистическая альтернатива», естественно, гласит: национализировать крупные компании, т. е. перевести в государственную собственность.

Но именно этот вывод однозначно делает Гитлер, когда говорит, что «анонимные акционерные общества должны быть отданы в руки государства». Однако Гитлер шел гораздо дальше и требовал национализации энергетики. В только что процитированном монологе он рассуждает: «Энергетическая монополия принадлежит государству, которое выпускает государственные ценные бумаги и тем самым может заинтересовать людей в своей монопольной компании и поэтому прежде всего в себе самом. <…> То, что касается энергетики, касается и управления другими жизненно важными видами сырья: нефти, угля, железной руды, а также гидроресурсов. В этой части капиталистические компании должны быть устранены.

Подведем итоги сказанному. Гитлер выступал за обобществление следующих компаний:

• крупные акционерные общества

• энергетика

• все другие отрасли экономики, производящие «жизненно важное сырье», например железорудная промышленность.

В ходе дальнейших рассуждений Гитлер заявил, что он «уже в юности занимался проблемой капиталистического монопольного предприятия», критиковал «нечистые методы ведения дел в анонимных компаниях» и резко выступал против переплетения политических и экономических интересов[1241].

На следующий день, 25 марта 1942 г., Гитлер вновь обратился к этому комплексу вопросов. Он подчеркнул, что «и монополии, и тем самым монопольные прибыли рейх должен оставить в своих руках [имеются в виду монопольные прибыли в оккупированных восточных областях. — Р. Ц.]. Совершенно непонятно, как уже подумали о том, чтобы передать табачную монополию в оккупированных восточных областях господину Реемтсма (Филипп Реемтсма, табачный промышленник в Гамбурге); фюрер немедленно это запретил и подчеркнул, что табачная монополия с самого начала может принадлежать только рейху. Кстати, и в рейхе, как он, фюрер, уже давно требует, как можно скорее нужно ввести табачную монополию. По тем же причинам по ту сторону [т. е. в оккупированных восточных областях. — Р. Ц.] большая часть сельскохозяйственного имущества должна, как и раньше, остаться государственной собственностью, чтобы и прибыли от сельскохозяйственных доходов этого гигантского государственного имущества шли на пользу государству и для покрытия военных долгов. Независимо от этого необходимые излишки сельскохозяйственной продукции могут быть получены только в крупных хозяйствах»[1242].

Эти высказывания о запланированной организации экономики в оккупированных восточных областях особенно важны по следующим причинам: как мы покажем в следующем разделе (V), завоевываемое жизненное пространство на востоке было для Гитлера в первую очередь источником сырья и рынков сбыта, а не должно было служить исключительно для заселения крестьянами, как до сих пор предполагали исследователи. Этот вывод мог бы, однако, привести к недоразумению, согласно которому Гитлер начал войну с Россией с целью империалистической экспансии на службе монополистического капитала. Правильно как раз обратное, поскольку Гитлер, как доказывают только что процитированные высказывания, был за то, чтобы организация экономики на востоке с самого начала являлась делом государства.

Требуя, с одной стороны, национализации значительных частей германской промышленности, он, с другой стороны, испытывал опять-таки сомнения из-за вытекающей отсюда сверхцентрализации. Как мы покажем в параграфе VI.3.г, он критически относился к любой сверхцентрализации. При этом он оказывался в плену противоречия, потому что поддерживаемому им государственному руководству экономикой, а также тоталитарной политической системе как раз присущи централистские тенденции.

Это противоречие выражалось у Гитлера в известной непоследовательности, когда он 26 июля 1942 г. сказал за столом, что реорганизация энергетики не должна проходить «ни в форме государственного социализма, ни с централистской тенденцией». «В нацистском государстве», продолжал Гитлер, «государственная администрация естественным образом вмешивается в интересы отдельного человека, если это необходимо для общества. Нацистское государство может поэтому предоставить частной инициативе гораздо больше свободы, поскольку государство оставляет за собой право вмешаться в любой момент. Государство не должно, однако, брать в свои руки частную экономику; это привело бы к ужасающему засилью чиновников и тем самым к закостенению соответствующих сфер. Нацистское государство, напротив, должно поддерживать частную инициативу, насколько это возможно. В соответствии с этим он — начальство — представляет себе следующее положение: в принципе в будущем каждый крестьянин, имеющий подходящие условия, должен завести себе ветряной двигатель. Если крестьянский двор находится у ручья, тогда двор должен иметь возможность без проблем подключиться к ручью, чтобы производить для себя необходимую электроэнергию. Монополии определенных компаний, которые сегодня в значительной степени сдерживают частную инициативу отдельного соотечественника в области производства энергии, в принципе должны рухнуть. Кроме того, для коммун должно быть без проблем возможно самостоятельно производить электроэнергию, будь то с помощью угля или находящихся в их распоряжении гидроресурсов. Государственная администрация должна бы только радоваться, если отдельная деревня или отдельная городская коммуна сами обеспечивают себя энергией. Органы самоуправления провинций также должны сами позаботиться о производстве электроэнергии, где есть такая возможность. Чрезвычайно нежелательно, чтобы все малые и средние электростанции по возможности эксплуатировались рейхом, а не коммунами или органами самоуправления провинций. Кроме того, в будущем вполне должно быть возможно, чтобы владелец мельницы производил электроэнергию для себя и своей коммуны. Сама государственная администрация должна взять на себя те крупные предприятия водо- и энергоснабжения, которые необходимы для объединенных энергосистем». Гитлер заявил далее, что у него большие сомнения относительно централизма, который планирует Шпеер. В политической и экономической сфере «любой централизм, так уж сложилось, душит инициативы вокруг в стране». Главное, «чтобы энергетика была удалена от спекуляций частной экономики. В остальном нужно разрешить отдельному владельцу мельницы или отдельной фабрике собственное производство электроэнергии и, кроме того, позволить отдавать другим потребителям излишнюю энергию, которая им самим не нужна»[1243].

Эти рассуждения Гитлера, связанные со сделанными ранее предложениями специалиста по энергетической политике и нацистского экономического теоретика д-р-инж. Лавачека[1244], явно частично противоречат высказанным Гитлером за несколько месяцев до этого соображениям, направленным на национализацию всей энергетики[1245].

Мы можем зафиксировать у Гитлера две альтернативные концепции, которые наверняка можно было бы дополнить, но которые все-таки являются выражением того факта, что он до последних лет своей жизни был в плену принципиального противоречия: с одной стороны, он был яростным представителем идеи «примата политики», или — как он выражался — «вторичной роли экономики». Одним из средств реализации примата политики было как раз обобществление широких сфер экономики. С другой стороны, у Гитлера сохранялся скепсис в отношении полного обобществления. Этот скепсис вытекает из другой аксиомы его мировоззрения: как социал-дарви-нист, он ценил принцип конкуренции как движущую силу экономического прогресса и роста и опасался, что «полное обобществление» может привести к бюрократизации, сверхцентрализации и удушению частной и коммунальной инициативы. На этом основано часто подчеркиваемое — особенно в речах до 1935 г. — признание частной собственности. Правда, принцип частной собственности пережил у Гитлера существенную модификацию, поскольку он отвергал неограниченную власть владельцев в отношении вида, объема и времени осуществления инвестиций.

Подобно тому как мы констатируем, начиная с 1935 г., а особенно с 1941–1942 гг., что Гитлер все принципиальнее и резче критиковал систему рыночной экономики и становился убежденным сторонником государственного руководства экономикой, так же мы можем зафиксировать — это результат настоящего раздела — тенденцию его большей открытости в отношении концепций обобществления.

Война была, разумеется, неподходящим моментом для реализации столь радикальных концепций обобществления, какие разрабатывал Гитлер во время застольных бесед, например в марте 1942 г. В этом отдавали себе отчет и Гитлер, и ведущие национал-социалисты, которым и так уже с трудом удавалось унимать страхи предпринимателей по поводу обобществления. Одна из записей Гиммлера от 21 октября 1942 г. гласит, что «во время войны» (!) «основательное изменение нашей тотально капиталистической экономики невозможно». Каждый, кто на нее «нападет», навлек бы на себя травлю[1246]. Ситуации войны — самый плохой момент для провокации внутриполитических конфликтов прежде всего с теми группами, от которых зависело функционирование военной экономики. Одновременно именно гиммлеровские СС пытались создать предпосылки для радикального переструктурирования экономического порядка и оттеснения частного капитализма за счет форсированного строительства предприятий СС, объединенных в гигантский концерн «Deutsche Wirtschaftsbetriebe GmbH».

В подготовленном одним гауптштурмфюрером СС в июле 1944 г. докладе на вопрос: «Зачем СС занимаются экономикой?» дается следующий ответ: «Этот вопрос задают особенно те круги, которые думают чисто капиталистически и без удовольствия наблюдают, что возникают предприятия, которые являются государственными или по меньшей мере носят характер государственных. Время либеральной экономической системы требует примата экономики, т. е. сначала экономика, потом государство. Национал-социализм встает, напротив, на другую точку зрения: государство приказывает экономике, не государство для экономики, а экономика для государства»[1247].

Отсюда ясно, до какой степени программные высказывания Гитлера становятся и на нижнем уровне лейтмотивом практической политики. От создания максимально возможного крупного СС-концерна ожидалось, по мнению Энно Георга, что на этой основе после войны можно будет в еще большей степени, чем до сих пор, перестроить экономику рейха в направлении еще более жестко организованной «государственной командной экономики». «Вряд ли можно сомневаться, что при продолжительном существовании национал-социалистического господства процесс расширения экономических компаний СС был бы продолжен. Многочисленные проекты, которыми собирались заняться после войны, содержатся в документах. Из-за такого развития система частной экономики, формами и правовыми нормами которой оппортунистически пользовались СС, подрывалась бы чем дальше, тем больше. Растущая аккумуляция СС-экономики уже открыла путь к функциональному и структурному изменению важных сфер германской экономики»[1248]. Реальное развитие навсегда вело — под лозунгом «государство приказывает экономике» — к оттеснению частного капитализма, и Гитлер приветствовал эту тенденцию.

Наше исследование показало, что огульный тезис, согласно которому Гитлер был убежденным сторонником частной собственности и противником обобществления, в таком виде несостоятелен, поскольку скрывает противоречия — и развитие — его экономических воззрений. Гитлер размышлял над экономическими вопросами гораздо дифференцированнее, чем до сих пор предполагалось. Он искал систему, которая связывала преимущества частной инициативы и экономической конкуренции с преимуществами государственного управления экономикой, включая возможности обобществления определенных отраслей экономики.

7. Гитлеровская «критика капитализма» в ранних речах

В предыдущих главах ясно показано, что Гитлер был критиком капиталистической системы, хотя и вполне ценил некоторые ее преимущества, прежде всего принцип конкуренции. Наше исследование показало, что эта критика обосновывалась рационально, притом что с понятием «рациональность» необязательно должна быть связана положительная оценка, поскольку она может служить, как в системе Третьего рейха, в конечном итоге человеконенавистническим целям. Гитлеровская критика вызывалась, во-первых, противоречием между частными интересами прибыли и интересами государства, которые были для него тождественны запросам «народной общности». Его требование «примата политики» было направлено против доминирования частнокапиталистических интересов прибыли и включало в конечном итоге как требование замены рыночной экономики экономикой плановой, так и возможность обобществления определенных частей экономики, если противоречие между отдельными частными интересами и интересами «народной общности» не могло разрешиться иначе. Во-вторых, Гитлер критиковал тот феномен, который в марксистской политэкономии именуется «анархией производства», т. е. он выводил из противоречия между рациональностью отдельного предприятия и бесплановостью всей экономики требование активного экономического планирования государством.

Мы еще раз свели вместе эти два ключевых пункта его критики, чтобы показать, как сильно отличается «критика капитализма» в его ранних речах от его позднейших воззрений. Ведь в то время как позднюю критику капитализма Гитлером, соглашайся с ней или нет, вполне можно назвать рационально обоснованной, это вряд ли в той же мере можно сказать о его ранних экономических взглядах. В то же время они не лишены «теоретической» основы, поскольку находились под решающим влиянием сформулированной инженером Готтфридом Федером теории «процентного рабства». Хотя эта теория претендовала на то, чтобы быть антикапиталистической, она одновременно — как мы покажем — была диаметрально противоположна марксистской экономической теории, чего о поздних экономических воззрениях Гитлера в такой форме сказать нельзя.

В своей программной речи на тему «Почему мы антисемиты?» Гитлер представил 13 августа 1920 г. свои взгляды, которые мы сначала хотим процитировать подробно. Он заявил, что национал-социалистов упрекают в том, что они борются не с промышленным капиталом, а только с биржевым и ссудным капиталом. Но с промышленным капиталом никак невозможно бороться. «Что такое промышленный капитал? Это фактор постепенно меняющейся величины, только относительное понятие. Что он когда-то собой представлял: игла, нить, мастерская и несколько грошей, которые были у портного в Нюрнберге в XIII веке. Это была сумма того, что ему было нужно для работы, т. е. инструмент, мастерская и определенная сумма, чтобы он мог прожить определенное время. Постепенно из маленькой мастерской возникла большая фабрика, и мы видим практически то же самое: из в свое время маленькой ткацкой рамки возник ручной ткацкий станок и механический ткацкий станок, но последний — такой же инструмент, как когда-то ткацкий станок самого примитивного вида. А мастерская, когда-то маленькая комнатушка, комната, стала большой фабрикой. Но мастерская и инструмент, машина и фабрика сами по себе есть не ценность, которая сама производит ценность, а только средство для цели, создающее ценность, когда ими работают. То, что создает ценность, — это работа, а маленький грош, который тогда, может быть, имел мелкий мастер-ремесленник, чтобы пережить трудные времена, увеличился в десятки, в сотни раз и сегодня стоит опять перед нами — только теперь мы называем его капиталом для продолжения существования предприятия в плохие времена, т. е. оборотным капиталом. Тут я хочу кое-что подчеркнуть! Инструмент, мастерская, машина или фабрика и оборотный капитал, т. е. промышленный капитал, вы вообще не можете с ним бороться. Это первый большой обман, который совершается с нашим народом, и его совершают, чтобы отвлечь от настоящей борьбы, оторвать от капитала, против которого следует и нужно бороться: против ссудного и биржевого капитала»[1249].

Реконструируем для начала понятие капитала у Гитлера. Капитал он определяет как «инструмент, мастерскую, машину или фабрику и оборотный капитал». С точки зрения «буржуазного» учения о национальной экономике, это совсем не обязательно неверно, поскольку и оно определяет капитал как «производящее средство производства». Но, с марксистской точки зрения, Гитлер путает сущность и форму проявления капитала.

Это смешение сущности и формы проявления капиталистических производственных отношений еще больше бросается в глаза в его различении «биржевого и ссудного капитала» и «промышленного и оборотного капитала». Биржевой и ссудный капитал, полагает Гитлер, «возникает принципиально иным путем. В то время как самый мелкий мастер-ремесленник зависит от судьбы, которая может коснуться его в течение дня, от общей ситуации, в Средние века, возможно, от размера города и его процветания, от безопасности в этом городе, сегодня этот капитал, т. е. промышленный капитал, привязан также к государству, народу, зависит от стремления народа к работе, зависит и от возможности достать сырье и предложить работу, найти покупателей, которые действительно купят работу, и мы хорошо знаем, что крах государства может при определенных обстоятельствах сделать самые большие ценности ничтожными, обесценить их в отличие от другого капитала, биржевого и ссудного капитала, на который равномерно начисляются проценты, без учета того, погибает или нет владелец, на счету которого лежат эти 10 000 марок. Долги остаются на счете. Здесь мы видим первую возможность, а именно что эта форма умножения денег, не зависящая от всех событий и происшествий обычной жизни, неизбежно, поскольку ей никто не мешает и она всегда протекает равномерно, постепенно приводит к гигантским капиталам, так что у них в конце концов остается только одна болезнь, а именно трудности с их дальнейшим размещением. Для того чтобы разместить эти капиталы, нужно переходить к тому, чтобы разрушать целые государства, уничтожать целые культуры, убирать национальную промышленность, не для того, чтобы социализировать, а для того, чтобы бросить все это в пасть этого международного капитала; ведь этот капитал интернационален; как единственный на этой Земле, который вообще интернационален, интернационален он потому, что его носители, евреи, интернациональны в силу своего распространения по всему миру. И уже тут каждый должен был бы схватиться за голову и сказать себе: если этот капитал интернационален потому, что его носители, евреи, распространены по всему миру, то безумием должно быть думать, что с этим капиталом могут бороться на международном уровне те же представители этой расы. Так этот капитал рос и сегодня господствует практически на всей Земле, с неизмеримыми суммами, непостижим в своем большом размахе, неимоверно растущий и — вот что самое плохое! — полностью коррумпирующий весь честный труд, ибо ужасное в том, что обычный человек, который должен сегодня нести груз для начисления процентов на эти капиталы, должен видеть, как ему, несмотря на трудолюбие, прилежание, экономность, несмотря на настоящую работу почти ничего не остается, чтобы питаться, и еще меньше, чтобы одеваться в то время, когда слой этой расы распространяется в государстве, который не занят никакой другой работой, кроме как собирать для себя проценты и отрезать купоны. Это деградация любой честной работы, ибо каждый честно работающий человек должен сегодня спросить себя: есть ли смысл, что я вообще вкалываю? Я ведь никогда ничего не достигну, а там люди, которые без всякой деятельности — практически — не только могут жить, но и практически еще и господствуют над нами, и в этом и есть цель. Должен быть разрушен один из основных устоев нашей силы, а именно моральный взгляд на труд, и в том и была гениальная мысль Карла Маркса, что он исказил нравственное представление о труде, что он всю массу людей, вздыхающих под капиталом, организует для разрушения национальной экономики и для защиты международного биржевого и ссудного капитала»[1250].

Подведем итог: Гитлер проводит различие прежде всего между (национальным) оборотным, или, соответственно, промышленным, капиталом, с одной стороны, и (международным) биржевым и ссудным капиталом, с другой стороны. В то время как промышленный капитал зависит от работы, добывания сырья, возможностей сбыта и т. д., биржевой и ссудный капитал представляет собой «форму увеличения денег, независимую от событий и инцидентов обычной жизни». Носитель этого капитала — еврей, который, будучи единственной «интернациональной» расой, только и может быть слоем носителей этого капитала. Гениальный обман марксизма состоит в том, чтобы нападать на национальный экономический либо промышленный капитал, щадя при этом международный биржевой и ссудный капитал.

И здесь снова обнаруживается, что так называемая критика капитализма Гитлером представляет собой противоположность Марксовой теории. Когда Гитлер утверждает, что начисление процентов на биржевой и ссудный капитал протекает независимо от нарушений общественного производственного процесса и именно этот капитал является действительным источником эксплуатации[1251], в то время как прибыль предпринимателя является вознаграждением за проделанную им «умственную работу», то он, правда, правильно описывает видимость, которую имеют производственные отношения на поверхности буржуазного общества, не проникая в их сущность.

В конце концов — гласит марксистская теория — на поверхности буржуазного общества кажется, что эксплуатация берет свое начало в сфере обращения, а не в сфере производства. Так можно было бы — с точки зрения марксизма — объяснить экономический мотив ненависти Гитлера к евреям. Поскольку в торговле, в банковском деле и т. д. на основе известных исторических обстоятельств евреи были представлены очень мощно, Гитлер идентифицирует их как настоящих эксплуататоров. Так как он локализует сферу обращения как место эксплуатации, его теория, какой бы ложной она ни была, внутри себя вполне логична. Так же логично, что он должен воспринимать марксизм как еврейское средство отвлечения от живущего на проценты биржевого и ссудного капитала как истинного источника эксплуатации — теория, которая в его глазах подтверждалась тем, что не только многие «биржевые и банковские капиталисты», но и многочисленные вожди марксистского рабочего движения были евреями.

31 августа 1920 г. Гитлер заявил: «Карл Маркс, основатель красного Интернационала, был сознательным шулером социальной мысли. <…> Он ведет борьбу против промышленного капитала, но оставляет нетронутым ссудный капитал евреев, так как он еврей. Германский промышленный капитал насчитывает 15 миллиардов, ссудный капитал 300 миллиардов».

В сообщении газеты «Народный наблюдатель» об этой речи подчеркивается, правда, что Гитлер критикует живущий на проценты капитал из принципа, а не только потому, что он «еврейский»: «Мы боремся, — говорит Гитлер, — с любым крупным капиталом, будь он германским или еврейским, если он основан не на творческом труде, а на принципе процента, дохода, дающегося без труда»[1252].

Различение промышленного и ссудного капитала находит место в многочисленных ранних речах Гитлера. 10 сентября 1922 г. он сказал на собрании НСДАП: «Этот капитал, промышленный капитал, работает творчески. Ссудный капитал действует разрушающе. Промышленный капитал создает жертвенным трудом произведения, неприкасаемый ссудный капитал удовлетворяет без собственного труда лишь эгоизм его владельца, он несет процент, он увеличивается за счет других»[1253]. Главные отличия, которые он видел между промышленным и биржевым капиталом, показывают краткие тезисы к речи 22 ноября 1922 г.[1254]:

В предыдущей главе мы показали, что Гитлер считал частную собственность легитимизированной через принцип результата. Поэтому он признавал идею частной собственности как выражение имеющего для него очень большое значение «принципа личности». Здесь обнаруживаются определенные связи с критикой Гитлером биржевого и ссудного капитала. Существенно, с его точки зрения, то, что последний совершенно независим от трудолюбия и таланта, как промышленный капитал. Промышленный капитал «личностный», биржевой капитал «безличен».

Хотя в своих поздних речах и прочих высказываниях Гитлер гораздо основательней критиковал капитализм и только что представленные идеологические конструкции практически не играли никакой роли, тем не менее по отдельным пунктам обнаруживается преемственность с его ранними воззрениями. Когда Гитлер выступал за национализацию «анонимных» акционерных обществ и в этой связи настойчиво указывал на то, что акционер получает «чисто спекулятивные прибыли, без потерь» и риска и что он постоянно отвергал этот, полученный без труда спекулятивный, доход и боролся с ним»[1255], становится видно, что для обоснования своих планов он все еще привлекал идеологию Федера. Такие отсылки имели, правда, лишь маргинальное значение.

В начале своей политической карьеры Гитлер находился, однако, как он настоятельно подчеркивает в «Майн кампф», под глубоким впечатлением от теорий Федера. Когда он начал освобождаться от этих представлений, нельзя установить определенно. Однако один пассаж в «Майн кампф» указывает на то, что он уже достаточно рано — по крайней мере, в первом приближении — осознал проблематичность федеровской теории: «Любая, даже лучшая, теория становится опасностью, когда воображает, что является самоцелью, а на самом деле она лишь средство для таковой, — но для меня и всех истинных национал-социалистов есть лишь одна доктрина: народ и отечество. Каждая мысль и каждая идея, каждое учение и все знания должны служить этой цели. С этой точки зрения надо все проверять и, в зависимости от целесообразности, применять или отвергать. Так ни одна теория не застынет, превратившись в смертельную доктрину, поскольку все должно служить лишь жизни»[1256]. Этими, относящимися к теории Федера, замечаниями Гитлер хотел намекнуть, что для него учение официального экономического теоретика партии не догма, поскольку, вероятно, предварительно уже осознал проблематичность ее практической реализации[1257].

Как известно, в конце 20-х либо в начале 30-х годов Гитлер все больше отдалялся от Федера, чья «карьера» с освобождением с поста статс-секретаря в имперском министерстве экономики в августе 1934 г. закончилась навсегда. Потом Федер был лишь профессором в Берлинском техническом университете на кафедре поселений, планирования территории и городского строительства. Эта «карьера» Федера отражает изменение экономических воззрений Гитлера. Сам он в начале своей политической деятельности, очевидно, довольно мало понимал в экономике. Правда, в написанном 29 ноября 1921 г. наброске автобиографии он утверждал, что с 20 до 24 лет занимался «основательным изучением учений о национальной экономике»[1258], однако в этом можно усомниться, учитывая ту неопытность в сфере экономической политики, которая отражается в его процитированных выше речах, равно как и в его высказывании, что он изучал «Капитал» Маркса[1259]. В то же время Гитлеру, очевидно, удалось в течение жизни, по крайней мере частично, наверстать упущенное. Во всяком случае, по свидетельству Вагенера, он придавал вопросам экономической политики большое значение. Вагенер пишет, что Гитлер «не был человеком, оставлявшим за экономикой примат все равно в какой области». С другой стороны, он подчеркивает, что полностью разделял его мнение о важности экономической и социальной политики. «Я не сомневался», продолжает Вагенер, «что для Национал-социалистической рабочей партии создание непременно ясной направленности и установление несомненных директив в области экономической и социальной политики были conditio sine qua non. И я постоянно находил у Гитлера полное понимание и поддержку, когда говорил с ним об этих вопросах»[1260].

Циглер, знакомый с Гитлером генерал-интендант Немецкого национального театра в Веймаре, пишет в своих мемуарах на основе личного опыта, «что идеи Гитлера по всем вопросам экономики, народного хозяйства, валютной системы, мировой экономики и самых разных отраслей промышленности, вплоть до самых сложных вопросов снабжения рудой и топливом, были глубоки» и что его рассуждения перед экономистами (свидетелем которых был Циглер), «свидетельствовали об изумляющем владении материалом»[1261]. Эти оценки Циглера, в компетентности которого для оценки таких вопросов следует, вероятно, усомниться, могут быть преувеличенными, но, до известной степени, определенно справедливы для «позднего Гитлера», в то время как «ранний Гитлер», очевидно, интересовался экономическими вопросами, но был сначала настолько неопытен, что сделал теории Готтфрида Федера основой его так называемой «критики капитализма».

V. ГИТЛЕР — ПРОТИВНИК СОВРЕМЕННОГО ИНДУСТРИАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА?

МОДЕРНИСТСКИЕ И АНТИМОДЕРНИСТСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В МИРОВОЗЗРЕНИИ ГИТЛЕРА

Уже во вступительной главе мы дали описание тезиса, выдвигаемого Шёнбаумом, Дарендорфом, Тёрнером и многими другими исследователями, о том, что идеи Гитлера были якобы «антимодернистскими» или что Гитлер отвергал современное индустриальное общество и обратился к нему лишь на некоторый период — с целью ведения войны. Хотя со времен Дарендорфа и Шёнбаума в значительной степени признается, что национал-социализм объективно дал значительный толчок к модернизации, в то же время считается подтвержденным знанием, что это произошло вопреки намерениям Гитлера. Тёрнер, например, пишет: «Чтобы исцелить проблемы, стоявшие перед высокоиндустриальной Германией в ХХ в., они [Гитлер, Гиммлер, Розенберг и Дарре, которых Тёрнер скопом причисляет к антимодернистскому направлению в НСДАП. — Р. Ц.] прописали в качестве рецепта возродить культовое поклонение крови и почве. Они хотели высвободить большую часть немецкого народа из индустриального мира и дать ей возможность вернуться к простой сельской жизни»[1262]. Продолжая, Тёрнер утверждает, что Гитлер «в годы, когда он стремился к власти в одной из самых преуспевающих индустриальных стран мира, он рассматривал экономическую жизнь в конечном счете все же опираясь на аграрные понятия»[1263]. В следующем разделе мы хотим показать, что тезис о том, что Гитлер якобы был противником современного индустриального общества и осуществлял антимодернистскую утопию «реаграризации» немецкого общества, базируется на целом ряде неверно понятых аспектов и при более тщательном анализе высказываний Гитлера не может быть поддержан.

1. Аграрная утопия как конечная цель?

К критике неверного понимания в трактовке функции и представлений о структуре «жизненного пространства на востоке» в концепции Гитлера

В этом контексте ключевым вопросом является вопрос о функции и представлениях о структуре жизненного пространства на востоке, которое следовало завоевать, в концепции Гитлера. Дело в том, что Тёрнер обосновывает свой тезис об антимодернистском характере гитлеровских целевых установок главным образом тем, что «жизненное пространство», которое Гитлер хотел завоевать в России, должно было якобы служить исключительно расселению крестьян, а значит, реаграризации. «В качестве поселенцев на востоке эти колонисты снова будут вести простую, чистую народную жизнь, как их предки, и, как и в прошлом, снова образуют слой мужественных свободных мелких землевладельцев и неисчерпаемый резервуар воинов для будущих сражений»[1264]. В любом случае, однако, по словам Тёрнера, «добыча жизненного пространства имела для него одностороннюю аграрно-политическую цель. Свидетельства того, что Гитлер в этой связи руководствовался также и более широкими экономическими соображениями, например рассматривал возможности получения энергии и сырья, можно найти в лучшем случае в сообщениях современников, но не в его собственных письменных материалах»[1265]. Как покажет наше исследование, этот вывод ошибочен. Переселение крестьян было лишь одним из моментов, и, помимо него, жизненное пространство обладало для Гитлера решающей функцией в качестве источника сырья и рынка сбыта.

В дальнейшем рассмотрении нам нужно будет сначала зайти издалека, поскольку функция «жизненного пространства» в концепции Гитлера может быть понята только в связи с его критикой экономической экспансии и с его представлениями об автаркии. Без этого широкого контекста невозможно ответить на вопрос, почему Гитлер хотел завоевать жизненное пространство на востоке, какую функцию оно должно было выполнять и какие представления о реализации предполагал Гитлер.

а. Обоснование концепции жизненного пространства в рамках экономических представлений Гитлера: критика экономической экспансии и концепция автаркии

Несоответствие между численностью населения и жизненным пространством

Фундаментальной теорией для мировоззрения Гитлера является теория имеющей противоречия взаимосвязи между «жизненным пространством» (продовольственной базой) и численностью населения: основным условием существования людей является определенное жизненное пространство, т. е. очень специфическая базовая площадь, составляющая продовольственную базу в самом широком смысле (т. е. сельскохозяйственные угодья, сырье, источники энергии и т. д.). Эта базовая площадь как бы формирует основу и ограничивает экономические возможности. В уже существующем жизненном пространстве проживает определенное количество людей, хотя их численность, конечно, не статична, но при нормальных обстоятельствах постоянно увеличивается. На некоторой ступени развития ограниченная базовая площадь, т. е. доступное жизненное пространство, вступает в противоречие с растущей численностью населения. И тогда продовольственное снабжение народа более не будет обеспечено.

В этом случае существуют различные возможности отреагировать на эту инконгруэнтность, т. е. на несоответствие между ростом численности населения и жизненным пространством. Одной из возможностей является эмиграция, феномен, который играл определенную роль в Европе на рубеже веков. Другой возможностью является контроль за рождаемостью, а третье решение заключается в увеличении экспорта с тем, чтобы можно было импортировать продовольствие и сырье в обмен на вывозимые промышленные товары. Наконец, четвертой возможностью является расширение жизненного пространства, которое может быть достигнуто только применением силы. Эта теория Гитлера, кратко изложенная здесь, хорошо известна, ее можно найти во многих речах и статьях, она также подробно описана в «Майн кампф» и во «Второй книге Гитлера»[1266].

В нашем контексте для начала важно, что Гитлер понимал экономическую экспансию, т. е. экспорт товаров и капитала, как реакцию на уже имевшее место несоответствие между численностью населения и продовольственной базой. Это не означает, что Гитлер объяснял любой экспорт этой диспропорцией, а то, что высокоинтенсивный и высокоэкстенсивный рост промышленного производства является результатом и выражением диспропорциональности, возникшей в развитии соотношения между сельским хозяйством и промышленностью, которая уже не позволяет народу обеспечивать пропитание за счет собственных имеющихся ресурсов. Гитлер, однако, подвергал критике эту специфическую реакцию на несоответствие между численностью населения и продовольственной базой. Поскольку эта критика занимает очень видное место в его выступлениях и письменных материалах и без ее понимания ни представления Гитлера об автаркии, ни его концепция жизненного пространства не могут быть поняты, ее следует подробно отобразить ниже. При этом необходимо различать следующие три линии аргументации:

1. Стратегия «экономического завоевания мира» иллюзорна, поскольку, как показала Первая мировая война, политика экономической экспансии в конечном итоге также приводит к войне.

2. Возможности экстремально экспортоориентированной экономической политики уменьшились в результате сужения мирового рынка в связи с индустриализацией прежде аграрных стран.

3. Такая экономическая политика еще больше усилила бы диспропорциональность развития сельского хозяйства и промышленности и в конечном счете привела бы к уничтожению крестьянского сословия.

Результат этих соображений Гитлера: только завоевание нового жизненного пространства может устранить диспропорцию между численностью населения и землей и обеспечить основу для автаркического экономического порядка.

Однако давайте сначала обратимся к первому аргументу, который Гитлер использовал, критикуя политику экономической экспансии.

Экономическая экспансия Германии как причина Первой мировой войны

В число основных убеждений Гитлера (а это до сих пор в научных исследованиях не было рассмотрено) входило то, что войны, по крайней мере в новейшей истории, в основном обусловливаются экономикой. За дипломатическими поводами того или иного военного конфликта Гитлер всегда предполагал наличие более глубоких экономических причин, которые он рассматривал как подлинный мотив войн[1267]. В застольной беседе 10 октября 1941 г. он сказал: «Изначально война была не чем иным, как борьбой за кормовую площадку. Сегодня речь снова идет о природных ресурсах. Согласно воле творения, они принадлежат тем, кто их себе завоевывает»[1268]. В соответствии с этой точкой зрения, Гитлер придерживался мнения, что Первая мировая война была также в конечном счете обусловлена экономическими причинами, главным образом — по его мнению, вполне естественной — реакцией англичан на угрозу, которую Германия представляет для их экономических интересов. Впервые Гитлер высказал тезис об экономической экспансии Германии как причине Первой мировой войны в своей речи 17 апреля 1920 г.: «Немец создал англичанину серьезную конкуренцию. Немецкий инженер и т. д. быстро вытеснил английского. Мы тоже начали экспортировать товары. <…> Не прошло бы всего несколько лет, и Германия стала бы торговым государством номер один в мире. Англия распознала это и соответствующим образом сориентировала свою политику. Сначала были предприняты попытки сокрушить Германию с помощью экономических мер, таких как таможенные пошлины, размещение штампов на немецких товарах (Made in Germany) и т. д. Но это не принесло успеха. С тех пор ненависть к нам неизмеримо возросла, и Англия уже подумывала о том, чтобы уничтожить нас, развязав войну. Английская политика изоляции!»[1269] В речи 26 мая 1920 г. Гитлер объяснил причину мировой войны тем, что «Англия стала бояться немецкой конкуренции на мировом рынке. <…> Англия, однако, не имела средства, чтобы мирно побороть Германию, и поэтому она перешла к такому средству, как насилие»[1270].

17 июня 1920 г. Гитлер выдвинул следующий аргумент: «Подъем Германии, ее освобождение от английского капитала, конкуренция на мировом рынке, ее растущий экспорт, ее процветающие колонии, которые сделали метрополию независимой от сырьевых товаров английских колоний, трансатлантические судоходные линии, ее значительный торговый флот и, наконец, ее опасный военный флот, угольные базы и сухопутная армия вызвали зависть и страх Англии и стали причиной войны»[1271]. Он повторял этот тезис в многочисленных речах, а также в книге «Майн кампф». В ней он утверждал, что экономическая экспансия Германии должна была неизбежно привести к тому, что «однажды Англия стала нашим врагом»: «Было более чем нелепо возмущаться тем — но это полностью соответствовало нашей собственной безобидности, — что Англия позволила себе в какой-то день воспротивиться нашей мирной деятельности с грубостью воинствующего эгоиста»[1272].

Важность этого аргумента для Гитлера проявляется хотя бы в необычайной частоте его упоминания в речах, статьях, письменных материалах и в беседах[1273]. Он упоминается не только в его ранних речах, но и после захвата власти. Гитлер приводит его в своих застольных беседах, например 23 июня 1941 г., как и за 20 лет до этого в своих речах[1274]. Таким образом, в отношении этой оценки причин Первой мировой войны речь идет о фундаментальной константе в мышлении Гитлера.

Точка зрения Гитлера на то, что немецкая стратегия экономической экспансии была решающей причиной Первой мировой войны, соответствовало распространенной тогда в Германии теории британской коммерческой зависти как причины войны. В опубликованной в 1922 г. книге Йоханнеса Халлера говорится, что тезис о британской коммерческой зависти как причине мировой войны «во время войны повторялся до оскомины, а после поражения его приверженцы не устают проповедовать его снова и снова»[1275]. Выдающиеся личности и ученые отстаивали эту теорию в бесчисленных обращениях, речах, книгах и публикациях[1276]. В одной из наиболее широко распространенных книг того времени, в книге Германа Штегемана «История войны» («Geschichte des Krieges», 1917), которая, по словам Эрнста Ганфштенгля, близкого доверенного лица Гитлера, была одной из его любимых книг[1277], германо-британский антагонизм также в первую очередь оправдывается с точки зрения торговой политики и выставлен как решающая причина войны[1278]. Эта теория, которая была широко распространена в то время и которая в настоящее время отвергается исторической наукой, по крайней мере, в качестве единственного объяснения причин Первой мировой войны, в тогдашний период привлекалась самыми разными политическими течениями для подкрепления своих тезисов. Даже в рамках ленинской теории империализма важное значение приобрело утверждение о том, что чрезвычайно высокое экономическое развитие Германии и вытекающая из этого конкуренция с другими империалистическими державами, особенно с Англией, в конечном итоге должны были привести к войне.

Соответственно, сам по себе тезис Гитлера не был оригинален и вполне мог рассчитывать на широкое одобрение. Однако выводы, которые он сделал из этого, и сочетание с его экономическими и внешнеполитическими представлениями не были способны без оговорок привести к консенсусу. Гитлер ни в коем случае не помышлял о том, чтобы морально осудить англичан из-за их коммерческой зависти. Такой наивный взгляд вряд ли соответствовал бы его мировосприятию, несущему отпечаток социал-дарвиниз-ма и политики насилия и диктата. Для него тот факт, что Англии пришлось ответить на германскую торговую конкуренцию войной, был вполне естественным, совершенно оправданным и понятным, имея в виду британские интересы. Вывод Гитлера был таким: если мирная стратегия, т. е. «экономическое завоевание мира», в конечном итоге неизбежно должна привести к войне, то она, по существу, оказывается иллюзорной. Следовательно, противоречие между численностью населения и жизненным пространством не могло — такова логика Гитлера — быть разрешено «мирным путем», поскольку и стратегия мирного решения, т. е. политика экономической экспансии, должна в конечном итоге обязательно привести к военному конфликту, и как раз с той страной, которую он так желал видеть своим союзником. Для Гитлера попытка устранить возникшую диспропорцию между численностью населения и жизненным пространством с помощью экспортоориентированной политики была в конечном счете «обходным путем», который, однако, был в любом случае крайне проблематичным и неосуществимым по другим причинам, которые будут изложены ниже. Существенной причиной скептицизма Гитлера относительно возможности идти по этому пути была теория «свертывания рынков».

Теория «свертывания рынков» как аргумент против стратегии экономической экспансии

Эта теория впервые встречается в речи Гитлера 6 августа 1927 г. Он в ней вновь изложил свой тезис о несоответствии между численностью населения и продовольственной базой и рассмотрел различные возможности согласования обоих факторов друг с другом: «И есть еще одна возможность, это экспорт товаров. Только эта возможность призрачная; не одна Германия продвигается по пути индустриализации и вынуждена проводить эту индустриализацию, но точно так же и Англия, Франция и Италия. И в последнее время Америка тоже пополняет ряды таких конкурентов, и самое сложное — это не так называемое повышение производительности, а самое сложное — это расширение сбыта. Вот это и есть сегодня главная проблема в этом мире, в этом самом мире, который повсюду индустриализируется и который борется за эти рынки». Экономические трудности Германии будут возрастать, говорил Гитлер, «во-первых, потому, что с каждым годом мировая конкуренция будет усиливаться, а во-вторых, потому, что и сами другие государства индустриализируются, которым мы до сих пор поставляли продукцию, и потому, что дефицит сырья изначально ставит нас во все более неблагоприятное положение по сравнению с другими государствами и народами мира»[1279].

Примерно через две недели Гитлер повторил эти рассуждения в своем заключительном слове на Третьем имперском съезде НСДАП: «Мы, национал-социалисты, должны здесь немедленно выдвинуть возражение, что не промышленное производство является самым трудным для будущего европейских народов; гораздо труднее будет наращивание сбыта в ближайшие десятилетия. Настанет день, и мы зайдем в тупик, так как даже те страны, которые в настоящее время еще не совсем рассматриваются в отношении промышленного производства, будут постепенно настраиваться на индустриализацию. Вместе с тем эти государства не будут в состоянии удовлетворить свои потребности тут же, собственными народными силами. Таким образом, когда-нибудь наступит, по сути, уже ухудшение сбыта промышленной продукции, и оно будет увеличиваться до такой степени, что затронет уже не одно государство, а целый ряд государств в Европе. Совершенно естественно, что растущая конкуренция заставит эти государства постепенно применять все более разящее оружие. И однажды острота этой первоначально экономической борьбы сменится остротой меча»[1280].

Тезис о тенденции рынков к свертыванию не вытекал из соображений самого Гитлера, а был уже давно широко распространен в Германии. Он использовался теоретиками-экономистами различных школ и приверженцами противоположных политических убеждений для подкрепления своих собственных теорий. На рубеже веков известный экономист Вернер Зомбарт впервые сформулировал «закон убывающей доли экспорта»[1281]. В лекции, прочитанной в 1928 г., центральные тезисы которой он повторил в 1932 г. в популярной брошюре «Будущее капитализма»[1282], Зомбарт изложил взгляд, что «прогрессивная индустриализация аграрных народов» замедлит промышленный экспорт, «потому что младокапиталистические народы больше не будут удовлетворять свой спрос на промышленную продукцию в прежних объемах у старых капиталистических народов»[1283].

Фердинанд Фрид (псевдоним Фридриха Циммермана), главный представитель идеи автаркии, уже с 1929 г. отстаивал тезис о «свертывании рынков» в известном консервативном революционном журнале «Die Tat». Его книга «Das Ende des Kapitalismus» («Конец капитализма»), в которой собраны его статьи на эту тему, повлияла, как свидетельствует Отто Штрассер, на экономические позиции НСДАП больше, чем любая другая книга. Сам Гитлер также читал эту книгу[1284]. Фрид придерживался мнения, что было бы «наивным оптимизмом» полагать, что можно «продолжать увеличение импорта и экспорта до бесконечности». Напротив, товарообмен уже сейчас «сократился до минимума, потому что ни в странах-должниках нет товарного голода в отношении готовой продукции, ни в странах-кредиторах нет дефицита сырья. Одни больше не нуждаются в готовой продукции, поскольку теперь они оснащены для производства своей собственной продукции; другие больше не нуждаются в сырье, потому что никто не покупает переработанное в готовую продукцию сырье»[1285].

Марксистские теоретики, такие как Роза Люксембург и Николай Бухарин, также приводили доводы о том, что в результате сужения свободных рынков — в том числе из-за индустриализации бывших аграрных стран — усугубились сбытовые трудности и это якобы в конечном итоге неизбежно приводит к империалистическим войнам за обеспечение рынков сбыта[1286].

Эти теории не были лишены реальной основы. В послевоенный период не только усилился протекционизм, индустриализация за океаном (в Америке. — Пер.) привела к жесткой конкуренции на рынках, которые до войны обслуживались европейским экспортом. В результате падения цен на международных рынках со времен Великой депрессии в большинстве стран упали внешнеторговые квоты, т. е. доли внешней торговли в национальном доходе. «Это развитие, — отмечает Эккарт Тайхерт в своем исследовании «Автаркия и экономика больших пространств в Германии 1930–1939 гг.», — подтвердило пессимистические оценки способствующей благосостоянию функции глобального разделения труда не только в Германии». В Англии в 1925 г. Комитет Бальфура выступил против дальнейшей индустриализации колониальных стран, прямо ссылаясь на «закон убывающей доли экспорта» Зомбарта. Даже Кейнс использовал этот аргумент, который был «жадно подхвачен в Германии»[1287], в своем прогнозе развития «условий торговли» для промышленно развитых стран.

В нашем контексте важно, что теория «свертывания рынков» играла центральную роль в экономическом мышлении Гитлера и настойчиво отстаивалась им как во «Второй книге», так и в многочисленных речах с 1927 по 1937 г. Без понимания значения этого тезиса для экономического мышления Гитлера не могут быть поняты ни его концепция автаркии, ни его концепция жизненного пространства в их внутренней связи. Поэтому мы хотим привести ниже подробные цитаты, сначала из «Второй книги» Гитлера: «Рынок сбыта в сегодняшнем мире не безграничен. Число стран, активно занимающихся промышленностью, постоянно растет. Почти все европейские народы страдают от недостаточного и неудовлетворительного соотношения их земель к численности населения и поэтому зависят от мирового экспорта. В последнее время к ним присоединился Американский союз, а на востоке — Япония. Тем самым начинается сама по себе борьба за ограниченный рынок сбыта, которая будет становиться все более ожесточенной, чем больше будет число стран, активно развивающих промышленность, и, наоборот, тем больше будут сужаться рынки сбыта. Ибо в то время как, с одной стороны, увеличивается число народов, борющихся за мировой рынок, сам рынок сбыта постепенно уменьшается, отчасти в результате самоиндустриализации за счет собственных сил, отчасти за счет системы филиальных предприятий, которые все больше и больше создаются в таких странах из чисто капиталистических интересов. Чем больше сугубо капиталистические интересы начинают определять сегодняшнюю экономику, в особенности чем более решающее влияние приобретут здесь прежде всего общие финансовые и биржевые аспекты, тем больше будет распространяться эта система учреждения филиалов, а вместе с ней и индустриализация прежних рынков сбыта… искусственно и, в частности, ограничивая экспортные возможности европейских метрополий. Но чем больше будут нарастать трудности со сбытом, тем ожесточеннее будет борьба за оставшиеся [рынки]. И если первое оружие этой битвы зависит от ценообразования и качества товара, с помощью которых пытаются обоюдно уничтожить друг друга через конкуренцию, то последнее оружие здесь в конечном счете заключается в мече. Так называемое экономическое завоевание мира могло бы иметь место только в том случае, если земля состояла бы только из аграрных народов и имела бы один единый экономически активный народ. Но поскольку все великие народы сегодня являются индустриальными народами, то так называемое экономически мирное завоевание Земли — это не что иное, как борьба с помощью средств, которые будут мирными только до тех пор, пока более сильные народы будут считать, что, используя их, они смогут победить, то есть, другими словами, на самом деле смогут, используя мирную экономику, убивать других. <…> Но если действительно мощный народ полагает, что он не может победить другой народ экономически мирными средствами, или если экономически более слабый народ не хочет позволять экономически более сильному убивать себя за счет того, что ему постепенно будут отрезаны возможности его пропитания, тогда… в обоих случаях туман фраз об экономически мирных путях внезапно рассеивается и их место занимает война, то есть продолжение политики другими средствами»[1288].

Проследим еще раз логику аргументации: европейские страны, США и Япония борются за, в сущности, ограниченный рынок сбыта. Но этот рынок сбыта к тому же сокращается за счет того, что экспорт капитала промышленно развитых стран дает толчок к индустриализации ранее слаборазвитых стран. Однако в долгосрочной перспективе они этим сокращают свои рынки сбыта и непреднамеренно взращивают новых конкурентов. Обостряющаяся борьба за рынки сбыта сначала ведется чисто экономическими средствами, но в конце концов она неизбежно приводит к войне.

В речи 18 октября 1928 г. Гитлер заявил: «Что такое мировая экономика? Он [народ. — Р. Ц.] должен производить и пытаться продать продукцию. Нельзя забывать, что это обеспечивается не только ростом производства, забывается, что ряд других народов находятся в таком же положении»[1289]. Гитлер вновь указал на то, «что возможность сбыта становится все более и более ограниченной из-за индустриализации мира вообще и потому, что число наций, базирующихся на этой продовольственной основе, увеличивается все больше и больше»[1290]. 30 ноября 1928 г. он назвал «чушью, когда сегодня наша экономика говорит, что вопрос германской экономики — это вопрос увеличения производства. Нет. Вопрос экономики — это увеличение сбыта. Это отражает полное непонимание самой экономики, крупных аспектов экономической политики, когда она заводит речь о наращивании производства. Производство можно нарастить легко. Наши автозаводы, например, могут его немедленно нарастить. Но не сбыт. Поскольку наш внутренний сбыт слишком мал и поскольку издержки производства слишком высоки, мы не можем конкурировать за рубежом. Вопрос экономической экспансии какого-либо народа является вопросом обеспечения рынков сбыта, и они в мире ограниченны. Большая часть рынков сбыта уже оккупирована другими странами. Англия обеспечила себе почти четверть всех рынков сбыта в мире поколониальному. Сырье также надежно закреплено. Германия слишком опоздала. За существующий рынок сбыта бушует жесткая конкуренция, при которой речь идет о жизни и смерти. Немецкие политики забывают, что исход этой битвы будет решен в конечном счете за счет большей силы. Когда, например, англичане поймут, что они не могут уничтожить нас экономически, они возьмутся за меч»[1291]. Гитлер излагал свою мысль о «свертывании рынков» в многочисленных других речах и беседах[1292], в том числе в своей известной речи в Дюссельдорфском промышленном клубе 26 января 1932 г.[1293]

Сколь исключительное значение было придано тезису о «свертывании рынков» для обоснования Гитлером своей концепции жизненного пространства, видно также и из того, что через несколько дней после захвата власти он повторил свою аргументацию в своем программном выступлении перед командующими армией и флотом. Часто цитируется формулировка Гитлера, известная из записок генерал-лейтенанта Либмана: «Как следует использовать политическую власть, когда она завоевана? Пока не скажешь. Может быть, завоевание новых возможностей для экспорта, может быть — и, вероятно, лучше, — завоевание нового жизненного пространства на востоке и его решительная германизация». Это высказывание Гитлера с полным основанием приведено как доказательство континуитета его целевой установки на завоевание жизненного пространства на востоке. Менее известно, однако, как Гитлер обосновал необходимость жизненного пространства несколькими предложениями ранее: «Будущее увеличение экспорта бессмысленно. Емкость мира ограниченна, а производство повсюду чрезмерно высоко. Переселение — единственная возможность снова частично впрячь в работу армию безработных. Но для этого требуется время, а радикальных перемен ожидать не следует, так как жизненное пространство для немецкого народа слишком невелико»[1294].

В своей речи в Рейхстаге 21 мая 1935 г., в которой Гитлер обосновывал, в частности, свои представления об автаркии и необходимости государственного регулирования экономики, он повторил тезис о том, что международный рынок сбыта «слишком мал», а кроме того, «также еще больше ограничивается практически многочисленными мерами и некоторыми неизбежными тенденциями развития»[1295].

Одним из ключевых документов (но не бесспорным по своему значению в качестве источника), который постоянно приводится как доказательство готовности Гитлера к войне, является так называемый «протокол Хоссбаха», в котором воспроизводится важная речь Гитлера перед руководящими военными и политиками от 5 ноября 1937 г. И в этом выступлении, в котором Гитлер для обоснования необходимости войны еще раз досконально рассматривает все прочие стратегии, он снова делает отсылку на теорему о «свертывании рынков»: «Участие в мировой экономике: ему положены пределы, которые мы не можем устранить. В частности, следует не забывать, что со времен мировой войны произошла индустриализация именно бывших стран — экспортеров продовольствия». И в этом случае также линия аргументации в конечном счете приводит к тому результату, что «единственное средство, которое может показаться нам сказочным, состоит в приобретении большего жизненного пространства, а это есть устремление, которое всегда было причиной образования государств и передвижения народов»[1296].

Подведем итог изложенного: второй главный аргумент, который Гитлер выдвигает против стратегии «экономического завоевания мира», является чисто экономическим. Проявляющаяся в результате экспорта капитала промышленно развитыми странами индустриализация до сих пор слаборазвитых аграрных стран ведет к все большему сужению рынков, т. е. возможностей сбыта. Поэтому в долгосрочной перспективе противоречие между жизненным пространством и численностью населения не может быть решено односторонней экспортоориентированной экономической стратегией, этого можно добиться только завоеванием нового жизненного пространства.

Наряду с обоснованиями, представленными выше, Гитлер выдвигает третий аргумент против стратегии экономической экспансии.

Результат экономической экспансии: возникновение диспропорциональности между сельским хозяйством и промышленностью, рост городского населения и бегство из сельских районов

Гитлер понимает причину и сущность стратегии экономической экспансии следующим образом: ввиду инконгруэнтности, возникшей между продовольственной базой и численностью населения, большую часть продовольствия (но также и сырья!) приходится импортировать, что возможно только за счет существенного увеличения экспорта готовой промышленной продукции. Это, однако, приводит к развитию диспропорциональности между сельским хозяйством и промышленностью. Следствиями этого становятся отток населения из сельских районов и непропорционально высокий прирост населения в крупных городах. А вот исправить такое положение можно только путем завоевания нового жизненного пространства, которое обеспечит продовольственную базу из собственных ресурсов. Поэтому это жизненное пространство должно также служить расселению крестьян.

Эта мысль Гитлера привела к возникновению множества неверных толкований, поскольку она ошибочно трактовалась как свидетельство его цели «реаграризации» и, таким образом, как выражение принципиально антимодернистской позиции. В «Майн кампф» Гитлер сокрушается, что «отказ от добычи новых земель и ее замена иллюзией экономического завоевания мира… в конце концов должны были привести к индустриализации, которая была столь же беспредельной, сколь и вредной»: «Первым следствием с тяжелейшим значением было вызванное этим ослабление крестьянского сословия. В той же мере, в какой оно приходило бы в упадок, все больше и больше росла бы масса городского пролетариата, до тех пор, пока в конце концов равновесие не было бы полностью утрачено»[1297].

18 октября 1928 г. Гитлер выдвинул аргумент, что экономика здорова только в том случае, «если она представляет собой баланс между товарами земледелия и товарами промышленного производства». Если эта уравновешенность в национальной экономике будет нарушена в результате того, что будет совершен переход к экспорту промышленной продукции для того, чтобы импортировать недостающее продовольствие, то произойдет миграция людей в крупные города и обезлюдение сельских регионов: «Это обезлюдение сельских районов может быть доведено до такой степени, что народ не сможет даже хотя бы немного обеспечивать свое пропитание плодами земли. На этот принцип опирается Англия. Она запустила свою собственную землю, урезала сельское хозяйство, обзавелась огромными парками и т. д. Английский народ потерял свое собственное сельское хозяйство и полностью опирается на свою мировую экономику». Хуже всего в индустриализации то, что «народ разучивается мыслить здраво. Народные массы постепенно начинают определять политику. Они говорят: мы хотим дешевый хлеб; открывайте все границы, чтобы обеспечить это. Народ настраивается на индустрию. В результате этого часть сельского хозяйства погибает как по плану. Часть крестьян сейчас переходит в промышленность. Из-за этого усиливается вредное воздействие промышленности. Всё перекочевывает в промышленность, а возможности сбыта в конце концов не остается»[1298]. Гитлер опасается, что такое развитие событий сведется к уничтожению всего крестьянского сословия[1299]. Разорение крестьянства и в то же время все возрастающая экономическая зависимость от зарубежных стран (а именно от возможностей сбыта или импорта сельскохозяйственных товаров) приведут к тому, что первая же катастрофа обернется для Германии крахом, «что она при малейшей угрозе своим международным экономическим отношениям будет обречена на голодную смерть»[1300].

В результате перекоса уравновешенности между городом и деревней, как сказал Гитлер 30 ноября 1928 г., люди в крупных городах окончательно потеряли «исконное оседлое мышление, у них не стало ощущения собственного сельского хозяйства. У этих людей есть только одно желание — получить дешевое продовольствие». Поскольку зарубежные страны теперь могут поставлять более дешевые продукты питания, жители крупных городов требовали открытия границ, в результате чего произошел бы еще больший развал их собственного сельского хозяйства. Это, в свою очередь, привело бы к дальнейшему оттоку населения из сельской местности, дальнейшему разрастанию крупных городов, к усилению требования открытия границ и т. д. — результатом в конечном итоге стало бы разрушение сельского хозяйства. Англия, по крайней мере, была достаточно осторожна, чтобы обеспечить свой мировой рынок сбыта в колониях, но если бы Германия, не имея этой предпосылки, пошла бы по этому пути, то однажды это привело бы когда-нибудь к краху[1301].

Помимо этой экономической проблемы, возникшей в результате нарушения уравновешенности между сельским хозяйством и промышленностью, уничтожение крестьянства имело бы и другие нежелательные последствия, так как крестьянин — что обусловлено способом ведения им хозяйственной деятельности — был воспитан в готовности к риску и решительности. Уничтожение крестьянского сословия приведет к тому, что люди перестанут отваживаться делать дела, у них исчезнет готовность идти на риск и тем самым они проиграют, упустят свою жизнь[1302].

Подытожим изложенную выше аргументацию Гитлера: чрезмерная индустриализация приводит к пренебрежению сельским хозяйством, сбалансированность между двумя отраслями экономики все больше нарушается, и дело доходит в конечном счете до уничтожения крестьянского сословия. Вывод для Гитлера состоит в том, что следует отойти от политики экономической экспансии и завоевать новое жизненное пространство, чтобы восстановить нарушенную уравновешенность между сельским хозяйством и промышленностью. Является ли это требование выражением «антимодернистских» убеждений и подразумевает ли оно концепцию «реаграризации»? Приводит ли аргумент Гитлера к требованию повернуть вспять весь процесс индустриализации и снова стать чисто аграрным государством? Очевидно, что нет. Гитлер просто констатирует диспропорциональность между сельским хозяйством и промышленностью и видит в завоевании жизненного пространства способ восстановить нарушенное равновесие. В конечном счете жизненное пространство, которое нужно было завоевать в России, было для Гитлера не чем иным, как то, чем были колонии для Англии, Франции и других промышленно развитых стран, т. е. аграрным придатком, источником сырья, рынком сбыта. Конечно, все это не имеет ничего общего с принципиальной враждебностью по отношению к промышленности и с «антимодернизмом».

Но, возможно, другой аспект аргументации Гитлера можно привести в качестве доказательства его антимодернизма, а именно его критику крупных городов. В исследованных нами источниках есть тринадцать высказываний, свидетельствующих об отрицательном отношении Гитлера к крупным городам. Из этих высказываний, однако, восемь были сделаны в 1927–1928 гг., три между 1929 и 1931 гг., и только два были сделаны в последующие годы. Это наблюдение по той причине важно — хотя, конечно, никаких статистических выводов здесь не может быть сделано, — что мы уже констатировали в главе о позиции Гитлера по крестьянству[1303], что, по-видимо-му, в период между 1925 и 1928 гг. некоторые антимодернистские элементы действительно можно найти в речах и письменных материалах Гитлера, которые, вероятно, объясняются его стараниями использовать аграрный кризис в пропагандистских целях или перечеканить его в национал-социалистские успехи на выборах, поскольку ни до ни после соответствующие высказывания обнаружить не удалось. Как и большинство высказываний, указывающих на идеализацию крестьянства, все цитаты, кроме одной, приведенные на предыдущих страницах и выражающие критику Гитлером оттока населения из сельских районов и урбанизацию в результате экономической экспансии, приходятся на 1928 г.[1304]

Замечание, которое можно было бы использовать в качестве доказательства «антимодернистских» элементов в мировоззрении Гитлера, обнаруживается в речи от 13 апреля 1927 г. Гитлер сетует в ней на «уничтожение нашего народного наследия», происходящее в крупных городах, а именно «на ублюдизацию и на разложение, остающееся как результат ублюдизации». Это «разложение» привело, по словам Гитлера, к «непродуктивности наших крупных городов»: «Неудивительно, что среди великих людей такого города, как Вена, нет венцев, потому что из этого котла ублюдков больше не может вырасти ничего великого. Все, что является великим, пришло в Вену из здоровых крестьянских провинций. Вот так будет и здесь, у нас. Из плавильных котлов наших крупных городов ничего великого больше выйти не может»[1305]. 23 января 1928 г. Гитлер посетовал на «постепенное заражение организма нашего народа в результате отравления крови в наших крупных городах»[1306], а в своей «Второй книге» он писал: «Особая опасность так называемой экономически мирной политики какого-либо народа заключается ведь в том, что она сначала открывает возможность увеличения численности населения, которое потом в конечном счете перестает быть соразмерным с тем, что приносит собственная земля. Эта перенаселенность на недостаточно большом жизненном пространстве нередко приводит к серьезному социальному урону тем, что люди концентрируются только в рабочих центрах, которые становятся меньше похожи на объекты культуры, а скорее на прыщи на теле народа, в которых как бы сочетаются все отвратительные пороки, дурные наклонности и болезни. И получается, что они являются прежде всего рассадниками кровосмешения и ублюдизации и тем самым порождают те гнойные очаги, в которых процветает международный еврейский опарыш и окончательно приводит к дальнейшему разложению». В другом месте своей «Второй книги» он также сетует на «негровизацию и евреизацию нашего народа в крупных городах»[1307].

В речи 18 сентября 1928 г. четко проявляется амбивалентное отношение Гитлера к крупному городу: «В прошлом веке из-за невозможности обеспечивать наше снабжение теми припасами, которые плодит наша собственная земля, мы постепенно сконцентрировали это снабжение на наши крупные города. Они стали зародышевыми клетками промышленного развития гигантских городов, технического прогресса, созидательной гениальности, экономических способностей, но вместе с тем также и всех социальных болезней и всего отсутствия корней у этих людей»[1308]. Таким образом Гитлер никоим образом не отвергал крупные города из-за промышленного развития. Он даже ценил их как «зародышевые клетки» технического прогресса, созидательной гениальности и экономических способностей. Его критика крупных городов была вызвана не враждебностью к промышленности, а его расовой идеологией. Поскольку большая часть еврейства была сосредоточена в крупных городах, таких как Вена и Берлин, он рассматривал их как очаги «расового смешения». В особенности к критике крупных городов его привел тот опыт, с которым он столкнулся в Вене и который был мотивирован расовой идеологией. Логический вывод, однако, заключается в следующем: как только программный пункт расовой политики Гитлера, «удаление евреев»[1309], был бы выполнен, его занимающая центральное место критика крупных городов больше не требовалась бы. Тогда остался бы только один пункт для критики, который был высказан, например, в речи Гитлера от 30 ноября 1928 г.: крупный город «отчуждает» своих жителей от «земли», «потому что в крупном городе живут миллионы людей, которые, вероятно, едят три раза в день, не отдавая себе отчета в том, откуда берется пища. Они работают на фабрике, в офисе, на предприятии и убеждены, что именно так они и зарабатывают себе на жизнь. Но они забывают, что этот хлеб еще надо откуда-то доставить, что увеличение чисто промышленного труда не означает увеличения хлеба насущного. Ибо хлеб насущный народа обусловлен прежде всего размерами его собственного имеющегося жизненного пространства»[1310].

Таким образом, Гитлер считал, что перекос равновесия между сельскохозяйственным и промышленным секторами, вызванный стратегией экономической экспансии, возникновение диспропорции между двумя секторами экономики больше не воспринимается жителями крупных городов во всей полноте, поскольку они, руководствуясь сферой своего опыта, уже не учитывают связь между двумя фундаментальными факторами «жизненное пространство» и «численность населения». Одну лишь эту точку зрения нельзя расценивать как свидетельство антимодернистских элементов в мышлении Гитлера, столь же мало подходят для этого и другие представленные ранее цитаты. Только лишь одно высказывание в речи от 8 декабря 1928 г., которое мы уже цитировали в другом контексте, выражает, что Гитлер, по-видимо-му, в 1928 г. действительно представлял частично антимодернистскую крестьянскую идеологию: «Совершенно иные, чем раньше, мысли овладевают нашим народом, и постепенно в Германии область, связанная с политикой пространства немецкой нации, превращается в область, связанную с экономической политикой. Больше уже не солдат находится на переднем плане, а коммерсант, больше уже не крестьянин, а предприниматель. Город встает на место деревни»[1311]. Еще одно высказывание, которое можно было бы привлечь в качестве доказательства антимодернистской критики Гитлером крупных городов и крестьянской идеологии, датируется 1929 г.: «Возможно, больше всех обладает инстинктом именно крестьянин, которому хорошо знакомы мысли о риске, которому приходится отважиться на то, чтобы провести сев, независимо от того, дают ли небеса свое благословение на это. <…> Народ ныне в асфальтовом духе наших крупных городов постепенно утратил инстинкт»[1312].

3 июля 1931 г. Гитлер вновь подверг критике стратегию экономической экспансии и коснулся рисков, связанных с ненадежностью сбыта. Второй «темной стороной» экономической экспансии он назвал «скучивание больших масс людей в наших крупных городах и городах мирового значения». Это приводит к отрицанию понятия собственности, потому что «сложно трактовать понятие собственности как основу экономического порядка, когда изначально у бесчисленного числа людей нет возможности хоть когда-нибудь получить собственность». Еще одним результатом скучивания больших масс людей в крупных городах являются социальные последствия городской жизни, которые приводят к болезням, отравляют и изматывают народ. Однако «самой большой опасностью» является отчуждение горожан от земли, но прежде всего распространение представления о том, что «крестьянин есть бремя для нации, что аграрий — это своего рода изъян нации, что обработка почвы — неизбежное зло». Из такой позиции, в свою очередь, следует, что жители крупных городов якобы взывают к тому, чтобы был дешевый импорт продовольствия, выступают за открытие границ, тем самым в результате все больше разрушая сельское хозяйство и разоряя крестьянство[1313].

В беседе с Вагенером[1314] Гитлер также критически высказывался о крупных городах. Очевидно Гитлер всегда сохранял определенный скептицизм по поводу одностороннего развития крупных городов[1315], но это не означает, что он хотел рассредоточить существующие города и переселить их жителей в сельскую местность. Как раз наоборот. Как доказывает мегаломания его градостроительных проектов, у него не было никаких намерений в этом направлении. 4 октября 1941 г. Кёппен сделал запись о высказывании Гитлера, согласно которому он недвусмысленно подчеркнул, что «переселение горожан назад в деревню» он отвергает, это «напрасный труд и выброшенные деньги»[1316].

В жизненном пространстве, которое следовало завоевать на востоке, Гитлер хотел не только поселить крестьян, но и построить «несколько достаточно крупных городов»[1317]. Но внутри Германии он был «против создания новых городов размером с Берлин. Для рейха было достаточно, чтобы он имел один пятимиллионный город (Берлин), два двухмиллионных города (Вену и Гамбург) и многочисленные города-миллионники. И дальше расширять наши крупные города для того, чтобы сориентировать на них всю культурную жизнь более-менее крупных регионов Германского рейха будет глупостью»[1318].

Подведем итог рассмотренного материала: одна, хотя и не самая важная, линия аргументации против стратегии экономической экспансии, которую Гитлер также провел к требованию нового жизненного пространства, заключается в следующем: из-за этой стратегии возникает все возрастающая диспропорциональность между сельским хозяйством и промышленностью, которая в конечном итоге должна привести к разрушению отечественного сельского хозяйства. Это сопровождается оттоком населения из сельских районов и чрезмерным расширением некоторых центров промышленных агломераций. Из этой аргументации не следует делать вывод о том, что Гитлер хотел рассредоточить крупные города и переселить их жителей в сельские местности (на жизненное пространство, которое будет завоевано на востоке). Гитлер, как мы показали, ни в коем случае не отвергал крупные города в принципе, а самое большее — некоторые явления жизни крупных городов, которые он воспринимал как негативные[1319].

Если описанная нами линия аргументации сама по себе и не может представлять собой каких-то доказательств антимодернистских коренных убеждений Гитлера, то несостоятельность такого тезиса еще больше подчеркивается тем, что здесь речь идет только об одной линии аргументации, а именно о той, которую Гитлер излагал с наименьшей частотой!

Гораздо более важными для его критики экономической экспансии являются две представленные первыми теории, которые он также приводит несравненно чаще в качестве аргументов против стратегии экономической экспансии: 1. Как показала Первая мировая война, «экономическое завоевание мира» было невозможно, поскольку торговая конкуренция в конечном счете привела бы к войне, прежде всего с Англией. 2. Этой стратегии установлены жесткие границы прежде всего по той причине, что — из-за индустриализации пока еще слаборазвитых стран — имеет место тенденция к сужению рынков. Однако когда Гитлер отвергает одностороннюю экспортоориентированную экономическую политику, то это означает, что ему приходится нацеливаться на автаркическое экономическое пространство, в котором восстанавливается нарушенная уравновешенность между промышленностью и сельским хозяйством и, возможно, самообеспечение сырьем.

Жизненное пространство и концепция автаркии

Гитлер полностью осознавал факт того, что ввиду ограниченных сырьевых ресурсов Германии создание какой-либо автаркии в принципе нереализуемо. Такого рода концепцию автаркии, по сути, можно было бы реализовать только в рамках общеевропейского экономического порядка, включая жизненное пространство в России, которое нужно было завоевать. И это завоевание жизненного пространства как раз принесет решение проблемы несоответствия численности населения и продовольственной базы, которую нельзя было бы устранить путем экономической экспансии.

Однако если следовать этой логике и принимать во внимание внешнеполитическую программу Гитлера, то становится очевидным некое противоречие. Гитлер хотел добиться автаркии на основе жизненного пространства, которое требовалось завоевать на востоке. Но поскольку, помятуя об опыте Первой мировой войны, он хотел избежать войны на два фронта, то стремился наладить союз с Англией. Этот союз должен был бы иметь следующую основу: Англия на фоне подъема США и СССР более не в состоянии поддерживать в силе свою традиционную концепцию «баланса сил» на континенте, разве только ценой своего положения в качестве мировой державы. Гитлер был готов дать гарантии британским заморским колониям, но требовал взамен, чтобы ему была дана свобода действий для экспансии на восток[1320].

К политике экономической экспансии Гитлер относился скептически также и по той причине, что опасался этим — как и перед Первой мировой войной — спровоцировать Англию и таким образом поставить под угрозу реализацию своей концепции союза. В «Майн кампф» он определенно заявил: «Склонность Англии побеждать не должна была, однако, при этом оборачиваться слишком большими жертвами. Надлежало отказаться от колоний и владычества на морях, но британскую промышленность следовало избавить от конкуренции». Это подразумевало также недвусмысленный «отказ от мировой торговли»[1321].

Ведь, с другой стороны, для Гитлера стратегия, нацеленная на экономическую экспансию, была неизбежным результатом уже возникшего несоответствия между жизненным пространством и численностью населения. Для того чтобы эти два фактора привести в соответствие и реализовать автаркическую экономику больших пространств, требовалось сначала провести завоевание нового жизненного пространства. До этого автаркию нельзя было реализовать в принципе, из чего вытекало следующее: ведение торговли следовало по-прежнему продолжать, но через нее прежде всего создавать конкуренцию британцам, тем самым разрушая предпосылки для союза с ними и в конечном итоге лишая себя возможности завоевывать новое жизненное пространство. Здесь возникал порочный круг, который Гитлер отчетливо осознавал. Его решение: сначала подручными средствами, например с помощью производства синтетического сырья и замещения таких сырьевых материалов, которые так или иначе пришлось бы импортировать, добиться ограниченной, неполноценной автаркии, но тем самым создать предпосылки, с одной стороны, для союза с Англией, а с другой — для войны. После того как будет завоевано жизненное пространство на востоке, можно будет, отталкиваясь от чисто временной автаркии, теперь уже с помощью имеющегося в больших объемах сырья и сельскохозяйственных угодий претворить в жизнь реальную автаркию, которую можно было бы сохранять на протяжении длительного срока. Ну а «временная» автаркия была, таким образом, всего лишь вынужденным решением.

До недавнего времени представления Гитлера об автаркии в основном выводились из необходимости ведения войны. И на самом деле это играло определенную роль, ибо, исходя из опыта блокады в конце Первой мировой войны, он хотел предотвратить повторение подобной ситуации. С другой стороны, автаркия была необходима для того, чтобы реализовать идею союза с Англией. Между тем необходимо всегда проводить различие между двумя концепциями автаркии: вызванной трудным положением и за неимением лучшего автаркией, достичь которой следовало с помощью четырехлетнего плана, т. е. путем замещения природного сырья синтетическим сырьем (резина, топливо и т. д.); во-вторых, фактической автаркией, осуществимой только в рамках общеевропейского экономического пространства с включением жизненного пространства, которое предстояло завоевать на востоке[1322].

Только зная этот контекст, можно адекватно интерпретировать гитлеровскую концепцию жизненного пространства и его высказывания по проблематике автаркии. Связь между жизненным пространством и автаркией он подчеркивал уже в «Майн кампф» и во «Второй книге». Жизненное пространство, которое требовалось еще завоевать, позволило бы, по его словам, создать «экономику потребностей и сбалансированности», в которой была бы устранена диспропорция в развитии сельского хозяйства, торговли и промышленности: когда у них [промышленности и торговли. — Р. Ц.] будет стоять только лишь задача создания баланса между собственным производством и потребностями во всех областях, они сделают все продовольственное снабжение народа более или менее независимым от заграницы, то есть тоже помогая обеспечить свободу государства и независимость нации, особенно в трудные времена»[1323]. В этой цитате, как также и во «Второй книге» Гитлера[1324], нашло отражение то, что он, по-видимому, осмыслил опыт ситуации блокады в конце Первой мировой войны. Однако, поскольку для него, уже просто исходя из его социал-дарвинистского мировоззрения, война была вечным основным условием человеческой жизни[1325], государство должно было в любое время быть потенциально способным вести войну. Но это прежде всего означает следующее: государство должно было обладать устойчивостью к блокаде, т. е. быть максимально самообеспечивающимся. Между тем мы видели, что Гитлер, совершенно независимо от таких соображений, выступал за экономику, которая, однако, могла бы быть реализована, по его представлению, только на основе жизненного пространства, которое надлежало завоевать.

10 октября 1928 г. он заявил: «Экономика может в принципе обеспечить народу здоровое пропитание только в том случае, если она будет оставаться во внутреннем кругу народа. Как часто мы, национал-социалисты, в этом вопросе представляли следующий принцип: народная общность будет тогда здоровой, когда производство, связанное с использованием ресурсов земли, будет питать индустриальные силы, когда одна часть является потребителем у другой части. Тогда народ независим от внешних сил, а его плоть имеет здоровую организацию внутри себя. Но если только народ слишком мал, чтобы сделать возможным этот внутренний оборот, и если он вынужден со своей экономикой выходить на внешний оборот, то в тот же миг этот народ вступает в борьбу за то, чтобы властвовать»[1326]. Следовательно, с одной стороны, только автаркия и позволяет вести войну. А с другой стороны — и это здесь хочет выразить Гитлер, — из состояния, в котором нация оказывается неспособной быть самообеспечивающейся, поскольку из-за ограниченности жизненного пространства необходимо проводить экономико-экспансионистскую политику, неизбежно проистекает война как результат торговой конкуренции. 18 октября 1928 г. он охарактеризовал экономику здоровой только в том случае, «если она представляет собой баланс между товарами сельскохозяйственного производства и товарами промышленного производства», т. е. «если экономика в целом останется во внутреннем кругообороте»[1327]. Нужно еще раз обратить внимание на то, что Гитлер говорит о балансе между двумя секторами экономики. Но это никак не связано с прокламируемой целью «реаграризации».

В свете различных заявлений, сделанных Гитлером еще до 1933 г., в которых он выступал за автаркию[1328], представляется сомнительным, а действительно ли, как сообщает Отто Штрассер, он заявил в ходе дебатов 22 мая 1930 г., «что и он тоже стремится к такой автаркии как к отдаленной цели, но что это будет возможным не раньше, чем через 100 лет, так как мы не можем обойтись без обмена товарами с мировой экономикой»[1329]. В соответствии с этим Гитлер якобы назвал цель автаркии, за которую выступал Штрассер, «наихудшим дилетантизмом». Штрассер так передает слова Гитлера: «Неужели вы думаете, что мы сможем когда-нибудь отделиться от мировой экономики? Мы зависим от импорта всех важных видов сырья. Мы в не меньшей степени зависим от экспорта наших промышленных товаров. Я как раз в последние месяцы получил сообщения из Восточной Азии и других мест, в которых описывается это принуждение к переплетению в мировой экономике, и мы не можем и не хотим остановить эту тенденцию»[1330].

Если нет намерения обвинить Штрассера в том, что он просто выдумал эти гитлеровские высказывания — что вполне вероятно, — то он, безусловно, весьма преувеличивает некоторые опасения Гитлера. По сути, дискуссия, вероятно, шла так: в то время как Отто Штрассер настаивал на скорейшей реализации концепции автаркии, Гитлер заявил, что это не могло бы быть реализовано в кратчайшие сроки, буквально со дня на день, учитывая существующую глобальную взаимозависимость мировой экономики. Однако то, что он якобы сказал, что автаркия может быть достигнута не раньше, чем через 100 лет, представляется неправдоподобным. Гитлер знал, что при существующей сырьевой базе Германии и существующем «ограниченном жизненном пространстве» автаркия вряд ли может быть достигнута. Однако после захвата жизненного пространства на востоке он считал вполне возможной реализацию — хотя и не абсолютной — автаркии в рамках общеевропейского экономического порядка. А что Гитлер хотел завоевать жизненное пространство в России еще при своей жизни — а не через 100 лет, — в этом нет сомнения.

Если Гитлер, например, в речи о Законе о полномочиях от 23 марта 1933 г. заявил, «что географическое положение Германии, бедной сырьем, не позволяет нашему Рейху быть полностью самообеспечивающимся» и «что у правительства Рейха нет никакого намерения проявлять враждебное отношение к экспорту»[1331], то он одновременно сказал правду и неправду. Он, конечно, осознавал, что Германия в существующих границах вряд ли сможет добиться автаркии на фоне отсутствия сырьевых ресурсов. О чем он, конечно, умолчал, так это о том, что он хотел завоевать новое жизненное пространство на востоке, чтобы таким образом создать условия для независимого снабжения Германии сырьем, без необходимости большего участия в мировой торговле.

Однако, пока это жизненное пространство не оказалось завоеванным, Гитлеру приходилось реализовывать временную неполную автаркию. Конечно, Гитлер исказил факты, когда заявил — как в своей речи в рейхстаге 21 мая 1935 г., — что он, собственно, «убежден, что полное осуществление идеи экономической автаркии всех государств. <…> неразумно и в своем результате будет только вредным для всех народов», но что поведение других держав вынуждает его «либо самому получать отсутствующее сырье с помощью сложных технологий, либо, если это невозможно, чем-то заменять его»[1332]. Усилия, начатые в 1935–1936 гг. для достижения относительной автаркии за счет синтетического производства сырья или замещения, определялись исключительно целью иметь устойчивую к блокаде экономику в случае войны. Они пока еще не имели ничего общего с целью экономической политики национал-социализма, с подлинной автаркией, которая казалась достижимой только на базе нового жизненного пространства.

В меморандуме, составленном в августе 1936 г. и посвященном четырехлетнему плану, цитаты из которого мы уже несколько раз приводили в связи с другими вопросами, Гитлер поставил перед немецкой экономикой задачу «быть готовой к войне через четыре года». Конкретно это означало, что Германия должна стать полностью независимой от иностранных государств в области снабжения топливом, резиной/каучуком и железной рудой. В этом меморандуме Гитлер подчеркивает, что вступать на этот путь [замещение и синтетическое производство сырья для достижения относительной автаркии. — Р. Ц.] следует только временно, в связи с трудным положением и за неимением лучшего. Разумеется, верно, аргументирует он, что у сельскохозяйственного производства уже не будет значительного прироста и что невозможно в настоящее время искусственно производить отдельные виды сырья, которых сейчас нет в наличии в Германии, или восполнять их каким-либо другим способом. Но нет совершенно никакого значения в том, чтобы снова и снова констатировать эти факты, «то есть фиксировать, что у нас отсутствуют продовольствие и сырье, а решающее значение заключается в том, чтобы принимать такие меры, которые могут обеспечить окончательное решение в будущем, а для переходного периода дадут временное облегчение». Под «окончательным решением» Гитлер подразумевал «расширение жизненного пространства и, соответственно, сырьевой и продовольственной базы нашего народа. И задача политического руководства — со временем решить этот вопрос»[1333].

На так называемом «заседании с протоколированием Хоссбахом», в известном выступлении Гитлера перед представителями военного руководства 5 ноября 1937 г., которое приводится как подтверждение его воли к войне, он коснулся вопроса о том, может ли быть реализуема автаркия при данных условиях ограниченного жизненного пространства. Ответ Гитлера был следующим: в области сырья может быть достигнута лишь условная, а вовсе не полная автаркия. Автаркия реализуема, по его словам, если для получения сырьевых продуктов можно было бы использовать уголь, но дело обстоит гораздо сложнее, даже уже когда речь идет о рудах: «Потребность в железе — покрытие своими силами возможно, то же самое по легким металлам, по другим видам сырья — меди, олову — это невозможно». Что касается волокнистых материалов, то самопокрытие возможно, если в наличии будет достаточный объем древесины, но это не будет «долгосрочным решением». В области продовольствия, отметил он, на вопрос об автаркии можно ответить однозначно «нет», поскольку «дальнейшее увеличение производства при перенапряжении почвы, которая уже проявляет усталостные признаки в результате внесения искусственных удобрений», вряд ли возможно. Вывод Гитлера на «заседании с протоколированием Хоссбахом»: автаркия в данных условиях нереализуема, а единственным выходом, на его взгляд, было бы приобретение нового жизненного пространства[1334]. И в этом случае также вновь проявляется, в какой степени Гитлер аргументирует экономически и сколь тесно связаны в его мышлении комплексы «автаркия», «война» и «жизненное пространство».

Хотя во многих своих речах Гитлер подчеркивал необходимость уже и при данных условиях добиваться как можно большей независимости от иностранных государств и ссылался на успехи в этом отношении[1335], ему ведь тем не менее было ясно, что «нынешние обстоятельства совершенно не дают» Германии «возможность удалиться из мировой экономики. Они заставляют нас участвовать в ней, уже хотя бы из-за тяжкой необходимости, при любых обстоятельствах». Правда, Германия попыталась разгрузить «иностранные рынки от немецкой конкуренции» благодаря своему четырехлетнему плану (это не просто заявление, вызванное тактическими соображениями, а снова ссылка на его тезис о том, что Германии придется в значительной степени отказаться от мировой торговли, чтобы реализовать союз с Англией!); «что, однако, не может найти своего экономически удовлетворительного решения в том пространстве, которое уж доступно нам в настоящее время, и потому должно решаться путем участия в мировой торговле»[1336].

После начала войны против России Гитлер неоднократно подчеркивал связь своих идей жизненного пространства и концепции автаркии. Так 17/18 сентября 1941 г. он заявил: «Борьба за гегемонию в мире будет решаться для Европы в результате обладания русским пространством; это сделает Европу наиболее устойчивым к блокаде местом в мире»[1337]. Здесь явственно проявляются долгосрочные перспективы гитлеровской внешней и военной политики: как только жизненное пространство в России будет завоевано, Европа сможет обеспечить себе полную автаркию и больше не будет удушена никакой блокадой. Тем самым, однако, возникнут чрезвычайно благоприятные исходные условия для последующей борьбы (Гитлер имел в виду здесь прежде всего неизбежный, на его взгляд, конфликт с США[1338]).

25 сентября 1941 г. он сказал в своих «Монологах»: жизнь следует основывать на «рыночных возможностях, находящихся в пределах собственной сферы власти. Сегодня я могу сказать: Европа будет самообеспечивающейся, если только мы воспрепятствуем тому, что и далее будет существовать гигантское государство, использующее европейскую цивилизацию для того, чтобы мобилизовать Азию против нас [имеется в виду СССР. — Р. Ц.]». Обосновывая свою концепцию автаркии, он еще раз назвал устойчивость к блокадам, однако независимо от этого он также привел и другие аргументы: «Кроме того, я полагаю, что европейская политика будет правильной тогда, когда она будет держаться подальше от желания иметь охоту вывозить свои товары во весь мир. Белый мир сам уничтожил торговлю по всей Земле. На прочих континентах европейская экономика больше не имеет сфер сбыта. С нашими производственными издержками мы не можем здесь конкурировать. Нам там везде так плохо благоприятствуют, что мы никуда не можем проникнуть. За ту пару экспортных изделий, от которых еще зависит заграница, бьется весь мир, а чтобы в этом поучаствовать, я должен заплатить такую большую экспортную пошлину, что из наших собственных народных нужд изымается огромная мощь, колоссальный труд. Какое-то время мы еще сможем вести торговлю, но задействуя лишь парочку свежих изобретений. Германия — единственная страна, в которой сейчас нет безработицы, потому что мы не настраивались на зарубежные рынки сбыта! Страна, которую мы сейчас осваиваем [т. е. Россия. — Р. Ц.], является для нас только источником сырья и сферой сбыта, а не поприщем для промышленного производства»[1339]. К последнему замечанию Гитлера мы еще вернемся в параграфе У1.д, в котором обоснуем, почему он отвергал экспорт капитала вообще, а следовательно, и экспорт капитала в завоеванное жизненное пространство на востоке. Однако существенным в его заявлении представляется то, что он обосновывал свое представление об автаркии независимо от помысла о будущей войне, а главным образом с помощью теории «свертывания рынков».

Связь между жизненным пространством и концепцией автаркии особенно четко проявилась в высказывании Гитлера, сделанном 13 октября 1941 г.: «Нет страны, которая будет более автаркической, чем Европа». Его аргумент: безмерные сырьевые материалы Украины. Образцом для того самообеспечивающегося крупного экономического пространства, к которому стремился Гитлер, были, несомненно, США. «Если бы я был в Америке, я бы боязни не испытывал, там всего лишь нужно было бы выстроить огромную внутреннюю экономику. При наличии девяти с половиной миллионов квадратных километров земли проблема была бы полностью решена за пять лет»[1340].

Концепцию автаркии ни в коем случае нельзя интерпретировать просто как переходное решение. Она была по преимуществу не средством для ведения войны, а прежде всего целью войны, а тем самым опять же предпосылкой дальнейших войн. В этом отношении концепции Гитлера в отношении автаркии отражают его долгосрочные внешнеполитические планы: неполная автаркия, на которую был нацелен четырехлетний план, должна была, с одной стороны, обеспечить устойчивую к блокаде экономику, чтобы можно было стойко выдержать предстоящую войну, но, с другой стороны, представлять собой экономическое средство, позволяющее в большей степени склонить Англию к союзу с Германией. «Окончательное» решение, захват жизненного пространства на востоке, призвано открыть возможность действительно самообеспечивающейся общеевропейской экономики больших пространств, следовательно предпосылки для ведения дальнейших войн, в первую очередь последующей войны против США. Гитлер предостерегал от того, чтобы не повторялся совершенный после Первой мировой войны промах и не обеспечивалось сохранение автаркии после войны: «Я не хочу более совершать ошибку. Мы строим себе то, что у нас уже было во время мировой войны: самообеспечивающуюся экономику. В то время это не удалось из-за того, что мы не смогли сделать выводы об этом в плане людей. Рабочая сила, полностью расходуемая на производство непродуктивных товаров, должна была найти свою компенсацию. Но оказалось, что вместо внутреннего рынка мы бросились на внешний рынок, перед мировой войной из-за жажды наживы, а после мировой войны — чтобы расплатиться с нашими долгами. То, что нам дали кредит на эти цели, затянуло нас еще глубже на дно. Ведь к концу войны мы уже подошли к синтетической резине. Вместо того чтобы продолжать ее производство, после войны мы сразу же перешли на каучук. Бензин мы импортировали, несмотря на то что процесс Бергиуса уже был разработан[1341]. Так что самое насущное после войны — немедленно построить самообеспечивающуюся экономику»[1342]. Основой такой автаркии, сказал Гитлер в той же беседе, является жизненное пространство на востоке с его разнообразными сырьевыми ресурсами[1343].

26/27 октября 1941 г. Гитлер заявил, что национальная и политическая независимость «обусловлена в равной степени как автаркией, так и военной мощью. Главное: не поддаваться снова ошибке, не кидаться опрометью в мировую экономику; нам не нужно больше трех-четырех миллионов тонн тоннажа торговых судов. Получать кофе и чай с африканского континента будет достаточно; а все остальное у нас есть в Европе»[1344]. В беседе с министром иностранных дел Финляндии Виттингом, состоявшейся 27 ноября 1941 г., Гитлер обрисовал перспективы мировой политики после окончания войны: США и Англия будут, несомненно, «с большой скоростью дрейфовать в направлении к ужасному социальному кризису», в то время как Европа уже справилась с тяжелейшими социальными кризисами. «И следует признать, что в конечном итоге Европе приходится рассчитывать только на себя саму. По его словам, важнейшая задача — освоить самую богатую и плодородную часть Европы [имелась в виду европейская Россия и Украина. — Р. Ц.], которая до сих пор была сориентирована против Европы, освоить ее отныне на пользу Европе. <…> Европа должна мобилизовать свои собственные вспомогательные источники, и это будет сделано. Европа способна стать самообеспечивающейся, и она сделает себя автаркической. <…> Исполинская задача заключается, по его словам, в том, чтобы превратить Европу в самообеспечивающееся образование, это задача решаемая, причем лишь с относительно небольшими корректировками. Все богатство обширной европейской России не было использовано на пользу ни европейскому человеку, ни даже русскому человеку, а направлялось исключительно на то, чтобы создавать гигантский объем вооружений против Европы»[1345]. И здесь вновь проявляется реальная функция жизненного пространства на востоке в экономической концепции Гитлера: это пространство должно было быть не средством реаграризации, оно предназначалось для создания возможности для реализации концепции автаркии в общеевропейских рамках.

Эти взаимосвязи Гитлер обрисовал также в застольной беседе 27 июля 1942 г.: с помощью захвата территорий на востоке в руки Германии попало бы почти все необходимое сырье. «При преобразовании рейха мы должны всегда иметь в виду одну вещь: существенно, чтобы государство было достаточно большим, чтобы быть экономически автаркическим. В этой войне этот аспект стал виден в трудностях Италии, в которой в дефиците оказался уголь, и Англии, существование которой поставлено под угрозу из-за потопления кораблей»[1346]. Следовательно, размер жизненного пространства был важен для Гитлера прежде всего для достижения независимости в поставках сырья и тем самым для достижения автаркии. 9 августа 1942 г. Гитлер вновь заявил, сколь богато сырьем жизненное пространство, завоеванное на востоке: «Мы станем самым самообеспечивающимся государством из всех существующих, в том числе по хлопку»[1347].

В своем выступлении перед руководителями военной промышленности в конце июня 1944 г., которое уже цитировалось в другом контексте, Гитлер обрисовал перспективы победоносной войны: «Между тем выигранная война дает нам прежде всего основы, и она даст нам их — ибо у меня и в мыслях нет какого-то гнилого компромисса, — такая война даст нам основы для того, чтобы фактически обеспечить немецкой экономике предпосылки для ее дальнейшего функционирования. Ибо это ведь должен был разглядеть каждый, видеть, насколько мы, немцы, излишне чувствительны, ранимы из-за того, насколько мы зависимы в нашем прежнем формировании жизненного пространства и в размерах жизненного пространства от импорта, осуществляемого государствами, которые могут желать этого, а могут и не захотеть. Если какое-то государство не захочет поставлять нам вольфрам, то оно нам его и не поставит. Достаточно будет другому государству просто оказать давление, и мы будем испытывать сильнейшие сложности. Если какая-то другая страна не захочет дать нам никель, простого давления с его стороны будет достаточно, и у нас будут серьезнейшие проблемы из-за никеля. А если какое-то другое государство запретит поставлять нам хром, тогда нам придется беспокоиться о хроме, молибдене и т. д. Господа, столь важно эти вот совершенно необходимые материалы перевести — не хочу сейчас сказать — в собственность рейха, но на территорию распространения власти германской нации, в сферу этой власти, и столь же необходимо обеспечить себе необходимые посевные площади зерновых культур, угодья для выращивания свеклы, картофеля и т. д. Это тоже сюда относится; и относится это сюда для того, чтобы в будущем обеспечить экономике стабильную работу. Государство, которое формирует и проводит здесь политику, обязано обеспечить для экономики в политической области то, что ей требуется для того, чтобы она могла работать непрерывно и стабильно в самой долгосрочной перспективе»[1348].

В последних записях, которые под диктовку делал Борман, еще раз проявляется то, что представлялось Гитлеру в его мечтаниях как цель: большое экономическое пространство, такое как США, в котором можно было бы воплотить возможность автаркии: «Соединенные Штаты практически обладают предпосылками для автаркической экономики, именно такой, о которой и мы тоже мечтаем. Они обладают неограниченным пространством, в котором они могут беспрепятственно развивать разные виды своей энергии. Со своей стороны, мы надеемся в отношении Германии, что когда-нибудь нам удастся обеспечить ей экономическую независимость в жизненном пространстве, соответствующем численности ее населения. Великому народу требуется достаточное жизненное пространство»[1349].

Этим подтверждается непрерывность представлений Гитлера со времени написания «Майн кампф» вплоть до последних недель его жизни. Функциональное предназначение жизненного пространства на востоке, которое нужно завоевать — таков итог этой главы, — следует понимать только в контексте критики Гитлером экономической экспансии, а также его представлений об автаркии. При этом нельзя упускать из виду, что постулируемый им запрос на автаркию был связан как с тогдашней публичной дискуссией, так и с реальными тенденциями экономического развития. Не зная этих взаимоотношений, невозможно понять силу воздействия мировоззрения Гитлера. Тайхерт выявил и подтвердил, какое центральное значение в то время в Германии имела потребность в экономической автаркии. При этом воспоминание о блокадном положении во время Первой мировой войны, безусловно, было одним, но не единственным и не главным аргументом сторонников такой концепции. Однако в большей степени следует учитывать, что после Первой мировой войны, а затем с резким усилением в результате Великой депрессии, произошло «ослабление международных экономических отношений»[1350] с тенденцией к экономическому национализму и регионализации торговой политики.

Еще когда мы излагали гитлеровский тезис о «свертывании рынков», мы указывали на то, что пессимизм в отношении экспорта, который неизбежно должен был привести к запросу на автаркию, был тогда широко распространен в Германии. Тайхерт в связи с этим также отмечает: «„Автаркия“ и экономика больших пространств“ были популярными лозунговыми фразами, которые распространялись с помощью просто необозримого потока книг, брошюр и статей. Все эти публикации были признаками пессимистических ожиданий в государственном аппарате и в среде хозяйственной бюрократии, в научной политической экономии, публицистике и в широкой общественности в отношении будущей значимости внешней экономики и мирового экономического порядка»[1351]. Фердинанд Фрид, ярый сторонник концепции автаркии, в своей книге «Автаркия», опубликованной в 1932 г., заметил: «Едва ли найдется какой-нибудь термин, вброшенный в нынешнюю общественную дискуссию, который распалил такие страсти, как „автаркия“, и ни о каком термине сегодня не ведутся такие горячие и ожесточенные споры, как об „автаркии“»[1352]. Имела место, как писал Гёрделер, «прямо-таки демоническая тяга к автаркии»[1353].

Призыв к автаркии был тесно связан с принципиальной критикой капиталистической системы и с целью дополнения или замены этой системы государственным управлением экономикой или плановым хозяйством. Сам Фрид проводит эту связь в самом начале своей книги: «Автаркия относится к свободной торговле, как плановая экономика — к свободной рыночной экономике. Обе они не являются логическими, контрадикторными противоположностями, скорее одно является исторической заменой, органическим продолжением другого. В результате плановая экономика является „организацией“ свободной экономики, автаркия — „организацией“ свободной торговли, свободного перемещения товаров по миру». Консервативно-революционные сторонники идеи автаркии, конечно, отнюдь не требовали, как Гитлер, завоевывать новое жизненное пространство для реализации этой концепции. Фрид, например, интерпретировал запрос на автаркию как выражение «возвращения мыслями к своей земле», которое противопоставляется «старому империалистическому национализму». «Нация, которая сегодня зарождается в результате немецкой революции, обращена глубоко внутрь себя, хочет быть самодостаточной». Но в то же время это означало, что автаркия была мыслима только в общих рамках антимодернистского разворота, который включал, например, реаграризацию и отказ от потребления. Так, Фрид призвал к «возвращению в сельскую местность людских масс, вынесенных течением жизни в крупные города», он требовал «укрепления сельского хозяйства и постепенного ослабление влияния города, а точнее говоря — крупного города». Народ, писал он, борющийся за свою свободу и независимость, должен также «уметь отказываться от натурального кофе, апельсинов или от шоколада»[1354]. Зомбарт, который, как и Гитлер, выводил потребность в обеспечении автаркии или «автархии» из тенденции к свертыванию рынков, высказывался за реаграризацию: «Путь, ведущий к достижению цели большей национальной самостоятельности, четко обозначен: это путь реаграризации, которая, как представляется, также и во внутренней структуре нашей национальной экономики призвана сыграть решающую роль». Для него это конкретно означало следующее: долю сельского населения, снизившуюся в настоящее время (1932 г.) до 30 %, следовало бы повысить до уровня 1882 г. (42,5 %), что примерно соответствовало бы числу безработных в ближайшие годы[1355].

Само собой разумеется, что такие идеи были для Гитлера неприемлемы. Для его мышления, направленного на «борьбу» и «наступление», они были слишком уж оборонческими. Коль скоро было желание сформировать автаркию, не приемля при этом снижения промышленного производства, если было желание восстановить нарушенное пропорциональное соотношение сельского хозяйства и промышленности при одновременном форсированном промышленном росте, то оставался единственный путь — насильственно завоевать новое «жизненное пространство», которое затем могло бы исполнить роль сырьевой и продовольственной базы для реализации автаркии. Такая последовательность, естественно, устрашила большинство современников Гитлера, в том числе сторонников автаркии. В этом проявляется, до какой степени мировоззрение Гитлера было продуктом его времени, т. е. отражением расхожих тезисов, и в какой мере оно было самобытным продуктом именно этого человека. Не слишком оригинальными, а скорее вполне «соответствующими духу времени» были пессимизм Гитлера касательно экспорта и вытекающий из этого настоятельный запрос на автаркию. Однако радикальная последовательность, с которой он призывал к военному завоеванию нового жизненного пространства для реализации этой концепции, не считающееся ни с чем исчерпывающее, доводимое до конца продумывание суждений, которые другие не осмеливались додумать до конца, — это было характерно для Гитлера. При этом, однако, следует отметить, что настоятельный призыв овладеть новым жизненным пространством в целях обеспечения устойчивой к блокаде экономики вовсе не был какой-то совершенно новой идеей. Напротив, эта концепция была уже намечена в планах Верховного главнокомандования сухопутных войск (Людендорф) в конце Первой мировой войны. Гитлер позаимствовал этот взгляд, а также некоторые теории политэкономистов и объединил их в новую систему в рамках своего мировоззрения. Отличие от точек зрения на автаркию таких «консервативно-революционных» современников, как Фрид, заключалось у Гитлера в том, что он как раз не выдвигал концепцию реаграризации в смысле некого ущемления промышленного сектора. Скорее наоборот, жизненное пространство, которое нужно было завоевать, помимо устранения диспропорциональности сельского хозяйства и промышленности, должно было прежде всего быть источником сырья и рынком сбыта и, таким образом, средством увеличения промышленного производства.

б. Создание дополнительной сельскохозяйственной территории путем переселения крестьян

В следующих частях главы V.1 мы хотим систематизировать различные экономические функциональные предназначения, которые Гитлер придавал жизненному пространству на востоке. Начнем с наиболее известной функции — переселения крестьян.

В своей «Второй книге» Гитлер пишет: «Если прибавить еще 500 тыс. кв. км земли в Европе, то они могут обеспечить миллионам немецких крестьян новые пристанища и усадьбы, а кроме того, предоставить в распоряжение германской народной силы в случае, когда грянет время принимать решения, миллионы солдат. Единственной областью, которую в Европе можно рассматривать касательно такой земельной политики, была именно Россия. Малонаселенные западные окраины, граничащие с Германией и ранее принимавшие немецких колонизаторов в качестве людей, приносящих культуру, также принимались в расчет для новой европейской политики немецкой нации в области землепользования»[1356].

Если Гитлер хотел поселить «миллионы немецких крестьян» в жизненном пространстве на востоке, которое требовалось еще завоевать, то причина этого заключалась, по его мнению, в том, что, учитывая плодородие Украины, эти земли подходили в качестве дополнительной аграрной территории для Германии. В самой же Германии, как неоднократно подчеркивал Гитлер, наращивание сельскохозяйственного производства уже было невозможно. Благодаря искусственному удобрению почвы и ее интенсивному возделыванию границы повышения урожайности сельскохозяйственных культур давно были достигнуты или уже превышены. По этой причине Германия должна была бы оставаться высокоразвитым индустриальным центральным ядром, которое, однако, в таком случае требовалось дополнить жизненным пространством на востоке. Разумеется, что Гитлер в своих публичных выступлениях после захвата власти воздерживался от упоминания подобных планов, в принципе даже уже с 1930–1931 гг.; вообще, он больше не затрагивал тему «завоевания жизненного пространства на востоке» в своих публичных заявлениях после 1933 г. Однако его внутренние конфиденциальные высказывания свидетельствуют о том, что он твердо придерживался этой цели.

Когда после нападения на СССР реализация его планов, казалось бы, стала непосредственно близкой перспективой, тогда-то Гитлер и вернулся к своей концепции. При этом явственно проявился общий план, направленный на безжалостное порабощение местного населения и заселение «крестьянами-ополченцами» [Wehrbauern]. 27 июля 1941 г. Гитлер заявил во время своих застольных бесед: «Нет ничего более бессмысленного, чем желать заниматься, например, воспитанием этой массы [коренного местного населения. — Р. Ц.]. Наш интерес заключается только в том, чтобы эти люди научились, скажем, различать дорожные указатели; сейчас они неграмотны и должны оставаться таковыми. Пожалуй, однако, они должны уметь жить хорошо; это в нашем собственном интересе. Юг Украины, особенно Крым, мы хотим заселить исключительно немцами. Мне не составит особого труда и не обернется головной болью переместить тамошнее население куда-нибудь в другие места. Немецкий же поселенец будет крестьянином-ополченцем, и сюда я отношу добровольцев, поступающих на военную службу сверхсрочниками, пусть даже они будут и связанными друг с другом родственными узами. В будущем у нас будет постоянная армия численностью 1,5–2 миллиона человек. Когда из состава семей будут уходить двенадцатилетние подростки, то ежегодно в нашем распоряжении будет 30 000—40 000 добровольцев-сверхсрочников. Коль скоро они являются крестьянскими сыновьями, им будет предоставляться рейхом полностью оборудованное подворье». Эти крестьяне-ополченцы должны быть снаряжены оружием, «так что в случае какой-либо опасности они немедленно будут в распоряжении в качестве местных военнослужащих»[1357].

При этом Гитлер выступал против любой попытки воспитательно-образовательного воздействия на русских: «Немец стал ненавистен во всем мире тем, что, где бы он ни выступал, он начинал изображать из себя учителя. Народам это не принесло ни малейшей пользы; дело в том, что те ценности, знания о которых им передавались, им ценностями не казались. Понятия долга и добросовестности в нашем понимании в России не существует. Так зачем же еще желать воспитать к этому русских? „Рейхсбауэр“ [крестьянин Рейха] должен жить в превосходных красивых поселениях. Немецкие учреждения и органы власти должны иметь замечательные здания, губернаторы — дворцы. Вокруг мест работы и службы надо выстраивать и возделывать то, что служит для поддержания жизни. А вокруг города на 30–40 километров надо закладывать кольцо красивых деревень, соединенных превосходными дорогами. Ну а за этими пределами окажется то, что будет иным миром, в котором мы хотим, чтобы русские жили так, как им заблагорассудится; но только чтобы господствовали над ними мы. В случае революции нам достаточно будет лишь сбросить парочку бомб на их города, и дело с концом». Поскольку Гитлер хотел эвакуировать русских и не включал их, как расово «неполноценных», в свои созидательные планы, то возникает вопрос — с помощью каких людей он намеревался реализовать свои проекты по заселению. С одной стороны, мы видели, что это должны были быть добровольцы-сверхсрочники, а с другой — те «нордические» люди, которые ранее эмигрировали в Америку: «Нам непозволительно более отпускать ни одного германца из Европы в Америку. Норвежцев, шведов, датчан, голландцев — мы всех должны направлять в восточные территории; они станут звеньями Германского рейха»[1358]. Здесь четко проявляется связь с расово-политическими идеями Гитлера.

От этих планов можно было бы отмахнуться как от фантазий человека, страдающего манией величия, однако при этом нельзя забывать, что в тот момент он — фактически или в своем воображении — был как никогда ранее и никогда в более поздние времена близок к возможности их практической реализации и что в конечном итоге только объединенные усилия всего мира смогли поставить ему заслон и не дали ему претворить в жизнь эти планы. 19/20 августа 1941 г. Гитлер в своих «Монологах» заявил, что Украина и бассейн Волги когда-нибудь в будущем станут «житницами Европы. Мы будем собирать урожаи, во много раз превышающие то, что растет на этой почве сейчас»[1359]. Германия, как сказал Гитлер 17/18 сентября 1941 г., «станет страной — экспортером зерна для всех в Европе, которые не могут обойтись без зерна. В Крыму у нас есть южные плоды, каучуковые культуры (имея 40 тысяч гектаров, мы станем независимыми), хлопок. Припятские болота дадут нам тростник»[1360].

Гитлер ожидал, что на восток хлынет огромный «поток людей», «потому что крестьянину мила та местность, которая много дает». Через двадцать лет направление эмиграции из Европы пойдет, по его словам, не как раньше, в сторону Америки, а на восток. «Черное море станет нашим внутренним морем с бесконечным изобилием рыбы. Благодаря выращиванию соевых бобов в Крыму мы поднимем животноводство. Мы будем собирать урожаи в несколько раз большие, чем те, которые сегодня собирает с этой земли украинский крестьянин»[1361].4 октября 1941 г. Гитлер заявил, как записал Кёппен, «что через 50 лет там [на востоке. — Р. Ц.] следует разместить 5 миллионов немецких крестьянских хозяйств». Это необходимо уже по военным соображениям, поскольку только так можно подчинить себе столь большой континент[1362]. Надо лишь производство продуктов питания на Украине увеличить всего на 50 %, так сказал Гитлер 12 ноября 1941 г., но тогда оно все равно будет на 30 % ниже средних показателей по Германии: «Благодаря этому мы обеспечим полное снабжение хлебом 25–30 миллионов человек с предоставлением дотаций. То же самое относится и к прибалтийским странам. В сельскохозяйственном отношении это области, имеющие излишки, это же можно сказать, однако, и о Белоруссии. Было бы нелепо, если мы не стали бы приводить этот континент в порядок!»[1363] В своих застольных беседах Гитлер снова и снова излагал свою идею «крестьян-ополченцев» на востоке[1364] и высказывал убеждение, что качество земель, которыми там можно было бы распорядиться, побудит крестьян поселяться на востоке[1365]. По словам Гитлера, с востока «мы будем вывозить от 10 до 12 миллионов тонн зерна в год». Через сто лет, как представлялось ему будущее, «там будут проживать миллионы немецких крестьян!»[1366]

Эта концепция, которую Гитлер очерчивает в своих застольных беседах, логично вписывается в его экономические взгляды: из-за несоответствия жизненного пространства и численности населения со временем возникла, как он говорил, несбалансированность сельского хозяйства и промышленности, которая вынуждала усиливать внешнеэкономическую деятельность. Значительная часть экспорта была необходима только для того, чтобы получить в обмен отсутствующие продукты питания и сырьевые материалы. По его словам, новое жизненное пространство на востоке устранит эту диспропорцию между численностью населения и продовольственной базой. Являясь дополнительным сельскохозяйственным регионом, оно послужит тому, чтобы восстановить пропорциональность обоих секторов экономики — сельского хозяйства и промышленности.

Вывод из этой главы: планы расселения крестьян на востоке играют для Гитлера достаточно большую роль, однако их нельзя расценивать как свидетельство «концепции реаграризации» немецкого общества. И прежде всего главное: функция «житницы Европы» была только одним из назначений жизненного пространства на востоке. Оно должно было при этом также служить и как источник сырья и рынок сбыта.

в. Жизненное пространство как источник сырья

Давайте вспомним: Тёрнер считает, что приобретение жизненного пространства имело для Гитлера «одностороннюю аграрно-политическую цель. <…> Свидетельства того, что Гитлер в этом контексте руководствовался и более широкими экономическими соображениями и, например, рассматривал возможности выработки энергии или добычи сырья, можно найти в лучшем случае в сообщениях современников, но не в его собственных публикациях»[1367]. Это утверждение вызывает тем большее удивление, что обнаруживаются многочисленные свидетельства того, что Гитлер рассматривал жизненное пространство также как источник сырья. Во «Второй книге» он пишет, что еще до войны в Германии «поставки сырья для некоторых отраслей промышленности. <…> [были сопряжены] с серьезными трудностями», и закупить сырье можно было только за границей, т. е. путем импорта — а это путь, который Гитлер, как известно, отвергал. Приобретение же новых земель рассматривается Гитлером как лучший способ решения этой проблемы. Обширность жизненного пространства США, а прежде всего также и их богатство сырьевыми ресурсами обусловливают, на его взгляд, их экономическое превосходство. Будущее Германии в ее нынешних границах, по его словам, «должно казаться очень мрачным и печальным, особенно учитывая ограниченность наших собственных сырьевых ресурсов и вызванную этим зависимость от других стран, принимающую опасный оборот». Кстати, Гитлер рассматривал значение России также и в аспекте добычи энергии, не случайно во «Второй книге» он подчеркивает, что Россия является «обладателем нефтяных скважин, которые сегодня приобретают такое же значение, какое в прошлом веке имели железорудные месторождения и угольные шахты»[1368].

Эти замечания свидетельствуют о том, что фактор «сырья» играл решающую роль в мышлении Гитлера с самого начала. В своей речи 10 октября 1928 г. он вновь затронул «важность проблемы земли» и рассмотрел причины экономического превосходства США и их более высокого уровня жизни. Причина, на его взгляд, кроется ни в коем случае не в экономическом строе США, а просто в том факте, что Америка обладает «достаточным количеством пшеничных угодий, достаточным количеством природных ресурсов, огромными лесными массивами, огромными рудными месторождениями, огромными угленосными районами, огромными нефтяными источниками. Короче говоря, Америка — страна неимоверных природных богатств»[1369]. Жизненное пространство на востоке было предназначено для создания единой континентальной империи, которая по богатству не только сельскохозяйственными угодьями, но и сырьевыми ресурсами и источниками энергии была бы сопоставима с США. Когда Гитлер затрагивал проблему несоразмерности численности населения и жизненного пространства, он сетовал отнюдь не только на дефицит сельскохозяйственных угодий, но равным образом он говорил и об «отсутствии сырьевых материалов», которые из-за этого приходилось ввозить из-за рубежа[1370].

Неоднократно Гитлер, выступая против марксистов, приводил доводы о том, что даже какой-либо иной экономический строй не сможет устранить эти дефициты, являющиеся следствием нехватки земельных площадей: «Человек живет не идеями, а зерновыми и хлебом, углем, железом, рудами, многими вещами, которые лежат в земле. И если этой земли нет, то бесполезны все теории. Это проблема не экономики как таковой, а земли»[1371].

Из таких замечаний становится ясно, что, когда Гитлер говорил о диспропорции между продовольственной базой и численностью населения, он ни в коем случае не сводил это только к отсутствию сельскохозяйственной земли, а имел также в виду и отсутствие жизненно важных сырьевых материалов. Слово «земля» [«Boden»] использовалось Гитлером в отношении обоих факторов.

В конце июня и начале июля 1931 г. Гитлер в двух своих речах затронул проблему сырья: он выводил критикуемую им экономическую экспансию не в первую очередь из нехватки продовольствия — этот фактор он называет на втором месте, — но прежде всего из необходимости того, что приходилось импортировать отсутствующее сырье в обмен на промышленные товары. «То, что мы вообще смогли достичь довоенного уровня жизни, было связано с тем, что мы искусственно расширили границы нашего ограниченного жизненного пространства таким образом, что приспособились к экономическому порядку или системе, которые открыли перед нами возможность производить в Германии больше некоторых товаров, чем нам самим это требуется, и благодаря излишкам этих товаров завозить все отсутствующее, чего не имелось, а стало необходимым, да и таковым является, то есть прежде всего несметный объем сырьевых материалов, которыми мы вообще не обладаем и которые нам требуются, если мы хотим сохранить наш уровень жизни, а его нам хотелось бы соизмерять с уровнем жизни окружающих нас народов. Огромное число видов сырьевых материалов в нашем жизненном пространстве просто отсутствует, поэтому нам приходится их приобретать…»[1372] Мы знаем, что Гитлер отвергал этот путь приобретения сырья с помощью импорта. Долгосрочное решение могло быть обеспечено по этой причине только приобретением нового жизненного пространства для того, чтобы извлекать это сырье из собственных недр. 3 июля 1931 г. Гитлер заявил, что нынешнее жизненное пространство «слишком бедно полезными ископаемыми, в которых современная промышленность нуждается в качестве сырья; другими словами, стесненное жизненное пространство будет снова и снова заставлять нас искать выход из такого затруднительного положения»[1373].

В 1931 г. Гитлер, беседуя также с Вагенером, обосновал свою концепцию завоевания жизненного пространства на востоке отсутствием сырьевой базы Германии: «И кроме того, чтобы Европа могла выстоять в решающей битве с Америкой, Европе нужны зерно, мясо, древесина, уголь, железо и нефть России»[1374].

Эрнст Ганфштенгль, один из ближайших приближенных Гитлера в ранний период, до прихода к власти, позднее пресс-секретарь НСДАП по связям с зарубежной прессой, рассказывает о беседе Гитлера с неким японским профессором, которая состоялась примерно на рубеже 1931 и 1932 гг. Во время этой беседы Гитлер подчеркнул, что как Япония, так и Германия нуждается в «сырье, которое обеспечит нашу независимость от мирового рынка и, следовательно, наше национальное будущее»[1375]. В своей речи в Рейхстаге 17 мая 1933 г., посвященной внешней политике, Гитлер дал следующий анализ экономического положения Европы: «Нынешнее экономическое положение Европы характеризуется перенаселенностью европейского Запада и бедностью почвы этих областей определенными сырьевыми ресурсами, которые именно в этих регионах с древней культурой совершенно необходимы для привычного там уровня жизни»[1376]. В своей речи в Рейхстаге 28 апреля 1939 г., давая ответ на послание президента США Рузвельта, он снова провел сравнение ограниченного жизненного пространства Германии и обширной территории Америки: «У вас страна с огромными богатствами, всеми полезными ископаемыми, достаточно плодородная, чтобы накормить и обеспечить всем необходимым более полумиллиарда человек. <…> Плодородие нашей страны не идет в сравнение с плодородием вашей. Бесчисленные ресурсы недр, которые вам в неограниченных количествах предоставляет природа, у нас отсутствуют»[1377]. А вот что Гитлер, конечно, не добавил: что он ни под каким видом не был готов смириться с этим невыгодным положением Германии по отношению к США, но что через завоевание нового жизненного пространства в России он намеревался создать в Европе сравнимую по богатству сырьевыми ресурсами континентальную империю, которая была бы в состоянии противодействовать США.

Когда после нападения на Россию этот план, казалось бы, стал близок к реализации, он говорил не только о необходимости поселения крестьян на востоке, но и об огромных экономических перспективах, открывающихся благодаря обладанию источниками сырья и энергетическими ресурсами России. 19/20 августа 1941 г. Гитлер заявил в застольной беседе: «_мы будем снабжать Европу также железом. Если Швеция вдруг не захочет [осуществлять поставки железной руды], что ж, тогда мы привезем ее с востока»[1378]. 17 сентября 1941 г., как зафиксировал в своей записи Кёппен, он говорил о «важности завоеванного Криворожского железорудного бассейна. Если на полное восстановление огромных промышленных установок может потребоваться и целый год, то все же к эксплуатации рудных месторождений необходимо приступить в ускоренном режиме и усиленно. Производство примерно одного миллиона тонн железа и руд в месяц устранит практически все затруднения в области удовлетворения потребностей, поскольку от наличия железа в достаточном объеме как-то зависит, однако же, все»[1379]. А примерно через неделю он сказал: «Страна, которую мы сейчас осваиваем, является для нас лишь источником сырья и сферой сбыта, а не поприщем для промышленного производства»[1380]. Очевидно, Гитлер имел в виду следующее: жизненное пространство на востоке не должно было становиться местом размещения промышленного оборудования для производства готовой продукции[1381]. Важно отметить при этом, что он недвусмысленно охарактеризовал завоеванные территории как «источник сырья». Спустя несколько недель, во время застольной беседы 13 октября 1941 г., он вновь говорил о том, что завоеванное жизненное пространство обеспечит Европе автаркию: «Где мы найдем территорию с железом такого качества, как украинское? Где [находятся] никель, уголь, марганец и молибден? Это те же источники марганца, из которых его получала еще Америка. А кроме того, есть возможность выращивать масличные и каучуковые культуры!

При наличии 40 тысяч гектаров посевных площадей будет удовлетворена вся наша потребность в каучуке»[1382]. Прошло несколько дней, и 18 октября 1941 г. Гитлер сказал, что русские озера «обеспечат Германии неисчерпаемые плантации тростника. На их берегах следовало бы сразу же построить заводы по переработке целлюлозы»[1383]. 26/27 октября 1941 г. он назвал Украину «европейской Индией» и заявил: «С востока нас больше никто не выкинет! Мы владели монополией на калий. К этому теперь мы получаем монополию на хлеб, уголь, железо, древесину»[1384].

26 октября 1941 г. Кёппен записал следующее высказывание Гитлера: «Затем фюрер говорил о том, что эта война сделает Европу в значительной степени независимой от колоний. Если предыдущие войны уже сделали нас независимыми от сахарного тростника, чилийской селитры, индиго и коры хинного дерева, то эта война повлекла бы за собой самообеспечение каучуком, резиной и хлопком»[1385]. 4 февраля 1942 г. он заявил: «Только разум велит нам идти на восток. <…> На востоке есть железо, уголь, зерно, древесина»[1386].

30 мая 1942 г. Гитлер выступил с секретной речью перед молодыми военными кадрами на тему: «Была ли Вторая мировая война неизбежной?». При этом он повторил свою теорию о необходимом соответствии между жизненным пространством и численностью населения, подчеркнув в этой связи, что он рассматривал жизненное пространство прежде всего как источник сырья: «Если не стремиться к расширению жизненного пространства, то в один прекрасный день обязательно возникнет диспропорция между численностью населения, которая постоянно растет, и жизненным пространством, которое остается прежним. Таков предумысел природы: ведь именно этим она заставляет человека вести борьбу, как и любое другое существо в мире. Это борьба за пропитание, борьба за основы жизни, за сырье, которое дает земля, за полезные ископаемые, которые лежат в ее недрах, и за плоды, которые она дает тому, кто ее возделывает»[1387]. Это всего лишь несколько предложений, но в них проявляется социал-дарвинистское мировоззрение Гитлера, его теория о связи между численностью какого-либо народа и жизненным пространством и — что имеет определяющее значение в нашем контексте — тот факт, что он рассматривал жизненное пространство прежде всего в аспекте сырьевых материалов и полезных ископаемых.

В застольной беседе 9 августа 1942 г. Гитлер снова упомянул сырьевые ресурсы и полезные ископаемые, в связи с которыми восток представлялся ему столь ценным: «Древесины у нас достаточно, железа неограниченное количество, крупнейшие месторождения марганцевой руды в мире, нефть — всего через край!»[1388] 28 августа 1942 г. он упомянул, что прочитал сейчас некое описание, «из него следует, что Кавказ, определенно, самый богатый полезными ископаемыми регион в мире; он состоит из древнейших пород: гнейса и гранита. Я не знал, что там также есть и месторождения никеля»[1389]. Насколько Гитлер был впечатлен русскими месторождениями полезных ископаемых и сырья, проявилось во время подробной беседы, которую он провел 10 декабря 1942 г. с вождем (фюрером) голландских национал-социалистов Мюссертом: «восток располагает гигантскими запасами сырья, и безразлично, идет ли речь о сельском хозяйстве или о руде. Россия, несомненно, является самой богатой страной на Земле. Стоит только подумать о залежах железной руды в Керчи, о запасах нефти, редких металлах и т. д. Кроме того, в распоряжении России имеется важнейшее сырье — человек»[1390].

Цель завоевания нового жизненного пространства на востоке иногда формулировалась очень откровенно даже в национал-социалистической пропаганде. Так, 17 ноября 1942 г. на митинге НСДАП Геббельс следующим образом обосновал смысл войны: «И вот когда мы пошли в наступление на восток и будем и далее наступать, то это — не из чисто теоретических соображений, не только для того, чтобы спасти Европу. [Кстати это была популярная тема нацистской пропаганды. — Р. Ц.] Если бы речь шла только о Европе, мы бы спасение Европы охотно вверили ей самой. Но помимо этого — также и для расширения нашего жизненного пространства. Ныне мы хотим владеть пшеничными полями на Дону и Кубани и хотим через это положить свою руку на хлебный мешок Европы! Теперь мы хотим владеть нефтяными источниками и месторождениями железа, угля и марганца. Мы хотим добыть себе колониальные владения на собственном европейском пространстве, и это наша цель в обозримом периоде…»[1391]

Все эти высказывания показывают: несомненно, Украина должна была стать для Гитлера также «житницей Европы»; жизненное пространство, которое нужно было завоевать, должно было также выполнять функцию дополнительной аграрной территории, как мы показали в предыдущей главе, но отнюдь не исключительно эту функцию. Как минимум столь же большое значение он придавал полезным ископаемым и сырью, железу, руде, никелю, марганцу, молибдену, углю, а также прежде всего источникам нефти в России. Это сырье было ему необходимо, разумеется, для снабжения германской промышленности, которая, исходя из этих соображений, должна была получить огромный подъем. Это не имеет ничего общего с концепцией деиндустриализации или «утопией реаграризации». Возможно, этому неверному пониманию способствовало воззрение Гитлера о том, что на самом востоке вовсе и не должно было осуществляться промышленное производство готовой продукции, воззрение, которое можно понять только в контексте его принципиального неприятия экспорта капитала. Однако, прежде чем мы перейдем к рассмотрению этого круга проблем, следует обсудить еще одну функцию завоеванных восточных территорий. Гитлер рассматривал их не только как дополнительную сельскохозяйственную территорию, источник сырья и энергии, но и как рынок сбыта — аспект, который, как и только что описанный, до сих пор упускался из виду.

г. Жизненное пространство как рынок сбыта

По сравнению с функцией дополнительного аграрного региона и источника сырья жизненное пространство в качества рынка сбыта имело для Гитлера, однако, второстепенное значение. По крайней мере, он начал развивать эту перспективу только после уже осуществленного нападения на СССР, когда он предавал гласности свое видение будущего применительно к формированию теперь уже захваченного жизненного пространства в своих монологах в штаб-квартире фюрера.

Его представления в этом отношении показывают, что он рассматривал население Советского Союза как «туземцев» или «аборигенов», такое наименование он порой использовал. Например, 17/18 сентября 1941 г. он сказал: «Украинцам мы будем поставлять головные платки, стеклянные бусы как украшения и то, что обычно нравится колониальным народам»[1392]. На следующий день он заявил: «Возможности сбыта на российском рынке товаров первой необходимости и готовой продукции обеспечат саксонской промышленности небывалый подъем. А если потом ввести государственную монополию на такие незаменимые вкусовые товары, как алкоголь и табак, то население оккупированных территорий будет полностью в наших руках»[1393]. Эти слова показывают, что Гитлер в результате завоевания жизненного пространства на востоке отнюдь не стремился обратить вспять процесс индустриализации, совсем наоборот, для саксонской промышленности он ожидал, что у нее будет «небывалый подъем». Точно так же 25 сентября 1941 г. он недвусмысленно охарактеризовал восток как будущую «сферу сбыта» для немецкой промышленности[1394]. Сферу сбыта, как он подчеркнул 13 октября 1941 г., не только для Германии, но и для «народов, которых мы принимаем в наш экономический строй». И пусть эти народы «приобщаются к природным богатствам освоенных восточных территорий и находят там рынок сбыта для своей промышленной продукции. Нам нужно только открыть им эту перспективу, и они сами вольются в наш строй. Эта территория, организованная для Европы, означает ликвидацию всяческой безработицы»[1395].

В беседе с хорватским посланником Будаком 14 февраля 1942 г. Гитлер сказал, что у жителей СССР «отсутствует самое примитивное, что требуется для жизни. У людей там нет даже самой простой кухонной посуды, самых простых приспособлений, и во время своих поездок по стране он не видел ни одной женщины, которая носила бы даже самые скромные украшения. И это все в стране, почва которой столь богата, как нигде в Европе. Если уж мы наведем порядок в этих областях, то люди там приобретут больше, чем они когда-либо мечтали, и при этом в своей массе они стали бы представлять огромную покупательную способность для европейских товаров. Вот ведь полнейшая нелепица, но европейцы устремлялись в Восточную Азию, в Китай или бог знает куда, лишь бы найти рынок сбыта для своей продукции, а при этом на границах Европы сейчас открылась сфера сбыта с почти неограниченными возможностями»[1396].

6 августа 1942 г. Гитлер вновь изложил свою бесчеловечную концепцию полного порабощения каких-то «смехотворных сотен миллионов славян», которых, по его словам, следует «поглотить или вытеснить». «К сезону сбора урожая в каждом более или менее крупном селении будет устраиваться базар, куда мы будем поставлять наш бросовый дешевый товар. На этом же базаре будут продаваться зерно и плодовые. Как только кто-то что-то такое продаст, он сразу же может сделать закупку. За нашу продукцию будет поступать сумма, которая значительно превысит наши затраты на производство или приобретение. Разница должна пойти в казну рейха, чтобы таким образом окупить военные расходы. Заводы сельскохозяйственного машиностроения, другие специализированные отрасли промышленности, транспортная отрасль, промышленность товаров широкого потребления получат огромный импульс. Самый дешевый и пестрый ситец здесь пойдет великолепно»[1397].

Это высказывание и целый ряд других демонстрируют, что Гитлер, который был удивительным образом в значительной степени впечатлен идеями Карла Мая[1398], видел в колонизации востока некое подобие колонизации Америки. «Крестьянин-ополченец» сравним с ковбоем, а «туземцы» — сравнимы с индейцами, которым можно втюхивать дешевые украшения, барахло, алкоголь и табак. 8 августа 1942 г. такой подход был весьма отчетливо продемонстрирован Гитлером в застольной беседе: «Против партизан здесь ведется борьба, как в боях с индейцами в Северной Америке. Победит более сильная раса, и это мы. Осенью мы должны организовать близ какой-либо железнодорожной станции по одну из ее сторон рынок, такой как немецкая ежегодная ярмарка, а по соседству организовать пункт сдачи для зерновых. Там должно быть все — всяческие тряпки и безделушки, какие бывают и у нас в сельской местности. В Саксонии произойдет подъем в промышленности, какого никогда раньше не бывало. У нас будет промышленность, нацеленная на экспорт. Тогда-то снова сможет проявить себя их изобретательский дух»[1399].

Нет необходимости заводить дискуссию о бесчеловечности колонизационных планов Гитлера — да он и сам характеризовал себя подчас противником гуманности, поскольку она противоречила его социал-дарвинистским взглядам. Однако в нашем контексте интересен один определенный аспект высказываний Гитлера. Когда он говорил о подъеме различных специализированных отраслей промышленности, транспорта и производства товаров широкого потребления, когда он снова и снова предавался мечтаниям о подъеме, который немецкой промышленности будет придан благодаря завоеванию жизненного пространства на востоке — с одной стороны, из-за бесконечно широкой сырьевой базы, с другой стороны, в качестве рынка сбыта, — все это не имеет ничего общего с «аграрной утопией» или с желанием отрешиться от индустриального общества.

И наоборот, наши результаты могут привести к выводу о том, что экономическая теория империализма может внести гораздо больший вклад в объяснение воли национал-социалистов к экспансии, чем это до сих пор хотели признать в так называемой «буржуазной» историографии. Конечно, понимание того, что захват жизненного пространства на востоке отнюдь не был для Гитлера средством «реаграризации», но что он рассматривал Россию в том числе и напрямую именно как источник сырья и рынок сбыта, может быть привлечено марксистской историографией для подкрепления тезиса о «фашистском империализме». Однако против такого толкования говорит, в частности, тот аргумент, что Гитлер, как мы показали на с. 334–335, решительно выступал против постановки этих источников сырья на службу частнокапиталистическому стремлению к наживе и категорически выступал за то, чтобы экономику на востоке априори следовало организовывать на государственной основе. В какой мере это все же допускает толкования в духе теории «государственно-монополистического капитализма», мы здесь обсуждать не имеем возможности. По крайней мере, следует принимать во внимание, что Гитлер четко дистанцировался от практики экспорта капитала, характерной для монополистической фазы капитализма, о чем свидетельствует его неприятие индустриализации России.

д. Деиндустриализация России

Когда 18 сентября 1941 г. рейхскомиссар Эрих Кох, отвечавший за Украину, был приглашен на обед к Гитлеру, Кёппен сделал следующую запись: «Склонность фюрера, который рассматривает разрушение крупных русских городов как предпосылку длительного срока нашей власти в России, была еще более подкреплена рейхскомиссаром, который хочет по мере возможности разгромить украинскую промышленность, чтобы вернуть пролетариат на село»[1400]. Как уже упоминалось, Гитлер заявлял в своих застольных беседах также, что завоеванные восточные территории, на его взгляд, являются «для нас только источником сырья и сферой сбыта, а не поприщем для промышленного производства»[1401], что подтверждается и Шпеером: «Позже, согласно его [Гитлера] воле, оккупированные восточные территории должны были быть даже деиндустриализированы, поскольку промышленность, по его мнению, стимулирует коммунизм и порождает нежелательный слой интеллигенции»[1402].

Здесь уже становится очевидным мотив Гитлера, почему он отказался от индустриализации России. Промышленность и крупные города, по мнению Гитлера, расширили бы и мобилизовали возможности сопротивления и дух сопротивления порабощенных «туземцев». Поэтому центр промышленности, как тяжелой, так и производящей потребительские товары, по-прежнему должен был оставаться в Германии. А вот там, как мы видели, она должна была получить небывалый подъем. Таким образом, отказ Гитлера от индустриализации России не имеет ничего общего с принципиальным антимодернизмом, с враждебностью к современному индустриальному обществу, а вытекает из его концепции подчинения и порабощения, которая должна была пресечь в зародыше любую возможность сопротивления. Поскольку, однако, пролетариат в большей степени способен к солидаризации и политизации, чем сельское население, а города всегда в большей степени представляют собой ячейки революционного подъема, чем деревни, — по крайней мере, так считал Гитлер, — он хотел сосредоточить промышленность, насколько это возможно, на Западе. «Насколько это возможно» означает следующее: Гитлер, конечно, не был настолько наивен, чтобы предполагать, что можно будет осуществлять эксплуатацию сырья без наличия какой-либо промышленности. Об этом свидетельствует, например, его высказывание от 18 октября 1941 г., уже приведенное в другом контексте: «Именно русские озера обеспечат нам неисчерпаемые плантации тростника. На их берегах следовало бы сразу же построить заводы по переработке целлюлозы»[1403]. Также и создание инфраструктуры, конечно, было предпосылкой промышленного освоения восточных областей: «Территория должна потерять характер азиатской степи, стать европеизированной! Для этого мы сейчас строим большие транспортные магистрали к южной оконечности Крыма, к Кавказу; на эти транспортные магистрали, как на нитку жемчуга, будут нанизываться немецкие города, а вокруг них — немецкие поселения»[1404]. 26 февраля 1942 г. он говорил о том, что построит шоссе протяженностью 1500 километров на оккупированных восточных территориях, «я размещу поселения вдоль шоссе, как на нитке жемчужных бус, через каждые пятьдесят-сто километров, в дополнение к этому еще несколько более крупных городов»[1405].

Следовательно, Гитлер даже выступал за строительство городов и планировал создать обширную инфраструктуру на востоке — но только для немцев и других поселенцев из Скандинавии, западных стран и Америки. «Туземцы» должны были быть «отсеяны» по расовым аспектам, т. е. «еврея-разрушителя мы полностью исключим», а части населения Украины, признанные Гитлером расово ценными, были бы подвергнуты онемечиванию. «Есть только одна задача: проводить германизацию, привлекать немцев и рассматривать коренных жителей как индейцев»[1406]. Таким образом, деиндустриализации русской промышленности и разрушению русских городов отвечала на другой стороне концепция строительства новых немецких городов и создания обширной инфраструктуры. Вместе с тем концентрация промышленных производственных мощностей должна была осуществляться в центре Европы, в Германском рейхе[1407].

Чтобы понять отрицание Гитлером индустриализации России, следует разобраться с его принципиальной позицией в отношении экспорта капитала, поскольку его планы по демонтажу промышленности в оккупированной России прямо вытекают из его критики экспорта капитала. Мы в значительной степени вынесли за скобки этот аспект при изложении гитлеровской критики экономической экспансии, поскольку здесь в основном речь шла об экспорте товаров. Однако здесь следует вкратце обрисовать, почему Гитлер был противником экспорта капитала.

Экскурс: критика Гитлером экспорта капитала

В связи с критикой Гитлером экономической экспансии мы увидели его взгляды на то, что в результате экспорта капитала из промышленно развитых стран в слаборазвитые страны якобы еще больше ускоряется их индустриализация, что приведет к нарастающему сужению мирового рынка сбыта. Между тем такая «система компаний-филиалов», как продолжил Гитлер в своей «Второй книге», «все больше и больше создавалась в таких странах из чисто капиталистических интересов. При этом, однако, надо учитывать следующее: немецкий народ, например, живо заинтересован в том, чтобы строить корабли для [sic] Китая на немецких верфях, потому что это дает определенному количеству людей нашей национальности возможность пропитания, а его у них не было бы на нашей собственной земле, которой ныне не хватает. Но у немецкого народа нет интереса в том, чтобы, скажем, какая-нибудь немецкая финансовая группа или даже немецкий завод учредил бы в Шанхае так называемую дочернюю верфь-филиал, которая начнет строить корабли для Китая, используя китайских рабочих и зарубежные сорта стали, даже если сама компания будет получать определенную прибыль в виде процентов или дивидендов. Наоборот, ведь результатом этого будет только то, что немецкая финансовая группа получит сколько-то миллионов прибыли, вот только вследствие непоступления из-за этого заказов из немецкой экономики будет изъята сумма, намного превышающая упомянутые прибыли». Гитлер, однако, придерживался мнения, что нынешнюю экономику все более и более определяют «чисто капиталистические интересы» и что потому система учреждения филиалов или дочерних предприятий будет только распространяться[1408].

Таким образом, Гитлер в своей аргументации проводит различие между общими интересами немецкого народа и частными интересами отдельных капиталистических компаний. Однако в случае, если экспорт капитала осуществляется лишь в интересах получения максимальной прибыли капиталистическими компаниями, а не в интересах народа, то Гитлер его отвергает. Из этого следует вот какой вывод: в национал-социалистском государстве, в котором капиталистические интересы больше не имеют решающего значения, но в котором осуществляется примат политики, экспорт капитала должен во все большей степени пресекаться. В речи 26 июня 1931 г. Гитлер вновь привел пример завода в Шанхае и подверг критике тот факт, что учреждение таких компаний-филиалов «может отвечать капиталистическому интересу, но быть вредным для немецкого народа»[1409].

На заседании Комитета по экономической политике правительства рейха 24 апреля 1933 г., которое было созвано, в частности, для определения позиции Германии на Всемирной экономической конференции в Лондоне, Гитлер посетовал на «то, что за последние 20 лет мы отказались от принципов, которые в прошлом привели к созданию нашей экономика. Это включало, по его словам, например, размещение производства ближе к местонахождению залежей сырья. Если бы этот экспорт средств производства продолжался бесконечно, то жизненные предпосылки для европейской промышленности просто иссякли бы»[1410]. В качестве цели переговоров немецкой делегации на Всемирной экономической конференции Гитлер предложил в связи с этим заключить соглашение между промышленно развитыми странами об «ограничении экспорта средств производства», т. е. о сокращении экспорта капитала[1411].

То, что Гитлер отвергал индустриализацию нового жизненного пространства, которое нужно было завоевать, было следствием его принципиального скептического отношения к последствиям экспорта капитала в слаборазвитые страны. С особой четкостью причины, побудившие Гитлера занять такую позицию, были высказаны во время застольной беседы 25 сентября 1941 г.: «Себе же во вред англичане индустриализировали Индию. Результат: в Англии растет безработица, британский рабочий нищает. Миллионы безработных насчитываются в Америке! В такой ситуации следовало бы начать проведение совершенно новой экономической политики: отвязаться от золотого стандарта и для этого размещать производство внутри [собственных стран]». Из такого рода рассуждений Гитлер сделал вывод, на который уже указывалось в этой книге, о том, что жизненное пространство на востоке не должно быть для Германии «поприщем для промышленного производства»[1412].

Такие же рассуждения можно найти и в другой застольной беседе Гитлера, состоявшейся 31 января 1942 г. И снова он привел пример «Индия— Англия», причем следует отметить, что Гитлер часто называл Россию европейской Индией Германии, т. е. России в экономическом плане должна была быть уготована та же функция, которую Индия выполняла для Англии, хотя он, правда, не хотел повторить роковую ошибку. Гитлер высказался за то, чтобы Англия рассматривала Индию как рынок сбыта, например для ситца; в свою очередь, Россия должна была стать рынком сбыта для Германии, однако потом добавил: «Ситец первоначально поставлялся из Англии. И лишь позже и там [в Индии] были построены фабрики. При этом была занята капиталистическая позиция; упразднение долгих транспортных путей и дешевая рабочая сила принесут, как полагали, повышение доходов, которое просто непозволительно упускать. Зато сегодня в Англии имеется армия безработных, насчитывающая два с половиной миллиона человек!»[1413]

Как видно из двух последних приведенных цитат, Гитлер придерживался мнения, что промышленное производство следует «размещать внутри [собственной страны]», а не проводить индустриализацию колоний или эрзац-колоний (чем в глазах Гитлера было жизненное пространство на востоке). Причина: для капиталистической компании может оказаться выгодным открывать филиалы непосредственно на местах, поскольку там имеется дешевая рабочая сила, а длинные транспортные маршруты отпадают. Однако, как наглядно показывает пример Англии, это приведет к безработице в стране-метрополии.

Это свидетельствует о том, что отказ Гитлера от индустриализации России проистекает вовсе не из неприятия индустриального общества, а из принципиального скепсиса в отношении экспорта капитала, который в конечном итоге привел бы только к безработице в собственной стержневой стране. Площадки промышленного производства следовало бы сосредотачивать в самой Германии, и на них начался бы колоссальный подъем за счет почти неограниченных запасов сырья и энергии на завоеванном жизненном пространстве на востоке, а также за счет открывающихся там новых возможностей сбыта.

Мы сейчас рассмотрели различные экономические определения функций жизненного пространства на востоке. И здесь следует отметить, что жизненное пространство имело для Гитлера еще и неэкономические функции, прежде всего он придерживался тезиса о том, что как можно большее жизненное пространство в будущем имело бы решающее военно-географическое значение[1414]. В этой главе мы так подробно рассматривали функцию жизненного пространства в связи с тем, что задуманные Гитлером переселение крестьян и деиндустриализация отображаются как первейшее доказательство «аграрной утопии» и оппозиции современному индустриальному обществу, за которые якобы выступал Гитлер.

2. Отношение Гитлера к современному индустриальному обществу

Независимо от вопроса об экономической функции жизненного пространства на востоке в следующей главе мы хотим рассмотреть отношение Гитлера к индустриальному обществу и при этом выяснить, обнаруживается ли в его случае принципиальная оппозиция современному индустриальному обществу, в связи с чем можно было бы говорить об «антимодернистском» целеполагании Гитлера.

а. Положительные высказывания Гитлера о современном индустриальном обществе

Постоянное повышение уровня жизни как предпосылка

Позиция Гитлера в отношении современного индустриального общества, техники и массового производства не может быть адекватно истолкована без предварительного знакомства с его критикой «нетребовательности, неприхотливости» и с его тезисом о постоянном повышении уровня жизни в результате динамики постоянно растущих потребностей.

6 марта 1927 г. Гитлер вновь высказался о противоречии между численностью населения и продовольственной базой, в этом контексте он пытался оспорить мнение о том, что оба этих фактора можно было бы привести в соответствие с помощью «внутренней колонизации», за счет вовлечения земель в сельскохозяйственный оборот и более интенсивной обработки почвы. Гитлер привел следующие аргументы: то, что народ приобретет благодаря внутренней колонизации, будет «основательно сметено из-за того, что народ со временем увеличивает свои собственные запросы до бесконечности, что отдельный человек не такой уж нетребовательный, что у человека более высокие потребности; таким образом, то, что в больших объемах будет давать земля, полностью пойдет в расход из-за того, что возрастут потребности». Такая тенденция развития наблюдается не только в Германии, но и во всем мире[1415].

Примерно через три недели Гитлер довольно подробно повторил эту аргументацию в своей речи. И в ней он снова выступил против воззрения о том, что противоречие между численностью населения и продовольственной базой может быть в корне устранено, например, путем внесения в почву искусственных удобрений и т. п. Правда, сельхозпроизводство в результате этого было бы значительно увеличено, но тем не менее этого оказалось бы недостаточно, чтобы прокормить возросшую численность населения. «Почему? Потому что с течением времени и по мере перемен не только увеличилась сама численность населения, но и выросли потребности отдельных людей, то есть те большие урожаи, которые даст возделывание земли, послужат в лучшем случае для удовлетворения растущих, постоянно возрастающих потребностей индивидов. Потребности предков, скажем, этого города сто лет тому назад были лишь малой частью тех запросов, которые данный город имеет ныне. Мы это даже не осознаем, но это все-таки так. Человек предъявляет все более высокие запросы, и неудовлетворение более высоких запросов сегодня воспринимается болезненнее, чем 80 лет назад, когда их, может быть, еще не было. Однако именно определенный рок — он движет человека вперед. Человек смотрит на высшее руководство своего общества и все время плетется позади, извиваясь как змея армейской колонны. Впереди авангард, потом головной отряд и за ним войска, за ними идут тылы, а потом и люди, народ, во главе у него свои лидеры. Возможно, лет триста тому назад у тогдашних руководителей и лидеров еще не было тех даров природы и нужных для жизни товаров, которыми в среднем владеют нынешние люди. И сегодня человек смотрит не назад, а вперед, на сегодняшних лидеров»[1416].

Таким образом, Гитлер исходит из заданной закономерности, согласно которой человеческие потребности и жизненные притязания постоянно возрастают. Он уже развил этот тезис в «Майн кампф»[1417], а также изложил его во «Второй книге». Там, однако, добавлен еще один аргумент: «Здесь уровень жизни создается как образец, прежде всего благодаря знанию условий и жизни в американском Союзе. Подобно тому как жизненные потребности в равнинной местности возрастают благодаря медленному восприятию и влиянию жизни крупных городов, также возрастают жизненные запросы целых народов под влиянием жизни более обеспеченных, более богатых наций. Нередко люди, народ воспринимает некий уровень жизни как недостаточный, хотя еще лет за тридцать до этого он мог бы показаться максимальным, просто только потому, что они за прошедшее время узнали об уровне жизни другого народа. Однако чем больше современная техника и особенно общение позволяют преодолевать пространства и чем больше народы приближаются друг к другу, тем интенсивнее благодаря этому их взаимоотношения, тем больше условия жизни будут налагать отпечаток друг на друга и предпринимать попытки приспособиться друг к другу. Мнение о том, что можно продолжительное время удерживать людей с определенными культурными способностями и также с реальной культурной значимостью, апеллируя к знаниям или идеалам, которые ниже того уровня жизни, который считается в целом общепризнанным, это мнение ошибочно. И в частности, широкие массы редко будут относиться к этому с пониманием»[1418].

Подытожим рассуждения Гитлера: всегда существовавшая тенденция к постоянному увеличению потребностей людей в настоящее время значительно усилилась, потому что в результате расширения сети международных коммуникаций пример в особенности США повышает запросы также и других промышленно развитых стран, увеличивает потребность масс в постоянном повышении уровня жизни. Сам Гитлер, как мы еще увидим, восхищался техническими и промышленными возможностями Америки и обусловленным этим высоким уровнем жизни.

Гитлер, как он подчеркивал 26 июня 1931 г., исходил из того, что «наш народ достиг определенного уровня жизни и любое соскальзывание вниз с этого уровня жизни рассматривает как невыносимое ухудшение». Он добавил, что правомерность такого взгляда народа на вещи нельзя отрицать[1419]. На заседании Генерального совета экономики 20 сентября 1933 г. он заявил, что «прежде всего необходимо бороться с идеологией отсутствия запросов и систематического ограничения потребления, то есть с исходящим от коммунизма культом примитивизма. Этот большевистский идеал постепенного регресса цивилизационных притязаний неизбежно должен привести к разрушению экономики, да и жизни в целом. <…> Решающий аспект заключается не в том, чтобы все ограничивали себя, а в том, чтобы все стремились продвигаться вперед и совершенствоваться. Немецкая экономика может выживать только при совершенно определенном уровне спроса и при совершенно определенном культурном запросе немецкого народа»[1420].

Против этой «теории примитивности» Гитлер выступил также в своей речи на Международном салоне автомобилей и мотоциклов в Берлине 15 февраля 1936 г. Хотя все новые изобретения, подчеркнул он, первоначально шли на пользу лишь ограниченному кругу лиц и поэтому рассматривались как «предметы роскоши», однако, по истечении некоторого времени прежние предметы роскоши становятся совершенно нормальными вещами также и для широких масс. «Покупка автомобиля — вещь в столь же малой степени вредная для общества, как когда-то считалось вредным для общества вставлять в окна своего дома вместо традиционных промасленных шкур животных кусочек современного стекла. Разработка такого изобретения неизбежно выливается также и в практическое применение, но всего лишь у нескольких человек, однако затем использование изобретения все больше ширится и постепенно охватывает всех». Это можно сказать и об автомобиле, он в будущем должен будет превратиться из предмета роскоши в предмет массового потребления. По мнению Гитлера, автомобильная промышленность была «беспрецедентно многообещающей и перспективной», что он вновь подтвердил на примере США, где по дорогам уже передвигаются 23 млн автомобилей и ежегодно выпускается от трех до четырех миллионов новых, в то время как в Германии в эксплуатации находилось около 450 тысяч авто, а объем производства в 1932 г. доходил всего до 46 тысяч. В этом контексте он критически высказался о немецких предпринимателях, которые не разглядели, «что автомобиль должен стать инструментом широких слоев общества, а иначе дремлющий в нем общий потенциал развития просто не состоится. Автомобиль либо будет дорогостоящим объектом роскоши для всего нескольких одиночек и тем самым не будет обладать большой важностью для экономики в целом в долгосрочной перспективе, либо он действительно призван дать экономике тот огромный толчок, на который он способен по самой своей сути, и тогда он должен превратиться из предмета роскоши для нескольких одиночек в потребительский объект для всех». Однако это может произойти только в том случае, если удастся «привести расходы на приобретение, эксплуатацию и на содержание в исправном состоянии этого автомобиля в приемлемое соотношение с доходами этой широкой массы нашего народа, как мы уже видели это в Америке на столь блестящем примере удачного решения»[1421].

Здесь на практическом примере становится понятным тезис Гитлера о необходимости постоянного повышения уровня жизни. Это, однако, относилось не только к отрасли товаров широкого потребления, но и, например, к возможностям туризма. Так, Гитлер сказал в своих застольных беседах 27/28 сентября 1941 г.: «В будущем каждый рабочий будет получать свой отпуск, несколько дней, принадлежащих полностью ему, а еще раз-другой в жизни каждый сможет совершить свой морской круиз. Неправильно говорить: „Нет, Боже упаси, люди утрачивают свою умеренность!“ Нетребовательность, неприхотливость — враг всякого прогресса. Мы похожи на американцев тем, что мы предъявляем высокие требования, а вот испанец, например, предпочитает обходиться несколькими маслинами в день, только чтобы за это вообще ничего не надо было делать»[1422].

2 февраля 1942 г. Гитлер с восхищением говорил о современных методах производства американцев и выступил против точки зрения о том, что «такая интенсификация методов производства должна бы привести к тому, что рабочие лишатся всех средств к существованию из-за безработицы. Да, но такое произойдет только в том случае, если я не обеспечу компенсации, подняв уровень жизни в другой области! Человек изначально был земледельцем, а вещи для себя он делал собственными руками. Он изготовлял их не больше, чем требовалось ему самому. По мере того как ему удавалось усовершенствовать методы, он высвобождал отдельных людей и переводил их в сферу ремесленного труда. В целом у немецкого народа только 27 % населения работает на земле, все остальные — в других областях. Аналогичное происходило потом и в сфере ремесленничества. Благодаря гениализации производственных методов повсюду осуществлялось сокращение числа работников. А потом начали высказываться сумасбродные мысли: дальше повышать уровень жизни нельзя! Но ведь прогресс заключается в том, чтобы делать жизнь людей прекрасней! Только было бы обеспечено пропитание! Тогда я смогу сокращать людей, сколько мне заблагорассудится! Я вот строю, например, автобан вдвое более длинный, при этом теперь мне нужна только половина сил для такой работы, которая несколько лет назад требовала вдвое больше рабочей силы»[1423].

5 июля 1942 г. во время застольной беседы Гитлер упомянул о «чрезвычайной непритязательности жителей Южной Италии». «В такой непритязательности, однако, таится большая опасность. Поскольку большинство людей склонны к лености, они слишком легко теряют желание что-то делать, когда видят, что и без этого вполне можно прожить»[1424]. В речи в конце июня 1944 г. Гитлер сказал, что притязания и запросы народа были «пищей промышленности. Это предпосылка жизни экономики. Возьмите народ, у которого нет никаких притязаний, тогда вам придется в трех четвертях всей экономики „собирать вещички“. Если же вам удастся добиваться возникновения все большего числа потребностей и запросов и, наоборот, если вы дадите понять каждому отдельному человеку, что добиться удовлетворения потребностей ты можешь только трудом, всегда трудом, то мы будем постепенно повышать уровень жизни нашего народа все больше и больше, а многие моменты, которые сначала действуют в плане классового расслоения или дробления, дробления общества, позже, с течением времени становятся моментами, связующими классы»[1425].

Такие высказывания Гитлера, да и вся его теория о непрерывно растущих потребностях и его вытекающее из этого требование постоянного повышения уровня жизни, подкрепляют тезис о том, что «подлинным экономико-политическим достижением Гитлера» было «осознание легитимационной функции ориентированной на потребление политики полной занятости»[1426]. Недостаток некоторых описаний реальности Третьего рейха заключается в том, что сознательно продвигаемая режимом ориентация на потребление осталась в значительной степени невоспринятой. Следует отметить заслугу исследования Ганса Дитера Шефера «Расщепленное сознание», благодаря которому эти до сих пор скрытые аспекты реальности жизни при национал-социализме оказались помещены в поле внимания: «В условиях конъюнктуры производства вооружений через популяризацию таких понятий, как автомобиль/жилой автоприцеп, радиоприемник/ телевизор, фотоаппарат, кухонная техника, моющие средства, гигиенические средства/косметика и т. д., пропагандируются те ценности, которые наше сознание отождествляет почти исключительно с 20-ми годами прошлого века или с периодом Аденауэра»[1427]. О том, какое центральное значение режим придавал удовлетворению потребностей частного потребления, свидетельствует тот факт, что, в отличие, например, от Великобритании, производство гражданской продукции не было значительно сокращено даже в обстановке «тотальной войны»: в 1944 г. оно все еще составляло 93 % уровня 1938 г.[1428]. Распоряжение Шпеера от 1941 г. об увеличении мощностей по производству вооружений было впоследствии ограничено приказом Гитлера «возобновить производство продукции для общего снабжения населения»[1429].

Подведем итог: тезис Гитлера о том, что постоянное повышение уровня жизни есть необходимый закон современного общества, опровергает воззрение о том, что он якобы был противником индустриального общества и использовал индустриальное общество только по необходимости, потому что оно было ему нужно для войны, конечная цель которой заключалась в реализации антимодернистской аграрной утопии[1430]. Такое намерение было бы несовместимо с представлениями Гитлера; более того, оно было бы, по словам Гитлера, выражением «культа примитивизма», идеологии «непритязательности» или выражением «большевистского идеала постепенного регресса цивилизационных притязаний». Здесь следует отметить, что Гитлер рассматривал постоянное повышение уровня жизни как «объективный» закон, но, как ясно демонстрируется в содержании его высказываний, также приветствовал эту закономерность. И вовсе не потому, что он видел в росте материального достатка возможность увеличить индивидуальное счастье, а потому, что видел в постоянном росте потребностей что-то вроде «острой колючки», предохраняющей людей от пассивности, и тем самым в конечном счете соответствовал закону «вечной борьбы», понимаемому им в духе социал-дарвинизма. Цель Гитлера, и это следует подчеркнуть в конце этой главы, вовсе не заключалась, как полагает Тёрнер, в возвращении к «мифическому и эклектично приукрашенному прошлому» и в «бегстве от современного мира»[1431]. Совсем наоборот. Его образцом для подражания было высокотехнологичное индустриальное общество США, которое он презирал за бескультурье и чью капиталистическую экономическую систему он критиковал, но чьей промышленной мощью он тем не менее восхищался.

Высокоиндустриальная экономика США как пример для подражания

В своей «Второй книге» Гитлер пишет, что «величина и богатство» американского внутреннего рынка» открывают дорогу производственной эффективности, а вместе с ней и производственному оборудованию, которое настолько удешевляет готовые изделия, что, несмотря на огромные зарплаты, предлагать более низкие цены [со стороны европейских держав. — Р. Ц.] уже не представляется возможным». «Величина собственного внутреннего рынка сбыта, его богатство по покупательной способности, а также по сырью [гарантируют] американской автомобильной промышленности такие показатели внутреннего сбыта, которые сами по себе предоставляют возможность использования производственных методов, что в Европе были бы просто неосуществимы, поскольку отсутствуют такие внутренние возможности сбыта. В результате этого сформировался огромный экспортный потенциал американского автомобилестроения. И в данном случае речь идет об общей автомобилизации мира, а это вопрос совершенно неизмеримой важности для будущего. Ибо замена человеческой и животной силы мотором находится сейчас только в самом начале своего развития, а определить, когда оно завершится, в настоящее время попросту невозможно». Мы уже видели, что Гитлер, конечно, не был готов к тому, чтобы фаталистически признать это превосходство США. А завоевание жизненного пространства на востоке должно было бы создать для Германии столь же обширный внутренний рынок сбыта и столь же крупную сырьевую базу, какую уже имели США, следствием же этого должно было стать то, что и в Германии можно было бы сформировать современные индустриальные мощности и добиться исполинских производственных показателей (например, в автомобильной промышленности). Помимо размера жизненного пространства и изобилия сырья, Гитлер выдвинул еще один аргумент в пользу превосходства США, а именно «расовый»: в результате противоречия между численностью населения и продовольственной базой в европейских странах произошла эмиграция в США, которая охватила ценные в расовом отношении «нордические силы Европы». А эмиграция, по твердому убеждению Гитлера, «неизбежно вытягивает из тела нашего народа наиболее стойких, смелых и решительных людей» и таким образом ухудшает расовый состав Германии или европейских стран в той же степени, в какой она предоставляет в распоряжение Соединенных Штатов работников самой высокой квалификации. «Не случайно американский Союз является тем государством, в котором в настоящее время делается подавляющее большинство изобретений, некоторые из которых невероятно смелы. В отличие от старой Европы, потерявшей в результате войн и эмиграции беспредельно много своей лучшей крови, американство [АтепкапегШт] выступает как молодой, расово отборный народ». И с этим фактом Гитлер, конечно, тоже смириться не желал. Он выработал следующее решение: с одной стороны, необходимо завоевать новое жизненное пространство, чтобы разрешить противоречие между численностью населения и продовольственной базой и тем самым устранить необходимость эмиграции в США или же направить эмиграцию на восток. С другой стороны, европейские нации должны проводить некую «осознанно националистическую расовую политику», потому что только такая политика якобы может спасти их от того, что «закон действия будет проигран в пользу Америки»[1432].

Кроме того, в высокой социальной мобильности общества США, в том, что там представителям нижних слоев предлагались якобы большие шансы повышения социального и карьерного статуса, Гитлер видел главную причину того, почему «за последние несколько десятилетий изобилие значимых изобретений чрезвычайно увеличилось особенно в Северной Америке»[1433]. Гитлер сделал из этого вывод, что Германия и в этом должна равняться на США и улучшать возможности социальной мобильности. Так что Гитлер ориентировался на высокоразвитую в промышленном отношении Америку с ее «невероятно смелыми изобретениями» и пытался не просто анализировать причину этого превосходства, но в конечном счете устранить его, чтобы Германия и Европа смогли окончательно преодолеть превосходство США в этой области.

Майор Энгель, адъютант от сухопутных войск при Гитлере в период с 1938 по 1943 г., сделал 5 сентября 1938 г. следующую запись в своем дневнике: «Во время прогулки Ф. [фюрер. — Р. Ц.] очень подробно говорил о транспортных проблемах в мире и утверждал, что разработки автомобилей и увеличение их производства будут означать, что самое позднее через 10 лет повсюду будет не хватать дорог для того, чтобы справляться с уличным движением. Он связывал совершенно особые представления с созданием завода „Фольксваген“. Завод должен был, по его мнению, стать не только хорошим источником иностранной валюты для рейха, но прежде всего дать рабочему что-то на замену велосипеда. Он подчеркнул, что не успокоится, пока с годами производство не будет развернуто так, чтобы в период времени, до которого ему хотелось бы дожить, по крайней мере у каждого квалифицированного рабочего был бы собственный „народный автомобиль“. Придет время, когда на этом пути сначала мотоцикл, его он, кстати, совсем не ценит, а затем и малолитражный автомобиль вытеснит велосипед. На велосипедах будут ездить только маленькие мальчишки и девочки. Расширение автобанов ведется, на его взгляд, слишком медленно, но быстрее просто не получается, потому что нельзя забывать также и о сталелитейной и военной промышленности. Помимо него, пока только всего одна страна осознала проблему дорожного движения, это Соединенные Штаты. Там уже несколько лет тому назад вокруг городов начали строить крупные объездные дороги. Прежде всего там были выстроены многополосные магистрали, в то время как в Германии из-за допотопных средств передвижения, а именно так называют лошадь, целые полки глав районных администраций как сумасшедшие бились за сохранение проселочных дорог, проезжих только в летнее время. Он покончит с этим нелепым подходом и уже дал соответствующие указания гауляйтерам. Через 50 лет лошадь будет разве что показным парадным объектом армии или будет в зоопарках и цирках точно так же изумлять глазеющую молодежь, как сейчас верблюды и слоны»[1434]. Эти высказывания демонстрируют не только восхищение Гитлера автомобилем, который он рассматривал как транспортное средство будущего, но и то, что он ориентировался на Соединенные Штаты, которые аттестовал как единственную страну, где, кроме него самого, осознали существенные проблемы с дорожным движением, которые возникнут в результате этого неминуемого развития.

2 февраля 1942 г. Гитлер в своих застольных беседах потребовал повысить результативность производства в области угля и руды, потому что на угле и железе базируется вся промышленность. Однако такое повышение продуктивности требует, по его словам, более современных и рациональных методов: «Только на этом зиждятся большие успехи американцев. Они производят столько же, сколько и мы, используя треть работников по сравнению с нашим числом занятых. У нас всегда говорили: работа с немецким мастерством. Этими словами хотели уверить в том, что это нечто непревзойденное. Это блеф. Современный гигантский пресс отштампует мне деталь с точностью, которая просто недостижима при нашей ручной работе. Также и их автомобильные заводы они делают с минимумом людей. Первой немецкой фабрикой такого рода должен бы стать завод „Фольксваген“. Мы в этом плане еще далеко не на том уровне, на каком находятся американцы! Все дело в чисто автоматизированной работе, потому-то они могут нанять любого идиота. Получить квалификацию — да там в этом нет никакой необходимости!»[1435] То восхищение, которое Гитлер испытывал от современных американских методов массового производства, контрастировало с антимодернистской критикой этих передовых методов производства, которая была популярна именно в кругах «консервативной революции». В то время как, например, Фрид высказывал критику в связи с тем, что в американских товарах «уже больше нет человеческого труда» (?!) и что «Америка не способна дать качество», а как пример такой неспособности он приводил — так восхищавшую Гитлера — американскую автомобильную промышленность, сравнивал это с немецкими изделиями высокого качества и делал из этого вывод о том, «что американские принципы не могут быть перенесены на немецкую экономику; принципы массы, рациональной логики — на традицию, чутье и качество»[1436], в замечании Гитлера о том, что «мы в этом плане еще далеко не на том уровне, на каком находятся американцы!», ясно выражается, что высокоиндустриальное американское общество было для него ориентиром его усилий и проекцией целевых прогнозов.

Это, заметьте, совсем не означает, что он восхищался американским общественным строем или культурой, наоборот. Однако его завораживало техническое и промышленное развитие. Поэтому-то он подвергал критике манеру германской полемики против США, когда, например, в национал-социалистской прессе их технический уровень и степень индустриализации представлялись негативно. 27 марта 1942 г. он продиктовал корреспондентам недвусмысленное указание, в какой манере следует вести полемику против США и какими аргументами нельзя пользоваться: «В последнее время можно было неоднократно обнаружить, что в полемике против США приводятся неподходящие аргументы. То, что мы приводим против этой нации, это прежде всего полное бескультурье. Например, омерзительное перехваливание кинозвезд свидетельствует об общем отсутствии действительно великих идеалов. Ярко выраженная погоня за сенсациями, не чурающаяся даже самых отвратительных шоу-номеров, таких как женский бокс, борьба в грязи и жидкой глине, как публичные показы уродцев, как выставление напоказ родственников особо подлых преступников и тому подобное, и это является ярким доказательством отсутствия культуры в этой стране. В свете этого факта мы отказываем г-ну Рузвельту в праве выступать судьей над Германией. Этот аргумент должен находиться на переднем плане нашей яростной критики этого ханжи. Однако совершенно неверно высмеивать стремление к цивилизационному развитию в Соединенных Штатах. Между тем решающим является то, что не в США, а у нас в рейхе прогрессивность получила самые славные центры содействия и добилась наибольших успехов[1437]. Лучшие дороги в мире имеет Германия, самые быстрые автомобили производятся у нас. Это наглядно доказали результаты крупных международных гонок. Германские исследователи и изобретатели создали новые первичные вещества, к которым именно в США отнеслись презрительно»[1438].

Это распоряжение Гитлера корреспондентам лишний раз показывает, что он был сторонником промышленного прогресса, что он завидовал США и старался не отставать от их развития и даже превосходить их. Но ведь это как раз полная противоположность мечтаниям о доиндустриальных условиях и идеальном мире аграрной утопии.

Гитлер об индустриализации и техническом прогрессе

В речи 6 марта 1927 г. Гитлер описал процесс индустриализации и его социальные последствия: «Представьте себе, что когда-то в нашем народе не было фабричных рабочих. Но постепенно мелкие ремесленные промыслы были вытеснены. На месте, где орудовали маленькими швейными иглами и маленькими инструментами, возникли фабрики. Это само по себе было не бедой для людей, а благом. Сегодня вы не найдете ни одного даже бедного домика, в окнах которого не было бы стекол. 300 лет назад оконные стекла были редкостью. Почему? Это машины ныне дают возможность производить его настолько дешевым, что ныне любой может его иметь. Если вы выйдете сегодня на улицу, то увидите в садах бутылки, воткнутые в землю. Их используют как бордюры у цветников и т. п. Такая бутылка 100 лет тому назад была еще редкостью, чтобы заработать на нее, требовалось несколько дней. Сегодня это уже больше так в расчет не принимают. Сегодня их используют для украшения садов. Были времена, с тех пор не прошло и восьмидесяти лет, когда только 70 % людей имели сапоги, да и они носили их самое большее по воскресеньям. И было всего несколько процентов людей, которые имели больше одной пары сапог. Связь между заработной платой и трудовыми усилиями становится все меньше и меньше»[1439]. В своих дальнейших рассуждениях Гитлер коснулся социальных последствий этого процесса индустриализации, возникновения пролетариата, безразличия буржуазии к нему, возникновения классового раскола и т. д. Таковы, по его словам, негативные последствия индустриализации. Мы уже подробно описали критику Гитлера в параграфах Ш.З. а — б. В нашем контексте важно следующее: Гитлер рассматривает процесс модернизации или индустриализации как таковой очень позитивно, это не несчастье, а «благо» для людей, поскольку он сделал возможным повышение уровня жизни. «Несчастье» начинается только в тот момент, когда буржуазия начинает безжалостно эксплуатировать пролетариат, выступать против законных требований рабочих, например об ограничении чрезмерно продолжительного рабочего времени.

26 июня 1927 Гитлер снова затронул свою любимую тему, он говорил о неизбежной автомобилизации мира: «Мы живем в эпоху моторизации мира. Мировая моторизация делает невероятные успехи. Она проникает в города и деревни. Все больше и больше она начинает заменять силу человека и животных силой машин, приводимых в движение двигателем». И это «преобразование, масштабы которого мы уже не в состоянии оценить» — дело рук арийца, который один является творцом культуры[1440].

Часто в литературе все еще преобладает представление о том, что Гитлер якобы был представителем реакционной, или антимодернистской, фракции в нацистской партии, в то время как Отто Штрассер возглавлял прогрессивное и социалистическое крыло. Это и без того неверное представление придется исправить, если осмыслить следующую полемику по поводу концепции прогресса, как ее излагает сам Штрассер: Штрассер пишет в своих записках о споре между Гитлером и ним 22 мая 1930 г. Он выдвинул в качестве возражения Гитлеру, что «сначала я должен был бы вообще отрицать так называемый прогресс человечества, поскольку я совершенно не вижу в изобретении ватерклозета никакого культурного акта». Гитлер ответил на это: «Вы же не будете отрицать, что человечество невероятно развилось, начиная с каменного века и заканчивая современными чудесами техники». Штрассер возразил на это, что он не верит в прогресс людей и скорее придерживается мнения, что «человек оставался неизменным на протяжении тысячелетий и остается таким, даже если его внешность и меняется». Полемизируя с Гитлером, он спросил его, считает ли он, например, «что Гёте оказался бы „отсталым“ из-за того, что не ездил на автомашине, или Наполеон из-за того, что ему еще не довелось слушать радио. То, что мы называем прогрессом, я рассматриваю — в соответствии со сформулированным мной законом триединой биполярности — как различные возрастные стадии, причем, говоря о прогрессе, нужно сказать, что это относительный термин». Гитлер возразил на это, что «все это — кабинетные теории, поскольку практическая жизнь все же каждодневно свидетельствует о громадном прогрессе человечества, который получает свой импульс всегда только от великих личностей»[1441].

Этот диспут демонстрирует разительную разницу между мировоззрением Гитлера и пониманием истории «левыми» национал-социалистами, на которое сильно повлияли консервативно-революционные идеологи, такие как Мёллер ван ден Брук и Шпенглер. В отличие от Гитлера Штрассер не признавал прогресса в истории, а ссылался на так называемый «закон триединой биполярности». Согласно этому закону, история представляет собой последовательность поочередных колебаний маятника между «либерализмом» и «консерватизмом», закономерно повторяющихся каждые 150 лет. Эта «теория», которую Штрассер трактовал как «дополнение к учению Шпенглера»[1442], была так же несовместима с верой Гитлера в прогресс и оптимизмом в отношении будущего, как и пророчество Шпенглера о «закате Европы», против которого неоднократно выступал Гитлер[1443]. Восхваление Гитлером прогресса, который виделся ему именно также и в развитии техники, показывает, что он придерживался традиций тех идей XIX века, которые так решительно отвергались консервативно-революционными теоретиками и их сторонниками среди национал-социалистов[1444].

Однажды Гитлер, обращаясь к Вагенеру, сказал: «Вспомните Фауста! Фаустовская воля, фаустовское понимание природы и ее сил, возможностей техники и человеческого гения — вот что должно быть истинными признаками пробуждающейся новой эпохи»[1445]. В интервью представителю агентства Ассошиэйтед Пресс Луи П. Лохнеру Гитлер вновь коснулся ценности великих технических изобретений и заявил, что цель и задачи любого прогресса должны заключаться в том, чтобы сделать целый народ, да и все человечество счастливее[1446]. Такое поклонение «прогрессу» не имеет ничего общего с позицией, пессимистической в отношении культуры и критической в отношении цивилизации.

О вере Гитлера в будущее автомобиля и автомобильной промышленности мы упоминали уже неоднократно, он очень часто повторял свои взгляды на этот счет[1447]. 19 октября 1941 г. в ходе застольных бесед он говорил о необходимости единообразной стандартизации в технической сфере: «Для чего нам в Германской империи нужны сто разных форм раковин умывальников? Для чего [нужна] разница в размерах окон и дверей? Для каждой новой квартиры нужно покупать новый комплект штор! Для своей автомашины я везде найду запчасти, а для своей квартиры — нет. Причина в том, что можно заработать на новых покупках, оформленных зарегистрированными моделями, промышленными образцами и патентным законодательством. Через год или два это безобразие должно быть прекращено! Желание повысить жизненный уровень миллионам наших людей вынуждает нас проводить унификацию, а также использовать стандартные элементы везде, где индивидуальный дизайн не требуется»[1448].

Гитлер вообще был принципиальным сторонником технических новинок. Следует, по его словам, внимательно следить, «чтобы вековечные тенденции консервативной жизни не взяли верх над стремлением к разработке новых технических возможностей», сказал он 28/29 января 1942 г. «Необходимость заставляет нас всегда быть на переднем крае, когда дело касается технического прогресса, она одна обеспечивает нам фору!»[1449]9 февраля 1942 г. Гитлер признался: «Я, скажу совершенно открыто, я без ума от техники. Преимущество всегда будет у того, кто придумывает поразительные технические новшества»[1450]. В случае Гитлера можно уже почти говорить о фанатизме в отношении техники; ему хотелось добиться технизации во всех областях жизни, где это возможно. 28 февраля 1942 г. он говорил, например, о своем намерении «как только наступит мир, каждые пять лет строить по миллиону квартир. <…> При этом нам надо предполагать, что достижения техники наконец-то будут применяться там, где они пока полностью отсутствуют: например, нужно снять нагрузку с домохозяйки!» И Гитлер нарисовал картину современного, полностью механизированного домашнего хозяйства: «Мало того, что кварталы жилых домов должны будут иметь детский сад в непосредственной близости, надо сделать так, чтобы домохозяйке больше не нужно было самой туда отводить детишек, стоит ей нажать на кнопку, как появится няня, чтобы забрать детей. Кроме того, домохозяйке больше не нужно будет относить мусор и кухонные отходы вниз по лестнице или тащить наверх материал для топки, со всеми этими делами должна управляться аппаратура в самой квартире. Будильник, который будит вас по утрам, должен одновременно сделать так, чтобы вскипятилась вода, которая вам нужна для завтрака, и еще много подобных вещей для облегчения жизни. У меня есть муж, я должна всего лишь поручить ему провести техническую модернизацию домашнего хозяйства. Роберт Лей только и ждет того, чтобы пустить в ход свои средства в этом направлении!»[1451] В застольной беседе 11 мая 1942 г. Гитлер упомянул о строительстве мюнхенского метро и объяснил в этом контексте, что «всегда важно полностью использовать все технические возможности, чтобы создать или сохранить лицо города»[1452].

В отношении ведения военных действий Гитлер также не разделял воззрений о том, что решающее значение якобы имеет только боевой дух войск, а техника вторична: «На войне лучшим, т. е. наиболее удачливым солдатом, всегда себя показывает тот, кто имеет новейшие средства техники — и не только средства атаки, но и перевозок или тылового обеспечения — и умеет их использовать. Ситуация „или-или“, либо солдат, либо техника, — это во время войны самая недопустимая вещь, какая только может сложиться. В этой связи лишь такая стратегия будет по-настоящему хорошей, которая развивает технику и ее применение до наивысшего уровня»[1453]. В застольной беседе 28 июля 1942 г. он высказал мнение, что было ошибкой, что во время Первой мировой войны был дан отказ в разрешении на привлечение необходимого числа работников для производства бронеавтомобилей еще в 1917 г., а еще с большим запозданием, только в 1918 г., на производство подводных лодок были направлены около 80 тысяч рабочих. Военное руководство этим допустило «кардинальную ошибку», поскольку оно «таким образом отказалось от усовершенствования военной техники в пользу людских ресурсов вермахта. А ведь решающим фактором для победы в любой войне является всегдашнее обладание „технически лучшим оружием“»[1454].

Несмотря на понимание важности техники для современных методов ведения военных действий, Гитлер подчас не понимал полезности технических новшеств. Наиболее известным примером является его ошибочное решение в случае с самолетом «Мессершмитт» Ме-262, первым реактивным истребителем Германии, производство которого Гитлер первоначально запретил, предположительно по той причине, что неудачный опыт, связанный с тяжелым бомбардировщиком «Хейнкель» Не-177, возбудил в нем скептическое отношение ко всем новым прототипам[1455]. Конечно, такие ошибочные решения Гитлера не являются выражением некой антимодернистской неприязни к технике, тем более что с ними контрастировали другие случаи, когда он, зачастую раньше, чем большинство военных профессионалов, осознавал важность технических новшеств или их влияния на военную тактику. Так, он, выступив против подавляющего большинства узких военных специалистов, принял решение о создании сводных, самостоятельно действующих танковых дивизий и танковых армий. Эти армейские формирования нового типа, которыми в 1938 г. располагала только немецкая армия, оказались в первые два года войны оружием, решавшим успех военных кампаний, позднее их стали копировать во всех других армиях. Хаффнер охарактеризовал их создание как «личную заслугу Гитлера и его величайшее достижение на военном поприще»[1456].

С другой стороны, Гитлер, как представляется, не осознавал в необходимой степени значимость научных исследований для разработки военной техники, на это указывает Людвиг в своем исследовании «Техника и инженеры в Третьем рейхе»[1457]. Большую значимость Гитлер придавал предложениям по совершенствованию боевой техники, которые поступали непосредственно из войск[1458]. По всей вероятности, в таком его отношении нашла выражение первоначально преобладавшая «стратегия блицкрига» и пришедшее позднее понимание того, что Германии следует избегать долгой войны — войны техники, войны на истощение. С этой точки зрения казалось понятным решение в пользу технических усовершенствований и инноваций, которые могут быть реализованы в кратчайшие сроки, и против системных фундаментальных исследований, которые могут принести практическую пользу лишь по истечении долгого срока.

Как попытку установить примат техники можно было бы расценить то, что Гитлер, передавая посты [Фрица] Тодта [Альберту] Шпееру, настоятельно посоветовал молодому архитектору придерживаться испытанного метода и прежде всего в вопросах вооружений привлекать в первую очередь «технарей». В конце июля 1942 г. Гитлер даже дал согласие на то, чтобы было представлено постановление, согласно которому в наблюдательные советы военно-промышленных компаний разрешалось привлекать не более 20–30 % представителей банковской сферы или юристов, в то время как основную часть должны были составлять эксперты из сферы промышленности[1459]. Хотя в таких предписаниях и в приведенных выше высказываниях находит выражение то, что Гитлер осознавал важность техники и технарей для ведения современной войны, следует отметить, что независимо от военных соображений он был заворожен возможностями техники применительно к будущему. Так, он упорно придерживался своего проекта автобанов, хотя военные неизменно скептически оценивали его военную полезность[1460]. Когда он во время своих застольных бесед 18 июля 1942 г. рассказал о том, как «сильно ему запали в душу автобаны»[1461], то у него, как справедливо заметил Людвиг, это было связано «несомненно, не с возможностью провала агрессивной военной политики, а с поздними проявлениями технических и творческо-оформительских интересов времен собственной юности»[1462]. Его восхищение по поводу возможностей техники проявилось уже во время его предвыборных поездок в 1932 г.: Гитлер во время избирательной кампании был первым из ее участников, совершавшим поездки для своих выступлений на самолете, что широко обыгрывалось нацистской пропагандой. Даже в своих вечерних застольных беседах во время войны он категорически заявлял, что если сравнивать с морскими кораблями, то будущее безусловно принадлежит самолетам[1463]. А 13 июня 1943 г. он высказал пророчество — тоже в одном из своих вечерних монологов в главной ставке фюрера: «Сегодня техника пока еще находится в преддверии колоссального развития»[1464].

Именно в таких высказываниях проявляется коренное противоречие между гитлеровским модернистским мировоззрением и антимодернизмом многих представителей того течения тех времен, которое известно как «консервативная революция». В отличие от Гитлера многие сторонники этого направления придерживались мнения, что в ХХ в. классическое время эпохальных изобретений якобы закончилось и человечество может, по существу, лишь выжимать до конца то, что дали известные технические решения[1465]. Мировой экономический кризис представлялся выражением того факта, что развитие промышленной техники в принципе завершилось — как явные признаки этого представителями этого направления расценивались перепроизводство и массовая безработица[1466].

Правда, Гитлеру удалось использовать это направление в своих целях и задействовать такого рода антимодернистские мотивы для борьбы с «системой», не отождествляя себя, однако, по-настоящему с их содержанием. Это привело представителей таких течений к глубокому разочарованию. Примером тому может служить Вернер Зомбарт, который еще в 1934 г. со скептицизмом отмечал, что среди национал-социалистов «очень даже многие еще не осознали демоническую природу техники и верят в нее и ее чудеса, а значит, и в вечный прогресс»[1467]. И действительно, Гитлер был вовсе не одинок в своем восхищении в отношении техники. Ведущие национал-социалисты, такие как Фриц Тодт, Роберт Лей, Йозеф Геббельс и Альберт Шпеер, яростно выступали против антимодернистских и антитехнических тенденций и разделяли с Гитлером веру в возможности технического прогресса[1468]. В свете такой преимущественно положительной оценки современной техники в Третьем рейхе неудивительно, что критике Зомбарта был немедленно дан отпор в рецензии газеты «Народный наблюдатель»: «Отношение национал-социализма к технике ни в малейшей степени не идентично отношению к ней Зомбарта. <…> Для нас современная техника — это порождение нордического духа. Она выражает силу нашего рода человеческого»[1469]. Нонненбрух, редактор экономического отдела газеты «Народный наблюдатель», констатировал в 1939 г.: «Сопротивление технике провалилось, потерпев столь сокрушительное поражение, что у тех, кто продолжает лелеять его, нет иного выбора, кроме как и самому провалиться»[1470].

Однако не только отношение к технике разделяло национал-социалистов и представителей антимодернистских течений, которых часто причисляли к «консервативной революции». Мы показали, что сам Гитлер вполне положительно относился к понятию исторического «прогресса», что он не только разделял веру в прогресс, но и яростно защищал ее от внутрипартийной критики. В этом заключается принципиальное отличие от «консервативной революции», которую Армин Молер интерпретирует как выражение «отрицания прогрессивного мышления»[1471].

Тот факт, что национал-социалисты сумели вовлечь в созданную ими коалицию всех недовольных, также и те антимодернистские течения, которые обосновывали свое неприятие капитализма обращенной в прошлое критикой цивилизации, и это привело к тому, что они превратно поняли национал-социализм как реализацию своих собственных целей[1472]. И было бы продолжением этого ложного понимания, если цели Гитлера смешивать с антимодернистскими утопиями этих сил. Был только один пункт, в котором Гитлер видел оправданность этой тенденции, критикующей цивилизацию, и это была ее критика разрушения природы.

б. Гитлер о разрушении окружающей среды как следствии индустриализации

Систематизируя критику Гитлером последствий промышленного развития, можно выделить два основных выдвигаемых им возражения: 1. Социальные последствия индустриализации (появление промышленного пролетариата, который не был интегрирован в общество). Однако вину за это Гитлер возлагал не на индустриализацию как таковую, которую он оценивал положительно, а на буржуазию с ее жаждой наживы[1473]. 2. Отрицательные экологические последствия индустриализации, т. е. разрушение окружающей среды.

Поскольку первый пункт мы уже подробно разобрали, обратимся теперь ко второму пункту, который занимал определенное место в застольных беседах Гитлера. А вот в его публичных выступлениях вопросы охраны окружающей среды почти не присутствовали. Гитлер лишь несколько раз скептически высказался о внесении удобрений в почву и о последствиях этого, а необходимость приобретения нового жизненного пространства он обосновывал в том числе и тем, что дальнейшая интенсификация обработки почвы уже перестала быть приемлемой. В речи 14 ноября 1940 г. он заявил: «Те урожаи, которые мы получаем благодаря нашей земле, — это что-то невообразимое, правда, мы не знаем, как долго земля еще будет их давать. Мы раздражаем ее всеми мыслимыми искусственными веществами. А ведь мы даже не знаем, полезно ли это для нашей собственной жизни, но мы раздражаем ее искусственными удобрениями и тому подобным и предпринимаем попытки выжать столько, сколько возможно»[1474].

В застольной беседе 5 июля 1941 г. Гитлер говорил об ограниченности природных ресурсов: «Он считает, что нефть все еще есть в тысяче мест; про уголь, по его словам, мы знаем, как уменьшаются его запасы: образуются каверны; что касается нефти, то мы не знаем, не заполняются ли снова полые пространства из резервуаров, для нас невидимых. Человек, как он считает, пожалуй, самый опасный микроб, какой только можно себе представить: он извлекает из земли все, не задавая вопрос о том, а нет ли там веществ, жизненно важных для жизни другого региона, которая под микроскопом выглядит как причина опустошений, проявляющихся на поверхности земли»[1475].

2 августа 1941 г. Гитлер высказался за использование силы воды в качестве источника энергии: «Использование водных сил у нас из-за засилья интересов частного капитала все еще находится в зачаточном состоянии. Крупная гидроэнергетика должна в первую очередь ориентироваться на крупных потребителей, таких как химическая промышленность. Ну а впрочем, следует, вообще-то, вознаграждать выработку каждой лошадиной силы в стиле нашего прежнего использования энергии мельниц: вода бежит, надо только устроить уступ, и тогда у вас будет то, что нужно, в то время как уголь когда-нибудь иссякнет, вода всегда притечет новая. Все это можно использовать совсем иначе, чем сейчас. Можно строить уступ за уступом и использовать даже самый малый уклон, обеспечивая при этом равномерный сток воды, а строительство можно вести совершенно безопасно. Новый процесс Фишера[1476] является одним из самых гениальных изобретений, которые когда-либо были сделаны. <…> Если бы все наши города использовали мюнхенский процесс сбраживания ила для производства бытового газа (им покрывается 12 % обычной потребности в газе в Мюнхене), то получилось бы что-то потрясающее. В Вельской пустоши газ поступает из-под земли: им отапливается город Вельс; я бы не удивился, если бы там когда-нибудь разведали нефть. Но будущее определено: вода, ветер, приливы и отливы; а для отопления, видимо, будет использоваться газообразный водород»[1477].

То, что Гитлера волновала проблема энергоснабжения, подтверждает и его архитектор Герман Гислер. Гислер и инженер Адольф Герке, занимаясь градостроительным проектированием Мюнхена, основательно изучали возможности альтернативного энергоснабжения, особенно с помощью тепловых электростанций[1478]. По словам Гислера, Гитлер этим очень заинтересовался и подчеркнул в разговоре в конце лета 1940 г.: «Даже во времена боевых действий меня привлекала к себе проблема энергетики. Я неоднократно обсуждал это с инженером Федером и Кеплером. Сейчас, конечно, меня это особенно занимает, потому что энергия определяет не только уровень жизни народа, она определяет само его существование! Это европейская проблема, и в конечном счете она может быть решена только в общеевропейских рамках. Уголь является европейским сырьем, имеющим огромное народнохозяйственное значение, другие страны и регионы одарены нефтью. Мы же, несмотря на наши большие запасы угля, должны бережно с ним обращаться, поэтому я отдал распоряжение о том, чтобы в первую очередь использовались водно-энергетические ресурсы — как, например, в Норвегии. Я попросил доктора Тодта серьезно заняться возможностью использования приливов и отливов на атлантическом побережье. Но у транспортировки электроэнергии есть свои пространственные ограничения»[1479].

Гитлер, по крайней мере частично, был в курсе обсуждаемых сегодня проблем пределов допустимой химической нагрузки на почву, нехватки ресурсов и разработки альтернативных источников энергии. Иногда он видел также и экологические связи, как показывает его высказывание от 28 сентября 1941 г.: «Следует не допускать того, чтобы переусердствовать в организационных аспектах, потому что какая-нибудь непредвиденная катастрофа может легко вывести из строя весь аппарат. Ведь было бы неправильно ввиду продуктивности украинских земель говорить: пусть здесь выращиваются только зерновые. Нет, здесь должно быть еще и животноводство! Природа сама по себе устремлена к тому, чтобы сделать земные пространства максимально автаркическими, человек же должен обеспечить возникновение смешанного порядка. Так, мы хотим сохранить болота не только потому, что они нужны нам как районы для военных учений, но и из-за погоды, чтобы противодействовать опасности опустынивания. Они действуют как губка; не будь их, то когда-нибудь весь урожай мог оказаться уничтоженным из-за наступления волны аномально жаркой погоды»[1480]. Во время застольной беседы 7 июля 1942 г. Гитлер заявил, что будет «доказательством культурного упадка народа, если его представители будут вырубать леса, не обеспечивая соответствующего лесовосстановления и тем самым лишая водные ресурсы, разумно регулируемые природой, их важнейших предпосылок»[1481].

Хотя Гитлер был «без ума от техники», как он про себя говорил, и, например, напророчил большое будущее самолетам и автомобилям, он видел и негативные стороны грядущего развития. 28 июля 1942 г. он заметил, например, что «хорошо, что он застает времена лишь зарождения авиации. Потому что когда все возможности развития будут полностью исчерпаны, то небо будет забито самолетами. Любой, кто должен будет тогда терпеть весь шум моторов и всю толкотню взад-вперед в воздухе, тот и знать не будет, как прекрасен был когда-то мир, когда авиация была еще на заре своего развития. Нужно всегда помнить, что любой слепень, любой комарик, когда летит, издает шумы, различаемые человеческим ухом. Насколько же меньше должен бы быть мотор самолета, не издающий грохота. Он считает полным абсурдом устранять шум винта или пропеллера. Как это сделаешь в отношении четырех моторов наших крупных самолетов мощностью по четыре тысячи лошадиных сил, каждый из которых по мощности сравним с электростанцией в городе с населением сорок тысяч человек»[1482].

Как свидетельствует Пиккер, для того, чтобы решить проблему неприятного воздействия шума от автомобильного движения, Гитлер выступал за пешеходные зоны в центре города и за автодорожные туннели для автомобильного движения в этой зоне[1483]. Утверждают, что Гитлер подробно говорил со своим архитектором Гислером, которому было поручена работа по проектированию городского пространства Мюнхена, о проблемах дорожного движения и о том, как с ними справляться. Однако в отношении воспоминаний Гислера уместен определенный скептицизм, поскольку его книга была написана явно с намерением представить Гитлера в положительном свете. Вместе с тем и другие сотрудники Гитлера также сообщают, что он очень серьезно относился к проблемам дорожного движения, которых можно было ожидать в результате грядущей автомобилизации, и занимался поиском их решения[1484], а значит, что воспроизведенные Гислером высказывания Гитлера по этим вопросам можно, по всей видимости, все же по сути считать достоверными. Гислер сообщает, что Гитлер якобы сказал: «В случаях, когда можно избежать движения автомобилей в центре города — исключения разрешаются, — вместо них можно было бы использовать общественный транспорт, метро, а также и трамвайные линии, проложенные под уличным пространством, с совершенно новым профилем вагонов. Это снимет нагрузку с улиц в центральной части города, улицы будут снова соответствовать человеческому масштабу, каким он был на протяжении сотен лет. Как можно противодействовать нагрузке от транспорта, которую неизбежно повлечет за собой возрастающая автомобилизация? <…> Пока в Мюнхен ведут три автомагистрали, на заключительном этапе реконструкции будет шесть въездов по автомагистралям или дорогам с поперечным профилем, как у автобана. Как только они минуют кольцевую дорогу, они становятся городскими скоростными магистралями, но у них будут оборудованы также боковые полосы для прокладки второстепенных дорог и малого городского транспорта. С этими тремя скоростными автомагистралями совпадает — и это важно! — направление линий метро. Таким образом, под автомобилем, под индивидуальным транспортным средством, проходит общественный транспорт, рельсовая магистраль, метро. И если между этими двумя уровнями движения запланирован еще уровень парковки, как вы предусматривали это для новой оси Восток — Запад, то тогда мы не только получим парковочные места, тогда у нас одновременно будет и плавный переход от индивидуального автомобильного движения к городскому транспорту общего пользования, а это метро, и дальнейший выход к подземному трамваю. Автомобиль, прибывая извне, с автомагистралей, кольцевой автодороги, а также с поперечных улиц и внутригородских кольцевых дорог, можно будет припарковать, а благодаря расположению станций метро самое большое расстояние от припаркованного автомобиля до остановки составит 200–250 метров. Я полагаю, что это вполне приемлемо. Мы создаем таким образом еще один уровень для „стационарного трафика“, буфер и переход между индивидуальным личным транспортом и транспортом общего пользования»[1485].

В этом разделе книги не представляется возможным в деталях описать планы Гитлера по планированию города. Между тем в нашем контексте интерес представляет воспроизведенное Гислером высказывание Гитлера о том, что эта концепция «[устраняет] раздражительное воздействие, отчуждение улиц и площадей, построенных не по масштабности автомобилей. Центр города остается обозримым, понижается уровень шума и выделения выхлопных газов, а также снижается аварийность. Из-за выделения выхлопных газов и шумообразования эстакадная дорога для автомобильного движения в городе представляется столь же бессмысленной, как и перевод рельсового транспорта на надземный уровень. Все это идет в ущерб человечным условиям и урбанности городского организма. В первую очередь улицы и площади в самом центре города должны принадлежать пешеходам! <…> Решение транспортных проблем с учетом перспективы на будущие времена является приоритетной задачей не только для Мюнхена! Уже сегодня мы можем предугадать, что индивидуальное транспортное средство, автомобиль, будет оказывать нагрузку на дороги и улицы в невообразимой до сих пор степени. Такая тенденция развития уже прорисовывается. Несмотря на возможность объезда по кольцевому автобану, дорожное пространство оказывается перегруженным, необходимо строить второй уровень для массовых перевозок рельсовым транспортом. Это снизит автомобильное движение до разумного уровня, иначе старинный центр города задохнется от машин и их выхлопных газов!»[1486]

Хотя Гитлер был решительным сторонником современного индустриального общества и техники, он критиковал негативные последствия индустриализации и масштабного вмешательства человека в природу. Использование химии при обработке почвы и последствия этого для здоровья людей и экологии; нехватка ресурсов и опасное вмешательство человека в природу; вода, ветер и приливы и отливы как виды энергии будущего на фоне ограниченности запасов других источников энергии; возделывание почвы в соответствии с естественными закономерностями; предостережение об экологических последствиях (изменении климата) осушения болот или вырубки лесов; шумовые нагрузки в результате увеличения авиационного движения; вредное воздействие шума и выхлопных газов, а также перенаселенность городов в результате увеличения автомобильного движения — все это не было, однако, на взгляд Гитлера, причинами, чтобы отказываться от современного индустриального общества в целом, но, пребывая в оптимизме в отношении будущего, он верил, что сможет найти решения возникающих проблем.

Критику, которую Гитлер высказывал в отношении последствий индустриализации и модернизации, при желании можно было бы назвать «антимодернизмом», но в таком случае это был весьма современный антимодернизм. То же самое можно отнести в определенном отношении также и к его критике крупных городов. Мы уже касались этого аспекта в другом разделе книги и увидели, что Гитлер отнюдь не был принципиальным противником городов, в том числе и городов крупных, но он скептически относился к дальнейшему укрупнению городов и формированию дополнительных городов-миллионников. Гислер утверждает, что Гитлер якобы охарактеризовал промышленные агломерации как выражение «нарушения необходимого баланса» и как «несоблюдение гуманных условий окружающей среды»[1487]. Сомнительно, чтобы Гитлер выразился именно так, но его критику крупных городов следует рассматривать не в связи с мнимой «аграрной утопией», а скорее в контексте его скептического отношения к последствиям процесса индустриализации для человеческой среды.

Хотя экологические темы определенно не играли центральной роли в идеологии Гитлера, однако ведущие защитники природы, такие как, например, Вальтер Шёнихен, лелеяли надежду на то, что национал-социализм приведет к далеко идущим изменениям в обращении с природой, к отходу от чисто технического подхода к ресурсам и к спасению памятников природы, которым угрожает опасность[1488]. Так, в 1934 г. в журнале «Защита природы» («Naturschutz») можно было прочитать: «Друзья и поборники охраны природы ожидают [от национал-социализма. — Р. Ц.] выполнения некоторых своих требований и пожеланий, столь важных для нашего народа и понимания которых в минувшие времена решительно не следовало ожидать»[1489].

В 1935 г. и в самом деле был принят Имперский закон об охране природы, в котором, например, все имперские, государственные и местные органы власти были обязаны «перед утверждением мер или планов, которые могут привести к значительным изменениям в ландшафте, столь заблаговременно привлекать компетентные органы по охране природы, чтобы была возможность учесть природоохранные интересы»[1490]. Было также создано Управление Рейха по охране природы[1491], а предписание министра настоятельно наложило «на школы обязанность попечения о помыслах охраны природы»[1492]. Однако форсирование технического и промышленного развития, с другой стороны, привело к противоположному эффекту[1493]. По этой причине многие защитники природы надеялись, что принципиальный разворот произойдет только в результате завоевания нового жизненного пространства, которое, например, должно было бы позволить расширить существовавший национальный парк Беловеж (в Польше) с 46 до 2600 квадратных километров или даже, по замыслу рейхсминистра Зейсс-Инкварта, «устроить заповедник от горы Гросглоккнер до горы Гросвенедигер в совершенно масштабном стиле»[1494]. Война, на победоносный конец которой возлагались надежды «освободить большие площади для сохранения природы без особого учета существующих имущественных отношений и конкурирующих, экономически более жизнеспособных видов использования»[1495], привела с самого начала к величайшему разрушению окружающей среды, какое только можно было вообразить в то время.

С другой стороны, не следует упускать из виду, что, например, при строительстве автомагистралей прилагали очень большие старания, чтобы учесть экологические аспекты. Ответственный за дорожное строительство д-р Тодт требовал для безукоризненного творения техники обеспечения гармонии природы и ландшафта, и тем самым он отвечал, по словам Людвига, «как современным экологическим принципам инженерной работы, так и «„органологическим“ принципам того времени вместе с их корнями в народной идеологии»[1496]. Гитлер следовал такому ходу мыслей, когда в марте 1935 г. приказал свернуть работы близ Байройта и немедленно пересмотреть уже начатые операции. В то время Тодт чувствовал себя глубоко задетым и подчинился без возражений, «поскольку из-за возведения зданий или трассировки линий дорог могла возникнуть угроза нанесения вреда ландшафту»[1497]. В конце 1935 г. Тодт писал в частном письме предпринимателю, занимавшемуся подземными инженерными сооружениями: «Немецкий ландшафт — это нечто уникальное, и это мы не имеем права повреждать или тем более уничтожать. Если бы не было просто только благоговения перед красотами нашей родины, то было бы по крайней мере понимание того неотъемлемого и незаменимого значения нашего ландшафта для целей отдыха, и именно на него мы должны ориентироваться при каждом вмешательстве в природу при выполнении строительных работ. <…> Когда мы что-то строим в этом нашем родном ландшафте, то должны четко представлять себе, что мы хотим сохранить его красоту, и как мы будем это делать, и как мы будем воссоздавать ее в новой форме там, где она уже пострадала»[1498].

Еще в 1934 г., реагируя на экспертизу защитника природы Зайферта, Тодт распорядился, чтобы к каждой строительной конторе по сооружению автобанов был прикомандирован научно подготовленный «ландшафтный поверенный», который, основываясь на ботанических и биологических знаниях и опыте, должен был обеспечивать, чтобы после необходимой передвижки земляных масс новые транспортные пути снова «органично» вписались в ландшафт. «Гармонии между природой и техникой», по словам Людвига, «действительно отдавался приоритет в дорожном строительстве»[1499]. Зиферле высказывает следующее суждение: «Сегодня кажется недобровольной иронией, что требования защиты природы и ландшафта наиболее интенсивно продвигались именно в дорожном строительстве. <…> Однако в глазах чисто технократических строителей дорог здесь речь шла все же об излишних идеологических добавках, противоречащих отдельно рассматриваемому назначению транспортного движения. Вот и в послевоенный период большую часть из них снова зачистили. Техника должна выглядеть рационально, просто, геометрично, в общем как техника, потому что это считалось честным»[1500].

Подведем итог этой главы: то, что в мировоззрении Гитлера и в реальности Третьего рейха можно обнаружить «антимодернистские» элементы в смысле скептицизма по поводу определенных последствий технического и промышленного прогресса, что в какой-то, хоть и небольшой, степени, также привело к практическим попыткам корректировки влияния индустриализации на окружающую среду, не следует оспаривать. Это ничего не меняет, однако, в том факте, что Гитлер в принципе был горячим сторонником технизации и индустриализации, приверженцем идеи постоянного экономического роста и неуклонно возрастающего уровня потребления.

3. Естественно-научное мировосприятие Гитлера и его критика «мистицизма» Розенберга и Гиммлера

С процессом «модернизации» сопряжены, помимо прочего, секуляризация и рационализация мышления, начало которым было положено Просвещением и которые сопровождались верой в силу человеческого разума, отказом от мистицизма и иррационализма и привнесением естественно-научного подхода в долгосрочное мышление. Какую позицию занимает по отношению к этому мировосприятие Гитлера, не следует ли в этом аспекте расценивать ее все же как выражение «антимодернизма»?

В число бесспорно воспринимаемых предположений входит то, что национал-социализм был протестом не только против либерализма, но и против рационализма XIX в., что его следует истолковывать как движение, противоположное Просвещению, как выражение акцентирования — возможно, до сих пор не получавшего должного внимания — «мифических» и иррациональных сторон человеческого существования. Это положение может оказаться не совсем неверным, если рассматривать его применительно к идеологии Гиммлера и Розенберга, однако к Гитлеру это не относится. Гитлер, безусловно, прекрасно осознавал иррациональность человека и был готов беззастенчиво ее эксплуатировать и ставить на службу своим идеям. Этому служили массовые демонстрации и марши, освящение знамен, барабанный бой, символы и т. п., которые Гитлер умел и инсценировать, и использовать[1501].

Но мы ведь знаем, что Гитлер задействовал все эти средства очень обдуманно, очень целенаправленно и тем самым опять же «рационально». Когда он, например, в книге «Майн кампф» обосновывает с позиции психологии массового поведения, почему он проводил свои манифестации по вечерам, а не в дневное время, то это можно расценить как пример очень точно продуманного, а следовательно, рационального обращения с человеческими иррационализмами.

В принципе, Гитлер был убежден, что его мировоззрение представляет собой рациональную, научно обоснованную теорию. Когда мы будем позднее подробно рассматривать его выступление на сессии по вопросам культуры на имперском съезде НСДАП в 1938 г., то четко проявится, насколько сомнительна — по отношению к Гитлеру — интерпретация национал-социализма как выражения акцентирования «мифических» и «иррациональных» аспектов человеческой жизни в противовес рационализму эпохи Просвещения и XIX в.: в своей речи Гитлер вновь отталкивался от архитектуры, задача которой, по его мнению, заключалась в том, чтобы выражать «общую волю времени». «Религиозный, обращенный внутрь себя мифологический мир христианского Средневековья нашел формы выражения, которые возможны только и исключительно для этого мира и даже полезны для него. Стадион периода готической архитектуры и в ее стиле так же немыслим, как вокзал периода романского или рыночный павильон византийского времени». Напротив, национал-социализм, по словам Гитлера, — это «трезвая доктрина реальности, основанная на ярчайших научных открытиях и их интеллектуальном выражении. Раскрыв и продолжая раскрывать этому учению сердце нашего народа, мы не имеем никакого желания наполнять его мистицизмом, не входящим в цели и задачи нашего учения. Национал-социализм по своей организации является прежде всего, пожалуй, народным движением, но ни в коем случае не культовым явлением. Потому что национал-социализм — это не культовое течение, а народно-политическое учение, выросшее из исключительно расовых познаний. Его смысл составляет не мистический культ, а попечение о народе и руководство определенным кровью народом. — Поэтому-то у нас нет культовых помещений, только народные дома, и культовых капищ тоже нет, а есть места для собраний и торжественных массовых выступлений. У нас нет священных культовых рощ, а есть спортивные арены и детские игровые площадки. И характерной чертой наших помещений для собраний является не мистический мрак некоего места отправления культа, а яркая освещенность, свет в зале или павильоне, которые столь же красивы, сколь и функциональны. Поэтому в них не совершаются какие-то культовые действия, а проходят исключительно народные манифестации такого рода, которому мы научились в ходе длительных боев и, следовательно, к этому привыкли и хотим это в таком виде для себя сохранить. Поэтому-то в [нашем] движении нельзя терпеть, чтобы туда закрадывались мистически предрасположенные оккультные исследователи потусторонней жизни. Они не национал-социалисты, а что-то другое, но в любом случае что-то, не имеющее к нам никакого отношения. В центре нашей программы находятся не таинственные смутные догадки, а ясное осознание и, следовательно, открыто высказываемая приверженность. <…> Бывали эпохи, когда полутьма была предпосылкой влияния определенных учений, и есть сегодня эпоха, в которой именно свет является основной предпосылкой наших успешных действий. Но горе, если в результате того, что прокрались неясные мистические элементы, движение или само государство будет отдавать неясные приказы. И достаточно уже будет, если такая неясность будет заключаться только в словах. Уже возникнет угроза, что будет отдан какой-нибудь заказ на „культовое капище“, потому что уже из одного этого будет проистекать необходимость последующего изобретения так называемых культовых игрищ и культовых действий, которые не имеют ничего общего с национал-социализмом. Наш культ означает исключительно вот что: попечительство естественного, а значит, также того, что желает Господь»[1502].

Эти высказывания направлены против Гиммлера и Розенберга, но при этом Гитлер не называет их имен[1503]. Тем более спорным представляется на этом фоне то, что Тёрнер в своем эссе «Фашизм и антимодернизм» говорит о главном течении нацистской утопии, представленном, как он утверждает, «Гитлером, Гиммлером, Розенбергом, Дарре» и якобы «открывшем свои базовые принципы в раннем Средневековье, но также и в дохристианских, даже доисторических временах». И прежде всего это движение желало решить проблемы высокоиндустриальной Германии в ХХ в. с помощью «возрождения поклонения культу крови и почвы»[1504]. Это могло бы еще как-то соответствовать действительности в отношении Гиммлера и Розенберга, а вот Гитлер определенно дистанцировался от таких устремлений. В своей застольной беседе 23 сентября 1941 г. он подчеркнул: «Никогда, однако, национал-социализму не позволительно прилагать усилия для того, чтобы по-обезьяньи в культовой манере подражать какой-нибудь религии; для него всегда единственная задача состоит только в том, чтобы разработать научное ученье, которое будет не что иное, как культ разума»[1505]. Национал-социализм как научная доктрина, как «культ разума» — такие формулировки должны бы дать основание для пересмотра тезиса о том, что национал-социализм якобы в принципе рассматривал себя как движение, противоположное Просвещению и рационализму XVIII–XIX вв.

Главной темой монологов Гитлера были отношения между наукой и религией, причем он придерживался мнения, что церковь по мере прогресса науки в конечном итоге потерпит поражение: «Наука выйдет победительницей», — сказал он 14 октября 1941 г. и вновь высказал предостережение: «Движение, подобное нашему, никогда не должно позволять втягивать себя в эту метафизическую сферу совершенно неконтролируемых потоков мыслей. Оно должно оставаться в сфере точной науки. Партия не должна быть заменой церкви. Ее задача носит научный и методологический характер»[1506]. 24 октября 1941 г. Гитлер снова заговорил о своей любимой теме — о превосходстве науки над религией. Особенно интересно следующее его замечание: «Когда читаешь полемику во Франции XVII или XVIII в. или беседы Фридриха II с Вольтером, то приходится испытывать стыд за низкий уровень наших нынешних малых познаний!»[1507] То, что Гитлер своей критикой религии, своим «культом разума» и своей верой в превосходство науки недвусмысленно ставил себя на позиции традиций французского Просвещения, еще раз опровергает тезис о том, что национал-социализм якобы следует понимать как протест против Просвещения и рационализма.

О том, насколько мышление Гитлера определялось естественными науками, свидетельствует также его идея, которую он неоднократно высказывал, о борьбе с церковью в Германии путем строительства больших обсерваторий: «Ох уже эти церковники! Стоит мне только увидеть, как приближается это неполноценное существо в черном одеянии! Мозг был дан человеку для того, чтобы он мог думать; но стоит ему захотеть думать, как его сожжет этот клоп вонючий! Вот мне видится здание, классическое, прекрасное как ничто другое: обсерватория на горе Пёстлингберг в Линце. Я уберу там храм идола и поставлю на его место обсерваторию. В будущем каждое воскресенье через нее будут проходить десятки тысяч людей, и все будут проникаться осознанием величия мироздания. Девиз, который я могу придумать для этого, таков: небеса возносят славу Вечному! Мы будем этим воспитывать у людей религиозность, но беспоповскую, мы будем воспитывать их к смиренномудрию». Русские, по словам Гитлера, были отрицательными в разрыве с церковью. А вот его музей должен бы стать в то же время позитивным: «Я поставлю в него статуи и бюсты тех великих людей, которые открыли постижение знаний и устранили суеверия, которые пытались увидеть новую картину мира». Самое лучшее для того, чтобы открыть человеку глаза, — это «картина, изображение»: «Один небольшой телескоп в общине, и прорвется целый мир! Надо разбить представление, которым оперирует церковник, что знание со временем меняется, в то время как вера остается неизменной: о, как изменилось знание, а вера церкви осталась неизменной!»[1508] 5 июня 1942 г. Гитлер потребовал, что «необходимо сделать все, чтобы на все будущие времена предотвратить превращение широких слоев немецкого народа в духовных калек, и все равно, проявится ли это как религиозное безумие или какая-либо другая форма психического расстройства. Поэтому он распорядился, чтобы во всех больших городах были устроены обсерватории — насколько это возможно, — потому что, как показывает опыт, обсерватории представляют собой лучшее средство расширения у людей картины мира и тем самым предотвращения умственной атрофии»[1509].

В таких помыслах находит выражение картина мира Гитлера, несущая отпечаток естественных наук, вся его критика религии — и его биологизм также является частью этого! — соотносит его с рационализмом XIX в. Вот почему он так часто и так яростно выступал против тенденций в своей партии, которые рассматривали национал-социализм как новую религию или новый «миф». 11 апреля 1942 г., например, он в очередной раз подчеркнул во время застольной беседы, что книга Розенберга «Миф XX века» не может считаться официальной партийной публикацией. Он в свое время «категорически отказался придавать этой книге партийно-папский характер, так как уже само ее название было сомнительным. Ибо нельзя сказать, что „Миф XX века“ хотят противопоставить таким образом чему-то мистическому, направленному против интеллектуальной концепции XIX века, но, являясь национал-социалистом, следует сказать, что вера и знание XX века противопоставляются мифу XIX века»[1510]. Шпеер отмечает, что Гитлер так же недвусмысленно высказался против мифа об СС, созданного Гиммлером: «Что за несуразица! Мы теперь наконец-то вступаем в период, в котором весь мистицизм будет оставлен позади, а он вдруг все снова начинает сначала. Тогда уже нам лучше просто не расставаться с церковью. У нее, по крайней мере, есть традиция. Мысль о том, что когда-нибудь меня провозгласят „святым от СС“! Только представьте это себе! Я бы в гробу перевернулся!» По словам Шпеера, Гитлер и Геббельс высмеивали причудливые идеи и псевдорелигиозные взгляды Гиммлера[1511]. Геббельс сообщает в своем дневнике о разговоре с Гитлером 19 августа 1935 г., в котором Гитлер сказал: «Розенберг, Гиммлер и Дарре должны прекратить свой культовый вздор»[1512].

Напротив, Гитлер неоднократно приводил довод о том, что его мировоззрение якобы базируется на строго научных знаниях. В своей речи 26 мая 1944 г. он дал определение тому, что он понимает под термином «мировоззрение»: «Мировоззрение есть не что иное, как подход к рассмотрению всех проблем этого бытия согласно научным познаниям, какие нам сегодня известны. А это означает: я сужу о проблемах жизни так, как это сегодня позволяет научное знание. Будет ли это вечно правильным, этот вопрос остается открытым, но настало время, когда способность человека к осмыслению оказалось настолько развита, что он вдруг поначалу осознал, что огоньки на небосводе оказались огоньками движущимися, и теперь он стал придерживаться убеждения, что все стоит, стоит его Земля, а еще в древности греки распознали, что она имеет форму шара, а то, что эти огоньки движутся, так это означает, что земля является центром мира. Это — система Птолемея, и она была мировоззрением. Она была неверной, но она означала потрясающий прогресс для человечества по сравнению с примитивным, тупоумным подходом, скажем, любого живущего сегодня негритянского племени. — Когда-то или же на протяжении столетий пришло новое, лучшее научное понимание, и вся эта птолемеевская система Аристотеля оказалась в конце концов низвергнута, и на ее место пришли познания Коперника, раскрылась новая картина мира. <…> Вот таким образом меняются, преобразуются научные знания. Единственное, что имеет решающее значение, это то, что вы овладеваете новейшим уровнем научных знаний и рассматриваете проблемы жизни с точки зрения этого уровня. То есть происходит рассмотрение всего происходящего вокруг нас с точки зрения новейших научных знаний!»[1513]

Можно возразить, что расовая идеология Гитлера пожалуй не имеет ничего общего с наукой. Это верно, но решающим в нашем контексте является то, что Гитлер с самого начала пытался «рационально» и «научно» оправдать даже свою ненависть к евреям. Уже в своем первом связном рассмотрении «еврейского вопроса», а именно в письме от 16 сентября 1919 г., Гитлер подверг критике прежде всего то, что антисемитизм до сих пор носил «характер только лишь эмоционального явления». Но это неверно, ибо «антисемитизм как политическое движение должен и может определяться не моментами эмоции, а познанием фактов»[1514]. В своем исследовании о «мировоззрении Гитлера» Йекель убедительно показал, что Гитлер сам разработал целостное, логичное и законченное мировоззрение на основе своей расовой теории, своей ненависти к евреям и своей идеи о необходимости завоевания нового жизненного пространства. Даже там, где для нас иррационализм национал-социализма наиболее очевиден, а именно в расовой идеологии, Гитлер придерживался убеждения, что он стоит на почве достоверных биологических и исторических познаний.

Что же касается его требования захватить новое жизненное пространство на востоке, второй константы его мировоззрения, то мы показали, что он вполне логично сумел вывести его из некоторых экономических посылок и обосновать. Можно отвергать его посылки и расценивать его выводы как аморальные и преступные, но его логические рассуждения сами по себе последовательны. Еще Конрад Гейден засвидетельствовал наличие у Гитлера «особых логических способностей»: «Он может, исходя из какой-либо посылки, развивать мысль с убедительной последовательностью; и таким образом он, если предпосылки верны, приходит к поразительным предвидениям. Но, во-первых, его посылки верны только в определенной сфере, а конкретно в сфере политически реагирующего человека. Ну а потом ему не хватает кругозора, чтобы соизмерять понятия и суждения друг с другом; он способен вывести линии развития, но не может выявить какие-либо противоречия»[1515].

В своем мышлении Гитлер был гораздо более рациональным, чем полагалось ранее, и, как бы парадоксально это ни звучало, он к тому же был твердо убежден в своей рациональности и в тех случаях, когда бывал иррационален. Будучи сторонником «культа разума» и подчеркнуто «научной доктрины» (по крайней мере, согласно ее претензиям), придерживаясь враждебного отношения не только к религии, но и ко всем формам «суеверия», «мистицизма» и иррационализма, Гитлер был все же дитя XIX в., хотя он этого и не признавал. С точки зрения Гитлера, национал-социализм был в первую очередь не движением, направленным против рационализма и секуляризма, а в большей степени их высшим проявлением. Что отличало Гитлера, так это то, что он для самого себя верил в силу разума, в логико-рациональную научную дедукцию, не распространяя, однако, эту веру на широкие массы, которые, как он подчеркивал уже в книге «Майн кампф», руководствовались не столько разумом, сколько чувствами. Но хладнокровная эксплуатация этого факта, пропаганда, сознательно рассчитанная на людской иррационализм, и режиссирование мероприятий показывают, что даже и в этом сам Гитлер опять был рационален. Если с термином «модернизм» связывают воплощение рационализма и секуляризации, то мышление Гитлера было определенно модернистским — причем с точки зрения его собственного представления о себе.

Результат пятого раздела нашей работы однозначен: целеполагания Гитлера отнюдь не носили «антимодернистский» характер, как до настоящего времени было принято полагать в исследованиях. Это предположение было основано на ряде неверных представлений, главным образом на ошибочной интерпретации экономической функции жизненного пространства на Востоке, которое нужно было завоевать.

Однако в намерения Гитлера не входила ни «реаграризация», ни выход из современного индустриального общества. Вернее, он считал себя сознательным исполнителем того процесса модернизации, который характеризуется индустриализацией, технизацией и рационализацией. Мы уже показали в главе Ш.2, что Гитлер осознанно стремился также и к достижению социальных последствий этого процесса, т. е. прежде всего к повышению социальной мобильности.

Кстати, опровержение тезиса о том, что Гитлер якобы был противником современной новизны, дает однозначный ответ на вопрос, следует ли называть его революционером. Потому что, как мы уже показали во вводной главе, против того, чтобы именовать Гитлера революционером, прежде всего выдвигается возражение в том плане, что запущенный им процесс модернизации вовсе не входил в его намерения.

Якобы имеющегося противоречия между намерением и результатом революции по Гитлеру, однако, не существует. Основой этого противоречия был не антагонизм целей и средств, намерений и результатов Гитлера, а просто неверное истолкование исследователями его целевых установок.

Когда мы в предыдущем разделе показали, что Гитлер был горячим сторонником новейшего индустриального общества, то это, конечно, не означает, что он поддерживал политическую форму плюралистической демократии. Разумеется, все обстоит как раз наоборот, и в следующем шестом разделе мы покажем, почему и используя какие аргументы Гитлер отвергал демократию. Но это неприятие демократии не противоречит новизне его мировоззрения. Демократия является лишь одной, но отнюдь не единственно возможной политической формой, в которой может реализовываться процесс модернизации.

VI. ПРЕДСТАВЛЕНИЯ И ЦЕЛИ ВНУТРЕННЕЙ ПОЛИТИКИ ГИТЛЕРА

1. Критика демократии Гитлером

Известно, что Гитлер был решительным противником демократии и стремился заменить эту форму правления и общества другой. Менее известно, однако, используя какие аргументы он подвергал критике демократическую систему, и прежде всего то, как оценивается значимость отдельных направлений аргументации. Ниже мы хотим представить наиболее важные обвинения, выдвинутые и чаще других приводимые Гитлером против демократии. При этом следует различать следующие основные линии аргументации:

• критика «принципа большинства»,

• критика «политики интересов» (критика плюрализма),

• демократия как форма правления капитала,

• демократия как признак упадочничества и слабости.

а. Критика «принципа большинства»

Один из аргументов, наиболее часто выдвигавшихся Гитлером против демократической формы правления, направлен против основного пункта этой системы, а конкретно против принципа принятия решений большинством, проявляющегося прежде всего на выборах. Отношение Гитлера к массам было двойственным: с одной стороны, он признавал важность масс в современном обществе, прежде всего сознавая, что революционное движение должно было быть массовым движением, с другой стороны, он считал массы глупыми и не способными составлять суждения.

Смысл демократии, по сделанному 28 июля 1922 г. Гитлером высказыванию, означает «стадоподобное обольшинствовление интеллекта и истинной энергии, деленное на численность мертвой массы»[1516]. Из-за того, что марксизм отрицает «ценность личности» и идею авторитета, «ставится заслон свободе действий и творческим возможностям личности, на гений лидера накладываются кандалы, парализующие любое свободное проявление дарования, а вместо всего этого появился демократический принцип вынесения решений большинством, которое всегда означает только победу более подлого, худшего, слабого и прежде всего более трусливого, безответственного. Личность убивается массой»[1517].

Критика Гитлером принципа большинства связана также с его социал-дарвинистской философией, поскольку он всегда рассматривал массы как «безответственные» и «трусливые», в то время как храбрость и героизм находили воплощение якобы только в «историческом меньшинстве» и отдельной, обособленной личности: «Всякая истинная сила является свойством немногих людей, иначе у нас не было бы слова „герой“, — заявил Гитлер 30 октября 1923 г. и продолжил: «Людская масса состоит из людей средних способностей, из демократов. Но из ста слепцов не получится сделать хотя бы одного зрячего, из тысячи трусов не получится ни один герой, из ста тысяч парламентариев не выйдет ни один государственный деятель. Люди трусливые выбирают себе в лидеры опять же самых трусливых, чтобы им не нужно было бы проявлять героизм, а глупцы выбирают самых глупых, чтобы у каждого было ощущение, что они все-таки немного превосходят вождя. Народ, который подчинен решениям большинства, обречен на гибель»[1518].

Мы уже видели в описании отношения Гитлера к буржуазии, какое значение придается обвинению в «трусости» в контексте его социал-дарвинист-ского мировоззрения. Только исходя из этой причины можно понять «поклонение героям» у Гитлера, которое Ваппу Тальгрен справедливо назвал существенной чертой его мировоззрения[1519]. Но поскольку массы вовсе не состоят из «героических фигур», как утверждал Гитлер, то они опять же ищут в качестве своих представителей трусливых парламентариев, опасающихся брать на себя ответственность. На допросе во время Мюнхенского процесса после ноябрьского путча 1923 г. Гитлер сказал, что решение большинства «всегда будет отрицательным. Это ведь люди менее значительные, худшие. Решения большинства всегда отличаются слабостью. Выигрывает в конце концов только тот, кто умеет перетягивать на себя большинство, дергая за нужные нити, находящиеся в его руках»[1520].

Какой опыт заставил Гитлера стать столь ярым противником парламентской демократии, можно только догадываться. Гитлер писал в «Майн кампф», что хотя он с давних пор ненавидел (австрийский) парламент, «но не как институцию саму по себе. Наоборот, как человек, настроенный на свободомыслие, я просто не мог себе представить никакой другой возможности правления, потому что мысль о какой-то диктатуре показалась бы мне, учитывая мое отношение к дому Габсбургов, преступлением против свободы и против любого здравого смысла». А еще он, по его словам, испытывал определенное восхищение английским парламентом[1521]. Сложно сказать, правда это или нет. Гитлер также утверждает, что поначалу он отрицательно относился к антисемитизму и положительно относился к социал-демократии[1522], но вполне возможно, что здесь речь идет только лишь об искусной риторической тактике, призванной «наставить на путь истины» читателя, расписав историю собственного «обращения на путь истины». Гитлер пишет, что он с самого начала враждебно относился к австрийскому парламенту; более того, он считал его «недостойным великого примера», т. е. примера британского парламента, потому что из-за всеобщего избирательного права произошло обольшинствовление германской общности в государстве Габсбургов. Посетив много раз парламентские заседания и получив впечатление хаотической неразберихи, он, однако, пришел к принципиальному неприятию парламентской демократии. «Что меня в первую очередь и больше всего навело на размышления, так это очевидное отсутствие какой-то индивидуальной ответственности. А разве замысел какой-либо ответственности не связан с индивидуумом? Но можно ли на практике возложить на руководящее лицо в правительстве ответственность за действия, возникновение и осуществление которых следует занести исключительно на счет воли и склонности большого числа людей?» Всякое гениальное деяние в этом мире есть «видимый протест гения против инертности массы». Разве кто-то верил, по словам Гитлера, в то, «что прогресс этого мира… происходит из мозгов большинства, а не из умов отдельных лиц?» Но когда демократическо-парламентский принцип принятия решений большинством отвергает авторитет личности и ставит на его место «численность соответствующей толпы, то это означает погрешение против аристократической основной идеи природы, хотя, впрочем, его восприятию дворянства никоим образом не нужно было бы воплощаться в нынешнем упадке нашего высшего слоя из десяти тысяч человек». Парламентская система неизбежно ведет к «невероятному переполнению всей политической жизни самыми низменными явлениями наших дней. В той мере, в какой истинный лидер будет отходить от политической деятельности, которая по большей части не будет состоять из творческих достижений и работы, но в большей степени из махинаций и стараний привлечь на себя благосклонность большинства, в такой мере этакие делишки будут соответствовать мелкому духу и именно этим его и привлекать». А великие умы, гениальные личности наверняка отказались бы быть «покорными слугами тупоумных бездарей и пустозвонов, да и наоборот — представителями большинства, то есть глупости, заключающейся в том, чтобы ничего не ненавидеть пламеннее, чем превосходящего тебя по уму человека». Если, несмотря на это, вдруг в виде исключения нашлась бы истинная личность, готовая управлять в рамках этой системы, то ее, если ей вообще удастся занять важный пост, немедленно единым фронтом большинства и безответственности вытеснят с такой должности. Продолжая выдвигать аргументы, Гитлер утверждает, что политическая понятливость широких масс якобы недостаточно развита, чтобы они могли самостоятельно прийти к определенным общим политическим взглядам и подобрать подходящих для этого людей. Так называемое «общественное мнение» определяется прессой, и потому «политическое мнение масс представляет собой лишь конечный результат подчас невероятно упорной и тщательной обработки душ и умов». Ну а большинство избранных в конце концов парламентариями вовсе не демонстрировали опыт или компетентность для принятия решений по тем вопросам, которые выносились на обсуждение в парламенте: «Решающая роль всегда будет задаваться большинством невежд и неумех, ведь состав этого учреждения остается неизменным, в то время как поступающие на рассмотрение проблемы распространяются почти на все сферы общественной жизни, а потому требовали бы постоянной смены депутатов, которые делают о них суждения и принимают решения. Ведь это же неприемлемо, чтобы отдавать решения по уличному движению и транспортным делам в руки тех же людей, как, скажем, вопросы высокой внешней политики. Тогда это должны были бы быть сплошь не иначе как универсальные гении, а такие действительно появляются едва ли хоть раз в несколько столетий. К сожалению, здесь дело идет чаще всего вообще не о „светлых головах“, а о дилетантах, столь же ограниченных, сколь и тщеславных и напыщенных, об умственном полусвете наихудшего сорта»[1523].

Аргументы, используя которые Гитлер в своих речах атаковал демократию, повторяются снова и снова, достигая кульминации в обвинении в том, что массы не обладают компетентностью для принятия политических решений, и в том, что ими манипулирует пресса[1524]; созидательными никогда не бывают они, а только отдельное лицо (например, изобретатель)[1525], но самое главное вот что: большинство никогда не воплощает в себе энергию, смелость, проницательность и дальновидность[1526], а всегда только трусость, некомпетентность, глупость, невежество, серость, слабость и половинчатость[1527]. На первом месте среди обвинений стоит глупость, с одной стороны, а также трусость и слабость — с другой.

В своих пропагандистских выступлениях Гитлер часто приводил армию или другие сферы жизни в качестве примеров абсурдности принципа принятия решений большинством. Так, в своей речи 6 августа 1927 г. он заявил: «Или если бы я сказал: армия будет теперь управляться на демократических принципах, а это значит, что в будущем каждая рота будет решать голосованием, хочет ли она идти в наступление или она не хочет наступать, и большинство проведет голосование о том, как наступать и куда наступать, с чем наступать и так далее. Простой рядовой человек наверняка сказал бы тогда: это означает разгром армии. Или вот если бы ему сказали, что железная дорога теперь будет устроена так, что все железнодорожники будут решать голосованием, какие составы будут ходить и когда будут ходить поезда, а стрелочники будут голосованием решать, переводить ли стрелки или нет, тогда бы он сказал: это означает крушение. Да, ты знаешь, что вся структура государства на этом принципе просто невозможна, но это не меняет ничего в том, что ты отдаешь принятие решений в руки большинства, то есть индивидуальное достижение, а его ты, вообще-то, весьма ценишь, ты подбрасываешь на усмотрение прихоти глупости, соизволению большинства»[1528].

Гитлер старался довести демократию до абсурда или выставить ее на посмешище, утверждая, что судьба нации при некоторых обстоятельствах может зависеть от одного голоса, а именно от голоса телятницы «Куфройляйн Ценци». Вот один из таких примеров риторики Гитлера: «То есть может случиться, например, что идет голосование о том, должна ли Германия пойти по внешнеполитическому пути или по какому-то другому, вот проходит голосование, и в конечном счете оно зависит от одного человека, скажем Иеронимуса Оберхубера, который тем или иным способом будет формировать внешнюю политику Германии. И вот этот человек отдает свой голос. Но теперь представьте себе, как он сам был избран! А ведь его самого опять же избрали только большинством в один голос, и этот голос принадлежит телятнице. Этой фройляйн Ценци пришлось пойти на выборы. Вообще-то, ей идти не хотелось. Но благодаря увещеванию духовного лица и его совету она почувствовала необходимость пойти. Ей было сказано, что крестик надо поставить на номер 7. Этому бюллетеню Оберхубер обязан тем, что его избрали. Подумать только, этой добропорядочной даме немецкая нация обязана своими достижениями во внешней политике. Таких барышень болтается достаточное количество. Найти их можно в самых благородных семьях»[1529].

Гитлер привел следующий аргумент: вполне возможно, «что даже очень мудрые люди не в состоянии прийти к совершенно ясному заключению по особо трудным вопросам. И это, однако, по существу означает капитуляцию руководства, когда оно передает именно такого рода проблемы на публичное рассмотрение и вынесение соответствующих оценок. Ведь этим оно предполагает, что у широких масс большие умственные способности, чем обладает само руководство»[1530].

Следствием, проистекающим из аргументации Гитлера, является, конечно же, то, что «общенародные референдумы», проводившиеся в Третьем рейхе, не должны были служить принятию решений или вовсе даже нахождению истины, поскольку в таком случае они были бы выражением принципа большинства, который он презирал. Хотя Гитлер и другие нацистские лидеры все же достаточно серьезно относились к результатам этих голосований, тем не менее — как подчеркивал сам Гитлер в многочисленных выступлениях[1531] — на переднем плане находился пропагандистский эффект того, что другим странам демонстрировалось единство немецкого народа. Выступая перед руководителями округов в орденсбурге Фогельзанг 29 апреля 1937 г., он заявил, что не следует обременять людей чем-то, что будет тяжкой головоломкой даже и для лучших умов: «Я приведу вам только один пример. Недопустимо, что, например, партийный лидер (партайфюрер) какое-то решение, скажем, прокручивает в своей голове и обсуждает его со своим приближенным, а по поводу этого решения даже самые лучшие умы не могут прийти к однозначно единому пониманию, но вот этот партайфюрер берет и это решение, о котором он не смог прийти к единству даже со своими лучшими сотрудниками, выносит народу. То есть, иными словами, он предполагает, что народ толковее его самого и всех тщательно отобранных им сотрудников»[1532]. В качестве примера Гитлер назвал сложную ситуацию с принятием решений перед вторжением в демилитаризованную Рейнскую область. В такой ситуации нелепо «маленького червяка в обличье человека, который изо дня в день трудится под открытым небом, который по всему своему образованию, по всему своему разумению, по знаниям своим вовсе не способен быть в состоянии как-то оценить масштабы этих проблем» обременять такими решениями. Ему могли бы возразить, продолжает Гитлер, что он ведь тоже ходил на референдум. «Но я сначала дело сделал. Сначала сделал дело, но, правда, в этом случае я просто хотел показать остальному миру, что за моей спиной стоит немецкий народ, вот в чем суть. Если бы я придерживался убеждения, что немецкий народ, может быть, в этом вопросе мог бы не совсем согласиться, я бы все равно действовал, но я не стал бы потом проводить референдум. Я бы тогда сказал: вот это я беру на свою ответственность. Но ведь совершенно ясно, что кто-то должен принять решение; кто-то должен найти в себе силу решить вопрос»[1533]. Мы увидели теперь, используя какие аргументы Гитлер подвергал критике основной демократический принцип принятия решений большинством. Однако Гитлер также знал, что демократическая система не исчерпывается голосованием на референдумах, что она организуется в партии и группы по интересам, перед которыми стоит задача формирования политической воли и осуществления выражения интересов, на что человек-одиночка не способен.

б. Критика Гитлером плюралистической системы: всеобщее благо против «политики интересов»

В число коренных убеждений плюралистической социальной теории входит то, что индустриальное общество пронизано сетью противоположных интересов. Эта неоднородность признается, к гомогенному обществу как к цели не стремятся. Всеобщее благо, такова аргументация сторонников теории плюрализма, априори не может быть определимо, а формируется апостериори из конфликтов и компромиссов социальных групп, следовательно реализация всеобщего блага есть результат политической конкуренции[1534].

Гитлер подвергает критике демократическую систему, поскольку отрицает тезис о том, что всеобщее благо автоматически является результатом представления единичных интересов. По его мнению, следует в большей степени проводить в жизнь и представлять общие интересы государства по сравнению с особыми интересами отдельных групп. Но это может сделать только сильное государство, организованное на принципе вождизма, во главе которого стоят люди, осознающие, что правильно и необходимо для всеобщего блага.

Классовую и партийную политику, которая, на взгляд Гитлера, воспринимала и реализовывала только конкретные интересы какого-либо одного класса или партии и поэтому была «вредна для народа», он противопоставлял в своих выступлениях «народной политике», которая представляла «интересы народа в целом»[1535]. Надлежит противостоять всем партиям, сказал Гитлер 18 октября 1928 г., «которые хотят преимущественно представлять профессиональные интересы». Одной из причин, по которой Гитлер критикует эту политику, является его точка зрения о том, что в плюралистической демократии краткосрочные интересы доминируют над долгосрочными и что отдельные партийные группы и группы по интересам не в состоянии распознать долгосрочные задачи на будущее и заняться их реализацией. Партии действуют по принципу «После нас хоть потоп!»: «Так будем же стараться извлекать немедля ту выгоду, которую можно извлечь. Этот принцип преступен. Он постепенно приведет народ к уничтожению. И здесь важно, чтобы было сказано: то, что вы делаете, — бессовестно. Вы сегодня не задумываетесь о будущем. Но когда-то наступит будущее, которое проклянет вас»[1536].

Политическим партиям он ставил в вину, что они не преследуют долгосрочных перспектив, да еще и оправдывают свою мелкотравчатую текущую политику фразой Бисмарка о том, что политика — это искусство возможного. Бисмарк, однако же, как пишет Гитлер в своей «Второй книге», держал в уме «точно очерченную и четко определенную политическую цель». Было бы наглостью пытаться приписывать ему, что «он смог свершить дело всей своей жизни только благодаря тому, что скопились соответствующие политические возможности, а не благодаря тому, что совладал с той или иной возникшей ситуацией с прицелом на ту политическую цель, которая представлялась ему в его замыслах. У его преемников нет ни политической цели, ни даже хотя бы одной политической мысли, и в то же время они беспорядочно хлопочут, перекладывая дела с сегодняшнего дня на завтра, с завтра на послезавтра, чтобы только потом с кичливым нахальством сослаться на того человека, которому отчасти они сами, а отчасти их духовные предшественники устроили тягчайшие проблемы и жесточайшие бои, чтобы выдать свою политически бессмысленную и бесцельную болтовню за искусство возможного»[1537].

Здесь зримо проявляется решающее противоречие между демократически-плюралистической социальной теорией и тем, как Гитлером понималась политика[1538]. В соответствии с плюралистическим пониманием политики политические решения должны ориентироваться на статус-кво и стремиться только к незначительным изменениям, благодаря чему достигается постепенное решение проблемы. При этом для установившихся целей не ведется поиск адекватных средств, наоборот, цели подгоняются под имеющиеся средства. Наиболее важные импульсы для политических решений исходят не от первоочередных целей, а от текущих передряг[1539]. Именно против этой политической практики под девизом «Кое-как перебьемся» направлены аргументы Гитлера.

В другом контексте мы уже приводили цитату, в которой Гитлер весьма определенно высказался против влияния на политику объединений защиты экономических интересов[1540]. И здесь он тоже находится в противостоянии плюралистической концепции демократии, поскольку она рассматривает влияние групп экономических интересов законным и необходимым. По принципиальным соображениям Гитлер выступал против точки зрения, согласно которой «судьба сообщества определяется судьбой отдельного человека», как это утверждали традиционные партии, представляющие отдельные классы. По его мнению, скорее наоборот, первичным является судьба всей совокупности, т. е. всеобщее благо. «Корректировка судьбы отдельного человека или отдельных сообществ нации нереализуема, если не будет улучшена судьба совокупности всего этого понятия Германии как народа и государства»[1541].

Мы уже ознакомились с этим воззрением Гитлера в связи с его критикой системы рыночной экономики: интересы целого стоят впереди интересов личности и зависят прежде всего от общего состояния, а не наоборот. Плюралистическая социальная теория, напротив, исходит из того, что общий интерес априори не может быть определен, а лишь возникает как результант представительства различных индивидуальных интересов (интересов партий и объединений). Гитлер, в противовес этому, часто утверждал в своих речах, что национал-социалистское движение «не представляет ничьих интересов, кроме интересов немецкой нации как совокупности»[1542]; то есть что оно принципиально отвергает политику, завязанную на интересах. Прочим партиям он ставил в вину, что они «никогда не были представителями народа, а всегда представляли интересы», а на самом деле «думали прежде всего только о себе самих»[1543].

В интервью Вагенеру Гитлер выразил сожаление, «что есть так мало людей, которые умеют видеть общую картину. Всегда все оборачивается кликой по интересам, все истолковывают дела в свою пользу и в соответствии со своими шансами получения выгоды»[1544]. При другой встрече Гитлер сказал Вагенеру, что в «грядущем социализме» речь будет идти только лишь «о совокупности, о сообществе, о народе». Индивид будет играть только подчиненную роль и будет готов пожертвовать собой, «если этого потребует общество, если это понадобиться для всеобщего блага»[1545].

Гитлер понимал под социализмом безусловное и ни с чем не считающееся утверждение общих интересов над интересами индивидуальными и групповыми. Как Гитлер подчеркнул в своей речи 5 ноября 1930 г., социализм означает, «что отныне правильным будет то, что служит всему совокупному обществу, а не отдельному человеку. Совокупность является первичным, существенным, только через нее он получает свою долю в жизни, и если его доля противоречит законам целой совокупности, то человеческий разум должен подсказать, что интересы совокупности должны преобладать над его интересами». Для Гитлера социализм означал «подчинение индивидуума» и его интересов всеобщему благу. Тот экономист, который стал бы выступать против него и полагать, что правильным будет путь в противоположном направлении, что польза для совокупности вытекает из представления о пользе отдельного лица, «тот переворачивает все с ног на голову»[1546]. Таким образом Гитлер противопоставлял свой, понимаемый таким образом социалистический принцип парламентской или плюралистической демократии. В речи 8 ноября 1930 г. он дал следующее определение: «Социализм означает в своей последней и глубочайшей сути: представительство интересов сообщества над интересами отдельной личности, то есть я не признаю необходимым, чтобы интересы отдельного человека выдвигались на первый план; наоборот, на первом плане должны находиться интересы целого сообщества. Когда на первом плане будут находиться интересы сообщества, то будут также обеспечены и интересы отдельной личности, ведь когда заправляет эгоизм, то фатальный крах происходит, однако, сначала вовсе не с отдельным человеком, но вот крах сообщества станет уничтожением отдельной личности»[1547].

После захвата власти Гитлер назвал главной задачей создание таких авторитетных органов управления, которые «[должны]) быть независимы от сиюминутных течений духа времени, прежде всего независимы от течений, которые допускают появление экономически ограниченного и однобокого эгоизма. Должно возникнуть государственное руководство, являющее истинный авторитет, а именно авторитет, не зависящий ни от какого слоя общества»[1548]. По мнению Гитлера, только такая авторитетная власть могла бы эффективно отстаивать всеобщие интересы от эгоистичных притязаний одиночного индивидуума. Его точка зрения, представленная в главе ГУ.4, заключающаяся в том, что политические функционеры должны быть экономически независимыми, т. е. им не разрешалось бы занимать посты в наблюдательных советах и т. п., также вытекает из этих посылок, таких как, например, его одобрение государственного управления экономикой. Гитлер считал, и он сформулировал это в своей речи в рейхстаге 30 января 1934 г., «что огромные задачи, которые нам показывают не только экономические трудности настоящего периода, но и испытующий взгляд в будущее, могут быть решены только в том случае, если превыше эгоистических помыслов личности-одиночки будет звучать слово выразителя интересов всех и его воля будет считаться окончательным решением»[1549].

Гитлер, однако, все же видел, что в современном индустриальном обществе существует множество несовпадающих интересов. В условиях капиталистической экономической системы и политической демократии, где, по мнению Гитлера, государство не обладает независимостью и органами авторитетной власти, чтобы отстаивать всеобщие интересы перед индивидуальными, он признавал, как мы видели, например, также права профсоюзов в качестве необходимого корректива эгоистического представления экономических интересов капиталом. В своей заключительной речи на имперском съезде НСДАП в 1934 г. Гитлер сказал, что даже в национал-социалистском государстве существует необходимость «найти баланс между понятными и естественными интересами его отдельных сословий». Однако этот баланс не должен быть «результатом махинаций парламентских дельцов», но «он должен стать результатом справедливого рассмотрения того, что возможно дать индивидууму в рамках сообщества всех людей, и устанавливать это должен суверенный орган власти, несущий ответственность только перед этими всеобщими интересами»[1550].

12 марта 1936 г. Гитлер заявил: «Конечно, я тоже вижу и видел разные интересы, существующие в народе. Я тоже вижу горожанина, ремесленника, крестьянина, служащего, предпринимателя и понимаю, что все они считают, что должны особым образом представлять свои особые интересы. Только я знаю, что если эти представительства интересов выродятся в необузданность, то в конце концов окажется, что они просто не смогут обнаружить свои интересы, но эти свои интересы они совместно лишь уничтожат. Видя это, я занял позицию, согласно которой режим должен быть независим от таких интересов. Перед лицом этих интересов индивидуумов-одиночек и вопреки им режим должен держать перед глазами интересы всей совокупности, всего сообщества»[1551].

Национал-социалистское государственное руководство, как подчеркнул Гитлер на имперском съезде НСДАП в 1936 г., было «настолько суверенным и стояло над всеми экономическими привязками, что в его глазах обозначения „наемный работник“ и „работодатель“ представляются понятиями, не обладающими значением. Нет работодателя и нет наемного работника перед лицом высших интересов нации, а есть только трудовые уполномоченные всего народа»[1552]. Иными словами, все обязаны безоговорочно подчиняться власти национал-социалистского государства и осуществлять свою деятельность исключительно в рамках установленных им целевых наметок. Себя Гитлер охарактеризовал как «человека, который, с решимостью, не считающейся ни с чем, будет соблюдать высшие, совместные интересы нации, основанные на разуме и реальности, в противовес эгоизму личностей-одиночек»[1553].

Дав это определение соотношения между индивидуальными и коллективными интересами, Гитлер разработал свою альтернативу плюралистической демократии. Общие интересы определяются в обязательном к выполнению порядке национал-социалистским государством и его лидером (фюрером). Он распознает «всеобщее благо» и способен, используя весь свой властный авторитет, реализовывать его в противостоянии со всеми группами по интересам.

В своем выступлении перед руководителями округов в орденсбурге Фогельзанг 29 апреля 1937 г. Гитлер изложил свою точку зрения о том, что понятие государства и демократическая система якобы противоречат друг другу. Он исходил из того, что демократия во всем мире находится в кризисе: «Потому что то, что мы сегодня подразумеваем под словом „государство“, то, что показывается нам под понятием государства в качестве реальности, является наиболее естественной противоположностью понятия «демократия». Это государство возникло, как возникли и все государства, благодаря преодолению чистых интересов корыстолюбия, а также своекорыстия индивидуума. Демократия же нацеливается на то, чтобы выдвинуть человека в центр всего происходящего. Но ведь невозможно в долгосрочной перспективе избежать кризиса, который должен возникнуть в результате такого противоречия. Эта битва, которую я называю кризисом демократии, неизбежна, и она придет во все страны мира, придет неминуемо, десятилетием раньше, десятилетием позже — это никакой роли не играет. Не вызывает сомнений, что государство не может существовать в долгосрочной перспективе под руководством парламентской демократии. Это уж точно. И то, что из-за антагонизма, существующего между этой парламентской демократией и государством, обязательно должен возникнуть кризис, напряжение, а вместе с тем когда-нибудь снова и разрядка, это несомненно»[1554].

Итак, Гитлер исходит из антагонистического противоречия между понятиями «государство» и «демократия». В сути понятия государства заключается, что индивидуальные интересы откладываются на более высоком уровне, в сути понятия «демократия» заключается, что именно эти частные интересы должны быть выдвинуты на самый передний план. Из этого противоречия Гитлер делает вывод о необходимости замены демократии авторитарным общественным строем. Авторитарное государство узаконивает свои претензии по отношению к отдельным индивидуумам, утверждая, что отстаивает высшие и общие интересы людей. «Мы никогда не потерпим, чтобы в народном государстве что-либо поставило себя выше авторитетной власти этого народного государства. Пусть это будет что хочешь, и даже не церковь. И здесь тоже имеет силу неизменный принцип: превыше всего стоит авторитетная власть государства, то есть этой живой народной общности. Все должно подчиняться этому авторитету. Если кто-то попытается выступить против этой авторитетной власти, то он будет согнут под эту власть, так или иначе! Допустим только один властный авторитет, и это может быть только авторитет государства, при условии, что само это государство, в свою очередь, в качестве наивысшей цели знает только жизнеобеспечение, охрану и поддержание определенной национальности»[1555]. Последнее замечание существенно для мировоззрения Гитлера, поскольку, в отличие от этатистской традиции, он готов считаться с притязанием государства на властный авторитет только в том случае, если это притязание служит «интересам народа»: если же оно не выполняет это стремление, то тогда народ — как мы показали в главе 11.2 — имеет право и даже обязанность восстать против этого государства.

Гитлер характеризовал государство, которое он рассматривал в качестве альтернативы демократической системе, как «народное государство»: «Из прежнего классового или кастового государства возникло германское народное государство. Из государства, которое когда-то определялось и управлялось интересами отдельных групп, теперь получился рейх, свойственный исключительно немецкому народу»[1556]. Национал-социалистский духовный мир, как подчеркнул Гитлер в своей речи 31 января 1941 г., представляет собой «преодоление индивидуализма, и вовсе не в том смысле, что он урезает индивидуальную свободу или парализует инициативу индивидуума, но только в том смысле, что выше индивидуальной свободы и выше всяческой инициативы индивида стоит общий интерес, что этот общий интерес является регулирующим посылом, определяющим, если необходимо, сдерживающим, если необходимо, то и повелительным посылом»[1557].

Обобщим теперь изложенное выше: Гитлер отвергает не только принцип принятия решений большинством, но и плюралистическую демократию, при которой объединения и партии представляют каждый свои интересы. Аргументы, используя которые Гитлер подвергает критике плюрализм, не являются однозначно ни «правыми», ни «левыми», просто потому, что левая и правая критика плюрализма по многим пунктам совпадают. В то время как консервативная критика плюрализма фокусируется на понятии всеобщего блага, определение которому дается государством, марксистская критика исходит из того, что так называемый плюрализм демократической системы якобы лишь скрывает истинное засилье интересов капитала. Именно это воззрение разделял также и Гитлер, критикуя демократию как форму правления капитала.

в. Демократия как форма правления капитала

В своей речи 9 июня 1927 г. Гитлер сказал, что нынешняя система не обеспечивает народовластие: «На самом деле сегодня правит не народ, а капитал. Не утверждайте, мои дорогие товарищи из левого крыла, что вы правите! Много ли немцев имеют представление о политической жизни! Каждый знает только то, что написано в его газете, и то, что он читает. Но газеты делаются не народом, а выпускаются „журналистами желтой прессы“, а содержатся они капиталом»[1558]. 18 сентября 1928 г. Гитлер заявил, что социалисты не достигли своей цели, ибо «капиталистическая мысль сегодня царит в мире больше, чем когда-либо прежде. <…> Ни один человек не верит, что крупный капитал был разгромлен. Сегодня он царит… более беззастенчиво, чем когда-либо прежде» [1559].

В демократическом государстве, как пишет Гитлер во «Второй книге», процессы принятия политических решений происходят под давлением того «общественного мнения», «производителями которого были политические партии и пресса, которые сами опять же получили свои свежие инструкции от неприметных кукловодов. При этом интересы нации все более и более отступали на задний план по сравнению с интересами определенных и особых групп»[1560]. Уже при описании отношения Гитлера к буржуазии мы видели, что он придерживался мнения, что демократизация государства якобы привела к тому, «что государство сначала попало в руки определенных социальных слоев, которые отождествляли себя с собственностью как таковой, с предпринимателями как таковыми». Тогда государство уже перестало быть объективной инстанцией, а стало «результатом экономической воли и экономических интересов определенных групп внутри нации»[1561].

Это лукавство, сказал Гитлер 12 сентября 1938 г., что демократии сами себя выставляли как народные режимы, а авторитарные государства — как диктатуры, поскольку «то, что провозглашает себя в других странах демократией, в большинстве случаев является не чем иным, как достигнутым умелым манипулированием прессой и деньгами одурачиванием общественного мнения и ловким использованием полученных благодаря этому результатов»[1562]. В Германии перед Первой мировой войной, сказал Гитлер 14 ноября 1940 г., капитал «обходными путями через прессу и тогдашние партии, которые субсидировались капиталом, оказывал огромное влияние на общественную жизнь», из-за чего, например, терпело фиаско любое последовательное социальное законодательство[1563].

Гитлер подробно изложил свое критическое отношение к демократии в речи 10 декабря 1940 г.: «Вы же знаете, эта демократия характеризуется следующим: провозглашается, что это власть народа. Но ведь народ должен же иметь какую-то возможность выразить свои мысли или свои желания. А если повнимательнее присмотреться к этой проблеме, то можно констатировать, что народ-то там сам по себе преимущественно вообще не имеет убеждений, но что убеждение, разумеется, подается ему на стол, кстати, как и везде. И решающий вопрос такой: кто же определяет это убеждение народа? Кто просвещает народ? Кто формирует народ? В этих странах фактически правит капитал, т. е. в конечном счете группа из нескольких сот человек, владеющих несметными богатствами и в силу своеобразного устройства государственной жизни там более или менее вполне самостоятельных и свободных. Ибо там провозглашают: „У нас здесь свобода“, и под этим они подразумевают прежде всего „свободную экономику“. А под свободной экономикой они понимают свободу не только приобретать капитал, но прежде всего опять же свободно использовать капитал, быть свободным в приобретении капитала от всяческого государственного, то есть народного, надзора, но также и быть свободным от всякого государственного и народного, надзора в использовании капитала. И это в действительности понятие их свободы. И вот этот капитал, он прежде всего создает для себя печать. Они твердят о свободе печати. На самом деле у каждой из этих газет есть хозяин. И этот хозяин является в любом случае тем, кто дает деньги, то есть владельцем. И теперь внутренней жизнью этой газеты заправляет этот хозяин, а не редактор. Захочется редактору написать сегодня что-нибудь такое, что не устраивает хозяина, тогда его выгонят вон уже на следующий день. Вот такая печать, являющаяся абсолютно подобострастной, бесхарактерной канальей своих хозяев, так вот теперь эта печать формирует общественное мнение. А общественное мнение, мобилизованное этой прессой, в свою очередь делится на партии. Эти партии весьма мало отличаются друг от друга по сравнению с тем, как они раньше у нас друг от друга отличались»[1564]. Да и оппозиция также, продолжает Гитлер, является только мнимой. В капиталистических странах господствовали ярко выраженные классовые различия и социальная напряженность: «В этих странах так называемой демократии вовсе не народ ставился в центр внимания. То, что имело решающее значение, это исключительно лишь существование этих немногочисленных делателей демократии, то есть существование этих нескольких сотен исполинских капиталистов, которые владеют своими ценностями, всеми своими акциями и которые в конечном счете, используя исключительно это, управляют этими народами. Широкие массы не интересуют их ни в малейшей степени. Массы интересуют их, как когда-то наши буржуазные партии, только во время выборов, ведь тогда им нужны голоса. <…> Нет, поверьте, в этих государствах, и это показывает вся их экономическая структура, там в конечном счете под вывеской демократии царит эгоизм относительно небольшой прослойки. И действия этой прослойки никем не поправляются и не контролируются»[1565].

Конечно, в полемике Гитлера играет роль и адресат (а он выступал перед работниками военного предприятия), и цель — пропагандистская мобилизация сил для войны против западных держав. Однако не следует переоценивать этот факт, потому что его высказанные здесь взгляды органично вписываются в его же, например, высказывания, сделанные в ходе застольных бесед: мы уже видели, что он придерживался точки зрения о том, что в демократической системе министры и политические лидеры подкуплены капиталом, а конкретно посредством предоставления должностей в наблюдательных советах и наделения акциями[1566].

Если учитывать настойчивость, с которой Гитлер защищал тезис о том, что демократия — с помощью манипулирования прессой — была замаскированной формой господства капитала, то в свете присущей этим высказываниям логичности нет оснований сомневаться в том, что приведенные выше суждения соответствовали его истинным убеждениям. Впрочем, эту точку зрения Гитлер высказывал не только в выступлениях перед рабочими, но и, например, в своей речи по случаю восьмой годовщины захвата власти 30 января 1941 г. В своей полемике против капиталистических враждебных государств он отмечал: «И здесь тоже довольствуются фразами, говорят о свободе, говорят о демократии, говорят о достижениях либеральной системы, понимая под этим не что иное, как стабилизацию режима общественного слоя, который благодаря своему капиталу использует возможность получить в свои руки прессу, завести в ней свои порядки и управлять ею, формируя таким образом общественное мнение»[1567].

В свете описанных выше в данной работе взглядов Гитлера на социальную и экономическую политику и его восприятия самого себя как революционера такие высказывания ни в коей мере не вызывают удивления. Наоборот, они органично вписываются в отображенный ранее образ Гитлера. Следует, правда, иметь в виду, что в своих речах, в которых он разоблачал демократию как форму капиталистического правления, в первую очередь ставилась пропагандистская цель обличения притязаний враждебных государств на то, чтобы называться демократическими, вместе с тем нет сомнений в том, что сам Гитлер разделял убеждение, согласно которому демократия в конечном счете является не чем иным, как формой власти капитала и манипуляции.

Возможные сомнения в том, что речь идет исключительно о целенаправленной пропаганде, связаны, пожалуй, только с однобокостью — главным образом под влиянием догматическо-марксистской историографии — образа Гитлера, в соответствии с чем он был лакеем монополистического капитала, пешкой в руках Флика и Тиссена. С другой стороны, такая оборонительная позиция понятна, поскольку консервативная историография, отмечая определенную схожесть между национал-социализмом и коммунизмом, просто предпринимает попытку дискредитировать коммунизм. Но в наши намерения это ни в коем случае не входит. И дело не в том, чтобы хотя бы потому констатировать схожесть «тоталитарных» направлений и режимов, что оба они единодушны в неприятии плюралистической и парламентской демократии. Интересно, однако, что критика демократии со стороны Гитлера по содержанию демонстрирует схожесть не только с консервативными позициями (например, в противопоставлении «политики интересов» и «всеобщего блага»), но также и с марксистскими (например, в полемике против демократии как завуалированной формы власти капитала). В этом отношении прав Лотар Кеттенакер, написав в своем комментарии: «Нацизм был способен на все, определенно во всяком случае на политику, которая на практике могла оказаться более антибуржуазной и антикапиталистической, чем это теоретически представляется допустимым потомкам, проникнутым именно этим сознанием»[1568].

В конце этой главы мы хотим рассмотреть точку зрения Гитлера на то, что демократия преобладала только в «периоды упадка» в истории и была якобы выражением «декадентства». Как Гитлер обосновывает эти взгляды, особенно в связи с его базовыми социал-дарвинистскими взглядами? И есть еще второй вопрос: какие аргументы выдвигает Гитлер против подчеркнутого акцентирования сторонниками демократической системы свободы и терпимости, которые отличают эту форму государственного правления от других?

г. Демократия как признак упадочничества и слабости

В «Майн кампф» Гитлер охарактеризовал парламентаризм как «один из самых серьезных признаков упадка человечества»[1569]. По словам Гитлера в речи 30 ноября 1928 г., оказалось забытым, «что у мира период демократии был лишь очень краткий и что налицо были признаки упадка, что римское государство или Англия не были демократическими республиками в нынешнем понимании, а были аристократическими республиками»[1570].

Он повторял этот взгляд в разных своих выступлениях и статьях. 2 марта 1929 г. он писал в журнале «Иллюстрированный наблюдатель», «что в мировой истории эта парламентарно-демократическая система господствовала лишь ничтожно малые отрезки времени, и притом регулярно в периоды упадка народов и государств»[1571]. Демократия, как подчеркнул Гитлер 26 июня 1931 г., никогда не была созидательной[1572]. «Подмену ценности личности уравнительным, количественным понятием в демократии» он охарактеризовал как явление, встречающееся только «во времена упадка наций»[1573]. Не было ни одного государства, сказал Гитлер в речи на имперском съезде НСДАП в 1936 г., которое возникло бы благодаря сегодняшней демократии, «но из-за такого рода демократии все великие империи претерпели свое разрушение»[1574].

Откуда Гитлер взял утверждение о том, что демократия является признаком упадка, декадентства? Излагая критику принципа большинства со стороны Гитлера, мы уже видели, что он связывал парламентскую демократию с такими понятиями, как «слабость» и «трусость». Однако в его социал-дарвинистском понимании, истории «слабость» и «трусость» означают «непригодность для жизни» и «упадок». Все слабое и трусливое не имеет права на жизнь и должно, пережив упадок, погибнуть, и это относится к отдельным лицам, социальным классам, государственным системам или народам — таково было одно из коренных убеждений Гитлера. Но каким образом Гитлеру пришло в голову ассоциировать демократию с этими понятиями? Существенным касательно его презрения к этому режиму было то, сколь парадоксальным это на первый взгляд может показаться, что он имел свободу выбора, чтобы в демократии бороться с демократией, поносить ее, а в завершение еще и пустить в бой против нее ее же собственное оружие.

Его неоднократно провозглашенная цель заключалась в том, чтобы бить «демократию оружием демократии»[1575]. «Мы разгромили наших противников на их собственной демократической основе», — заявил он 15 января 1936 г., отмечая годовщину победы НСДАП на выборах в земельный парламент в Липпе-Детмольде в 1933 г.[1576] Национал-социалистская революция, как выразился Гитлер 30 января 1941 г., «взяла верх над демократией в условиях демократии, используя демократию!»[1577] А вот повторение такого процесса в рамках национал-социалистского режима Гитлер считал невозможным по следующей причине: «Все те идиоты, которые рассчитывают на возвращение минувшего, должны были бы решиться пойти по тому же пути, по которому пошел я. А это вот что значит: должен был бы прийти человек, которого никто не знает по имени, и начать ту же борьбу, которую начал я, но только с одним отличием: я-то победил демократию благодаря ее собственному скудоумию! А вот нас ни один демократ устранить не может. Мы уничтожили предпосылки для перезапуска такой игры на будущие века»[1578].

Гитлер мог истолковывать только как слабость государства, когда оно позволяло, чтобы в нем образовывалось, ширилось, организационно крепло и одевало своих сторонников в форму некое движение, а его провозглашенная цель заключалась при этом в уничтожении этого самого государства. «Трусость» Веймарской республики, испытываемая перед национал-социализмом, т. е. халатность полиции и властей, терпимость государства, Гитлер не рассматривал с восхищением как признаки либеральности и свободы, он испытывал к этому отвращение как к глупости, трусости, слабости — а значит, как к признакам неизбежного заката демократии. То, что относилось к внутренней политике, относилось в глазах Гитлера также и к внешней политике: точно так же, как он был убежден в трусости и слабости буржуазии и ее политических партий, так и британская политика умиротворения подтвердила ему его убежденность в том, что демократия слаба и изжила себя.

д. Гитлер о политической свободе

В речи 29 апреля 1937 г., в которой Гитлер изложил свой тезис о противоречии между понятием «государство» и демократией и свое видение общемирового кризиса этой системы правления, он также обратился к проблеме соотношения между свободой и принуждением: «Все то, что мы видим вокруг себя, оказалось реализуемым только путем концентрации трудовой энергии миллионов отдельных людей. Все они каким-то образом оказались сообразно с природой скреплены с этим в своей безудержной личной свободе и стали лучше. У индивидуума-одиночки это может отозваться болью. Я думаю, что где-то и как-то во всех людях, конечно, сидит самая малость анархической склонности к сопротивлению. Вот только все это не принесет пользы. Если мы верим в человеческую миссию, то должны тогда верить в то, что человек обязан эту миссию обосновать и подтвердить своими деяниями. Но если мы хотим возлагать надежды на человеческие деяния, то должны понимать, что все и всяческие деяния могут быть только коллективными деяниями. Но если мы рассчитываем на коллективные деяния, то мы должны признать, что всякое коллективное деяние так или иначе требует соединения сил всех людей, что недопустимо говорить: «Идите теперь и делайте все, что вы задумали сделать», здесь необходимо отдать приказ: «Идите и делайте то, что заповедано волей». Этим Гитлер узаконил ограничение свободы человека необходимостью реализации коллективных деяний, которые требовали единой координации. Альтернативой этому были бы хаос и анархия: «Ведь если позволить всей массе народа жить в соответствии с критерием демократической вседозволенности, и есть ведь только жесткий выбор „или-или“, то тогда, дорогие мои товарищи по партии (партайгеноссен), можем себе представить, какую картину будет представлять такой народ, если посмотреть сверху. Муравейник, я полагаю, был бы все же чудом организации и дисциплинированности, потому что даже там есть законы, которым подчиняются. Но если бы людям дали волю, если бы был установлен сегодня принцип, что каждый делает то, что он считает уместным, правильным, нужным, верным и так далее, то тогда эта человеческая толпа продвинулась бы вовсе не путем наслаждения свободой, а наоборот, за самое короткое время она разрушила бы все это, тем самым потеряв то, что за тысячелетия достигалось благодаря дисциплинированному объединению людей». Эта «концентрация всей человеческой деятельности» — это не что иное, как веление разума. «Таким образом, и предпосылка такой концентрации, а именно установление авторитетной власти, является просто велением разума, или попросту разумом как таковым. И напротив, хотелось бы мне сказать, демократия в конечном счете — это отмена концентрации и, таким образом, нечто обратное разуму, это безумие»[1579].

В речи перед крестьянами по случаю Дня урожая в 1937 г. Гитлер заявил, что не бывает «свободы отдельной личности, как не бывает и свободы класса», поскольку природа постоянно принуждает людей заниматься работами, которые им не нравятся, осуществлять труды, которые им не всегда приятны[1580]. По мнению Гитлера, в число этих ограничений свободы входили также ограничения, которые налагались бы на индивидуума, например, обязательной военизированной принудительной трудовой повинностью. В особенности детей из высокопоставленных семейств надлежало бы принуждать к физическому труду, чтобы сбить с них их сословное высокомерие. «Если интерес народной общности дает индивидууму свободу, то она дается ему. Там, где его свобода затрагивает интересы народной общности, свобода индивидуума заканчивается. Свобода народа вступает тогда на место свободы отдельной личности»[1581].

В застольных беседах Гитлер обосновывал ограничение свободы человека тем, что «наибольшая возможная степень культурного творчества… может быть достигнута только при условии его строгого объединения в государственную организацию. Без организации, то есть без обязательности и, следовательно, без отказа для индивидуума, дело не пойдет. Вся жизнь является ведь непрерывным отказом от индивидуальной свободы. И чем выше поднимается человек, тем легче ему должен был бы даваться отказ! Потому что, благодаря тому, что его кругозор расширился, он тем больше должен бы выказывать понимания необходимости отказа»[1582].

Во время другого застольного разговора Гитлер высказался о том, что «не индивидуальная свобода является признаком особо высокого уровня культуры, а ограничение индивидуальной свободы посредством организации, включающей как можно больше индивидуумов одной расы». Чем больше будут ослабляться тугие поводья государственной организации и даваться простор личной свободе, тем больше судьбы народа будут направляться на пути культурного регресса. Сообщество можно создать и сохранять только с помощью насилия. По этой причине неверно, например, критиковать методы Карла Великого или нынешнего Сталина в Советском Союзе[1583]. Однако, как сказал Гитлер в застольной беседе 28 июля 1942 г., существенно то, чтобы эти ограничения свободы проводились бы в равной степени для всех[1584].

В то время как некоторые из этих высказываний о свободе и принуждении носят столь общий характер, что с ними мог бы согласиться даже демократ, все же антидемократический и тоталитарный характер воззрений Гитлера проявляется в его неприятии идеи терпимости. Демократическая система основывается — с точки зрения того, на что она претендует, — на принципах свободы слова и множественности политических взглядов. Гитлер категорически отвергал эти принципы: «…когда я признаю какое-либо мнение правильным, тогда на мне не только лежит обязанность донести в государстве это мнение до моих сограждан, но помимо этого я также обязан устранить противоположные взгляды. Это может считаться нетолерантностью. Но, господа офицеры, вся жизнь — это вечная нетолерантность. И этому нас опять же учит сама природа. Природа не терпит все, что является неправильным и потому слабым. <…> Природа устраняет уже у самых примитивных живых существ слабейших и просто слабых. Полная чепуха мнить сегодня, что политические взгляды должны бы быть толерантными. Толерантность объяснима только как признак внутренней неуверенности. Но в тот момент, когда я внутренне полностью уверен в какой-либо проблеме, я не только имею право распространять информацию о проблеме или этом мнении, но и обязан устранять другие. В природе нет толерантности. Природа, если взять „толерантность“ как человеческое понятие, является самым нетолерантным, что только вообще существует на свете. Она уничтожает все, что не совсем жизнеспособно, что не хочет или не может защищаться, вот это она уничтожает, а мы ведь лишь пылинка в этой природе, человек не что иное, как маленькая бактерия или маленькая бацилла на такой вот планете. Если он уклоняется от этих законов, он не изменяет законы, но прекращает свое существование»[1585]. Эти рассуждения лишний раз наглядно раскрывают, почему Гитлер отвергал именно демократию. Демократия, являясь толерантной формой государственного правления, не только допускает множественность мировоззрений и политических убеждений, но буквально в обязательном порядке требует его, и она с точки зрения Гитлера является слабой и потому обречена на гибель. Для него толерантность по отношению к политическим противникам — это в первую очередь признак слабости и неуверенности. Однако революционный характер его мировоззрения проявляется именно в том, что он ставит во главу угла вопрос о власти и исходит из необходимости сокрушить политического противника всей силой авторитета и насилия.

Давайте подытожим: Гитлер не видит какой-либо ценности как таковой в свободе индивидуума, напротив, он придерживается мнения, что дальнейшее развитие человечества имеет якобы предпосылкой именно ограничение индивидуальной свободы. Для него свобода и толерантность, даруемые в демократическом государстве, не являются позитивной ценностью, силой этой системы, а представляют собой явный признак слабости и упадка. Его убежденность в необходимости революционной замены демократии авторитарной формой государственного правления проистекает из его социал-дарвинистского мировоззрения: демократия доказала свою слабость именно через свою толерантность, через свободу, которую она предоставляла своим политическим противникам. Однако поскольку природа не приемлет существ слабых и трусливых, а признает только сильных и бескомпромиссных, то и устранение демократии через иную форму государственного правления неизбежно. Но как Гитлер представлял себе эту другую форму государственного правления? На каких принципах она должна быть основана? Коль скоро он не признавал принятия решений большинством, тот самый «принцип большинства», который он высмеивал, то тогда на какое же основание должна была опираться задуманная им система?

2. «Историческое меньшинство» как революционный субъект

Мы видели, что Гитлер отвергал «принцип большинства» в качестве основы формирования политической воли в демократическом государстве. Старые элиты, а ему, правда, поначалу приходилось пользоваться их услугами, он также намеревался в долгосрочной перспективе вывести из игры. Но что должно прийти на смену старым элитам и критикуемому им «принципу большинства»? По каким принципам должна была набираться новая элита? Хотя этот вопрос, имеющий решающее значение для политического самопонимания Гитлера, занимает весьма значимое место в его речах и сочинениях, исследование его воззрений в этом отношении до сих пор отсутствует. Однако для нашей тематики они являются решающими, ибо перед каждым революционером прежде всего встает вопрос о революционном субъекте, т. е. вопрос об организации революционной элиты, которая будет действовать в качестве носителя революционных преобразований государства. Кроме того, вопрос о том, как формируется политическая элита власти, является фундаментальным вопросом для любой политической системы.

Критикуемому им «принципу большинства» Гитлер противопоставил теорию исторической роли «меньшинства», которое должно было бы стать носителем революционного процесса и занять ключевые посты в органах власти в новом государстве. По мнению Гитлера, не большинство делает историю, а прежде всего активные, сознательные меньшинства. Однако, поскольку Гитлер объявил все передаваемые из поколения в поколение характеристики старых элит второстепенными или даже не имеющими значения или вредными (образование, собственность, социальный престиж, профессия, доход и т. д.) и даже намеревался устранять именно их, возникает вопрос, каким методом, по каким принципам и критериям он хотел рекрутировать свою новую революционную элиту, как раз ту, которую он охарактеризовал как «историческое меньшинство».

Воззрения Гитлера требуют четкого разделения двух фаз — «этапа становления движения», т. е. «период борьбы» до захвата власти, и «этапа системы» после завоевания политической власти.

а. Принципы привлечения элиты на этапе становления движения и теория «исторического меньшинства»

Одно из наиболее часто повторявшихся коренных убеждений Гитлера заключалось в том, что история никогда не вершилась решениями большинства, а всегда в результате действий сознательных, организованных меньшинств.

«Великие исторические события, — сказал Гитлер 30 января 1922 г., — всегда и исключительно добивались силой стойкими в своих убеждениях меньшинствами, выступавшими против инертной массы всего сообщества»[1586]. В речи 25 октября 1922 г. Гитлер заявил: «Только меньшинство, в котором царят активность и безрассудная смелость, способно на революцию. Пока еще все революции были результатом готового к схваткам меньшинства, в том числе и революция 8–11 ноября [1918 г.]. Только за счет того, что из большой массы выделилась НСДПГ [Независимая социал-демократическая партия Германии] как активное, борющееся меньшинство, можно было осуществить революцию. Здесь находится тот рычаг, за который могли бы зацепиться национал-социалисты»[1587]. Таким образом, Гитлер сознательно ориентировался на марксизм и видел в радикальной, относительно небольшой партии, такой как НСДПГ (левое ответвление от СДПГ), образец «исторического меньшинства», которое он хотел сосредоточить в НСДАП.

Но как Гитлер намеревался добиться того, чтобы в его партии действительно объединилось «историческое меньшинство»? Ответ Гитлера на этот вопрос был таков: поскольку приверженность национал-социализму ведет к уважению в обществе, поскольку действия во имя идеалов движения также могли быть связаны со значительными физическими опасностями (это относилось к штурмовым отрядам), то только действительно смелые и отважные идеалисты автоматически стали бы вливаться в его движение, в то время как оппортунисты и трусы стали бы его избегать.

Это воззрение, имеющее для теории Гитлера касательно привлечения элиты основополагающее значение, впервые было озвучено в речи 28 июля 1922 г., когда он обратился к бойцам штурмовых отрядов: «.. тот, кто сегодня является фюрером немецкого народа, на нашей стороне, Боже Всевышний, тот ничего не выигрывает, а вот только проиграть может, пожалуй, все. Тот, кто сегодня идет на сражение за вас, тот нынче снискать больших лавров не может, а уж еще меньше он завоюет много разного добра, гораздо более вероятно его упекут в тюрьму. Тот, кто сегодня для вас — фюрер, тому нужно быть идеалистом хотя бы уже потому, что он ведет за собой тех, против кого, кажется, все плетут заговор. Но в этом и заключается неиссякаемый источник силы»[1588].

В «Майн кампф» Гитлер подчеркивал, что любой, кто присоединился к движению, должен с самого начала знать, «что новое движение может принести честь и славу потомкам, а вот в настоящем ничего не предложит. Чем больше постов и должностей, которые легко получить, будет раздавать какое-то движение, тем больше в него будет приток людей малоценных, пока в конце концов эти политически случайные люди своим количеством, как сорняки, заглушат успешную партию до такой степени, что честные борцы былых времен вообще перестанут узнавать старое движение, а подтянувшиеся новички решительно отвергнут его самого как докучливого „непрошеного гостя“. Но в результате этого на „миссии“ такого движения будет поставлен крест»[1589]. По этой причине Гитлер видел большую опасность для революционного характера партии также и в участии в парламентских выборах и направлении депутатов в парламент[1590].

Когда партия выступает решительно и радикально, то в нее вступило бы только «малое число соратников из такого общества, которое устарело не только физически, но, к сожалению, слишком часто морально. <…> Нам противостоит бесчисленная армия из немногих злонамеренных подлецов, в ней побольше равнодушных и ленящихся думать и даже тех, кто заинтересован в сохранении нынешнего состояния. Но только именно в этой кажущейся безнадежности нашей исполинской борьбы и обосновано величие нашей задачи, да и возможность успеха. Боевой клич, который либо сразу отпугивает убогих духом, либо быстро доводит их до отчаяния, именно он становится сигналом сбора истинных боевых натур. И вот о чем надо иметь ясное понимание: когда из народа появляется некая сумма высшей энергии и деятельной силы, объединенная в направлении на одну цель, и в результате этого оказывается окончательно выведенной из безразличия широких масс, это малое число процентов поднимается, становясь господами, повелителями всего числа. Мировую историю делают меньшинства тогда, когда в этом меньшинстве воплощается весь объем большинства воли и решимости. То, что сегодня многим может показаться отягощающим моментом, на самом деле является предпосылкой нашей победы. Именно в величии и сложности нашей задачи и заключается вероятность того, что только лучшие бойцы найдутся для своей борьбы. Но в этом элитном отборе и кроется залог успеха». Если следовать этой линии мысли, то, оказывается, было важно поддерживать численность членов партии по возможности малой она не была «разжижена» «негероическими» и «трусливыми» людьми и тем самым не лишилась своего революционного характера. Поэтому Гитлер выступал за четкое разделение на «сторонников-приверженцев» и на «членов» партии: «Если движение намеревается поломать мир и построить на его месте новый, то в рядах его собственного руководства [Führerschaft] должна царить полная ясность по следующим принципам: каждое движение прежде всего должно разделять привлеченный человеческий материал на две большие группы: на сторонников и членов. Задача пропаганды — привлекать сторонников-приверженцев, задача организации — обретать членов. Сторонник движения — это тот, кто согласен с его целями, член — это тот, кто борется за них. <…> У тех, кто входит в число сторонников, корни находятся только в познаниях о движении, у тех, кто входит в члены движения, корни — в мужестве самому отстаивать познанное и распространять его. Познание в его пассивной форме отвечает [устремлениям] большинства человечества, которое инертно и трусливо. Членство обусловливает активистские настроения и, таким образом, отвечает [устремлениям] лишь меньшинства людей. <…> Самого оглушительного успеха мировоззренческой революции всегда можно будет добиться, если новая идеология будет преподаваться по возможности всем людям и, при необходимости, позже будет навязывается, в то время как организация, от которой исходит идея, то есть движение, должна включать в себя лишь столько, сколько абсолютно необходимо для занятия нервных центров данного государства. Организации, численность членов в которых переходит определенный уровень, постепенно теряют свою боевую мощь и уже не в состоянии решительно и наступательно поддерживать или использовать пропаганду некой идеи. Чем масштабнее и внутренне революционнее идея, тем активистичнее будет ее членский состав, так как ниспровергающая сила учения сопряжена с опасностью для его носителей, которая представляется способной оберегать его от мелких, трусливых обывателей». Поэтому пропаганда некой партии должна быть как можно более радикальной и подстегивающей, ибо это отпугивает «слабаков и робких натур» и препятствует их «проникновению в первое звено нашей организации». В радикальности пропаганды находится гарантия того, что в организацию войдут только радикальные люди[1591].

В качестве доказательства эффективности небольшой, радикальной и идеологически ориентированной элитарной партии Гитлер в своих выступлениях часто приводил КПСС или итальянскую фашистскую партию. Так, в речи 12 июня 1925 г. он сказал: «Коммунистическая партия России насчитывает всего 470 тысяч членов; они подчиняют своему влиянию 138 миллионов человек. 580 тысяч фашистов управляют итальянским государством. Это отряд, который невозможно разорвать на куски. В этом заключаются сила и мощь. Если у нас было бы 600 тысяч бойцов, которые все как один повиновались бы этой единственной цели, мы были бы властной силой». Гитлер был убежден, что времена подполья и преследований (НСДАП была запрещена после неудавшейся попытки государственного переворота в ноябре 1923 г.) представляли собой пробный камень, с помощью которого проявляется, кто действительно принадлежит к историческому меньшинству, а кто нет: «Времена гонений почти что необходимы движению, они, может быть, являются критическим испытанием натуры. Элементы здоровые заслуживают жизни. Недуги движения — это моменты преследований, это лишь великие периоды очищения. Того, кто в такие периоды бежит от нас, нельзя удерживать»[1592].

Согласно Гитлеру, партия проходит разные этапы своего развития: 1. Движение полностью замалчивается. 2. Движение выставляется на посмешище. 3. Затем начинается преследование. 4. Фаза успеха. Уже во время второго периода — и это было хорошо — партию покинули некоторые «колеблющиеся сторонники». Однако в период гонений «начинается бегство из их рядов. Но если только ядро движения верно и непоколебимо стоит под знаменем, то эту опасность нужно преодолеть. Если сторонники будут убеждены в правильности идеи и честности воли, то ядро никогда не погибнет при преследовании, а выйдет из него окрепшим. Когда движение преодолело проклятие смехотворной пустячности, то время от времени полезно проводить чистку, и ее большей частью выполняют противники. Того из числа сторонников, кто не выдержал ураганного огня преследований, того тоже надо исключать из движения»[1593].

Опасности преследований, общественной опалы или, кроме того, и угрозы физической расправы не были, по мнению Гитлера, чем-то негативным, но буквально способствовали тому, что только идеалисты и фанатики (положительный термин в устах Гитлера) примыкали к партии или оставались ей верными. В этом якобы заключается важное отличие от буржуазных партий: «Подвергните одну из этих буржуазных партий тому гнету, которому подвергаемся мы, и тогда увидите, а осталось ли от них хоть чего-нибудь! В этом признак того, что наше движение, несмотря на все подавление, невозможно подавить. Нас не стало меньше, у нас появилось молодое пополнение. Тот, кто присоединяется к нашему движению, постоянно ходит между исполнением своего долга и тюремными воротами»[1594].

И эти взгляды Гитлера тоже можно понять опять же только в контексте его основной социал-дарвинистской концепции: движение призвано объединять в себе активное «историческое меньшинство», смелых, отважных и готовых сражаться бойцов. Радикальность пропаганды, с одной стороны, побуждающая буржуазных «трусов» шарахаться от того, чтобы присоединяться к партии, а с другой стороны, опала в обществе и преследования, обеспечивающие очистку партии от «трусливых» элементов, гарантируют, что в движении сбивается «историческое меньшинство». Дело в том, что эта элита характеризуется не образованием, профессией, статусом и достоянием — это скорее препятствия, так как они заставляют человека слишком многое терять[1595], — а мужеством, отвагой, непоколебимой верой и фанатизмом. Однако поскольку эти качества всегда встречаются только у меньшинства людей, то слишком сильное увеличение численности партии приводит в конечном итоге к ее ослаблению. Здесь Гитлер извлек уроки из марксизма и проанализировал причины превращения социал-демократии из революционной партии в реформистскую: «На протяжении многих лет марксистское движение, организационно оформленное в социал-демократическую партию, становилось все больше и обширнее по объему. Но этот рост означал, в сущности, внутреннее ослабление, потому что конечные цели марксистского мировоззрения столь радикальны, что бороться с ними до конца может только абсолютно фанатичный ударный отряд. Когда социал-демократия превысила определенное число сторонников, ей пришлось пасть жертвой опасности так называемого обуржуазивания, ей пришлось постепенно делаться более мягкой, и было неизбежно, что когда-нибудь эта миллионная армия старой, довоенной социал-демократии более или менее примирилась бы с существующим государством, и, строго говоря, скатилась бы, превратившись в конечном счете в партию реформ, которая защищала бы определенные экономические интересы для массы всех служащих и постепенно даже в ее собственной основной тенденции покинула бы радикальную почву. И это очень четко осознали лидеры социал-демократии. Поэтому уже на пятом месяце войны произошел раскол, организованный несколькими деятелями в чрезвычайно хороших рамках, который с первого дня пошел по пути таких радикальных тенденций, что группка людей, связывающих себя с этими тенденциями, изначально могла быть лишь только очень маленькой, а тогдашняя Независимая партия самым жестким образом выступила против военных кредитов и возложила на Германию ответственность за развязывание войны. Уже из-за чрезвычайного изобилия этих радикальных целей размах нового движения оказался ограничен, но вместе с тем это открывало вероятность того, что в число его сторонников стали бы входить только самые радикальные, чрезвычайно решительно настроенные элементы. Этот расчет впоследствии оказался абсолютно верным». Независимая социал-демократическая партия Германии имела в своих рядах «наилучший человеческий материал, сплошь пламенных, брутальных, не считающихся ни с чем предводителей, к которым уже в силу чрезвычайно широко очерченной фанатической цели самого движения могли относиться только самые фанатичные и решительные люди. Они-то впоследствии и сделали возможной революцию»[1596].

Существенной характеристикой такой элиты, решающим критерием того, была ли она, как выразился Гитлер, «лучшим человеческим материалом», была готовность к жертвам и героизм, но не общественное положение. Гитлер попытался объяснить это своим буржуазным слушателям в своей речи в Гамбургском национальном клубе 1919 года: «В общем и целом нация всегда будет состоять из трех частей: из крупных, широких, инертных масс, среднего слоя, который будет тяготеть к той стороне, где в какой-то данный момент покоится власть и где есть успех, и, наверное, туда, куда в связи с отсутствием мужества это представляется целесообразным. Этим широким массам противостоит на другой стороне небольшая часть героизма, геройства во всех областях жизни, интеллектуального героизма, действительного геройства, призванного к предводительству. Не думайте, что эта часть витает исключительно в отвлеченности; она спускается вниз к крестьянству, доходит до каждой фабрики. Это отбор, который становится все лучше и лучше. Эти люди готовы отставить в сторону свое „Я“ и свои собственные интересы ради интересов всех, выступать за свой народ, будь то совсем маленький человек, неплохой дворник, или же профессор, или предприниматель[1597], или кто угодно, это роли не играет. И эта важнейшая часть имеется во всей нации, во всех слоях. Это ее лучшая кровь»[1598]. Гитлер изложил разработанные им ранее принципы привлечения элиты позднее также в других подробных речах, на которые здесь можно сделать лишь неполную ссылку[1599].

Касательно времени, предшествовавшего захвату власти, мы хотим указать только на две принципиальные речи по вопросам привлечения элиты. Самую важную речь Гитлер произнес 2 сентября 1928 г. на тему: «О внутренних энергиях национал-социалистской партии». В ней он изложил теорию о якобы закономерности и необходимости победы некой партии, если она знает законы образования элиты и действует в соответствии с ними.

Во всемирной истории, начинает свое выступление Гитлер, время от времени обнаруживаются отдельные явления, которые в течение относительно коротких промежутков времени «переворачивают мир и приводят к успеху новые взгляды», хотя изначально число носителей этих идей «бесконечно мало, в то время как сопротивление кажется непреодолимым».

Такой подъем некой идеи, каковой является марксизм, можно понять только в том случае, если понят принцип отбора в политической сфере. Это «задача времени — рассортировать людей, выявить тех, чья конкретная ценность особенно высока, ибо из какой-либо организации или общего количества можно извлечь ту долю, которая имеет особенно высокую собственную ценность. <…> Но если я сумею извлечь и собрать из этого сумбура с помощью совершенно определенного процесса наиболее ценные достижения, тогда центр тяжести этой совокупности будет сосредоточен в этой части, которая в наибольшей степени соединяет в себе особую ценность. Если некой идее удается обеспечить себе высшие специфические индивидуальные ценности, то она представляет собой историческое меньшинство, творящее историю». Ну а как же теперь, спрашивает далее Гитлер, как можно обеспечить представление об этих «индивидуальных максимальных ценностях»? «Ответ на это дает нам накопленный до сих пор исторический опыт: всякое мировоззрение, которое кажется правильным, по крайней мере на основании внешнего рассмотрения, но которое абсолютно противопоставляет себя существующему положению дел, очерствевшему внутри себя, будет когда-нибудь обладать большей частью энергии, когда оно, ни с чем не считаясь, начнет свою борьбу и будет решительно поддержано другой стороной. Не требуется много мужества, чтобы молча служить в существующей организации, но нужно уже побольше мужества, чтобы бороться с существующим положением дел. Как только человек начинает выступать оппозиционно, ополчившись против существующего состояния, ему придется проявлять больше мужества, чем тому, кто это состояние защищает. Движение требует больше мужества, чем простое упорство. Наступление привлекает к себе тех лиц, у кого больше смелости. Таким образом, состояние, которое таит в себе опасность, становится магнитом для людей, которым нравится искать опасности. Программа с радикальными идеями привлечет радикальных людей. Такая организация, как „Ротфронт“, с самого начала отличающаяся самыми брутальными наступательными помыслами, будет склонять на свою сторону только таких людей, которые настроены аналогичным образом. Движения с радикальной тенденцией благодаря характеру своей тенденции привлекают людей с радикальными взглядами, а вот в свою очередь движения с нерешительной тенденцией привлекают только людей с нерешительными взглядами. Когда же я наделяю некое движение как таковое радикальными тенденциями, то к этому добавляется и реакция существующего состояния. Сопротивление толпы начинает еще раз просеивать также и это небольшое число. То, что остается, — это меньшинство решительных и суровых людей. Именно этот процесс позволяет дать хотя бы историческое объяснение того, что произошли известные перемены, которые исходили от очень малого числа людей и которые придали миру новый облик. Но вот теперь происходит в дополнение активное сопротивление существующего государства. Все партии, общественное мнение выступают против нас. Только в этом и заключается безусловная, я бы даже сказал, прямо математическая причина несомненных успехов нашего движения в прошлом. Пока мы являемся радикальным движением, общественное мнение сторонится нас, а существующие факторы государства противостоят нам, в течение всего этого времени мы будем постоянно накапливать в себе ценнейший человеческий материал, даже и тогда, когда, как говорится, все доводы разума говорят против этого. Будущее нашего движения и заключается в том, чтобы с помощью этого процесса мы медленно, стойко собирали историческое меньшинство, которое в Германии составит, может быть, от 600 до 800 тысяч человек»[1600].

24 февраля 1929 г. Гитлер повторил эти соображения. Для него ценны были только те люди, которые были «против течения», а не те, кто плывет по течению — ведь для этого не нужна сила: «Тому, кто идет с массой общественности, кто остается в ней, тому не нужна отвага, ему не нужно и мужество. Тому, кто приемлет актуальные события, кто смиряется с ними, тому не нужен героизм, не нужно чувство жертвенности. Он всегда может при этом только зарабатывать. Только тому, кто осмеливается объявить войну духу времени, тому нужно мужество и героизм. Только тому, кто осмеливается воспротивиться ставшему привычным факту и провозгласить иную идею, иной взгляд, ему потом приходится идти на жертвы. И только тот, кому нужно мужество и кому приходится приносить жертвы, тот и будет способен на мужество и жертвы. Ведь это замечательно, что между программой и людьми все же существует внутренняя связь»[1601].

Если следовать этим соображениям, то они не лишены определенной внутренней логики. Правда, они в одинаковой мере применимы ко всем радикальным движениям, для КПГ, пожалуй, даже в большей степени, чем для НСДАП, поскольку она гораздо сильнее подверглась преследованиям государства в период Веймарской республики. Гитлер осознавал это, он — как мы видели — придерживался мнения, что «лучший человеческий материал» собирался в таких партиях, как Независимая социал-демократическая партия Германии, или в таких организациях, как Союз красных фронтовиков («Рот-фронт»). Однако это не относилось к буржуазным партиям, которые ведь только защищали существующее положение и поэтому привлекали только трусливых людей. Это объясняет, почему Гитлер в принципе серьезно воспринимал в качестве противника только марксизм, но вовсе не буржуазные партии.

Из теории Гитлера, однако, вытекает второй вывод: если подчеркнуто радикальное движение привлекает всех тех людей, которым нечего терять, то при этом окажется множество личностей, потерпевших крушение и «выброшенных на берег» в нормальной социальной жизни, которых, правда, например, можно было бы для определенных целей очень хорошо использовать в качестве боевиков штурмовых отрядов, но которые, однако, вряд ли представляют собой элиту, с которой можно выстроить новое государство.

Вагенер сообщает, что Гитлер определенно видел эту проблематику. В конце 1930 — начале 1931 г. Гитлер пояснил ему, что он должен «брать всех, кто поступает в мое распоряжение. Если я обнаруживаю среди них несколько человек, потерпевших фиаско, что поделаешь? Они, безусловно, более других готовы и полны решимости выстраивать себе новое будущее, наполнять свою бедную жизнь новым содержанием. Да, они даже часто являются лучшими бойцами, более искренними выразителями наших мыслей, более фанатичными знаменосцами нашей веры. Кого бы вы предпочли видеть в политической организации в качестве таких борцов?» Вагенер сообщает, что высказывания Гитлера вызвали полемику между ним и Грегором Штрассером, в ходе которой Штрассер сказал, что только такие люди приходят в руководство партии и к управлению ее структурами, «которые сами ничто и ничем не обладают». Вагенер на это возмущенно ответил: «И эти неумехи должны стать политическими лидерами [Führer]!» — после чего Гитлер прервал спор: «Видите ли. Поэтому я за принцип фюрерства [Führertum]. Вы оба правы. Мы зависим от тех, кто сам себя предлагает. И, к сожалению, это не всегда самые лучшие. Вот почему нам просто нельзя позволить им свободно говорить то, что им вздумается. Им позволительно представлять только то, о чем им сообщается свыше. Только один человек может руководить. Они же достаточно сильны лишь для того, чтобы повиноваться»[1602]. В соответствии с этим «принцип фюрерства» проистекает не в последнюю очередь из понимания Гитлером того, что «человеческий материал», полученный в соответствии с его принципами, состоит из смелых и храбрых людей, но не всегда из умных.

Проблему привлечения элиты Гитлер еще очень часто поднимал и после захвата власти. Мы уже описали в параграфе III.3.a центральное рассуждение его теории, которое он излагал в различных выступлениях, а именно что принципы рекрутирования элиты противоречат друг другу в экономической и политической сферах, поэтому-то совершенно неверно возвышать экономическую элиту, т. е. буржуазию, в статус политической элиты. Высказывания Гитлера о проблемах привлечения элиты после захвата власти можно разделить на различные основные группы суждений. С одной стороны, конечно, он возвращался — в том числе в поминальных речах или выступлениях на партийных съездах — к «временам борьбы» и вновь повторял уже изложенные принципы привлечения элиты[1603]. С другой стороны, однако, он также разбирал проблемы и принципы привлечения элиты на этапе системы, которые носили совершенно иной характер, чем на этапе становления движения.

б. Проблемы привлечения элиты на этапе системы

Давайте еще раз проследим логику аргументации Гитлера: приверженность радикальному политическому движению требует мужества, поскольку его члены или сторонники подвергаются в обществе опале, а при определенных обстоятельствах даже политическому притеснению, преследованию и физической опасности. Но именно это и является причиной того, почему истинная элита, т. е. «историческое меньшинство», состоящее из самых энергичных, мужественных и последовательных бойцов, сплачивается в этом движении или в партии. Однако каково будет, если это движение добьется успеха или даже уже обрело политическую власть? Тогда приверженность такому движению уже не потребует мужества, напротив, теперь мужество потребовалось бы из-за приверженности против этого движения, а в то же самое время в партию вступают оппортунисты. Следовательно, очевидно, что высказывания Гитлера о принципах привлечения элиты распространяются только на период становления движения, т. е. на «время борьбы» революционного движения, но не на время после достижения политической власти. Осознавал ли Гитлер эту проблематику и если да, то как он на нее реагировал?

В предыдущей главе мы уже привели цитату из речи Гитлера 8 июля 1925 г., в которой он выделил этапы развития движения. Первые три периода были обозначены следующим образом: движение полностью замалчивается; движение выставляется на посмешище; движение подвергается преследованиям. Гитлер, однако, упоминает еще одну, четвертую, опасность, угрожавшую движению: «Если молодое движение обещает успех, если победа видна уже даже издалека, тогда начинаются крупные передвижения. Тогда со всех сторон приходят люди, которые внедряются в движение и будут маршировать не только в рядах, но скоро даже и во главе движения. Это те, кто не желает идти ни на какие жертвы и лишения, но кто сейчас торопливо суетится, чтобы тогда, когда движение достигнет своих целей, заполучить место в парламенте или какое-то другое хорошее местечко в царствии небесном, которое вдруг оказалось достижимо — причем на этом свете». Лучшим примером такой губительной тенденции развития является социал-демократия: «Со временем просачиваются другие люди и придают идее некую другую форму»[1604]. Гитлер подробно рассматривал эту проблему также в «Майн кампф». «Самая большая опасность» для какого-либо движения — это ненормальное увеличение числа членов из-за быстро достигнутых успехов. «Ибо как бы старательно все трусоватые и предрасположенные к эгоизму люди ни избегали какого-то движения, пока ему приходится вести отчаянную борьбу, они имеют обыкновение столь же быстро приобретать членство, как только в результате хода развития делается вероятным или уже наступает большой успех партии. Именно этим-то и объясняется, почему многие победоносные движения вдруг терпят неудачу или, вернее, до окончательного завершения того, чего им хотелось бы, от необъяснимой внутренней слабости прекращают борьбу и в конце концов затухают. В результате их первой победы в их организацию вошло столько дурных, недостойных, но особенно нерешительных, трусливых элементов, что эти неполноценные люди в конце концов берут верх над наиболее боеспособными и теперь заставляют движение служить своим интересам, опускают движение до уровня своей собственной мелковатой доблести и ничего не делают для того, чтобы первоначальную идею довести до окончательной победы. И это размывает фанатичную цель, парализует боеспособность, или, как весьма верно любит говаривать в таких случаях буржуазный мир: „Теперь вино вдруг оказалось разбавлено водой“»[1605].

Таким образом, Гитлер занялся рассмотрением фундаментальной проблемы любого революционного движения, а именно проблемы «вырождения» и «оппортунизма». В своем поле зрения он явно имел пример социал-демократии, которая, по его мнению, утратила характер революционной партии и выродилась в чисто реформистскую партию из-за парламентаризации и чрезмерного увеличения числа членов. Так как же, гласил вопрос Гитлера, сохранить революционный характер партии, даже если оказался достигнут успех или уже была захвачена государственная власть? Ответ Гитлера в «Майн кампф»: «Весьма необходимо поэтому, чтобы, исходя из чистого инстинкта самосохранения, движение, как только на его стороне окажется успех, немедленно блокировало бы прием членов и в дальнейшем занималось бы увеличением числа членов своей организации лишь с крайней осторожностью и после тщательной проверки. Только таким образом оно сможет сохранить ядро движения подлинно свежим и здоровым. Оно должно обеспечить, чтобы исключительно одно это ядро затем и руководило движением, то есть определяло пропаганду, которая должна привести к его всеобщему признанию, и, как обладатель власти, предпринимало бы действия, необходимые для практической реализации своих идей»[1606].

Когда некое движение пожинает успехи и кажется, что «победа осеняет его знамена», предостерег Гитлер в своей речи 18 сентября 1928 г., внезапно туда в большом количестве устремляются «неполноценные элементы». «А вот потом, когда битва окончена и происходит вступление в завоеванный город, эти колеблющиеся трусоватые эгоисты начинают целыми толпами стекаться, чтобы во главе бойцов войти в завоеванную крепость, вовсе не как те, кто ее штурмовал, а как обозники, которые лишь стремительно поменяли фронт, а уже потом намного обогнали других, чтобы первыми подойти к успеху! Сами по себе это проходимцы. Таких проходимцев оказывается полно в каждом движении, как только оно добивается победы. Беда, если такое движение не будет сопротивляться таким элементам и не попытается их удалить. Иначе когда-нибудь в нем будут эти элементы»[1607].

Как известно, успех, о таящихся в котором опасностях здесь предостерег Гитлер, впервые пришел к НСДАП после выборов 14 сентября 1930 г., когда она смогла нарастить число поданных за нее голосов по сравнению с выборами двумя годами ранее с 810 тысяч до 6,4 миллиона, а количество своих депутатских мест увеличить с 12 до 107. И те тенденции, которых опасался Гитлер, действительно в определенной степени наступили. Как пишет Иоахим Фест в своей биографии Гитлера о ситуации после сентябрьских выборов 1930 г., «конъюнктурщики, озабоченные, полные предчувствий оппортунисты» стали подстраиваться под изменившееся соотношение сил: «Во множестве случаев теперь стало „модным“ оказаться членом НСДАП. Уже весной в нее вступил принц Август Вильгельм, один из сыновей кайзера, заметив по этому поводу, что туда, где предводительствует Гитлер, может записаться любой; теперь вот пришел Ялмар Шахт, который был соавтором плана Янга и первоначально защищал его от критики со стороны национал-социалистов, потом последовали многие другие. Только за два с половиной месяца до конца года число членов НСДАП выросло почти ровно на 100 тысяч до 389 тысяч человек»[1608]. Сходная тенденция, только в несравненно больших масштабах, началась после захвата власти в 1933 г. НСДАП, которая в 1933 г. могла опереться примерно на 849 тысяч членов[1609], в период между днем «перелома» и временем первого запрета на прием в членство приняла в свои ряды 1 644 881 нового партайгеноссе; это означало прирост на 193 %. Почти ⅔ из 2 493 890 членов партии в начале лета 1933 г. составляли те, кого «старые бойцы» называли «мартовскими павшими», т. е. прежде всего те оппортунисты, про которых Гитлер уже сказал в «Майн кампф», что в фазе успеха партии они присоединятся к ней.

В речи в рейхстаге 30 января 1934 г. Гитлер снова упомянул об этих «элементах». Еще более опасными, чем другие враги национал-социализма, среди которых он счел достойными упоминания в особенности коммунистов, буржуазных интеллектуалов, реакционеров и народных идеологов, находятся «те политические перелетные птицы, которые всегда появляются там, где летом как раз начинается страда. Слабохарактерные субъекты, которые, однако, как истинные фанатики конъюнктуры набрасываются на любое удачное движение и стремятся громогласными криками и поведением на сто десять процентов не допустить вопроса о своем прежнем происхождении и деятельности или дать на него ответ. Они тем опасны, что под маской нового режима пытаются удовлетворить свои сугубо личные, корыстные интересы и становятся настоящей обузой для движения, ради которого миллионы порядочных людей годами приносили тяжелейшие жертвы, никогда даже, может быть, в мыслях не веря в то, что им когда-нибудь воздастся за те страдания и лишения, которые они приняли на себя ради своего народа. Очистить государство и партию от этих назойливых паразитов будет важной задачей, особенно на будущее»[1610].

Гитлер также затронул проблемы привлечения элиты на этапе системы в своей заключительной речи на имперском съезде НСДАП в 1934 г. Важно, предостерегал он, ограничить увеличение числа новых членов партии только теми, кто даст гарантию, что они действительно принадлежат к «тому меньшинству, которое в силу своей большой ценности до сих пор всегда творило историю. Если в прошлом естественная борьба, предъявляемые требования и понесенные жертвы сами производили здоровый отбор и препятствовали тому, чтобы плевелы попадали к зернам, то теперь мы с помощью скрупулезных методов серьезных проверок должны для будущего своими силами обеспечивать такие же меры предосторожности. Ведь когда-то становиться национал-социалистом было опасно, и благодаря этому у нас появились наилучшие бойцы. А вот сегодня оказывается полезным „приобщиться к нашей идеологии, раз она главенствует“, и поэтому мы должны проявлять осторожность в отношении наплыва тех, кто хочет под эгидой нашей борьбы и наших жертв проворачивать дешевые гешефты. Когда-то наши противники заботились о том, чтобы в результате запретов и волн преследований движение время от времени очищалось от той легковесной дряни, которая начинала проникать в него. Сегодня мы должны сами проводить выбраковку и отсекать то, что проявило себя дурным и поэтому внутренне для нас не годится. Великие добродетели самопожертвования, верности и повиновения, а в отношении них раньше через преследования со стороны наших противников нас время от времени подвергали испытаниям, теперь же мы должны подвергать это собственному испытанию. Но тот, кто не выдержит этого испытания, должен от нас уйти»[1611]. Бальдур фон Ширах, молодежный фюрер рейха, а позднее гитлеровский наместник в Вене, оставил воспоминания о том, что Гитлер часто говорил ему, когда движение было еще небольшим: «Я страшусь того дня, когда к нам хлынет огромная толпа»[1612].

Чтобы противостоять опасности заполонения «конъюнктурщиками», Гитлер еще в «Майн кампф» рекомендовал ввести запрет на прием в члены партии, который должен был предотвратить приток оппортунистических элементов в партию после захвата власти. В действительности такой запрет был введен в 1933 г., но только после того, как в партию было принято уже более 1,6 миллиона новых членов. Однако поскольку НСДАП оказалась в ситуации нехватки денег и нуждалась в том, чтобы у нее было много новых, платежеспособных партайгеноссен, то запрет на прием в партию сохранить не удалось, он был временно отменен первый раз в 1937 г., а затем еще раз в 1939 г., что опять же привело к массовому притоку новых членов партии и тем самым к окончательному фактическому прекращению действия принципа элиты[1613].

Столкнувшись с этими трудностями, Гитлер неоднократно возвращался в своих речах к центральной проблеме — по каким принципам должно осуществляться привлечение элиты на этапе системы. 29 апреля 1937 г. он вновь изложил метод привлечения элиты на этапе становления движения, на котором «этот отбор было производить очень легко». В будущем, продолжил Гитлер, «мы должны будем попытаться этот процесс, которому в то время, конечно, благоприятствовала борьба движения за власть, ну и при теперешних обстоятельствах, я сказал бы, как-то с идейной стороны все-таки вести дальше. И вести дальше в том же духе. Мы, конечно, не можем в будущем искусственно создавать себе оппозицию, чтобы нам было видно, кто неустрашим или кто выходит вперед. Но из-за этого у нас ведь нет возможности нормальным образом, через борьбу подыскать, а кто же особо прирожден для этого. Теперь нам следует задействовать что-то другое, и естественный процесс отбора будет ведь у нас в будущем начинаться уже в молодости, то есть у нас получаются две оценки мальчика»: с одной стороны, школьная оценка учителем, однако еще вместе с этим прежде всего оценивание со стороны юнгфолька и гитлерюгенда, где прежде всего проверяются лидерские способности каждого в отдельности. Потенциальные лидеры, воспитанные в гитлерюгенде, затем, по словам Гитлера, будут вновь «[подвергаться] очень жестким испытаниям, и самым первым испытанием является испытание на обладание мужскими достоинствами, личными мужскими достоинствами, ибо у меня вызывает протест представление о том, что слабаки, прячущиеся вечно под зонтиком, когда-нибудь способны стать политическими вождями». Прежде всего необходимо сделать героизм основой процесса отбора, чтобы было гарантировано, «что политическое руководство состоит сплошь из неустрашимых людей, которые также лично отважны. И вот тут у нас теперь тоже есть возможность проверки для будущего. Мне скажут: „Ну, послушайте, вот ведь человек все же сможет стать политическим лидером в будущем когда-нибудь, хотя у него раньше не хватило смелости прыгнуть с парашютом или сделать что-то в этом роде“. На эти слова я должен сказать: „Нет, нет, нет, нет! Нет и нет! Я ничего не имею против этого человека; как по мне, то он может стать лидером какого-то объединения кондитеров или что-то в этом роде, я ничего против этого не имею. Но политическим лидером он будет только в том случае, если он неустрашим“. Когда был период борьбы, я мог подвергнуть его испытанию по-другому. Тогда я мог сказать: „Иди прямиком на митинг!“ Десять тысяч коммунистов стоят на улице, они ревут и бросаются в него камнями; вот тогда-то он и сможет сделать свой прыжок с парашютом — в самый центр митинга. Сейчас, к сожалению, я не могу этого сделать, теперь парень должен каким-то другим образом показать, что он мужчина, что он крутой, что он решителен, что у него есть мужество, это необходимо. Только таким планомерным отбором, абсолютным обращением к мужским достоинствам мы получим в будущем действительно жесткое политическое руководство, которое тогда — будьте уверены — будет иметь уважение и у нации»[1614].

В качестве замены отсутствующих возможностей проявить себя в политической борьбе Гитлер хотел искусственно ввести «испытания мужества», которые должны были показать, кто на самом деле обладает смелостью и героическими качествами и благодаря этому пригоден к политическому руководству и призван к нему. Так, в секретной речи перед молодыми политическими лидерскими кадрами 23 ноября 1937 г. он охарактеризовал как «главную задачу этих учебных орденсбургов НСДАП внедрение испытания мужества впоследствии на постоянной основе, что означает — покончить с мнением о том, что только солдат должен быть неустрашимым. Тот, кто является политическим лидером, тот всегда солдат. А у кого нет неустрашимости, тот им быть не может. Он должен быть готов в любой момент напрягать все силы. В прежние времена мужество изначально обязательно было предпосылкой, чтобы найти путь в партию. Так с этим обстояло дело. А теперь нам приходится сооружать искусственные препятствия, искусственные траншеи, через которые нужно перепрыгивать. Потому что если человек не обладает бесстрашием, то он для нас не годен. Если мне кто-то вдруг скажет, что да, но ведь прибывают ведь и другие, чистые гении. Только вот гении в политической жизни совершенно бесполезны, если они не обладают волевым характером. У политического лидера характер важнее, чем так называемая гениальность. Неустрашимость важнее мудрости или проницательности. Решающее значение имеет то, что мы создаем организацию бойцов, которые упорно, стойко, но также — если необходимо — решительно защищают интересы нации»[1615].

Давайте впишем теперь эти высказывания Гитлера в общую систему его мировоззрения: исходным пунктом являются социал-дарвинистские взгляды, согласно которым в природе побеждает неустрашимый и отважный, а слабейший и трусливый, напротив, уничтожаются. Из этого проистекает принципиальное подчеркивание Гитлером героических ценностей, поклонение героям, которое имело решающее значение для его мировоззрения. Отсюда же, в свою очередь, проистекает воззрение, что только бесстрашные бойцы предназначены для политического руководства. Однако поскольку доказательством наличия неустрашимости перестал был простой факт вступления в партию, как это было на этапе становления движения, и, напротив, чаще в партию будут вступать скорее оппортунисты, то в учебных заведениях для элиты (Школы Адольфа Гитлера, национально-политические воспитательные учреждения) и в орденсбургах НСДАП необходимо устраивать искусственные «испытания мужества», с помощью которых трусливых отделяют от бесстрашных. Но прежде всего — это еще один логический вывод — должны быть улучшены возможности перехода на более высокий социальный уровень для рабочего, потому что его, в отличие от буржуа, отличают активность, смелость, готовность принимать решения и энергичность[1616].

Сколь бы логичным и убедительным ни было это воззрение, Гитлер понимал, что одно это не приведет к решению проблемы. Часто типичное для Третьего рейха дублирование в работе ведомств, «хаос властей», т. е. факт конкурентной борьбы, неизбежно вытекающей из накладывающихся друг на друга компетенций разных институций, истолковывается как метод, преднамеренно используемый Гитлером для того, чтобы в соответствии с его базовыми социал-дарвинистскими взглядами создать возможность «отбора сильнейшего» на этапе системы[1617]. Дискуссия о значении этих «поликратических» элементов в нацистской системе столь же противоречива[1618], как и то, сколь по-разному можно трактовать причины этого явления.

Уильям Карр обобщил различные варианты объяснений, которые могут предложить исследования, связанные с Гитлером[1619]. С одной стороны, в качестве объяснения используются богемный образ жизни Гитлера и его неспособность принимать решения[1620]. Но с другой стороны, кроме прочего, говорится, что Гитлер намеренно создавал неразбериху и неуверенность, чтобы укрепить свою власть в соответствии с принципом «разделяй и властвуй». Но прежде всего, как писал Карр, ссылаясь на интерпретацию, выдвинутую еще до него другими исследователями, «это соответствовало его социал-дар-винистским воззрениям. По его убеждению, можно было смело положиться на то, что уж природа выявит, какая партия оказалась слабее в политической борьбе за власть, и нужно только терпеливо подождать, когда эта борьба закончится»[1621]. Этот тезис в том отношении убедителен, что он представляет собой ответ на проблемы рекрутирования элиты на этапе системы, логически вытекающий из социал-дарвинистских посылок Гитлера. С другой стороны, однако, следует констатировать, что в источниках едва ли можно обнаружить какие-либо подтверждения того, что Гитлер намеренно планировал это именно так. Можно бы привести лишь одно высказывание, сделанное в беседе со Шпеером, согласно которому Гитлер, когда его спросили о его практике поручать одну и ту же задачу нескольким лицам или организациям, сказал: «Пусть верх возьмет тот, кто сильнее»[1622].

Тем не менее, конечно, ни «испытания мужества» в школах для элиты, ни организация «спланированной анархии» не могут рассматриваться как убедительные ответы на проблемы рекрутирования элиты на этапе системы. Прежде всего не потому, что организация элиты, т. е. партия, вопреки принципам Гитлера, разработанным в «Майн кампф», продолжала раздуваться.

Хотя 19 ноября 1941 г. Гитлер подчеркнул в «Монологах», что партии нельзя «принимать балласт, „попутчиков“, а от тех, кто был в нее принят, она должна избавиться». Но он, однако, не проводил акций по чисткам, какие, например, практиковались в ВКП(б)[1623]. Вероятно, он, в свете раздувания партии, хотел создать в лице СС альтернативную элитную организацию, которая лучше соответствовала бы принципам, разработанным в «Майн кампф». Так, он сказал 3/4 января 1942 г.: «Нельзя, чтобы СС стала слишком большой, ее ведь можно будет держать в такой численности, которая не имеет себе равных[1624]. Подобно магниту, эта команда должна притягивать к себе всех, кто входит в ее состав, ее становление должно целиком идти из самой себя. Надо знать, что всем этим подразделениям приходится нести свое бремя крови, это чтобы мальчики, которые просто хотят повыпендриваться, держались от них подальше»[1625]. Подобно борьбе внутри страны, и война тоже должна была — посредством элитной организации СС — продемонстрировать, кто на самом деле был неустрашимым и мужественным, и собрать эти элементы в небольшую элиту.

Ввиду гипертрофии партии Гитлер вряд ли видел возможность вновь превратить ее в революционную элиту. Ее место должна была занять СС, как показывает высказывание Гитлера во время застольных бесед 27 июля 1942 г.: «РФСС [рейхсфюрер СС, т. е. Гиммлер], исполняя волю фюрера, должен впредь отбирать лучших из партии, а значит — лучших людей нации. СС должна применять при отборе гораздо более жесткие и строгие стандарты, чем это делает партия. СС также должна предъявлять гораздо более высокие требования к характеру и поведению своих людей в обыденной жизни, чем это делает партия. Предполагается, что СС будет обучать своих отдельных членов гораздо более широко и эффективно, чем это может делать партия. Ибо СС — лишь небольшая часть всей партии, и она должна оставаться малочисленной, чтобы блюсти принцип отбора». При этом Гитлер, конечно, проводил различие между охранными отрядами партии (Partei-SS) и войсками СС (Waffen-SS): «Одинаковое оценочное суждение про бойца из Ваффен-СС и из партийных отрядов СС невозможно. Сегодня к бойцу Ваффен-СС применяются главным образом солдатские критерии, и, наверное, так будет и в будущем, да и должно так быть. Если боец в Ваффен-СС является особенно хорошим солдатом, то ему, может быть, даже не будут ставить в упрек, если он не окажется выдающимся знатоком в идеологическом отношении, в то время как, с другой стороны, в охранных отрядах СС партии оценка производится только в отношении поведения, характера и работы ради народа. В партийных охранных отрядах СС рейхсфюрер СС обязан собирать и возглавить лучших людей партии и лучших нации. В Ваффен-СС он, кроме того, должен собирать и прививать идеи Великогерманского Рейха военному отряду, бойцы которого есть и будут полностью тверды идеологически»[1626].

Только учитывая этот аспект, т. е. утрату партией революционных элитных качеств из-за ее гипертрофии и ответ Гитлера на проблемы привлечения элиты на этапе системы, можно объяснить подъем СС в Третьем рейхе и возникновение государства СС. Однако эти взаимосвязи пока еще не были учтены и сведены в общую картину. С другой стороны, это не означает, что Гитлер полностью отрекся от партии. Например, 31 июля 1942 г. он заметил, «что движение должно потом выглядеть так, что на каждого оформленного члена партии должно приходиться девять других, не числящихся в картотеке. В дальнейшем партия должна вбирать в себя только политически активное меньшинство»[1627].

Поскольку до сих пор не было предпринято ни одной попытки осмыслить внутреннюю логику представлений Гитлера о рекрутировании элиты на этапе становления движения, то прошло незамеченным, какие разнообразные выводы будут следовать только из того факта, что Гитлер, с одной стороны, уже не мог перенести эти принципы на этап системы, но, с другой стороны, постоянно искал выход из этой дилеммы: Гитлер неоднократно сожалел, что «такой отбор руководителей, какой партия пережила в период борьбы… сегодня уже невозможен»[1628]. Также до сих пор не исследованные ограничения, которые он выдвигал против чрезмерной централизации рейха и бюрократизации, следует понимать — как еще будет показано — тоже только в связи с поиском ответа на эту проблему[1629].

Кстати говоря, ту верность, которая неоднократно наблюдалась, причем подчас она казалась иррациональной, и которую Гитлер хранил по отношению к старой элите, сформировавшейся во «времена борьбы», может быть объяснена только в этом контексте. Фриц Видеманн, непосредственный войсковой начальник Гитлера в период Первой мировой войны, ставший затем его личным адъютантом, пишет в своих мемуарах: «Примечательной чертой Гитлера, несовместимой с настоящим фюрером, была его неспособность расставаться с элементами, которые в период борьбы, может быть, когда-то были ему полезны, но от которых он обязательно должен был бы избавиться, когда стал рейхсканцлером»[1630]. Такое отношение Гитлера ни в коем случае не было вызвано сентиментальными мотивами, как полагали иногда ранее[1631]. В гораздо большей степени у Гитлера его нерушимую, как у Нибелунгов, верность своим «старым бойцам» можно объяснить его убежденностью в том, что элита, привлеченная на этапе становления движения, т. е. те члены, которые прибились к нему в то время, когда выступление за интересы партии еще означало «жертву», самым нагляднейшим образом доказали свою неустрашимость, отвагу и способность руководить. На фоне отсутствия убедительных принципов привлечения элиты на этапе системы Гитлеру пришлось еще крепче цепляться за тех, кого он считал зарекомендовавшими себя членами, прибившимися к движению еще до захвата власти.

Гитлер уже в «Майн кампф» указывал, что «основной состав старого движения», т. е. членов, примкнувших к партии на этапе становления движения, следует «назначать на все важные посты на завоеванной территории» и «формировать из них все руководство»: «И делать это до тех пор, пока существующие до настоящего момента принципы и учения партии не станут основой и содержанием нового государства. Только после этого рожденному из их духа особому настрою этого государства можно постепенно передавать в руки бразды правления. Однако это обычно происходит опять же только в обоюдных сражениях, так как это не столько вопрос человеческого благоразумия, сколько игры и действия сил, которые хотя и можно распознать заранее, но управлять ими на вечные времена невозможно»[1632].

Когда Гитлер вспоминал период борьбы, он прежде всего подчеркивал ценность людей, вступивших в партию тогда. Так, в выступлении 24 февраля 1941 г. он сказал: «Время жестоких боев того времени неизбежно повлекло за собой отбор командного руководства. <…> Эти тяжкие времена способствовали подбору первоклассных бойцов, из-за которых, конечно, часто возникали поводы для беспокойства — это совершенно ясно. Бойцы, которые на что-то годятся, бывают грубоватыми и часто колкими, и даже в нормальные времена подчас приходится заботиться о том, чтобы эти колючки располагались рядом друг с другом, а не друг против друга. Но в тот момент, когда возникают опасности, они становятся гвардией решительных людей. Этот отбор, а его в отношении солдат влечет за собой война, отбор, который позволяет появляться истинным лидерам, этот отбор также и в политической жизни возникает только благодаря борьбе. Это было результатом этого медленного развития, этой вечной борьбы на слом сопротивления, так что в итоге мы постепенно получили такое руководство, с которым сегодня можно отважиться на все»[1633]. 3–4 января 1942 г. Гитлер вспоминал: «Наши старые национал-социалисты, они были действительно чем-то замечательным, ведь в то время тот, кто был в партии, мог только все потерять, а приобрести не мог ничего»[1634]. 16/17 января 1942 г. он заявил: «Я всегда сужу о людях по тому, как они вели себя во времена борьбы»[1635].

Теперь становится понятна причина, почему Гитлер был так тесно связан со своими старыми партийными лидерами. Вместе с тем он, конечно, также знал, что многие из его старых товарищей по партии были «мужественными» и «неустрашимыми», но не обладали необходимыми специальными знаниями, чтобы заниматься администрированием и руководством государством и экономикой. По этой причине он в крупных областях опирался на старый аппарат государственных чиновников, который хотя и был «приобщен к господствующей идеологии», но в результате этого, конечно, еще не стал национал-социалистским. Как подчеркивает Моммзен, режим хотя и произвел смену на руководящих постах в бюрократическом аппарате, армии и в «приобщенных к идеологии» общественных ассоциациях, тем не менее избегал систематического вмешательства в положение традиционных элит. Лишь 20 июля 1944 г. в этом произошел решительный перелом[1636]. Покушение, совершенное 20 июля 1944 г., спонтанно реактивировало на стороне национал-социалистской руководящей группы, но также и сторонников НСДАП среди масс латентно продолжавшую действовать социальную неприязнь против тех, кто входил в старые высшие круги[1637].

Сам Гитлер все чаще осознавал, что потерпел провал из-за отсутствия концепции привлечения элиты на этапе системы. Для того чтобы вообще добиться власти и обеспечить управление государством, он был вынужден вступить в союз с теми силами, которые он в принципе глубоко презирал. В записях, которые под диктовку делал Борман, Гитлер 14 февраля 1945 г. заявил, что война «наступила… слишком рано, если принимать во внимание нашу моральную подготовку к бою. У меня не оставалось времени на то, чтобы воспитать людей для моей политики. Мне нужно было бы двадцать лет, чтобы дать созреть новой национал-социалистской элите, отобранным молодым людям, которые с самого раннего возраста врастали в наше учение. <…> За неимением той элиты, которую мы себе мысленно представляли, нам пришлось довольствоваться имеющимся человеческим материалом. Вот и результат выглядит соответственно! Поскольку интеллектуальная концепция не согласовывалась с возможным практическим воплощением, из военной политики революционного государства, такого как Третий рейх, неизбежно получалась политика реакционных мещан! Наши генералы и дипломаты, за немногими исключениями, — люди вчерашнего дня, ведущие войну и проводящие политику отживших времен». В качестве примера Гитлер привел политику в отношении Франции, которая была «полной несуразицей»: «Наша задача должна была бы заключаться в том, чтобы освободить французских рабочих, помочь им победить в революции. Надо было беспощадно сметать закостенелую буржуазию, этих бессердечных и не чтящих понятия родины людей. Но каких друзей нашли наши великие дипломаты с берлинской Вильгельмштрассе во Франции? Мелких расчетчиков, которые уразумели, что нас надо ценить, рассчитывая на то, что мы оккупируем страну для того, чтобы защищать их денежные сейфы, и которые были полны решимости предать нас при первом удобном случае, как только это окажется возможным сделать безнаказанно! Не менее наивной была наша позиция во французских колониях. И здесь наши великие гении с Вильгельмштрассе были в своей стихии! Поистине классические дипломаты, военные старой закалки и мелкие помещики-юнкеры из Заэльбья — вот кто были нашими помощниками для революции в европейском масштабе! Они буквально вгрызлись в те представления о ведении военных действий, которые бытовали в прошлом веке. Между тем нам ни под каким видом нельзя было присоединяться к игре Франции против тех народов, которые несли французское ярмо. Наоборот, мы должны были помочь им освободиться от этой кабалы, а в случае необходимости даже подстрекать их к этому. Ничто не мешало нам в 1940 году предпринять такие действия на Ближнем Востоке, а также и в Северной Африке. Тем временем наши дипломаты сконцентрировались на укреплении власти Франции в Сирии, Тунисе, Алжире и Марокко. Наши политики-кавалеры предпочитали поддерживать светское общение с элегантными французами, вместо того чтобы откликаться дружбой с повстанцами; они предпочитали завтракать с колониальными офицерами, размахивающими дубинами и мечтающими только о том, чтобы обмануть и предать, и не шли к арабам — которые остались бы нам верными союзниками»[1638].

В этих и других высказываниях четко проявляется стремление Гитлера найти причины поражения «Третьего рейха» — а также и виновных в этом. Перед лицом поражения он нашел настоящих виновников в стане своих внутри- и внешнеполитических союзников: это были буржуазные элиты, на которые ему приходилось опираться, и в этом он видит истинную причину провала своей политики, ибо ему не удалось взрастить национал-социалистскую элиту. Поэтому он не смог, например, заключить союз с арабскими освободительными движениями, поэтому он не смог революционизировать отношения в обществе во Франции и т. д. «Для меня идеальным рецептом было бы, — сказал Гитлер 25 февраля 1945 г., — сначала обеспечить дальнейшее существование немецкого народа, воспитать национал-социалистскую молодежь, а уж потом предоставить ведение неизбежной войны грядущим поколениям, в случае, если тогда мощь, воплощенная в немецком народе, не отпугнет от этого его врагов. Тогда Германия будет морально и материально во всеоружии, обеспечена корпусом чиновников, дипломатов, генеральным штабом из людей, которые впитали национал-социалистский дух с молоком матери и были сформированы на этих принципах. Дело, за которое я вознамерился взяться, чтобы завоевать немецкому народу место под солнцем, слишком велико для одного человека, со слишком исполинским охватом для одного поколения!»[1639]

Подведем итоги до этого места: Гитлер разработал логическую концепцию привлечения элиты на этапе становления движения, которую, однако, ни под каким видом оказалась невозможно перенести на этап системы. Хотя он и пытался модифицировать эту концепцию и адаптировать ее к изменившимся после захвата власти условиям, ему не удалось воспитать национал-социалистскую элиту, которая могла бы заменить отжившие свое элиты. Поэтому ему приходилось в значительной степени опираться на буржуазные силы, которые следовали за ним из оппортунизма, а не из истинных национал-социалистских убеждений.

Остается, пожалуй, единственный последний вопрос, возникающий у нашего читателя: мы изложили воззрения Гитлера на рекрутирование элиты на этапе системы и в фазе становления движения, при этом ни разу не проявился «расовый» аргумент. Это, однако, противоречит распространенным представлениям о расовой идеологии Гитлера. Когда обращаются к теме рекрутировании элиты, то она, пожалуй, часто ассоциируется с типом белокурого, высокорослого и голубоглазого эсэсовца. Если бы Гитлер был расовым идеологом в той мере, в какой это предполагалось до сих пор, то он должен был бы, вероятно, положить в основание формирования своей новой элиты в первую очередь расовые критерии. То, что это частично было сделано в СС и соответствовало представлениям Гиммлера и других нацистских идеологов, не вызывает никаких сомнений. Но какова была позиция Гитлера по этой проблематике?

Экскурс: принцип Гитлера: делайте вывод о расе, отталкиваясь от «одаренности и пригодности», а не наоборот

Чтобы понять рассуждения Гитлера на этот счет в их внутренней логике, нам вначале нужно познакомиться с некоторыми основными предположениями, из которых он исходит. По мнению Гитлера, существуют не только расовые различия между народами, но и различия внутри немецкой народной общности. Хотя все составные звенья этой группы принадлежат к более высокой, т. е. более ценной, расе по сравнению, например, с евреями или славянами, однако и немецкий народ также не представляет собой единую расу, а состоит из самых разных расовых составных частей[1640]. При этом, по мнению Гитлера, существуют, например, такие расовые элементы, которые более склонны к музыке, такие, которые более склонны к технике и к наукам, такие, которые более предрасположены к политике и даровиты в ней, и т. д. Получается хотя и довольно странное, в сущности, уже не биологическое расовое понятие, но мы должны сначала принять его таким, чтобы вообще понять внутреннюю логику дальнейших рассуждений Гитлера.

Гитлер исходит из вопроса о том, как внутри народа можно определить, каких людей следует отнести к каким расовым группам. Теоретически для этого существует два варианта: либо исходить из внешних характеристик людей (таких, как форма головы, рост, цвет глаз и волос) и относить их в соответствии с этими критериями к определенным расовым группам, либо же исходить из эмпирически видимых специфических способностей человека, его пригодности к чему-либо и определять по ним, к какой расовой группе он принадлежит. Гитлер отверг мысль отбирать политическую (или иную) элиту (элиты) по внешним «расовым» признакам. В большей степени определяющим является специфическая одаренность человека. Если человек, например, — благодаря приверженности радикально-революционной партии — проявляет себя храбрым и мужественным, то это доказывает, что его следует отнести к той расовой части немецкого народа, которая обладает политической одаренностью и, следовательно, предназначена для политического правления.

Если вдуматься в эти рассуждения, то бросается в глаза, что Гитлер своей собственной аргументацией в значительной степени доводит свою расовую идеологию до абсурда. Ведь если его теория сводится в конечном счете к тому, что люди, подходящие для определенных областей, отбираются путем проверки их конкретных способностей в этой области, то дополнение о том, что касательно именно этих вот людей речь идет о, например, расовом компоненте с «политическими» или «художественными» способностями, не имеет особого смысла. Расовый аргумент, очевидно, всего лишь дополнительная приписка, в нем нет необходимости ни в одном месте внутренней логики построения аргументации. И потому это также не приводит к практическим последствиям, например, в том смысле, что политическая элита теперь отбиралась бы по внешним отличительным признакам (которым, впрочем, Гитлер и партийная элита вовсе ведь не соответствовали бы). У расового аргумента есть только в определенной степени и в конкретном случае одно последствие — хотя и фатальное для тех, кого это затронуло, поскольку те люди, которые изначально были исключены из немецкой всенародной общности, например евреи, «цыгане», умственно отсталые и т. д., даже и не подвергались проверкам на предмет их способностей, а, за редким исключением, были уничтожены как расово неполноценные.

Наиболее подробно Гитлер изложил свои взгляды на этот счет в своих выступлениях на имперском съезде НСДАП в 1933 г. В своих речах Гитлер исходил из тезиса, что немецкий народ состоит из различных расовых составляющих, при этом национал-социализм обращается к потенциальной элите, т. е. к «героической» расе[1641]. Но, развивая свою мысль в другом выступлении, он продолжил: «Делать вывод об одаренности и пригодности можно не только отталкиваясь от расы, но и отталкиваясь от одаренности — о расе. И это означает следующее: необязательно сначала раскрывать людей, имеющих способности к музыке, как расу, чтобы доверить им работу в сфере музыки, наоборот, это музыка раскрывает расу, обнаруживая одаренность к ней». То есть на вопрос о том, каких людей в немецкой всенародной общности следует отнести к той расовой составляющей, которая отличается своими музыкальными способностями, ответ дается просто одаренностью этих людей, их особым музыкальным талантом. Противоположный метод, который отвергает Гитлер, состоял бы в том, чтобы сначала изучить, какие внешние расовые характеристики являются определяющими для музыкального человека, а затем сосредоточить этих людей и поручить им «попечительство о музыке». Гитлер использует этот абсурдный пример (абсурдность, в которой Гитлер отдавал себе отчет, вытекает, однако, в сущности, из абсурдности конструирования «музыкальной» или «технически одаренной» расы) только для того, чтобы доказать, что политическую элиту тоже нельзя подбирать по внешним расовым признакам (как это можно было бы предполагать), но исключительно исходя из ее пригодности и одаренности, которые в этой области, как мы подробно показали, проявляются в боевой приверженности радикально-революционной партии. Гитлер поясняет, что вопрос о том, каким методом он мог выявлять героических людей — а они имеются во всех слоях общества, т. е. будущую политическую элиту, имел для него решающее значение: «Здесь была только одна возможность: выводить из расы одаренность было нельзя, наоборот, от одаренности следовало делать вывод касательно расовой пригодности. Но одаренность можно было установить по характеру реакции отдельного человека на какую-либо провозглашаемую новую идею. Это безошибочный метод поиска таких людей, которых вы хотите найти. Потому что каждый слышит только тот звук, на который настроена его душа»[1642].

Гитлер считал своей заслугой объединение немецкого народа, отрешаясь от всех конфессиональных, социальных и иных барьеров, в единое целое, в «народную общность». Он отнюдь не намеревался разрушать это единство, когда он представил в качестве темы для обсуждения различающиеся расовые составляющие, введя этим новый критерий различий, сеющий раздор. В июне 1930 г. он сказал Вагенеру: «Если мы, исходя из этого понимания, внимательно рассмотрим вопрос о пользе и вреде разделения рас и племен в нашем немецком отечестве, то увидим один только вред! Немецкий народ в результате демонстрации расовых проблем был бы только еще больше расколот, стравлен между собой, раздроблен, а тем самым сделан ничего не значащим в отношении внешней политики. В связи с этим я уже неоднократно запрещал, и на ближайшем совещании гауляйтеров я снова со всей строгостью буду запрещать вообще вести обсуждения и писать о расовой доктрине и расовых проблемах. Мы должны сделать прямо противоположное! Всенародная общность, именно всенародная общность — вот что должно быть нашим боевым кличем! Все, что объединяет и связывает слои, должно быть извлечено на свет божий, об этом надо тщательно заботиться и давать поддержку, а все, что разделяет их, что заставляет снова пробудиться старые предубеждения, этого всего следует избегать, с этим надо бороться, устранять это. <…> Мы — без посторонних — можем и должны разобраться в расовых вопросах, вы, я и Розенберг, и еще кто-нибудь, тот или этот. Ведь это для нас эти вопросы являются ключом и ориентиром. Но для широкой публики это яд! А кроме того, еще идет пробуждение только комплексов зазнайства или неполноценности. А они — самое верное средство для разрушения всенародной немецкой общности»[1643]. Поэтому Гитлер также отказался формировать элиту по внешним расовым критериям. В своих «Монологах» 27 января 1942 г. он высказал следующее мнение: «Расовой войне не надо будет начинаться, если люди будут отбираются не по внешнему признаку, а по тому, как они себя зарекомендовали. Внешность и наклонности часто бывают не связаны друг с другом. Отбор можно проводить по внешним признакам, но можно — как это делала партия — и по тому, как человек проявляет себя в жизни»[1644].

В своей речи 26 мая 1944 г. Гитлер повторил, что отбор элиты нельзя проводить по внешним признакам, а нужно осуществлять исключительно по способностям, поскольку способный человек этим доказывает, что он принадлежит к особой расе: «Теперь мы объединили эти расовые ядра в нашем народе. Однако сейчас решающее значение заключается в том, чтобы я, исходя из богатой палитры способностей немецкого народа, вывел из самых разных способностей на передний план те расовые ядра, которые изначально являются носителями этих способностей; а это значит вот что: я должен обеспечить, чтобы в отношении художественной одаренности постепенно повсюду в немецком народе начиналось воплощаться то расовое ядро, которое связано с художественными способностями. Так вот, господа, разве это происходит не благодаря отбору, не из-за того, что я говорю: „Кто выглядит как художественное дарование?“ — наоборот, здесь проявляется чудо, заключающееся в том, что в конечном счете некий звук, тон находит того, кто будет его носителем. Другими словами: когда я задаю определенный тон, тогда, например, в фортепиано отзывается та струна, которая настроена на этот тон, а когда мне требуется определенное подтверждение способностей и здесь я указываю на свободное развитие, то тогда откликаются те элементы, которые в конечном итоге по своей природе, то есть на основании их расовой предрасположенности, действительно являются для этого предназначенными»[1645].

Таким образом, мы видим, что Гитлер всей своей аргументацией касательно формирования элиты доводит до абсурда расовую идеологию в том отношении, что она должна была претендовать на некую действенность в рамках немецкой всенародной общности. В расовом аргументе, собственно говоря, нет необходимости ни в одном месте для логического хода аргументации. Весь ход мыслей можно было бы представить и без понятия расы, практические выводы были бы аналогичными.

Тем не менее в Третьем рейхе, особенно в СС, была распространена примитивная расовая доктрина, представители которой не «исходя от способностей, делали вывод о расе», как того требовал Гитлер, а, наоборот, «исходя от расы, делали вывод о способностях». Так, Гиммлер недвусмысленно признавал себя сторонником принципа «отсеивать людей исключительно по внешним признакам»[1646], согласно которому рост, форма лица, цвет волос и глаз, а также телосложение были решающими критериями, по которым кандидаты в СС разделялись на пять категорий[1647]. Сам Гитлер, а в отношении евреев и других групп, «изгнанных» из немецкой народной общности («цыган», инвалидов и т. п.), а также других народов он, несомненно, был фанатичным расистом, тем не менее выступал против публичного обсуждения расовых аспектов внутри немецкой всенародной общности. «Фюрер очень резко осуждает работу всех расовых комитетов», — записал Геббельс в своем дневнике 26 июня 1936 г.[1648] Сам Геббельс, внешность которого, пожалуй, вряд ли соответствовала бы критериям СС, решительно выступал против «порока расового материализма, который обращает внимание не на поведение и убеждения, а на пергидрольный блонд»[1649]. Так, 7 сентября 1937 г. его возмутила статья некоего обербургомистра: «Вот теперь внешние характеристики фигуры должны иметь решающее значение уже и при продвижении по службе. Это просто неслыханная нелепость»[1650]. 28 октября 1937 г. он сделал запись: «Обсуждал расовую политику с доктором Гроссом. Я ставлю ему в упрек наши неверные принципы отбора. Если следовать им, то почти все сегодняшние лидеры были бы (в свое время) отвергнуты»[1651]. В итоге этого экскурса можно заключить, что и в вопросах расовой политики нельзя говорить о единой идеологии «всех» национал-социалистов.

3. Государство фюрера

Мы ознакомились с критикой Гитлером «принципа большинства», с одной стороны, и с его теорией «исторического меньшинства» — с другой. Пока мы можем только сказать, что главную задачу Гитлер видел в том, чтобы заменить существующие элиты новой элитой, которая будет сформирована с помощью особой методики, эту новую элиту он назвал «историческим меньшинством». Между тем известно, что Гитлер всегда особо подчеркивал так называемый «принцип фюрерства» как альтернативу демократической системе. Придал ли Гитлер больше конкретики своим воззрениям в области государственной и внутренней политики? Ряд вопросов остаются открытыми. Что Гитлер понимал под «принципом фюрерства» и как он его обосновывал? Намеревался ли он разработать новую конституцию и если да, то какое содержание она должна была иметь? Как Гитлер собирался определить вопрос о своем преемстве? Как он относился к проблеме федерализма и унитаризма? Рассматривал ли Гитлер свое правление как диктатуру? Ответы на эти и другие вопросы будут даны в следующей главе.

Будет видно, что и в этом случае оказалось важным провести исследование заново, поскольку до сих пор мы слишком мало знали о политической самооценке Гитлера, о его смысловых представлениях и прежде всего об их обосновании в контексте его мировоззрения.

Йекель пишет, что Гитлер был равнодушен не только к вопросам экономической и социальной политики, но и к внутриполитическим и конституционно-политическим вопросам. Йекель обосновывает это следующими доводами: 1. Формулировка Гитлера «государство как средство достижения цели» демонстрирует-де его прагматически-оппортунистическое отношение к этим вопросам. 2. Тот факт, что Веймарская конституция никогда не была отменена и заменена новой, да и то, что Гитлер даже не регламентировал законодательно вопрос о преемстве («суть любой конституции»), якобы свидетельствует о его безразличии к этим вопросам[1652]. Первый аргумент мы уже рассматривали в главе 11.2 и показали, что формулировка Гитлера не была выражением пренебрежения к внутриполитическим вопросам, а представляла собой критику консервативных теорий государства и немецкой традиции обожествления государства, однако в первую очередь она должна была обосновать обязанность и право на революцию. Ниже мы сначала рассмотрим второй аргумент Йекеля, т. е. конституционный вопрос.

а. Гитлер о конституционном вопросе и вопросе преемства

В «Майн кампф» Гитлер пишет, что было бы «величайшей ошибкой полагать, что внезапно, из ниоткуда, только обладая властью, можно было бы провести определенную реорганизацию, не имея уже заранее определенного костяка людей, которые были бы прежде всего заранее подготовлены с точки зрения мировоззрения. Здесь также действует принцип, согласно которому более важным, чем внешняя форма, которую механически можно создать очень быстро, всегда остается дух, который заполняет такую форму. В приказном порядке вполне можно, например, привить принцип фюрерства некоему диктаторскому государственному организму. Но наполненным жизнью этот принцип станет только в том случае, если он на основе собственного развития постепенно сформировался из мельчайших элементов и благодаря постоянному отбору, который непрерывно производит суровая реальность жизни, получил на протяжении многих лет необходимый фюрерский материал для осуществления этого принципа. Нельзя, значит, себе представить, что можно вдруг из какого-нибудь портфеля извлечь на свет проекты новой государственной конституции и затем приказанием сверху „ввести“ в действие. Что-то подобное можно попробовать, только результат наверняка будет нежизнеспособным, чаще всего из этого получается изначально мертворожденное дитя.

Это сильно напоминает мне о создании Веймарской конституции и о попытке подарить немецкому народу вместе с новой конституцией также и новый флаг, который не имел внутренней связи с тем, что пережил наш народ за последние полвека. Также и национал-социалистскому государству нужно остерегаться подобных экспериментов»[1653].

Давайте рассмотрим аргументацию Гитлера: внешняя форма конституции никоим образом не гарантирует внутреннего функционирования и жизнеспособности государства. Когда предпринимаются попытки, оказавшись у кормила власти, искусственно «привить» конституцию, не воспитав, однако, людей либо же новую элиту таким образом, чтобы они внутренне положительно относились к этому государству, тогда это государство не будет жизнеспособным, а будет «чаще всего изначально мертворожденное дитя». В качестве доказательства своего воззрения он приводит Веймарскую республику, в которой хотя и существовала демократическая конституция, но не было основной предпосылки, а именно мощных, поддерживающих и одобряющих ее групп людей. Таким образом, существенным для Гитлера является в первую очередь формирование «исторического меньшинства», т. е. той элиты, которая активно поддерживает и на которую опирается новое государство, элиты, привлекающей массы с помощью пропаганды или «перевоспитания» на сторону этой государственной формы.

В аналогичном направлении указывают также высказывания Гитлера, сделанные перед группой товарищей по партии, об этих словах сообщает Альберт Кребс, с 1926 г. возглавлявший местное подразделение НСДАП в Гамбурге[1654]. «Сначала, — сообщает Кребс в своих воспоминаниях, — Гитлер, отвечая на поставленный мной вопрос, в общих чертах обрисовал картину национал-социалистской конституционной реформы и законодательства. Подвергая яростным, хотя и не совсем необоснованным нападкам юристов и бюрократов, он высказал мнение о том, что законодательный орган должен бы создавать всегда лишь каркас, а не некий опус из уставов и параграфов, скрупулезно изложенных до последней детали. Нельзя, чтобы жизнь оказывалась задушенной под массой букв, а органичное дальнейшее развитие сделалось невозможным. Гитлер прямо ссылался на пример Англии, который он, однако, явно не распознал в его истинной сути либо из-за недостатка знаний, либо из-за преднамеренно доктринерской ошибочной оценки и представил именно таким образом»[1655]. Существенным является высказывание Гитлера о том, что нельзя допустить, чтобы «органичное дальнейшее развитие сделалось невозможным». Гитлер выступал против «преждевременного» конституционного законодательства не из-за отсутствия интереса к внутриполитическим вопросам, а потому, что такой подход вступил бы в противоречие с его концепцией постоянного продолжения революции. Закреплять существующее положение дел посредством точно сформулированной конституции означало бы по собственному усмотрению на определенной стадии прервать революционный процесс.

Хотя Гитлер после захвата власти неоднократно оповещал о предстоящем проведении конституционной реформы[1656], такие высказывания носили, пожалуй, в основном тактический характер. Так, Отто Мейснер, который был статс-секретарем еще при Эберте и Гинденбурге, а затем при Гитлере, пишет в своих воспоминаниях, что по его впечатлениям о Гитлере, которые он почерпнул во время его «совещаний с Гинденбургом и других конфиденциальных бесед в узком кругу в тот период [вскоре после захвата власти. — Р. Ц.]», он считал вероятным, что Гитлер «после своего первоначального революционного политического старта, после провала своего мюнхенского путча и опыта общения со своими соперниками в партии пришел к убеждению, что в связи с внутриполитическими и внешнеполитическими причинами представлялось целесообразным как можно скорее отказаться от революционных методов его борьбы за власть и пойти по пути эволюции, которая единственная могла обеспечить стабильность и долговременность его правления и внешнеполитическое признание его нахождения у власти. Получив власть законным путем, он серьезно намеревался посредством реформы империи и конституции, решение о которой должен будет принять рейхстаг, выступая в качестве учредительного собрания, устранить раздувание и избыточность парламентаризма и править с помощью скорректированной имперской конституции под контролем народного представительства и с допуском конструктивной оппозиции (sic!). В этом смысле он постоянно высказывался в личных беседах в первый период своего пребывания на властном посту; он подчеркивал при этом, что не отвергает демократию как таковую, но хочет заменить нынешнюю связанную с партиями демократию прямой демократией граждан, выстраивающейся снизу вверх. Местные и районные руководители должны были бы избираться, гауляйтеры и министры — назначаться фюрером и утверждаться имеющими право голоса избирателями путем голосования, законы — приниматься сенатом, в котором должны были бы быть представлены представители всех профессиональных групп. Когда и по какой причине он отказался от замысла конституционной реформы такого рода, побудило ли его к такой перемене взглядов не встретившее сопротивления самоотречение тогдашних партий и оглядка на радикальные элементы его собственного движения, которые олицетворяли Геббельс, Гесс и Гиммлер, либо же его собственное стремление к тотальной власти, по всей вероятности, установить будет уже невозможно никогда»[1657].

На самом деле, однако, Гитлер не претерпел никакой «перемены взглядов», а скорее ввел в заблуждение своих консервативных союзников, таких деятелей, как Гинденбург и Папен, в отношении своих истинных взглядов и намерений в критический период после захвата власти. Изложенные Мейснером приписываемые Гитлеру планы, которые были нацелены исключительно против «избыточности парламентаризма» и «нынешней партийной демократии» и обещали прежде всего скорейшую конституционную реформу, а также окончание революции, слишком однозначно ориентированы на мир идей и политические убеждения Гинденбурга, чтобы их можно было бы воспринимать всерьез.

Гитлер, безусловно, опасался, что четкие конституционные нормы могли бы ограничить его единовластное господство. Но еще важнее было то, что он хотел сохранить революционное состояние открытым как можно дольше. Конституция же искусственно прервала бы революционный процесс в определенном месте, зафиксировав результат определенной стадии развития революции. Кроме того, Гитлеру приходилось с подозрением относиться к формальным конституционным конструкциям хотя бы потому, что период 1930–1933 гг. показал, что их можно аннулировать даже с помощью конституции, не нарушая существенно содержащиеся в ней формулировки, если больше не будет мощных сил, защищающих эту конституцию. Если собрать все эти аргументы воедино, то отчетливо проявится, почему Гитлер крайне подозрительно относился к применимости формальных конституционных конструкций: в сомнительном случае они не могли ему помочь, а вот навредить могли бы вполне.

Что касается вопроса о преемстве, затронутого Йекеллем, то Гитлер часто занимался этой темой. Его план состоял в том, чтобы сформировать сенат из старейших и наиболее испытанных членов партии, который должен будет затем избрать его преемника. Уже в конце 1930 г. Гитлер поручил профессору Троосту встроить зал для сената в «Коричневый дом» в Мюнхене (штаб-квартира рейхсляйтера НСДАП). Как пишет Вагенер, в конце 1931 г. Гитлер сказал, что все же всегда следует принимать в расчет, что с ним что-то может случиться. Поэтому он подумывает о том, что теперь ему все-таки придется перейти к учреждению партийного сената: «Вы же знаете, что этот партийный сенат должен обеспечивать и нести перед партией ответственность за то, чтобы всегда руководствовались национальными и социалистическими принципами партии и постоянно их развивали, и чтобы прежде всего они не нарушались ни с какой стороны. <…> Если мне придется безвременно уйти из этой жизни, то без такого партийного сената развернулась бы борьба диадохов за управление, которая всегда встает перед моими глазами, когда ощущаю, насколько различны взгляды и помыслы разных моих соратников. Борьба развернулась бы не только за руководство, но и за цели, за программу»[1658].

В речи перед рейхсляйтерами и гауляйтерами 6 августа 1933 г. Гитлер также объявил о создании сената, который состоял бы из «самых старых, наиболее испытанных и самых верных партайгеноссе [товарищей по партии]»[1659]. 13 декабря 1934 г. был принят закон о преемстве фюрера и рейхсканцлера: «До принятия новой конституции Германской империи фюрер и рейхсканцлер назначит на случай своей кончины или иного прекращения объединенных в его лице должностей рейхспрезидента и рейхсканцлера своего преемника»[1660]. На основании этого закона Гитлер назначил актом от 19 декабря 1934 г. своим преемником Геринга. 1 сентября 1939 г. Гитлер провозгласил в рейхстаге: «Если со мной в этой борьбе что-либо произойдет, то моим первым преемником будет партайгеноссе Геринг. Если с партайгеноссе Герингом что-либо произойдет, его преемником станет партайгеноссе Гесс. Тогда вы должны будете хранить ему, как фюреру, слепую верность и повиноваться ему, как мне! В случае, если что-либо произойдет и с партайгеноссе Гессом, я законом теперь созову сенат, который тогда должен будет избрать из своей среды наиболее достойного, то есть самого неустрашимого!»[1661]

Гитлер неоднократно возвращался к этой мысли. Геббельс передает содержание воззрений на этот счет, высказанных Гитлером в беседе 3 ноября 1939 г., следующим образом: «В состав будущего сената должны входить примерно 60 человек. Не только обладатели высоких постов, но и обладатели заслуг. Не все гауляйтеры — и уж тем более не все рейхсляйтеры. Коллегия старых, испытанных национал-социалистов. Предложение Фрика, содержащее 300 имен, отвергается целиком и полностью. Фюрер считает, что он был бы только рад, если бы сам вошел в его состав»[1662]. 5 февраля 1941 г. Гитлер вновь обсудил с Геббельсом проблемы конституции и преемства: «Важнейшим содержанием будущей конституции является процедура избрания фюрера. Он избирается высшим руководством движения, вермахт аполитичен и не имеет к этому никакого отношения. И только сразу же после избрания вермахт будет приведен к присяге новому фюреру. Монархии всегда грозит опасность того, что ее возглавит полный дурак.

Здесь это исключено. Фюрер государства должен обладать определенной зрелостью, которая приходит только с определенным возрастом, в том числе и у гения. Поэтому избранникам необходимо предоставить все возможности для деятельности. Они должны иметь возможность через работу войти в курс дела в масштабах всего государства. Есть округа [Gau] — большие и маленькие. Позже руководители округов [гауляйтеры] тоже будут переводиться на новые должности, и это откроет перед ними возможности продвижения по службе. Как в партии, так и в государстве необходимо максимально усилить центральную власть. Но она должна не администрировать, а осуществлять направляющее руководство. У нее есть деньги, власть и право на крупные инициативы. И в государстве также должна доминировать партия. Без партии государство руководить не может. Посмотрите на Италию, где государство командует партией. А каков при этом успех, так это мы сейчас видим»[1663].

Застольные беседы Гитлера также демонстрируют, что представление о том, что он не интересовался конституционными вопросами и не разрабатывал никаких представлений относительно регламентирования преемства, является ошибочным. Так, например, он подробно остановился на этой проблематике в застольной беседе 31 марта 1942 г. Важность его высказываний подчеркивается тем фактом, что во время ужина Борман вручил Пиккеру карточку, указав: «Вы не просто сделайте беглую запись об этом разговоре, важность которого вы, вероятно, даже не осознаете, но сразу после ужина садитесь за свой письменный стол и проработайте запись во всех деталях». Гитлер занимался вопросом о том, как удалось бы «привести лучшего к руководству государством». По его словам, это большая проблема, в которой нет ни одного решения, которое не таило бы в себе источник ошибки. Республика, в которой главу государства избирает весь народ, имеет тот недостаток, что с помощью денег и рекламы можно «поставить во главу какого-нибудь абсолютно комического театрального персонажа». Если глава государства избирается пожизненно, существует риск того, что он будет проводить «эгоистичную силовую политику», в то время как смена главы государства, происходящая каждые пять или десять лет, не обеспечит стабильности руководства, а реализация долгосрочных планов ставится под вопрос. Гитлер отвергал также и другие возможные конструкции, такие как, например, наследственную монархию, которую он отклонял принципиально. По словам Гитлера, взвесив достоинства и недостатки различных форм государственного правления, он пришел к следующим выводам:

«1. Шансов на то, чтобы не заполучить полного идиота в качестве главы государства при свободных выборах, по словам Гитлера, больше, чем без таких выборов.

2. При подборе кандидата на пост главы государства необходимо искать личность, которая, как подсказывает человеческий разум, могла бы обеспечивать определенную стабильность государственного управления на длительный срок. Это является необходимым условием не только для успешного управления государством, но и тем более для реализации любого крупного государственного плана.

3. Необходимо, по словам Гитлера, обеспечить, чтобы руководитель государства был бы независим от влияния экономики и чтобы его нельзя было бы принудить к каким-либо решениям с помощью экономического давления. Поэтому он должен иметь опору на политическую организацию, сила которой заключается в ее прочном укоренении в народе и которая стоит выше экономических вещей»[1664].

Основными критериями для выбора фюрера были, следовательно, по мнению Гитлера, стабильность государственного управления и независимость главы государства от экономических интересов. Такое определение приоритетов следует понимать в контексте критики Гитлером демократии. По его мнению, в демократических системах главы правительств действуют только памятуя о следующих выборах, в то же время в разработке долгосрочных концепций на будущее они никак не заинтересованы. К тому же политики в условиях демократии подкуплены капиталом и поэтому не способны независимым образом принимать политические решения.

В своих дальнейших рассуждениях Гитлер уточнил свои воззрения в отношении конституционной политики следующим образом:

«1. Германская империя должна быть республикой. Фюрер должен избраться. Он должен быть наделен абсолютной властью.

2. В качестве коллективного органа должно оставаться народное представительство, которое обязано поддерживать фюрера и, в случае необходимости, вмешиваться в управление государством.

3. Избрание фюрера должно происходить не через это народное представительство, а через сенат. Сенат должен быть наделен ограниченными полномочиями. Членство в нем не должно быть постоянным, но должно быть связано с занятием определенных высших должностей, назначение в состав которых также должно подлежать переменности. Члены сената благодаря своему воспитанию и жизненному становлению должны были бы проникнуться убеждением, что фюрером должен быть избран не слабак, а лучший.

4. Выборы фюрера должны проводиться не на глазах у народа, а за закрытыми дверями.

5. В течение трех часов после завершения выборов представители партии, армии и государства должны принести присягу новому фюреру.

6. Точнейшее и строжайшее разделение законодательной и исполнительной власти должно быть высшей заповедью для нового фюрера. Точно так же, как в движении штурмовые отряды и СС являются только лишь мечом для осуществления политических указаний партии, так и исполнительная власть не должна заниматься политикой, а лишь выполнять политические указания, полученные от законодательных органов — в случае необходимости с помощью меча»[1665].

Следовательно, Гитлер представлял себе конституцию следующим образом: республика, во главе которой стоит фюрер, избираемый сенатом. Членство в сенате сопряжено с занятием высших должностей, члены сената подлежат чередованию. Наряду с сенатом существует некое народное представительство, которое обязано оказывать поддержку фюреру, но может при необходимости вмешиваться в управление государством. Законодательная и исполнительная власть должны быть строго разделены.

Эту мысль Гитлер повторил и в застольной беседе 24 июня 1942 г.: «Наряду с децентрализованным государственным управлением, с одной стороны, в качестве сильной скрепы рейха на другой стороне должен находиться абсолютно упроченный инструмент государственной власти, исполнительной власти. Исполнительная власть, в голове ее вермахт, затем полиция, служба труда и воспитание молодежи и так далее, это должно бы быть только в одних руках. Будь это гарантировано, с рейхом ничего не могло бы случиться. По его словам, наиболее опасным было бы, если исполнительная власть одновременно являлась бы или желала бы быть государственным руководством. Тогда начнется соперничество отдельных составов вермахта, частей территории и так далее, из-за этого в прошлом уже погибло немало весьма порядочных государств». По вопросу об избрании главы государства Гитлер, продолжая свои размышления, сказал: «Если с ним когда-нибудь что-то случится, то и нового главу государства вовсе не следует позволять избирать массе всего народа, ведь папу римского не избирала вся масса верующих, или венецианский дож не избирался всем населением Венеции. Если к участию в таких выборах будут привлечены массы народа, то выборы станут делом пропаганды. А пропаганда за или против каких-то кандидатов будет раздирать народ на части. Если небольшой круг — он имеет в виду сенат — стал бы осуществлять выбор и мнения при этом стали бы сталкиваться друг с другом, то это совершенно не важно. Просто нужно проявить достаточно ума, чтобы не позволять разногласиям обрести известность за пределами этого круга. А вот когда выборы уже будут осуществлены, то тот, кто наберет для себя наибольшее количество голосов, то как в случае с выборами дожей или при выборе римских пап, несмотря на все предыдущие разногласия при подготовке к выборам, тот и станет тогда главой государства. А за счет того, что в течение трех часов после завершения выборов будет осуществлено приведение к присяге новому главе государства вермахта, партии и государственного чиновничества, будет абсолютно обеспечен порядок общественной жизни». Конечно, такая система не гарантирует, что при избрании главы государства во главе рейха в любом случае всегда встанет обязательно выдающаяся фюрерская личность. Однако всегда это будет человек, который находится настолько выше среднего, что до тех пор, пока аппарат в целом будет в порядке, не надо опасаться, что от него будут исходить опасности для рейха[1666].

Такие планы, как создание сената, а также другие представления Гитлера в сфере конституционной политики не были реализованы при его жизни. Причины этого мы уже назвали в начале этой главы: гораздо важнее формальных конституционных конструкций для Гитлера было, во-первых, формирование элиты, которая могла бы быть опорой нового государства и заменить старые элиты, и, во-вторых, перевоспитание людей. Он также хотел отложить на как можно больший срок создание прочной формы. Она, на его взгляд, должна была скорее органично развиваться в ходе революционного процесса. Наряду с этими мотивами, возможно, сыграл свою роль и еще один момент: Гитлер ни в коем случае не хотел позволить, чтобы его власть при его жизни была бы лимитирована какими-либо институциональными ограничениями. А еще он никого из соратников не считал способным действительно стать своим преемником. Не прошло и двух месяцев после того, как он публично назначил Геринга своим преемником, как в своей речи перед верховным командованием вермахта он заявил: «Ни военный, ни гражданский деятель не мог бы заменить меня. Я убежден в мощи своего мозга и в моей решимости. <…> Судьба рейха зависит только от меня»[1667].

В беседе с Муссолини 19 июля 1943 г. Гитлер заявил, что он придерживается позиции, что после него не будет более великой личности, которая могла бы справиться с делами лучше, поэтому в этой войне при его жизни должно быть достигнуто решение[1668]. В последних записях, которые под диктовку делал Борман, 25 февраля 1945 г. Гитлер высказался о том, что другие государственные деятели могут рассчитывать на своих преемников, «которые начнут с того же места, где остановился предшественник; это сменщики, которые тем же самым плугом продолжат ту же самую борозду». Сам же он, однако, «постоянно задается вопросом, где среди моих ближайших сотрудников найдется то дарование, которое сможет и дальше нести факел, который однажды выскользнет из моих рук»[1669].

Шейдт сообщает, что Гитлер занялся вопросом преемства после полета Гесса [в Англию][1670]. «В то время Гитлер хотел видеть своим преемником, собственно, уже не человека своего поколения, а человека более молодого. В этом отношении он подумывал о рейхсюгендфюрере [имперском руководителе молодежи] Бальдуре фон Ширахе[1671]. Ему предстояло системно дорасти до этой роли. Между тем сам ход войны принял с зимы 1941/42 г. гораздо более серьезный характер. По-видимому, именно это и сделало также и Шираха неподходящим в глазах Гитлера. Ему нужен был человек, который ни перед чем не остановится и достигнет его уровня в том, что называется отсутствием угрызений совести. В конечном счете его выбор пал на тогдашнего статс-секретаря Гейдриха, которого он охарактеризовал как „человека с железными нервами“. <…> Между тем Гитлер никогда публично не отстранял Геринга в качестве своего преемника, даже когда уже было совершенно ясно, что несостоятельность и провал этого паладина в наибольшей степени привели к проигрышу в войне, да и к провалу самого Гитлера»[1672].

Если Гитлер не считал никого из своих соратников способным стать его преемником, то это не следует рассматривать исключительно как проявление его собственной завышенной самооценки. Видимо, Гитлер также все же знал, что он был единственной интеграционной фигурой в системе господства национал-социализма, которую принял немецкий народ и без которой невозможно было представить существование этой системы. Кершоу убедительно показал, что высокий авторитет Гитлера был обратно пропорционален престижу партии и других нацистских фюреров[1673]. Гитлер, и только он, был интеграционной скрепой Третьего рейха, рядом с ним не мог существовать никто второй, ему подобный. И это делало урегулирование вопроса о правопреемстве невероятно трудным. Неверно, что Гитлер не интересовался этой проблемой или что он не разработал никаких принципов по этому вопросу, о чем свидетельствуют прежде всего приведенные выше высказывания в ходе застольных бесед. Ниже мы рассмотрим подробнее, как Гитлер представлял себе структуру фюрерского государства [РиЬгегБГааГ], и, конечно же, сначала необходимо ответить на вопрос о содержании и обосновании «принципа фюрерства», на который уже было сделано так много ссылок.

б. «Принцип фюрерства»

Основные условия понимания «принципа фюрерства», пропагандируемого Гитлером, мы уже разобрали: это его критика принципа большинства и его теория «исторического меньшинства». В своей речи 27 апреля 1923 г. Гитлер заявил: «То, что нужно нашему народу — это вожди-фюреры, причем не парламентского толка, а полные решимости отстаивать то, что они перед Богом, миром и своей совестью считают справедливым, если будет необходимо, то и против большинства. Если нам удастся выдвинуть таких фюреров из массива нашего народа, то тогда вокруг них вновь будет выкристаллизовываться нация»[1674]. Народ, по мнению Гитлера, «жаждет не решений, принимаемых большинством, а фюреров. Германская империя была создана не решением, принятым большинством, а решением одного человека — Бисмарка»[1675]. Таким образом, Гитлер, с одной стороны, считал, что фюрер должен, если необходимо, пробивать свои решения вопреки воле большинства (сегодня можно было бы сказать, что он должен иметь способности принимать непопулярные решения). Однако, с другой стороны, он исходил из того, что массы желают такого фюрера, которому они могли бы повиноваться.

Между тем, как убедительно доказал Альбрехт Тирелл, сам Гитлер в первые годы своей политической деятельности еще не считал себя таким фюрером, а считал себя предшественником кого-либо другого. Такое самопонимание Гитлера изменилось только после неудавшегося путча в ноябре 1923 г. Когда Гитлер находился в заключении в ландсбергской тюрьме, ему, как пишет Тирелл, стало ясно, что все «личности с фюрерскими задатками», на которых он «опирался с почти слепым доверием», не оправдали ожиданий[1676]. Его самооценка изменилась; теперь он начал рассматривать себя грядущим фюрером Германии. Находясь в тюрьме в Ландсберге, он написал «Майн кампф» и подробно разработал «принцип фюрерства» как альтернативу демократическо-парламентской системе.

По словам Гитлера, для фюрера важно, чтобы у него было сформировано прочное мировоззрение, от которого ему в принципе нельзя более отклоняться. Центральное понятие, которое Гитлер связывает с принципом фюрерства, — это понятие «ответственности». Как «истинную германскую демократию» он охарактеризовал систему, при которой фюрер избирается посредством «свободного выбора», но при этом обязан «полностью взять на себя всю ответственность за свои действия и бездействие»: «В ней нет голосования некоего большинства по отдельным вопросам, а есть только определение, даваемое отдельным индивидуумом, который потом должен будет отстаивать свое решение, ставя на кон свое имущество и жизнь». В другом месте в «Майн кампф» Гитлер описывает принцип, в соответствии с которым следует выстраивать партию и будущее государство: партия либо государство имеют структуру, выстроенную сверху вниз, фюрер сам назначает подчиненных ему нижестоящих фюреров. Основная мысль «принципа фюрерства», которую Гитлер позднее часто повторял, звучит следующим образом: «авторитет каждого фюрера перед теми, кто ниже его, а ответственность перед верхами»[1677].

При этом Гитлер не утверждал, что фюрер не мог бы ошибаться в отдельных вопросах и что подчиненный не мог бы лучше оценить конкретное положение дел. Вот как он высказался в своей речи 12 июня 1925 г.: «Нет сомнения, что в некоторых случаях на каких-нибудь нижестоящих должностях окажется человек, который сам по себе будет правильнее соображать, чем те, кто руководит организацией. А ведь сущность организации заключается именно в том, что сила организации тем больше, чем сильнее подавляется индивидуальная воля. — Приведу пример армии: предположим: совсем недалеко находится фронт. Предполагается провести крупное генеральное наступление 21 марта, в 9 часов утра. Без сомнения, среди дюжины командиров корпусов может оказаться один, который скажет себе: „По такой-то и такой-то причине не 21-е число будет правильным днем, а 27-е“. — Чисто практически он может быть прав (может быть, он настоящий „Наполеон“). Он имеет право высказывать свое мнение. Да пусть он хоть тысячу раз будет прав, но все же у него нет права говорить: „Я считаю по своему глубочайшему убеждению, что было бы правильнее идти в наступление 27-го числа!“ — И фюрер какой-нибудь может заблуждаться: без сомнения. Но даже не самое лучшее распоряжение быстрее приведет к цели, чем свобода действий!» Он тоже может подчас ошибаться, признал Гитлер в той же речи. В конце концов, это заложено в природе человека[1678]. Правда, Кребс и Ширах утверждали, что Гитлер провозгласил свою непогрешимость в качестве «фюрера-понтифика» в июне 1930 г., а также в январе и мае 1931 г.[1679] Однако же высказывания, сделанными Гитлером, не следует цитировать некритически, как это часто делается в литературе, поскольку не только невозможно обнаружить соответствующие слова в «надежных» источниках, но и сам Гитлер в своих речах прямо допускал, что и он тоже может «заблуждаться и совершать ошибки»[1680]. Не вопрос об ошибочности или безошибочности стоит на обсуждении, заявил Гитлер 16 сентября 1935 г., но насколько мало можно было бы позволить командующему армией, командиру войсковой части или, в конце концов, простому солдату считать свое представление и мнение мерилом, подвергая сомнению правильность отданного ему приказа, настолько же мало при постановке политических целей и руководстве «дикому одиночке позволительно оправдывать свои действия, утверждая о правильности своего воззрения или указывая на ошибочность тех взглядов, распоряжений или приказов, которые исходили от партии»[1681].

Гитлер считал, что в обычном усредненном случае все же лучше вообще действовать, в том смысле, чтобы следовать приказу, чем отказываться от принципа фюрерства и позволять любому действовать по своему усмотрению, разрушая тем самым всякую координацию и в результате делать невозможными любые действия — безразлично, правильные или неправильные. Поэтому-то индивидуум и должен подчиняться приказу, данному свыше.

Однако в противоречии с этой авторитарной концепцией находится точка зрения Гитлера, заключающаяся в том, что иногда отказ от повиновения также может оказаться необходимым. В определенных ситуациях, как заявил Гитлер в своей речи 14 октября 1923 г., существует «гораздо большая обязанность, а именно долг немца-бойца, долг не выполнять свой „долг“! История демонстрирует нам мужей, которые, спасая Отечество, имели мужество отказаться от повиновения»[1682].

Термин «исполнение долга» был для Гитлера связан с определенными условиями, которые, собственно, и придают ему значимость. В Германии, как заявил Гитлер 28 февраля 1926 г., существует «очень неправильное понимание термина „исполнение долга“. Это понятие „исполнение долга“ превратилось у нас в Германии намеренно в доктрину, в самоцель, хотя оно является всего лишь средством для достижения цели. <…> На это возражают: если что-то и могло бы быть самоцелью, так это повиновение вплоть до самой смерти. Все это имеет смысл, если это повиновение проявляется для того, чтобы получить еще что-то другое в народной жизни. <…> Исполнение служебного долга было само собой разумеющейся вещью до тех пор, пока знали, что этот большой административный аппарат, пусть и плохой, подверженный недостаткам, управляющийся бюрократическими методами, служит одной цели: благосостоянию нации, что вся эта возникшая по приказу готовность к сражениям обязана была служить только этой одной цели. В тот день, когда кощунственная рука осмелилась уничтожить эту ценность, по логике вещей должно было бы прекратиться выполнение долга, либо же оно стало бы мощнейшим оружием для разрушителей рейха». Гитлер также высказался против «нехватки гражданского мужества». Гражданское мужество заключается, на его взгляд, в том, чтобы «принимать решение не тогда, когда не отдаются приказы, а когда это противоречит воле общего мнения»[1683]. Еще в «Майн кампф» Гитлер выступил против «окостенения наших понятий об исполнении долга и повиновении». В тяжелые роковые для народа часы повиновение и исполнение долга означало «доктринерский формализм, даже чистый бред». В такие часы проявляется личная ответственность перед всей нацией[1684]. Эти высказывания не являются маловажными, поскольку они были направлены против самого Гитлера в катастрофический период Второй мировой войны. Ссылаясь на процитированный выше отрывок из «Майн кампф», сознающие свою ответственность офицеры противились бессмысленному сопротивлению и разрушениям в давно проигранной войне[1685].

Когда Гитлер требовал, с одной стороны, «безоговорочного повиновения», то, с другой стороны, он часто выступал против «авторитарного государства»[1686] и провозглашал необходимость самостоятельных и ответственных действий. Так, например, в «Монологах» он заявлял: «Вермахт знает, какую высшую награду заслуживает тот, кто, действуя вопреки приказу, благодаря своей сообразительности и решительности спас ситуацию. В административном органе отход от предписания будет всегда стоить головы: исключение — чуждое здесь понятие. Поэтому ему также не хватает и смелости для принятия на себя серьезной ответственности»[1687]. Подобные высказывания отражают противоречивое отношение Гитлера к власти, которое не позволяет выразить его позицию в этом вопросе в простой, ясной формулировке. Безусловно, будет правильно истолковывать Гитлера и Третий рейх как воплощения авторитаризма, но вместе с тем верно и обратное. Подобно тому как Гитлер выступал против немецкой традиции обожествления государства, в которой государство было лишь «самоцелью», перестав быть «средством для достижения цели»[1688], он также выступал с критикой слепого повиновения, которое больше не задается вопросом о смысле и цели повиновения, он восхищался «гражданским мужеством», т. е. ответственными действиями — без приказа свыше или даже вопреки ему, — в ситуациях, когда Отечеству грозит опасность. Только понимая эту противоречивость и лежащее в ее основе двойственное отношение Гитлера к власти, можно адекватно трактовать Гитлера.

Подобные двойственности вообще важны для понимания политических взглядов Гитлера. Односторонний акцент только на одной стороне его мышления означает недопустимую редукцию, которая искажает представление о мировоззрении, политике и личности этого человека. Есть еще одна, другая двойственность, которая заключается в его отношении к демократии и диктатуре, народовластию и единоличному правлению. Мы видели, что Гитлер отвергал «принцип большинства» и противопоставлял ему принцип «исторического меньшинства» и единолично ответственного фюрера. С другой же стороны, он считал, что только в фюрерском государстве реализуется «истинная демократия» или народовластие в их высшей и совершенной форме. Эта амбивалентность авторитарно-диктаторских и «демократическо» — популистских элементов во взглядах Гитлера существенна для понимания привлекательности его идей и его системы. Односторонняя интерпретация, направленная на момент угнетения и диктатуры, которая была особенно популярна в послевоенной Германии, поскольку она в том числе должна была служить снятию ответственности за преступления режима, преграждает путь любой возможности понять причины успеха Гитлера и привлекательности национал-социализма.

в. Диктатура как «высшая форма демократии»

В своих ранних выступлениях Гитлер часто призывал: «Нам нужен диктатор, который являлся бы гением, если мы хотим снова подняться»[1689].

Эта формулировка с упоминанием «диктатуры гения»[1690] является выражением почитания Гитлером героев и связана с определенными традициями культа гениальности в Германии в XIX в. 4 мая 1923 г. Гитлер, который, как уже упоминалось, в то время еще не рассматривал себя будущим фюрером, заявил: «Что может спасти Германию, так это диктатура национальной воли и национальной решимости. Возникает вопрос: есть ли подходящая личность? Наша задача не в том, чтобы искать этого человека. Он либо дарован небесами, либо не дарован. Наша задача — создать меч, который был бы нужен этому человеку, если бы он был. Наша задача — дать диктатору, когда он придет, народ, который созрел для него!»[1691] «Мы хотим стать носителями, — заявил Гитлер 5 сентября 1923 г., — носителями диктатуры национального разума, национальной энергии, национальной жесткости и решимости»[1692].

Хотя Гитлер довольно часто использовал понятие диктатуры в своих ранних выступлениях[1693], после освобождения из заключения в Ландсберге он стал использовал его крайне редко. Вероятно, это связано, во-первых, с тем, что теперь он придерживался концепции «легальной революции» и формально был вынужден объявить себя сторонником Веймарской конституции, а во-вторых, с изменением его самопонимания: если раньше, когда он еще не видел себя самого будущим фюрером Германии, он требовал диктатуру для кого-то другого, то это было гораздо менее самонадеянным по сравнению с тем, если бы он сейчас пропагандировал бы свою личную диктатуру, что он должен был бы делать после изменения своей самооценки.

Как заявил Гитлер 16 августа 1932 г., критикуя планы и намерения Папена, «диктатура» могла быть легитимной только как «носитель народной воли»: «Ибо и диктатура возможна, только если она является носителем народной воли или имеет наилучшие перспективы в короткие сроки и в обозримом будущем быть признанной в качестве такого носителя народной воли. Но я не знаю во всей мировой истории такой диктатуры, которая смогла в конечном счете воплотиться в новую и признанную форму государственного правления, которая не выросла бы из народного движения»[1694]. Диктатура в форме только лишь господства тирании не сулила бы, на взгляд Гитлера, никаких перспектив стабильности.

После захвата власти Гитлер часто протестовал против обвинения в том, что он диктатор. В данном случае речь идет все же, видимо, о самооправдании, поскольку с понятием диктатуры обычно связываются негативные ассоциации. Но в то же время следует учитывать, что Гитлер вряд ли считал себя диктатором в общепринятом смысле слова, несмотря на то что самое позднее в августе 1934 г. он соединил в своих руках такие широкие полномочия, какими может обладать только диктатор.

Гитлер неоднократно отвергал выдвигавшееся в зарубежных странах обвинения в том, что он является диктатором, и ссылался при этом на высокое доверие немецкого народа по отношению к его правлению — якобы выраженное в ходе общенародного референдума[1695]. Как указывает Видеман, Гитлер оценивал настроения народа действительно «в преобладающей степени по результатам выборов. Он не отдавал себе отчета или не желал уяснить себе, что результаты голосования отражали не столько реальное мнение народа, сколько ловкие действия его гауляйтеров, которые отвечали за это голосование и, следовательно, за количество голосов, поданных „за“»[1696]. Дневники Йозефа Геббельса также показывают, что нацистское руководство вполне серьезно относилось к результатам «общенародного референдума» как к «барометру настроений». Результаты голосования, состоявшегося 19 августа 1934 г., которое Гитлер распорядился провести после смерти Гинденбурга и объединения в своих руках постов рейхсканцлера и рейхспрезидента, Геббельс прокомментировал с разочарованием. Несмотря на то, что во время голосования при явке в 95,7 % было отдано 89,9 % голосов «за», его результат, очевидно, не оправдал возлагавшихся на него амбициозных надежд нацистского руководства. По крайней мере, результат в Берлине был истолкован Геббельсом как провал: «Выборы окончены. <…> Зарубежная пресса [оценивает] и так и эдак. Серьезные [издания] хорошо. Но все же наша неудача остается главной темой. Результат в Берлине очень плохой. Частично это даже наша собственная вина. В середине дня встреча с фюрером. Много присутствующих. Обсуждались причины неудачи. Каждый ищет их там, где они не касаются его. <…> Побольше выступать и ходить к народу. Больше твердости в борьбе с врагами государства»[1697].

Совершенно иначе Геббельс прокомментировал результаты голосования с результатом 98,8 %, которое Гитлер провел 29 марта 1936 г. после вторжения в Рейнскую демилитаризованную зону: «В полдень [у] фюрера. Мы все сгораем от напряжения. <…> Первые результаты. Трудно поверить. Снова и снова. Я направляюсь в министерство. Тенденция сохраняется. Я пока задерживаю публикацию. Триумф за триумфом. И вот уже как град сыплются вести об одержанной победе. Непрерывно. <…> Народ встал. Фюрер сплотил нацию. На такое мы не надеялись в наших самых смелых мечтах. Мы все словно оглушены. Фюрер совершенно спокоен и молчалив. Он просто кладет мне руки на плечи. У него совсем мокрые глаза. Он безмерно счастлив»[1698].

Отчеты о настроениях от службы безопасности СД и других органов свидетельствуют о том, что результаты общенародного референдума действительно отражали настроения среди населения. Конечно, было бы упрощением оценивать их преимущественно как результат фальсификации выборов и манипуляций.

По мнению Гитлера, диктатура и демократия были лишь кажущимся противоречием, поскольку диктатура или авторитарное государство лучше всего были якобы способны реализовать «истинное народовластие». Таким образом Гитлер, с одной стороны, отвергал парламентскую демократию, однако одновременно он претендовал для себя на то, чтобы не просто только упразднить демократию, а сохранить ее в более высокой форме. Этот важный для политического самопонимания Гитлера элемент, который уже сыграл определенную роль в его речах и беседах на стадии борьбы, будет представлен в следующем виде: «А что такое народовластие в высшем смысле этого слова?» — спросил он в речи 9 июня 1927 г. «Народовластие», говорится в определении Гитлера, «это система, которая всем в совокупности приносит наибольшую пользу. Я не буду выдвигать некий принцип [имеется в виду «принцип большинства». — Р. Ц.], который противоречит логике. Народовластие, народоправство — это правление, при котором народ не претерпит никакого вреда. Состояние, которое вечно приносит счастье другим. Народовластие основано на системе, которая позволяет, чтобы народ возглавляли и управляли им его наиболее способные умы. Народовластие — это власть ответственности. Народовластие — это служение народу. Вы все это поймете, народу ведь, конечно, служит не режим, состоящий из аристократии, а человек из народа, одаренный ум, который становится во главу»[1699]. В то время как сегодня в действительности правит не народ, а капитал, национал-социализм стремится к подлинному народовластию. Народовластие, заявил Гитлер 18 сентября 1928 г., осуществляется не по принципу большинства, не с помощью «системы, которая на самом деле означает власть глупости». «Нет, народовластие означает приведение лучших умов из народа к власти»[1700].

6 марта 1929 г. Гитлер заявил, что демократии ни в коем случае нельзя противопоставлять аристократию по праву рождения, «а только аристократию по праву разума, гениальности и решимости! Если сегодня какой-нибудь коммунист выйдет ко мне лицом к лицу и скажет: вы против демократии, против власти народа — нет, я не против власти народа, я только против власти отборных экземпляров глупости народа; вот и все; ибо я протестую против того, что представительство нации должно выказываться только в глупости, и я твердо придерживаюсь мнения, что единственное истинное представительство нации заключается в гениальности, в ее смелости, в превосходстве разума. Ставьте лучших из народа во главу и подчините их правлению народ! До тех пор пока люди склоняются перед чернью, правит не народ, а подонки, правит не то, что из-за своей весомой ценности опускается вниз, а то, что из-за своей малоценности плавает поверху и нахально пускает пузыри. Это единственное возражение против демократии, имеющее обоснование»[1701].

В нескольких беседах, которые Вагенер вел в 1930 или в начале 1931 г. с Гитлером, тот изложил свой тезис о противоречивой тождественности демократии и принципа фюрерства. «Слово „демократия“, — сказал Гитлер в беседе с Грегором Штрассером и Вагенером летом 1930 г., — парламентарии узурпировали для себя и высказывают претензию на то, чтобы отождествлять парламентаризм и демократию. Но я не вижу в чистом парламентаризме ни правильной формы, ни в парламентариях подходящих людей для того, чтобы действительно представлять народ и править им. Истинное самоуправление народа, которое для меня является глубочайшим смыслом демократии, безусловно не может быть достигнуто путем чистого парламентаризма, а только путем организации самоуправления, в котором на вершину должны подниматься лучшие и наиболее подходящие»[1702].

В своем вступительном слове на имперском съезде НСДАП в 1933 г. Гитлер заявил: «Отрицая парламентско-демократический принцип, мы самым решительным образом отстаиваем право народа самому определять свою жизнь. Но мы не видим в парламентской системе истинного выражения народной воли, которая логическим образом может быть только волей к сохранению народа, однако мы видим в ней искажение этой воли, если вообще не перевирание ее. Воля народа к утверждению своего существования наиболее ясно и целесообразно проявляется у его лучших умов!»[1703]В своей речи в рейхстаге в первую годовщину захвата власти 30 января 1934 г. Гитлер заявил: «Воля к сохранению этой [народной] основы должна, однако, найти то подходящее выражение, которое в качестве народной воли проявляется зримо и энергично, а также становится практически действенным. Понятие демократии пройдет за счет этого тщательный анализ и прояснение. Потому что новое руководство государства является лишь улучшенным выражением народной воли по сравнению с отжившей парламентской демократией. И в таком случае само новое государство не может иметь иной задачи, кроме надлежащего выполнения условий, необходимых для дальнейшего сохранения народа. Оно отделяет их от всех чисто формальных республиканских легитимистских или демократических представлений, и его правительство будет в такой же степени народным водительством, как и руководство народом, выросшее из внутренних народных условий, является правительством государства». Национал-социалисты, как сказал Гитлер в другом месте той же речи, являются «действительно лучшими демократами»[1704].

Кстати, тезис о тождестве демократии и народной диктатуры, как известно, также является основной теоремой ленинизма и сталинизма. Ленин, Сталин и Мао Цзэдун также утверждали, что диктатура пролетариата (воплощаемая благодаря господству пролетарской партии) на самом деле представляет собой более высокую форму демократии, чем буржуазный парламентаризм[1705]. Это утверждение, как и другие высказывания Гитлера, не следует трактовать исключительно как попытку замаскировать демократическими фразами реальность диктатуры. Современная тоталитарная диктатура представляет собой в большей степени качественно новую форму, которую нельзя сводить к принципу единоличного насильственного правления и которая характеризуется синтезом диктаторских и плебисцитных элементов. Модернизационная диктатура, которую представляет собой не только сталинизм, но и национал-социализм или маоизм, всегда также приводит к определенным формам уравнивания и участия [партиципации]. Так, Гитлер смог подвести обоснование «демократического» характера своей системы, например, делая отсылку на возросшие возможности для продвижения рабочих и крестьян, т. е. на расширение «равенства возможностей»[1706]. Как национал-социализм, так и марксизм/ленинизм исходят, по крайней мере в неявном виде, из различения между volonté générale и volonté de tous <общей волей и волей всех по Руссо>. Уже в основе теории общественного договора Руссо находится возможность того, что общая воля, направленная на обеспечение общественного устройства и имеющая нормативный характер, и воля большинства, определяемая с помощью голосования, не совпадают. Точно так же ленинизм проводит различие между объективными и субъективными интересами пролетариата, причем партия является той инстанцией, которая в силу своего знания исторических закономерностей представляет объективные интересы пролетариата, даже если он сам их еще не осознает. Гитлер исходит из того, что «принцип большинства», т. е. volonté de tous <воля всех>, никоим образом не выражает действительной общей воли, т. е. volonté générale, которую знают и адекватно истолковывают только партия и ее фюрер.

В констатации таких общих черт национал-социализма и коммунизма теория тоталитаризма права. Однако следует трезво констатировать такие совпадения, не связывая их с намерением диффамировать коммунистические или социалистические системы и движения.

В заключение этого раздела мы хотим рассмотреть еще один вопрос, имеющий значение в отношении конституционной политики, а именно позицию Гитлера по проблеме федерализма и унитаризма. Поскольку взаимосвязь автономии отдельных земель и полномочий центральной власти рейха в Германии всегда была центральной конституционной проблемой, ниже будет рассмотрено, высказывал ли Гитлер свое мнение по этому вопросу и какую позицию он занимал.

г. Гитлер о федерализме и унитаризме

Позицию национал-социализма в отношении к федерализму и унитаризму Гитлер подробно рассматривает в десятой главе «Майн кампф» (том II). В своем историческом обзоре он выразил восхищение Бисмарком, который с необычайной осмотрительностью осуществлял процесс централизации империи и при этом «обращал серьезнейшее внимание на обычаи и традиции». Однако, по его мнению, было бы в корне неверно приписывать это внимание «его убежденности в том, что благодаря этому империя будет обладать достаточными суверенными правами на все времена. Бисмарк отнюдь не был убежден в этом; напротив, он просто хотел оставить на будущее то, что в данный момент было бы трудно осуществить и вытерпеть. Он надеялся на медленно выравнивающий эффект времени и на давление самого процесса развития, в отношении которого он допускал в долгосрочной перспективе большую мощь, чем у попыток немедленно сломить сиюминутное сопротивление отдельных государств. Тем самым он продемонстрировал и прекрасно доказал величие своего искусства государственного деятеля. Потому что на самом деле суверенитет империи постоянно возрастал за счет суверенитета отдельных государств. Время воплотило в жизнь то, на что надеялся Бисмарк».

Гитлер исходил из исторической тенденции к централизации, обусловленной якобы нарастающим развитием транспорта и массовых коммуникаций: «Безусловно, все государства мира устремляются к определенной унификации в своей внутренней организации. Также и Германия не станет исключением в этом отношении. Сегодня уже бессмысленно говорить о „государственном суверенитете“ отдельных стран, который в действительности не обеспечивается уже из-за смехотворного размера этих образований. Как в транспортной, так и в административной областях значение отдельных государств все более и более понижается. Современные транспортные перевозки, современная техника все больше и больше приводят к тому, что расстояние и пространство сильно сжимаются. Если взять государство, существовавшее когда-то в прежнее время, то теперь оно представляет собой всего лишь провинцию, а государства нынешних времен когда-то раньше считались равными континентам. Сложность управления таким государством, как Германия, с чисто технической точки зрения не больше, чем сложность управления такой провинцией, как Бранденбург, лет сто двадцать тому назад. Преодолеть расстояние от Мюнхена до Берлина <585 км> сегодня легче, чем расстояние от Мюнхена до Штарнберга <27 км> сто лет назад. И вся сегодняшняя территория рейха на фоне современной транспортной техники кажется меньше, чем какое-нибудь среднее немецкое государство во времена, наполеоновских войн. Тот, кто отгораживается от последствий, вытекающих из сложившихся фактов, тот просто отстает от времени. Люди, которые так поступают, бывали во все времена, и такие всегда будут и в будущем. Однако они едва ли смогут застопорить колесо истории, никогда они не смогут остановить его. Нам, национал-социалистам, нельзя проходить мимо выводов из этих истин, закрыв на них глаза. И в этих вопросах тоже нам нельзя попадаться на удочку фраз наших так называемых национальных буржуазных партий». Однако, продолжает Гитлер, на национал-социалистов могло бы все же накладываться обязательство «решительно выступать против такого развития событий в современном государстве», но это не по принципиальным, а по тактическим соображениям. Потому что посредством централизации укрепляется власть той системы правления внутри страны, на устранение которой мы выступили. Национал-социалисты, по мнению Гитлера, должны были бы попытаться использовать оппозицию отдельных государств для борьбы с системой. При этом он четко отмежевался от баварских партикуляристов. Интерес Гитлера заключался не в независимости Баварии как самоцели, а в революционном использовании противоречий между Баварией и империей: «В то время, когда Баварская народная партия стремится сохранить „особые права“ для баварского государства из-за мелочных партикуляристских аспектов, мы должны использовать это особое положение, поставив его на службу высшего национального интереса, направленного против сегодняшней ноябрьской демократии». Здесь также становится зримым, как Гитлер ориентировался на тактику марксистов, которым он же всего несколькими страницами ранее бросил упрек в том, что они функционализировали антипрусские настроения, умело выдавая себя, подобно лидеру Баварской советской республики Курту Эйснеру, за защитников баварских интересов, которые были им, в сущности, совершенно безразличны[1707].

Свою тактику, практически уже опробованную осенью 1923 г. в Баварии, тактику использования проблемы автономии земель в качестве рычага для революционного обострения противоречий существующей системы, Гитлер раскрыл также в нескольких статьях в журнале «Иллюстрированный наблюдатель». 10 ноября 1928 г. он писал, что дело не в том, чтобы «создать к Баварии особый подход», а в том, чтобы превратить отдельные федеральные земли в «очаги национальных влечений к свободе и стремления к возвышению»[1708].

Поскольку Гитлер сам знал, что борьба за автономию Баварии может быть использована в качестве рычага борьбы с государством, ему после захвата власти пришлось как можно быстрее перейти к уничтожению автономии земель, и при этом в первую очередь Баварии. Он с полным основанием опасался того, что его противники теперь могли бы попытаться использовать этот рычаг. И действительно, в 1933 г. противники Гитлера пытались связать борьбу за автономию Баварии с борьбой против новых властителей[1709]. Как известно, Гитлер ликвидировал автономию земель в ходе некоего революционного процесса. Однако этот процесс ликвидации территориальной автономии ни в коем случае нельзя рассматривать исключительно как результат необходимости силовой политики. Как мы видели, Гитлер уже в «Майн кампф» исходил из исторической тенденции к централизации, а себя он считал ее исполнителем.

Выступая с речью на имперском съезде НСДАП в 1933 г., Гитлер установил некую неразрывную связь между исторической ликвидацией раздробленности на малые государства в Германии и ликвидацией автономии земель в ходе нацистской революции: «Какой была бы Германия, если бы поколения до нас уже не положили конец вопиющей нелепости немецкой раздробленности, которая ни в одном месте не принесла немецкому народу пользу, а повсюду была выгодной только его врагам? <…> По этой причине национал-социалистское движение является не консерватором земель прошлого, а их ликвидатором на благо империи будущего. Поскольку само движение как партия не является ни северогерманским, ни южногерманским, ни баварским, ни прусским, а только немецким, в нем как беспочвенное рассеивается какое бы то ни было соперничество всех немецких земель и родов»[1710]. 20 февраля 1938 г. Гитлер заявил: «Национал-социалистская революция осталась бы половинчатой, если бы она не поставила интересы нации в целом выше интересов прежних земель и прежде всего их так называемых собственных суверенных корней. <…> Будущее Германской империи было обеспечено только с того момента, как рейх стал суверенным и исключительным представителем немецкой нации. Железный принцип, согласно которому одному народу по праву принадлежит один рейх, позволил вызволить Германию из паралича многочисленных привязок отдельных государств и впоследствии привести к развитию мощи, которая сегодня приносит существенно больше пользы немецким соотечественникам [фольксгеноссен] в отдельных землях, чем это было бы когда-либо возможно ранее. Во всех областях нашего национального бытия только сейчас удалось ставить те поистине грандиозные задачи, а прежде всего — обеспечить те материальные ресурсы, которые как предпосылка необходимы для осуществления великих созидательных планов. <…> Великолепные транспортные магистрали, гигантские промышленные сооружения, уникальные планировки городов и архитектурные сооружения, гигантские мосты сегодня находятся в стадии проектирования, перед скорым началом своего сооружения или частично уже завершены!»[1711]

Дарендорф назвал, в том числе, именно «ограничение и, в конечном итоге, ликвидацию прав земель» атакой на «одну из характерных традиций — и рассогласованностей — немецкой социальной структуры» и расценил ее как составную часть социальной революции, толчок к которой дал национал-социализм[1712]. Действительно, преодоление тесных региональных привязок и традиций является существенной чертой процесса модернизации. Но и это осуществлялось, как свидетельствуют, например, только что процитированные высказывания Гитлера, отнюдь не так подспудно, как предполагают сторонники тезиса о противоречии между намерением и последствием нацистской революции. Когда Гитлер заявил, что нацистская революция вызволила «Германию из паралича многочисленных привязок отдельных государств» и тем самым создала условия для «осуществления великих созидательных планов», например строительства «гигантских промышленных сооружений» и «великолепных транспортных магистралей», то это показывает, что уничтожение земель было для него отнюдь не просто неизбежным злом в процессе завоевания политической власти. Гитлер считал себя исполнителем процесса модернизации, в ходе которого через устранение региональных привязок и раздробленности высвобождались силы для развития современного индустриального общества.

С другой стороны, Гитлер уже в «Майн кампф» и в своих ранних статьях предостерегал от пагубных последствий необдуманной чрезмерной централизации рейха. В его застольных беседах проявилось, что Гитлер хотя и приветствовал историческую тенденцию к централизации как таковую, все же видел угрозу бюрократизации, вызванной чрезмерной централизацией. Учитывая тот факт, что юристы центральных ведомств Берлина часто желали зарегламентировать даже самые незначительные мелочи, такие как тип уличного освещения, Гитлер сказал 1/2 ноября 1941 г., что не приходится удивляться, «если страна преисполняется ненавистью к Берлину! Министерства должны руководить, но не обременять себя исполнением. Ведомственный аппарат превратился в чисто машинный механизм. Мы избавимся от этого, если решимся на самую широкую децентрализацию. Уже само расширение границ рейха вынуждает нас к этому. Не следует думать, что какое-то предписание, уместное в Старой империи или ее частях, будет иметь такое же значение для Киркенеса и Крыма. Не получится ничего из желания управлять этой огромной империей из Берлина старым привычным для нас способом». В том же разговоре Гитлер заявил: «Как высшее начальство в старом полицейском государстве, так и сегодня наши административные власти все еще видят в гражданине лишь верноподданного, который, будучи политически несамостоятельным, нуждается в том, чтобы ему постоянно указывали, что делать»[1713].

То, что Гитлер выступал за децентрализацию, не противоречит тому факту, что он в принципе приветствовал процесс централизации, скорее это является выражением критики бюрократии, о чем свидетельствует контекст цитированных выше высказываний. В рамках поддерживаемой Гитлером централизации он выступал за расширение самостоятельной ответственности на местах и против понукания и притеснения со стороны центральных ведомств, регулирующих все. В этом отношении он, например, ни в коем случае не рассматривал Францию как идеальную модель современного государства, поскольку французский централизм привел к бюрократизации всей жизни. Французы, как сказал Гитлер 16 ноября 1941 г., были, пожалуй, наихудшим образцом для подражания: «Идеальное государство юристов и адвокатов! Система, которая мобилизует живые силы, где бы они ни находились, сможет справиться с кризисами, перед которыми государство юристов потерпит неудачу. По этой теме следует начать крупную административную реформу!»[1714]

В ходе застольной беседы 3 мая 1942 г. Гитлер подверг критике «берлинскую министерскую бюрократию». По его словам, она «задачи центральной власти, которая должна лишь указывать направление и принимать меры там, где происходит урон, путает с унитаризмом, который полностью умерщвляет обыденную жизнь». В этом кроется особенно большая опасность, учитывая, что за последние 20 лет министерская бюрократия формировалась почти исключительно из самой себя. Поэтому нужно стараться, чтобы по всей стране привлекалось как можно больше дельных управленцев и чтобы они внедрялись в министерскую бюрократию. Но таких людей, которые могут пригодиться и на практике, можно подготовить, только если предоставить им возможность продемонстрировать свои умения в собственных административных организациях. Гитлер придерживался мнения, что «чем более децентрализованным будет управление рейхом, тем легче будет центральным инстанциям находить дельных людей, которые действительно будут знать, где им следует давать указания администрациям на местах, а где им самим нужно принимать меры»[1715].

То, что Гитлер выступал за усиление самостоятельности и личной инициативы, также следует рассматривать в контексте проблемы рекрутирования элиты на этапе системы: только если, например, гауляйтерам предоставлялась бы самостоятельность и с ними не возились бы во всем, только тогда могли бы проявить себя действительно способные люди. Так, 24 июня 1942 г. Гитлер заявил, что из опыта, полученного им в деле организации партии в период борьбы, сегодня он делает выводы в деле организации рейха: «Когда он в свое время сделал из гауляйтеров, так сказать, гау-королей, которые получали сверху только совсем уж очень важные указания, то сегодня он дает отдельным рейхсштатгальтерам [имперским наместникам] широкие привилегии — даже несмотря на то, что он сталкивается при этом с возражениями со стороны имперского министерства внутренних дел. Только если предоставлять гауляйтерам и рейхсштатгальтерам достаточные возможности для собственных действий, тогда и познакомишься с талантами. В противном случае ширится просто тупая бюрократия. Потому что, только возложив на региональный фюрерский корпус ответственность, можно получить людей, готовых брать на себя ответственность, и создать тем самым достаточный запас способных руководителей для выполнения общих управленческих задач». В соответствии с большими привилегиями, которые он предоставил гауляйтерам и рейхсштатгальтерам, он в принципе требовал от них безусловной дисциплины по отношению к приказам высшего руководства. Однако при этом он исходил из «само собой разумеющейся предпосылки, что высшее руководство не намеревается вмешиваться своими приказаниями в так называемую мелкую черновую работу, поскольку местные условия для такой работы везде бывают разного рода». В этой связи, указывает Гитлер, он хотел бы особо подчеркнуть, что нет ничего более вредного в организации рейха, чем слишком жесткая регламентация самоуправления. Как отмечал Бисмарк еще в 1871 г., Франция также в то время сломалась из-за недостатка самоуправления, поскольку «ее небольшие департаменты не имели собственных возможностей управления и, следовательно, были без собственных инициатив, поэтому они во всем тупо ждали указаний из Парижа»[1716].

22 июля 1942 г. Гитлер в застольной беседе подверг критике то, что в Старой империи со временем все стало развиваться таким образом, что «слишком многое рассматривалось издалека, со стороны, и поэтому все до мелочей регламентировалось и предписывалось». На оккупированных восточных территориях ни в коем случае нельзя впадать в ошибку «всегдашнего регламентирования». Поэтому он хотел бы, чтобы в отношении оккупированных восточных территорий из Берлина давались бы только «крупные директивы». Решение текущих вопросов должно осуществляться на месте компетентным территориальным комиссаром[1717].

Мы уже цитировали в другом контексте высказывания Гитлера о частичной децентрализации энергетики. Этот замысел, как становится ясно из той же застольной беседы (26 июля 1942 г.), тоже основывался на скептицизме Гитлера в отношении чрезмерной централизации и чрезмерного регламентирования: по словам Гитлера, если бы какая-либо область работы оказалась во всех мелочах под диктовкой берлинских чиновников, то ни в одном гау не выросли бы дельные, самостоятельно мыслящие и работящих люди. «Только на местах, в отдельных гау постоянно вырастают новые таланты, с которыми нужно обращаться бережно, то есть, по возможности, давать им работать самостоятельно, чтобы они могли накапливать знания для решения дальнейших задач в масштабах рейха. Если бы какая-либо область работы оказалась бы исключительно под диктовкой Берлина, то в соответствующей местной администрации не вылуплялись бы более таланты, тогда все стало бы жертвой тупой министерской бюрократии, и рейх зависел бы от сил, которые, может быть, проявились бы в сфере министерств»[1718].

Неприятие Гитлером слишком жесткой регламентации и придирок к нижестоящим инстанциям со стороны центрального аппарата часто находило выражение и в его собственном поведении, которое у него истолковывали как «нерешительность при принятии решений». Вагенер пишет, что «на самом деле Гитлер никогда не отдавал приказаний. Ему не хотелось, как говорится, принимать решения. Он избегал этого, даже воздерживался от того, чтобы сказать: я хочу, чтобы было так-то и так-то. Вместо этого он излагал свои, обычно более философские и общие взгляды соответствующему сотруднику или в определенном кругу и объяснял, что это нужно понимать так-то и так-то, рассматривать с такой-то и такой-то точки зрения, принимать решения в соответствии с такими-то и такими-то принципами и при этом обращать внимание на то-то и то-то. И тогда задачей каждого было в своей области отдать со своей стороны такие распоряжения и действовать таким образом, чтобы общее направление, намеченное Гитлером, великая цель, которая со временем выкристаллизовалась из этих бесед, была предметом устремлений и со временем была достигнута»[1719]. Таким образом, манера Гитлера заключалась в том, чтобы в основном давать только направляющие линии, но не принимать самому решений по деталям какого-либо вопроса. Он просто излагал принципы, которые надлежало учесть при принятии решения, которое в конечном итоге должно было приниматься на более низком уровне самостоятельно. Такой образ действий Гитлера был истолкован как выражение и форма проявления глубоко укоренившейся в его личности робости при принятии решений[1720].

Мы уже показали в разделе II, что некоторые из часто приводимых примеров неумения Гитлера принимать решения, например его поведение 8/9 ноября 1923 г. или в недели и месяцы, предшествовавшие 30 июня 1934 г., следует объяснять не как выражение «робости при принятии решений», в дальнейшем невыводимого, а как результат актуализации его амбивалентного отношения к власти. Другие примеры, которые привлекаются в качестве выражения неумения Гитлера принимать решения, например описанная Хайнцем Линге манера Гитлера читать длинные и пространные «лекции» и не только убеждать всех, но и знакомить с множеством аргументов, вместо того чтобы просто отдавать точные приказы, следует расценивать в меньшей степени как выражение робости Гитлера при принятии решений, а скорее как форму проявления его скептицизма в отношении чрезмерной регламентации и мелочной опеки нижестоящих инстанций. Мазер также признает, что, хотя обычно нельзя было рассчитывать на получение от Гитлера конкретных и детальных указаний, тем не менее в тех случаях, если ему из своего личного опыта были известны детали тех задач, которые требовалось решать, Гитлер был вполне готов дать недвусмысленные и точные указания[1721]. Такой образ действий проистекал из его взгляда на то, что детали какого-либо дела, как правило, должны решаться не центром, а «на месте» самостоятельно. Мы видели, что, хотя сам Гитлер вполне приветствовал историческую тенденцию к централизации, все же часто предостерегал от последствиий чрезмерной централизации, выражающейся в мелочных указаниях и давлении на низшие инстанции. Это, по его словам, препятствует тому, чтобы действительно самостоятельные умы появлялись на более низком уровне.

Итак, мы видим, что на этом этапе стыкуются три элемента: попытка найти ответы на проблему рекрутирования элиты на стадии системы; отсюда вытекает его критика чрезмерной централизации, поскольку такая тенденция развития препятствует появлению действительно способных элементов на местах. Из этой установки можно, в свою очередь, вывести ту манеру Гитлера, которую часто называют «робостью при принятии решений», ведь Гитлер, как правило, отказывался самостоятельно принимать решения по деталям и формулировал только направляющие линии, в соответствии с которыми надлежало принимать то или иное решение.

Давайте теперь подведем итоги этой главы: Гитлер обстоятельно занимался проблемой федерализма и унитаризма, важной для любой конституции. Он придерживался точки зрения, что с развитием современной техники, особенно с развитием транспорта, тенденция к централизации становится неизбежной. Хотя устранение автономии земель в основном соответствовало потребностям силовой политики, поскольку он опасался, что пропагандируемую им концепцию, т. е. тактическое использование противоречий между рейхом и отдельными землями (прежде всего Баварии), его противники могли бы, сымитировав, использовать для дестабилизации системы, Гитлер между тем рассматривал себя также в качестве исполнителя исторической тенденции к централизации. С другой стороны, он предостерегал от негативных последствиий чрезмерной централизации, которая должна была бы привести к чрезмерной регламентации со стороны государственных ведомств Берлина и, как следствие, к удушению самостоятельной ответственности и инициативы на местах.

В конце этого раздела мы можем констатировать: мнение Йекеля о том, что в Третьем рейхе не была разработана новая конституция и это свидетельствует, на его взгляд, о принципиальном отсутствии у Гитлера интереса к вопросам внутренней и конституционной политики, не может быть поддержано. Гитлер, который выступал против «слишком раннего» выпуска конституции, поскольку опасался, что органическое развитие, происходящее в ходе революции, будет искусственно и произвольно пресечено на определенной стадии развития, тем не менее основательно занимался многочисленными вопросами внутренней политики, а также важными конституционно-политическими вопросами, включая, в частности, вопрос о преемстве.

Раздел VI в целом показал, что у Гитлера были вполне убедительные представления и цели, в том числе и в области внутренней политики. Конечно, любой, кто является демократом, будет категорически отклонять это. Однако это не меняет факта их внутренней логичности. Критика Гитлером «принципа большинства» и плюралистической демократии, его тезис о демократии как форме правления капитала, выступление за строгое разделение политики и экономики и установление примата политики, его противопоставление «всеобщего блага» и «политики интересов», его теория об «историческом меньшинстве» и его представления о фюрерском государстве неразрывно переплетены друг с другом и тесно связаны с его взглядами на социально-экономическую политику, а также с его базовыми социал-дар-винистскими взглядами. Наше исследование показало, что если попытаться «вдуматься во внутреннюю суть», в мир представлений Гитлера, то становятся более понятными многие взаимосвязи и формы поведения, которые иначе кажутся необъяснимыми (например, его «робость при принятии решений»).

VII. САМООЦЕНКА ГИТЛЕРА В ПОЛИТИЧЕСКОМ СПЕКТРЕ

1. «Левый» или «правый»?

Взгляды, воззрения, представления, идеи и теории Гитлера, с которыми мы ознакомились в предыдущих пяти разделах, часто вызывают удивление, поскольку их, пожалуй, скорее можно было бы ожидать у левого революционера, но не у политически крайне правого реакционера Гитлера. Напрашивается вопрос: а был ли Гитлер действительно «правым»? Себастьян Хаффнер указывал на то, что единственная оппозиция, которая действительно могла стать опасной для Гитлера, исходила справа: «Если смотреть с ее точки зрения, то Гитлер находился на левом фланге. Это дает повод задуматься. Гитлера отнюдь не так легко отнести к крайне правым в политическом спектре, как это привыкли делать многие люди»[1722].

И действительно, единственная эффективная оппозиция Гитлеру, представленная консервативными и частично также монархическими силами, такими как Бек, Гальдер, Остер, Вицлебен, Гёрделер, Попиц, Йорк, Хассель и др., находилась на позициях правее Гитлера. Дарендорф указал на дилемму немецкого сопротивления Гитлеру, которое хотя и заслуживает высокой моральной оценки, однако же не ознаменовало собой шага на пути немецкого общества к конституции свободы: «Да даже еще хуже, ведь именно Гитлер был тем, кто повлек за собой ту трансформацию немецкого общества, которая, собственно, и создает возможность появления конституции свободы, в то время как оппозиция его режиму выступала от имени общества, которое могло обеспечить базис только для авторитарного правления». 20 июля 1944 г. и преследования, вызванные неудачей этого заговора, означали, по словам Дарендорфа, «конец политической элиты»[1723].

Как показал Ганс Моммзен, немецкая оппозиция Гитлеру, состоявшая по своей социальной принадлежности почти исключительно из представителей верхних слоев общества, и, опять же, в особенности из аристократии, ставила на одну доску нацизм и большевизм. «То, что у нас выставляет себя в грязно-коричневом бульоне, это же самое предстает перед нами в Москве в образе азиатской суровости и жестокости», — заявил, например, Тротт[1724]. Хассель опасался, что «социализм в гитлеровской форме» на пути «внутренней большевизации» неминуемо нацелен на уничтожение высших слоев общества[1725]. А в памятной записке, написанной в конце 1939 г. капитаном 3-го ранга Лидихом, которая проливает свет на взгляды Остера в абвере, а также на политическое мышление Бека и Гальдера, говорится: «Революционная динамика разложения всех исторических связей и всех культурных привязок, которые когда-то составляли достоинство и славу Европы, является единственным и полнейшим секретом его [Гитлера] искусства управления государством»[1726].

Уже с самого начала своей политической деятельности Гитлеру приходилось разбираться с обвинениями со стороны представителей правых сил в том, что он «большевик» или коммунист, а также защищаться от выдвигаемых левыми обвинений в том, что он «реакционер» или лакей монополистического капитала. В конце программной речи, произнесенной Гитлером 13 августа 1920 г., он отверг обвинение в том, что он якобы коммунист. С одной стороны, по словам Гитлера, заявляется следующее: «Если вы отстаиваете то, что у вас записано в программе, то вы коммунист»; а с другой стороны, его разоблачают как «отъявленного реакционера» и «полностью зараженного милитаризмом ретрограда»[1727]. 17 февраля 1922 г. Гитлер заявил: «Выступай мы хоть тысячу раз против методов правления Вильгельма II, у марксистов, благодаря их лживой прессе, мы считаемся реакционными монархистами; хоть мы и вели борьбу с большевизмом (и мы единственные, кто действительно поборол его), для „националов“ мы остаемся большевиками. Вот так и тянется с правого фланга до левого фланга одна большая ложь»[1728]. В интервью «Рейнско-Вестфальской газете» Гитлер сказал 16 августа 1932 г.: «Определенные правые круги называют нас большевиками, а большевики, в свою очередь, утверждают, что мы реакционеры, бароны, крупные капиталисты, прислужники предпринимателей и Бог знает что еще. Марксистские враги внутри Германии после многолетнего обмана немецкого народа знают, что национал-социалистское движение действительно честно встанет на сторону немецких людей труда. Буржуазные реакционеры знают, что мы вместо их политики слабости будем проводить политику национальной силы. И те и другие предчувствуют, что период классовой борьбы и боев за сословные интересы подходит к концу и что на идейной платформе национал-социализма немецкий народ вновь обретает свое единство»[1729]. В другом контексте мы уже цитировали высказывание Гитлера из «Монологов»: «В глазах саксонской экономики мы тоже были коммунистами; ведь тот, кто выступает за социальное равенство масс, тот выступает за большевистскую политику!»[1730]

Разумеется, абсурдно характеризовать Гитлера как марксиста или коммуниста, даже если это все еще делается сегодня консервативными силами — но уже не с целью диффамации национал-социализма, а с намерением дискредитации левого социализма или социал-демократии. Так, Ф. Й. Штраус в интервью 29 сентября 1979 г. утверждал: «Гитлер, как и Геббельс, в глубине души были марксистами»[1731]. Эта классификация в равной степени остается далеко в стороне от политического самопонимания Гитлера, как и стереотипно повторяемый советской марксистской историографией тезис о Гитлере как реакционном агенте монополистического капитала.

Тем не менее до сих пор считается почти само собой разумеющимся относить Гитлера к правым политическим силам. Однако эта классификация противоречит по крайней мере самопониманию Гитлера и его самовыражению. Гитлер никогда не называл себя правым политиком, а всегда в равной степени критиковал как левые, так и правые политические течения и партии. Типичными для его выступлений являются, например, следующие высказывания. В отчете о речи Гитлера 26 октября 1920 г. говорилось: «Гитлер обратился сейчас к правым и к левым. Националам правого толка не хватает социальной мысли, социалам левого толка — национальных помыслов. К правым партиям он обращает призыв: если вы хотите отвечать национальному духу, то снизойдите до своего народа и покончите со всем этим сословным высокомерием! Обращаясь к левым, он их призывает: вы, заявившие о своей солидарности со всем миром, проявите сначала солидарность со своими собственными соотечественниками [фольксгеноссен], будьте прежде всего немцами! Так ли выглядят герои, которые хотят разгромить мир и которые пресмыкаются перед заграницей в страхе, что там могут на что-то посмотреть неодобрительно? Вы, если вы настоящие революционеры, так переходите к нам и сражайтесь вместе с нами за весь наш народ! Ваше место не там, где вы — сводники для международного капитала, а с нами, с вашим народом!»[1732] 19 ноября 1920 г. Гитлер заявил, что «его партия не борется с правыми или левыми, а извлекает с обеих сторон то, что является ценным»[1733].

В тезисах к речи, произнесенной 20 июля 1921 г., он сделал запись:

«Правые — Спекулянты, нажившиеся на военных поставках.

Левые — разрушители государства.

И тем и другим все равно, в каком государстве они живут»[1734].

В письме, написанном 6 сентября 1921 г. председателю местной организации нацистской партии в Ганновере, Гитлер заявил, что партия будет формироваться не путем объединения с другими немецконародными группами, а путем привлечения крайне левых и крайне правых сил: «В том все-та-ки нет никакой ценности, чтобы связываться с такими слабыми элементами. Что нам нужно, так это привлечь энергичные массы, желательно из крайнего левого и крайнего правого крыла»[1735]. Только действительно крайние силы, идеалистов как с крайне правой, так и с крайне левой стороны, Гитлер считал подходящими для того, чтобы выступить в роли базиса нового движения. «В рядах нас, национал-социалистов, — заявил Гитлер 28 сентября 1922 г., — должны объединиться лишенные наследства [в значении «борцы против несправедливости»] с правого и левого флангов»[1736]. А 26 февраля 1923 г. он заявил: «Наше движение должно состоять из обеих крайностей, левой и правой. Здесь спартаковец, а здесь офицер. Обе группы являются идеалистами»[1737]. «Наша задача будет состоять в том, чтобы вернуть нашему народу национальное ощущение и объединить его с социальным счастьем, поскольку национальным по духу должен быть у нас только тот, кто осознает высшие социальные обязанности, и наоборот, мы сможем обращаться как к социальному [элементу] только к тому, кто является национальным в самом истинном смысле этого слова. По этой причине в наше движение вливаются две крайности: коммунисты слева и студенты, офицеры справа. Оба этих крыла были наиболее активными элементами, и было в величайшей степени преступно, что они когда-то стояли друг против друг в уличных столкновениях. Коммунисты, будучи идеалистами социализма, в результате продолжавшегося много лет подстрекательства видели в реакционном офицере своего смертельного врага. В то же время, с другой стороны, офицеры выступали против спартаковцев, потому что они должны были видеть в пролетарии, соблазненном евреем, смертельного врага своего отечества. Нам уже удалось объединить эти два сословия в нашей партии, в наших штурмовых отрядах»[1738].

Целью Гитлера было, таким образом, создание движения, которое устранило бы противоречие между левыми и правыми и объединило бы наиболее активные, самые боевитые элементы из крайне правых и крайне левых флангов. На собрании 24 апреля 1923 г. Гитлер дал определение своего места в политическом спектре: «Так что сегодня наше движение направлено против двух крайностей, будучи самой резкой крайностью»[1739]. В «Майн кампф» он писал, что новое движение должно апеллировать к «недовольным», прежде всего к «уставшим от выборов» и «многим, склоняющимся к самой фанатичной левой крайности. И именно к ним молодое движение должно было бы обращаться в первую очередь. Оно не должно формировать организацию довольных, сытых, а должно объединять измученных страданиями и беспокойных по духу, несчастных и недовольных, и прежде всего оно не должно барахтаться на поверхности тела народа, а корениться в его основе». Молодое движение черпает «материал для своих последователей не из лагеря равнодушных… а по большей части из представителей очень крайних мировоззрений»[1740].

Намерение Гитлера объединить прежде всего крайние силы как с левого, так и с правого фланга в своем движении, направленном «экстремально против обеих крайностей», можно понять только в контексте его теории образования элиты на этапе становления движения. Причина в том, что люди, которые следуют радикальным лозунгам и вступают в экстремистские партии, безразлично в правые или в левые, демонстрируют этим, что они не оппортунисты и карьеристы, которые хотят вписаться в систему, а отважные и неустрашимые борцы, готовые также пойти на жертвы ради своих политических взглядов. Но тем самым они подкрепляют доказательствами, что принадлежат к «историческому меньшинству».

Однако сам Гитлер не причислял себя ни к левым, ни к правым. «Политическая работа наших двух групп, левой или правой, не имеет значения для немецкого народа как совокупности до тех пор, пока эта работа состоит только из работы групп и пока она не становится работой по выходу за пределы этих групп»[1741]. То есть его целью было преодоление традиционного антагонизма между левыми и правыми силами, и по этой причине он в своих выступлениях нередко в равной степени выступал как против буржуазных правых, так и против марксистских левых сил[1742]. В конце апреля 1929 г. он заявил: «Смысл, проистекающий из этой идеи [национал-социализма], должен раствориться в крике о народной свободе, который, раздаваясь, перекрывает и правых, и левых»[1743]. В речи, произнесенной по случаю десятой годовщины обнародования программы НСДАП «25 пунктов», Гитлер коснулся прошлого: «Можно было видеть, как они осторожно, ощупью сближались друг с другом, бойцы с баррикады правой и левой, как они постепенно узнавали и проникались уважением друг к другу: вот парень — он тоже стоящий, у него тоже есть идеал, он человек, который готов умереть за идеал, и это хорошо, с ним можно найти общий язык. Вот возникли национал-социалисты. Уже в самом их названии соединены два крайних понятия: национальное и социалистическое, которые объединены в одно понятие. Из того, что больше всего разрывало наш народ, внезапно стало то, что скрепляет, что сильнее всего сплотило и неразрывно связало»[1744].

В феврале 1931 г. Гитлер в беседе с Вагенером сказал, он опасается, что разразится гражданская война между левыми и правыми: «Из-за этого для Германии вырисовываются две опасности: во-первых, опасность реакционной правой диктатуры и, во-вторых, опасность возмущения левых сил, находящихся под коммунистическим руководством. И то и другое означает гражданскую войну! В момент правого переворота рабочие ответили бы всеобщей забастовкой, социал-демократия и коммунисты — восстанием и сопротивлением. Правда, полиция и рейхсвер со временем могли бы одержать верх. Но кровопролитие было бы ужасное, и при этом оно даже не закончилось бы стабильным порядком. Мы сами в этой битве оказались бы разорваны на социалистов и националистов. А именно потому, что, во-первых, настоящий национал-социализм все еще большинству непонятен, и, кроме того, он еще не мог принять решения, идти ли маршем с реакционными силами против немецкого рабочего класса, либо выступить вместе с коммунистами против придерживающейся национальных помыслов немецкой буржуазии. Так что мы тоже погибли бы в этом водовороте»[1745].

Оглядываясь в прошлое в своей памятной речи в годовщину обнародования партийной программы 24 февраля1941 г., Гитлер еще раз подчеркнул характер НСДАП, которая с самого начала «не прибивалась ни к правой, ни к левой стороне»[1746]. Когда он 30 ноября 1941 г. в своих «Монологах» предался воспоминаниям о периоде борьбы, он сказал: «Моя тогдашняя партия ведь на девяносто процентов состояла из людей левых взглядов. Мне могли быть нужными только такие люди, которые участвовали в драках»[1747]. В речи, произнесенной в годовщину нацистского захвата власти, 30 января 1942 г., Гитлер заявил, что ему пришлось «выступить против обеих сторон», против левых и против правых[1748].

Гитлер не относил себя ни к левому, ни к правому флангу, а хотел преодолеть эти две крайности, но не в «центре», а с помощью новой крайности, в которой обе крайности будут выведены из действия: «Определения этих двух понятий, — заявил Гитлер 26 мая 1944 г., — в то время были диаметрально противоположны друг другу. Одна группа в то время находилась на правой стороне баррикады, а другая — на левой, а я вклинился в середину между этими двумя бойцами, то есть взошел на саму баррикаду, и, естественно, поэтому по мне был открыт огонь обеими сторонами; я попытался выработать новое понятие под лозунгом, что, в сущности, национализм и социализм — это одно и то же при одном условии, а именно что в средоточие всего, к чему надо стремиться, ставится народ. <…> В то время у меня были тяжелые бои как с левыми, так и с правыми»[1749].

Мы знаем, однако, что Гитлер не действовал никоим образом в одинаковой степени против левых и правых. Правда, в отдельных случаях в концентрационные лагеря отправлялись и убежденные монархисты, а 30 июня 1934 г. представители консервативно-буржуазных сил, такие как сотрудники Папена Бозе и Юнг, были расстреляны, как и лидеры штурмовых отрядов. Однако в целом нельзя отрицать, что наибольшие жертвы понесли коммунисты и социал-демократы. В то время как их пытали и убивали в концентрационных лагерях, буржуазные правые и капиталистические силы зарабатывали хорошие деньги и в Третьем рейхе. Однако это не имеет ничего общего с предпочтением Гитлера по отношению к правым. Наоборот. Правые и буржуазные силы он считал трусливыми, слабыми, не обладающими энергией, неспособными ни к какому сопротивлению[1750], в то же время в отношении левых он предполагал, что они представляют собой неустрашимых, смелых, решительных людей, а потому, следовательно, опасные силы. При этом, как мы еще увидим, они были ему более симпатичны, чем буржуазно-консервативные элементы, которых он презирал и, в сущности, уже не воспринимал всерьез как противников. Однако это была ошибочная идеологическая оценка, и за нее пришлось поплатиться, поскольку не коммунисты стали для него опасными: многих он убедил, они стали истинными сторонниками национал-социализма, другие оказывали сопротивление, несомненно заслуживающее восхищение, но тем не менее все же слабое. Реальная опасность для Гитлера исходила от других сил: от буржуазно-консервативных деятелей, таких как Гёрделер, от политических сил, которые можно охарактеризовать только как крайне реакционные, таких как Хассель и Попиц, и монархистов, таких как Остер и Канарис[1751]. По крайней мере с 1938 г. они систематически занимались конспиративной деятельностью и сопротивлением, причем это ни в коем случае не было заранее обречено на провал.

Только к концу своей жизни, находясь под воздействием полного и бесповоротного краха Третьего рейха, Гитлер осознал, что с его позиции было неверно предпринимать действия односторонне против левых сил, щадя при этом правых. 24 февраля 1945 г. на совещании рейхс- и гауляйтеров он сказал, как передал нам в своих воспоминаниях его адъютант фон Белов: «Мы ликвидировали левых классовых борцов, но, к сожалению, при этом мы забыли нанести удар и по правым. Это наш великий грех упущения»[1752]. Перед лицом крушения Гитлер пытался найти объяснение своего поражения, признавая при этом, что союз с буржуазными и правыми силами, без которых он, однако, не пришел бы к власти, в долгосрочной перспективе был несовместим с задуманной им радикальной революционной политикой. Однако он не только просто «забыл» нанести «удар по правым силам», но и, исходя из своих идеологических посылок, просто не считал необходимым — по крайней мере, до 20 июля 1944 г. — направлять действия против противников с правого фланга, которых он презирал как слабых, лишенных энергии и трусливых. Учитывая военные планы, которые реализовывал Гитлер, решительные действия против этих противников правого толка (а ведь они играли решающую роль в экономике, армии и бюрократическом аппарате) были бы маловероятны, тем более что тем самым он спровоцировал бы опасную с точки зрения внутренней политики «войну на два фронта».

Подведем итог рассмотренного материала: Гитлер — в соответствии со своим самопониманием — не отождествлял себя ни с левыми, ни с правыми силами, он скорее стремился к некоему синтезу, к преодолению обеих крайностей[1753]. Чтобы приблизиться к пониманию политической самооценки Гитлера, нам представляется важным проследить его попытку произвести синтез национализма и социализма, поскольку именно в этом виделся национал-социализм.

2. Национал-социализм как синтез национализма и социализма

XIX век породил две великие идеи: национализм и социализм. Если придерживаться марксистской традиции социализма, то с этой стороны некое «бракосочетание» обеих идей поначалу было исключено, поскольку, как пишут Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии», «рабочие не имеют отечества»[1754]. Тем не менее уже на рубеже веков были попытки — или, скорее, размышления, — как же можно было бы скомпоновать обе идеи в некоем едином синтезе. Так, либерал Фридрих Науман разработал идею «национал-социального» движения, которое должно было привлечь рабочих к идее сильного национального государства. Что касается национал-социализма, то его притязания на то, чтобы сформировать синтез национализма и социализма, часто не воспринимались всерьез и оспаривались[1755].

Для самого Гитлера противоречивые понятия «национализм» и «социализм» были тождественны на более высоком уровне: «Любая истинно национальная мысль в конечном итоге является социальной, а это значит: тот, кто готов защищать свой народ столь всецело, что он поистине не знает более высокого идеала, чем только благоденствие этого своего народа, тот, кто нашей великой песнью „Германия, Германия превыше всего“ проникся столь сильно, что ничто в этом мире не стоит для него выше, чем эта Германия, народ и страна, страна и народ, — вот тот и является социалистом»[1756]. Национальная мысль, как сказал Гитлер в речи 29 января 1923 г., «для нас, немцев, тождественна мысли социалистической. Чем более фанатично национальными, патриотическими будут наши помыслы, тем ближе мы должны принимать к сердцу благоденствие единого немецкого народа, то есть тем более фанатично социалистическими будут наши помыслы»[1757]. Первостепенное значение для Гитлера имеет понятие «народ». Решительные выступления за интересы народа внутри страны, в соответствии с принципом «общая польза выше личной выгоды», является для Гитлера «социализмом», решительное представление интересов народа во внешний мир означает национализм[1758].

Как мы видели при описании отношения Гитлера к буржуазии, он резко отверг буржуазный национализм, поскольку он отождествлял эгоистические классовые интересы и интересы получения прибыли с делами национальными. Но в связи с этим буржуазное понятие национализма оказалось несовместимым с понятием социализма. «В чем смысл этого понятия? Что такое национализм? <…> Если я хочу отвечать национальному духу, это значит, что я хочу служить этому народу, а если я хочу служить народу, это может означать только то, что и я хочу помочь этому народу выжить, чтобы он мог поддерживать свое существование, зарабатывать на хлеб насущный, и что он способен развиваться, физически и духовно. Но если я хочу быть националистом в этом смысле, то я должен понимать, что будущее нашего немецкого народа будет протекать благоприятно для нас, только если мы введем в это будущее такой народ, который будет здоровым». Точно так же, как Гитлер обвинял правые буржуазные партии в том, что они исказили сам смысл понятия национализма и превратили его в свою противоположность, точно так же он предъявлял марксизму обвинение в искажении понятия социализма. Цель социализма, по его словам, состоит в том, чтобы «улучшить судьбу этих масс, поднять, дать им хлеб и поднять [их] в культурном отношении. Цель социализма должна также состоять и в том, чтобы от него народ оздоровлялся, чтобы народ возвышался благодаря этому социализму. Но если уж я осознаю, что социализм не должен быть неким партийным лозунгом, а быть учением для возвышения беднейших, низших слоев народа, улучшения их жизненного положения, то я должен понимать, что это я достигну только в том случае, когда вся немецкая народная общность будет готова к этому, когда весь народ встанет на службу этому движению». «Переиначивание этих двух понятий, социализма и национализма» означает «на самом деле их сближение. Потому что тогда и наступит, что социализм станет национализмом, национализм станет социализмом. Оба они одно и то же, социализм и национализм. Они величайшие борцы за собственный народ, величайшие борцы в боях за существование на земле, и, таким образом, они более не исторгают боевые кличи друг против друга, а теперь у них единый боевой клич, который формирует жизнь в соответствии с этим лозунгом. Мы не хотим знать сословной гордыни, так же как и классовой гордости. Мы знаем только одну гордость — быть слугами народа»[1759].

«Национал-социализм» Гитлер охарактеризовал также следующим образом: «Социализм может быть только в рамках моего народа», потому что «есть только приблизительно такие же в теле народа в более крупных расовых сообществах, но не сверх того»[1760]. Таким образом, социализм Гитлера, как мы уже подчеркивали в начале главы, касаясь «равных шансов», претендовал исключительно на национальную значимость.

Стремление Гитлера сформировать синтез национализма и социализма имело прежде всего социальную подоплеку. Гитлер считал, что ни один из двух борющихся классов — буржуазии и пролетариата — не был достаточно силен, чтобы одолеть другой, т. е. между двумя классами существовало относительное равновесие. И этот факт приведет в конечном итоге к гибели всей нации. Но если ни один класс не является достаточно сильным, чтобы победить другой, то и классовая борьба на этой основе перестает иметь смысл, тогда противоречие следует сохранить в некоем элементе более высокого уровня, и пусть возникнет новая идея, новая сила, которая могла бы сформировать общую платформу для обеих борющихся сторон.

Здесь обнаруживается примечательная точка соприкосновения между марксистской интерпретацией фашизма, основанной на традициях так называемой «теории бонапартизма», и самопониманием Гитлера, его восприятием самого себя. Дело в том, что теория бонапартизма, которую представляют Август Тальгеймер[1761] и Эберхард Йекель[1762], исходит из того, что единовластные правители приходят «к власти в патовых ситуациях», в которых «одна часть… общества… перестала обладать силой, а другая часть еще недостаточно сильна, чтобы господствовать в государстве»[1763]. По словам Тальгеймера, фашизм как форма «бонапартизма» возникает тогда, «когда все классы изнуренные и обессиленные распростерлись на земле»[1764], т. е. в ситуации, когда ни один класс больше не может победить другой.

Гитлер, как он заявил 8 ноября 1930 г., исходил из того, что «обе стороны уже утратили силы, чтобы побороть друг друга. Из двух враждующих сегодня лагерей ни один больше не в состоянии полностью морально одолеть другой. Если в Германии ни одна из сторон больше не в состоянии духовно превзойти другого, то есть только две возможности». Либо, как считал Гитлер, Германия погибнет, либо необходимо снова сплотить нацию на «третьей платформе». «Два прежних понятия закостенели. Есть только одна возможность создать третье понятие и на этой третьей платформе вновь собрать воедино немецкий народ». Если понятия национализма и социализма, под знаменами которых буржуазия и пролетариат вступают в классовую борьбу, действительно несовместимы, то тогда, как полагал Гитлер, единству немецкой нации придет конец. Но поскольку социализм представляет собой не что иное, как «представление интересов всей совокупности, находящихся выше интересов отдельного человека», в то время как национализм означает не что иное, как «высшую самоотдачу на благо своего народа»[1765], оба понятия в конечном итоге оказываются тождественными.

В своей речи 13 ноября 1930 г. Гитлер задал вопрос, обладают ли эти два мировоззрения вообще «силой, способной одолеть противника». Сегодня мы видим, говорится в ответе Гитлера, что «в конце этой внутренней войны между национализмом, буржуазией и марксизмом у обоих направлений не оказалось убеждающей силы, чтобы преодолеть другую сторону». Даже спустя 12 лет после Ноябрьской революции приходится констатировать, что «в действительности оба лагеря противостоят друг другу, находясь в полной боевой готовности». Два мира — буржуазия и пролетариат — «противостоят друг другу измученными, затвердевшими в себе и выбившимися из сил». Поэтому-то только «третья мысль» может создать новую платформу, которая обеспечит возможность дальнейшего существования немецкой нации. Эту новую платформу Гитлер видел в синтезе национальной и социальной мысли: «Если на понятие социализма нагрузить все догмы, которые привнесли в это понятие социал-демократия и Коммунистическая партия, и если на понятие национализма нагрузить все догмы, которые привнесли в это понятие буржуазные партии, то эти понятия и на самом деле будут абсолютно разъединяющими. Но в этом нет необходимости, и это не заключается в понятиях как таковых. Мне вовсе не нужно связывать понятие социализма с какими-то взглядами, привнесенными в него Социал-демократической партией, и мне не нужно отождествлять понятие национализма со взглядами прежних буржуазных партий. Наоборот, эти понятия нужно по возможности очистить от посторонних примесей». Однако в таком случае получится следующее: социализм ведь означает не что иное, как вот что: «польза для всей совокупности важнее пользы для отдельного человека». Во всей экономической жизни необходимо покончить с представлением о том, что польза для отдельного индивидуума якобы представляется существенной и что на пользе отдельного человека выстраивается польза для всей совокупности. Скорее, верно обратное. Но тем самым понятие социализма оказывается тождественным понятию национализма. Ибо национализм означает не что иное, как «самоотдачу отдельного человека во благо всей совокупности. Отдать свою жизнь за свой народ. Есть ли на свете что-нибудь более грандиозное, чем отказ от собственной выгоды, чем то, что я отдаю свою жизнь за свой народ?»[1766]

Давайте еще раз до этого места проследим линию аргументации Гитлера: у двух ведущих борьбу друг против друга классов, буржуазии и пролетариата, больше нет сил, чтобы побороть друг друга, одержать победу. Ни одна из крайних сил не может восстановить единство немецкого народа на своей основе, устранив другую крайность. Следовательно, необходимо найти новую платформу, «третью мысль», только на основе которой возможно дальнейшее существование немецкого народа, если он не будет изводить себя классовой борьбой, в которой ни одна из сторон в конечном итоге не сможет победить. Однако эта «новая мысль» должна объединить в себе, растворить прежние мировоззрения обоих борющихся классов, национализма и социализма. За счет того, что эти два понятия отрицаются в их прежней (марксистской и буржуазной) форме, они в то же время сохраняются в более высокой форме, а именно в национал-социализме. Он же исходит из тождественности понятий, которые противоречивы и противоположны. Подобно тому как социализм означает прежде всего подчинение экономических интересов отдельного индивидуума интересам всей совокупности, так и национализм в конечном счете есть не что иное, как готовность подчинить собственное «я» народу как единому целому[1767].

В речи, посвященной провозглашению программы партии, Гитлер 24 февраля 1941 г. снова заявил, что его идея слияния социализма и национализма в конечном итоге возникла из осознания того, что ни один класс не в состоянии победить другой. Буржуазный идеал, по словам Гитлера, был «в плане общественном ограниченным, марксистский же — в плане интернациональном неограниченным. Но, по существу, оба движения уже стали стерильными. В то время, когда я выступал здесь впервые, ни один здравомыслящий человек не мог и предположить, что здесь будет одержана явная победа. И ведь это было решающим. Чтобы нация не распалась окончательно, из этой борьбы, коль скоро она стала уже неизбежной, одна из сторон должна была выйти стопроцентным победителем. Но уже тогда это было исключено, потому что движения уже начали распадаться внутри самих себя и раскалываться»[1768]. Здесь, как и в других цитатах, проявляется параллель между собственным видением Гитлера и марксистским анализом фашизма, ориентирующимся на теорию бонапартизма. С социальной точки зрения национал-социализм был для Гитлера попыткой преодолеть патовую ситуацию в борьбе двух основных классов — буржуазии и пролетариата. В социально-политическом плане Гитлер рассматривал свою концепцию национал-социализма как третий путь между двумя крайностями — капитализмом и большевизмом[1769]. В том, что он выдвинул такого рода притязания, безусловно, заключалась, как подчеркивает Клаус Хильдебранд, существенная причина успеха Гитлера[1770].

3. Оценка Гитлером родственных и враждебных политических движений и систем

Мы увидели, что нет особого смысла классификационно помещать Гитлера в рамки традиционного спектра «левые силы — правые силы». Хотя его теория — в том виде, в каком мы ее ранее отобразили, — определенно демонстрирует больше «левых» черт, чем «правых», но вместе с тем уже расистская составляющая его мировоззрения запрещает причислять его к левым политическим силам. Чтобы по-настоящему адекватно уяснить политическое самопонимание Гитлера, т. е. его самооценку в политическом спектре, представляется целесообразным показать его позицию в отношении враждебных и схожих политических движений и систем. Особый интерес при этом представляет отношение Гитлера к левым силам (социал-демократии / коммунизму или сталинизму), с одной стороны, и к итальянскому фашизму, а также к реакционному режиму Франко в Испании — с другой. Это связано с тем, что, хотя обычно исходят из того, что социал-демократы и коммунисты, которых он преследовал наиболее жестоко, в политическом плане находились от него дальше всех, а итальянский фашизм или Испания Франко были, скорее всего, политически родственны с национал-социализмом, в действительности с этими вопросами дело обстоит, как мы это покажем, если и не прямо противоположно, то все же эту картину следует основательно дифференцировать.

а. Социал-демократия

Имеется множество высказываний Гитлера, в которых выражается восхищение Социал-демократической партией. «Социал-демократическая партия была, — заявил Гитлер 27 апреля 1923 г., — наиболее организованным движением не только в Германии, но и во всем мире. Она была и самой дисциплинированной партией в Европе»[1771].

В «Майн кампф» Гитлер утверждает, что он якобы первоначально очень положительно относился к социал-демократии. Хотя это утверждение невозможно подтвердить однозначно, действительно есть сообщения о том, что Гитлер еще в 1918 г., до подавления Советов, якобы тщетно пытался присоединиться как к Независимой социал-демократической партии Германии, т. е. к радикальному ответвлению от СДПГ, так и к коммунистам[1772]. Этим в том числе объясняется удивительно позитивная оценка НСДП, выраженная в многочисленных высказываниях Гитлера, и, более того, ее чрезмерная позитивная стилизация.

В своей книге Гитлер объясняет свою первоначальную симпатию к социал-демократам следующим образом: «То, что она [социал-демократия. — Р. Ц.] вела борьбу за всеобщее и тайное избирательное право, меня внутренне радовало. Ведь уже тогда мой разум подсказывал мне, что это должно было бы привести к ослаблению столь ненавистного мне режима Габсбургов. Так что мне такая деятельность социал-демократии не была несимпатичной. Что она в конечном счете, как моя тогдашняя бесхитростная душа имела достаточно глупости верить, хотела улучшить условия жизни рабочего — и это тоже, как мне казалось, говорило скорее в ее пользу, чем против нее». В отличие от этого с самого начала, по словам Гитлера, ему было несимпатично враждебное отношение социал-демократии к борьбе за сохранение германства в Австрии и «жалкое домогательство расположения славянских „товарищей“». Гитлер описывает еще, как, работая подсобным рабочим на строительной площадке, он столкнулся с первым негативным опытом, связанным с социал-демократией, а также с профсоюзами, этот опыт стал для него поводом, чтобы более пристально приглядеться к социал-демократии. При этом он проанализировал причины успеха социал-демократов, например методы пропаганды, и попытался извлечь из этого уроки для себя. Однако его отрицательная позиция по отношению к социал-демократии или к марксизму окончательно сформировалась только тогда, когда он начал видеть влияние евреев в этом движении: «Только знание еврейства и дает ключ к пониманию внутренних и, следовательно, истинных намерений социал-демократии. Тот, кто знает этот народ, у того с глаз спадает пелена ложных представлений о цели и смысле этой партии, и из чада и тумана социальных фраз, ухмыляясь, поднимается личина марксизма». В «Майн кампф» Гитлер коснулся темы социал-демократии также и в другом контексте. По его мнению, СДПГ превратилась из революционной боевой партии — уже только из-за слишком большого числа членов — во всего лишь партию реформ. Он, правда, вменил лидерам социал-демократии в вину, что у них целью якобы по-прежнему была революция, «но в конечном же счете осталось одно только намерение и некое тело, которое больше не годилось для осуществления того намерения. Имея партию в десять миллионов человек, революцию больше не совершишь. В таком движении видишь уже не экстремаль активности, а широкую массу центра, то есть вялость». В то время как социал-демократия именно таким образом «все больше и больше теряла характер брутальной революционной партии», от нее отделилась радикально-активистская часть: «Независимая партия и Союз Спартака были штурмовыми батальонами революционного марксизма»[1773]. В другом контексте мы уже цитировали часть выступления Гитлера перед членами Гамбургского национального клуба, где он изложил те же мысли, из которых он в итоге вывел необходимость создания небольшой, четко организованной и крайне радикальной кадровой партии[1774].

Гитлер стремился извлечь уроки из успеха социал-демократии, с одной стороны, и из ее вырождения просто в партию реформ, с другой стороны, но он всегда оставался почитателем старой Социал-демократической партии. Так, в своей речи 12 июня 1925 г. он заявил: «СДПГ возникла не за одно мгновение. Тот, кто захочет изучать ее, должен изучить процесс ее развития, то, как она возникала из небольших рабочих объединений, как она строилась чрезвычайно логично и целесообразно! Сейчас в ней работает 15 тысяч сотрудников. Уже сам инстинкт самосохранения этого чиновничьего аппарата является гарантией дальнейшего существования партии»[1775].

Разумеется, Гитлер, как правило, не выражал своего восхищения социал-демократией в своих публичных высказываниях. Но его непубличные высказывания показывают, что он относился к социал-демократии гораздо более позитивно, чем к буржуазным партиям. В беседе с Вагенером в июне 1930 г. он сказал: «Ну вот, теперь хочу поговорить о социал-демократах. Там среди них мы находим огромную массу храброго, целеустремленного, трудолюбивого немецкого народа разного происхождения и всех слоев. <…> В среде социал-демократии совместно уживаются наиболее безупречные в расовом отношении и лучшие немецкие люди. Только вот, к сожалению, под руководством неправильных фюреров. Но это не их вина!» Задача национал-социалистов, как считал Гитлер, состоит в том, чтобы освободить этих «направленных по ложному пути» от их неправильных фюреров и склонить их на свою сторону. Достаточно сравнить эту оценку СДПГ с оценкой Гитлером Немецкой народной партии, Экономической партии, домовладельцев и т. д.: «…суматоха как в муравейнике, в котором с раннего утра и до позднего вечера по хозяйственным маршрутам усердно и деловито снуют взад и вперед, иногда заговаривают друг с другом, а затем снова торопливо бегут дальше, таща за собой иногда тяжелые грузы, но по меньшей мере портфель, в котором помимо бутербродов и туалетной бумаги содержатся абсолютно неважные документы, кажущиеся, однако, данному человеку и в данный момент ценными облигациями для удовлетворения его смехотворной и совершенно несущественной в контексте обстановки в мире жажды наживы. Это смешение рас распространенной разновидности. Они безвредны, ничего не значат, политически немощны. Они просто влачат жалкое существование». Еще более негативно Гитлер относился к Демократической партии, которую он называл просто «вонючей язвой на нации». А с другой стороны, Гитлер крайне положительно оценивал социал-демократию[1776].

Вместе с тем и во время застольных бесед Гитлер также неоднократно положительно отзывался о социал-демократии, в основном хваля ее за ликвидацию монархии в ходе Ноябрьской революции[1777]. В записанной Кёппеном застольной беседе 18 сентября 1941 г. Гитлер сказал, что «наибольшая коррупция царила в партиях центра, политики которых все без исключения были взяточниками и продажными субъектами. Ведущих же социал-демократов (Брауна, Зеверинга, Лёбе) никоим образом нельзя было заподозрить в этом. Из-за этого почти никто из них не отправился в концлагерь. Даже у Брауна не было нужды бежать за границу. Фюрер считает, что эти бывшие социал-демократы сегодня уже давно стали убежденными сторонниками 3-го рейха. Зеверинг еще во время плебисцита по вопросу Саара, а теперь снова в связи с началом войны по собственной воле предложил фюреру публиковать призывы к рабочим — бывшим социал-демократам. Фюрер отклонил это по принципиальным соображениям»[1778]. В ходе застольной беседы 28/29 декабря 1941 г. Гитлер еще раз высказал похвалу в адрес социал-демократии за то, что она «устранила это отребье [т. е. монархию. — Р. Ц.]», и заявил, что он помогал каждому, кто не был «подлым врагом» («если так, то такого сразу в концлагерь»), помогал тем, например, что увеличил пенсии Носке и другим, когда тот вернулся из Италии: «Но я никогда не давал позволения на то, чтобы эти деятели выступали с каким-нибудь политическим заявлением в мою пользу, что, например, нередко предлагал сделать Зеверинг. Это выглядело бы так, как будто я его подкупил для себя! Одно мне известно, а именно что он сказал: „Достигнуто оказалось гораздо больше, чем мы когда-либо могли себе представить!“»[1779].

В ходе застольной беседы 1 февраля 1942 г. Гитлер заявил: «В отношении фигур из 1918 года я провожу разницу. Некоторые из них тогда попали в историю, как Понтий Пилат в Символ Веры [т. е. влипли в некрасивую историю]: у них никогда не было желания совершать революцию. Сюда относятся Носке, еще Эберт, Шейдеман, Зеверинг, в Баварии Ауэр. В ходе борьбы с этими людьми я не учитывал это и не признавал оправдания. Только после победы я смог сказать: я понимаю ваши аргументы. Но: настоящими подлецами были центристы, такие как, например, Шпиккер. Они работали на сплошном обмане. Еще тоже Брюнинг был бесхарактерным субъектом, Тревиранус — подлецом. Вот такой придерживающийся марксизма маленький пролетарий вырос в мире, который он совершенно не понимал; но нашлись эти свиньи: Гильфердинг, Каутский!» — «Тогдашней социал-демократии, — продолжил Гитлер в дальнейшем ходе беседы, — единственно не хватало руководителя. Она совершила самую большую промашку, какую только можно было сделать, социал-демократия стала, не желая этого, даже опережать ту тенденцию развития, которую уже нельзя было остановить»[1780]. Сам по себе Гитлер был вполне готов как признать положительные достижения социал-демократии, так и провести дифференциацию между ее разными представителями, однако — и это важно — он подчеркнул, что в период борьбы он не мог учитывать такую дифференциацию.

Еще одна положительная оценка социал-демократов, касающаяся на этот раз в первую очередь Шейдемана, обнаруживается в застольной беседе 27 января 1942 г. Гитлер говорил во время этой беседы о подписании Версальского договора, похвалил Шейдемана и подверг критике центристских политиков Вирта и Эрцбергера: «Были социал-демократы, которые хотели довести дело до крайности. Вирт и Эрцбергер, именно они это и сделали!»[1781]Подоплека этого высказывания такова: премьер-министр социал-демократ Шейдеман вместе со своим кабинетом, сформированным 13 февраля 1919 г., ушел в отставку 20 июня 1919 г., так как отверг условия мира согласно Версальскому договору. Вирт же, напротив, был одним из самых решительных сторонников политики взаимопонимания и компромиссов в Партии Центра. Эрцбергер (убит в 1921 г.) подписал Договор о перемирии и выступал в кабинете Шейдемана за принятие мирного договора. 24 августа 1942 г. Гитлер вернулся к этому вопросу и заявил: «Тому, что тогда [т. е. в момент подписания Версальского договора. — Р. Ц.] все получилось по-другому, мы обязаны, в сущности, в первую очередь только Партии Центра. Социал-демократы этого не хотели, этим и объясняется поспешное высказывание Шейдемана»[1782].

Эти высказывания Гитлера свидетельствуют о следующем: хотя в своей пропаганде он и называл все партии Веймарской коалиции огульно «ноябрьскими преступниками», пороча их, но в его глазах главными виновниками были все же лидеры Партии Центра, в то же время он, как мы видели это в главе 11.1, признавал за социал-демократией положительную заслугу в деле устранения монархии. «Преступлением» ноябрьских фигурантов для Гитлера была ведь, в сущности, не революция и не ликвидация монархии, а то, что «Германия была оставлена беззащитной», т. е. был подписан Версальский договор. Однако поскольку премьер-министр от Социал-демократической партии отказался подписывать Версальский договор, то — с точки зрения Гитлера — в отношении социал-демократов в принципе не остается обвиняющего их момента, а вот в отношении буржуазных политиков Партии Центра такой момент существует.

В контексте взглядов Гитлера, изложенных в этой работе, становится понятной его симпатия к социал-демократии. Выступления социал-демократов за равные возможности и отстаивание социальных интересов рабочего класса могли бы быть для него в столь же малой степени основанием для неприятия, как, к примеру, их взгляды на экономическую политику. То, что делало его противником социал-демократии, были те элементы марксизма, которые он постоянно самым резким образом критиковал в своих речах: выступления за парламентскую демократию, т. е. за столь презираемый Гитлером «принцип большинства», а также интернационализм и пацифизм. Однако, прежде чем мы рассмотрим принципиальную позицию Гитлера в отношении марксизма, следует отобразить его позицию в отношении коммунизма, поскольку социал-демократия и коммунизм были для него лишь умеренной и радикальной разновидностями марксизма.

б. Коммунизм

Отношение Гитлера к коммунизму характеризовалось своеобразной амбивалентностью. Он и восхищался коммунизмом, и страшился его по одной и той же причине. Если мы поймем мотивы его восхищения, т. е. проследим эти причины, исходя из собственных посылок мышления Гитлера, тогда станет понятной и другая сторона его позиции — страх перед коммунизмом.

Гитлер восхищался коммунистами, потому что они, в отличие от буржуазных сил, «фанатично» отстаивали свое мировоззрение. Он восхищался ими, потому что они обладали всеми теми качествами и способностями, которые он считал ключевыми чертами того «исторического меньшинства», которое было, на его взгляд, способно навязывать свою волю большинству. Будучи ревнителями радикальной идеологии, коммунисты доказали, что они относятся не к оппортунистам, а к смелым и отважным людям, готовым пойти на жертвы ради своих идеалов. Именно те черты коммунистического движения, которые с точки зрения буржуазного либерализма считаются особенно предосудительными, вызывали у Гитлера величайшее восхищение: решительная оппозиция буржуазному обществу, тоталитарный характер идеологии, абсолютная воля к власти и четко сформулированное целеполагание на то, чтобы не только «фанатично» бороться со всеми политическими противниками, а в конечном счете полностью выводить их из игры. Здесь следует отметить, что существенная слабость толкования Эрнста Нольте заключается в том, что не проводится дифференциации между все же очень разными мотивами, лежащими в основе буржуазного и национал-социалистского антикоммунизма. Поскольку антикоммунистические настроения широких частей буржуазии не в последнюю очередь обусловливались радикальным антилиберализмом коммунистов и их воинственным настроем против буржуазной системы, то, пожалуй, едва ли будет соответствовать действительности, что Гитлер, как пишет Нольте, «разделял все антикоммунистические эмоции послевоенного периода»[1783]. Конечно, как среди буржуазии, так и среди национал-социалистов антикоммунистические мотивы играли немаловажную роль — хотя они и не занимали центрального места в идеологии Гитлера, как утверждает Нольте[1784]. Но при этом нельзя не принимать во внимание существенные различия в обосновании и содержании антикоммунизма буржуазного и присущего Гитлеру антикоммунизма, тем более что Гитлер часто восхищался именно тем, что в значительной степени мотивировало буржуазный антикоммунизм.

Гитлер неоднократно приводил в качестве доказательства эффективности небольшую, радикальную и идеологически ориентированную элитную партию ВКП(б), которая, имея всего 470 тысяч членов, смогла править 138 миллионами человек. «Это отряд, который невозможно разодрать на клочки. В этом и заключается сила и мощь. Если бы у нас было 600 тысяч человек, которые все как один подчиняются этой одной цели, то мы были бы у власти», — заявил Гитлер в своей речи 12 июня 1925 г.[1785]. Гитлер восхищался прежде всего нетерпимым характером коммунизма, который стремился к воплощению радикального мировоззрения, не считаясь ни с чем и исходя из предпосылки: «Мы не знаем законов человечности, но знаем закон сохранения существования движения, идеи или осуществления этой идеи»[1786].

Как следует из мемуаров Отто Вагенера, который рассказывает об отношении Гитлера к различным политическим течениям и партиям Веймарской республики, он различал в Коммунистической партии три группы: «идеалистов», «отчаявшихся» и «расово деградировавших». Первые две группы могут «снова стать ценными», поскольку они «по сути, хороши по характеру, но стали жертвой либо своей идеологии, либо своей судьбы», в то время как последняя группа «непригодна… для созидательной борьбы»[1787]. В другой беседе с Гитлером, дату которой Вагенер не называет, последний заявил, что, хотя коммунисты и являются предателями отечества, они, в отличие от реакционеров и Демократической партии, по крайней мере честны, поэтому они будут также поддерживать (направленные на «равные возможности») выдвинутые национал-социализмом принципы воспитания и школьного образования[1788].

После захвата власти Гитлер открыто вербовал членов Коммунистической партии. Так, в своей речи 8 октября 1935 г. он заявил, что, если коммунист «возьмется за ум и вернется к своему народу, мы будем рады видеть его у себя»[1789]. Лидер «Германского трудового фронта» (DAF) Роберт Лей пишет: «Одним из самых сильных впечатлений среди многих был момент, когда на последнем партийном съезде [1935 г. — Р. Ц.] в Нюрнберге фюрер подошел к толпе рабочих, подошедших к его штаб-квартире, и поприветствовал их. Сколько вам лет? — Кто по профессии? Где вы раньше находились в политическом плане? Кто-то отвечает: „Я был коммунистом“. Фюрер берет голову молодого человека в свои руки, долго смотрит на молодого человека и говорит: „Так приходите же все! Вы должны прийти к нам все!“»[1790].

В застольной беседе 2 августа 1941 г. Гитлер заметил, что он «не винит никого из простых маленьких людей в том, что он был коммунистом; выдвигать обвинения я должен только какому-нибудь интеллектуалисту: он-то знал, что нужда дала ему средство для достижения цели»[1791]. «Тельман, это и есть тип такого маленького человека, который не мог поступать иначе. Скверно в нем то, что он был не так умен, как, например, Торглер[1792]. Он был умственно более ограниченным; поэтому я позволил отпустить Торглера на волю, тогда как того я задержал, не из мести, а просто потому, что он означает опасность. Как только большая опасность в России будет устранена, он сможет отправиться туда, куда захочет. Пакт с Россией никогда не склонил бы меня к тому, чтобы занять другую позицию по отношению к опасности внутри страны. Но, по существу, наши коммунисты мне в тысячу раз симпатичнее, чем, например, Штаремберг; это были крепкие натуры, которые, если бы пробыли в России подольше, вернулись бы совершенно излечившимися»[1793]. Примечательно, что Гитлер реакционного «австрофашиста» князя фон Штаремберга (он участвовал в боях за свободу в Верхней Силезии и в гитлеровском путче в 1923 г., но позже вступил в конфронтацию с НСДАП), который с 1930 г. был федеральным фюрером австрийской «территориальной обороны», а затем вице-канцлером при Шушниге, сравнивает с лидером КПГ Тельманом. Гитлер еще в период борьбы резко критиковал австрийские отряды хаймвера [самообороны] за то, что они вступили в союз с буржуазными партиями[1794]. Высказывание Гитлера о том, что коммунисты были ему «в тысячу раз симпатичнее», чем такие фигуры, как Штаремберг, является в рамках его мировоззрения только логичным: он ощущал себя, разумеется, более близким с храбрыми и отважными коммунистами, которые, как и он сам, боролись за идеал некоего мировоззрения, чем с буржуазно-реакционными силами. В другой застольной беседе, состоявшейся 2 ноября 1941 г., рассказывая о «периоде борьбы» и о своем «презрении» к буржуазии, которое он испытал в этот период, Гитлер сказал: «Коммунисты и мы, это были единственные, у кого даже были женщины, которые не отступали, когда шла стрельба. Это те бравые люди, только с которыми и можно удержать государство»[1795].

Чтобы выразить свою симпатию к коммунистам, Гитлер в застольной беседе 28/29 декабря 1941 г. утверждал, и это не было правдой, что с Тельманом «в концлагере обращались очень прилично; у него там есть собственный домик». Торглер, продолжал Гитлер, «освобожден, он работает в Германии над трудом о социализме в XIX в. Я убежден, что это он поджег рейхстаг, но я не смог доказать его виновность в этом; лично мне не в чем его винить; он также полностью отрицал свою причастность к этому. Если бы я встретил этого человека, может быть, лет десять тому назад! Он ведь от природы был умным человеком»[1796].

Гитлер был убежден, что он привлек на свою сторону большинство не только социал-демократов, но и коммунистов. 17 марта 1944 г. в беседе с членом регентского совета Болгарии он заявил: «Национал-социалистская партия полностью впитала в себя коммунистов в Германии, за исключением преступных элементов, которые были жестоко подавлены»[1797]. На самом же деле мы знаем, что уже в «период борьбы» между штурмовиками СА и Союзом красных фронтовиков имело место взаимное перетекание кадров. Не стоит удивляться тому, что после захвата власти многие коммунисты стали убежденными сторонниками национал-социализма. КПГ всегда утверждала, что Гитлер никогда не устранит безработицу, и прежде всего он вассал Франции, антинациональный предатель идеала аншлюса Австрии и т. д., что он никогда не подвергнет ревизии Версальский договор. Но поскольку со всем этим вышло полностью наоборот и национал-социалисты, помимо этого, проводили все-таки в некоторых аспектах прогрессивную социальную политику, которая отчасти реализовала требования, у которых в Веймарской республике не было шансов на реализацию, совершенно логично, что многие коммунисты перешли на сторону национал-социализма, который выполнял столь многое из того, что требовала КПГ, и совпадал с ней по своей антибуржуазной направленности.

Но чем же объясняется, учитывая симпатии Гитлера к социал-демократам и коммунистам, что он предпринимал против них гораздо более агрессивные и жестокие действия, чем против столь ненавистных ему буржуазных реакционеров?

Как и в отношении евреев, в суждениях Гитлера о его противниках-марксистах перемешивались восхищение и страх. Он восхищался евреями из-за их «расовой сплоченности» и боялся их по той же причине. Он восхищался коммунистами как идеалистами, как людьми, готовыми принести жертвы ради своего мировоззрения. Однако в результате они представляли собой опасную отборную элиту, совершенно отличную от трусоватых и оппортунистически настроенных буржуа. Однако предпринимавшиеся Гитлером меры ориентировались на степень — реальную или предполагаемую — опасности. Для него все марксисты изначально были особенно опасны, ибо он сам перенял их методы пропаганды и многому у них научился. Ниже, прежде чем проанализировать позицию Гитлера по отношению к Сталину, мы хотим в принципиальном отношении рассмотреть его двойственное отношение к марксизму.

в. Отношение Гитлера к марксизму

Если мы зададимся вопросом, а что Гитлер, отрешаясь от неприкрытой дешевой полемики и пропаганды, подвергал критике в марксизме[1798], то прежде всего необходимо указать на три пункта: «Учение марксизма устанавливает, — заявил Гитлер 2 апреля 1927 г., — вместо борьбы пацифизм, вместо расы интернационал, вместо личности индивида демократию». Однако в связи с этим марксизм означает объявление войны «трем фундаментальным столпам, на которых покоится человек»[1799].

Мы знаем, что суть мировоззрения Гитлера представляет принцип «вечной борьбы». Поскольку для Гитлера в природе и обществе только борьба гарантирует постоянное развитие по восходящей, он отвергает гуманизм или пацифизм, которые он отождествляет как существенные признаки марксизма.

Второй упрек, который Гитлер выдвигает против марксизма, а именно обвинение в том, что он вместо расы ставит интернационал, на самом деле указывает на фундаментальное противоречие между марксизмом и гитлеризмом. В то время как марксизм пропагандирует солидарность пролетариев всех стран в борьбе с капиталом с целью мировой революции, Гитлер исходит из предположения о несхожести различных рас и превосходстве арийцев и понимает свой социализм как «национал-социализм», т. е. как некий социализм, который не должен осчастливить все человечество, а создан исключительно для немецкого народа.

Третье обвинение в адрес марксизма также указывает на решающее — хотя скорее теоретическое, нежели практическое — различие между марксизмом и гитлеризмом. Гитлер обвиняет марксизм в том, что он преклоняется перед «принципом большинства» и отрицает «принцип личности». Хотя критика Гитлером демократии («власти капитала») во многом совпадает с марксистской критикой, в конечном итоге она исходит из прямо противоположных посылов. В то время как марксизм — по крайней мере в теории — призывает к расширению демократии, например используя демократию Советов, Гитлер принципиально критикует демократический принцип принятия решений большинством. Возможно, эти пункты, которые Гитлер критикует применительно к марксизму, не обязательно являются спецификой учения Карла Маркса. Тот, кто является пацифистом, отвергает расовую доктрину и ратует за принцип демократического большинства, из-за этого все еще вовсе не будет марксистом. Гитлер, говоря о марксизме, отнюдь не имеет в виду специфику учения Карла Маркса, например его экономическую теорию, — и это играет решающее значение для понимания его критики марксизма. В речи, процитированной в начале раздела, он подчеркивает, что должен «решительно возражать против того, когда к марксистам хотят причислять только социал-демократов и коммунистов: в их число входит вся наша сегодняшняя политическая буржуазия, которая стоит на почве парламента, демократии, неприятия борьбы, интернационализма, непризнания расы»[1800].

Еще в «Майн кампф» Гитлер охарактеризовал марксистское учение как «кратко сформулированную духовную выдержку из общепринятого сегодня мировоззрения». Уже хотя бы по этой причине «любая борьба нашего так называемого буржуазного мира с ними невозможна, даже нелепа, поскольку и этот буржуазный мир, по существу, пронизан всеми этими ядовитыми веществами и преклоняется перед мировоззрением, которое отличается от марксистского в целом разве что степенями и личностями. Буржуазный мир имеет марксистский настрой…»[1801] Поскольку буржуазия также попала под пагубное влияние интернационализма, пацифизма и «принципа большинства», Гитлер пришел к следующему выводу: «По всем крупным мировоззренческим вопросам мир политических буржуазных партий уже встал на почву марксизма»[1802]. Этот довод показывает, что антимарксизм Гитлера имеет мало общего с буржуазным антикоммунизмом. В отличие от буржуазных партий Гитлер восхищался марксистскими партиями и часто признавался в том, что именно у них он очень многому научился.

На судебном процессе по делу о его попытке государственного переворота в ноябре 1923 г. Гитлер заявил 26 февраля 1924 г. (первый день слушаний), что марксизм «работал двумя ужасающими инструментами: с одной стороны, с помощью ужасающей массовой пропаганды, с помощью воздействия на массы. <…> Вторым инструментом этого движения является неслыханный террор. Ни одно другое движение не обрабатывало группы масс с таким глубоким знанием дела, как марксистское движение. Оно знает, что массы уважают силу и решимость, и оно на место слабости буржуазии и ее нерешительности поставило грубую силу и грубую волю, решительно подавило отдельных индивидуумов и поставило рабочих перед альтернативой: или ты захочешь стать мне братом, или я пробью тебе череп. Я познакомился с этим движением в годы своей юности в обеих этих ипостасях. Буржуазные партии их не знают или не желают знать». Далее Гитлер говорит о своем собственном национал-социалистском движении: «Это движение, однако, кое-чему научилось у своих противников, оно создало для себя два инструмента, оно осознало, что требуется: огромных масштабов просвещение масс и национальное просвещение. Душа народа устроена так, что в ней на переднем плане — уважение к силе. <…> Тому, кто собирается сражаться умственным оружием, мы предлагаем борьбу с использованием ума, а для того, кто готов сражаться кулаком, у нас есть кулак. У движения есть два инструмента: пропагандистская машина и наряду с этим штурмовые отряды СА»[1803].

В «Майн кампф» Гитлер выводил свои пропагандистские принципы, главным образом наблюдая за марксистской пропагандой. Он проанализировал «внутренние причины успехов социал-демократии» и пришел к выводу: «Если социал-демократии противопоставить доктрину с большей искренностью, но с такой же брутальностью при осуществлении, то она одержит победу, хотя и после тяжелейшей борьбы». Ему, по словам Гитлера, еще в его венский период «стали ясны как доктрина, так и технический инструмент социал-демократии. <…> Это была тактика, разработанная на точном расчете всех человеческих слабостей, результат которой почти математически должен приводить к успеху, если только противоположная сторона не научится бороться против отравляющего газа, используя тоже отравляющий газ». «Значение физического террора по отношению к отдельным лицам и массам» он уяснил также на примере социал-демократии: «Здесь также точный расчет психологического эффекта. Террор на рабочем месте, на фабрике, в зале для собраний и по случаю массовых митингов всегда будет приводить к успеху, пока лицом к лицу не столкнешься с террором равной силы». В известной 6-й главе «Майн кампф», посвященной пропаганде, Гитлер написал прямо в самом начале: «При моем внимательном наблюдении за всеми политическими процессами меня всегда чрезвычайно интересовала работа пропаганды. Я увидел в ней инструмент, которым именно социалистические и марксистские организации владели с мастерской ловкостью и умели его применять. При этом я рано научился понимать, что правильное использование пропаганды — это настоящее искусство, которое было почти что неизвестным буржуазным партиям и остается таковым». В пятой главе второго тома «Майн кампф» Гитлер критикует «Народное движение» и приводит марксизм как пример эффективности негативной, разлагающей критики: «Свидетельством недостаточно глубокого понимания исторических тенденций развития является то, когда ныне так называемые „народники“ (Völkische) раз за разом придают значение тому, чтобы заверить, что они ни в коем случае не намерены заниматься негативной критикой, а будут только заниматься созидательным трудом; столь же по-детски глупая, сколь и подлинно „народническая“ болтовня и подтверждение того, что мимо этих умов прошла, не оставив никаких следов, даже история их собственного времени. У марксизма тоже была цель, и он тоже знаком с созидательной деятельностью (даже если при этом речь идет только об установлении деспотии международного мирового финансового еврейства!). И тем не менее только он один на протяжении семидесяти лет занимался критикой, причем разрушительной, разлагающей критикой, и снова и снова ею, до тех пор, пока эта вечно разъедающая кислота не подточила старое государство и обрушила его. И только тогда началось его так называемое „отстраивание“. И это было само собой разумеющимся, правильным и логичным». Тот факт, что марксизм в основном обращался к трудящимся, также послужил Гитлеру примером для его собственной стратегии: «То, на что наша буржуазия смотрела, всегда только качая головой, тот факт, что к марксизму примыкали только так называемые необразованные массы, на самом деле было предпосылкой для его успеха». Свою точку зрения о превосходстве устного слова, живой речи над письменным словом, т. е. над пропагандой в листовках и над научными статьями в книгах, Гитлер также обосновывал отсылкой к марксизму: «То, что дало марксизму поразительную власть над широкими массами, — это отнюдь не формальное, осуществленное в письменном виде творение еврейской умственной деятельности, а скорее невероятная ораторская волна пропаганды, которая за много лет овладела широкими массами». То, благодаря чему марксизм привлек миллионы рабочих, это не столько манера писать у отцов марксистской церкви, сколько неустанная и поистине огромная пропагандистская работа десятков тысяч неутомимых агитаторов, начиная с великого апостола-подстрекателя и до мелкого профсоюзного служащего и до доверенного лица и участника дискуссий; это — сотни тысяч собраний, на которых эти народные ораторы в полных чада заведениях, стоя на столе, обрушивались с речами к массам и сумели таким образом получить потрясающее знание этого человеческого материала, что тем более позволяло им выбирать самое правильное оружие нападения на крепость общественного мнения. А еще это были гигантские массовые демонстрации, эти шествия с участием сотен тысяч человек, которые как каленым железом вселяли в маленького, жалкого человека гордую уверенность в том, что он, будучи малым червячком, все же является частью крупного дракона, под горячим дыханием которого ненавистный буржуазный мир однажды сгорит в огне и пламени, а пролетарская диктатура отпразднует последнюю, окончательную победу». Мы уже видели в главе о позиции Гитлера по отношению к буржуазии, что Гитлер потешался над слабоватым правлением буржуазных группок. В противовес этому Гитлер восхищался «с давних пор слепой дисциплиной» на марксистских собраниях, «так что мысль о том, чтобы подорвать марксистское собрание, по крайней мере, со стороны буржуазии, не могла даже прийти в голову». «И в этом мы пытались извлечь уроки из изучения марксистской и буржуазной методики проведения собраний, и мы извлекли уроки»[1804].

Эрнст Ганфштенгль рассказывает о разговоре, касавшемся разработанного самим Гитлером партийного знамени, во время которого он позволил себе критическое замечание против изображения свастики черным цветом: «В качестве символа солнца я могу представить себе знак свастики только ярко-красного или желтого цвета». Гитлер возразил на это: «Но в таком случае мы не сможем использовать красный в качестве основного цвета, а от этого я не собираюсь отказываться. Я как-то много лет тому назад был свидетелем массового социал-демократического мероприятия в берлинском Люстгартене и могу заверить вас, что для организации массовых шествий есть только один цвет, который оказывает действие на людей, и это красный цвет, цвет революции!»[1805] Этот, казалось бы, незначительный пример демонстрирует, насколько сильно Гитлер ориентировался на марксистские методы пропаганды.

Когда Гитлер в еженедельнике «Иллюстрированный наблюдатель» 31 мая 1930 г. подверг критике австрийские хеймверы за их неспособность понять, что «распад марксизма столь же неизбежно повлечет за собой распад буржуазных партий», он указывал им, что только марксизм правильно оценил сферу буржуазных партий: «Никто не разглядел бессилия этих структур яснее, чем марксизм. Он умеет правильно обходиться с этими партиями, т. е., с одной стороны, он обращается с ними самым бесцеремонным образом, а с другой — время от времени дает им маленький кусочек хлеба с маслом»[1806]. Именно такую тактику весьма успешно использовал и Гитлер.

Подведем итог рассмотренному материалу: отношение Гитлера к марксизму определялось своеобразной амбивалентностью. С одной стороны, он восхищался им, рассматривал марксистское движение как пример для подражания и пытался извлекать у него уроки. С другой стороны, он отверг марксистскую идеологию, поскольку она отрицала принцип «вечной борьбы», а также расовый и личностный принципы. Его критика марксизма, подчеркнем это здесь еще раз, направлена в принципе не исключительно против собственно специфики учения Карла Маркса и во многом отличается от буржуазного антимарксизма. Нольте дал определение «фашизма» как «антимарксизма», «который стремится уничтожить противника путем формирования радикально противоположной, но все же соседствующей идеологии и применения почти идентичных, но измененных по характеру методов, но всегда в непробиваемых рамках национального самоутверждения и автономии»[1807]. Это определение и на самом деле очень близко к сути национал-социализма. Однако национал-социализм следовало бы не в первую очередь интерпретировать как антимарксизм. Скорее, это было альтернативное, конкурирующее революционное движение, и главной целью его было не уничтожение марксизма, вернее ему пришлось его уничтожать, и не вопреки, а именно из-за близости к нему.

В истории нам известно множество примеров того, как идеологии, религии и т. д. наиболее яростно и безжалостно боролись друг с другом именно тогда, когда они располагались относительно близко друг к другу или имели общий исток. Тезис Г. Шрамма гласит: «Христиане причинили евреям столько страданий не несмотря на то, что евреи были им так близки, а поскольку это было так»[1808], и этот тезис, mutatis mutandis, распространяется и на отношения гитлеризма и марксизма. Подобно тому как коммунисты наиболее яростно и беспощадно боролись с социал-демократами («социал-фашистами») в Веймарской республике не в связи с «хотя», а именно «поскольку» они происходили из общего истока, вот и Гитлеру приходилось бороться с марксизмом более решительно, чем, например, с консерватизмом, с которым его мало что связывало. Амбивалентность восхищения и страха, характерная для отношения Гитлера к марксизму и коммунизму, возможно, проявляется особенно четко на примере его позиции по отношению к Сталину и Советскому Союзу.

г. Позиция Гитлера по отношению к Сталину

Оценка Гитлером Советского Союза и Сталина еще раз показывает противоречие между пропагандой и фактическими представлениями и суждениями Гитлера. В то время как в своих выступлениях он не уставал клеймить «еврейско-большевистский» заговор, в действительности он, самое позднее с 1940 г., исходил из того, что Сталин отнюдь не был представителем еврейских интересов, а скорее вывел евреев из игры и стал проводить национально-русскую политику в традициях Петра Великого. Впервые Гитлер намекнул на возможность такой тенденции развития в своей «Второй книге», написанной в 1928 г.: «Однако вполне возможно, что в самой России внутри большевистского мира происходят внутренние изменения такого рода, что, возможно, еврейский элемент можно было бы вытеснить более или менее русским национальным элементом. И тогда не исключено, что сегодняшняя, фактически еврейско-капиталистическая большевистская Россия была бы направлена в сторону национально-антикапиталистических тенденций.

Правда, в этом случае, который, кажется, в чем-то дает себя знать, можно было бы себе представить, что западноевропейский капитализм всерьез определится со своей позицией против России». То, что Гитлер в своих более поздних высказываниях констатировал как достоверный факт, а именно превращение России из «еврейской диктатуры» в национально-русское антикапиталистическое государство, он описывает в 1928 г. поначалу как возможность и тенденцию[1809].

Однако поначалу Гитлер относился к этой возможности развития скептически; по крайней мере, в своих публичных высказываниях он предостерегал от переоценки этой тенденции. Например, в статье Гитлера, опубликованной 9 февраля 1929 г. в еженедельнике «Иллюстрированный наблюдатель», говорится: «Поскольку я веду речь именно о России, я хотел бы здесь также со всей осторожностью подготовиться к отражению постоянных сообщений о „росте антисемитизма“ в России. <…> В течение двенадцати лет непрерывно сообщалось о „росте антисемитизма“ в России. Писатели-народники тоже часто высказываются об этом. Но на самом деле еврей там сегодня держится в седле крепче, чем когда-либо». Гитлер говорил о «мнимом антисемите господине Сталине»[1810].

30 марта 1929 г. он подробно остановился на этой проблематике в статье, также опубликованной в еженедельнике «Illustrierter Beobachter»: «Я всегда считал скверным то, что почти во всей нашей национальной и даже народнической прессе с некой пугающей регулярностью тиражируются сообщения о „росте“ антисемитизма в России». На самом же деле еврей «сегодня в России держится в седле крепче, чем когда-либо. Но то, что все мелкие антисемитские конвульсии изображают как крупные акции, связано в немалой степени с потребностью определенных эмигрантских кругов, которые все еще мечтают о повторном возведении на престол дома Романовых, а отчасти и живут за счет этого. Насколько при этом маловероятны такие надежды, любой может почерпнуть, изучая историю. Если снова произойдут революции, то новыми хозяевами все равно уже не станут хозяева прежние. В борьбе с революцией вырастает новое поколение бойцов и вождей. Столь же ребячливо, сколь и неприлично полагать, что умы, обладающие железной волей, и фигуры с наихрабрейшим сердцем потом, после победы, одержанной в их борьбе, вернут правление снова в руки тех слабаков, которые уже как-то не смогли удержать кормило власти, а затем, пока не начался шторм, бежали за границу». Противоборство между Сталиным и Троцким Гитлер также оценил, как показывают его публикации в еженедельнике «Иллюстрированный наблюдатель», поначалу как фиктивную стычку. Здесь, по словам Гитлера 30 марта 1929 г., будет инсценирована всего лишь «гигантская комедия»[1811].

Гитлер был уже не так уверен в статье, опубликованной в середине января 1930 г., в которой он писал: «Сталин — большевик, возможно, как таковой противник Троцкого, но, возможно, даже и нет. Я сам и сегодня, после многократного тщательного прочтения последней опубликованной работы Троцкого, испытываю обоснованные сомнения в том, не является ли вся эта кажущаяся борьба всего лишь гениально разыгранной комедией. <…> Но даже если бы это мое мнение было бы неверным, все равно борьба между Троцким и Сталиным — это всего лишь борьба между двумя соперниками. Мнение о том, что еврей Троцкий противостоит антисемиту Сталину, ничем не обосновано, даже совершенно нелепо. В любом случае самому Сталину не требуется быть обрезанным, но его сотрудники по крайней мере на девять десятых состоят из чистейших иудеев. Его действия являются продолжением полного искоренения русского народа до полного подчинения его еврейской диктатуре»[1812].

Трудно сказать, когда Гитлер окончательно пересмотрел эту оценку конфликта между Сталиным и Троцким и пришел к той точке зрения, которую он впоследствии постоянно отстаивал, что Сталин эмансипировался от евреев и проводит национальную и антиеврейскую политику. Геббельс записал в своем дневнике 25 января 1937 г., что Гитлер пока еще не имеет ясного понимания событий в России и оценки Сталина: «В Москве очередной показательный процесс. На этот раз опять исключительно против евреев. Радек и др. Фюрер все еще сомневается, нет ли скрытой антисемитской тенденции. Возможно, Сталин все-таки хочет выжить евреев. У военных тоже, говорят, сильны антисемитские настроения. Так что надо внимательно следить. Пока же временно занять выжидательную позицию»[1813]. 10 июля 1937 г. Геббельс сделал запись: «В вопросе России он [Гитлер] тоже больше не может разобраться. Сталин, вероятно, психически болен. Чем-то другим его кровавое правление объяснить нельзя»[1814].

Однако с начала 1940 г. участились высказывания Гитлера, в которых проявляется его восхищение Сталиным и большевистским режимом.

Первоначально это, безусловно, также выполняло функцию защиты пакта со Сталиным, заключенного в 1939 г., когда Гитлер в письме Муссолини 8 марта 1940 г. писал: «Россия после окончательной победы Сталина, без сомнения, переживает преобразование большевистского принципа в направлении национального русского образа жизни»[1815]. Однако даже после нападения на СССР, когда Гитлеру уже больше не нужно было оправдывать никакой союз, он продолжал придерживаться своей положительной оценки Сталина и все больше и больше перенимал то представление о большевизме, которое уже давно было распространено в кругах «Консервативной революции»[1816]. Например, 23 сентября 1941 г. Кёппен сделал запись следующего высказывания Гитлера: «Сталин является одним из величайших ныне живущих людей, поскольку ему удалось, хотя и с помощью жесточайшего принуждения, выковать государство из этой славянской кроличьей семьи. Для этого ему неизбежно пришлось привлекать евреев, поскольку тонкий европеизированный слой, на который до сих пор опиралось государство, был уничтожен, а из собственно русских эти силы никогда не вырастут»[1817].

Эта оценка, конечно, отнюдь не помешала Гитлеру в чисто пропагандистских целях продолжать распространять в своих речах тезис о еврейском большевизме. 1 октября 1941 г. в обращении к солдатам Восточного фронта по случаю большого наступления на Москву Гитлер заявил: «Теперь, мои боевые товарищи, вы сами, своими глазами, лично познакомились с „раем рабочих и крестьян“. В стране, которая благодаря своим просторам и плодородию могла бы прокормить весь мир, царит нищета, невообразимая для нас, немцев. Это результат теперь уже почти 25-летнего еврейского правления, которое под названием большевизма в глубине своей сущности походит только на самую подлую форму капитализма. Но носители этой системы в обоих случаях одни и те же: евреи и только евреи!»[1818] Также 8 ноября 1941 г. в речи — в полном противоречии со своими внутренними высказываниями — Гитлер выступил против точки зрения о том, что в России «победила национальная тенденция». Сталин в конечном счете представляет собой лишь «инструмент в руках этого всемогущего еврейства»[1819]. На заседании рейхстага 26 апреля 1942 г. Гитлер повторил, что в Советском Союзе «еврейство осуществляет свою исключительную диктатуру»[1820].

В отличие от этих публичных пропагандистских высказываний Гитлер заявил в начале января 1942 г. в ходе застольных бесед: «Сталин здесь выступает как человек, который намеревался помочь большевистской идее одержать победу. На самом же деле он — только лишь Россия, продолжение царского панславизма! Большевизм является для него средством достижения цели: он служит маскировкой перед взорами германских и романских народов»[1821]. Надо отдать должное Сталину, сказал Гитлер в другой беседе, что он «не подпускает „еврея“ к тому, чтобы тот „развернулся“ в своих художествах»[1822]. 24 июля 1942 г. в застольной беседе он утверждал, что «Сталин, говоря с Риббентропом, не скрывал, что он только и ждет того момента, когда в СССР созреет достаточно собственной интеллигенции, чтобы покончить с пока еще необходимым ему еврейством как с руководящим слоем»[1823].

Пиккер пишет о многочисленных других беседах, в которых Гитлер выражал свое восхищение Сталиным или же ограждал его от критических замечаний. Например, у Гитлера всегда вызывало раздражение, когда кто-то называл Сталина бывшим «грабителем банков». Тогда Гитлер сразу же пускал в ход в защиту Сталина заявление о том, что Сталин совершал налеты на банки не как частное лицо и не ради наполнения собственных карманов, «а как революционер и для финансирования своего коммунистического движения»[1824]. К Сталину, как сказал Гитлер 22 июля 1942 г., «нужно проявлять безусловное уважение. Он ведь в своем роде гениальный парень!»[1825]

Генрих Гейм также отметил многочисленные положительные высказывания Гитлера о Сталине. «Если бы Сталин продолжал работать еще десять-пятнадцать лет, — заявил Гитлер 26 августа 1942 г., — Советская Россия стала бы самым могущественным государством на Земле, могут пройти 150, 200, 300 лет; это такое уникальное явление! То, что общий уровень жизни повысился, в этом нет никаких сомнений. От голода люди не страдали. Учитывая все обстоятельства, надо вот что сказать: они построили фабрики там, где за два года до этого были никому неизвестные крестьянские деревни, фабрики размером с заводы имени Германа Геринга. У них есть железные дороги, которые даже не обозначены на карте. А у нас заводят споры по поводу тарифов еще до того, как железная дорога будет построена. У меня есть книга о Сталине; и надо сказать: это невероятная личность, настоящий подвижник, который железным кулаком собрал воедино эту гигантскую империю. А если только кто-то скажет, что это социальное государство, то это чудовищная ложь! Это государственно-капиталистическое государство: 200 миллионов человек, железо, марганец, никель, нефть, нефтепродукты и все что угодно — неограниченно. У руля — человек, который сказал: „Считаете ли вы потерю 13 миллионов человек слишком большой потерей ради великой идеи?“»[1826]. В этом высказывании особо отчетливо проявляются моменты, которыми Гитлер восхищался в отношении Сталина: последовательность, да даже и жестокость («железный кулак»), с помощью которых Сталин воплотил в жизнь некую «великую идею» — даже принеся в жертву миллионы людей — и создал исполинскую промышленную державу, импонировали Гитлеру. Он видел в Сталине свое собственное зеркальное отражение, а именно исполнителя модернизационной диктатуры, которая не остановилась бы даже перед применением самых жестоких средств.

С другой стороны, он назвал амбиции большевизма в социальной области «вопиющим обманом». Карл Тёт, рейхстенограф в Главной ставке фюрера с сентября 1942 г. до конца войны, записал 4 февраля 1943 г.: «Затем фюрер сопоставил социализм русских с нашим немецким социализмом. Когда русский построил где-нибудь, например, фабрику, то он просто привлекал в эту местность всех, кто вообще еще способен работать, но достойное жилье он тогда возводил только для комиссаров и технических служащих. Рабочим же, в отличие от этого, приходилось самим искать себе пристанище в самых примитивных норах-землянках. А когда мы в Германии строили новый завод, то на строительство этого завода уходила лишь часть того, что вместе с этим было затрачено на создание достойного жилища для рабочих. Высокий культурный уровень немецких рабочих требует уж наряду с их трудом также и соответствующего эквивалента-компенсации. Например, он построил крупные заводы в Зальцгиттере: да, для этого ему пришлось возвести совершенно новый город, население которого сейчас превышает 100 тысяч человек, а вскоре его численность достигнет четверти миллиона. Это потребовало прокладки дорог, разбивки площадей, электричества, канализации, а также строительства театров, кинотеатров и всевозможных других культурных объектов. Русский же ни о чем таком вообще не думает. Он оставляет своих людей в их примитивизме, и это позволяет ему теперь осуществлять гораздо более тотальный метод ведения военных действий»[1827].

Гитлер привел эти аргументы, поскольку только этим он мог обосновать отличие и превосходство национал-социализма над большевизмом, поскольку в остальном он, как сообщал Шейдт в своих записках, «внутренне уступил российскому примеру». По словам Шейдта, «то противоборство мировоззрений, с поучениями о котором он так долго выступал, или крестовый поход на духовном уровне он проиграл сразу в самом начале. В результате его оценка человека и жизни больше ничем не отличалась от оценки коммунистической». Гитлер научился «восхищаться непреклонностью тамошней системы. <…> Он начал подозревать, что заблуждался в отношении Сталина, и его замечания свидетельствовали о восхищении, даже давали понять, что его пример казался ему образцом для подражания, который не оставлял его в покое». «Гитлер втайне начал восхищаться Сталиным. Отныне его ненависть определялась завистью. <…> Он цеплялся за надежду на то, что он сможет победить большевизм его же собственными методами, если скопирует его в Германии и на оккупированных территориях. <…> Все чаще он изображал своим сотрудникам русские методы как образцовые. „Без их жесткости и беспощадности мы не сможем вести эту борьбу за существование”, — нередко говорил он. Все возражения он отверг как буржуазные»[1828].

Так, после 20 июля 1944 г. Гитлер сожалел о том, что, подобно Сталину, не провел чистку вермахта и не преобразовал его в национал-социалистскую революционную армию. Шпеер пишет, что Гитлер сказал на совещании министров 21 июля 1944 г., что «сегодня он понимает, что Сталин, проведя процесс над Тухачевским, сделал решающий шаг к успешному ведению военных действий. Ликвидировав Генеральный штаб, он освободил место для свежих сил, происхождение которых больше не было связано с царскими временами. Обвинения на московских процессах 1937 г. он раньше всегда считал фальшивкой; теперь, столкнувшись с испытанием 20 июля, он задается вопросом, не было ли в этом все-таки какой-то истинной причины. Хотя у него по-прежнему нет никакой зацепки для этого, так продолжил Гитлер, но он больше не может исключить предательского сотрудничества двух генеральных штабов»[1829]. Еще за два месяца до покушения Гитлер, обращаясь к генералам и офицерам, сказал: «Полностью эта проблема решена в большевистской России. Совершенно недвусмысленные условия, четкое, недвусмысленное отношение офицера к этим взглядам, касающимся государства, ко всей доктрине, и, конечно же, однозначное отношение к преданности, совершенно ясное отношение. В самой Германии, к сожалению, весь этот процесс был слишком быстро прерван войной, вы же можете придерживаться убеждения, что эти курсы, которые сегодня проходят, возможно, никогда бы не нужно было проводить, если бы не началась война. Не будь это, тогда все обучение немецкого офицерского корпуса, как и всех немецких солдат до зачисления в вермахт проводилось бы последовательно. Это шло бы шаг за шагом, следуя методике, которую я считал здесь правильной, а именно без битья фарфора, то есть не уничтожая то, что есть хорошего, неторопливо, но уверенно все же достигая обязательно поставленной цели. Поэтому теперь в этой борьбе не остается ничего другого, как попытаться наверстать упущенное»[1830]. Геббельс пишет в своем дневнике 16 марта 1945 г.: «Я обращаю внимание фюрера на мой просмотр книги генерального штаба о советских маршалах и генералах и добавляю, что у меня сложилось впечатление, что мы вообще не могли бы конкурировать с этим отбором руководящего состава. Фюрер полностью согласен со мной. Наш генералитет слишком старый и выдохшийся, и он совершенно чуждо относится к национал-социалистским идеям и подходам. Большая часть наших генералов даже не хочет победы национал-социализма. По сравнению с этим советские генералы не только фанатично убеждены в большевизме, но и столь же фанатично борются за его победу, что, конечно, обеспечивает советскому генералитету огромное превосходство. Фюрер полон решимости реформировать вермахт еще в ходе войны таким образом, чтобы он вышел из войны, руководствуясь принципиальным национал-социалистским настроем»[1831].

Таким образом, Гитлер восхищался Сталиным прежде всего за его революционную последовательность в устранении старых элит. Сам он не обладал такой последовательностью, чем, как мы видели, он, в частности, и объяснял свой провал. Восхищение Гитлера по адресу Сталина отнюдь не было просто выражением уважения, которое он испытывал к нему лично, его отношение к Сталину отражает его принципиально амбивалетное отношение к марксизму/коммунизму, которое всегда характеризовалось страхом и восхищением одновременно. Гитлер испытывал восхищение прежде всего революционной последовательностью Сталина, но именно эта последовательность, масштабы которой были больше, чем у его собственной, одновременно внушала ему страх, заставляла его воспринимать большевизм как единственного серьезного противника.

Следует отметить еще один важный вывод из этой главы: Гитлер, безусловно, был, и это бесспорно, фанатичным ненавистником евреев, и использовал он антисемитизм и в чисто тактических, и в пропагандистских целях. В тезис о «еврейском большевизме», шаблонно повторявшийся немецкой пропагандой, сам Гитлер больше не верил, что не мешало ему и далее использовать это нелепое утверждение в пропагандистских целях. Принципиально было бы задать вопрос, в какой степени и до каких пор Гитлер верил в тезис о марксизме как инструменте еврейства и в какой степени он использовал его только потому, что он служил его пропагандистскому принципу, разработанному в «Майн кампф»: «Вообще, искусство всех по-настоящему великих вождей народов состоит во все времена прежде всего в том, чтобы не распылять внимание народа, а всегда концентрировать его на одном-единственном противнике. Чем более последовательным будет это проявление воли народа к борьбе, тем сильнее будет магнетическая притягательность движения и тем сильнее будет сила удара. Гениальность великого руководителя включает в себя то, что он всегда умеет представить даже располагающихся далеко друг от друга противников [в данном случае: капитализм и марксизм. — Р. Ц.] всегда как принадлежащих только к одной категории [т. е. как инструменты еврейства в борьбе за мировое господство. — Р. Ц.], потому что распознание различных врагов слабоватыми и неуверенными в себе характерами слишком легко приводит к возникновению сомнений в собственных правах»[1832]. В своей программной речи 27 февраля 1925 г. Гитлер также заявил, что было бы «психологически неверно ставить перед собой несколько боевых задач» и что было бы правильно «избирать себе только одного врага», чтобы всем было видно: он один виноват». И этим врагом, по мнению Гитлера, были евреи[1833].

По этой причине является вполне логичным, что Гитлер продолжал говорить о «еврейском большевизме», хотя сам он давно уже не разделял это воззрение. В то время, как сам Гитлер был вполне способен рассматривать вещи дифференцированно, он не считал массы способными к этому: «В этом вопросе, — так Гитлер излагал свой главный пропагандистский принцип в «Майн кампф», — не так много дифференцировок, а только различие на позитив или негатив, любовь или ненависть, справедливость или несправедливость, правду или ложь, но никогда на половину такую и на половину этакую или на некие частичности и т. п.»[1834]. Отсюда становится понятным, почему в своих публичных высказываниях Гитлер редко выражал свое истинное отношение к социал-демократам и коммунистам. Однако что касается вопроса о революционном самопонимании Гитлера и его самоопределении в политическом спектре, то этот аспект имеет решающее значение, как и, наоборот, тот факт, что он оценивал итальянский фашизм и реакционный режим Франко в Испании гораздо более отрицательно, чем можно было бы предположить, исходя из его публичных заверений в дружбе.

д. Критика Гитлером итальянского фашизма и реакционного режима Франко в Испании

Трудно определить точный момент, когда Гитлер начал критический разбор фашизма. До заключения — мотивированного, кстати, политикой силы, а отнюдь не идеологически обоснованного[1835] — союза с Италией он, конечно, не хотел подвергать риску эту свою внешнеполитическую идею публичными негативными или уничижительными высказываниями, а на войне является само собой разумеющимся, что противников не снабжают дополнительными боеприпасами для их пропаганды, когда сам привлекаешь внимание к разногласиям в своем собственном лагере. Тем не менее мы знаем от доверенных лиц Гитлера и из его застольных бесед, что он крайне критически относился к итальянскому фашизму. Хотя Гитлер неоднократно высказывался о мировоззренческом родстве национал-социализма и фашизма[1836]или об «общности фашистской и национал-социалистской революций»[1837], однако его критика итальянской системы заметно усилилась, особенно после его визита в Италию в 1938 г.[1838]

Показательно сравнение речи Гитлера, произнесенной 30 января 1942 г., с застольной беседой, состоявшейся на следующий день. В своем выступлении он заявил, что «обе революции», фашистская и национал-социалистская, проходили «почти одинаково»: «В последние недели я много читал об итальянской фашистской революции, в том числе в те немногие свободные часы, которые у меня были, и мне при этом показалось, что как будто передо мной была история моей собственной партии: столько похожего, столько одинакового, такая же борьба, такие же противники, такие же аргументы; это поистине своего рода чудо»[1839]. На следующий вечер Гитлер повторил это мнение во время своих застольных бесед, но затем последовали рассуждения, предназначенные не для публики, а только для узкого круга слушавших его доверенных лиц, приглашенных на ужин. Вначале Гитлер сказал, что хотя народ Италии идеалистичен, но «руководство является реакционным». «Там разница, как между днем и ночью, а настоящих ли фашистов вы перед собой видите или нет. Социальный слой, с которым мы имеем дело, такой же космополитичный, как и у нас. <…> Возможно, дуче появился со своей революцией на год раньше срока: если бы красные перебили двор, то он стал бы главой государства. Пузырь бы исчез»[1840].

Гитлер, с одной стороны, совершенно признавал сходство между фашистской и национал-социалистской революциями, но, с другой стороны, он снова и снова критиковал продолжавшее существовать в Италии влияние церкви, короля и реакционных генералов. Никогда нельзя забывать, как Гитлер однажды сказал Розенбергу, что Муссолини не занимает в Италии такого положения, как он сам в Германии[1841]. Действительно, в Италии старые силы — король, генералы и церковь — продолжали оказывать решающее влияние, так что вряд ли можно говорить об Италии как о тоталитарном режиме. «У дуче трудности потому, — говорил Гитлер, — что его армия придерживается роялистских взглядов, потому, что в Риме находится ватиканский Интернационал, и потому, что у государства, в отличие от народа, лишь наполовину фашистское мировоззрение»[1842].

Гитлер также подверг критике социальную отсталость фашистской Италии. «Одним из наиболее нездоровых образований новой Европы с социальной точки зрения является Венгрия, а еще Италия, — заметил он 5 ноября 1941 г. — Богатство, с одной стороны, бесправные широкие массы — с другой»[1843]. Гитлер упрекнул Муссолини в отсутствии революционной последовательности в борьбе с церковью. Дуче сам по себе вольнодумец, заявил Гитлер 13 декабря 1941 г., «но он начал с уступок, в то время как я бы на его месте больше склонялся к революционной стороне. Я бы оккупировал Ватикан, выбросил бы вон всю компанию. Я бы сказал: простите, я ошибся! Но: их здесь больше нет!»[1844]

Однако Гитлер критиковал не только влияние церкви в фашистском государстве, но и принципиально власть, которой по-прежнему обладали высшие слои: «Положительного отбора не будет до тех пор, пока эта мафия высшего света не будет ликвидирована. Она такая же подлая, как мафия преступного мира: заговор заинтересованных лиц, которые, какими бы глупыми они ни были сами по себе, все же сохранили животный инстинкт к распознаванию талантов! Они самые бесцеремонные противники любого таланта! В Италии не станет лучше, пока они не получат чистое фюрерское государство!»[1845]

После того как в июле 1943 г. Муссолини был свергнут, Гитлер видел одну из причин такого хода событий в том факте, что фашисты зашли в тесные отношения с «капиталистическими элементами». Так, 12 мая 1944 г. в беседе с президентом Словакии Тисо он сказал: «Но и фашизм несет на себе часть вины; он стал очень поверхностным. Из руководящего состава, который, к сожалению, часто менялся, только сам дуче остался прежним. Другие руководящие деятели ввязались в отношения с капиталистическими элементами, как, например, Вольпи [итальянский банкир, в 1934–1943 гг. председатель фашистской промышленной ассоциации. — Р. Ц.], а кроме того, были затем развращены богатством. В отличие от Италии фюрер по-прежнему окружен прежними людьми, которые были с ним еще 20 лет назад. Но фюрер не терпел никаких дельцов в своем окружении. Напротив, он не допустил того, чтобы руководящие деятели имели бы экономические интересы. Так, никому из депутатов в рейхстаге нельзя было обладать постом в каком-нибудь наблюдательном совете. Чиано, например, был бедным человеком»[1846]. Мы уже видели в главе ГУ.4, какое значение Гитлер придавал вопросу о том, занимают ли политики посты в наблюдательных советах или являются ли они владельцами акций. Он ставил фашизму в вину то, что вместо того, чтобы сломать господство капитала, он связался с ним и таким образом оказался коррумпирован.

Анализируя в феврале 1945 г. причины своего провала, он признал, что союз с Италией был одной из его самых серьезных ошибок. Так, альянс с Италией стал помехой для налаживания совместных действий Германии с исламскими освободительными движениями: «Итальянский союзник, прямо скажем, повсюду нам только мешал. Из-за него мы не смогли проводить в корне новую политику в Северной Африке. В сложившихся обстоятельствах было очевидно, что Италия претендовала на это пространство для себя, и дуче всегда выставлял также этот довод. У нас только и была возможность освободить исламские народы, находящиеся под властью Франции. Такое восстание должно было бы привести к непредсказуемым последствиям в Египте и на Ближнем Востоке, подвластном англичанам. В результате того, что мы связали свою судьбу с судьбой итальянцев, такая политика была немыслима. При этом исламский мир был объят трепетом в ожидании наших побед. Народы Египта, Ирака и всего Ближнего Востока были готовы к восстанию. Мы должны были сделать все возможное, чтобы помочь им укрепить свое мужество, как того требовали наша выгода и наш долг. А то, что мы были связаны союзом с итальянцами, парализовало нас, и помимо того, еще и вызвало досаду у наших мусульманских друзей, потому что в их глазах, вольно или невольно, мы были сообщниками их угнетателей. Только итальянцы помешали нам разыграть на этом театре военных действий одну из наших лучших карт: она заключалась в провозглашении независимости всех народов, находящихся под французским протекторатом, и в разжигании всеобщего восстания на территориях, угнетенных британцами»[1847].

Подведем итог: конечно, Гитлер часто подчеркивал черты сходства фашизма и национал-социализма в «период борьбы», т. е. на этапе становления[1848]. Однако на этапе системы он видел существенные различия: церковь, король, реакционные генералы и капиталисты по-прежнему занимали решающие позиции во власти в Италии. Муссолини пошел на уступки по отношению к ним, вместо того чтобы действовать против них революционными методами. Фашисты заключили внутриполитический союз с реакционными, монархическими и капиталистическими силами. Во внешней политике они проводили устаревшую колониальную политику, которая препятствовала Германии в налаживании союза с революционно-освободительными движениями. Того, что восхищало Гитлера в Сталине, а именно революционной последовательности в устранении старых элит, именно отсутствие этого он ощущал в фашизме.

Еще гораздо жестче, чем фашизм, он критиковал, однако, реакционный режим Франко в Испании. Хотя Гитлер и поддерживал Франко и «Фалангу» во время гражданской войны в Испании в 1936–1939 гг., он стал — не позднее 1940 г. — острым критиком реакционного режима Франко и сожалел о том, что не поддержал другую сторону в гражданской войне, «красных». Франко, которого он не сделал бы даже руководителем района в Германии[1849], эта «мелкая сошка», был бездарным в политических вопросах и, «осознавая собственную непродуктивность… полностью предал себя в руки католической церкви»[1850].

Если бы не нависала опасность того, что большевизм распространится на Европу, заявил Гитлер в застольной беседе 19/20 февраля 1942 г., «то я бы не стал пресекать революцию в Испании, попы были бы уничтожены! Если бы попы пришли к власти у нас, Европа снова погрузилась бы в мрачное Средневековье!»[1851] Гитлер неоднократно критиковал политику Франко, дружелюбно настроенную по отношению к церкви[1852]. Именно «попы и монархисты, которые также являются смертельными врагами немецкого народного подъема», сошлись, как заявил Гитлер 7 июня 1942 г., в Испании, чтобы прибрать к своим рукам руководство народом. Поэтому «не нужно удивляться, если однажды разразится новая гражданская война, в которой фалангистам придется объединиться с красными, чтобы установить контроль над поповским и монархистским отребьем»[1853]. Это замечание показывает, что Гитлеру политически были гораздо ближе «красные», чем реакционные монархисты и клерикальные силы. Впрочем, как подтвердил ему Фриц Тодт, в остальном красные испанцы «совершенно не чувствовали себя как „красные“ в нашем понимании. Они называли самих себя революционерами и своей старательностью и производительностью труда демонстрировали весьма достойное отношение. В связи с этим мы не могли бы сделать ничего более разумного, чем оставить как можно больше из них, начиная с сорока тысяч в наших лагерях, на случай вероятной новой гражданской войны, которая может вспыхнуть в Испании, для встречного удара. Наряду с фалангистами старой закалки они по-прежнему остаются наиболее надежными». По словам Гитлера, люди Франко могли бы говорить о везении, что они нашли поддержку Италии и Германии в первой гражданской войне, «потому что, как неоднократно уверяли красные испанцы, они были вынуждены не из мировоззренческих соображений, а за неимением иной помощи пойти на союз с Советской Россией, в результате под давлением были вытеснены в политическое русло, которое, по сути, не было желанным»[1854]. Своему архитектору Герману Гислеру Гитлер сказал, что, по его мнению, если бы он знал политические цели Франко и его самого еще в 1936 г., его симпатии «были бы в большей степени на стороне тех, кто выступал против этой феодальной системы и клерикалов». Против испанского социализма у него нет никаких возражений, однако он опасался, что Испания может стать сателлитом Советов[1855].

Гитлер неоднократно предсказывал, что в Испании «скоро снова произойдет революция»[1856]. По его словам, концом рокового политического развития в Испании станет «взрыв»: «И здесь снова проявляется элементарный закон: паразиты не осознают, что в своей жадности они разрушают почву, на которой стоят»[1857]. В феврале 1945 г. Гитлер самокритично заметил, что было ошибкой связываться с режимом, «который отнюдь не пользуется моими симпатиями, с режимом плутократических эксплуататоров под мелочной опекой попов!» Непростительная ошибка Франко в том, что он после окончания гражданской войны не сумел примирить испанский народ, «что он устранил фалангистов, которым Испания обязана оказанной нами помощью, и что он относился к бывшим противникам, далеко не все из которых были настоящими красными, как к бандитам. Нельзя назвать решением, когда половина страны ставится вне закона, и это в то время, как меньшинство эксплуататоров обогащается в ущерб всем — с благословения попов. Я уверен, что среди так называемых красных в Испании было очень мало коммунистов. Нас ввели в заблуждение, ведь, зная истинное положение дел, я бы никогда не согласился с тем, что наши самолеты стали бы использоваться для того, чтобы уничтожать голодающих и восстанавливать испанскую знать и черные сутаны в их средневековых привилегиях»[1858].

Какие выводы следуют из изложенной нами позиции Гитлера в отношении социал-демократии и коммунизма, с одной стороны, и фашизма или реакционного режима Франко — с другой? Самый важный результат заключается в том, что было бы ошибкой располагать политическую позицию Гитлера на самом краю правого спектра. Гитлер чувствовал себя гораздо ближе к «красным», как только что было показано на примере Испании, чем к реакционным силам. То, что Гитлер был революционером, не в последнюю очередь демонстрирует анализ его позиции в отношении сталинизма, с одной стороны, и фашизма — с другой: в то время как он восхищался революционной последовательностью, с которой Сталин устранил старые элиты, он критиковал фашизм за то, что тот вступил в сговор с реакционными и капиталистическими силами и оставил им ключевые позиции во власти.

VIII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Был ли Гитлер революционером?» — под таким названием в 1978 г. вышла статья историка-марксиста, ответившего на этот вопрос однозначным «нет». Обозначение национал-социализма как революционного движения якобы было связано с намерением дискредитировать таким образом действительно революционные движения[1859]. Однако это отнюдь не было целью нашей работы, хотя мы пришли к выводу, что национал-социализм невозможно понять, если не принимать всерьез революционное самопонимание Гитлера.

Путь Гитлера как революционера начался с впечатления от революции, у которой он не признавал характера «настоящей революции». Уже в своих ранних выступлениях Гитлер, упоминая Ноябрьскую революцию, характеризовал ее как «так называемую революцию», поскольку она не повлекла за собой никаких действительно фундаментальных и идеологических преобразований социальных и политических условий. Тем не менее он признавал заслуги Ноябрьской революции. О крахе монархии он никоим образом не сожалел. Уже в своих ранних речах он неоднократно говорил, что он в принципе не противник республики как формы правления, а только лишь враг той республики, которую провозгласили в Веймаре. Он резко выступал против реакционных сил, он отверг их цель, заключавшуюся в восстановлении отжившего социального строя. Позже он часто с похвалой и восхищением отзывался о социал-демократах, он очень высоко оценивал их заслугу — устранение монархии. Таким образом, позиция Гитлера по отношению к Ноябрьской революции принципиально отличается от оценки со стороны его консервативных или реакционных современников. Гитлер рассматривал Ноябрьскую революцию как некоего предвестника его собственной, национал-социалистской революции.

В отличие от многих своих консервативных современников Гитлер в принципе положительно относился к праву на революцию, более того, он даже прямо провозгласил «обязанность к восстанию». Чтобы обосновать право на революцию, он разработал революционную теорию государства: государство не является, как полагали консервативные почитатели авторитарного государства, некой «самоцелью», чем-то священным, что находит свое оправдание в себе самом или просто в факте своего существования, а лишь «средством для достижения цели». Но цель — это «сохранение народа». Когда государство перестает удовлетворять этой своей цели, народ обязан устранить такое государство путем революции. Особенностью революции для Гитлера было то, что она означала победу такого мировоззрения, в соответствии с принципами которого радикально преобразуются все политические, экономические, социальные и культурные условия, как это произошло, например, во время Октябрьской революции в России. Поскольку Гитлер в принципе положительно относился к праву на революцию, он ни в коем случае не давал оценки историческим революциям, таким как Французская революция 1789 г. или немецкая революция 1848 г., которые были бы принципиально негативными, даже если он и рассматривал их лозунги как иллюзорные.

Поначалу Гитлер представлял себе революцию как насильственный акт, в результате которого старые правители будут устранены. Он отказался участвовать в парламентских выборах, поскольку опасался, что в результате партия утратит свой революционный характер и в конечном итоге выродится в партию, служащую системе. Однако после того, как 9 ноября 1923 г. его попытка насильственно свергнуть существующую систему потерпела провал, он разработал тактику «легальной революции». При этом, несмотря на «принцип законности», который он соблюдал, его главной заботой всегда были усилия, направленные на то, чтобы и далее последовательно выступать за революционные амбиции движения. Тому, что революционные амбиции он мог и далее представлять убедительно, хотя он теперь и объявлял о своей приверженности «законности», Гитлер, как он сам подчеркивал, был обязан не в последнюю очередь тому факту, что уже в ноябре 1923 г. он доказал, что он действительно революционер. Однако, хотя Гитлер в течение восьми лет придерживался провозглашенного им «курса на законность», тем не менее не только у многих его сторонников, но и у него самого порой возникали сомнения, а не лучше ли все же будет захватить власть путем восстания с применением силы. Однако, с другой стороны, Гитлер осознавал, что концепция «легальной революции» была новой формой революции, адекватной немецкому менталитету, которая наилучшим образом отвечала противоречивым потребностям масс в революционном изменении общества, с одной стороны, и консервации передаваемых из поколения в поколение ценностей авторитета власти, повиновения и дисциплины — с другой. Поэтому после захвата власти он постоянно особо подчеркивал, что один из величайших переворотов в истории произошел в исключительно умеренной и дисциплинированной форме, в отличие от «кровавых» и «хаотичных» революций, случавшихся в истории. Несмотря на свою «умеренную» форму, нацистская революция в понимании Гитлера и его сторонников стала событием всемирно-исторического значения. Он считал, что своей революцией он положил начало всемирно-историческому «повороту времен», истинное значение которого, возможно, будет полностью понято только грядущими поколениями.

Против того, что Гитлер характеризуется как революционер, подчас выдвигается возражение того плана, что 30 июня 1934 г. он ведь ликвидировал именно революционное крыло нацистского движения, штурмовые отряды Рема (СА) и Национал-социалистическую организацию производственных ячеек. Однако при толковании событий так называемого путча Рема необходимо в первую очередь принимать во внимание следующие факты: Гитлер на протяжении долгого времени не мог определиться в конфликте между штурмовыми отрядами Рема и рейхсвером. Эта неспособность принимать решения была — как уже и 8/9 ноября 1923 г. — формой проявления его амбивалентной структуры личности, которую Вильгельм Райх метко охарактеризовал словами «бунт против авторитетов и властей при одновременном их признании и повиновении». В «событиях, связанных с Ремом», «революционные» амбиции Рема и штурмовиков СА корреспондировали с «бунтарской», революционной направленностью Гитлера, в то время как рейхсвер, несомненно, по-прежнему играл для него роль уважаемого и внушающего страх авторитета. То, что Гитлера раздирали самые противоположные чувства, нашло отражение в многочисленных противоречивых высказываниях, в которых он то провозглашал окончание революции, то потом, однако, решительно требовал ее продолжения и достижения ее целей. Поскольку Гитлер не мог сделать выбор между Ремом и рейхсвером, противники Рема в конце концов вывалили такие крупные фальсификации, что Гитлер действительно поверил в его намерения совершить путч и ему оставалась только одна возможность — попытаться спасти ситуацию, упреждая события. Некоторые высказывания Гитлера свидетельствуют о том, что позже он сожалел о своих действиях против Рема. Ведь целью Гитлера ни в коем случае не было по-настоящему положить конец революции. Хотя для сторонней публики он и заявлял, что революция завершена, на самом деле он просто хотел продолжать ее в других формах.

Каково было содержание этой гитлеровской революции, какие социальные, экономические и политические целевые установки он хотел реализовать?

Гитлер, вопреки господствовавшему до сих пор мнению, придавал огромное значение социальному вопросу. Он намеревался решить социальный вопрос путем улучшения возможностей развития рабочего человека, путем повышения социальной мобильности. Гитлер, и это смог доказать анализ многочисленных публичных и непубличных высказываний за период с 1920 по 1944 г., был решительным сторонником «равных возможностей», которые, однако, как и все его социальные и экономические цели, должны были быть реализованы только внутри «немецкого народного сообщества». При этом его интересы не были направлены на обеспечение наилучшего возможного раскрытия личности, а на оптимизацию пользы для «немецкой народной общности». Гитлеру личность как таковая была безразлична: она была важна в своем функционале и в своей пользе для немецкого народного сообщества, и ей, по мнению Гитлера, лучше всего способствовало бы, если были бы устранены классовые барьеры и всем «соотечественникам» (фольксгеноссен) была бы предоставлена возможность участвовать в понимаемой с социал-дарвинистских позиций борьбе за социальное продвижение. Таким путем, как он надеялся, сформировалась бы новая элита, способная заменить буржуазию.

Гитлер вменял в вину буржуазии прежде всего антисоциальное отношение, жажду наживы и пошлый материализм. Отвергая обоснованные социальные требования, буржуазия загоняла рабочий класс в объятия марксистских партий. Пролетарское классовое сознание было лишь ответной реакцией на буржуазное сословное высокомерие. Кроме того, буржуазия исказила и дискредитировала национальную идею, недопустимо отождествляя свои собственные эгоистические классовые интересы с национальными интересами. Центральное, постоянно повторяющееся обвинение, которое Гитлер выдвигает против буржуазии, — это обвинение в слабости, отсутствии энергии и трусости. Причину этой «трусости» Гитлер видел в материальных условиях жизни этого класса, то есть в том, что буржуазия — в отличие от трудящихся — является имущим классом и поэтому отмечена постоянным отпечатком страха перед потерей своей собственности. Обвинение в «трусости» следует понимать только в связи с социал-дарвинистским мировоззрением Гитлера. Одна из основных посылок Гитлера заключалась в том, что в постоянной борьбе более сильных явлений против более слабых в конечном итоге все, что является слабым, будет уничтожено. По его мнению, это относилось как к отдельным индивидуумам, так и к социальным группам, да и к целым народам. Буржуазия, делал он вывод, в результате своей трусости, слабости и отсутствия энергии подошла к исчерпанию своей миссии. По его словам, этот класс неспособен к политическому руководству и должен быть заменен квалифицированной элитой. Гитлер надеялся привлечь эту элиту прежде всего из числа трудящихся. Рабочие были для него, как он выразился, «источником силы и энергии». Они, в отличие от буржуазии, обладали неустрашимостью и бойцовскими качествами. Поэтому Гитлер сосредоточил свои усилия прежде всего на привлечении трудящихся на свою сторону. Основной целью его революции было идеологическое увеличение значимости физического труда и повышение социального престижа рабочего. Повышение социального престижа рабочих должно было служить не только цели лучшей интеграции этого слоя. Столь же важным было намерение Гитлера путем релятивизации традиционного социального статуса создать предпосылки для повышения социальной мобильности. Повышение значимости физического труда, как уже заявлял Гитлер в «Майн кампф», было необходимым условием для того, чтобы повысить готовность детей из буржуазных семей заниматься работой в профессиях, связанных с ремеслами и физическим трудом, но в то же время предпосылкой для социального подъема детей из рабочих семей.

В то время как трудящиеся и буржуазия были центральными группами, определявшими программатику Гитлера, среднее сословие и крестьянство играли в его мышлении — вопреки распространенным представлениям — совершенно второстепенную роль. Целью Гитлера было создание «народной общности», в которой классовое разделение должно было быть устранено. С помощью постоянного процесса перевоспитания должны были быть разрушены существующие традиции, «сословное высокомерие» и «классовое самосознание». Процессу идеологического нивелирования соответствовало при этом фактическое уравнивание в различных сферах жизни.

Однако даже более важным, чем революционизирование социальной структуры общества, для Гитлера было революционное преобразование экономического порядка. Наше исследование показало, что длительное время представлявшаяся точка зрения, что Гитлер пренебрегал экономикой и ничего не понимал в экономических вопросах, более не может быть поддержана. Недопустимо также, как это осуществляет, например, Генри Тёрнер, делать вывод о пренебрежительном отношении Гитлера к экономике на основании его формулировки, в которой говорится о «второстепенной роли экономики». Смысл этой формулировки должен был скорее означать, что в конечном счете общие политические условия имеют решающее значение для позитивного экономического развития. Если эта функциональная связь более не будет пониматься, то опасность, которая имеет место особенно в периоды экономического подъема, приведет, по словам Гитлера, к политическому, а следовательно, в конце концов и к экономическому распаду. Экономика совершенно непригодна в качестве общей платформы для разных слоев общества и тем самым как базис для построения государства, поскольку в экономике всегда существуют неизбежно расходящиеся интересы. Идеология, объявляющая экономические интересы первостепенными интересами, в конечном счете приводит к разложению общественного устройства. А потом, однако, этот распад нельзя будет остановить за счет того, что будут продолжены и обострены причины этого, а именно пренебрежение к примату политики, остановить можно будет только путем того, что распознанная и признанная как вредная функциональная связь, согласно которой экономика определяет политику, будет ликвидирована и повернута в противоположном направлении. А это, однако, подразумевает, по словам Гитлера, последовательное противодействие переплетению интересов между политикой и экономикой. Так, например, он резко критиковал влияние экономических ассоциаций на политику и «подкуп» ведущих политиков с помощью постов в наблюдательных советах и акций. Эти далеко идущие последствия требования Гитлера по установлению примата политики, которые имели бы результатом революционизирование отношений политики и экономики и в конечном итоге были бы несовместимы с капиталистической формой экономики, в научных исследованиях до сих пор в значительной мере игнорировались, что, вероятно, было связано в том числе с тем, что реальность Третьего рейха (например, критиковавшаяся Гитлером система «самоуправления промышленности» Шпеера и коррупция гауляйтеров и других крупных партийных деятелей, с которой он мирился) противоречила этому требованию о строгом разделении экономики и политики.

Вместо капиталистической экономической системы Гитлер хотел установить смешанный экономический уклад, в котором элементы рыночной и плановой экономики были бы объединены в некий новый синтез. Гитлер высоко ценил принцип экономической конкуренции, который он считал частным случаем социал-дарвинистского принципа отбора и двигателем постоянного динамичного промышленного прогресса. С другой стороны, он подвергал критике логику рыночной экономики, согласно которой общественное благо возникает как результирующая из представительства на рынке интересов частных предпринимателей, связанных с получением прибыли.

То, что Гитлер признавал правовую форму частной собственности, мало что значило, учитывая тот факт, что он отвергал свободное предпринимательское право распоряжения средствами производства. В экономическом и политическом плане это соответствовало методу Гитлера сохранять внешние формы, такие как, например, юридическую форму частной собственности, но при этом с точки зрения содержания выхолащивать ее до такой степени, что он ее в итоге сводил на нет более эффективно и с меньшим сопротивлением, чем это было бы возможно при любом другом методе. Предприниматель, по мнению Гитлера, был всего лишь уполномоченным государства и обязан был безоговорочно выполнять заданные им целевые показатели. Наше исследование показало, что одним из важнейших средств достижения этой цели была постоянная — открытая и скрытая — высказываемая Гитлером угроза обобществления. Если свободная экономика неспособна выполнить поставленные перед ней задачи, вновь и вновь угрожал он, то государство само возьмет эти задачи в свои руки. То, как он действовал в случае основания заводов им. Германа Геринга и заводов «Фольксваген», показало, что это были не пустые угрозы.

Конфликты с экономикой все более радикализируют критику Гитлером рыночной экономической системы. Большую роль играло при этом его восхищение советской экономической системой, чему в исследованиях до сих пор не придавалось значения. Уже в его памятной записке касательно четырехлетнего плана, а также позже в застольных беседах и в замечаниях, высказанных его сотрудникам, проявляется, что убеждение Гитлера в превосходстве советской экономической системы над капиталистической было решающим мотивом для разрушения рыночной экономической системы в Германии, которое он форсировал.

В конце концов, Гитлер даже рассматривал возможность социализации (национализации) важнейших частей немецкой экономики, например крупных акционерных обществ, энергетики и всех других отраслей экономики, которые производили «жизненно важные сырьевые товары». Создание системы плановой экономики было обусловлено не только необходимостью наращивания выпуска вооружений и войной. Вопреки мнению, представляемому Людольфом Хербстом, Гитлер не собирался после войны упразднять государственный интервенционизм, он даже намеревался расширить систему плановой экономики. В вопросе же планового управления экономикой, как полагал Гитлер, делаются еще только первые шаги.

Однако, в то время как Гитлер отрицательно относился к капиталистической системе западных промышленно развитых государств, он одновременно восхищался уровнем технико-промышленного развития, достигнутым в США. В этом отношении США были для него примером, на который он равнялся. Гитлер наложил прямой запрет в распоряжении, адресованном прессе, на использование уровня технико-промышленного развития США в качестве пропагандистского аргумента против этого государства.

Представление о том, что Гитлер якобы придерживался антимодернистской аграрной идеологии и планировал отказ от индустриального общества, основано на ложном понимании, и сохранять такой подход более нельзя. Запланированное Гитлером переселение крестьян на жизненное пространство на Востоке, которое требовалось завоевать, не должно было стать началом «реаграризации» немецкого общества, а было призвано лишь послужить устранению нарушенной пропорциональности между сельским хозяйством и промышленностью и стать предпосылкой для формирования относительно самообеспечивающегося великоевропейского экономического порядка. При этом расселение крестьян было лишь одной из функций жизненного пространства на Востоке. Наряду с этим ему еще предстояло обрести выдающееся значение в качестве источника сырья и рынка сбыта, на что до сих пор в научных исследованиях закрывались глаза. Завоевание «земли» означало для Гитлера не только получение новых сельскохозяйственных угодий, но также и обеспечение новых сырьевых и энергетических ресурсов. Завоевание российских источников сырья обеспечило бы, как замышлял Гитлер, гигантский подъем промышленного производства и в конечном итоге даже позволило бы Германии догнать и перегнать высокоиндустриализирован-ные Соединенные Штаты.

Гитлер не был противником технического прогресса и индустриализации. Напротив. Он исходил из квазизакономерной тенденции к постоянному увеличению потребностей человека, тенденции, которая в эпоху массовых коммуникаций и в свете примера США еще больше усиливается. На веру Гитлера в прогресс не оказывал принципиального воздействия в том числе и его скептицизм в отношении некоторых негативных последствий современного индустриального общества, таких как разрушение окружающей среды, которые он неоднократно критиковал.

Начатая национал-социализмом социальная революция, содержанием которой были современные новшества, с интенциями Гитлера ни в каких противоречиях не находилась. Гитлер не просто приветствовал процесс индустриализации и повышения социальной мобильности, но и оказывал содействие этой тенденции развития столь же сознательно, как, например, устранению издавна бытовавших региональных зависимостей в результате упразднения автономии отдельных земель. Так, например, Гитлер исходил из обусловленной развитием массовых коммуникаций и транспортных техник исторической тенденции к централизации, которая создавала предпосылки для прогресса промышленного развития. Гитлер не отвергал все эти тенденции (индустриализацию, ликвидацию классовых барьеров, разрыв тесных региональных зависимостей и привязок), а скорее считал себя сознательным исполнителем этого процесса модернизации. Таким образом, мнимое противоречие между намерениями и результатами, целями и средствами социальной революции, толчок к которой был дан национал-социализмом, не имело места, по крайней мере в отношении Гитлера.

Хотя Гитлер, с одной стороны, был ярым приверженцем современного индустриального общества и одобрял его социальные последствия, т. е. повышение социальной мобильности, он был в то же время столь же решительным противником модели демократического плюралистического общества. Он подвергал критике демократию как систему, в которой внешне правит большинство, которое, однако, слишком глупо, чтобы осуществлять политическую власть, и которое на самом деле лишь позволяет прессе манипулировать собой. А пресса эта находится в руках крупного капитала, который и осуществляет политическую власть в условиях демократии, обходными путями заполучив господство над «общественным мнением» и подкупив ведущих политиков с помощью предоставления постов в наблюдательных советах и т. п. Поэтому-то в демократических системах политику определяет не всеобщее благо, т. е. интересы народа, а индивидуальные и особые интересы обладающих силой социальных групп. Буржуазия, изначально являвшаяся лишь экономической элитой, в условиях демократии стала — к несчастью народа — также и политической элитой.

На место демократии и ее «принципа большинства» Гитлер хотел поставить господство новой революционной элиты, которую он назвал «историческим меньшинством». Гитлер разработал теорию привлечения элиты, которую можно кратко сформулировать следующим образом: пропаганда революционной партии должна быть, по возможности, радикальной и бескомпромиссной, чтобы она с самого начала отвращала от себя «трусоватых» буржуазных оппортунистов. Следует обращаться только к тем элементам, которых не страшит также и социальная неприязнь, связанная с приверженностью радикальной идеологии. Имевшие место в отношении членов штурмовых отрядов (СА) физические риски были, с точки зрения Гитлера, неким пробным камнем, чтобы определить, действительно ли эти «товарищи по партии» были «неустрашимыми» и «отважными» бойцовскими натурами или «трусливыми» оппортунистами. Удивительно то, что в гитлеровской теории привлечения элиты расовые аргументы почти не играют роли. В рамках его социал-дарвинистского мировоззрения было важно не то, как внешне выглядел человек, а то, был ли он храбрым и отважным. Эти качества, наличие которых члены партии доказывали своей готовностью не только подвергаться общественной неприязни, но и, может быть, преследованиям или, по крайней мере, принимать на себя значительные потери, и являются безошибочными признаками «героической расовой составляющей» немецкого народа.

Разумеется, эта теория рекрутирования элиты более не была применима на этапе системы, поскольку теперь, когда приверженность национал-социализму не приносила социального вреда, а оборачивалась только пользой, к партии стали примыкать скорее оппортунисты и «конъюнктурщики». Поскольку, однако, Гитлеру не удалось разработать убедительные принципы рекрутирования элиты также и для этапа системы, он с тем большим упрямством держался за «старых бойцов», зарекомендовавших себя в «период борьбы». Но поскольку они не обладали необходимыми бюрократическими и административно-техническими навыками, он был вынужден в значительной степени опираться на старые элиты, а ведь он взялся за их смещение. Хотя «концепция приручения», которую отстаивали буржуазно-консервативные силы, такие как Папен и Гугенберг, потерпела неудачу, Гитлер также не был явным победителем в этом союзе. В конце своей жизни он был вынужден констатировать, что его революция потерпела неудачу из-за отсутствия новой революционной элиты. За неимением таких отборных сил он продолжал опираться на старые элиты. Он заключил с ними союз, потому что считал их слабыми, политически бездарными и трусливыми, и поэтому надеялся легко воспользоваться их поддержкой или, если это не удастся, относительно легко уничтожить их.

По сравнению с этим он совершенно по-другому оценивал марксистов левого толка, особенно коммунистов. Поскольку и они тоже — в отличие от буржуазных партий — «фанатично» выступали за свое мировоззрение, поскольку они были храбрыми, смелыми и решительными, он восхищался ими и одновременно боялся их, это позиция, характерная также и для взгляда Гитлера на еврейство, которое он рассматривал как «зачинщиков» исторических революций, т. е. как то «историческое меньшинство», способное действенно организовывать и возглавлять революции. Но именно потому, что Гитлер был убежден в превосходстве и эффективности марксистских (и вообще «еврейских») форм борьбы и методов, он опасался этого противника гораздо больше, чем буржуазных сил, которых он презирал как трусливых, слабых и бездарных. По сути, Гитлер действительно серьезно воспринимал как противников во внутренней политике только марксистские левые силы, а во внешней политике только большевизм.

Однако в конце жизни Гитлер сожалел о том, что он не выступал против буржуазных правых сил в той же степени, как против своих марксистских противников. В конечном счете он был ослеплен и одержим своей собственной идеологией, которая гласила, что только против противников-марксистов необходимо решительно бороться, поскольку только они являются храбрыми и отважными, в то время как буржуазные оппортунисты не могли бы оказаться для него опасными. Но на самом деле сопротивление, опасное для Гитлера, формировалось именно из рядов старых дворянских и буржуазных властных элит. Это является признаком того, что революционера Гитлера ни в коем случае не следует причислять к политическому правому спектру. Против этого также говорит и то, что его непубличные высказывания демонстрируют поразительную симпатию к коммунистам и социал-демократам и восхищение Сталиным и советской системой, в то время как он все чаще занимал критическую позицию по отношению к итальянскому фашизму, а о помощи, которую он оказывал реакционному режиму Франко в Испании, он высказал сожаление, заметив, что ему лучше было бы поддержать «красных испанцев». Впрочем, сам Гитлер никогда не считал себя правым политиком — разумеется, также и не левым, — но рассматривал себя революционером, который в ситуации, когда ни один из крупных социальных классов и ни одно политическое течение не были в состоянии взять верх, создал в лице национал-социализма «третью платформу», синтез национализма и социализма.

Социальные, экономические и политические основные моменты этого мировоззрения, которое мы хотим назвать «гитлеризмом» (поскольку как такового национал-социалистского мировоззрения не существовало), мы реконструировали в этой работе на основе высказываний Гитлера. Чего при этом не удалось добиться системным путем, так это ответа на вопрос о том, в какой степени Гитлеру удалось воплотить свои представления в реальность. Это после данной работы остается неким желаемым предметом исследования. Однако на различных примерах мы смогли показать, что в отдельных областях, особенно в области экономической политики, Гитлеру удалось, по крайней мере в виде наметок, реализовать свои представления. В других областях картина противоречива: цель Гитлера по повышению социальной мобильности, расширению возможностей роста для представителей социально лишенных привилегий слоев населения была определенно наметочно реализована. «Долгое время упускалось из виду, что социальный подъем в Третьем рейхе происходил не только символически. Грюнбергер писал, что общая мобильность в отношении социального подъема за шесть мирных лет нацистского режима была, по его словам, вдвое выше, чем за последние шесть лет существования Веймарской республики[1860]; государственно-бюрократические организации и частнокапиталистические ассоциации включали в себя один миллион человек, выходцев из рабочего класса»[1861]. Уже Дарендорф и Шёнбаум указывали на то, что повышение социальной мобильности было важным следствием социальной революции, толчок к которой дал национал-социализм. Однако до сих пор не придавалось значения прежде всего тому, что этот процесс не только сознательно инициировался Гитлером, но и тому, что его представления о целях выходили далеко за рамки фактически достигнутых результатов. Так, в школьной политике только частично, а именно в элитных нацистских школах, удалось реализовать намеченную цель — обеспечить равные возможности для всех «соотечественников» (фольксгеноссен).

Тот факт, что не все замыслы Гитлера были полностью реализованы за двенадцать лет его правления, можно объяснить рядом объективных и субъективных факторов. В первые годы своего правления Гитлеру приходилось в значительной степени считаться со своими консервативными союзниками по коалиции. Это особенно касается периода, предшествовавшего смерти Гинденбурга, но также и за его пределами. Ему не удалось подготовить новую революционную элиту во всех сферах общества, которая обеспечила бы реализацию его идей. Следует добавить еще одно обстоятельство: шесть из двенадцати лет правления Гитлера были периодом войны. Хотя война в некоторых случаях и способствовала реализации представлений Гитлера, например, в сфере экономической политики, но все же она помешала осуществлению многих идей, поскольку Гитлер именно во время войны ни в коем случае не хотел идти на риск конфликта с влиятельными социальными группами.

К этим объективным трудностям добавилась субъективная неспособность Гитлера эффективно претворять свои идеи в жизнь. Эта неспособность связана с одной странной чертой Гитлера, которую мы также можем наблюдать во внешней политике и в ведении военных действий. Гитлер часто видел только «крупные линии» и «мельчайшие детали». Например, в ведении военных действий он, с одной стороны, обладал хорошим чутьем в отношении стратегических соображений, а с другой стороны, он обстоятельным образом занимался такими деталями, как расположение зарядов взрывчатого вещества на акведуках[1862]. Однако ему часто не хватало понимания промежуточных звеньев, передающих представление о целом. Во внешней политике он, правда, например, установил свои крупные цели и определил двух желаемых союзников (Англию/Италию), но промежуточные шаги, именно которые обеспечили бы реализацию «великой идеи», в свое планирование он никогда не включал. Поэтому ему часто приходилось прибегать к импровизации, с которой он иногда справлялся мастерски, но подчас, однако, и в высшей степени по-дилетантски. Это относится и к сфере социальной политики. Гитлер, как мы показали, ставил большие цели, вполне логично обосновывал их в рамках своего мировоззрения, но вот способности к по-настоящему систематической реализации этих замыслов в жизнь ему в значительной степени недоставало. И здесь тоже Гитлера опять же интересовали только долгосрочные цели и их мировоззренческое обоснование, с одной стороны, и самые мелкие детали — с другой. Если размещение экипажа круизного парохода, который он посетил, казалось ему антисоциальным или если до его слуха доходила информация о недостатках помещений для размещения работников имперских автобанов[1863], он старался исправить положение. Такого рода проблемы могли интенсивно занимать его внимание и даже годы спустя во время застольных бесед. Однако это имело мало общего с разработкой систематической концепции реализации его идей. В этом отношении Ганс Моммзен прав, когда он говорит — имея в виду внешнюю политику, — что Гитлер был «человеком импровизации, экспериментирования и внезапно возникающих замыслов»[1864]. С другой стороны, Гитлер выработал сложившееся, внутреннее непротиворечивое мировоззрение, он был «разработчиком программ» с аксиоматически фиксированными представлениями о целях. Как мы показали в настоящей работе, это относится не только к внешней и расовой политике Гитлера, но и к его представлениям о социальной, экономической и внутренней политике.

В начале этого исследования мы пояснили, почему мы сочли необходимым обратить внимание на те аспекты мировоззрения Гитлера, которые до сих пор лишь мало изучались. Мы аргументировали это тем, что если о внешнеполитических и расовых взглядах Гитлера уже точно известно, то его цели в социальной, экономической и внутренней политике до сих пор почти не исследованы. Каким бы важным ни был анализ внешнеполитической программы Гитлера и его расовой идеологии, он, как неоднократно подчеркивает Эберхард Йекель в своем исследовании «Мировоззрение Гитлера» («Hitlers Weltanschauung»), мало способствует прояснению важнейшего вопроса о том, как этот человек смог повести за собой значительную часть, а в конечном итоге и подавляющее большинство немецкого народа.

Мы тоже, и это следует признать, исследовали и отобразили в нашей работе только одну часть, хотя и очень важную, на наш взгляд, мировоззрения Гитлера. Однако при этом нам пришлось включить в анализ и внешнеполитические представления Гитлера. Подтвердилось то, что Тревор-Ропер впервые убедительно доказал в своей статье «Цели войны Гитлера» («Hitlers Kriegsziele»), опубликованной в 1960 г., а именно что завоевание жизненного пространства на Востоке входило в число констант программатики Гитлера. Однако до сих пор в исследованиях недостаточно учитывалось, в какой степени эта цель определялась экономическими соображениями Гитлера. Гитлер выводил свое требование о том, что немецкий народ должен завоевать себе новое жизненное пространство в России, исходя из чисто экономических соображений. Политика «мирного экономического завоевания мира» с помощью экспортоориентированной экономической политики иллюзорна, поскольку, как показала Первая мировая война, она тоже в конечном счете должна была привести к войне. Кроме того, практическая возможность такой политики так или иначе исчезает в связи с индустриализацией пока еще слаборазвитых стран, обусловленной экспортом капитала из старых капиталистических стран, и вытекающего в связи с этим свертывания рынков сбыта. Кроме того, стратегия экономической экспансии приводит также к возникновению диспропорции между сельским хозяйством и промышленностью. Экономическая стратегия, ориентированная в первую очередь на экспорт, может «разрешить» реальное противоречие между численностью населения и продовольственной базой лишь мнимо или временно. Реальное решение заключается в расширении жизненного пространства, которое, конечно, может быть достигнуто только путем применения силы. В этом пункте мы видим, насколько тесно связаны экономические и внешнеполитические аргументы Гитлера.

Каким образом представления Гитлера по социальной, экономической и внутренней политике, рассмотренные в нашей работе, соотносятся с его внешней политикой? Распространенное толкование гласит: социальная и экономическая политика была чисто функционально ориентирована на предстоящую войну и была призвана сделать Германию настолько сильной, способной и сплоченной, чтобы потом можно было направить войну вовне. Эта точка зрения не совсем неверна, поскольку на самом деле сам Гитлер видел тесную взаимосвязь внутренней, социальной, экономической и внешней политики или политики войны. Как и на все его поколение, на него наложил отпечаток опыт Первой мировой войны, например ситуация блокады, и он пришел к выводу о том, что без решения основных экономических и социально-политических проблем невозможно и успешное ведение военных действий.

С другой же стороны, общепринятая интерпретация взаимосвязи внутренней и внешней политики слишком узка, поскольку неверно истолковывает войну как цель более высокого уровня или как аксиому политики Гитлера и односторонне исходит из примата внешней политики в его мышлении. Возможно, этот несколько однобокий и урезанный образ Гитлера связан с тем фактом, что в 1933–1939 гг. он очень сильно концентрировался на внешней политике, а в годы войны его внимание было в нарастающих масштабах поглощено теми событиями, которые происходили в военной сфере, так что он все больше превращался из политика в «военачальника».

Это, а также вполне оправданная послевоенная концентрация исследовательского интереса на анализе той политики, которая в конечном счете привела к самой масштабной и разрушительной войне в истории человечества, а также к «окончательному решению еврейского вопроса», т. е. к неизвестному ранее феномену системных массовых убийств, организованных с «немецкой основательностью», вылились в тенденцию истолковывать те области, которые оказались в поле зрения значительно позже, такие, например, как социальная и экономическая политика, исключительно в их функциональной связи с войной и «окончательным решением». Такой подход присущ, например, Э. Йекелю, который приводит часто повторявшуюся формулировку Гитлера, что государство, экономика и т. п. являются лишь «средством для достижения цели», в качестве доказательства своего тезиса о том, что все внутриполитические цели Гитлера служили только его двум основным, внешнеполитическим и расовым, намерениям. К этой интерпретации мы присоединиться не можем. Например, в «Майн кампф» Гитлер пишет, что «внешняя политика также является лишь средством достижения цели», причем в качестве цели он называет «исключительно оказание поощрения нашего собственного народа»[1865]. Если рассматривать формулировку «средство для достижения цели» как свидетельство оппортунизма Гитлера или второстепенности определенных областей политики в его мировоззрении, тогда следовало бы сделать вывод, что внешняя политика также была для Гитлера лишь второстепенной либо же что он мыслил и действовал во внешней политике оппортунистическим образом, как это Йекель приписывает Гитлеру в отношении его экономических и социально-политических взглядов (со ссылкой на формулировку Гитлера про «средство для достижения цели»)[1866]. Между тем воззрение о том, что Гитлер подразумевал под «целью» всегда войну или «устранение евреев», не подтверждается источниками.

Представление о том, что цели Гитлера в социальной, экономической и внутренней политике были якобы направлены исключительно на войну и «устранение евреев», подразумевает, если его логически додумать до конца, в принципе такой взгляд на вещи, что после «успешного» завершения «окончательного решения» и победоносного окончания войны цели Гитлера в области социальной, экономической и внутренней политики должны были бы стать утратившими значение или обессмысленными. Высказывания Гитлера о социальной и экономической политике, а также о совершенно других областях, которые здесь не рассматриваются, таких как политика в отношении церкви, наоборот, показывают, что он видел предпосылки для радикального решения и этих вопросов[1867] только «после войны». После войны, как записал Геббельс 22 января 1940 г. содержание беседы с Гитлером, «фюрер намерен оставаться на своем посту еще несколько лет, проводить социальные реформы и осуществлять свои строительные планы, а затем удалиться от дел»[1868]. То, что послевоенный период будет характеризоваться осуществлением далеко идущих социальных перемен, было предпосылкой того, что прежде всего Германским трудовым фронтом (DAF) разрабатывались уже весьма детальные концепции преобразований, в частности в сфере политики в области заработной платы, профессионального образования, здравоохранения, пенсионного обеспечения и субсидированного социального жилья. Возможности реализации этих послевоенных концепций, подробно описанные Мари-Луизой Рекер[1869], не следует оценивать излишне скептически. Пропагандистская цель, которую подчеркивает Рекер, а именно укрепление в условиях войны воли населения продержаться до конца, отнюдь не занимала центральное место. Наоборот, Геббельс неоднократно высказывался за то, чтобы вообще «хранить молчание по этой щекотливой теме»[1870], «особенно учитывая невозможность вообще что-либо сделать в настоящее время»[1871]. Это не означает, что Гитлер и Геббельс отвергали социальные реформы, планировавшиеся Германским трудовым фронтом. Наоборот. Гитлер — вопреки серьезному сопротивлению — недвусмысленно возложил на Лея эти задачи. Геббельс, например, тоже считал планы Лея по пенсионному обеспечению «очень щедрыми» и сделал следующую запись: «[Они] прямо касаются самой сути проблемы. Есть намерение опубликовать законопроекты по этому поводу при подписании соглашения о прекращении огня»[1872]. Только победоносное окончание войны и завоевание нового жизненного пространства на Востоке, таков был посыл Гитлера, могли создать необходимые материальные основы для проведения широкомасштабных социальных реформ.

И если Гитлер подчас выступал против объемистых требований Германского трудового фронта, то это по той причине, что, по его мнению, «из нашего положения выход дает не теория, а только сила»[1873], а в настоящее время еще нет пока «пространства, чтобы прокормить наш народ»[1874].

В принципиальном отношении концепции социального переустройства Германского трудового фронта в значительной степени соответствовали основным положениям идей социальной и экономической политики Гитлера, отображенным нами в этом исследовании. При этом было бы ошибкой видеть противоречие между этими в некоторых отношениях весьма прогрессивными концепциями социального переустройства и целью Гитлера по завоеванию жизненного пространства. В мировоззрении Гитлера эти различающиеся элементы дополняли друг друга в замкнутой системе и обоюдно обусловливали друг друга.

В рамках мировоззрения Гитлера первостепенными были не завоевание жизненного пространства на Востоке или «устранение евреев», хотя обе эти цели, безусловно, были для него очень важны, но первостепенными были его социал-дарвинистская идея «вечной борьбы» и народнический принцип. Из этих принципов вытекали все остальные представления и цели Гитлера по внутренней, экономической, социальной, внешней и расовой политике. При этом не будет особой пользы затевать ретроспективную иерархизацию важности отдельных целевых представлений. Существенно то, что все элементы составляли единое целое, систему с внутренней логикой, которую можно свести к двум или трем основным аксиомам[1875].

Даже если допустить (а это невозможно доказать), что анализируемые нами цели Гитлера в социальной, экономической и внутренней политике были лишь средством для достижения целей ведения войны, то нужно иметь в виду, что выбор именно этих средств (поскольку из заранее установленной цели не вытекает автоматически некое одно исключительное средство, но на него можно выйти с помощью множества альтернативных средств) становится понятным только в том случае, если мы примем во внимание, что Гитлер одобрение или отклонение конкретных концепций всегда ставил в зависимость от того, соответствовали ли они основным аксиомам его мировоззрения, которые были для него критерием оценки всех конкретных отдельных вопросов.

Райнер Цительманн

К ОБОСНОВАНИЮ МОТИВА «ЖИЗНЕННОГО ПРОСТРАНСТВА» В МИРОВОЗЗРЕНИИ ГИТЛЕРА[1876]

Вопрос о том, что было основным мотивом в решении Гитлера о нападении на Советский Союз — краткосрочная военно-стратегическая задача или долговременная «программная» стратегия, — наукой еще не решен[1877]. Те историки, которые подчеркивают этот «программный» элемент, формировавший решение Гитлера, делают особый упор на тесном переплетении «расово-идеологических» и внешнеполитических целей в его мировоззрении. Здесь преобладает точка зрения Андреаса Хильгрубера, согласно которой «военное покорение России ради приобретения нового „жизненного пространства“ и истребление евреев были неразрывно связаны друг с другом как в политической программе Гитлера, так и в его… реальной политике». Для понимания мировоззрения и политики Гитлера существенное значение имеет осознание «расово-идеологического ядра его программы»[1878]. Объяснение гитлеровской программы обретения «жизненного пространства» следует выводить из его «расово-идеологической догмы» о «еврейском происхождении большевизма»[1879].

На основании многочисленных высказываний Гитлера Хильгрубер пытается доказать, что тот исходил из своей «навязчивой» идеи, будто большевизм представляет собой попытку евреев установить свое господство над массами славянского населения Советской России. Этот тезис о «еврейском большевизме», которого Гитлер придерживался и после 1933 г., дает ключ к пониманию внутренней связи «расово-идеологических» и внешнеполитических целей диктатора.

И действительно, можно без особого труда найти много доводов в пользу тезиса о «еврейском большевизме» прежде всего в книге Гитлера «Майн кампф» и в других его более ранних речах и публикациях. Однако крайне сомнительно то, что Гитлер и в 1940–1941 гг., принимая решение о нападении на СССР, опирался на этот тезис.

Многое говорит скорее о том, что Гитлер к этому времени пересмотрел свои первоначальные взгляды на Сталина и на СССР в одном решающем аспекте. Так, если раньше он подчеркивал «интернационалистский» («еврейский») характер большевизма, то уже в начале августа 1939 г. в беседе с венгерским министром иностранных дел он заявлял, что, вполне возможно, «большевизм надел на себя националистский шлем»[1880]. В разговоре со Свеном Гедином 4 марта 1940 г. Гитлер высказал такое соображение: «Сталин вообще серьезно изменился. Он уже не большевик-интернационалист, а предстает как абсолютно русский националист и, в сущности, преследует ту же естественно заданную русскую национальную политику, которая проводилась царями»[1881].

В своем ответном письме от 8 марта 1940 г. на послание Муссолини от 3 января 1940 г. Гитлер объяснял свою точку зрения так: «Россия после окончательной победы Сталина, без сомнения, переживает отход от большевистских принципов в сторону русских национальных форм существования»[1882].

Десятью днями позже в разговоре с дуче Гитлер заявил: «Сталин совершенный автократ, и если бы сейчас, в 1940 г., вместо Сталина посадить какого-либо российского царя образца 1540 г., то ничего бы не изменилось. Только стали бы во всевозрастающей мере выгонять евреев из центральных органов российского государственного управления. <…> И тем самым большевизм сбросил бы свое московитско-еврейское и интернационалистcкое обличье и стал бы просто славянским московитством»[1883].

Разумеется, подобные высказывания имели целью развеять сомнения, возникшие у итальянского союзника по поводу германо-советского пакта, подписанного в августе 1939 г. Гитлер счет необходимым оправдать свое рандеву с СССР. Тактический же элемент его аргументации остался с очевидностью прежним, ибо Гитлер на самом деле не был готов отказаться от своих планов расширения «жизненного пространства» в силу изменения своих представлений о Сталине. Такая аргументация (независимо от тех выводов, которые он предпочитал из этого делать), однако, вполне соответствовала его убеждениям. Схожим образом рассуждал он и 12 января 1940 г. в разговоре с Геббельсом: «Фюрер считает, что большевизм — это вполне соответствующее сегодня славянству государственное устройство. <…> Сталин сегодня — это современный Иван Грозный или, пожалуй, Петр Великий. А то, что страна не смеется, то этого она не делала и при царях. Только с тех пор правящая верхушка исчезла и была заменена типичными славянами»[1884].

О том, что Гитлер действительно был убежден во внутренней трансформации Советского Союза (при этом отнюдь не следует переоценивать тактическую и ситуационную функцию его высказываний), свидетельствует прежде всего тот факт, что даже после нападения на СССР он оставался верным своей новой оценке Сталина. Так, во время одной из застольных бесед в ночь на 6 января 1942 г. он заявил: «Сталин здесь выступает как человек, который намеревался помочь большевистской идее одержать победу. На самом же деле он — только лишь Россия, продолжение царского панславизма! Большевизм является для него средством достижения цели: он служит маскировкой перед взорами германских и романских народов»[1885].

В разговоре 23 марта 1942 г. он сказал, что «Сталина нужно уважать уже за то, что он не допускает „еврея“ к искусству»[1886]. А 24 июля 1942 г. Гитлер рассуждал так: «Сталин также вовсе не скрывал от Риббентропа, что он только и ждет того момента, когда достаточно созреет его собственная интеллигенция в СССР, чтобы покончить с использованием еще необходимого ему сегодня еврейства в правящих кругах»[1887].

24 августа 1942 г. он утверждал, что Сталин использовал евреев «только для того, чтобы устранить интеллигенцию на Украине». А потом якобы он «отправил в Сибирь целые поезда евреев»[1888]. И уже оглядываясь назад, Гитлер заявил 26 февраля 1945 г., что полагает, будто Сталин, как «реалист», освободился «от яичной скорлупы туманной марксистской идеологии», которую «отныне будет держать в запасе в качестве опиума для чужих народов. Жестокость, с которой ликвидировалась еврейская интеллигенция после того, как она выполнила свою задачу разрушения царской империи, казалось, подчеркивала это предположение. Нужно, по-видимому, считать, что Сталин своевременно хотел позаботиться о том, чтобы эти еврейские интеллектуалы не заразили уже мерещившуюся ему великорусскую империю, создание которой составляло цель панславизма и которая по сути своей являлась лишь духовным наследием Петра Великого»[1889].

Когда Гитлер пришел к этой новой оценке Сталина и СССР, сказать с уверенностью нельзя. Уже во «Второй книге», написанной в 1928 г., он намекнул на возможность подобного развития в России: «В любом случае вполне мыслимо, что в России произойдет сама по себе трансформация большевистского мира изнутри постольку, поскольку еврейский элемент, видимо, в большей или меньшей мере может быть вытеснен русским национальным»[1890].

В последующие годы Гитлер все же весьма скептически относился к возможности такого развития[1891]. Он решительно отвергал распространенное в «народных» кругах мнение, будто Сталин освободился от «жидов» и проводит националистскую русскую политику. Такое «позитивное» восприятие России было широко распространено в кругах сторонников «консервативной революции». Для приверженцев этого в то время влиятельного в Германии ителлектуального течения Россия была не «марксистским» государством, а скорее образцовым примером вновь открытых национальных ценностей.

«Живая действительность восторжествовала в России над сухой теорией, русское своеобразие все больше и больше преодолевало чужеродные западные тела „петровизма“ и марксизма»[1892].

Конфликт между Сталиным и Троцким в 1929–1930 гг. Гитлер оценил как некое «демонстративное» сражение. Однако начавшийся 23 января 1937 г. процесс над Георгием Пятаковым, Карлом Радеком и другими «троцкистскими предателями» он уже рассматривал как одно из проявлений борьбы Сталина с «евреями». Геббельс отметил в своем дневнике 25 января 1937 г. следующее: «В Москве снова показательный процесс. На этот раз вновь исключительно над евреями. Радек и др. Фюрер все еще сомневается, нет ли скрытой антисемитской тенденции. Может быть, Сталин собирается все-таки извести всех евреев. У военных тоже, говорят, сильны антисемитские настроения»[1893].

Однако самое позднее в конце 1939 г. Гитлер, как мы уже говорили, с очевидностью пересмотрел свой тезис о «еврейском большевизме». Хильгрубер, правда, указывает, что в своих публичных выступлениях Гитлер продолжал придерживаться формулы «еврейского большевизма»[1894]; тем не менее это отнюдь не доказывает, что Гитлер переменил свое мнение. Во всех публичных выступлениях Гитлера следует неизменно учитывать преследовавшиеся им пропагандистские цели. Как показывают к тому же многочисленные другие примеры (например, его отношение к франкистской Испании, к итальянскому фашизму или к немецким социал-демократам и коммунистам[1895]), нередко между публичными и частными высказываниями Гитлера наблюдались существенные расхождения. А то, что он и дальше в своих речах поддерживал тезис о «еврейском большевизме», вовсе не свидетельствует о том, что он сам так думал.

Эта пропагандистская стратегия в гораздо большей мере соответствовала принципу, который он сформулировал уже в «Майн кампф»: «Вообще, искусство всех по-настоящему великих вождей народов состоит во все времена прежде всего в том, чтобы не распылять внимание народа, а всегда концентрировать его на одном единственном противнике. Чем более последовательным будет это проявление воли народа к борьбе, тем сильнее будет магнетическая притягательность движения и тем сильнее будет сила удара. Гениальность великого руководителя включает в себя то, что он всегда умеет представить даже располагающихся далеко друг от друга противников всегда как принадлежащих только к одной категории, потому что распознание различных врагов слабоватыми и неуверенными в себе характерами слишком легко приводит к возникновению сомнений в собственных правах»[1896].

Гитлер по-настоящему боролся с двумя различными противниками — с западными демократиями и с коммунистическим Советским Союзом. Поэтому было необходимо найти какой-то «общий знаменатель», который позволил бы представить обоих этих врагов как «принадлежащих к одной категории». И здесь оказался удобным постулат о близнецах-братьях — «еврейском большевизме» и «еврейском капитализме», — который Гитлер использовал в пропагандистских целях еще до прихода к власти.

Какие же выводы напрашиваются из того предположения, что Гитлер пересмотрел свой тезис о «еврейском большевизме»? Уильям Kapp, один из немногих историков, констатировавших «идеологическую переоценку» большевизма Гитлером, полагает: «Описанный выше эпизод бросает по крайней мере некоторую тень сомнения на гипотезу о том, что Гитлер в 1939–1941 гг. неизменно и последовательно преследовал одну и ту же старую идеологическую цель».

Нападение на Россию было будто бы в меньшей степени выражением «неослабного намерения покорить и обрести „жизненное пространство“, а скорее спонтанной реакцией на новую ситуацию, создавшую угрозу стратегическим и экономическим интересам Германии на Балканах»[1897].

Следовательно, встает вопрос о том, доминировали или нет «краткосрочные» военно-стратегические мотивы диктатора над его «долгосрочными», программно обусловленными целевыми установками. Бесспорно, оба эти компонента сыграли важную роль в принятии Гитлером решения о нападении на СССР. Релятивизация Карром программного компонента могла бы быть убедительной лишь в том случае, если бы Гитлер обосновывал свою цель приобретения «жизненного пространства» в России главным образом своими расово-идеологическими идеями. Однако если мы глубже проанализируем вопрос, почему Гитлер хотел захватить «новое жизненное пространство» в России и как он обосновывал эту претензию, то окажется, что даже в плане долгосрочных целевых установок Гитлера экономические соображения стояли на первом месте[1898].

Развертывая дальше эту аргументацию, приведшую Гитлера уже в «Майн кампф», во «Второй книге» и в речах и публикациях (до и после «прихода к власти») к претензии на то, что немецкий народ должен захватить для себя «новое жизненное пространство» на Востоке, мы приходим к выводу, который на все времена остается неизменным: основным условием существования человечества является, по Гитлеру, наличие у каждого народа достаточного «жизненного пространства», т. е. определенной территории, дающей ему средства для существования в самом широком смысле (т. е. полезные сельскохозяйственные угодья, сырье, источники энергии и т. п.). Эта основная территория в одно и то же время образует хозяйственную базу и ограничивает экономические возможности роста. В определенном «жизненном пространстве» проживает и определенное число людей, причем это число отнюдь не является статичным и при нормальных, т. е. «здоровых», обстоятельствах постоянно растет. На какой-то определенной стадии развития территориальная ограниченность базового пространства приходит в противоречие с растущей численностью населения.

«Когда народ имеет слишком ограниченное жизненное пространство, т. е. когда народ не располагает определенными полезными ископаемыми, когда земельные угодья недостаточны для его пропитания, это приводит к тому, что именно здесь [sic!] возникает определенная потребность в чем-то[1899]. Нужда, беды, социальные болезни и в конечном счете заболевания, обсуловленные природой, — все это вытекает из этих неблагоприятных условий существования»[1900].

Когда наступает несоответствие между факторами «жизненного пространства» и «численности народа», тогда якобы появляются различные возможные реакции на это. Гитлер прежде всего не захотел положиться на «стратегию экономического завоевания мира», т. е. на экономическую политику, ориентированную на экспорт товаров. Он считал такую политику лишь кажущимся решением проблемы несоответствия «жизненного пространства» и «численности народа».

Первая мировая война показала, что как раз такая экономическая политика с упором на экспорт в конечном счете и должна была привести к войне. Как и многие его современники, Гитлер придерживался тех взглядов, что истинной причиной Первой мировой войны якобы явилась торговая конкуренция между Англией и Германией. Так, в речи, произнесенной 26 мая 1920 г., он объяснял причину Первой мировой войны тем, что «Англия… начала бояться немецкой конкуренции на мировых рынках… [но] Англия не имела… средств мирно побороть Германию, и потому она перешла к такому средству, как насилие»[1901].

Политика экономической экспансии, однако, не только наталкивается на сопротивление других стран с развитой экономикой, но и уже в силу этого оказывается непригодной в качестве долговременной стратегии преодоления противоречия между «жизненным пространством» и «численностью народа», хотя бы потому, что мировой рынок сбыта прогрессивно сужается. Опираясь на распространенные тогда экономические теории[1902], Гитлер полагал, что индустриализация аграрных стран должна создавать всё большие трудности со сбытом для «старых» промышленно развитых стран. В своей речи 6 августа 1927 г. Гитлер так выразил эту мысль: «И есть еще одна возможность [преодоления противоречия между «жизненным пространством» и «численностью населения». — Р. Ц.], это экспорт товаров. Тем не менее это возможность призрачная: не только Германия идет по этому пути индустриализации и вынуждена это делать, но точно так же Англия, Франция и Италия. И в последнее время Америка тоже пополняет ряды таких конкурентов, и теперь самое трудное состоит не в так называемом повышении производительности, как у нас все еще думают, а самое сложное — это расширение сбыта. Вот это и есть сегодня главная проблема в этом мире, в этом самом мире, который повсюду индустриализируется и который борется за эти рынки».

Экономические трудности Германии должны были, вероятно, становиться еще более серьезными, «потому что, во-первых, конкуренция в мире с каждым годом будет усиливаться, а во-вторых, потому, что остальные страны, которым мы раньше поставляли товары, сами развиваются в промышленном отношении, и еще потому, что нехватка сырья с самого начала ставит нас во все более невыгодное положение в сравнении с другими государствами и народами на этой земле»[1903].

К этому добавляется еще и то, что экспортоориентированная экономическая политика, которая уже увеличивает наблюдающуюся непропорциональность развития сельского хозяйства и промышленности, видимо, должна была еще и привести к исчезновению крестьянства как элемента общества.

По всем этим причинам стратегия «мирного экономического завоевания мира», делал вывод Гитлер, есть иллюзия и непригодна на долгий срок решить экономические проблемы Германии. Поэтому лучше, мол, идти «прямым путем и преодолеть несоответствие между жизненным пространством и численностью населения с помощью военного захвата новых земель». В своей «Второй книге» Гитлер разъяснял: «Увеличение численности [народонаселения] можно компенсировать увеличением, то есть расширением, жизненного пространства. <…> Да, вполне верно сказать, что вся борьба любого народа в действительности сводится только к тому, [чтобы]… обеспечить себе необходимое землевладение в качестве общего условия существования. <…> В жизни народов есть лишь немногие способы корректировать несоответствие между численностью народонаселения и занимаемой им территорией. Наиболее естественным из них является подгонка время от времени территории к растущей численности населения. А это требует военной готовности и кровопролития»[1904].

Как известно, в «Майн кампф» и во «Второй книге» Гитлер разъяснил, что расширение «жизненного пространства» для немецкого народа может произойти только за счет России. Если бы Гитлер выдвинул свою претензию на «расширение жизненного пространства» и необходимую для этого войну с Россией только в «Майн кампф» и в своих ранних выступлениях, ее можно было бы на самом деле посчитать фантазией, не нашедшей себе подкрепления в его более поздних действиях[1905]. Но этого не случилось. К многочисленным свидетельствам, подтверждающим тот факт, что Гитлер и после 1933 г. продолжал ставить перед собой эту цель, следует отнести также и записи Йозефа Геббельса в своем дневнике[1906].

Существуют два основных документа, которые постоянно приводятся как доказательства намерений Гитлера начать войну; они подчеркивают центральное место экономического фактора в гитлеровском требовании расширения «жизненного пространства». В своей «Памятной записке к четырехлетнему плану», составленной в августе 1936 г., он выдвинул перед германской промышленностью задачу «быть готовой к войне через четыре года». Он подчеркивал, что замена натурального сырья и изготовление синтетических материалов хотя и являются «временным облегчением», тем не менее ни в коем случае не могут быть основополагающим и долгосрочным решением экономических проблем Германии. Решающим же моментом должно стать «принятие тех мер, которые в будущем позволят обеспечить… окончательное решение». Под «окончательным решением» Гитлер подразумевает «расширение жизненного пространства и, соответственно, сырьевой и продовольственной базы для нашего народа». И это должно было стать «задачей, которую следовало когда-нибудь решить политическому руководству»[1907].

На так называемом хоссбаховском совещании 5 ноября 1937 г. Гитлер в своем известном выступлении перед высокопоставленными военными вновь обратился к тем стратегиям, которым можно было следовать для разрешения экономических проблем Германии. И здесь он опять вернулся к теории о «сужающихся рынках»: «Участие в мировом хозяйственном процессе: перед вами возведены границы, которые мы не в состоянии устранить. <…> И в особенности следует основательно задуматься над тем, что с момента окончания мировой войны происходит индустриализация как раз тех стран, которые ранее были экспортерами продовольственных товаров».

Однако автаркия на базе ограниченного «жизненного пространства» может быть реализована лишь в нескольких отдельно взятых отраслях. Вывод Гитлера гласил: «Единственный и, вероятно, кажущийся несбыточным способ устранить наши трудности лежит в завоевании более обширного жизненного пространства, то есть в том, что во все времена было причиной основания государств и народных движений»[1908].

10 февраля 1939 г. Гитлер выступил в Берлине перед войсковыми командирами. Для него очень важно, заявил он с первых же слов, чтобы «1. Обсудить с верхушкой германского вермахта основные идеи национал-социализма, чего по вполне понятным причинам нельзя делать для широкой общественности. 2. К тому же нужно особо разъяснить определенные события, указать причины, которые привели и должны были привести к этим действиям и решениям, и, наконец, сделать из этого выводы, которые будут верны не только сейчас, но и в будущем»[1909].

В этой речи Гитлер также остановился на проблеме соотношения «жизненного пространства» и «численности народонаселения». «Я подхожу теперь к другому фактору, который является самым решающим, и этот фактор — жизненное пространство. И это самый обязательный фактор для формирования жизненных стандартов, для их развития и поддержания. Что можно получить от имеющегося в распоряжении жизненного пространства…? Поначалу это проблема полезных ископаемых, плодородия земли; во-вторых, и самоочевидно, это проблема плотности населения. <…> Совершенно безразлично, кто будет править в Германии; любой режим должен принимать во внимание, что здесь на одном квадратном километре проживают 140 человек, которые не могут прокормиться с этой земли и не могут быть обеспечены прочими нужными им сырьевыми ресурсами»[1910].

В ходе дальнейших высказываний Гитлер подробно говорил о возможных путях разрешения этих противоречий, чтобы в конце концов все их отвергнуть.

«Тем самым остаются лишь два пути. Один путь — это расширение экспорта и за счет этого обеспечение необходимого импорта продовольствия, ну и к тому же необходимого сырья; а второй путь — это не приспосабливать численность народа к жизненному пространству, а подогнать под нее жизненное пространство. Это тот путь, каким до сих пор шли все великие народы. Какой путь грезится мне лично, объяснять вам в деталях и по существу нет необходимости. Я знаю только этот, второй путь»[1911].

«Я намерен решить германский вопрос, то есть решить проблему германской территории. Имейте в виду, что, пока я жив, эта идея будет всецело владеть всем моим существом. И еще будьте уверены, что, как я полагаю, когда в какой-то момент понадобится сделать шаг вперед, то я тогда моментально начну действовать и при этом не побоюсь пойти на самую крайность, потому что я убежден, что этот вопрос так или иначе должен быть решен»[1912].

Гитлеровскую концепцию «жизненного пространства» нередко интерпретируют как якобы антимодернистскую «идеологию реаграризации». Такому ее истолкованию мы обязаны прежде всего Генри Тёрнеру. В статье «Фашизм и антимодернизм», которая в значительной мере повлияла на исследования в этой области, Тёрнер пишет: «Чтобы исцелить проблемы, стоявшие перед высокоиндустриализированной Германией в XX веке, они [Гитлер, Гиммлер, Розенберг и Дарре, которых Тёрнер скопом причисляет к антимодернистскому направлению в НСДАП. — Р. Ц.] прописали в качестве рецепта возрождение культового поклонения крови и почве. Они хотели высвободить большую часть немецкого народа от индустриального мира и помочь ему вернуться к простой сельской жизни»[1913].

В другом месте Тёрнер утверждает, будто Гитлер «в те годы, когда он шел к власти в одной из самых передовых индустриальных стран мира, [рассматривал] экономическую деятельность в конечном счете в аграрном аспекте»[1914]. Он подкрепляет этот тезис главным образом гитлеровской концепцией «жизненного пространства», которая якобы служила цели «реаграризации». И завоевание «жизненного пространства на Востоке» носило-де для Гитлера характер «односторонней аграрно-политической задачи». В публикациях Гитлера будто бы нет никаких намеков на то, что «Гитлер на этот счет имел какие-то широкие экономические соображения и, к примеру, учитывал возможность приобретения источников энергии или сырья»[1915].

Такое утверждение вызывает удивление, учитывая огромное количество высказываний Гитлера, которые показывают, что он придавал проблеме сырья центральное значение, а в завоеванном «жизненном пространстве» видел как раз возможность получения источников сырья и энергии.

Проблему сырья он рассматривал и во «Второй книге». Гитлер отмечал, что уже до войны «снабжение сырьем во многих отраслях… [сталкивалось] с серьзными трудностями» и они могли обеспечивать себя только за счет импорта из-за рубежа[1916]. Это был путь, который он, как известно, отрицал. Наилучшим способом решения этой проблемы Гитлер все же считал приобретение новых земель. Экономическое превосходство США, доказывал он в другом месте «Второй книги», обусловлено размерами их «жизненного пространства» и прежде всего богатством сырьевых ресурсов. Будущее Германии в ее теперешних границах и «в особенности в условиях ограниченности наших собственных сырьевых материалов, а стало быть, и угрожающей зависимости от других стран представляется очень мрачным и печальным»[1917]. Значение России Гитлер рассматривал и под углом зрения возможности использования ее источников энергии. Он подчеркивал, что Россия «[является] собственником источников нефти, которой сегодня придается такое же значение, как железной руде и углю в прошлом столетии»[1918].

Эти высказывания подтверждают тот факт, что проблема «сырья» уже очень давно занимала важное место в мыслях Гитлера. В речи 10 октября 1928 г. он вновь говорил о «значении проблемы земли» и проанализировал причины экономического превосходства США и их высоких жизненных стандартов. Условием этого отнюдь не является, мол, экономический строй США; это всего лишь результат того, что Америка «[располагает] достаточными земельными угодьями для выращивания пшеницы, достаточными природными богатствами, огромными лесными массивами, колоссальными залежами разных руд, громадными угольными бассейнами, гигантскими нефтепромыслами… короче говоря, Америка — это страна неимоверных природных богатств»[1919].

Когда Гитлер затрагивал проблему несоответствия численности населения и «жизненного пространства», он сетовал отнюдь не только на отсутствие у сельского хозяйства возможности увеличивать посевные площади, но и на «недостаток сырья», которое теперь приходится ввозить из-за рубежа[1920].

Гитлер в разное время неоднократно выступал против представлений о том, будто экономические проблемы Германии можно решить единственно путем преобразования экономического строя. По его мнению, эти проблемы были в первую очередь результатом недостаточности базовой территории. «Человек живет не идеями, а хлебом, углем, железом, рудой, всеми теми вещами, которые лежат в земле. <…> Это проблема не экономики как таковой, а земли»[1921].

Эти и подобные им замечания поясняют, что Гитлер, говоря о несоответствии между базой, обеспечивающей продовольственное снабжение, и численностью народонаселения, ни в коем случае не сводил все к недостатку посевных площадей, а имел в виду также и отсутствие жизненно важных сырьевых материалов. «Земля» означала для него и то и другое. 3 июля 1931 г. Гитлер заявил, что нынешнее «жизненное пространство» «слишком бедно природными богатствами, которых требует сегодняшняя промышленность в качестве сырья; другими словами, суженное жизненное пространство будет всегда и везде снова заставлять нас искать способ устранить этот недостаток»[1922].

В том же 1931 г., в беседе с руководителем экономико-политического отдела в центральном аппарате НСДАП Отто Вагенером он обосновал свою концепцию завоевания «жизненного пространства на Востоке» отсутствием достаточной сырьевой базы у Германии. Как пишет Вагенер, Гитлер разъяснил ему это так: «И кроме того, Европе, чтобы выстоять в решительной битве с Америкой, потребуются зерно, мясо, древесина, уголь, железо и нефть России»[1923].

Можно было бы привести огромное количество подобных цитат, которые подтверждают, что Гитлер рассматривал намеченное к завоеванию «жизненное пространство на Востоке» также и именно как сырьевой источник. Соответствующие высказывания можно найти и в период военного планирования войны с Россией (равно как и некоторое время спустя). Так, 9 января 1941 г. Гитлер дал своим главнокомандующим такое разъяснение: «Русская территория таит в себе неизмеримые богатства. Германия должна установить над ней экономическое и политическое господство, но не присоединять ее к себе. Тем самым создаются все возможности в будущем для борьбы с континентами, и тогда уж Германию разгромить не удастся больше никому»[1924].

Экономические цели русской кампании подробно обсуждались на протяжении 1940–1941 гг. также и высшим военным руководством. При этом нужно четко разделять их соображения на военно-экономические («краткосрочные») и концептуальные («долгосрочные»). Последние занимали важное место в аналитических выкладках о России, представленных 28 июля 1940 г. начальником штаба ведения войны на море контр-адмиралом Фрике. Безопасность Германии, доказывал он, требует «максимально самообеспечивающейся экономики, в особенности в отношении товаров, жизненно необходимых для войны (например, нефти, продовольствия)». Для этого нужны сырье и широкие возможности сбыта. И в том и в другом плане Россия является «мыслимо наиболее подходящей». Также и в отношении планировавшегося тогда создания большой экономики европейского масштаба под немецким управлением постоянно и настойчиво бросались в глаза «данные от природы возможности взаимодополнения между Германией и Россией почти во всех областях хозяйственной жизни»[1925]. В составленной в начале августа 1940 г. военно-географической справке о европейской части России особо подчеркивалось значение таких промышленных центров, как Москва и Ленинград, а также Украины как ценнейшей сельскохозяйственной и промышленной части Советского Союза. Рольф-Дитер Мюллер констатирует, что оккупация этих районов дает «особую выгоду». «При этом думали не столько об ослаблении оборонительных способностей противника, сколько, и гораздо больше, о той выгоде, которую Германия смогла бы извлекать в длительной перспективе из обладания сельскохозяйственными продуктами и сырьевыми запасами этой территории»[1926].

В памятной записке генерала Томаса (начальника управления военной экономики и вооружений ОКВ) отводилось большое место долгосрочной экономической выгоде, которую получит Германия в результате приобретения «жизненного пространства» на территории России. По словам Томаса, статс-секретарь в министерстве продовольственного снабжения Герберт Баке заверил фюрера, что «овладение Украиной избавит нас от любых экономических забот и тревог»[1927]. Памятная записка Томаса, как и другие разработки, была оценена Гитлером как подтверждение его взглядов.

Когда после нападения на Советский Союз возможность реализации гитлеровских целей казалась уже непосредственно близка, он говорил не только о намерении колонизации восточных областей путем переселения сюда крестьян, но и о громадных перспективах, которые откроются с овладением сырьевыми и энергетическими ресурсами России. В августе 1941 г. Гитлер отметил важное значение русских залежей железной руды[1928], в сентябре того же года он говорил о важности захваченных в России рудников[1929]. В своих застольных беседах Гитлер характеризовал Россию определенно как «источник сырья и область сбыта товаров»[1930].

В октябре 1941 г. он снова заговорил о том, что захваченное в России «жизненное пространство», по-видимому, обеспечит автаркию для Европы. «Где еще мы найдем область, имеющую железо столь высокого качества, как украинское? Где еще столько никеля, угля, марганца и молибдена? Это же те самые марганцовые рудники, из которых получает руду Америка. К тому же есть возможность разведения каучуконосных растений! Если их посевную площадь довести до 40 тысяч гектаров, то мы покроем этим все наши потребности в резине»[1931].

Гитлер называл Украину «европейской Индией» и объяснял это так: «Больше нас никто с Востока не выгонит! У нас была монополия на калий. Теперь мы к тому же получаем и монополию на хлеб, уголь, железо, древесину»[1932].

В феврале 1942 г. он заявил: «Рассудок повелевает нам продвигаться на Восток. <…> На Востоке есть железо, уголь, зерно, древесина»[1933].

В застольной беседе в августе 1942 г. он перечислил те виды сырья и полезных ископаемых, которые делали для него Восток столь привлекательным. «Теперь у нас достаточно древесины, неограниченные запасы железа, самые крупные месторождения марганца в мире, нефть. Всего полным-полно!»[1934] Какое впечатление на Гитлера производили российские запасы природного сырья, видно также из разговора фюрера с голландским национал-социалистом Мюссертом.

«Восток располагает гигантскими запасами сырья, и безразлично, идет ли речь о сельском хозяйстве или о руде. Россия, несомненно, является самой богатой страной на Земле. Стоит только подумать о залежах железной руды в Керчи, о запасах нефти, редких металлах и т. д. Кроме того, в распоряжении России есть важнейшее сырье — человек»[1935].

Высказывания Гитлера свидетельствуют: Украина должна была, безусловно, стать «житницей Европы», а все завоеванное «жизненное пространство» — еще и выполнять функцию аграрного придатка. Но по меньшей мере такое же значение придавал он природным богатствам и сырью — железу, никелю, марганцу, углю и прежде всего российским источникам нефти, о которых он постоянно вспоминал.

Помимо функций аграрного придатка, а также источника сырья и энергии, Гитлер наделял «жизненное пространство» в России еще и функцией рынка сбыта. Так, например, Вернер Кёппен записал такое замечание Гитлера, сделанное им 18 сентября 1941 г.: «Возможности сбыта на российском рынке товаров первой необходимости и готовой продукции обеспечат саксонской промышленности небывалый подъем»[1936].

Гитлеровская концепция «жизненного пространства» отнюдь не была, как полагает Генри Тёрнер, выражением его предположительно антимодернистских идей «реаграризации». Переселение горожан на свободные земли ради аграрной колонизации он, как бы то ни было, категорически отвергал. Подобное предприятие в его глазах было «напрасным трудом и выброшенными на ветер деньгами»[1937]. Конечно, аграрная колонизация была бы одним из путей освоения «жизненного пространства на Востоке», однако это вовсе не должно было вести к «реаграризации» германского общества, а единственно служить задаче устранения перекоса в соотношении между сельским хозяйством и промышленностью и быть также предпосылкой для создания сравнительно самообеспечивающегося общеевропейского экономического строя. Овладение российскими запасами сырья и источниками энергии должно было, как представлялось Гитлеру, позволить Германии добиться колоссального подъема промышленного производства. Образцом для него служило не средневековое крестьянское общество, а высокоиндустриальное и сверхтехнизированное хозяйство США, которые он хотел догнать и перегнать[1938].

В той же мере и осуществление социально-политических идей Гитлера решающим образом зависело от главного условия, а именно что ресурсы российской территории будут поставлены на службу автаркичного общеевропейского экономического строя. Когда же Гитлер неоднократно выступал против требований Германского трудового фронта (которые в принципе вполне соответствовали его социально-политической программе), то это объяснялось тем, что, по его мнению, «наше положение выводит вперед не теория, а только мощь»[1939] и пока еще «нет пространства, чтобы кормить наш народ»[1940].

Обобщая сказанное, следует подчеркнуть, что претензия Гитлера на «жизненное пространство» весьма существенно мотивировалась его экономическими соображениями. В застольной беседе 10 октября 1941 г. он разъяснял: «Война вернулась к своей первозданной форме бытия: взамен сражений между народами вперед вновь выходит борьба за пространство. Ведь первоначально война была не чем иным, как борьбой за место для прокорма. Сегодня это опять драка за природные богатства. По воле мироздания они принадлежат тому, кто их завоюет»[1941].

Гитлер полностью исключал войны, которые не мотивированы необходимостью устранения противоречий между «численностью народонаселения» и «базой для его пропитания». В таких «немотивированных» захватнических войнах он усматривал даже причину пацифизма.

«Народы, живущие на непригодной земле, — писал он, — в принципе должны постоянно, по крайней мере до тех пор, пока ими руководят нормально, испытывать стремление расширить свои земли, а заодно и пространство. Этот процесс, первоначально связанный с заботой о пропитании, оказался благодаря счастливым обстоятельствам настолько благодатным, что постепенно именно ему была отдана вся слава успехов. Иначе говоря, расширение территории, имевшее первоначально чистую целесообразность как основу, в ходе развития человечества превратилось в героический акт, который и тогда не лишался этого свойства, когда отсутствовали первичные стимулы или предпосылки. Из попыток подогнать жизненное пространство к численности населения позднее развились немотивированные захватнические войны, в которых именно отсутствие мотива уже несло в себе последующий ответный удар. А ответом на это становится пацифизм. И пацифизм существует в мире с тех пор, как ведутся войны, смысл которых уже не сводится к овладению землей ради прокорма своего населения. <…> И исчезнет, как только война перестанет быть инструментом отдельных людей или целых народов, стремящихся к добыче и господству, и как только она снова станет последним орудием, с помощью которого народ борется за насущный хлеб»[1942].

Становится ясно, что ревизия представлений о характере и облике России, проделанная Гитлером самое позднее в конце 1939 г., нисколько не могла изменить цели захвата нового «жизненного пространства» в России. В своей «Второй книге», в которой он уже гипотетически рассматривал возможность транформации России[1943], подчеркивалось, что даже при таких обстоятельствах союз с Россией (как этого требовали, например, нацистские левые, группировавшиеся вокруг братьев Штрассер[1944]) невозможен.

«Ибо все равно, каким бы ни был конец этого союза, Германия не смогла бы добиться конечной цели. В основополагающем жизненно важном и даже жизненно необходимом вопросе для немецкого народа от этого ничего не изменилось бы. Наоборот, Германия еще более отдалилась бы от своей единственно разумной земельной политики»[1945].

Поэтому «счастье для будущего, что это развитие [т. е. победа большевизма в России. — Р. Ц.] пошло именно таким путем. [Тем самым был] снят запрет, который препятствовал искать цель германской внешней политики там, где она только и может быть, — в пространстве на Востоке»[1946].

Следовательно, «еврейско-большевистский» характер России не был подлинной причиной принятия Гитлером программной целевой установки на войну против России. Решение о начале этой войны было принято совершенно независимо от этого. Хотя, конечно, Гитлеру удалось использовать антибольшевистскую пропаганду в качестве дополнительного обоснования своих антироссийских замыслов.

Райнер Цительманн

НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМ И АНТИКОММУНИЗМ

(В СВЯЗИ С ТЕЗИСАМИ ЭРНСТА НОЛЬТЕ)[1947]

Важную роль в пропаганде нацистской партии НСДАП играл антикоммунизм. После мирового экономического кризиса коммунисты и национал-социалисты вели друг с другом ожесточенные уличные бои. Коммунисты первыми подверглись преследованиям со стороны национал-социалистов еще до того, как был начат террор против евреев и других меньшинств. Среди политических противников гитлеровской диктатуры они понесли, пожалуй, наибольшее число жертв. В конечном счете развязанная против Советского Союза война за жизненное пространство, изображавшаяся нацистской пропагандой также как оборонительная борьба с большевизмом[1948], была истинной и достаточно рано сформулированной внешнеполитической целью Гитлера.

Если истолковывать национал-социализм в основном как «антикоммунизм», то его, возможно, следует понимать прежде всего как реакцию буржуазии на угрозу, исходящую от большевизма? С этим тезисом со всей определенностью выступил Эрнст Нольте в своей работе «Европейская гражданская война»[1949]. Как известно, Нольте и его книга оказались в центре так называемого «спора историков», начало которому было положено летом 1986 г. статьями, написанные им и Юргеном Хабермасом[1950]. Научное рассмотрение его тезисов, однако, почти не проводилось. Место серьезного обсуждения проблемы, поднятой Нольте[1951], заняли в значительной степени моральное возмущение и политическая полемика. В особенности левые политические силы воспринимали как вызов для себя предположительную «апологетическую» тенденцию тезисов Нольте. При этом часто упускалось из виду, что его аргументация во многих отношениях демонстрирует совпадения с определенными марксистскими теориями фашизма[1952].

Помимо этого, многие критики не учли, что все ключевые положения, высказанные Нольте в «споре историков» и в его книге «Европейская гражданская война», уже содержались в его более ранних работах. Прежде чем мы представим аргументы Нольте и рассмотрим их критически, следует сначала указать на эти до сих пор слишком мало принятые во внимание совпадения — соответствия между традицией марксистской теории фашизма и тезисами Нольте, а также между его предыдущими и его более поздними работами.

Интерпретации фашизма

Теория фашизма Коммунистического Интернационала рассматривала фашизм как реакцию буржуазии на угрозу, исходящую от коммунизма. В своей знаменитой речи на VII Всемирном конгрессе Коминтерна Георгий Димитров заявил, что фашизм приходит к власти «как партия наступления на революционное движение пролетариата»[1953]. Буржуазия, или «империалистические круги», стремились «опередить нарастание сил революции путем разгрома революционного движения рабочих и крестьян и военного нападения на СССР — оплот мирового пролетариата. Для этого им нужен фашизм»[1954]. Соответственно, фашизм представлял собой попытку буржуазии в кризисной ситуации подавить рабочее движение — и при этом в первую очередь его авангард, коммунистов[1955], — и тем самым спасти капиталистическую экономическую систему. «Фашизм — это последняя карта немецкой буржуазии, которую она разыгрывает против надвигающейся революции рабочего класса»[1956]. В анализе, опубликованном вскоре после национал-социалистского захвата власти, говорится, что «страх перед пролетарской революцией» — это «клеящая масса, которая скрепляет все фракции немецкой буржуазии». Чтобы предотвратить «приближающуюся пролетарскую революцию», следует, мол, запретить Коммунистическую партию[1957]. Карл Радек писал в мае 1934 г., что фашистская диктатура была «последней попыткой» отсрочить «неизбежную победу пролетариата»; место фашизма в истории было «последним отчаянным боем, приближающим мировую революцию»[1958].

Однако в марксистской дискуссии о фашизме этот диагноз не остался без возражений. Отто Бауэр открыто выступил против тезиса о том, что фашизм якобы спас буржуазию от пролетарской революции, от большевизма: «Фактически фашизм в своей пропаганде с охотой запугивал интеллигенцию, мелких буржуа и крестьян призраком большевизма. Однако свою победу фашизм на самом деле одержал вовсе не в тот момент, в который буржуазия оказалась якобы перед угрозой пролетарской революции. Он победил, когда пролетариат уже давно был ослаблен и вытеснен в положение обороняющей стороны, а революционная волна уже улеглась». Класс капиталистов передал государственную власть фашистам не для того, чтобы защитить себя от надвигающейся пролетарской революции, а для того, чтобы понизить заработные платы, разрушить социальные достижения рабочего класса и разгромить профсоюзы, писал он. Буржуазия привела фашизм к власти не для того, чтобы подавить революционный социализм, а для того, чтобы «сокрушить достижения реформистского социализма»[1959].

Возражения против тезиса о том, что фашизм является реакцией буржуазии на большевизм, выдвигались теоретиками марксистско-ленинского плана в особенности в тех случаях, когда с формулировкой этого тезиса выступали «реформисты из стана социал-демократов», и тем самым это можно было истолковать как перекладывание вины на коммунизм[1960]. Клара Цеткин подчеркнула в своем выступлении на конференции Исполнительного комитета Коминтерна, проводившейся в Москве в июне 1923 г., что фашизм «ни в коем случае не является местью буржуазии за то, что пролетариат поднялся на борьбу». «Хотя мнение о том, что фашизм — это просто буржуазный террор, разделяют также и радикальные элементы нашего движения, оно отчасти совпадает с мнением социал-демократов-реформистов. Для них фашизм есть не что иное, как террор, насилие, а именно буржуазное отражение насилия, исходящего со стороны пролетариата против буржуазного общества, или его угрозы. Для господ реформистов русская революция играет ту же роль, что для верующих в Библию — надкусывание яблока в раю. Она является отправной точкой всех террористических проявлений современности. Как будто не было империалистической грабительской войны и не существовало классовой диктатуры буржуазии! Так для реформистов фашизм также является следствием грехопадения российского пролетариата»[1961].

Несмотря на такие возражения, в коммунистическом движении преобладало мнение, что фашизм — это реакция буржуазии перед лицом угрозы пролетарской революции. В «Резолюции о фашизме», принятой в середине сентября 1924 г. на Пятом всемирном конгрессе Коминтерна, говорится, что фашизм является «одной из классических форм контрреволюции в эпоху разложения капиталистического общественного строя, в эпоху пролетарской революции», «орудием борьбы крупной буржуазии против пролетариата, для подавления которого законных средств государственной власти уже недостаточно»[1962].

Тесная взаимосвязь между подъемом коммунизма в Веймарской республике и захватом власти национал-социалистами иногда подчеркивалась также и историками в ГДР: «Насколько угрожающе для немецкого монополистического капитала возросла власть революционного пролетариата, демонстрировало уже увеличение числа членов Коммунистической партии Германии и числа избирателей, отдававших ей свои голоса. <…> И находившаяся под угрозой немецкая буржуазия во внутренней политике не видела для себя иного выхода, кроме как установления неприкрытой, террористической диктатуры»[1963].

Такая интерпретация захвата власти нацистами является в рамках марксистско-ленинской теории фашизма вполне убедительной. Если целью коммунистов является уничтожение буржуазного общественного строя посредством насильственной революции и если «фашизм» представляет собой инструмент в руках буржуазии, то вполне логично, что буржуазия будет использовать этот инструмент для того, чтобы разгромить авангард пролетарской революции, большевистскую партию.

В соответствии с марксистско-ленинской концепцией Октябрьская революция в России положила начало новой эпохе в истории человечества — эпохе перехода от капитализма к социализму. В такой ситуации общего кризиса капитализма буржуазия ищет новые средства и пути для подавления революционного авангарда рабочего класса, Коммунистической партии. Одним из таких новых средств и является фашизм[1964].

Следовательно, антикоммунизм рассматривается марксистско-ленинской историографией как истинная основа и неотъемлемый сущностной признак национал-социалистской идеологии. «Важнейшей политико-идеологической характерной чертой правого экстремизма во всех его разновидностях является фанатичный антикоммунизм и антисоветизм»[1965]. Антибуржуазные, антикапиталистические и революционные элементы идеологии национал-социализма расцениваются коммунистической теорией фашизма либо как выражение мелкобуржуазного ресентимента, либо как попытка ввести в заблуждение и дезориентировать массы.

В особенности после того, как период нацистской диктатуры закончился, коммунисты придавали большое значение тому, что они якобы были истинными, настоящими противниками фашизма и наиболее последовательно противоборствовали ему. В контексте коммунистической идеологии эта ссылка особенно важна, поскольку именно из нее после Второй мировой войны была выведена антифашистская легитимация коммунизма.

В отличие от этого теории тоталитаризма расставляли другие акценты, которые подчеркивали скорее структурную общность идеологии и системы правления национал-социализма и коммунизма, тем самым меньше подчеркивая значимость антикоммунизма в национал-социалистской идеологии. Многие так называемые «буржуазные» историки видят в биологически мотивированной ненависти Гитлера к евреям более глубокий, изначальный мотив, более того, некий настоящий спецификум, некую особенность национал-социализма. «Окончательное решение» [еврейского вопроса] как единичное событие в мировой истории и континуитет национал-социалистского антисемитизма, от истоков движения до конца диктатуры, как представляется, подтверждают такое понимание.

«Буржуазными» историками особо выделялись примеры кооперации или даже альянса между национал-социалистами и коммунистами. Зачатки сотрудничества в сопротивлении оккупации Рурской области в 1923 г. (так называемая «Шлагетер-кампания» КПД[1966]), совместные действия коммунистов и национал-социалистов во время забастовки транспортных рабочих Берлина осенью 1932 г. или также «пакт Гитлера — Сталина», заключенный непосредственно перед началом Второй мировой войны, выставлялись как некие свидетельства близости, да даже и родства обоих тоталитарных движений и систем.

Эрнст Нольте был тем немарксистским историком, который внес значительный вклад в ренессанс понятия «фашизм», особенно благодаря своей работе 1963 г. «Фашизм в его эпохе», в которой он исследовал движение «Аксьон Франсез», итальянский фашизм и немецкий национал-социализм. Сильнее, чем это было принято у теоретиков тоталитаризма, он подчеркивал общие черты в идеологии этих «фашистских» движений, сильнее он акцентировал также значение «антимарксизма» как основополагающего элемента «фашизма». Широкую известность получило данное Нольте определение сущности фашизма, которое он выразил в следующей дефиниции: «Фашизм — это антимарксизм, который стремится уничтожить противника путем формирования радикально противоположной, но все же смежной идеологии и применения почти идентичных, однако перечеканенных с иным характером методов, но всегда в непробиваемых рамках национального самоутверждения и автономии»[1967].

В соответствии с этим антимарксизм является основополагающим элементом фашизма. И когда Нольте говорит о фашизме как об антимарксистской идеологии, он имеет в виду, в особенности, также и большевистскую форму проявления марксизма. В другом месте его работы говорится: «Безудержная страсть овладевает Гитлером всякий раз, когда заходит речь о большевизме <…> Сколь бы без сомнения ни была важна для Гитлера Вена, столь же неоднозначным вместе с тем должен казаться вопрос о том, стал бы он, не будь опыта большевистской революции <…> именно таким, каковым он продавил, навязал себя истории»[1968].

В своем исследовании фашистских движений, опубликованном три года спустя, Нольте подчеркивает, что, хотя фашизм не является «просто антибольшевизмом», однако «не бывает фашизма без вызова большевизму». Фашизм был, по его мнению, «новым контрдвижением» против большевизма и «ответом» на него[1969]. «Нельзя было представить, чтобы большевизму как форме насильственности части пролетариата не стала бы противостоять насильственность части буржуазии»[1970]. Фашизм сделал себя «передовым борцом за главную буржуазную идею», а именно «подавление попытки марксистской революции против буржуазного общества в целом»[1971].

Совпадения этого толкования с коммунистической теорией фашизма поразительны. Марксистский историк Рейнхард Кюнль считал даже, что «Нольте положил в основу такую модель общества, которая в принципе соответствует двухклассовой схеме вульгарного марксизма: буржуазия чувствовала, что ей угрожает коммунизм, и поэтому объединилась с фашизмом»[1972]. Нольте, как считает Кюнль, исходит из недифференцированной, «но в принципе не неправильной» социальной модели[1973]. Нольте, мол, отмечает «существенный признак», когда пишет, что фашистские силы отличаются «более радикальным антикоммунизмом», чем представители консерватизма[1974].

Точно так же, как Нольте, Кюнль, констатирует, что после успешной революции в России «угроза существующей системе, в том числе и субъективно, была в сознании правящих кругов значительно большей, чем до Первой мировой войны». Эта новая ситуация подтолкнула правящий класс к «разработке новых методов и инструментов для отражения „коммунистической опасности“»[1975].

Общая черта у трактовок Нольте и коммунистической теории фашизма заключается в том, что они рассматривают фашизм как реакцию буржуазии на революционную угрозу и подчеркивают центральную роль антикоммунизма в национал-социалистской идеологии. Противоположным этому является, однако, знак, который ставится перед этим заключением. В то время как для марксистов-ленинцев это, по понятным причинам, свидетельствует об особой предосудительности и опасности фашизма, Нольте считает антикоммунистическую реакцию национал-социализма не только вполне поддающейся пониманию, но и до определенной точки обоснованной. Эту оценку он высказал во введении к книге «Европейская гражданская война», возможно, еще более четко, чем в своих более ранних работах, хотя в них уже, по сути, содержался такой диагноз: «Настоящая книга исходит из предположения о том, что отношения с коммунизмом, наполненные страхом и ненавистью, и в самом деле являются движущей сердцевиной ощущений Гитлера и идеологии Гитлера, что он этим самым лишь особо интенсивным образом выражал то, что чувствовали его многочисленные немецкие и ненемецкие современники, и что все эти ощущения и опасения не только поддавались пониманию, но и по большей части были также и понятны, а до определенной точки даже обоснованны»[1976].

Эта оценка, говорящая о том, что реакцию Гитлера следует считать «до определенной точки» обоснованной, вероятно, тоже внесла свой вклад и привела к жаркой полемике в «споре историков». «Антикоммунизм»[1977] — это явно негативное понятие в глазах критиков Нольте, которых, как Юргена Хабермаса, относят к левым политическим группам, поэтому «понимание» Нольте с этой точки зрения должно действительно вызывать неприятное удивление. Это связано, однако, с политическими убеждениями противоборствующих сторон в «споре историков». Независимо от этого, однако, необходимо прояснить важный с научной точки зрения вопрос о том, в самом ли деле соответствует действительности, что «истинным и наиболее волнующим опытом, извлеченным Гитлером… с большой вероятностью является опыт большевизма или коммунизм»[1978].

На этот вопрос нельзя ответить, развернув политическую полемику, это также не моральный вопрос, дело касается утверждения об историческом факте, который должен быть исследован с помощью средств и методов историка. И коль скоро речь идет о мотивах Гитлера и его мировоззрении, нельзя обойтись без того, чтобы рассмотреть его высказывания на предмет того, подтверждают они тезисы Нольте или нет.

Позиция национал-социалистов по отношению к коммунизму

Анализ отношения Гитлера к коммунизму показывает, что Нольте прав, когда называет большевизм «образцом, примером для подражания» и одновременно «пугалом» для Гитлера. Дело в том, что Гитлер восхищался коммунистами за то, что они, в отличие от буржуазных сил, «фанатично» вставали на защиту своего мировоззрения, он восхищался ими за то, что они обладали всеми теми качествами и способностями, которые Гитлер рассматривал как главные достоинства политика: готовностью верить, фанатизмом, мужеством, энергией, бойцовским духом[1979].

Восхищение Гитлера коммунистами можно понять только в контексте его концепции привлечения элиты[1980]. Эта концепция рекрутирования элиты исходила из предпосылки, что группа отважных и мужественных бойцов может сформировать «историческое меньшинство», способное навязать свою волю большинству и свергнуть существующую систему. «Когда человек выступает как оппозиция, действует агрессивно по отношению к существующему состоянию, ему придется проявить больше отваги, чем тому, кто это состояние защищает. Движение требует большей отваги, чем просто упорство. Атака вовлекает в себя людей, обладающих большей отвагой. Так состояние, таящее в себе опасность, становится магнитом для людей, которым по нраву искать опасность. Программа с радикальными идеями привлечет к себе радикальных людей. Такая организация, как „Ротфронт“, которая изначально обладает самым брутальным предназначением к нападению, будет и привлекать только людей, настроенных аналогичным образом»[1981].

Образцовым примером радикального «исторического меньшинства» Гитлер неоднократно называл отколовшуюся от СДПГ леворадикальную Независимую социал-демократическую партию Германии. На его взгляд, НСДПГ отличалась прежде всего тем, что «с первого дня пошла по пути столь радикальных тенденций, что группа приверженцев таких тенденций изначально могла быть очень небольшой». Уже в силу «предельной чрезмерности этих радикальных целей численность нового движения была ограниченна, но вместе с тем возникала вероятность того, что его сторонники будут состоять только из наиболее радикальных элементов, готовых идти на крайности». НСДПГ имела в своих рядах «лучший человеческий материал, безумно увлеченных, жестоких, беспощадных главарей, которые уже в силу чрезвычайно широко поставленной фанатичной цели движения также и сами могли состоять только из самых фанатичных и решительных людей. Эти-то головы впоследствии и сделали возможной революцию»[1982].

Гитлер часто приводил в качестве доказательства эффективности небольшой, радикальной и идеологически ориентированной элитной партии ВКП(б), которой, имея всего 470 тысяч членов, удавалось управлять 138 миллионами человек. «Это отряд, который невозможно раскромсать. В этом и заключается сила и мощь. Если бы у нас было 600 тысяч человек, которые все подчинялись бы этой единой цели, то мы были бы у власти», — заявил Гитлер в своей речи 12 июня 1925 г.[1983]

Это восхищение коммунистами проявляется и в «застольных беседах» Гитлера, например, когда в ноябре 1941 г., вспоминая так называемый «период борьбы» до захвата власти, он сказал: «Коммунисты и мы, это были единственные, у кого даже были женщины, которые не отступали, когда шла стрельба. Это те бравые люди, только с которыми и можно удержать государство»[1984]. В августе 1941 г. он даже заявил, что коммунисты ему, мол, «в тысячу раз симпатичнее», чем, например, реакционный австрофашист князь фон Штаремберг, потому что они представляли из себя «крепкие натуры», которые, если бы они пробыли в России подольше, то вернулись бы совершенно «излеченными»[1985].

По той же самой причине, по которой Гитлер восхищался коммунистами, он вместе с тем также и страшился их. Однако он боялся их так, как страшатся конкурента[1986], который оценивается как опасный и который в борьбе за власть использует те же средства, которые сам считаешь эффективными и, следовательно, опасными. Уже в этом проявляется, почему будет неточным характеризовать Гитлера как «антикоммуниста», не проведя строгого разграничения между мотивом этого антикоммунизма и побудительными причинами буржуазного антикоммунизма[1987]. Те черты коммунистического движения, которые с точки зрения буржуазного либерализма заслуживают особого осуждения и которые в значительной степени мотивируют буржуазный антикоммунизм, приводили Гитлера в наивысший восторг: тоталитарный характер идеологии, неограниченная воля к власти и четко сформулированная целевая установка — не только «фанатично» вести борьбу против всех политических противников, но и в конечном итоге полностью «устранить» их. В годы войны у Гитлера к этому добавилось даже также еще и ярко выраженное восхищение советской системой плановой экономики, которая, по его мнению, превосходила капиталистический экономический строй[1988]. Ну а поскольку антикоммунистические позиции проистекали у значительной части буржуазии именно в связи с радикальным антилиберализмом коммунистов, видимо, едва ли будет соответствующим действительности, что Гитлер «полностью разделял все антикоммунистические эмоции буржуазии послевоенного периода», как полагает Нольте[1989].

Гитлер особенно восхищался тоталитарным характером коммунистической революционной идеологии, которая была направлена на радикальное преобразование всего политического и социального порядка. В речи, произнесенной в середине декабря 1925 г., Гитлер сделал критический разбор буржуазных правых партий, которым он высказал обвинение том, что у них — в отличие от коммунистов — отсутствует мировоззрение: предположим, аргументировал Гитлер, что германские националисты, представители Немецкой национальной народной партии, получили бы всю власть в Германии, «как вы думаете, что изменилось бы? Неужели вы полагаете, что, может быть, через десять месяцев любой, кто приедет в Германию, увидел бы: это более не старая Германия, это новый рейх, новое государство, новый народ?» А вот если бы к власти пришли коммунисты, продолжил он, то через год Германию было бы не узнать.

Такая дифференцировка ни в коем случае не была направлена против коммунистов. Наоборот. Разница между приверженцами Немецкой национальной партии и коммунистами заключается, по словам Гитлера, в том, что у коммунистов по крайней мере есть мировоззрение — пусть и ложное, «но это все-таки мировоззрение». Коммунисты хотя бы боролись «за великую идею, пусть тысячу раз безумную и смертельно опасную». В этом и заключается, мол, разница между обычной партией — какими были буржуазные партии, которые Гитлер отвергал уже по этой причине, — и «мировоззренческой партией», какими в равной мере были коммунисты и национал-социалисты[1990]. Победа некоего одного мировоззрения, как неоднократно подчеркивал Гитлер, означало бы, что оно наложило бы свой отпечаток на всю жизнь, что все будет делаться согласно следующему принципу: «законов человечности мы не знаем, но знаем закон сохранения существования, движения, идеи или осуществления этой идеи»[1991].

В конце ноября 1929 г. в газете «Народный наблюдатель» Гитлер писал: «Я понимаю каждого социал-демократа и каждого коммуниста в его внутреннем отвращении к буржуазным партиям. <…> У буржуазии действительно нет ни одной чертовской причины высокомерно смотреть сверху вниз на пролетария. Таким политически тупым, как большая часть немецкой буржуазии, он, несмотря на все марксистское заражение мозгов, тем не менее не является. В основе его политических действий лежит мировоззрение, пусть и безумное, но все же такое, в которое он верил»[1992].

В то время как Гитлер восхищался бойцовским идеализмом радикальных левых, к буржуазии он испытывал только презрение, пренебрежение. Он не испытывал опасений перед буржуазией, считая ее малодушной, слабой и вялой. И когда он вступал в союз с буржуазно-консервативными силами, то не вопреки, а именно имея в виду «слабость» этого класса, который он хотел заменить новой элитой.

По этим самым причинам не представляется убедительным тезис Нольте о том, что страхи угрозы, которые испытывала буржуазия перед лицом большевизма, были, мол, основным мотивом Гитлера, памятуя о котором его действия можно было бы понять лучше, чем это делалось прежде. И уж совсем неубедительна, например, характеристика, данная Нольте «гитлеровскому путчу» в ноябре 1923 г., целью которого было, по его мнению, «установление антипарламентской диктатуры для отражения этого нападения», а именно атаки коммунистов на буржуазную систему[1993]. Безусловно, в тактику Гитлера входило использование страха буржуазии перед коммунистическим переворотом, точно так же позднее он пытался также использовать в корыстных целях в качестве инструмента антисоветизм западных держав для достижения своих внешнеполитических целей. Однако судьба этого и без того «обреченного на гибель класса» была ему безразлична[1994].

В конце июня 1930 г. Гитлер написал в журнале «Иллюстрированный наблюдатель»: «Если бы большевизм уничтожил бы не лучшую расовую элиту, а только положил бы конец мразям из буржуазных партий, то тогда почти возникло бы искушение дать ему благословение»[1995]. Отто Вагенер, один из ближайших доверенных лиц Гитлера в 1929–1932 гг., написал в своих мемуарах, что Гитлер высказал от себя понимание того, что «большевизм просто уничтожил этих тварей [имеются в виду буржуазные либералисты]. Ибо они были бесполезны для человечества, были просто обузой для своего народа. Пчелы ведь тоже умерщвляют трутней, когда они больше не могут приносить никакой пользы пчелиной семье. Так что то, каким образом действовали большевики, вполне естественно»[1996]. Похожее заявление Гитлер сделал в октябре 1933 г., выступив против коммунизма: «…тогда уж не из-за 100 тысяч буржуа — и не имеет значения, погибнут они или нет…»[1997] В заключительной речи на имперском съезде НСДАП в 1936 г., центральной темой которого был антибольшевизм, Гитлер подчеркнул: «Когда-то в прошлом мы не отразили от Германии большевизм, потому что намеревались сохранить или даже воссоздать буржуазный мир. Если бы коммунизм на самом деле предполагал только некую чистку путем устранения отдельных гнилых элементов из лагеря наших так называемых верхних десяти тысяч или из лагеря наших не менее бесполезных филистеров, то на это можно было бы какое-то время совершенно спокойно взирать со стороны»[1998].

Конечно, Гитлер, выступая перед буржуазной аудиторией, умел ловко выделять антикоммунистические мотивы, чтобы создать впечатление, что он разделяет ценности и убеждения своих слушателей, происходящих из буржуазии. Известным примером является речь Гитлера в Дюссельдорфском промышленном клубе 27 января 1932 г.[1999], на которую марксистские авторы постоянно указывают как на «разоблачение» «истинной», а именно якобы прокапиталистической и антикоммунистической позиции Гитлера. Поскольку, как было показано, коммунистическая теория фашизма и тезисы Нольте по многим пунктам совпадают, то не вызывает удивления, что Нольте тоже прямо цитирует выступление Гитлера перед промышленниками как доказательство того, что «идеология Гитлера была в первую очередь негативно обусловлена оппозицией по отношению к Советскому Союзу и коммунизму»[2000]. У марксистских авторов и у Нольте эта речь оказывается вырванной из контекста. Упускается из виду, что Гитлер в первую очередь стремился не раскрыть свое мировоззрение промышленникам, а преследовал цель, отталкиваясь от их убеждений, ослабить те предубеждения, которые питали широкие слои предпринимательства в связи с антибуржуазной и антикапиталистической пропагандой национал-социалистов[2001].

Нольте считает, что для Гитлера и его сторонников «источником их самых сильных и стойких эмоций было „уничтожение национальной интеллигенции“, которое произошло в России и, как казалось, угрожало Германии»[2002]. Однако если проанализировать мотивы, бывшие побудительными у тех, кто позднее стал фюрерами национал-социализма, когда они присоединились к Гитлеру и его партии, то страху перед угрозой уничтожения со стороны коммунистов можно придать только второстепенное значение[2003].

Например, Фриц Тодт, а он был не какой-нибудь незначительной персоной, а одним из ведущих деятелей Третьего рейха, сосредоточившим в своих руках в 1941 г. столько государственных и партийных должностей, как никакой другой нацистский фюрер — за исключением Германа Геринга, — так вот он вступил в НСДАП вовсе не из-за того, что страшился коммунистической угрозы. Тодт, как утверждает его биограф Франц Зайдлер, «попал в окружение Гитлера не как роялист или империалистический реакционер, а по причине своих социальных и национальных взглядов. Иными словами, он присоединился к нацистской партии НСДАП с левых позиций, а не с правых. Вступление в партию таким образом тогда выбирали многие технические специалисты»[2004].

Рассматривая в общем и целом страх перед большевизмом в качестве самого серьезного мотива национал-социалистов, Нольте тем самым изначально исключает из рассмотрения важное течение в НСДАП, а именно крыло так называемых нацистских левых. В отношении тех национал-социалистов, которых можно отнести к этому направлению, ни в коем случае нельзя утверждать, что их центральным мотивом был антибольшевизм или опасение коммунистической революции. Отто Штрассер, например, высказал СДПГ, а он вначале состоял ее членом, упрек в том, что она предала рабочих во время Рурского восстания. Когда он примкнул к НСДАП, существенные черты его мировоззрения заключались в революционно-социалистической позиции и просоветских взглядах[2005]. Брат Отто Грегор, который в 1932 г. был рейхсруководителем организационно-партийной работы в НСДАП и самым могущественным человеком в партии после Гитлера, первоначально также выступал за союз с большевистской Россией. Место Германии, по его мнению, на стороне будущей России и колониальных народов. Отношения СССР с фашистской Италией показали, что во внешнеполитической сфере можно сотрудничать, если обе стороны воздерживаются от вмешательства во внутренние дела друг друга. Германия определенно имеет больше общих интересов с Россией, чем с Западом[2006].

Йозеф Геббельс, ставший позднее министром пропаганды, примкнул к национал-социализму также вовсе не из-за «страха перед большевизмом». Напротив: в своей брошюре «Вторая революция», опубликованной в 1926 г., он писал: «Почему же мы смотрим на Россию, потому что она, скорее всего, пойдет вместе с нами по пути к социализму. Потому что Россия — это союзник по коалиции, данный нам природой для борьбы с дьявольской заразой и коррупцией Запада. С острой болью нам приходится смотреть на то, как так называемые немецкие государственные деятели разбивают один мост в Россию за другим, и эта боль велика не потому, что мы любим большевизм, не потому, что мы любим еврейских носителей большевизма, а потому, что в союзе с истинно национальной и социалистической Россией нам видится начало нашего собственного национального и социалистического утверждения»[2007].

7 июля 1924 г. Геббельс записал в своем дневнике, что большевизм является «по своей сути здравым делом»[2008], а несколькими неделями спустя он написал, что нельзя «ставить коммунистам в вину то, что они ненавидят буржуазию, как чуму»[2009]. После разговора с неким коммунистом Геббельс 14 ноября 1925 года резюмировал, что «он был почти единодушен с ним»[2010], и 31 января 1926 г. он пожаловался: «Я нахожу кошмарным, что коммунисты и мы колотим друг другу по головам»[2011]. В свой ранний период Геббельс даже заявил: «Я немецкий коммунист»[2012]. Что касается отношения Геббельса к большевистскому Советскому Союзу, то оно отнюдь не было пронизано страхом. Как и другие сторонники левого крыла нацистской партии, он выступал за союзничество с Советской Россией против капиталистических государств. 30 июля 1924 г. он записывает в своем дневнике: «Западные державы уже коррумпированы. Наши правящие круги устремлены на Запад, потому что западные державы являются классическими государствами либерализма. А при либерализме хорошо живется тому, у кого есть (либо деньги и связи, либо обязательно бесцеремонность и бессовестность). С Востока приходит новая государственная идея индивидуальной связанности и ответственного повиновения по отношению к государству. Ну вот это господам либералам и не нравится. Отсюда и устремление на запад»[2013].

Хотя именно анализ идеологии «левых» национал-социалистов показывает, что не следует односторонне и обобщающе выставлять антибольшевизм в качестве центрального мотива «всех» национал-социалистов, тем не менее все же в отношении многих деятелей, ставших позднее нацистскими фюрерами и которых нельзя отнести к этому направлению, необходимо отметить, что мечты о грядущем социализме, который следует объединить с национализмом, были решающим мотивом, когда они присоединялись к Гитлеру и его движению. Ранние страницы личного дневника Ганса Франка (впоследствии он стал генерал-губернатора Польши) свидетельствуют о восторженном почитании Курта Эйснера: «Эйснер был героем!» — написал Франк после убийства лидера революции. «…Он погиб в борьбе за свои идеалы. Но то, за что он боролся, не погасло вместе с ним: то пламя, которое он разжег и подпитывал, продолжает гореть: это социализм!»[2014] Готфрид Федер, считавшийся в первые годы существования нацистской партии ее главным идеологом, в ноябре 1918 г. направил свою программу «преодоления процентной кабалы» правительству Эйснера в надежде, что тот предпримет шаги для ее реализации[2015]. Дитрих Эккарт, один из первых советников Гитлера, заявил в своей речи в начале февраля 1920 г., что коммунисты немецкого происхождения не лишены идеализма, и, сами того не зная и не желая, они тоже трудились на всеобщее благо, под которым он подразумевал спасение Германии. В статье под названием «Немецкий и еврейский большевизм» Эккарт выступил за «немецкий большевизм» и заявил, что состоятельные люди должны отказаться от своих барышей[2016].

Конечно же, внутри НСДАП были также и силы, для которых антибольшевизм был важным мотивом, как, например, Альфред Розенберг[2017] или Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер, которых упоминает Нольте[2018]. Насущная необходимость биографических аспектов исследований нацистского периода по-прежнему заключается в том, чтобы реконструировать и тщательно взвесить оценку тех мотивов, которые привели в партию Гитлера тех, кто позднее вошел в число нацистских фюреров. Антисемитские предрассудки сыграли свою роль — правда, в довольно различных формах, — но еще более весомым представляется, что многие грезили о том, чтобы «обручить» национализм с социализмом. Довольно односторонне подчеркнутый Нольте негативный мотив, страх перед угрозой коммунистической революции, не играл решающей роли ни для Гитлера, ни — насколько мы можем судить по сегодняшнему уровню научных исследований — для других нацистских фюреров. Более важным это было, пожалуй, для тех буржуазных сил, которые входили в союз с национал-социалистами. Им-то на деле хотелось видеть в национал-социализме охранительный отряд от большевизма, который они могли бы использовать в своих собственных целях. Однако следует четко проводить различие между ожиданиями буржуазных союзников и намерениями национал-социалистов. То, что это не было сделано в необходимой степени, является слабым местом как коммунистической теории фашизма, так и интерпретации Эрнста Нольте.

С другой стороны, вполне справедливо замечание Нольте о том, что в научных исследованиях перспективе взаимосвязи между национал-социализмом и коммунизмом в Веймарской республике до сих пор не уделялось должного внимания[2019]. Если бы удалось устранить односторонность интерпретации Нольте и в большей степени интегрировать перспективу взаимоотношений национал-социализма и коммунизма в исследования Веймарской республики и национал-социализма, то тогда это вполне могло бы пойти на пользу исследованиям в области новейшей истории.

Юрген В. Фальтер

СВОБОДА ОТ ОЦЕНОЧНЫХ СУЖДЕНИЙ КАК ВЫЗОВ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЙ О ГИТЛЕРЕ И НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМЕ

Послесловие Юргена В. Фальтера

В начале стоит слово, которое прямо-таки приглашает к смешению понятий: история. История — это, по смыслу слова, прежде всего то, что где-то и когда-то произошло, в семье, в стране, в мире; следовательно, история — это все, что является прошлым. Занятие тем, что было и как было, — это, по логике вещей, нечто иное, чем само то, что происходило; речь идет не об истории, а об изучении истории. Примечательно, что предмет «история» относится к тем немногим университетским дисциплинам, которые понятийно отождествляют предмет и занятие им. В то время как занимающиеся в университетах немецким или французским языком, немецкой или французской литературой, преподают или изучают германистику или романистику, а систематически изучающие социальную жизнь занимаются социологией или социальными исследованиями, а не социальным, во многих университетах изучают просто историю, что и я сам в 60-е годы прошлого столетия делал в Гейдельберге и Берлине. Во многих вузах до сих пор можно встретить «семинар по средневековой истории», «институт новой и новейшей истории» или учиться на «кафедре восточноевропейской истории». В школе на базовых или продвинутых уровнях действительно учат историю, поскольку здесь приобретают знания об истории Баварии, Германии или Европы.

Но в университете изучают, строго говоря, не историю, а историческую науку, т. е. учатся систематически и с помощью критической методологии заниматься прошлым и рассматривать различные авторитетные точки зрения. Был ли Гитлер по своей самоидентификации скорее революционером или фактически реакционером? Был ли национал-социализм, подобно советскому коммунизму, идеологией, посвятившей себя модернизации общества, или скорее попыткой повернуть колесо истории вспять и вернуться в романтически приукрашенное досовременное аграрное общество? Передача чисто фактического материала, как в школе, здесь является скорее второстепенной, наличие исторических знаний подразумевается. То, что некоторые научно-исторические институты традиционно носят другие наименования и называют себя «семинарами по новой истории», не свидетельствует в свете этих соображений о точности словоупотребления.

Понятийное отождествление занятия предметом и самого предмета, возможно, помогает понять, что одновременно рассматриваешь себя самого как часть происходящего, которое ты изучаешь, и считать, что уже по этой самой причине, в отличие от физики или химии, математики или астрономии, ты не в состоянии рассматривать предмет объективно, в какой-то мере со стороны. Но разве это не касается и медика, биолога, антрополога или специалиста по социально-экономической географии? Разве сами они не часть изучаемого ими предмета? И тем не менее их считают способными исследовать свои предметы объективно, т. е. независимо от личности отдельного исследователя.

Фактически историческая наука отличается от этих дисциплин меньше, чем многие полагают. Поскольку историку важно описать, что, когда, как и где произошло и каковы были причины определенных исторических событий, историческая наука, бесспорно, относится к эмпирическим наукам. Она не является ни аналитической наукой, как математика или логика, ни наукой, ставящей перед собой практические цели, как инженерные науки или социальная педагогика. И уж вовсе она не является судьей или адвокатом в мантии науки. Как наука, базирующаяся на опыте, она столь же мало может быть таковой, сколь и указателем пути в лучшее будущее. Ее методы и выводы для этого не годятся. Можно повторить за Леопольдом фон Ранке: «Истории отвели функцию судить прошлое, поучать окружающий мир на пользу будущих лет. Нынешняя попытка не притязает на столь высокие функции. Она лишь хочет показать, как это, собственно говоря, было». Цель любой эмпирической науки заключается в том, чтобы увеличивать наши знания о мире и вырабатывать общезначимые знания по ту сторону субъективности отдельного исследователя. Путеводная звезда представителя эмпирической науки — это поиск истины, попытка сформулировать высказывания, содержание которых соответствует описываемой реальности. При этом следует придерживаться правил, действительных для любой эмпирической науки. Вероятно, важнейшее из них гласит, что ее высказывания должны быть сформулированы таким образом, чтобы их можно было не только легко понять, но и опровергнуть.

Райнхарт Козеллек говорит в этой связи о праве вето (методически обработанных) источников. Это имеет определенные последствия для научного образа действия. Язык и методы науки должны быть легко понятны другим, пусть и не обязательно всем. Системы ее высказываний должны удовлетворять правилам логики, быть сформулированы непротиворечиво и принципиально открыты для критики. Кроме того, наука обязана быть верна идеалу объективности, т. е. ее высказывания должны сохранять общезначимость независимо от конкретного исследователя, его предубеждений и предпочтений. Чтобы соответствовать этим общепринятым, действительным для всех наук, критериям, каждая научная дисциплина использует определенные методы и техники исследования, естественно, отличающиеся в зависимости от предмета и дисциплины. Астрофизик не использует инструменты клеточного биолога или обществоведа. Но общепризнанные правила научной работы действуют всегда и без исключения для всех.

Конечно, между научными дисциплинами существуют различия, выходящие за пределы применяемых в конкретных случаях методов и исследовательских техник. Так, например, социологи и экономисты в большей степени ориентируются на прогнозы, они в общем работают в ярко выраженной связи с теорией, в то время как историк хотел бы возможно более точно реконструировать в своем описании случившегося прошлое и объяснить (или минимум понять) действия исторических фигур и события прошлого. Предсказания не входят в его задачи, хотя не каждый историк застрахован от того, чтобы, смело выйдя за пределы дисциплинарных границ и возможностей познания, присущих его дисциплине, дать более или менее рискованные прогнозы о том, что нас ожидает. К чему историк в своей роли представителя эмпирической науки не призван, так это к оценке прошлого как доброго или злого, плохого, аморального и антигуманного. Его дисциплина не дает ему необходимые для этого инструменты. Из того, что было, нельзя заключить, каким ему следовало быть, из того, что есть, — как это следовало бы организовать получше в этическом отношении.

Историческая наука подпадает, следовательно, подобно каждой эмпирической науке, под ограничения. К ним относится и то, что высказывания о фактах не позволяют выводить из себя средствами формальной логики высказывания о долженствовании. Формулируя высказывание о том, как что-то было, я не могу логически вывести из него, как это должно было быть. Ибо, чтобы это обосновать, в посылках самой соответствующей системы высказываний требуется предложение, содержащее компоненту долженствования. Из наблюдения, что что-то имеет место, что люди, например, воруют или убивают, невозможно сделать вывод, что они должны (или не должны) это делать. Это настолько банально, что почти боишься такое выговорить. И тем не менее это правило постоянно нарушается, из «быть» делается вывод о «должно быть», как будто никогда не было об этом научной теоретической дискуссии, как будто никогда не жили Давид Юм и Макс Вебер.

Мне неизвестен ни один принимаемый всерьез аргумент, с помощью которого можно было бы обосновать, почему историческая наука в этом отношении должна подчиняться правилам, отличным от правил остальных эмпирических наук. Конечно, можно спорить о том, работает ли историческая наука с иными образцами объяснения, чем те, что используют, например, общественные науки или экономическая наука. Но это не затрагивает сформулированный Давидом Юмом и Максом Вебером постулат — разве что как объект исследования, — согласно которому оценочные суждения не могут быть выведены из высказываний о фактах и поэтому им нет места внутри систем высказываний, присущих эмпирическим наукам. Этот постулат по-прежнему представляется неопровержимым, хотя на практике в историографии он ежедневно нарушается.

Историческая наука, или историография, если использовать старое, несколько вышедшее из моды, понятие, может означать разное: написание биографии исторического лица, например Карла Великого, Бисмарка или Адольфа Гитлера; попытку представить историю великой цивилизации; описание целой эпохи, скажем Высокого средневековья, XIX или XX века или межвоенного периода; хронику города или региона; в то же время и запись результатов исследований в более узкой области, как то: причины Первой мировой войны, мировоззрение Гитлера или избиратели и члены НСДАП. В биографиях, описаниях эпох и обширных изображениях цивилизаций преобладает нарративный элемент; речь частично идет здесь о больших повествованиях, способных стать бестселлерами, а в некоторых случаях даже считающихся заслуживающими Нобелевской премии. Отчеты об исследованиях подъема НСДАП в свете выборов или самоидентификация Адольфа Гитлера как революционера носят, напротив, гораздо более сухой, аналитический характер. В то время как во многих больших повествованиях превалирует скорее беллетристический элемент, а в бесчисленных биографиях Наполеона, Вильгельма II или Бисмарка речь часто идет скорее о новых точках зрения, а не о результатах новых исследований, детальные исторические анализы оперируют новыми данными. В таких анализах речь идет о подтверждении или опровержении определенных гипотез, как, например, представления о том, что рабочие в подавляющем большинстве оставались невосприимчивы к соблазнительным обещаниям НСДАП, или вопроса о том, скольких человеческих жизней стоила китайская культурная революция.

Может быть, в основе проблемы понятийности — считать себя историографом или историком — лежит различие в самоидентификации. Историограф, то есть тот, кто посвящает себя крупным, объемным описаниям общего характера, видит для себя, как показывает опыт, особенный вызов в том, чтобы не остановиться на описании и объяснении, а занять позицию, распределить хвалу и порицание, дистанцироваться от того, что он считает явно неверным, или выделить в положительном смысле то, что он считает хорошим. Это касается всех исторических эпох и личностей, но особенно Гитлера и национал-социализма.

В литературе постоянно встречаются аргументы против результатов исследований, изображающих (пусть даже лишь предположительно) Гитлера и национал-социализм не в самом черном цвете, пытающихся объяснить мотив жизненного пространства, по крайней мере начиная с 1939 г., не расистскими, а в первую очередь экономическими причинами, описывающих Гитлера не как реакционера, а как революционера по самоидентификации, подчеркивающих его увлеченность техникой и его представление о себе как действующем великом модернизаторе Германии. При этом с легкостью используются аргументы общеупотребительной педагогики, суть которых состоит в том, что не имеет права быть то, чего не должно быть.

Отношение к заслуживающему большое уважение, невероятно богатому научными фактами труду Райнера Цительманна о самоидентификации Гитлера как революционера во многих областях свидетельствует о том, сколь велико сопротивление, с которым сталкиваются результаты, доказывающие, что Гитлер сам видел в себе революционера, а его мировоззрение содержало вполне современные элементы. Частично это связано просто с тем, что критики — в отличие от самого Цительманна — воспринимают и используют такие понятия, как «революция» и «модернизация», в положительном смысле. Тот, кто дает понятию «революционер» позитивную оценку, будет сопротивляться тому, чтобы называть так Гитлера. А тот, кто связывает «модерн» с прогрессом и демократией, не хочет, чтобы национал-социализм назывался «модернистским».

Цительманн пишет в своей книге: «Мы сознательно отказались в основном от собственной оценки и моральной характеристики идей Гитлера. Оценка этих идей должна быть предоставлена читателю, который может и должен ожидать от данного исследования ознакомления с мыслями Гитлера в их внутренней взаимосвязи, а не их оценки автором с политической или философской точки зрения. Это означает также, что мы отказываемся от оценочного комментирования высказываемых Гитлером взглядов и утверждений».

Не в последнюю очередь благодаря этому исследование и через 30 лет после появления ни в чем не утратило значимости, хотя политические взгляды автора (тогда скорее левые, а сегодня скорее национально-либеральные) с того времени значительно изменились. Но поскольку Цительманн в значительной степени отказался от оценок с собственной политической точки зрения, так как полагал, что читатели хотели узнать что-то о Гитлере, а не о политических воззрениях Цительманна, ему не пришлось менять свой труд.

После появления книга была встречена в профессиональной среде весьма положительно. Однако последовала и критика, в которой явно или подспудно обозначился упрек, что сделанные в его диссертации выводы ведут — хотя и непреднамеренно — к преуменьшению серьезности этого наихудшего преступника в истории. Схожие аргументы были, кстати, направлены и против попыток историцизации национал-социализма, как того требовал бывший директор уважаемого Института современной истории Мартин Бросцат. Я думаю, что большая часть этой критики, основанной на мировоззренческих и общепедагогических мотивах (не хочется, чтобы нас неправильно поняли: критики, основанной на вполне достойных мотивах), базируется на фундаментальном непонимании задачи науки, в том числе науки исторической. При этом Леопольд фон Ранке так сформулировал задачу историка: «понять, что было». Однако оценочные суждения и предубеждения не ведут к пониманию того, что было или что есть. Наоборот. Они создают помехи для процесса познания. Ибо оценочные суждения — имеются в виду высказывания о том, что тот, кто их выносит, воспринимает как хорошие или плохие в моральном отношении, — говорят, правда, кое-что о том, кто их выносит или записывает, но не говорят ничего о предмете, который он оценивает. Предметы исследований, в том числе исторических и социологических, не носят подлежащие оценке качества внутри себя, а приобретают их лишь за счет того, что их оценивают снаружи, делают предметом оценочных суждений.

Это означает, если довести мысль до конца, что отвращению исследователя к бесчеловечности деяний и представлений Адольфа Гитлера не место в когнитивных высказываниях об этом человеке. Такими оценочными суждениями можно было, по мнению Цительманна, пренебречь еще и потому, что он придерживался мнения, согласно которому моральный приговор Гитлеру и без того вынесен, так что излишне постоянно выражать в тексте свое отвращение.

Поскольку, однако, по-прежнему существует много недоразумений по поводу требования свободы от оценочных суждений и обоснования этого требования, и так как, насколько я знаю, по этому вопросу в исторической науке не состоялись серьезные, уходящие в глубину, дебаты с той аналитической ясностью, которая отличает соответствующую дискуссию в теории науки и в общественных науках, и так как они не состоялись и в так называемом споре историков[2020], ниже мы остановимся подробнее на этом аспекте научного труда. Целью является обоснование того, почему оценочным суждениям не место в системах высказываний эмпирических наук, разве что эти суждения являются предметом исследования, но не в форме высказываний исследователя[2021].

С этой целью я хочу прежде всего реконструировать возможные аргументы, которые явно или по умолчанию выдвигаются против требования свободы от оценочных суждений. Требование свободы от оценочных суждений, гласит распространенный тезис, не может быть выполнено, поскольку то, что изучает исследователь, каким-то образом затрагивает его самого. Нейтральность и эмоциональная бесстрастность естествоиспытателя не могут быть достигнуты в исторической науке. Кроме того, попытка действовать без оценочных суждений в тенденции искажает предмет исследования, поскольку последний сам не является оценочно нейтральным, а представляет собой неразрывную связь фактов и ценностей. К тому же каждая форма историографии с необходимостью основана на ценностных решениях, поскольку без явного критерия ценностей не существует и значимых критериев для исследования.

Исторические вещи, продолжается эта аргументация, просто по своей сути не являются нейтральными, а есть предмет неприятия и согласия и содержат внутреннюю претензию на то, чтобы оцениваться в категориях добра и зла. Кто этого не делает, понимает их не как то, чем они неизбежно являются, а именно эмпирическими феноменами с присущими им ценностными качествами. Не учитывать эти ценностные качества означает неизбежно пройти мимо сути исторических предметов.

Пропагандируемое Максом Вебером разделение фактов и ценностей, гласит эта аргументация, не может поэтому соответствовать политическим предметам. Да ведь и вовсе невозможно исследовать социальные феномены, не вынося оценочных суждений. Постановка вопросов исторической науки, например, всегда определяется ценностями. Но это означает, что не логика, а субъективные интересы формулируют базовые понятия исследований. Разделение субъективных и объективных элементов не может быть поэтому реализовано ни в исторической науке, ни в общественных науках. Даже в сугубо описательных высказываниях всегда неизбежно присутствуют оценочные суждения. Следствием прямо понятой свободы от оценочных суждений являются ценностный нигилизм и моральное равнодушие. Бесчеловечные деяния не могут больше быть охарактеризованы как бесчеловечные. Постулат свободы от ценностных суждений вынуждает ученого совершенно нейтрально изображать события в концентрационных лагерях, лишая права определять их как жестокость. С таким подходом в конечном итоге выходишь на ту точку, «за которой сцена затемняется тенью Гитлера» (Лео Штраус).

При этом работающий эмпирически историк, заговорив о коррупции, группах интересов или поведении государственных мужей, неизбежно занимает оценочную позицию, поскольку подобные феномены конституируются вообще только за счет оценочных суждений. Чтобы иметь возможность отличить тиранический режим от демократии, а настоящую этику от всего лишь стиля жизни, нужно все-таки иметь чутье для их различения; однако это чутье с необходимостью включает и оценочное суждение. Другие приводят еще более радикальные аргументы, говоря, что невозможно представить себе свободную от оценок историческую науку, поскольку ничто не свободно от оценок. При изображении политических институтов и их решений описание, объяснение и предписание всегда идут рука об руку. Кроме того, все дефиниции возникают на нормативной базе.

Эти и подобные аргументы, с которыми предположительно хотя бы частично согласится немало историков, проходят, однако, мимо сути дебатов об оценочных суждениях. Бесспорно, что как при выборе предметов исследования и формулировке вопросов для исследования, так и при решении о том, какие аспекты предмета исследования рассматриваются в качестве важных, оценки играют роль так же, как и при интерпретации и использовании результатов исследования. Даже для внутренних научных критериев принятия решения («Этому источнику можно доверять?» или «Правильно ли рассчитан валовой общественный продукт?») оценки играют роль, которую не следует приуменьшать. На деле для большинства сторонников постулата о свободе от оценочных суждений речь идет скорее о нейтрализации предубеждений, которые могут исказить научный вывод.

Что определения могут быть получены (и) на нормативной базе, не является решающим доводом. Бесспорно, что в том или ином случае они вполне могут возникнуть на основе ценностных предпочтений. Но они ничего не говорят о мире. Это делают только высказывания, которые могут быть истинными или ложными. Дефиниции определяют использование понятий, то есть представляют собой конвенции. Если бы я назвал двойное государство Эрнста Френкеля овомальтиной и слово «овомальтина» сразу же определил как понятие «двойное государство», это ничего не изменило бы в моем высказывании о признаках дуальной системы господства национал-социализма. Дефиниции имеют исключительно функцию внутри соответствующих систем высказываний, в которых они используются. Оцениваются они в рамках эмпирико-аналитически ориентированной историографии исключительно на основе их плодотворности и логических качеств, как то: однозначность, непротиворечивость, экстенсиональность или интенсиональность, а говоря аналитическим языком, исключительно на основе их лексического, а не коннотативного, значения, т. е. по тому, какие еще качества резонируют или могли бы резонировать в данном понятии.

Сутью эмпирико-аналитической позиции в вопросах оценочных суждений, которую я здесь представляю, является вовсе не предположение, что свободное от оценок исследование является простым и возможно без всяких усилий, или что этот идеал может быть достигнут в реальности отдельным исследователем, а доказательство, что ввиду логической пропасти между фразами, означающими факт, и фразами, означающими долженствование, оценочные суждения не могут быть выведены из высказываний о фактах.

Ведь логические выводы имеют свойство в конечном итоге специфицировать то, что уже содержится в посылках. Если вывод включает компоненту долженствования, то логически ее можно убедительно обосновать лишь с помощью предложений, которые также содержат компоненту долженствования. Иначе говоря, оценочные суждения можно обосновать только другими оценочными суждениями. Подобным же образом это правило действует и для описательных высказываний. Следствие этого железного правила состоит в том, что оценочные суждения всегда прилагаются к фактам извне, что они характеризуют позицию того, кто их формулирует, но не предмет сам по себе. Противоречащие фактам высказывания, например «концентрационные лагеря — выдумка советской пропаганды», являются ложными и поэтому ненаучными. Отличающиеся друг от друга, даже противоположные нормативные высказывания, напротив, не только мыслимы, но и повсеместно распространены. Например, политика Меркель в отношении беженцев может описываться двумя учеными во всех деталях одинаково и одинаково анализироваться во всех ее последствиях, но с совершенно различных ценностных позиций, а именно с точки зрения так называемой культуры «добро пожаловать» и с точки зрения четко упорядоченного трансграничного сообщения. Проверить, опровергнуть или признать правдивыми можно было бы лишь описание и анализ этой политики в отношении беженцев, но не ее оценку как хорошей или плохой.

Что оценочные суждения действуют в самых разных местах историографического исследования, является азбучной истиной. Разумеется, постановка вопросов для исторических исследований определяется ценностями, как и вообще решение заниматься эмпирической исторической наукой или решение о соответствующем использовании результатов исследований. И, конечно, историческая наука, подобно другим наукам, занимается ценностными позициями, нормативными системами управления и идеологиями как социальными фактами, то есть как предметами исследования: оценка таких политиков, как Бисмарк или Наполеон, положительная или отрицательная оценка действий правительств и партийных программ или распространенные во многих обществах, становящиеся в определенные эпохи вирулентными, предрассудки в отношении этнических и религиозных групп, бесспорно, являются важными объектами эмпирической исторической науки.

Ценности имеют, следовательно, значение и в исторической науке, будь то в контексте так называемых открытий и так называемого использования или в качестве предмета ее анализа. Но в дебатах о свободе от оценочных суждений речь идет вовсе не об этом, а о том, что историческая наука — как и любая другая эмпирическая наука — по принципиальным причинам не в состоянии выдавать оценочные суждения, обоснованные эмпирической наукой. С одной стороны, оценочные суждения ничего не добавляют нашим знаниям об исторических процессах. С другой стороны, нормативные высказывания могут быть обоснованы только нормативно. Поэтому работающий эмпирически историк в своей роли ученого должен отказаться от оценочных суждений относительно предметов своего исследования. Здесь возникает задача для этики, правда тоже научной, поскольку рационально аргументирующей и подверженной критике, но действующей не эмпирически.

Не является контраргументом, что отдельный исследователь едва ли может добиться желанной свободы от оценочных суждений, поскольку сам он при выборе своих предметов, оценке значения результатов своих исследований и при их интерпретации находится в плену предубеждений. В еще большей степени это касается исторической науки и общественных наук, поскольку исследователь часто оказывается каким-то образом под воздействием того, что он исследует, например немец — национал-социализма, русский — сталинизма, француз — коллаборационизма и войны в Алжире. Представителям естественных наук предположительно легче. Но разве не касается зависимость от предмета исследования вообще всех разновидностей гуманитарных наук, причем за ними не отрицается возможность формулировать системы высказываний без искажения ценностей? И даже если историк может добиться желаемой нормативной непорочности в лучшем случае асимптотически, это не может опровергнуть систематический аргумент, что оценочные суждения когнитивно ничего не добавляют нашим эмпирическим высказываниям, а в тенденции могут их даже исказить. В качестве методического принципа и кодекса поведения научной деятельности стремление к свободе от оценочных суждений сохраняет смысл, поскольку альтернативным следствием было бы возникновение постулата науки, которая не ищет общепонятных, проверяемых истин, а руководствуется политическими или иными целеполаганиями.

Стремление к свободе от оценочных суждений и к объективности есть, стало быть, идеал, не становящийся фальшивым из-за того, что он трудно достижим или что многие исследователи его отвергают. Тем более что не видно, как могла бы существовать научная истина и как выглядели бы общие рамки исследовательских дискуссий, если бы место этого идеала заняли субъективность и партийность (как это, например, имеет место в марксистской исторической науке). Если исследователи больше не спорят о том, что, собственно говоря, было, — о чем же им тогда спорить? О мнениях и ценностных предпочтениях? И тот факт, что норма часто нарушается, не делает ее ложной: если во многих магазинах воруют, то это не аргумент против запрета воровства в магазинах; если почти никто из участников уличного движения не придерживается его правил, они из-за этого не становятся излишними.

При этом науку следует понимать не как героическую борьбу отдельного исследователя со своим предметом, а как социальный процесс, в котором участвуют многие. В этом социальном процессе научной критики и контркритики существует шанс, что некогнитивные элементы постепенно будут удаляться из систем наших высказываний и тем самым индивидуально недостижимая, но методически по-прежнему требуемая, свобода исследований от оценочных суждений будет реализована коллективно — если общей исходной точкой будет стремление, по возможности, максимально точно реконструировать и осознать исторические факты и причинные взаимосвязи. Если же такой общей исходной точки больше нет, то это запутывает исследовательскую дискуссию, поскольку больше не ясно, идет ли спор о реконструкции исторического события или, например, о политических взглядах участников дискуссии.

Эти краткие рассуждения доказывают, что названные выше доводы против постулата свободы от оценочных суждений улетучиваются безрезультатно, поскольку они не нацелены на существо вопроса. Эта критика проваливается в пустоту прежде всего там, где она касается обременения ценностями контекста возникновения и использования историографических исследований. То, что мы на основе собственных или чужих ценностных предпочтений решаемся на исследование определенных вопросов и предметов, не делает принципиально невозможным внепартийный, в высшей степени свободный от предубеждений, анализ: так же, как исследователь рака, выбравший предмет своего изучения не в последнюю очередь потому, что хочет с ним бороться, так и историк, занятый проблемами массового уничтожения, поостережется позволить своему отвращению к объекту исследования воздействовать на свой анализ. Он оказал бы этим своей задаче плохую услугу.

Точно так же решение в пользу преимущественно ориентированного на познание научного идеала, решение, которое, естественно, также определяется ценностями, не означает с неизбежностью, что теперь и все проведенное на основе этого решения исследование пронизано ценностями. Иначе это должно было бы касаться и математики, формальной логики или геодезии. И то, что ценности и отношение к ценностям являются предметами исследования исторической науки, также не предполагает с необходимостью приписываемые ей некоторыми «ценностные предубеждения» или обязательство (не говоря уже о возможности) выносить ценностные суждения.

Для того, кто понимает историческую науку как науку эмпирическую, объекты его исследования, то есть исследуемые им лица, их действия, институты и политические системы, сами по себе не имеют ценностных качеств. Скорее, они всегда признаются или отвергаются извне, на основе определенных собственных ценностных предпочтений. Уничтожение человеческой жизни войной или геноцидом не является при рассмотрении с этой точки зрения «злым» или «аморальным» само по себе, а становится таковым лишь в свете наших гуманитарных ценностей или нашей концепции морального закона. Также и работающий чисто эмпирически историк охарактеризует в свете этих ценностных представлений уничтожение евреев или сталинские лагеря как жестокость. Чего он, однако, не может, так это предпринять эмпирическое (и тем самым также историческое) обоснование этих ценностных критериев. Они должны обосновываться не фактами, а иначе.

Непонятно также, почему стремление к свободе от оценочных суждений предполагает в исследовании отказ от всякой этической ориентации. Что можно сориентировать свою постановку вопросов на эксплицитные нормативные опорные рамки, по умолчанию предполагается даже самыми решительными критиками историографии, действующей чисто эмпирически. Не требуют, однако, чтобы эти опорные рамки были обязательно обоснованы эмпирически. И совершенно абсурден упрек, что за счет воздержания от ценностей, то есть отказа от оценки исследуемых процессов или позиций, в нашем случае самоидентификации Адольфа Гитлера в экономических, социальных и политических вопросах, умаляется опасность его позиции или даже что это предполагает молчаливое согласие с ним. Этот заимствованный из коммерческих переговоров принцип «молчание — знак согласия» неприменим к социальной системе «наука».

Остается констатировать в конце данного послесловия, что точка зрения, согласно которой оценочные суждения не могут быть выведены из оценок фактов и не добавляют ничего к информационному содержанию наших когнитивных высказываний, зато оказывают скорее отрицательное воздействие на процесс познания внутри наших научных систем высказываний, должна руководить историческими исследованиями, пока не будет доказано обратное. Как эмпирический исследователь, историк не в состоянии выносить оценочные суждения о предмете своего исследования, что подводит к выводу, в соответствии с которым он в этом отношении (и только в этом) должен воздерживаться от оценок. Процитируем Ранке еще раз: задача исторической науки состоит в «критическом изучении истинных источников, нейтральном восприятии и объективном отражении». Большая заслуга настоящего исследования Цительманна заключается в том, что он этого добился, по крайней мере попытался добиться в пределах возможного.

БИБЛИОГРАФИЯ

A. Неопубликованные источники

I. Bayerisches Hauptstaatsarchiv (BayHStA)

VB-Sondernummern, Mitteilungsblätter der NSDAP etc.: Presseausschnittsammlung 1172 (далее: Sammlung Rehse)

II. Bundesarchiv Koblenz (BA)

NS 6/161 — Niederschrift Bormanns über eine Unterredung Hitler/Mussert

NS 26/52-62 — Hitler-Reden

NS 26/389 — Hitler-Reden

NSD 71/56 — Hitler-Reden

NL Epp 24/3 — Hitler-Reden

NL Streicher 125/26 — Hitler-Reden[2022]

NL Goebbels 118 — Tagebuch von J. Goebbels

R/6/34 a, Fol. 1-82 — Aufzeichnungen des persönlichen Referenten Rosenbergs, Dr. W. Koeppen, über Hitlers Tischgespräche

III. Institut für Zeitgeschichte München (IfZ)

Stenografisches Tagebuch geführt von Reichsstenograph Karl Thöt (FHQu.), 11. 9. 1942 —23. 5. 1945 (Samml. Irving)

Rittm. a. D. Dr. Wilhelm Scheidt, Nachkriegsaufzeichnungen und Aufsätze (Samml. Irving)

Hauptmann Fritz Wiedemann. Private Papiere 1936–1941 (nicht paginiert)

Gen. d. Infanterie a. D. Liebmann, Private Papiere ED 1

Völkischer Beobachter (VB), Bayernausgabe, Jg. 1925—1932

Illustrierter Beobachter (IB), Jg. 1928—1930

IV. Stadt- und Universitätsbibliothek Frankfurt

Völkischer Beobachter (VB), Norddeutsche Ausgabe, Jg. 1933—1945

V. Stadtarchiv Erlangen

Hitler-Reden: III. 220. H. 1.

Б. Опубликованные источники

Akten der Reichskanzlei. Regierung Hitler 1933–1938. Hrsg. für die Historische Kommission bei der Bayerischen Akademie der Wissenschaften von Konrad Repgen, für das Bundesarchiv von Hans Booms. Bd. 1: 30. 1. bis 31. 8. 1933, Dokumente Nr. 1—206, bearbeitet von Karl-Heinz Minuth. Bd. 2: 12. 9. 1933 — 27. 8. 1934, Dokumente Nr. 207–384, bearbeitet von Karl-Heinz Minuth, Boppard am Rhein 1983. Цитируется как: Akten d. RK.

Bouhler, P. (Hrsg.), Der großdeutsche Freiheitskampf. Reden Adolf Hitlers, Bd. I/II: 1. 9. 1939 — 16. 3. 1941; Bd. III: 16. 3. 1941 — 15. 3. 1942, München 1940–1943.

Deutschland-Berichte der Sozialdemokratischen Partei Deutschlands (Sopade) 1. Jg., 1934—7. Jg., 1940, Frankfurt/M. 1982.

Domarus, M., Hitler. Reden und Proklamationen 1932–1945. Kommentiert von einem deutschen Zeitgenossen, Wiesbaden 1973.

Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Sämtliche Fragmente. Hrsg. von Elke Fröhlich im Auftrag des Instituts für Zeitgeschichte und in Verbindung mit dem Bundesarchiv Teil I: Aufzeichnungen 1924–1941, 4 Bände, München — New York — London — Paris 1987. Цитируется как: Goebbels-Tagebücher, SF.

Das Tagebuch von Joseph Goebbels 1925/26. Mit weiteren Dokumenten hrsg. von H. Heiber, Stuttgart 1961^2. Цитируется как: Goebbels-TB (25/26).

Goebbels, J., Vom Kaiserhof zur Reichskanzlei. Eine historische Darstellung in Tagebuchblättern, München 1934. Цитируется как: Goebbels, Kaiserhof.

Goebbels Tagebücher aus den Jahren 1942—43. Mit anderen Dokumenten herausgegeben von Louis P. Lochner, Zürich 1948. Цитируется как: Goebbels TB (42/43).

Goebbels, J., Tagebücher 1945. Einführung Rolf Hochhuth, Bergisch Gladbach 1980^2.

Цитируется как: Goebbels TB (45).

Goebbels-Reden 1932–1939, Bd. 1. Herausgegeben von Helmut Heiber, München 1971. Goebbels-Reden 1939–1945, Bd. 2. Herausgegeben von Helmut Heiber, München 1972. Harlander, T.; Fehl, G. (Hrsg.), Hitlers Sozialer Wohnungsbau 1940–1945. Wohnungspolitik, Baugestaltung und Siedlungsplanung. Aufsätze und Rechtsgrundlagen zur Wohnungspolitik, Baugestaltung und Siedlungsplanung aus der Zeitschrift «Der Soziale Wohnungsbau in Deutschland», Hamburg 1986.

Heeresadjutant bei Hitler 1938–1943. Aufzeichnungen des Majors Engel. Herausgegeben und kommentiert von H. v. Kotze, Stuttgart 1974. Цитируется как: Engel-Aufzeichnungen.

Hillgruber, A. (Hrsg.), Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler. Vertrauliche Aufzeichnungen über Unterredungen mit Vertretern des Auslandes 1939–1944. 2 Bde., Frankfurt/M. 1967 und 1970.

Hitler, A., Sämtliche Aufzeichnungen 1905–1924. Herausgegeben von E. Jäckel zusammen mit A. Kuhn, Stuttgart 1980. (Nicht berücksichtigt wurden die gefälschten Dokumente: vgl. Jäckel/Kuhn, Neue Erkenntnisse zur Fälschung von Hitler-Dokumenten, VjHfZg 1984, S. 163–169). Цитируется как: Sämtliche Aufzeichnungen.

Hitler, A., Mein Kampf. Zwei Bände in einem Band. Erster Band: Eine Abrechnung. Zweiter Band: Die nationalsozialistische Bewegung, München 1939 (419.—423. Auflage). Цитируется как: MK.

Die Rede Adolf Hitlers in der ersten großen Massenversammlung (Münchener Bürgerbräu-Keller am 27. 2. 1925) bei Wiederaufrichtung der NSDAP, München 1925.

Der Weg zum Wiederaufstieg. Hitlers geheime Broschüre für Industrielle 1927. In: Turner, Faschismus und Kapitalismus, a. a. O., S. 41–59.

Hitlers Zweites Buch. Ein Dokument aus dem Jahr 1928. Eingeleitet und kommentiert von G.

L. Weinberg. Mit einem Geleitwort von H. Rothfels, Stuttgart 1961. Цитируется как: ZB.

Hitlers Auseinandersetzung mit Brüning, München 1932.

Das junge Deutschland will Arbeit und Frieden. Reden des Reichskanzlers Adolf Hitler des neuen Deutschlands. Mit einem Vorwort von Dr. J. Goebbels, Berlin 1933.

Das Recht der Deutschen Arbeit. Adolf Hitler und Staatsrat Dr. Ley zum Recht der Arbeit.

Zusammengestellt von Dr. Karl Sell, München 1933.

Die Reden Hitlers am Reichsparteitag 1933, München 1934.

Die Rede des Führers Adolf Hitler am 30. Jan. 1934 im Deutschen Reichstag. Nebst dem Gesetz über den Neuaufbau des Deutschen Reiches und der Begründung von Reichsminister Dr. Frick, Leipzig 1934.

Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1933–1936, München-Berlin 1937.

Die Reden Hitlers am Parteitag der Freiheit 1935, München o. J.

Der Parteitag der Freiheit vom 10.—16. September 1935. Offizieller Bericht über den Verlauf des Reichsparteitages mit sämtlichen Kongressreden, München 1935^3.

Freiheit für Deutschland. Friede für Europa. Die Rede des Führers in der historischen Reichstagssitzung am 7. März 1936. Sonderdruck der 33. SS-Standarte, o. O., o. J.

Des Führers Kampf um den Weltfrieden (Reden: 12. 3. 1936—28. 3. 1936), München 1936^3.

Hitlers Denkschrift zum Vierjahresplan 1936. Dokumentation mit einer Vorbemerkung von Wilhelm Treue, VjHfZg, 3. Jg., 1955, 2. Heft, S. 184–210.

Reden des Führers am Parteitag der Ehre 1936, München 1936^6.

Rede des Führers und Reichskanzlers Adolf Hitler vor dem Reichstag am 30. Januar 1937, Berlin 1937.

Reden des Führers am Parteitag der Arbeit 1937, München 1938. Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1937 und 1938, Berlin 1939.

Führerbotschaft an Volk und Welt. Reichstagsrede vom 20. Februar 1938, München 1938.

Reden des Führers am Parteitag Großdeutschland 1938, München 1939^7.

Ausgewählte Reden des Führers 1938. Rede des Generalfeldmarschalls Hermann Göring auf dem Parteitag Großdeutschland. Sonderausgabe für die Wehrmacht, Berlin 1938.

Rede des Führers vor dem 1. Großdeutschen Reichstag am 30. Januar 1939, München 1939.

Führer-Reden zum Kriegswinterhilfswerk 1939 und 1940, Berlin 1940.

Kampf bis zum Sieg! Rede des Führers vor der Alten Garde am 8. November 1940, München o. J.

Führer-Rede zum Kriegs-Winterhilfswerk 1941/42. Mit der Rede des Reichsministers Dr. Goebbels sowie dem Rechenschaftsbericht des Kriegs-Winterhilfswerks 1940/41, Berlin 1941.

Hitlers Ansprache vor Generalen und Offizieren am 26. Mai 1944. Dokumentation von H.-H. Wilhelm, MGM 2/76, S. 123–170.

Hitlers Wollen. Nach Kernsätzen aus seinen Schriften und Reden. Hrsg. von W. Siebarth, München 1940^3.

Adolf Hitler spricht. Ein Lexikon des Nationalsozialismus, Leipzig 1934.

Sozialismus wie ihn der Führer sieht. Worte des Führers zu sozialen Fragen. Zusammengestellt von F. Menstre, München 1935.

Hitler, A., Monologe im Führerhauptquartier 1941–1944. Die Aufzeichnungen Heinrich Heims, herausgegeben von Werner Jochmann, Hamburg 1980. Цитируется как: Monologe.

Hitlers Tischgespräche im Führerhauptquartier 1941—42 (Henry Pickers Aufzeichnungen), Wiesbaden 1983. Цитируется как: Picker.

Hitlers Politisches Testament. Die Bormann-Diktate vom Februar und April 1945. Mit einem Essay von Hugh R. Trevor-Roper und einem Nachwort von André François-Poncet, Hamburg 1981. Цитируется как: Testament.

Hofer, W., Der Nationalsozialismus. Dokumente 1933–1945, Frankfurt/M. 1957.

Jochmann, W., Im Kampf um die Macht. Hitlers Rede vor dem Hamburger Nationalklub von 1919, Frankfurt/M. 1960.

Kotze, H./Krausnick, H., «Es spricht der Führer». 7 exemplarische Hitler-Reden, Gütersloh 1966.

Ley, R., Wir alle helfen dem Führer. Deutschland braucht jeden Deutschen, München 1937.

Preiß, H., Adolf Hitler in Franken. Reden aus der Kampfzeit, Nürnberg 1939. Rauschning, H., Gespräche mit Hitler, Zürich 1940.

Das politische Tagebuch Alfred Rosenbergs aus den Jahren 1934/35 und 1939/40. Herausgegeben und erläutert von Dr. Hans-Günther Seraphim, Göttingen-Berlin-Frankfurt 1956.

Verfügungen/Anordnungen/Bekanntgaben, Band I–VI. Herausgegeben von der Partei-Kanzlei, München 1943/44. Цитируется как: Verfügungen d. Partei-Kanzlei.

В. Современные работы

Dimitroff, G., Arbeiterklasse gegen Faschismus. Bericht, erstattet am 2. August 1935 zum 2. Punkt der Tagesordnung des VII. Weltkongresses der Kommunistischen Internationale: Die Offensive des Faschismus und die Aufgaben der Kommunistischen Internationale im Kampfe für die Einheit der Arbeiterklasse, München o. J.

Heiden, K., Adolf Hitler. Eine Biografie. Bd. 1: Das Zeitalter der Verantwortungslosigkeit. Unveränd. Nachdr. Zürich, Europa-Verl., 1936–1980. Bd. 2: Ein Mann gegen Europa. — Unveränd. Nachdruck. Zürich, Europa-Verl., 1937. — München 1980.

Horkheimer/Pollock/Neumann u. a., Wirtschaft, Recht und Staat im Nationalsozialismus. Analysen des Instituts für Sozialforschung 1939–1942. Hrsg. von H. Dubiel und A. Söllner, Frankfurt/M. 1981.

Jung, E. J., Die Herrschaft der Minderwertigen. Ihr Zerfall und ihre Ablösung durch ein Neues Reich, Berlin 1930.

Moeller van den Bruck, A., Das dritte Reich, Hamburg 1931.

Neumann, F., Behemoth. Struktur und Praxis des Nationalsozialismus, zuerst New York 1942, Frankfurt — Köln 1977. Olden, R., Hitler the Pawn, London 1936.

Pollock, F., Staatskapitalismus, in: Horkheimer, Pollock u. a., Wirtschaft, Recht und Staat im NS, a. a. O., S. 81—109.

Pollock, F., Ist der Nationalsozialismus eine neue Ordnung? In: Horkheimer, Pollock u. a., Wirtschaft, Recht und Staat im NS, a. a. O., S. 111–128.

Rauschning, H., Die Revolution des Nihilismus. Neu herausgegeben von Golo Mann, Zürich 1964.

Reich, W., Die Massenpsychologie des Faschismus. Erstmals erschienen 1933, Neudruck der erweiterten Ausgabe 1942, Frankfurt 1977.

Sering, P. (d. i. Richard Löwenthal), Der Faschismus, in: ZfS Nr. 24/25 (Sept./Okt. 1935), S. 765–787.

Spengler, O., Der Mensch und die Technik. Beitrag zu einer Philosophie des Lebens, München 1931.

Thalheimer, A., Über den Faschismus, in: Abendroth, W. (Hrsg.), Faschismus und Kapitalismus. Theorien über die sozialen Ursprünge und die Funktion des Faschismus, Frankfurt am Main 1979, S. 19–39.

Г. Воспоминания и субъективные изложения после 1945 г.

Aretin, E. v., Krone und Ketten. Erinnerungen eines bayerischen Edelmannes. Herausgegeben von Karl Buchheim und K. O. v. Aretin, München 1955.

Below, N. v., Als Hitlers Adjutant 1937—45, Mainz 1980.

Dietrich, O., Zwölf Jahre mit Hitler, Köln 1955.

Frank, H., Im Angesicht des Galgens. Deutung Hitlers und seiner Zeit auf Grund eigener Erlebnisse und Erkenntnisse. Geschrieben im Nürnberger Justizgefängnis, München-Gräfelfing 1953.

Ein anderer Hitler. Bericht seines Architekten Hermann Giesler. Erlebnisse — Gespräche— Reflexionen, Leoni am Starnberger See 1982^5. Цитируется как: Giesler.

Hanfstaengl, E., Zwischen Weißem und Braunem Haus. Memoiren eines politischen Außenseiters, München 1970.

Krebs, A., Tendenzen und Gestalten der NSDAP. Erinnerungen an die Frühzeit der Partei, Stuttgart 1959.

Meissner, O., Staatssekretär unter Ebert — Hindenburg — Hitler. Der Schicksalsweg des deutschen Volkes 1918–1945, wie ich ihn erlebte, Hamburg 1950.

Schirach, B. v., Ich glaubte an Hitler, Hamburg 1967.

Speer, A., Erinnerungen, Frankfurt/M. — Berlin 1969.

Straßer, O., Mein Kampf. Eine politische Autobiografie, Frankfurt/M. 1969.

Wagener, O., Hitler aus nächster Nähe. Aufzeichnungen eines Vertrauten 1929–1932.

Hrsg. von H. A. Turner, Frankfurt/M., Berlin, Wien 1978.

Wiedemann, F., Der Mann der Feldherr werden wollte. Erlebnisse und Erfahrungen des Vorgesetzten Hitlers im 1. Weltkrieg und seines späteren Persönlichen Adjutanten, Velbert-Kettwig 1964.

Ziegler, H. S., Adolf Hitler aus dem Erleben dargestellt, Göttingen 1964.

Д. Исследования

(a) Литература о социально-экономической политике национал-социалистов, а также об идеологической подоплеке мировоззрения Гитлера

Barkai, A., Die Wirtschaftsauffassung der NSDAP. In: Aus Politik und Zeitgeschichte. Beilage zur Wochenzeitung «Das Parlament» B 9/75, S. 3—16. Цитируется как: Barkai, Wirtschaftsauffassung.

Barkai, A., Das Wirtschaftssystem des Nationalsozialismus. Der historische Hintergrund 1933–1936, Köln 1977. Цитируется как: Barkai, Wirtschaftssystem.

Barkai, A., Sozialdarwinismus und Antiliberalismus in Hitlers Wirtschaftskonzept. Zu Henry A. Turner Jr. «Hitlers Einstellung zu Wirtschaft und Gesellschaft vor 1933». In: GuG, 3. Jg., 1977, S. 406–417. Цитируется как: Barkai, Sozialdarwinismus.

Barkai, A., Vom Boykott zur «Entjudung». Der wirtschaftliche Existenzkampf der Juden im Dritten Reich 1933–1945, Frankfurt/M. 1988.

Blaich, F., Wirtschaftspolitik und Wirtschaftsverfassung im Dritten Reich. In: Aus Politik und Zeitgeschichte. Beilage zur Wochenzeitung «Das Parlament». B 8/71, S. 3—18.

Burchardt, L., Die Auswirkungen der Kriegswirtschaft auf die deutsche Zivilbevölkerung im Ersten und im Zweiten Weltkrieg, MGM 1/1974, S. 65–97.

Erbe, R., Die nationalsozialistische Wirtschaftspolitik 1933–1939 im Lichte der modernen Theorie, Zürich 1958.

Fischer, W., Deutsche Wirtschaftspolitik 1918–1945. 3., verbesserte Auflage, Opladen 1968.

Fried, F., Das Ende des Kapitalismus, Jena 1931.

Fried, F., Autarkie, Jena 1932.

Garraty, J., The New Deal, National Socialism and the Great Depression, in: AHR, Vol. 78, No. 4, Oct. 1973, S. 907–944.

Georg, E., Die wirtschaftlichen Unternehmungen der SS, Stuttgart 1963.

Grotkopp, W., Die große Krise. Lehren aus der Überwindung der Wirtschaftskrise 1929/32, Düsseldorf 1954.

Grunberger, R., Das Zwölfjährige Reich. Der deutsche Alltag unter Hitler, Wien — München — Zürich 1972.

Härter, K., Der Konflikt zwischen dem Reichsarbeitsministerium und der Deutschen Arbeitsfront als wesentliches Strukturmerkmal der Sozialpolitik des Dritten Reiches. Unveröffentlichtes Manuskript, TH Darmstadt 1984. Hardach, K., Wirtschaftsgeschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert, Göttingen 1976.

Hayek, F. A., Der Weg zur Knechtschaft. Neuausgabe des Wirtschaftsklassikers mit einem Vorwort von Otto Graf Lambsdorff, München 1994.

Hennig, E., Thesen zur deutschen Sozial- und Wirtschaftsgeschichte 1933 bis 1938, Frankfurt/M. 1973.

Herbst, L., Der Totale Krieg und die Ordnung der Wirtschaft. Die Kriegswirtschaft im Spannungsfeld von Politik, Ideologie und Propaganda 1939–1945, Stuttgart 1982.

Heyl, J. D., Hitler’s Economic Thought: A Reappraisal, in: Central European History, 6, 1973/74, S. 83–96.

Hußmann, P., Der deutsche Arbeitsdienst. Eine staatsrechtliche Untersuchung über Idee und Gestalt des Deutschen Arbeitsdienstes und seine Stellung in der Gesamtstaatsstruktur, Berlin 1935.

Kluke, P., Hitler und das Volkswagenprojekt. In: VjHfZg, Okt. 1960, S. 341–383.

Köhler, H., Arbeitsdienst in Deutschland. Pläne und Verwirklichungsformen bis zur Einführung der Arbeitsdienstpflicht im Jahre 1935, Berlin 1967.

Kroll, G., Von der Weltwirtschaftskrise zur Staatskonjunktur, Berlin 1958.

Krüger, P., Zu Hitlers «nationalsozialistischen Wirtschaftserkenntnissen», in: GuG, 6. Jg., 1980, S. 263–282.

Lampert, H., Staatliche Sozialpolitik im Dritten Reich, in: Bracher u. a., Nationalsozialistische Diktatur 1933–1945, a. a. O., S. 177–205.

Lochner, L. P., Die Mächtigen und der Tyrann. Die deutsche Industrie von Hitler bis Adenauer, Darmstadt 1955.

Ludwig, K. H., Technik und Ingenieure im Dritten Reich, Düsseldorf 1974.

Mason, T. W., Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft. Dokumente und Materialien zur deutschen Arbeiterpolitik 1936–1939, Opladen 1975. Цитируется как: Mason, Arbeiterklasse.

Mason, T. W., Sozialpolitik im Dritten Reich. Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft, Opladen 1978^2. Цитируется как: Mason, Sozialpolitik.

Mason, T. W., Der Primat der Politik — Politik und Wirtschaft im Nationalsozialismus, in Michalka, Nationalsozialistische Außenpolitik, a. a. O., S. 117–147. Цитируется как: Mason, Primat.

Milward, A. S., Der Einfluß ökonomischer und nicht-ökonomischer Faktoren auf die Strategie des Blitzkrieges, in: Michalka, Nationalsozialistische Außenpolitik, a. a. O., S. 455–470.

Petzina, D., Autarkiepolitik im Dritten Reich. Der nationalsozialistische Vierjahresplan, Stuttgart 1968.

Pool, J. & S., Hitlers Wegbereiter zur Macht. Wie mit geheimen deutschen und internationalen Geldquellen Hitlers Aufstieg möglich wurde, Bern — München 1979.

Prinz, M., Vom neuen Mittelstand zum Volksgenossen. Die Entwicklung des sozialen Status der Angestellten von der Weimarer Republik bis zum Ende der NS-Zeit, München 1986.

Quint, H. A. (d. i. v. Frankenberg), Porsche. Der Weg eines Zeitalters, Stuttgart 1951.

Recker, M. L., Nationalsozialistische Sozialpolitik im Zweiten Weltkrieg, München 1985.

Rupp, L. J., Mobilizing Women for War. German and American Propaganda 1939–1945, Princeton 1978.

Salin, E., Von den Wandlungen der Weltwirtschaft in der Nachkriegszeit, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 35. Bd. (1932 I), S. 1—33.

Schoenbaum, D., Die braune Revolution. Eine Sozialgeschichte des Dritten Reiches, München 1980.

Schumann, H.-G., Nationalsozialismus und Gewerkschaftsbewegung. Die Vernichtung der deutschen Gewerkschaften und der Aufbau der «Deutschen Arbeitsfront», Hannover und Frankfurt/M. 1958.

Smelser, R. M., Die nationalsozialistische Machtergreifung als sozial-integrierender Prozess: Überlegungen zur NS-Sozialpolitik, in: Michalka, Machtergreifung, a. a. O., S. 220–230.

Sombart, W., Die deutsche Volkswirtschaft im Neunzehnten Jahrhundert, Berlin 1903.

Sombart, W., Die Wandlungen des Kapitalismus, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 28. Bd. (1928 II), S. 243–256.

Sombart, W., Die Zukunft des Kapitalismus, Berlin 1932.

Teichert, E., Autarkie und Großraumwirtschaft in Deutschland 1930–1939. Außenwirtschaftspolitische Konzeptionen zwischen Wirtschaftskrise und Zweitem Weltkrieg, München 1984.

Turner, H. A., Verhalfen die deutschen «Monopolkapitalisten» Hitler zur Macht? In: Turner, H. A., Faschismus und Kapitalismus in Deutschland, a. a. O., S. 9—32.

Turner, H. A., Hitlers Einstellung zu Wirtschaft und Gesellschaft vor 1933, in: GuG 1976, Heft 1, S. 87—117.

Turner, H. A., Die Großunternehmer und der Aufstieg Hitlers, Berlin 1985. Цитируется как: Turner, Großunternehmer.

Victor, M., Das sogenannte Gesetz der abnehmenden Außenhandelsbedeutung, in: Weltwirtschaftliches Archiv, 36. Band (1932 II), S. 59–85.

Winkler, D., Frauenarbeit im «Dritten Reich», Hamburg 1977.

(б) Общие

Ackermann, J., Heinrich Himmler als Ideologe, Göttingen, Zürich, Frankfurt 1970.

Aigner, D., Hitler und die Weltherrschaft, in: Michalka, Nationalsozialistische Außenpolitik, a. a. O., S. 49–69.

Allardyce, G., What Fascism Is Not: Thoughts on the Deflation of a Concept, in: AHR, Vol. 84 (1979), S. 367–388.

Backes, U./Janßen, K.-H./Jesse, E./Köhler, H./Mommsen, H./Tobias, F., Reichstagsbrand. Aufklärung einer historischen Legende, 2. erweiterte Auflage, München 1987.

Bennecke, H., Die Reichswehr und der «Röhm-Putsch», München — Wien 1964.

Benz, W., Die Abwehr der Vergangenheit. Ein Problem nur für Historiker und Moralisten? In: Diner, D. (Hrsg.), a. a. O., S. 17–33.

Bloch, C., Die SA und die Krise des NS-Regimes 1934, Frankfurt/M. 1970.

Böhme, K. (Hrsg.), Aufrufe und Reden deutscher Professoren im Ersten Weltkrieg, Stuttgart 1975.

Böhnke, W., Die NSDAP im Ruhrgebiet 1920–1933, Bonn-Bad Godesberg 1974.

Böhret, C., Jann, W., u. a., Innenpolitik und politische Theorie. Ein Studienbuch, Opladen 1982^2.

Borowsky, P., Adolf Hitler, Hamburg 1978^3.

Bracher, K. D., Schulz, G., Sauer, W., Die nationalsozialistische Machtergreifung. Studien zur Errichtung des totalitären Herrschaftssystems in Deutschland 1933/34, Frankfurt/M. — Berlin — Wien 1979. Цитируется как: Bracher, Machtergreifung.

Bracher, K. D., Die deutsche Diktatur. Entstehung, Struktur, Folgen des Nationalsozialismus. Um die Einleitung zur 6. Aufl. und bibliogr. Erg. erw. Auflage, Frankfurt/M. — Berlin — Wien 1979. Цитируется как: Bracher, Deutsche Diktatur.

Bracher, K. D., Zeitgeschichtliche Kontroversen um Faschismus, Totalitarismus, Demokratie, München 1980^4. Цитируется как: Bracher, Kontroversen.

Bracher, K. D., Funke, M., Jacobsen, H. A. (Hrsg.), Nationalsozialistische Diktatur 1933–1945. Eine Bilanz, Bonn 1983.

Bracher, K. D., Funke, M., Jacobsen, H. A. (Hrsg.), Die Weimarer Republik 1918–1933.

Politik, Wirtschaft, Gesellschaft, Düsseldorf 1987.

Broszat, M., Der Nationalsozialismus. Weltanschauung, Programmatik und Wirklichkeit, Hannover 1960. Цитируется как: Broszat, Weltanschauung.

Broszat, M., Betrachtungen zu «Hitlers Zweitem Buch», in: VjHfZg 4/1961, S. 417 bis 429, Цитируется как: Broszat, Zweites Buch.

Broszat, M., Der Staat Hitlers. Grundlegung und Entwicklung seiner inneren Verfassung, München 1983^10. Цитируется как: Broszat, Staat.

Broszat, M., Soziale Motivation und Führer-Bindung des Nationalsozialismus, in: Michalka, Nationalsozialistische Außenpolitik, a. a. O., S. 92—116. Цитируется как: Broszat, Soziale Motivation.

Broszat, M., Hitler und die Genesis der «Endlösung». Aus Anlaß der Thesen von David Irving, in: VjHfZg 25 (1977), S. 739–775.

Broszat, M., Enthüllung? Die Rauschning-Kontroverse, in: Graml, H./Henke, K.-D. (Hrsg.), Nach Hitler, a. a. O., S. 249–251.

Broszat, M., Fröhlich E., Grossmann, A. (Hrsg.), Bayern in der NS-Zeit III. Herrschaft und Gesellschaft im Konflikt, Teil B, München — Wien 1981. Цитируется как: Broszat, Bayern III.

Broszat, M., Fröhlich, E., Wiesemann, F. (Hrsg.), Bayern in der NS-Zeit. Soziale Lage und politisches Verhalten der Bevölkerung im Spiegel vertraulicher Berichte. Band I, München — Wien 1977. Цитируется как: Broszat, Bayern I.

Broszat, M., Möller, H. (Hrsg.), Das Dritte Reich. Herrschaftsstruktur und Geschichte, München 1983.

Broszat, M., Plädoyer für eine Historisierung des Nationalsozialismus, in: Merkur (1985), S. 373—85.

Bucharin, N., Die Politische Ökonomie des Rentners. Die Wert- und Profittheorie der österreichischen Schule, Wien 1926 (Nachdruck: Frankfurt 1966).

Bullock, A., Hitler und die Ursprünge des Zweiten Weltkrieges (1967), in: Niedhart, G., Kriegsbeginn 1939, a. a. O., S. 124–162.

Bullock, A., Hitler. Eine Studie über Tyrannei. Deutsche Ausgabe der «Completely revised edition 1964 (reprinted 1965)», Kronberg/Ts. 1977.

Burchardt, L., Hitler und die historische Größe, Konstanz 1979.

Carr, W., Adolf Hitler. Persönlichkeit und politisches Handeln, Stuttgart — Berlin — Köln— Mainz 1980.

Carsten, F. L., Interpretations of Fascism, in: Laqueur, W., Fascism. A Reader‘s Guide, a. a. O., S. 415–433.

Dahrendorf, R., Gesellschaft und Demokratie in Deutschland, München 1965.

Davidson, E., Wie war Hitler möglich? Düsseldorf — Wien 1980.

Deuerlein, E., Hitler. Eine politische Biografie, München 1969.

Dickmann, F., Machtwille und Ideologie in Hitlers außenpolitischen Zielsetzungen vor 1933. In: Spiegel der Zeit. Festgabe für Max Braubach vom 10. 4. 1964. Hrsg. von K. Repgen und S. Skalweit, Münster Westfalen 1964, S. 915–941.

Diehl-Thiele, P., Partei und Staat im Dritten Reich. Untersuchungen zum Verhältnis von NSDAP und allgemeiner innerer Staatsverwaltung. Studienausgabe, München 1971^2.

Diner, D. (Hrsg.), Ist der Nationalsozialismus Geschichte? Zu Historisierung und Historikerstreit, Frankfurt/M. 1987.

Doucet, F. W., Im Banne des Mythos. Die Psychologie des Dritten Reiches, Esslingen am Neckar 1979.

Dülffer, J., Die Machtergreifung und die Rolle der alten Eliten im Dritten Reich, in: Michalka, Die nationalsozialistische Machtergreifung, a. a. O., S. 182–194.

Dupeux, L., «Nationalbolschewismus» in Deutschland 1919–1933. Kommunistische Strategie und konservative Dynamik, München 1985.

Falter, J. W., Die Arbeiter machten den Großteil der Wählerschaft Hitlers aus, in: Frankfurter Rundschau, 21. 12. 1982, S. 12.

Falter, J. W., Die Wähler der NSDAP 1928–1933: Sozialstruktur und parteipolitische Herkunft. In: Michalka, Die nationalsozialistische Machtergreifung, a. a. O., S. 47–59.

Falter, J. W., Lindenberger, T., Schumann, S., Wahlen und Abstimmungen in der Weimarer Republik. Materialien zum Wahlverhalten 1919–1933, München 1986.

Falter, J. W., Wahlen und Wählerverhalten unter besonderer Berücksichtigung des Aufstiegs der NSDAP nach 1928. In: Bracher u. a. (Hrsg.), Die Weimarer Republik 1918–1933, a. a. O., S. 484–504.

Falter, J. W., Hänisch, D., Die Anfälligkeit von Arbeitern gegenüber der NSDAP bei den Reichstagswahlen 1928–1933, in: Archiv für Sozialgeschichte, XXVI, 1986, S. 179–216.

Faul, E., Hitlers Über-Machiavellismus, in: VjHfZg 4/1954, S. 344–372.

Fest, J. C., Hitler. Eine Biografie, Frankfurt/M.-Berlin-Wien 1973.

Forndran, E., Die Stadt- und Industriegründungen Wolfsburg und Salzgitter. Entscheidungsprozesse im nationalsozialistischen Herrschaftssystem, Frankfurt/ M.-New York 1984.

Frei, N., Nationalsozialistische Eroberung der Provinzpresse. Gleichschaltung, Selbstanpassung und Resistenz in Bayern, Stuttgart 1980.

Frei, N., Der Führerstaat. Nationalsozialistische Herrschaft 1933 bis 1945, München 1987.

Freudenfeld, B. (Hrsg.), Stationen der Deutschen Geschichte 1919–1945. Internationaler Kongress zur Zeitgeschichte München, Stuttgart 1962.

Fromm, E., Arbeiter und Angestellte am Vorabend des Dritten Reiches. Eine sozialpsychologische Untersuchung. Bearbeitet und herausgegeben von Wolfgang Bonß, Stuttgart 1980.

Funke, M. (Hrsg.), Hitler, Deutschland und die Mächte. Materialien zur Außenpolitik des Dritten Reiches, Kronberg/Ts. 1978.

Geiss, I., Die Habermas-Kontroverse. Ein deutscher Streit, Berlin 1988.

Gisevius, H. B., AdolfHitler. Eine Biografie — Versuch einer Deutung, München-Zürich 1967.

Görlitz, W., Quint, H. A., Adolf Hitler. Eine Biografie, Stuttgart 1952.

Görlitz, W., Adolf Hitler, Göttingen — Berlin — Frankfurt 1960.

Gordon jr., H. J., Hitlerputsch 1923. Machtkampf in Bayern 1923–1924, München 1978.

Graml, H., Probleme einer Hitler-Biografie. Kritische Bemerkungen zu Joachim C. Fest, in: VjHfZg 22 (1974), S. 76–92.

Graml, H./Henke, K.-D. (Hrsg.), Nach Hitler. Der schwierige Umgang mit unserer Geschichte. Beiträge von Martin Broszat, München 1986.

Gröning, G., Wolschke, J., Naturschutz und Ökologie im Nationalsozialismus, in: Die alte Stadt 10 (1983), S. 1—17.

Hänel, W., Hermann Rauschnings «Gespräche mit Hitler» — eine Geschichtsfälschung. Überarbeitete Fassung des ungekürzten Vortrages auf der Tagung der Zeitgeschichtlichen Forschungsstelle Ingolstadt am 14. Mai 1983, Ingolstadt 1984.

Hänisch, D., Sozialstrukturelle Bestimmungsgründe des Wahlverhaltens in der Weimarer Republik. Eine Aggregatdatenanalyse der Ergebnisse der Reichstagswahlen 1924 bis 1933, Duisburg 1983.

Haffner, S., Anmerkungen zu Hitler, Hamburg 1981.

Haller, J., Die Aera Bülow. Eine historisch-politische Studie, Stuttgart — Berlin 1922.

Hamilton, R., Who Voted for Hitler, Princeton 1982.

Hass, G., Faschismus in Deutschland und Zweiter Weltkrieg, in: Lozek, G., u. a., Kritik der bürgerlichen Geschichtsschreibung, Handbuch, Köln 1973^3, S. 199–215.

Heberle, R., Landbevölkerung und Nationalsozialismus. Eine soziologische Untersuchung der politischen Willensbildung in Schleswig-Holstein 1918–1932, Stuttgart 1963.

Hehl, U. von, Die Kontroverse um den Reichstagsbrand, in: VjHfZg 36 (1988), S. 259–280.

Heiber, H., Adolf Hitler. Eine Biografie, Berlin 1960.

Heisig, K., Die politischen Grundlagen in Hitlers Schriften, Reden und Gesprächen im Hinblick auf seine Auffassung von Staat und Recht. Diss. jur., Köln 1965.

Herf, J., Reactionary Modernism. Technology, culture, and politics in Weimar and the Third Reich, Cambridge-London-New York-New Rochelle-Melbourne-Sydney 1986^2.

Hildebrand, K., Der «Fall Hitler». Bilanz und Wege der Hitler-Forschung, in: NPL XIV Jg. (1969), S. 375–386.

Hildebrand, K., Deutsche Außenpolitik 1933–1945—Kalkül oder Dogma? Vierte Auflage mit einem Nachwort: Die Geschichte der deutschen Außenpolitik (1933–1945) im Urteil der neueren Forschung: Ergebnisse, Kontroversen, Perspektiven, Stuttgart— Berlin — Köln — Mainz 1980.

Hildebrand, K., Hitlers «Programm» und seine Realisierung 1939–1942 (1971), in: Niedhart, G., Kriegsbeginn 1939, a. a. O., S. 178–224.

Hildebrand, K., Innenpolitische Antriebskräfte der nationalsozialistischen Außenpolitik (1974), in: Funke, M., Hitler, Deutschland und die Mächte, a. a. O., S. 223–238.

Hildebrand, K., Hitlers Ort in der Geschichte des preußisch-deutschen Nationalstaates, in: HZ 217 (1974), S. 584–632.

Hildebrand, K., Nationalsozialismus oder Hitlerismus? In: Bosch, M. (Hrsg.), Persönlichkeit und Struktur in der Geschichte. Historische Bestandsaufnahme und didaktische Implikationen, Düsseldorf 1977, S. 55–61.

Hildebrand, K., Monokratie oder Polykratie? Hitlers Herrschaft und das Dritte Reich, in: Hirschfeld, G., Kettenacker, L., Der «Führerstaat»: Mythos und Realität, a. a. O., S. 73–97.

Hildebrand, K., Das Dritte Reich, München — Wien 1980^2.

Hildebrand, K., Nationalsozialismus ohne Hitler? Das Dritte Reich als Forschungsgegenstand der Geschichtswissenschaft, in: GWU 1980/5, S. 289–304.

Hillgruber, A., Der Faktor Amerika in Hitlers Strategie 1938–1941, in: Michalka, Nationalsozialistische Außenpolitik, a. a. O., S. 493–525.

Hillgruber, A., Zum Kriegsbeginn im September 1939 (1969), in: Niedhart, Kriegsbeginn 1939, a. a. O., S. 163–177.

Hillgruber, A., Kontinuität und Diskontinuität in der deutschen Außenpolitik von Bismarck bis Hitler (1969), in: Ziebura, Grundfragen der deutschen Außenpolitik seit 1871, a. a. O., S. 15–47.

Hillgruber, A., Die «Endlösung» und das deutsche Ostimperium als Kernstück des rassenideologischen Programms des Nationalsozialismus (1972), in: Funke, Hitler, Deutschland und die Mächte, a. a. O., S. 94—114.

Hillgruber, A., Rezension von: Joachim C. Fest, Hitler. Eine Biografie, in: HZ, Bd. 219, S. 161–165.

Hillgruber, A., Tendenzen, Ergebnisse und Perspektiven der gegenwärtigen Hitler-Forschung, in: HZ, Bd. 226 (1978), S. 600–621.

Hirschfeld, G., Kettenacker, L. (Hrsg.), Der «Führerstaat»: Mythos und Realität. Studien zur Struktur und Politik des Dritten Reiches, Stuttgart 1981.

«Historikerstreit». Die Dokumentation der Kontroverse um die Einzigartigkeit der nationalsozialistischen Judenvernichtung, München — Zürich 1987^2.

Hoffmann, P., Widerstand, Staatsstreich, Attentat. Der Kampf der Opposition gegen Hitler, Frankfurt/M. — Berlin — Wien 1974.

Hüttenberger, P., Die Gauleiter. Studie zum Wandel des Machtgefüges in der NSDAP, Stuttgart 1969.

Irving, D., Hitler’s War, London — Sydney — Auckland — Toronto 1979^4.

Irving, D., Hitlers Weg zum Krieg 1933–1939, München 1981.

Jacobsen, H.-A., Nationalsozialistische Außenpolitik 1933–1938, Frankfurt/M. — Berlin 1968.

Jacobsen, H.-A., Karl Haushofer. Leben und Werk. Band I: Lebensweg 1869–1946 und ausgewählte Texte zur Geopolitik, Boppard am Rhein 1979.

Jäckel, E., Hitlers Weltanschauung. Entwurf einer Herrschaft. Erweiterte und überarbeitete Ausgabe, Stuttgart 1981.

Jäckel, E., Hitlers Herrschaft. Vollzug einer Weltanschauung, Stuttgart 1986.

Jäckel, E./Rohwer, J. (Hrsg.), Der Mord an den Juden im Zweiten Weltkrieg. Entschlußbildung und Verwirklichung, Stuttgart 1985.

Jamin, M., Zur Rolle der SA im nationalsozialistischen Herrschaftssystem, in: Hirschfeld/ Kettenacker, a. a. O., S. 329—60.

Jenschke, B., Zur Kritik der konservativ-revolutionären Ideologie in der Weimarer Republik. Weltanschauung und Politik bei Edgar Julius Jung, München 1971.

Jesse, E., «Vergangenheitsbewältigung» in der Bundesrepublik Deutschland, in: «Der Staat», Bd. 26, 1987, Heft 4, S. 539–565.

Jesse, E., Der Reichstagsbrand und seine «Aufklärer». Ein Fälschungsskandal geht zu Ende, in: K. Corino (Hrsg.), Gefälscht! Betrug in Literatur, Kunst, Musik, Wissenschaft und Politik, Nördlingen 1988, S. 106–127.

Jesse, E., Ist der «Historikerstreit» ein «historischer Streit»? Zugleich eine Auseinandersetzung mit der Literatur, in: Zeitschrift für Politik 2/1988, S. 163–197.

Joachimsthaler, A., Korrektur einer Biografie. Adolf Hitler 1908–1920, München 1989.

Jones J. S., Hitlers Weg begann in Wien 1907–1913, Wiesbaden — München 1980.

Kater, M. H., Sozialer Wandel in der NSDAP im Zuge der nationalsozialistischen Machtergreifung, in: Schieder, W., Faschismus als soziale Bewegung, Hamburg 1976, S. 25–67.

Kater, M. H., Methodologische Überlegungen über Möglichkeiten und Grenzen einer Analyse der sozialen Zusammensetzung der NSDAP von 1925 bis 1945, in: Mann, Die Nationalsozialisten, a. a. O., S. 155–185.

Kater, M. H., The Nazi Party. A Social Profile of Members and Leaders 1919–1945, Cambridge (Mas.) 1983.

Kele, M. H., Nazis and Workers. National Socialist Appeals to German Labor 1919–1933, Chapel Hill 1972.

Kershaw, I., Der Hitler-Mythos. Volksmeinung und Propaganda im Dritten Reich. Mit einer Einführung von M. Broszat, Stuttgart 1980.

Kettenacker, L., Sozialpsychologische Aspekte der Führer-Herrschaft, in: Hirschfeld/Kettenacker, a. a. O., S. 98—132.

Kissenkoetter, U., Gregor Straßer und die NSDAP, Stuttgart 1978.

Knox, MacG., Conquest, Foreign and Domestic, in Fascist Italy and Nazi Germany, in: JMH 56 (1984), S. 1—57.

Krausnick, H., Stationen des nationalsozialistischen Herrschaftssystems (30. Juni 1934— Fritschkrise 1938—20. Juli 1944), in: Freudenfeld, B., Stationen der Deutschen Geschichte 1919–1945, a. a. O., S. 114–140.

Kube, A., Pour le mérite und Hakenkreuz. Hermann Göring im Dritten Reich, München 1986. Kühnl, R., Die nationalsozialistische Linke 1925–1930, Meisenheim am Glan 1966.

Kühnl, R., Faschismustheorien. Texte zur Faschismusdiskussion 2. Ein Leitfaden, Reinbek bei Hamburg 1979.

Kühnl, R., Der deutsche Faschismus. Nationalsozialismus und «Drittes Reich» in Einzeluntersuchungen und Gesamtdarstellungen, in: NPLXV Jg. (1970). Цитируется как: Kühnl, Rezension.

Lang, J. v., Der Sekretär. Martin Bormann: Der Mann, der Hitler beherrschte, 3. völlig neu bearbeitete Auflage, München — Berlin 1987.

Lang, J. v., Der Hitler-Junge. Baldur von Schirach. Der Mann, der Deutschlands Jugend erzog, Hamburg 1988.

Laqueur, W., Fascism. A Reader‘s Guide. Analyses, Interpretations, Bibliography, Berkeley — Los Angeles, California 1978.

Lenin, W. I., Thesen über bürgerliche Demokratie und Diktatur des Proletariats auf dem I. Kongreß der Kommunistischen Internationale, 4. März 1919, in: Lenin, W. I., Gegen den Revisionismus. Berlin (DDR) 1959, S. 461–472.

Lingelbach, K. C., Erziehung und Erziehungstheorien im nationalsozialistischen Deutschland. Ursprünge und Wandlungen der 1933–1945 in Deutschland vorherrschenden erziehungstheoretischen Strömungen; ihre politischen Funktionen und ihr Verhältnis zur außerschulischen Erziehungspraxis des «Dritten Reiches», Weinheim — Berlin — Basel 1970.

Lipset, S. M., Der «Faschismus», die Linke, die Rechte und die Mitte, in: Nolte, Theorien, a. a. O., S. 449–491.

Lukacs, J., Hitler. Geschichte und Geschichtsschreibung, München 1997.

Mai, G., Die Nationalsozialistische Betriebszellenorganisation. Zum Verhältnis von Arbeiterschaft und Nationalsozialismus, in: VjHfZg 31 (1983), S. 573–613.

Mann, R. (Hrsg.). Die Nationalsozialisten. Analysen faschistischer Bewegungen, Stuttgart 1980.

Manstein, P., Die Mitglieder und Wähler der NSDAP 1919–1933. Untersuchungen zu ihrer schichtmäßigen Zusammensetzung, Frankfurt/Main — Bern — New York — Paris 1988.

Mao Tse-Tung, Ausgewählte Werke, Bd. I–IV, Peking 1968—69.

Martin, B., Zur Tauglichkeit eines übergreifenden Faschismus-Begriffs. Ein Vergleich zwischen Japan, Italien und Deutschland, VjHfZg 29 (1981), S. 48–73.

Marx, K. Das Kapital. Kritik der politischen Ökonomie. Erster Band. Buch I: Der Produktionsprozess des Kapitals. Dritter Band, Buch III, Der Gesamtprozess der kapitalistischen Produktion = MEW, Bd. 23, Bd. 25, Berlin 1972, 1979.

Marx, K., Engels, F., Manifest der Kommunistischen Partei, in: Marx/Engels, Ausgewählte Schriften in zwei Bänden, Bd. 1, Berlin 1971, S. 17–57.

Maser, W., Adolf Hitler. Legende — Mythos — Wirklichkeit, Köln 1971.

Maser, W., Der Sturm auf die Republik. Frühgeschichte der NSDAP, Frankfurt/M. — Berlin — Wien 1981.

Maser, W., Adolf Hitler. Mein Kampf. Geschichte, Auszüge, Kommentare, 6., vom Autor völlig neu bearbeitete und ergänzte Auflage, Esslingen 1981.

Maser, W., Adolf Hitler. Das Ende der Führer-Legende, Düsseldorf-Wien 1980.

Mau, H., Die «Zweite Revolution» — Der 30. Juni 1934, in: VjHfZg, 1. Jg. (1953), S. 119–137.

Michalka, W. (Hrsg.), Nationalsozialistische Außenpolitik, Darmstadt 1978.

Michalka, W. Wege der Hitler-Forschung: Problemkreise, Methoden und Ergebnisse. Eine Zwischenbilanz, in: Quaderni di storia Nr. 8 (1978) und Nr. 10 (1979), S. 157–190 bzw. S. 123–151.

Michalka, W. Hitler im Spiegel der Psycho-History. Zu neueren interdisziplinären Deutungsversuchen der Hitler-Forschung, in: Francia, Bd. 8 (1980), S. 595–611.

Michalka, W. (Hrsg.), Die nationalsozialistische Machtergreifung, Paderborn — München — Wien — Zürich 1984.

Mohler, A., Die Konservative Revolution in Deutschland 1918–1932. Grundriss ihrer Weltanschauungen, Stuttgart 1950.

Möller, H., Die nationalsozialistische Machtergreifung — Konterrevolution oder Revolution? In: VjHfZg Nr. 1 (1983), S. 25–51.

Möller, H., Das Ende der Weimarer Demokratie und die nationalsozialistische Revolution von 1933, in: Broszat/Möller, Das Dritte Reich, a. a. O., S. 9—37.

Mommsen, H., Gesellschaftsbild und Verfassungspläne des deutschen Widerstandes, in: Der deutsche Widerstand gegen Hitler. Vier historisch-kritische Studien, hrsg. von Walter Schmitthenner und Hans Buchheim, Köln — Berlin 1966, S. 73—168. Цитируется как: Mommsen, Gesellschaftsbild.

Mommsen, H., Nachweis der Schizophrenie (Rezension von D. Schoenbaum: «Die braune Revolution»), in: Der Spiegel Nr. 36, Jg. 22, 2. Sept. 1968, S. 138–140. Цитируется как: Mommsen, Schoenbaum-Rezension.

Mommsen, H., Rezension von H.-A. Jacobsen, Nationalsozialistische Außenpolitik 1933–1938, in: MGM 7, 1970.

Mommsen, H., Nationalsozialismus. Beitrag in: Sowjetsystem und demokratische Gesellschaft. Eine vergleichende Enzyklopädie, Bd. IV, Freiburg — Basel — Wien 1971, S. 695–713. Цитируется как: Mommsen, Nationalsozialismus.

Mommsen, H., Zur Verschränkung traditioneller und faschistischer Führungsgruppen in Deutschland beim Übergang von der Bewegungs- zur Systemphase, in: Schieder, W., Faschismus als soziale Bewegung, a. a. O., S. 157–181. Цитируется как: Mommsen, Führungsgruppen.

Mommsen, H., Der Nationalsozialismus. Kumulative Radikalisierung und Selbstzerstörung des Regimes, in: Meyers Enzyklopädisches Lexikon, Bd. 16, Mannheim— Wien — Zürich 1976, S. 785–790. Цитируется как: Mommsen, Kumulative Radikalisierung.

Mommsen, H., Nationalsozialismus oder Hitlerismus? In: Bosch, Persönlichkeit und Struktur in der Geschichte. Historische Bestandsaufnahme und didaktische Implikationen, Düsseldorf 1977, S. 62–71. Цитируется как: Mommsen, Hitlerismus.

Mommsen, H., Ausnahmezustand als Herrschaftstechnik des NS-Regimes, in: Funke, Hitler, Deutschland und die Mächte, a. a. O., S. 40–45. Цитируется как: Mommsen, Ausnahmezustand.

Mommsen, H., Aufstieg der NSDAP und nationalsozialistisches Herrschaftssystem. Eine Problemskizze, in: Mannzmann, A. (Hrsg.), Hitlerwelle und historische Fakten. Mit einer Literaturübersicht und einer Materialsammlung zum Neonazismus, Königstein/Ts. 1979, S. 14–59. Цитируется как: Mommsen, Aufstieg.

Mommsen, H., Hitlers Stellung im nationalsozialistischen Herrschaftssystem, in: Hirsch-feld/Kettenacker, Der «Führerstaat», a. a. O., S. 43–72. Цитируется как: Mommsen, Hitlers Stellung.

Mommsen, H., Nachwort zu: Schoenbaum, Die braune Revolution, a. a. 0., S. 352–368. Цитируется как: Mommsen, Nachwort.

Mommsen, H., Die Realisierung des Utopischen. Die «Endlösung der Judenfrage» im «Dritten Reich», in: GuG 9 (1983), S. 381–420.

Moreau, P., Nationalsozialismus von links. Die «Kampfgemeinschaft Revolutionärer Nationalsozialisten» und die «Schwarze Front» Otto Straßers 1930–1935, Stuttgart 1985.

Mosse, G. L., Ein Volk, ein Reich, ein Führer. Die völkischen Ursprünge des Nationalsozialismus (dt. Ausgabe von: The crisis of the German ideology, 1964), Königstein/Ts. 1979. Цитируется как: Mosse, Ein Volk.

Mosse, G. L., Einführung: Die Entstehung des Faschismus, in: Internationaler Faschismus 1920–1945 (= dt. Buchausgabe des Journal of Contemporary History), München 1966, S. 29–45. Цитируется как: Mosse, Einführung.

Mosse, G. L., Der nationalsozialistische Alltag. So lebte man unter Hitler (dt. Ausgabe von: Nazi culture, 1966), Königstein/Ts. 1978. Цитируется как: Mosse, Alltag.

Müller, K.-J. (Hrsg.), Der deutsche Widerstand 1933–1945, Paderborn — München— Wien — Zürich 1986.

Müller, K.-J. Armee und Drittes Reich 1933–1939. Darstellung und Dokumentation unter Mitarbeit von E. W. Hansen, Paderborn 1987.

Niedhart, G. (Hrsg.), Kriegsbeginn 1939. Entfesselung oder Ausbruch des Zweiten Weltkrieges? Darmstadt 1976.

Nipperdey, T., Kann Geschichte objektiv sein? In: GWU 1979/6, S. 329–342.

Nolte, E., Die faschistischen Bewegungen. Die Krise des liberalen Systems und die Entwicklung der Faschismen, München 1982^8.

Nolte, E., Der Faschismus in seiner Epoche. Action française, italienischer Faschismus, Nationalsozialismus, München — Zürich 1979^5. Цитируется как: Nolte, Faschismus.

Nolte, E., Theorien über den Faschismus, Köln 1976^4. Цитируется как: Nolte, Theorien.

Nolte, E., Konservatismus und Nationalsozialismus, in: Nolte, E., Marxismus, Faschismus, Kalter Krieg, Vorträge und Aufsätze 1964–1976, Stuttgart 1977, S. 117 bis 135.

Nolte, E., Marxismus und Nationalsozialismus, in: VjHfZg 31 (1983), S. 389–417.

Nolte, E., Europäische Revolutionen des 20. Jahrhunderts. Die nationalsozialistische Machtergreifung im historischen Zusammenhang, in: Michalka, Die nationalsozialistische Machtergreifung, a. a. O., S. 395–410.

Nolte, E., Der europäische Bürgerkrieg 1917–1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus, 5. überarbeitete und erweiterte Neuauflage, München 1997.

Nolte, E., Das Vergehen der Vergangenheit. Antwort an meine Kritiker im sogenannten Historikerstreit, Berlin — Frankfurt/M. 1987.

Petzold, J., War Hitler ein Revolutionär? Zum Thema Modernismus und Antimodernismus in der Faschismus-Diskussion, in: BdiP 1978, S. 186–204.

Plack, A., Wie oft wird Hitler noch besiegt? Düsseldorf 1982.

Rohlfes, J., Objektivität und Parteilichkeit im Geschichtsunterricht, in: Süssmuth, H. (Hrsg.), Geschichtsdidaktische Positionen. Bestandsaufnahme und Neuorientierung, Paderborn, München, Zürich 1980, S. 337–381.

Sauer, W., Die Mobilmachung der Gewalt (= Teil III von: Bracher, Schulz, Sauer, Die nationalsozialistische Machtergreifung, a. a. O.), Köln — Opladen 1974.

Sauer, W., National Socialism: Totalitarianism or Fascism? In: AHR, Dez. 1967 (LXXIII), S. 404–424.

Schäfer, H. D., Das gespaltene Bewusstsein. Deutsche Kultur und Lebenswirklichkeit 1933–1945, München-Wien 1982^2.

Schieder, T., Hermann Rauschnings «Gespräche mit Hitler» als Geschichtsquelle, Opladen 1972.

Schieder, T., Stichwort «Revolution», in: Sowjetsystem und demokratische Gesellschaft. Eine vergleichende Enzyklopädie, Bd. V, Freiburg — Basel — Wien 1972.

Schieder, W. (Hrsg.), Faschismus als soziale Bewegung. Deutschland und Italien im Vergleich, Hamburg 1976.

Schöllgen, G., Das Problem einer Hitler-Biografie. Überlegungen anhand neuerer Darstellungen des Falles Hitler, in: NPL, Jg. XXIII/4 (1978), S. 421–434.

Scholtz, H., NS-Ausleseschulen. Internatschulen als Herrschaftsmittel des Führerstaates, Göttingen 1973.

Schramm, G., Die Juden als Minderheit in der Geschichte — Versuch eines Resümees, in: Martin, B., Schulin, E. (Hrsg.), Die Juden als Minderheit in der Geschichte, München 1981, S. 316–334.

Schreiber, G., Hitler, Interpretationen 1923–1983, Darmstadt 1988^2.

Schwierskott, H.-J., Arthur Moeller van den Bruck und der revolutionäre Nationalismus in der Weimarer Republik, Göttingen, Berlin, Frankfurt 1962.

Seidler, F. W., Fritz Todt. Baumeister des Dritten Reiches, München — Berlin 1986.

Sieferle, R. P., Fortschrittsfeinde? Opposition gegen Technik und Industrie von der Romantik bis zur Gegenwart, München 1984.

Smelser, R., Robert Ley. Hitler’s Labor Front Leader, Oxford-New York-Hamburg 1988.

Smelser, R., Zitelmann, R. (Hrsg.), Die braune Elite. 22 biografische Skizzen, Darmstadt 1989.

Sonnenberger, F., Der neue «Kulturkampf». Die Gemeinschaftsschule und ihre historischen Voraussetzungen, in: Broszat, Fröhlich, Grossmann, Bayern III, a. a. O., S. 235–327.

Sontheimer, K., Antidemokratisches Denken in der Weimarer Republik. Die politischen Ideen des deutschen Nationalismus zwischen 1918 und 1933, München 1962.

Stachura, P. D., Der kritische Wendepunkt? Die NSDAP und die Reichstagswahlen vom 20.

Mai 1928, in: VjHfZg, 26, 1978, S. 66–99.

Stachura, P. D., Gregor Strasser and the Rise of Nazism, London — Boston — Sydney 1983.

Stalin, J. W., Werke, Bd. 1—13, Berlin (DDR) 1950.

Stegemann, H., Geschichte des Krieges, Bd. 1, Stuttgart — Berlin 1917.

Stein, P., Die NS-Gaupresse 1925–1933. Forschungsbericht — Quellenkritik — neue Bestandsaufnahme, München, New York, London, Oxford, Paris 1987.

Stern, J. P., Hitler — Der Führer und das Volk, München 1981.

Tallgren, V., Hitler und die Helden. Heroismus und Weltanschauung (Annales Academiae Scientiarum Fennicae. Dissertationes Humanarum Litterarum 29), Suomalainen Tiedeakatemia, Helsinki 1981.

Thamer, H.-U., Verführung und Gewalt. Deutschland 1933–1945, Berlin 1986. Thies, J., Architekt der Weltherrschaft. Die «Endziele» Hitlers, Königstein/Ts. 1980.

Tobias, F., Auch Fälschungen haben lange Beine. Des Senatspräsidenten Rauschnings «Gespräche mit Hitler», in: Corino, K. (Hrsg.), Gefälscht! Betrug in Literatur, Kunst, Musik, Wissenschaft und Politik, Nördlingen 1988, S. 91—105.

Toland, J., Adolf Hitler, Bergisch Gladbach 1981.

Trevor-Roper, H. R., Hitlers letzte Tage, Frankfurt/M. — Berlin — Wien 1973.

Trevor-Roper, H. R., Einleitung zu: Hitlers Politisches Testament, a. a. O., S. 17–40.

Цитируется как: Trevor-Roper, Einleitung.

Trevor-Roper, H. R., Hitlers Kriegsziele (1960), in: Michalka, W., Nationalsozialistische Außenpolitik, a. a. O., S. 31–48.

Turner, H. A., Faschismus und Kapitalismus in Deutschland. Studien zum Verhältnis zwischen Nationalsozialismus und Wirtschaft, Göttingen 1980^2.

Tyrell, A., Vom «Trommler» zum «Führer». Der Wandel von Hitlers Selbstverständnis zwischen 1919 und 1924 und die Entwicklung der NSDAP, München 1975.

Vogelsang, T., Reichswehr, Staat und NSDAP. Beiträge zur deutschen Geschichte 1930— 32, Stuttgart 1962.

Weber, E., Varieties of Fascism. Doctrines of Revolution in the Twentieth Century, New York — Cincinnati — Toronto — Melbourne — London 1964.

Weber, E., Revolution? Counterrevolution? What revolution? In: Laqueur, W., Fascism. A Reader‘s Guide, a. a. O., S. 435–467.

Wehler, H.-U., Entsorgung der deutschen Vergangenheit? Ein polemischer Essay zum «Historikerstreit», München 1988.

Weißmann, K., Der Weg in den Abgrund. Deutschland unter Hitler 1933 bis 1945, 2. durchgesehene und erweiterte Neuausgabe, München 1997.

Wendt, B.-J., Großdeutschland. Außenpolitik und Kriegsvorbereitung des Hitler-Regimes, München 1987.

Windisch, H., Führer und Verführte. Totentanz und Wiedergeburt. Eine Analyse deutschen Schicksals, Seebruck am Chiemsee 1946.

Winkler, H. A., Mittelstandsbewegung oder Volkspartei? Zur sozialen Basis der NSDAP, in: Schieder, W., Faschismus als soziale Bewegung, a. a. O., S. 97—118.

Wippermann, W., Faschismustheorien. Zum Stand der gegenwärtigen Diskussion, Darmstadt 1980.

Woerden, A. V. N. van, Hitlers Verhältnis zu England: Theorie, Vorstellung und Politik (1968), in: Michalka, Nationalsozialistische Außenpolitik, a. a. O., S. 220–243.

Ziebura, G. (Hrsg.), Grundfragen der deutschen Außenpolitik seit 1871, Darmstadt 1975.

Zitelmann, R., Hitlers Erfolge — Erklärungsversuche in der Hitler-Forschung, in: NPL Jg. XXVll/1 (1982), S. 47–69.

Ziebura, G. Soziale Zielsetzungen und revolutionäre Motive in Hitlers Weltanschauung als Forschungsdesiderat, unveröffentl. Manuskript, TH Darmstadt 1983.

Ziebura, G. Der Nationalsozialismus, in: Fetscher, I., Münkler, H. (Hrsg.), Pipers Handbuch der politischen Ideen, Bd. 5, Neuzeit: Vom Zeitalter des Imperialismus bis zu den neuen sozialen Bewegungen, München 1987, S. 327–332.

Ziebura, G. Adolf Hitler. Eine politische Biografie, Göttingen — Zürich 1989.

Zmarzlik, H.-G., Der Sozialdarwinismus in Deutschland als geschichtliches Problem, in: VjHfZg 11 (1963), S. 246–273.

СОКРАЩЕНИЯ

AHR American Historical Review

AuZB Aus Politik und Zeitgeschichte. Beilage zur Wochenzeitung «Das Parlament»

BA Bundesarchiv Koblenz

BayHStA Bayerisches Hauptstaatsarchiv, München

BdiP Blätter für deutsche und internationale Politik

Broschüre Hinweis auf die im Quellenverzeichnis aufgeführten Broschüren mit Reden Hitlers zu verschiedenen Anlässen

CEH Central European History

FHQ Führerhauptquartier

GuG Geschichte und Gesellschaft

GWU Geschichte in Wissenschaft und Unterricht

HZ Historische Zeitschrift

IB Illustrierter Beobachter

JMH Journal of Modern History

MK Hitler, Mein Kampf

MGM Militärgeschichtliche Mitteilungen

NPL Neue Politische Literatur

QdS Quaderni di Storia

STA-Erlangen Stadtarchiv Erlangen

VB Völkischer Beobachter

VjHfZg Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte

WA Weltwirtschaftliches Archiv

ZB Siehe Quellenverzeichnis: Hitlers Zweites Buch

ZfS Zeitschrift für Sozialismus

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Абельсхаузер, Вернер (Abelshauser, Werner) 56

Август Вильгельм, принц 404

Аденауэр, Конрад (Adenauer, Konrad) 351

Али, Гётц (Aly, Götz) 20–23, 29, 34, 44–45, 53

Альбер, Йенс (Alber, Jens) 17

Антонеску, Йон (Antonescu, Ion) 180

Аретин, Карл Отмар барон фон (Aretin, Karl Otmar Freiherr von) 11

Аретин, Эрвайн барон фон (Aretin, Erwein Freiherr von) 112

Аристотель 373

Ауэр, Эрхард (Auer, Erhard) 459

Бавай, Риккардо (Bavaj, Riccardo) 16, 26, 36, 51

Байор, Франк (Bajohr, Frank) 23, 25, 36, 53

Баке, Герберт (Backe, Herbert) 507

Бальфур, Артур (Balfour, Arthur James) 312

Бардоши, Ласло (Bardossy, Laszlo v.) 588

Баркай, Авраам (Barkai, Avraham) 20, 257–258, 272, 274, 547, 574, 577, 584

Барт, Эмиль (Barth, Emil) 89

Бауэр, Отто (Bauer, Otto) 516, 529

Бек, Людвиг (Beck, Ludwig) 445

Белов, Николаус фон (Below, Nicolaus von) 451

Беньямин, Вальтер (Benjamin, Walter) 77

Бергиус, Фридрих (Bergius, Friedrich) 328, 588

Бергхофф, Хармут (Berghoff, Hartmut) 55

Бисмарк, Отто князь фон (Bismarck, Otto Fürst von) 42, 56, 168, 172, 176, 207, 243, 381, 427, 435–436, 440, 538, 543

Блейх, Фриц (Blaich, Fritz) 647 Бломберг, Вернер фон (Blomberg, Werner von) 129

Бозе, Герберт (Bose, Herbert von) 129, 450

Болдуин, Стэнли (Baldwin, Stanley Earl of Bewdley) 254, 575

Боннард, Абель (Bonnard, Abel) 220 Борман, Мартин (Bormann, Martin) 220, 254–255, 271–272, 329, 412, 423, 426, 514, 551, 581, 597

Браун, Отто (Braun, Otto) 458 Брахер, Карл Дитрих (Bracher, Karl Dietrich) 65, 69, 532

Бросцат, Мартин (Broszat, Martin) 79, 123, 539

Бруштейн, Уильям (Brustein, William) 12

Брюнинг, Генрих (Brüning, Heinrich) 236, 463

Будак, Миле (Budak, Mile) 341, 589

Буллок, Алан (Bullock, Alan) 65, 69, 235, 552

Бурхардт, Лотар (Burchardt, Lothar) 590

Бухарин Н. И. 292, 311, 584

Буххайм, Кристоф (Buchheim, Christoph) 53

Бюркель, Йозеф (Bürckel, Josef) 217, 571

Вагенер, Отто (Wagener, Otto) 82–84, 87, 90, 104, 114–115, 125, 144, 149–150, 169, 185, 188, 196, 226, 238, 258–260, 280, 303, 320, 337, 360, 382, 401–402, 416, 422, 434, 441, 449, 457, 461, 506, 523, 576, 582–583, 603

Вагнер, Рихард (Wagner, Richard) 46

Вагнер, Эдуард (Wagner, Eduard) 572

Вайншток, Генрих (Weinstock, Heinrich) 156

Валентин, Вейт (Valentin, Veit) 62, 187

Вебер, Макс (Weber, Max) 41, 537, 531

Вебер, Ойген (Weber, Eugen) 69, 603

Велер, Ганс-Ульрих (Wehler, Hans-Ulrich) 19, 23, 27, 30-32

Велс, Отто (Wels, Otto) 105

Верден, А. В. Н. (Woerden, A. V. N.) 586

Видеманн, Фриц (Wiedemann, Fritz) 74, 84–85, 214, 410, 422

Виламовиц-Мёллендорф, Ульрих фон (Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von) 583

Вильгельм II 446, 538

Вильдт, Михаэль (Wildt, Michael) 23, 25

Вильсон, Вудро (Wilson, Thomas Woodrow) 88

Винклер, Генрих Август (Winkler, Heinrich August) 35, 528

Винклер, Дёрте (Winkler, Dörte) 223 Вирт, Йозеф (Wirth, Joseph) 461 Виттинг, Рольф (Witting, Rolf) 328, 588

Вицлебен, Эрвин фон (Witzleben, Erwin von) 445

Вольпи, Джузеппе граф (Volpi, Giuseppe Graf) 477

Вольтер (Франсуа Мари Аруэ) (Voltaire, eig. François Marie Arouet) 371

Галлус, Александер (Gallus, Alexander) 51, 56

Гальдер, Франц (Halder, Franz) 445-446

Гамбетта, Леон (Gambetta, Léon) 104 Ганфштенгль, Эрнст (Hanfstaengl,

Ernst) 74, 100, 310, 337, 468 Геббельс, Йозеф (Goebbels, Joseph) 16, 74, 96–98, 101, 104, 106, 111–114, 129, 132, 135, 195, 198, 205, 222–223, 252, 268, 279–280, 288, 291, 340, 361, 372, 417, 421–422, 432, 446, 470, 473, 494, 498–499, 503, 511, 514, 525–526, 533, 560, 562, 573, 579, 587, 589, 608

Гегель, Георг (Hegel, Georg Wilhelm Friedrich) 35

Гедин, Свен (Hedin, Sven) 498, 606

Гейден, Конрад (Heiden, Konrad) 377

Гейдрих, Рейнхард (Heydrich, Reinhard) 426

Гейм, Генрих (Heim, Heinrich) 471

Георг, Энно (Georg, Enno) 296

Герберт, Ульрих (Herbert, Ulrich) 24, 42

Гёрделер, Карл-Фридрих (Goerdeler, Carl-Friedrich) 330, 445, 450

Геринг, Герман (Göring, Hermann) 128, 130, 223, 289–290, 422, 426, 472, 486, 524, 599

Герке, Адольф (Gerke, Adolf) 363

Гёрлиц, Вальтер (Görlitz, Walter) 65

Гесс, Рудольф (Heß, Rudolf) 135136, 421–422, 426

Гёте, Иоганн Вольфганг (Goethe, Johann Wolfgang von) 357

Гётц, Норберт (Götz, Norbert) 25-26

Гизевиус, Ганс (Gisevius, Hans Bernd) 130

Гильбо, Уильям (Guillebaud, Claude William) 236

Гильфердинг, Рудольф (Hilferding, Rudolf) 463

Гиммлер, Генрих (Himmler, Heinrich) 16, 128, 130, 256, 296, 305, 368–370, 372, 409, 414, 417, 421, 505, 581, 593

Гинденбург, Пауль (Hindenburg, Paul von Beneckendorff und von) 63, 78, 84, 106, 116–114, 128–129, 159, 420–421, 432, 491

Гислер, Герман (Giesler, Hermann) 84–85, 361–364, 479

Готто, Бернхард (Gotto, Bernhard) 27

Грамль, Герман (Graml, Hermann) 68-69

Гранди ди Морандо, Дино граф (Grandi di Mordano, Dino Graf) 134, 267

Гросс, Вальтер (Groß, Walter) 418

Гроткопп, Вильгельм (Grotkopp, Wilhelm) 237, 574

Грюнбергер, Ричард (Grunberger, Richard) 490

Гугенберг, Альфред (Hugenberg, Alfred) 187, 204, 489

Гурланд, А. Р. Л. (Gurland, A. R. L.) 579

Дантон, Жорж Жак (Danton, Georges Jacques) 102

Дарендорф, Ральф (Dahrendorf, Ralf) 28–30, 66–68, 71, 76, 152, 155, 305, 439, 445, 490

Дарре, Рихард-Вальтер (Darré, Richard Walther) 16, 214, 305, 370, 372, 505

Димитров, Георгий (Dimitroff, Georgi) 61, 516

Дитрих, Зепп (Dietrich, Sepp) 597

Дитрих, Отто (Dietrich, Otto) 84–85, 162–163, 269

Домарус, Макс (Domarus, Max) 41, 73, 593

Дусе, Фридрих (Doucet, Friedrich W.) 603

Жувенель, Бертран де (Jouvenel, Bertrand de) 241

Зайдлер, Франц (Seidler, Franz) 525

Зайферт, Альфин (Seifert, Alwin) 367

Зеверинг, Карл (Severing, Carl) 84, 458–461, 604

Зееберг, Рейнхард (Seeberg, Reinhard) 581

Зейс-Инкварт, Артур (Seyß-Inquart, Arthur) 367

Зельдте, Франц(Seldte, Franz) 204, 217

Зеринг, Пауль (Рихард Лёвинталь) (Sering, Paul (d. i. Richard Löwenthal)) 61-64

Зиборди, Джованни (Zibordi, Giovanni) 530

Зиферле, Рольф Петер (Sieferle, Rolf Peter) 368

Зоден-Фраунхофер, граф Август Мария фон (Soden-Fraunhofer, Graf August Maria von) 83, 95

Зомбарт, Вернер (Sombart, Werner) 274–275, 311–312, 331, 361, 583-584

Зюсс, Винфрид (Süß, Winfried) 23

Иван IV Грозный 108, 498

Иосиф II 103-104

Ирвинг, Дэвид (Irving, David) 557, 576

Йекель, Эберхард (Jäckel, Eberhard) 19, 41, 62, 71, 77–78, 183, 377, 418–419, 421, 443, 453, 492494, 547, 551, 570, 603

Йессе, Экхард (Jesse, Eckhard) 51

Йорк фон Вартенбург, Петер граф (Yorck von Wartenburg, Peter Graf) 445

Йост, Ганс (Johst, Hanns) 189

Йохманн, Вернер (Jochmann, Werner) 141

Канарис, Вильгельм (Canaris, Wilhelm) 450

Кант, Иммануил (Kant, Immanuel) 35

Кар, Густав фон (Kahr, Gustav Ritter von) 108

Карл Великий 392, 538

Карр, Уильям (Carr, William) 409, 501, 512

Катер, Михаэль (Kater, Michael) 597

Каутский, Карл (Kautsky, Karl) 463

Квинт, Герберт (Рихард фон Франкенберг) (Quint, Herbert (d. i.

Richard von Frankenberg) 65, 291, 574

Квислинг, Видкун (Quisling, Vidkun) 49

Кейнс, Джон Мейнард (Keynes, John Maynard) 12, 237, 242, 267, 312

Кёниг, Вольфганг (König, Wolfgang) 33, 55

Кеплер, Вильгельм (Keppler, Wilhelm) 363

Кёппен, Вернер (Koeppen, Werner) 157, 199, 252, 219, 334, 338–339, 343, 458, 460, 508

Кершоу, Ян (Kershaw, Ian) 24, 40–45, 53, 56, 427

Кеттенакер, Лотар (Kettenacker, Lothar) 389

Кирилл, князь Преславский 564

Козеллек, Райнхарт (Koselleck, Reinhart) 536

Коперник, Николай (Kopernikus, Nikolaus) 377

Кофуций 158

Кох, Эрих (Koch, Erich) 343

Кребс, Альберт (Krebs, Albert) 420, 428, 552, 598

Криле, Мартин (Kriele, Martin) 35, 55

Кроль, Герхард (Kroll, Gerhard) 574

Кроль, Франк-Лотарь (Kroll, Frank-Lothar) 17–18, 20, 26–27, 51

Крюгер, Петер (Krüger, Peter) 18, 41, 237, 512, 547, 584-585

Кубицек, Август (Kubizek, August) 20

Кун, Аксель (Kuhn, Axel) 41

Кьюдахи, Джон (Cudahy, John) 240

Кюнль, Рейнхард (Kuhnl, Reinhard) 519, 531

Лаваль, Пьер (Laval, Pierre) 49

Лавачек, Франц (Lawaczeck, Franz) 295

Лакер, Вальтер (Laqueur, Walter) 534

Ламмерс, Ганс Генрих (Lammers, Hans Heinrich) 254–255, 257, 599

Ландфрид, Фридрих (Landfried, Friedrich W.) 256

Лафференц, Бодо (Lafferentz, Bodo) 291

Лёбе, Пауль (Lobe, Paul) 458

Лей, Роберт (Ley, Robert) 217, 291, 359, 361, 461, 494

Ленин (В. И. Ульянов) 63, 309, 434

Либман, Курт (Liebmann, Kurt) 314, 512, 585

Лидих, Франц Мария (Liedig, Franz Maria) 446

Линге, Хайнц (Linge, Heinz) 442

Лингельбах, Карл Кристоф (Lingelbach, Karl Christoph) 156

Липсет, Мартин (Lipset, Seymour Martin) 602

Лист, Фридрих (List, Friedrich) 274

Литт, Теодор (Litt, Theodor) 156

Лонгерих, Петер (Longerich, Peter) 30, 45, 57

Лохнер, Луи (Lochner, Louis P.) 151, 204, 287–288, 358, 573

Лукач, Джон (Lukacs, John) 15-14

Люгер, Карл (Lueger, Karl) 211

Людвиг, Карл-Хайнц (Ludwig, Karl Heinz) 360, 367-368

Людендорф, Эрих (Ludendorff, Erich) 332

Людике, Ларс (Ludicke, Lars) 19, 57

Людовик XIV 101

Люксембург, Роза (Luxemburg, Rosa) 311, 584

Лютер, Мартин (Luther, Martin) 127

Мазер, Вернер (Maser, Werner) 122, 130, 442, 555, 560

Май, Гюнтер (Mai, Gunther) 566–567, 570

Май, Карл (May, Karl) 19, 341

Майер, Арно (Mayer, Arno) 528

Мак-Магон, Мари Эдм граф де (MacMahon, Marie Edme Comte de) 104

Мандель, Эрнест (Mandel, Ernest) 529

Манн, Томас (Mann, Thomas) 46

Мао Цзедун 187, 434

Марат, Жан-Поль (Marat, Jean-Paul) 102

Маркс, Карл (Marx, Karl) 70, 300, 302, 451, 464, 468, 581, 605

Маркс, Эрих (Marcks, Erich) 583

Маркузе, Герберт (Marcuse, Herbert) 64

Мартин, Бернд (Martin, Bernd) 581

Мау, Герман (Mau, Hermann) 65, 129

Мейсон, Тимоти (Mason, Timothy W.) 216–217, 231

Мейсснер, Отто (Meissner, Otto) 84, 139, 421

Мёллер ван ден Брук, Артур (Moeller van den Bruck, Arthur) 91–92, 135, 357

Мёллер, Хорст (Möller, Horst) 71, 601

Меркель, Ангела (Merkel, Angela) 542

Меттерних, Вензель Клеменс князь фон (Metternich, Klemens Wenzel Fürst von) 187

Милворд, Алан (Milward, Alan S.) 573

Михов, Никола (Michoff, Nikola) 564

Молер, Армин (Mohler, Armin) 90, 362

Моммзен, Ганс (Mommsen, Hans) 17, 19, 22, 27–28, 31, 35–36, 36, 67–68, 72, 255, 412, 446, 491, 597

Мосс, Джордж (Mosse, George L.) 65-66

Муссерт, Антон (Mussert, Anton Adriaan) 160, 340, 508

Муссолини, Бенито (Mussolini, Benito) 48, 85, 116, 160, 266, 269, 426, 470, 476, 478, 498, 514, 559, 604-607

Мюллер, Адам Генрих (Müller, Adam Heinrich) 274

Мюллер, Рольф-Дитер (Müller, Rolf-Dieter) 507

Наполеон I 101–102, 124, 357, 428, 538, 543

Наполеон III 104

Науман, Фридрих (Naumann, Friedrich) 451

Нейман, Франц (Neumann, Franz L.) 579

Ниппердей, Томас (Nipperdey, Thomas) 546

Нольте, Эрнст (Nolte, Ernst) 43, 49–50, 70–71, 72, 183, 185, 460–461, 468, 515–516, 518525, 527–528, 530–531, 533, 569, 580, 603-605

Нонненбрух, Фриц (Nonnenbruch, Fritz) 361

Носке, Густав (Noske, Gustav) 84, 458-463

Олендорф, Отто (Ohlendorf, Otto) 256, 578, 597

Онкен, Герман (Oncken, Hermann) 583

Осецкий, Карл фон (Ossietzky, Carl von) 44

Остер, Ганс (Oster, Hans) 445–448, 450

Папен, Франц фон (Papen, Franz von) 65, 87, 128, 131, 187–188, 204, 236, 421, 431, 450, 489, 557, 566

Петр I Великий 468, 498-499

Петцина, Дитер (Petzina, Dieter) 274, 289

Пиккер, Генри (Picker, Henry) 84, 114, 254, 364, 423, 4717, 559

Пита, Вольфрам (Pyta, Wolfram) 40, 46–47, 530

Плак, Арно (Plack, Arno) 602

Поллок, Фридрих (Pollock, Friedrich) 64, 276, 285, 579

Поль, Рольф (Pohl, Rolf) 26

Попиц, Иоганнес (Popitz, Johannes) 445, 450

Порше, Фердинанд (Porsche, Ferdinand) 300-291

Принц, Михаэль (Prinz, Michael) 28, 34–36, 224, 383

Птолемей 377

Пятаков Г. Л. 499

Радек, Карл (Radek, Karl) 470, 499, 516

Райбек, Тимоти (Ryback, Timothy W.) 20

Райх, Вильгельм (Reich, Wilhelm) 63–64, 120, 130, 483

Райхенау, Вальтер фон (Reichenau, Walter von) 226

Ранке, Леопольд фон (Ranke, Leopold von) 24, 536, 539, 546

Раушнинг, Герман (Rauschning, Hermann) 64–65, 113 — 114

Реемтсма, Филипп (Reemtsma, Philipp) 393

Рекер, Мари-Луиза (Recker, Marie-Luise) 494

Рем, Эрнст (Röhm, Ernst) 114, 117, 119–120, 122, 128–136, 483, 551, 557

Риббентроп, Иоахим фон (Ribbentrop, Joachim von) 471, 499

Робеспьер, Максимильен де (Robespierre, Maximilien de) 102

Розенберг, Альфред (Rosenberg, Alfred) 16, 74, 305, 368–370, 372, 416, 476, 506, 534, 552, 593, 552, 593

Ройт, Ральф-Георг (Reuth, Ralf-Georg) 40

Ройш, Пауль (Reusch, Paul) 281

Романовы 469

Рот, Карл-Хайнц (Roth, Karl Heinz) 51

Роузман, Марк (Roseman, Mark) 34, 36

Рузвельт, Франклин (Roosevelt, Franklin Delano) 34, 338, 355, 583

Рупп, Лейла (Rupp, Leila J.) 223

Руппрехт фон Виттельсбах, кронпринц Баварии (Rupprecht von Wittelsbach, Kronprinz von Bayern) 83

Руссо, Жан-Жак (Rousseau, Jean-Jacques) 435

Руст, Бернхард (Rust, Bernhard) 156

Салаши, Ференц (Szalasi, Ferenc) 119, 186

Сталин И. В. 107, 133, 268, 392, 434, 463, 468–474, 478–479, 490, 497–500, 511, 519, 532, 597, 606

Стаханов, Алексей 268

Стахура, Питер (Stachura, Peter D.) 195

Стиннес, Гуго (Stinnes, Hugo) 245, 278

Стояи, Дёме (Sztojay, Döme v.) 107, 161

Сулла, Люций Корнелий 108

Тайхерт, Эккарт (Teichert, Eckart) 312, 330, 547

Тальгеймер, Август (Thalheimer, August) 453

Тальгрен, Ваппу (Tallgren, Vappu) 376, 593

Тамер, Ганс-Ульрих (Thamer, Hans-Ulrich) 16

Тейлор, Алан (Taylor, Alan John Percivale) 512

Тёрнер, Генри (Turner, Henry Ashby) 32, 67, 71, 77–78, 243, 257–258, 281, 305–306, 335, 352, 370, 485, 505, 509, 547, 573, 579, 581–582, 585

Тёт, Карл (Thöt, Karl) 74, 472

Тирелл, Альбрехт (Tyrell, Albrecht) 427

Тис, Йохен (Thies, Jochen) 107, 126, 594

Тисо, Иосиф (Tiso, Joesf) 85, 477

Тиссен, Фриц (Thyssen, Fritz) 389

Тобиас, Фриц (Tobias, Fritz) 113, 555, 604

Тодт, Фриц (Todt, Fritz) 87, 360–361, 363, 367–368, 478, 524525, 550, 591-592

Томас, Георг (Thomas, Georg) 507

Торглер, Эрнст (Torgler, Ernst) 462, 605

Тревиранус, Готтфрид Рейнгольд (Treviranus, Gottfried Reinhold) 463

Тревор-Ропер, Хью (Trevor-Roper, Hugh R.) 492, 548

Троост, Пауль Людвиг (Troost, Paul Ludwig) 421

Тротт цу Зольц, Адам фон (Trott zu Solz, Adam von) 445

Троцкий (Бронштейн) Л. Д. 180, 469–470, 499, 529

Турати, Филиппо (Turati, Filippo) 530

Тухачевский М. Н. 473

Тэльман, Эрнст (Thälmann, Ernst) 462

Ульрих, Фолькер (Ullrich, Volker) 40, 44, 57

Фавр, Жюль (Favre, Jules) 104

Фальтер, Юрген (Falter, Jürgen W.) 12–14, 24, 51, 53, 191, 535

Фауль, Эрвин (Faul, Erwin) 65

Фауст, Ансельм (Faust, Anselm) 56

Федер, Готтфрид (Feder, Gottfried) 242, 278, 298, 302–303, 364, 526, 574, 586

Фёльмер, Мориц (Föllmer, Moritz) 28

Фест, Иоахим (Fest, Joachim C.) 28, 35, 68–69, 73, 77, 408

Филов, Богдан (Filoff, Bogdan D.) 564

Фишер, Вольфрам (Fischer, Wolfram) 577

Фишер, Франц (Fischer, Franz) 363

Флик, Фридрих (Flick, Friedrich) 389

Форндран, Эрхарда (Forndran, Erhard) 586

Форстер, Альберт (Forster, Albert) 113

Фрай, Норберт (Frei, Norbert) 29–32, 36, 52

Франк, Ганс (Frank, Hans) 74, 84–85, 96, 115, 134, 266, 526

Франко, Франциско (Franco,

Francisco) 73, 456, 475, 478–479, 490, 500

Френкель, Эрнст (Fraenkel, Ernst) 542

Фрид, Фердинанд (Фридрих Циммерман) (Fried, Ferdinand (d. i. Friedrich Zimmermann)) 311, 330–332, 359, 584, 588

Фридрих II Великий (Friedrich II. von Preußen) 100, 103–104, 189, 371

Фрик, Вильгельм (Frick, Wilhelm) 256, 422

Фрике, Отто (Fricke, Otto) 507

Фрицше, Петер (Fritzsche, Peter) 24, 33-34

Фромм, Эрих (Fromm, Erich) 123

Фукуяма, Френсис (Fukuyama, Francis) 35, 55

Функ, Вальтер (Funk, Walther E.) 256

Хабермас, Юрген (Habermas, Jürgen) 515, 520, 531

Хайек, Фридрих (Hayek, Friedrich August von) 49-50

Халлер, Йоханнес (Haller, Johannes) 309

Хаммерштайн-Экворд, Курт барон фон (Hammerstein-Equord, Kurt Freiherr von) 585

Хардах, Карл (Hardach, Karl) 266–267, 577

Хассель, Ульрих фон (Hassell, Ulrich von) 445, 450

Хаффнер, Себастьян (Haffner, Sebastian) 360, 445

Хахтман, Рюдигер (Hachtmann, Rüdiger) 22-23

Хель, Ульрих фон (Hehl, Ulrich von) 15–16, 52

Хельд, Генрих (Held, Heinrich) 116

Хельдорф, Вольф (Генрих) граф фон (Helldorf, Wolf (Heinrich) Graf von) 116

Хербст, Лудольф (Herbst, Ludolf) 46, 222, 487, 547, 577–578, 582, 587, 597-598

Херф, Джеффри (Herf, Jeffrey) 591

Хильгрубер, Андреас (Hillgruber, Andreas) 497, 500

Хильдебранд, Клаус (Hildebrand, Klaus) 35, 44, 455, 576, 601

Хильдебрандт, Фридрих (Hildebrandt, Friedrich) 157, 159

Хирль, Константин (Hierl, Konstantin) 192, 209

Хоркхаймер, Макс (Horkheimer, Max) 64

Хорти, Миклош (Horthy von Nagybanya, Nikolaus) 160

Хоссбах, Фридрих (Hoßbach, Friedrich) 314, 325–326, 503

Хютенбергер, Петер (Hüttenberger, Peter) 597

Цайдлер, Манфред (Zeidler, Manfred) 55, 57

Цвидинек-Зюденхорст, Отто фон (Zwiedineck-Südenhorst, Otto von) 237–238, 574

Ценпфенниг, Барбара (Zehnpfennig, Barbara) 18-19

Цеткин, Клара (Zetkin, Clara) 517

Циглер, Ганс Северус (Ziegler, Hans Severus) 303

Чан Кайши 187

Чемберлен, Артур Нэвилл (Chamberlain, Arthur Neville) 254, 575

Чиано, Галлеаццо граф ди Кортелаццо (Ciano, Galeazzo, Graf di Cortellazzo) 477

Чингисхан 268

Шахт, Ялмар (Schacht, Hjalmar) 217, 235, 241, 405, 574

Шейдеман, Филипп (Scheidemann, Philipp) 84, 89, 102, 463, 604

Шейдт, Вильгельм (Scheidt, Wilhelm) 74, 85, 268–269, 426, 472

Шелль, Адольф фон (Schell, Adolf von) 292

Шёльген, Грегор (Schöllgen, Gregor) 16

Шёнбаум, Дэвид (Schoenbaum,

David) 28–30, 66–68, 71, 82, 151, 159, 221, 305, 490

Шёнерер, Георг фон (Schönerer, Georg Ritter von) 109, 137, 184

Шёнихен, Вальтер (Schoenichen, Walther) 366

Шерф, Вальтер (Scherff, Walther) 85, 268

Шефер, Ганс Дитер (Schäfer, Hans Dieter) 355

Шильдт, Аксель (Schildt, Axel) 54

Ширах, Бальдур фон (Schirach, Baldur von) 74, 405, 426, 428, 596

Шифф, Виктор (Schiff, Viktor) 569

Шлейхер, Курт фон (Schleicher, Kurt von) 116, 226

Шмихен-Акерманн, Детлеф (Schmiechen-Ackermann, Detlef) 25-26

Шойбнер-Рихтер, Макс Эрвин фон (Scheubner-Richter, Max Erwin von) 526, 534

Шольц, Харальд (Scholtz, Harald) 155

Шпеер, Альберт (Speer, Albert) 74, 84–85, 132, 256–257, 270–272, 275, 285, 295, 243, 355, 360–361, 372, 409, 473, 485, 559, 577-578

Шпенглер, Освальд (Spengler, Oswald) 357

Шпиккер, Карл (Spiecker, Carl) 463

Шрамм, Готтфрид (Schramm, Gottfried) 468

Шрамм, Перси Эрнст (Schramm, Percy Ernst) 599

Штаремберг, Эрнст Рюдигер князь фон (Starhemberg, Ernst Rüdiger

Fürst von) 462, 522

Штебер, Мартина (Steber, Martina) 31

Штегеман, Герман (Stegemann, Hermann) 309

Штольпер, Густав (Stolper, Gustav) 574

Штрассер, Грегор (Straßer, Gregor) 111, 195, 279, 402, 434, 510, 533, 567

Штрассер, Отто (Straßer, Otto) 111, 279–281, 311, 323–324, 357, 510, 514, 525, 531, 567, 584, 603

Штраус, Лео (Strauss, Leo) 541

Штраус, Франц Йозеф (Strauß, Franz Josef) 446

Штреземан, Густав (Stresemann, Gustav) 574

Шуман, Ханс-Герд (Schumann, Hans-Gerd) 580

Шушниг, Курт фон (Schuschnigg, Kurt Ritter von) 462

Эберт, Фридрих (Ebert, Friedrich) 84, 89, 102, 144, 420, 463

Эванс, Ричард (Evans, Richard) 38–39, 55-56

Эйснер, Курт (Eisner, Kurt) 437, 526

Эйхман, Адольф (Eichmann, Adolf) 21

Эккрат, Дитрих (Eckart, Dietrich) 526, 534

Энгель, Герхард (Engel, Gerhard) 74, 354

Энгельс, Фридрих (Engels, Friedrich) 451, 605

Эпп, Франц Ксавер фон (Epp, Franz Xaver Ritter von) 557

Эрцбергер, Матиас (Erzberger, Matthias) 102, 463

Юм, Давид (Hume, David) 537

Юнг, Оуэн (Young, Owen D.) 83, 450

Юнг, Эдгар Юлиус (Jung, Edgar Julius) 91, 129, 135, 450

Якобсен, Ганс-Адольф (Jacobsen, Hans-Adolf) 589

Янка, Франц (Janka, Franz) 37

ОБ АВТОРЕ

Райнер Цительманн родился в 1957 г. во Франкфурте-на-Майне (ФРГ). В 1978–1983 гг. он изучал историю и политологию и окончил университет с отличием. В 1986 г. ему было присвоено звание доктора философии за диссертацию «Hitler. Selbstverständnis eines Revolutionärs», написанную под руководством профессора фон Аретина. С 1987 по 1992 г. работал в Центральном институте социальных исследований Свободного университета Берлина. Затем стал главным редактором издательства «Ульштайн-Пропильден», в то время третьего по величине книгоиздательского концерна Германии. С 1993 по 2000 г. возглавлял различные отделы немецкой ежедневной газеты Die Welt, а в 2000 г. открыл собственный бизнес. Он основал компанию Dr. ZitelmannPB. GmbH, которая с тех пор стала лидером рынка позиционного консалтинга для компаний, занимающихся недвижимостью, в Германии. В 2016 г. он продал этот бизнес.

В 2016 г. Цительманн получил вторую докторскую степень, на этот раз по социологии, защитив диссертацию о психологии сверхбогатых людей под руководством профессора Вольфганга Лаутербаха в Потсдамском университете. Исследование было опубликовано в США, Китае и Южной Корее под названием «The Wealth Elite». В 2018 г. вышла его книга «The Power of Capitalism», а в 2020 г. в Институт Катона опубликовал его книгу «The Rich in Public Opinion», которая также была опубликована на немецком, итальянском, испанском, шведском и китайском языках.

В период с июня 2021 г. по декабрь 2022 г. в 34 странах по заказу Р. Цительманна был проведен уникальный социологический опрос. Цель опроса — выяснить, как жители Европы, Азии, Южной и Северной Америки и Австралии (структурированные по полу, возрасту, политическим взглядам) относятся к капитализму, рыночной экономике и экономической свободе. Результаты по 34 странам опубликованы в академической статье, а по 21 стране — в русском издании его книги «В защиту капитализма».

Цительманн написал в общей сложности 25 книг, которые пользуются значительным успехом в переводах на многие языки мира. На русский язык переведены четыре его книги: «Искусство продвижения себя» (2021), «В защиту капитализма» (2022), «Капитализм не проблема, а решение» (2024), «Гитлер: мировоззрение революционера» (2024), готовится русское издание книги «The Wealth Elite».

Издательские данные

Примечания

1

Я благодарю профессоров Риккардо Бавая, Юргена Фальтера, Александера Галлуса, Экхарда Йессе и Франка-Лотара Кроля за критическое прочтение этого труда и советы относительно литературных источников.

2

Перечень важных рецензий можно найти на: http://historiker-zitelmann.de/hitler-selbstverstaendnis/ В то время как отклики на данную книгу в ведущих немецких и международных специализированных журналах были положительными, последовала критика со стороны нескольких историков, стоящих на крайне левых позициях, прежде всего Карла-Хайнца Рота. Он назвал «огромный успех» моей книги «озадачивающим» и «нуждающимся в объяснении» и зачел, однако, в пользу сторонников моей точки зрения следующее обстоятельство: «Возможно (хотя и непростительно), что некоторые из них… не осознают политические последствия глубоко антиэмансипационного и антидемократического перетолкования понятий революция и модернизация». Roth, S. 11.

3

По сравнению с изданиями 2–4 этой книги есть лишь небольшие изменения. Введения предыдущих изданий были заменены на данный обзор исследований (1996–2016); в самой книге я изменил лишь отдельные формулировки. То, что я могу вновь опубликовать книгу без значительных изменений, связано и с тем, что в свое время я — как это и соответствует моему пониманию науки — в максимальной степени отказался от оценок и политических комментариев. Я считал и продолжаю считать, что читатель хотел бы узнать кое-что о мышлении Гитлера, а не автора. Несмотря на это стремление воздержаться от оценок и политических комментариев, читатель заметит по некоторым формулировкам, в особенности в той части, где речь идет об экономических взглядах Гитлера, что я, когда писал книгу более чем 30 лет назад, руководствовался скорее левыми (т. е. критическими по отношению к рыночной экономике) взглядами, которые сегодня больше не разделяю.

4

Brustein, S. xii.

5

Ibid., S. 58.

6

Ibid., S. 57–62.

7

Ср.: Falter, Hitlers Wähler, S. 198–230.

8

Brustein, S. 157. В своей находящейся в работе монографии о членах НСДАП Фальтер на основе новых данных из картотеки членов НСДАП приходит к такому же результату.

9

Ibid., S. 157.

10

Ibid., S. 141.

11

Ibid., S. 181.

12

Falter, Hitlers Parteigenossen, 436.

13

Lukacs, S. 75.

14

Ibid., S. 112.

15

Ibid., S. 150 f.

16

Ibid., S. 113.

17

Ibid., S. 57.

18

Ibid.

19

Ibid., S. 145.

20

Hehl, S. 65.

21

То, что Хель излагает, на самом деле лишь частично «предпосылки», а частично скорее результаты моих работ.

22

Hehl, S. 107.

23

Ibid., S. 65.

24

Bavaj, Der Nationalsozialismus, S. 48.

25

Kroll, Utopie als Ideologie, S. 16.

26

Ibid., S. 310 f.

27

Ibid., S. 73.

28

Ibid., S. 72.

29

Ibid., S. 35.

30

Ibid., S. 36.

31

Ibid., S. 41.

32

Ibid., S. 91 f.

33

Ср. главу V.3 наст. работы.

34

Ср. об этом статью, напечатанную на с. 497–514 наст. изд.

35

Zehnpfennig, Mein Kampf, Studienkommentar, S. 10.

36

Ibid., S. 11.

37

Ibid., S. 12.

38

Ibid., S. 16.

39

Ibid., S. 229.

40

Zehnpfennig, Interpretation, S. 24.

41

Ibid., S. 26.

42

Zehnpfennig, Studienkommentar, S. 241.

43

Lüdicke, S. 10.

44

Ibid., S. 77–81.

45

Ср. напечатанную в Приложении статью «К обоснованию мотива «жизненного пространства» в мировоззрении Гитлера».

46

Цит. по: Ryback, S. 173.

47

Ryback, S. 303.

48

Ibid., S. 151.

49

Ibid., S. 14.

50

Ibid., S. 303 ff.

51

Ibid., S. 306.

52

Ibid., S. 311.

53

Ibid., S. 308.

54

Предисловие Норберта Фрая в: Ryback, S. 12.

55

Aly, Volksstaat, S. 11.

56

Ibid., S. 39.

57

Ibid., S. 15.

58

Цит. по: Ibid., S. 15.

59

Ibid., S. 28 f.

60

Ibid., S. 37.

61

Ibid., S. 68.

62

Ibid., S. 66 ff.

63

Ibid., S. 37, 80 ff.

64

Ibid., S. 81.

65

Ibid., S. 366.

66

Ibid., S. 360.

67

Правда, некоторые критики (Frei, Wie modern; Roth) связали работу Али и мою, потому что мы оба подчеркиваем тезис о социально-революционном характере национал-социализма и модернизма. Сам Али, однако, в своей книге мои тезисы не рассматривает.

68

Hachtmann, Rüdiger: Rezension von Götz Aly: Hitlers Volksstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus, Frankfurt a. M.: S. Fischer 2005, in: sehepunkte 5 (2005), Nr. 7/8 [15.07.2005], URL: http://www.sehepunkte.de/2005/07/8191.html (aufgerufen: 20. 1. 2017). Кристоф Буххайм пытается доказать, что уровень жизни населения с 1933 по 1938 г. рос не так хорошо, как до сих пор предполагалось. Еженедельные заработки до уплаты налогов выросли на 26 %, после уплаты — на 22 %. Однако эти цифры относительны, поскольку они частично объясняются увеличением продолжительности рабочего времени; к тому же официальный индекс прожиточного минимума неверно отражал реальный рост цен. Ср.: Buchheim, S. 661.

69

Hachtmann, «Volksgemeinschaftliche Dienstleister», S. 113.

70

Ibid.

71

Bajohr, Wildt, Einleitung, S. 9. В целом мнение Байора о книге Али носит взвешенный характер. Кроме явной критики, имеются и положительные высказывания: «При всей критике и всех частных проблемах «Народное государство Гитлера» является важной, в высшей степени интересной книгой. <…> Редко когда вопрос о силах, связывающих национал-социалистическое «народное государство», до такой степени ставился в центр изображения, хотя данных ответов оказывается недостаточно» (Frank Bajohr, Rezension von Götz Aly, Hitlers Volksstaat, in: sehepunkte 5 (2005), Nr. 7 [15. 7.2005],ttp.//www.sehepunkte.de/2005/07/8194. html (aufgerufen: 19. 1. 2017).

72

Winfried Süß, Rezension von Götz Aly, Hitlers Volksstaat, in: sehepunkte 5 (2005), Nr. 7/ [15.7.2005], http.//www.sehepunkte.de/2005/07/7698.html. (aufgerufen: 19. 1. 2017).

73

Ibid.

74

Aly, Wehler, Mommsen, Brumlik, S. 806 f.

75

Hachtmann, «Öffentlichkeitswirksame Knallfrösche», S. 57 f.

76

Ср. послесловие Юргена В. Фальтера к данной книге, с. 535–546.

77

Peter Fritzsche: Rezension zu: Bajohr, Frank; Wildt, Michael (Hrsg.): Volksgemeinschaft. Neue Forschungen zur Gesellschaft des Nationalsozialismus. Frankfurt am Main 2009, in: H-Soz-Kult, 15. 12. 2009, w.hsozkult.de/publicationreview/id/ rezbuecher-13522 (aufgerufen 19.1. 2017).

78

Kershaw, «Volksgemeinschaft», S. 6.

79

Ulrich Herbert, Treue, Rache, Triumph. Raphael Gross fragt, ob die Nationalsozialisten durch ein besonderes Moralempfinden verbunden waren, in: Die Zeit, 31. 3. 2011.

80

Falter, Junge Kämpfer, S. 475.

81

Kershaw, «Volksgemeinschaft», S. З. Кершоу скептически относится к первому «варианту применения» концепции «народная общность», в то время как второй и третий вариант в высокой степени реализуют, по его мнению, функцию объяснения. Одновременно он выступает против «инфляционного применения этой концепции» (Ibid., S. 10). «Пределы ее применения реальны и значительны. В целом мне кажется, что оно [понятие «народная общность»] представляет собой концепцию ограниченного применения, полезную, однако, в качестве аналитического инструмента, имеющего существенные недостатки» (Ibid., S. 17).

82

Bajohr/Wildt, S. 18.

83

Schmiechen-Ackermann, Einleitung, S. 17.

84

Götz, S. 56.

85

Ibid.

86

Ibid., S. 59.

87

Ibid., S. 61.

88

Ibid., S. 66.

89

Ibid., S. 67.

90

Pohl, S. 71.

91

Bavaj, Der Nationalsozialismus, S. 75.

92

Ibid., S. 76.

93

Schmiechen-Ackermann, S. 36.

94

Kroll, Volksgemeinschaft, S. 104.

95

Ibid., S. 105.

96

Ibid., S. 106.

97

Ibid., S. 99.

98

Mommsen, Forschungskontroversen zum Nationalsozialismus; ders., Zur Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert.

99

Wehler, S. 771.

100

Steber/Gotto, S. 433.

101

Ibid., S. 435.

102

Föllmer, S. 452.

103

Ср. об этом рассуждения во введении к настоящей книге, с. 61–79.

104

Mommsen, Nationalsozialismus als vorgetäuschte Modernisierung, S. 422.

105

Ibid., S. 423.

106

Ibid., S. 420.

107

Frei, Wie modern, S. 386. Подобным же критическим духом пропитана вышедшая в 1994 г. работа Акселя Шильдта.

108

Ibid., S. 379.

109

Wehler, S. 794.

110

Ibid., S. 785.

111

Ср. об этом: Zitelmann, Nationalsozialismus und Moderne; Zitelmann, Die totalitäre Seite der Moderne.

112

Wehler, S. 783.

113

Ibid.

114

Ibid., S. 786.

115

В начале главы III.2 я подробно объяснил, чем представления Гитлера отличаются от нынешних концепций равенства шансов.

116

Ibid., S. 789.

117

Mommsen, Der Mythos, S. 165.

118

Frei, Wie modern…, S. 373 ff.

119

Frei, Führerstaat, S. 109.

120

Ibid., S. 111.

121

Ibid., S. 211.

122

Ibid., S. 213.

123

Ibid., S. 215.

124

Ср. об этом главу V.1 наст. работы.

125

Об экономической мотивации цели Гитлера, связанной с «жизненным пространством», ср. также напечатанную в приложении (с. 497–514) работу «К обоснованию мотива «жизненного пространства» в мировоззрении Гитлера».

126

Wehler, S. 713.

127

Ibid., S. 692.

128

König, S. 17 ff., 252.

129

Ibid., S. 254. Критически относится к тезису Кёнига о том, что национал-социалистическое общество потребления «потерпело крах», Бергхоф: «На многие исследованные Кёнигом проекты до 1939 г. просто не хватило времени. При более продолжительном подготовительном периоде или в покоренной Европе они, возможно, менее страдали бы манией величия и были бы менее иллюзорными. Поэтому они не только представляют собой провалившиеся начинания, но и позволяют представить себе масштабы возможных привилегий в случае победоносного завершения войны» (Hartmut Berghoff, Rezension zu König, Wolfgang: Volkswagen, Volksempfänger, Volksgemeinschaft. Volksprodukte «im Dritten Reich, in: H-Soz-Kult, 4. 11. 2004, www.hsozkult.de/publicationreview/id/rezbuecher-4176 (aufgerufen: 20. 1. 2017)). Подробнее по теме «Национал-социалистическое общество потребления» ср.: Berghoff, Gefälligkeitsdiktatur oder Tyrannei des Mangels.

130

Fritzsche, S. 5 f.

131

Ibid., S. 5.

132

Ibid.

133

Ibid., S. 7.

134

Roseman, National Socialism and Modernisation, S. 216.

135

Ibid., S. 217.

136

Ibid., S. 216.

137

Hildebrand, Das Dritte Reich, S. 176.

138

Ibid., S. 177.

139

Ср., например, книги Фукуямы (Fukuyama) и Криле (Kriele).

140

Zitelmann, Träume.

141

Zitelmann, Die totalitäre Seite der Moderne, S. 7.

142

Bavaj, Die Ambivalenz der Moderne, S. 24–52.

143

Ibid., S. 200.

144

Ibid., S. 201.

145

Zitelmann, Nationalsozialismus und Moderne; ders.; Die totalitäre Seite der Moderne.

146

Bavaj, Die Ambivalenz der Moderne, S. 202.

147

Roseman, National Socialism and the End of Modernity, S. 688.

148

Ibid., S. 691.

149

Ibid., S. 700 f.

150

Janka, S. 72.

151

Ibid., S. 71 f.

152

Ibid., S. 266 f.

153

Ibid., S. 69.

154

Ibid., S. 71.

155

Mommsen, Die nationalsozialistische Machteroberung, S. 332 f.

156

Evans, Bd. 1, S. 584.

157

Ibid., S. 586.

158

Ibid.

159

Манфред Цайдлер справедливо отмечает в своей рецензии на книгу: «Окончательное суждение Эванса о характере „национал-социалистической революции“ остается бледноватым и неопределенным». Он приводит ряд противоречивых высказываний Эванса по данной теме, как и по другим темам, которые Эванс рассматривает. Zeidler, Manfred (Rev.): Evans, Richard J.: Das Dritte Reich, Bd.1, Aufstieg, in: Totalitarismus und Demokratie 1 (2004), 2, S. 274–277.

160

Evans, Bd. 1, S. 586.

161

Ibid., S. 588.

162

Ibid., S. 591.

163

Абельсхаузер и Фауст заявили, что необходимо различать «между хорошими революциями французского или также русского типа и захватом власти национал-социалистами» (Abelshauser/Faust, S. 115).

164

Эта положительная коннотация понятия «революция» по сути дела неуместна, как сформулировал Александер Галлус: «Свою просветительскую и прогрессивно-оптимистическую невинность революции уже давно утратили, ибо в своем течении и результате могли лишь колебаться между миролюбием и терроризмом, свободой и принуждением, демократией и диктатурой. Нормативная амбивалентность идет рука об руку с эмпирико-аналитическим многообразием» (Gallus, S. 575).

165

Эванс прав, когда констатирует: «Точка зрения, согласно которой национал-социализм сознательно стремился к модернизации германского общества, принимается немногими, по крайней мере в том виде, в каком она представлена у Цительманна» (Evans, Das Dritte Reich, Bd. II/2, S. 946 f., Anm. 183).

166

Evans, Das Dritte Reich, Bd. II/2, Diktatur, S. 605.

167

Ulrich Herbert, Der alte neue Diktator, Rezension zu: Peter Longerich: Hitler. Eine Biografie, in: Die Zeit, 10. Dezember 2015.

168

Institut für Zeitgeschichte (Hrsg.), Adolf Hitler. Reden, Schriften, Anordnungen: Februar 1925 bis Januar 1933, 17 Bde, München 1992 bis 2003.

169

Hartmann u. a. (Hrsg.), Hitler. Mein Kampf.

170

Kershaw, Hitler 1889–1945 (Pantheon-Ausgabe), Vorwort zur Neuausgabe, August 2007, S. 8.

171

Ibid., S. 10.

172

Ibid., S. 347.

173

Ibid, S. 204 f.

174

Krüger, S. 262 ff.

175

Kershaw, Hitler 1889–1936, S. 568 f.

176

Ibid., S. 20.

177

Ibid.

178

Ibid.

179

Kershaw, Hitler 1936–1945, S. 547.

180

Ibid., S. 1194, Anm. 77.

181

Kershaw, Hitler 1889–1936, S. 569. Характеристика национал-социалистической социальной политики является у Кершоу гораздо более дифференцированной, чем в его ранних работах, где, например, говорилось: «Роковую политическую интервенцию нацистов в 1933 г….следует рассматривать как решающий шаг в борьбе между капиталом и рабочим классом в развитом индустриальном обществе. Новое оформление классовых отношений в 1933 г. насильственно свело на нет успехи, достигнутые рабочим классом даже не с 1918 г., а со времен Бисмарка, укрепило ослабленные позиции капитализма и поддержало реакционные силы в сфере общественных отношений. «У рабочего класса, — продолжает Кершоу, — в Третьем рейхе были украдены общественно-политические достижения, завоеванные во времена Веймарской республики, а сам он «подвергся жестокой эксплуатации… предпринимателями» (Kershaw, Der NS-Staat, S. 285, 278).

182

Kershaw, Hitler 1889–1936, S. 547.

183

Klaus Hildebrand, Nichts Neues über Hitler. Ian Kershaws zukünftige Biografie über den deutschen Diktator, in: Historische Zeitschrift, Bd. 270 (2000), S. 389–397, цитируется S. 392.

184

Ullrich, S. 14.

185

Ibid.

186

Ibid., S. 16.

187

Это критикует и Манфред Цайдлер: Manfred Zeidler, Rezension von: Volker Ullrich, Adolf Hitler. Die Jahre des Aufstiegs, in: Totalitarismus und Demokratie 11 (2014), 2, S. 295–298. Ларс Людике также пишет в своей книге о «Мировоззрении Гитлера»: «Мировоззрение Гитлера остается при всей его систематике и внутренней непротиворечивости скорее схематичным; фактически Ульрих и Лонгерих вынуждены ограничиться несколькими беглыми замечаниями к утверждениям Гитлера, которые они излагают, строго говоря, на максимум трех-четырех книжных страницах» (Lüdicke, S. 42). К сожалению, сама книга Людике тоже мало что добавляет к изучению мировоззрения Гитлера.

188

Ullrich, S. 17.

189

Ibid., S. 269.

190

Ibid., S. 592.

191

Ibid., S. 602.

192

Ibid.

193

Longerich, S. 541.

194

Ibid.

195

Ibid., S. 1008.

196

Aly, Volksstaat, S. 27.

197

Longerich, S. 548, аналогично: S. 12.

198

Ibid., S. 543.

199

Ibid., S. 13.

200

Ibid.

201

Pyta, S. 24.

202

Pyta, S. 17–24.

203

Ibid., S. 23.

204

Herbst. S. 63.

205

Pyta, S. 50.

206

Ibid., S. 59.

207

Ibid., S. 15.

208

Ibid., S. 10.

209

Simms, Brendan, Hitler: A Global Biography, 552.

210

Ibid., 552.

211

Ibid., 171.

212

Ibid., 22.

213

Ibid., 90–91.

214

Ibid., 42.

215

Ibid., 436.

216

Ibid., 506.

217

Ibid., 506.

218

Ibid., 97.

219

Nolte, Bürgerkrieg.

220

Hayek, Knechtschaft, S. 21.

221

Ibid., S. 50.

222

Ibid., S. 51.

223

Testament, S. 73.

224

Windisch, S. 143.

225

По поводу «тезиса о недооценке» ср.: Schreiber, S. 27 ff.

226

Об этой точке зрения ср.: Rauschning, Nihilismus, S. 50–56, 294, 305, 308, а также Rauschning, Gespräche, S. 127 f.

227

Jäckel, Weltanschauung, S. 93, 8.

228

Dimitroff, S. 10.

229

Reich, Massenpsychologie, S. 103.

230

Sering, S. 785 ff.

231

Pollock, Neue Ordnung, S. 111, 117, 123 f. См. также: Idem., Staatskapitalismus.

232

Rauschning, Nihilismus, S. 347 f., 29, 40, 43, 48, 35, 51 f., 57.

233

Bullock, Hitler, S. 239, 259.

234

Görlitz/Quint, S. 368 f.

235

Mau, S. 126.

236

Faul, S. 563 ff.

237

Bracher, Machtergreifung, passim.

238

Mosse, Einführung, S. 40; idem., Alltag, S. 7.

239

Mosse, Einführung, S. 39.

240

Mosse, Alltag, S. 5, 19.

241

Ср. об этом: Wippermann, Faschismustheorien, S. 89 ff.

242

Dahrendorf, S. 432, 436 f., 432 ff.

243

Schoenbaum, S. 107, 333, 26.

244

Hennig, S. 31, ср. также: ibid, S. 86 f.; Kühnl, Rezension, S. 35.

245

Mommsen, Nachwort, S. 353.

246

Mommsen, Schoenbaum-Rezension, S. 138.

247

Mommsen, Nachwort, S. 359—63.

248

Fest, S. 656 f., 1035 ff.

249

Ibid, S. 1035 f., 656 f.

250

Ср., напр.: Hillgruber, Fest-Rezension, S. 161; idem., Hitler-Forschung, S. 600; Schöllgen, Problem, S. 425 ff.; Hildebrand, Hitlerismus, S. 60.

251

Graml, Probleme, S. 86.

252

Ср.: Fest, S. 318, 380, 658, 1031.

253

Bracher, Kontroversen, S. 70, 93 f.

254

Weber, Revolution, S. 441, 447, 451.

255

Nolte, Revolutionen, S. 395—98, 406 f.

256

Möller, S. 47.

257

Начатое Йекелем издание было продолжено Институтом современной истории в Мюнхене.

258

Ср. работы Тёрнера (Turner), Баркая (Barkai), Крюгера (Krüger), Хербста (Herbst) и Тайхерта (Teichert). Ср. главу IV.1.

259

Nolte, Faschismus, S. 53.

260

Nolte, Theorien, S. 16.

261

Nolte, Faschismus, S. 52–54.

262

Ср.: Fest, S. 457.

263

Ср.: об этом главу VII.3.

264

Domarus, S. 1421.

265

Речь напечатана в приложении к: Picker, цитата на S. 491.

266

MK, S. 149.

267

Zmarzlik, S. 246.

268

Ср. об этом: Aigner, Hiler und die Weltherrschaft.

269

Ср. главу III.2.

270

Rede 1. 10. 1933, VB Nr. 267 vom 3. 10. 1933.

271

Domarus, S. 1421.

272

Гитлер 23. 11. 1939, цит. по: Domarus, S. 1424.

273

Fest, S. 21.

274

Jäckel, Weltanschauung, S. 22.

275

Turner, Faschismus und Anti-Modernismus, S. 165.

276

Тревор-Ропера, который, по-видимоиу, первым указал на внутреннюю последовательность мира идей Гитлера (ср.: Trevor-Roper, Hitlers Kriegsziele, S. 32 ff.), критиковали за то, что «объявление не только основы, но и всего ядра личности гармоничными и осознанными, может привести к излишнему упрощению» (Херцфельд в дискуссии о тезисах Тревор-Ропера на международном конгрессе по современной истории в Мюнхене, ноябрь 1959 г.) в: Freudenfeld, S. 142).

277

Ср.: об этом: Michalka, Hitler-Forschung, S. 168—75.

278

Broszat, Plädoyer, S. 384 f.

279

MK, S. 223 f.

280

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 295 (4. 1. 1921); S. 322 (20. 2. 1921); S. 607 (12. 4. 1922); S. 674 (7. 8. 1922).

281

«Сегодня говорят о какой-то революци; у нас ее не было…» (Sämtliche Aufzeichnungen, S. 583, 23. 2. 1922).

282

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 644.

283

Ibid., S. 938 (17. 6. 1923).

284

Ibid., S. 946 (6. 7. 1923).

285

VB-Ausgabe 283 a, Sondernr. 17, 6. 12. 1929 (= VB Nr. 284, 7. 12. 1929) Offener Brief an Schäffer. VB Nr. 171 vom 20./21. 7. 1930, Rede vom 18. 7. 1930.

286

Reichstagsrede vom 30. 1. 1934, Broschüre, S. 7.

287

VB Nr. 81 22. 3. 1934, Rede vom 21. 3. 1934; VB Nr. 188 vom 6. 7. 1936, Rede vom 5. 7. 1936.

288

Wagener, S. 471.

289

VB Nr. 80 vom 21. 3. 1934, Rede vom 19. 3. 1934.

290

Rede auf dem Reichsparteitag 1937 am 11. 9. 1937 vo der DAF, Broschüre, S. 68.

291

Schoenbaum, S. 84.

292

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 127 (27. 4. 1920); S. 134 (19. 5. 1920); S. 143 (11. 6. 1920); S. 208 (25. 8. 1920); S. 214 (25. 8. 1920); S. 619 (12. 4. 1922); S. 733 (20. 11. 1922); S. 757 (8. 12. 1922); S. 764 (13. 12. 1922); S. 1018 (27. 9. 1923); S. 1027 (2. 10. 1923); S. 1050 (30. 10. 1923); S. 1213 (27. 3. 1924); MK, S. 380.

293

Rede vom 11. 9. 1926, VB-Sondernr., BayHStA; Rede vom 6. 3. 1927, BA/NS 26/54, Bl. 132 Rede vom 23. 1. 1928, VB Nr. 20; Rede vom 31. 8. 1928, VB Nr. 204; Rede vom 27. 10. 1928, BA/ NS 26/55, Bl. 18 f.; Rede vom 6. 3. 1929, BA/NS 26/55, Bl. 11; Rede vom 24. 2. 1931, VB Nr. 57. 16 Sämtliche Aufzeichnungen, S. 467 (31. 8. 1921).

294

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 467 (31. 8. 1921).

295

Ibid., S. 515 (11. 11. 1921); S. 671 (28. 7. 1922); S. 901 (17. 4. 1923).

296

Ibid., S. 956 (1. 8. 1923).

297

Ibid., S. 963 (5. 8. 1923).

298

Ibid., S. 1014 (16. 9. 1923).

299

Ibid., S. 1022 (30. 9. 1923).

300

IB, Nr. 44 от 2. 11. 1929, S. 571. Ср. также: VB Nr. 259 vom 8. 11. 1929, Rede vom 6. 11. 1929, а также «Offener Brief Adolf Hitlers an den Grafen Soden», VB Nr. 259 vom 8. 11. 1929.

301

Wagener, S. 88 f., S. 91.

302

Meissner, S. 322 f.

303

Domarus, S. 229 (Regierungserklärung zum Ermächtigungsgesetz vom 23. 3. 1933), а также: Reichstagsrede vom 30. 1. 1934, Broschüre, S. 27.

304

Bouhler I/II, S. 162 ff. (24. 2. 1940).

305

Meissner, S. 430.

306

Wiedemann, S. 140 ff.

307

Frank, S. 296 f.

308

Dietrich, S. 246.

309

Speer, S. 124.

310

Monologe, S. 64 (также: Koeppen 21. 9. 1941).

311

Monologe, S. 161.

312

Ibid., S. 248.

313

Picker, S. 418, ср. также: ibid., S. 186 (4. 4. 1942).

314

Giesler, S. 382.

315

Speer, S. 67.

316

Wiedemann-Papiere, Sammlung Irving im IfZ, München, nicht paginiert.

317

Scheidt, Nachkriegsaufzeichnungen, IfZ, München, Sammlung Irving, S. 607 f.

318

Dietrich, S. 244.

319

Frank, S. 296.

320

Gespräch mit Tiso am 12. 5. 1944, Hillgruber, Staatsmänner, Bd. II, S. 452.

321

Scheidt, Nachkriegsaufzeichnungen, S. 607.

322

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 131 (11. 5. 1920); ср. также: ibid., S. 608 (12. 4. 1922); S. 653 f. (21. 7. 1922); S. 682 (17. 8. 1922); S. 754 (4. 12. 1922); S. 1199 (27. 3. 1924).

323

Ibid., S. 357–359 (заметки к речи 8. 4. 1921).

324

Ibid., S. 996 f. (заметки к речи 5. 9. 1923; ср. также: Rede vom 5. 9. 1923, ibid., S. 1003).

325

Ibid., S. 1042, Rede vom 20. 10. 1923.

326

MK, S. 553–555, ср. также с. 598.

327

Der National-Sozialist. Mitteilungsblatt der Gauleitung Württemberg und der Ortsgruppe Stuttgart der NSDAP, 2. Jahrgang, Nr. 2, Rede Hitlers auf einer Mitgliederversammlung der Ortsgruppe Stuttgart am 8. 7. 1925, S. 3 (BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172).

328

VB Nr. 212, Rede vom 11. 9. 1926 (Sonderdruck, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172).

329

VB Nr. 81 vom 8. 4. 1927, Rede vom 6. 4. 1927.

330

BA/NS 26/55, Bl. 10–12, Rede vom 6. 7. 1928.

331

VB-Sondernr. vom 13.10.1928, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

332

BA/NL v. Epp 24/3, Bl. 5/6 (= VB 48/49 v. 26./27. 2. 1929), Rede vom 24. 2. 1929. Ср. также: Das nationalsozialistische Manifest zum Reichsparteitag 1929, Rede Hitlers zur Eröffnungskundgebung am 2. 8. 1929, VB Nr. 178 vom 3. 8. 1929.

333

Wagener, S. 465.

334

Schlussrede Hitlers auf dem Reichsparteitag 1937, Broschüre, S. 79.

335

Domarus, S. 1837, Rede vom 12. 2. 1942. На самом деле Тодт попал «в круг Гитлера не как роялистский или империалистический реакционер, а из-за его социальной и национальной позиции. Иначе говоря, он примкнул к НСДАП слева, а не справа» (Seidler, Todt, S. 24).

336

Domarus, S. 2195, Rede vom 30. 1. 1945.

337

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 347, Aufsatz: 13. 3. 1921.

338

Ibid., S. 373, Aufsatz: 28. 4. 1921.

339

Ibid., S. 406, Stichworte zu einer Rede, 24. 5. 1921.

340

Ibid., S. 1007, Rede vom 12. 9. 1923.

341

Ibid., S. 1199, Vor dem Volksgericht, 24. Verhandlungstag (27. 3. 1924). Ср. также: Rede vom 9. 11. 1927, BA/NS 26/54, Bl. 191; Rede vom 9. 11. 1928, BA/NS 26/55, Bl. 134 f.

342

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 323, статья от 20. 2. 1921, выделено в оригинале.

343

Ibid., S. 411, Rede vom 24. 5. 1921.

344

Ibid., S. 630, Rede vom 21. 4. 1922.

345

Ibid., S. 676, Rede vom 11. 8. 1922.

346

Ibid., S. 900, Rede vom 17. 4. 1923. Ср. также: ibid., S. 910, Rede vom 24. 4. 1923. 69 Ср. также: ibid., S. 1007, Rede vom 12. 9. 1923.

347

Ibid., S. 1202. Vor dem Volksgericht, 24. Verhandlungstag, 27. 3. 1924.

348

VB-Sonderdruck vom 15. 7. 1925, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172. Ähnlich: BA/NS 26/54, Bl. 157 (Rede vom 26. 3. 1927); BA/NS 26/54, Bl. 167 (Rede vom 17. 6. 1927).

349

VB-Sonderdruck vom 15. 7. 1925, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172. Ähnlich: BA/NS 26/54, Bl. 157 (Rede vom 26. 3. 1927); BA/NS 26/54, Bl. 167 (Rede vom 17. 6. 1927).

350

VB Nr. 11 vom 14. 1. 1928, Rede vom 12. 1. 1928.

351

VB vom 23./24. 9. 1928, Rede vom 21. 9. 1928.

352

Ср., напр.: BA/NL Streicher 125, Bl. 19 (Rede vom 8. 12. 1928); IB vom 6. 7. 1929; Domarus, S. 242 (Rede vom 23. 3. 1933).

353

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 411 (Rede vom 24. 5. 1921).

354

Ibid., S. 1009 (Rede vom 12. 9. 1923).

355

Wagener, S. 472.

356

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 671 Rede vom 28. 7. 1922).

357

Ibid., S. 89 (16. 9. 1919); S. 266 f. (24. 11. 1920); S. 411 f. (24. 5. 1921); S. 579 (20. 2. 1922); S. 615 (12. 4. 1922); S. 645 (22. 6. 1922); S. 677 (11. 8. 1922).

358

Ibid., S. 405 (22. 5. 1921); S. 466 (31. 8. 1921); S. 690 (18. 9. 1922); S. 699 (1. 10. 1922); S. 779 (3. 1. 1923); S. 782 (11. 1.1923); S. 931 (29. 5. 1923); S. 954 (1. 8. 1923).

359

Mohler, S. 48 f.

360

Schwierskott, S. 79.

361

Moeller, S. 16, 161.

362

Ullmann, цит. по: Mohler, S. 50.

363

Jung, S. 620.

364

Moeller, S. 23, 150, 217.

365

Ibid., S. 219, ср. также: S. 227 f.

366

Ibid., S. 20, 15.

367

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 646, Rede vom 22. 6. 1922.

368

В этой речи и в «Майн кампф» Гитлер называет «сохранение расы» целью государства. В более поздних речах он использует понятие «раса» лишь изредка и предпочитает понятия «народность» или «народ». Во главе нацистского мировоззрения, заявил он, например, в одной из речей 1930 г., стоит базовый вывод, что не люди живут для государства, а государство для людей: «Прежде всего и во главе стоит понятие „народ“» (VB Nr. 222 vom 16. 9. 1930). Аналогичным образом Гитлер высказывался во многих других местах (ср., напр.: 16. 9. 1935, Schlussrede auf dem Reichsparteitag, Broschüre, S. 77; 5. 11. 1937, Domarus, S. 761; 20. 2. 1938, Reichstagsrede, Broschüre, S. 6; Rede vom 26. 5. 1944, MGM 2/76, S. 145). В целом соображения расовой теории в ранние годы в большей степени, чем позднее, наложили отпечаток на мышление Гитлера. В этой связи интересно и замечание Гитлера, записанное под диктовку Борманом: «При этом мы говорим о еврейской расе только для удобства выражения, поскольку в собственном смысле слова и с точки зрения генетики никакой еврейской расы не существует» (Testament, S. 68).

369

Йекель использует формулировку Гитлера, согласно которой государство есть лишь средство для цели, в качестве доказательства своего тезиса, что последний не интересовался «вопросами конституционного устройства государства», а в вопросах внутренней политики мыслил и действовал как оппортунист (Jäckel, Weltanschauung, S. 87 и 93). По интерпретации Йекеля, под «целью» всегда подразумевалось завоевание жизненного пространства» или «удаление евреев», что, однако, не подтверждают высказывания Гитлера. По поводу критики интерпретации Йекелем гитлеровской формулировки «средство для цели» ср. также соответствующие замечания в заключении нашей работы. Справедливо, однако, замечание Йекеля, что эта формула явилась результатом споров о вопросе формы государства (ibid., S. 79), в то время как его точка зрения, согласно которой Гитлер «не придавал значения» этой проблеме, связана, по всей видимости, с тем, что Йекель путает оставление Гитлером этого вопроса открытым по тактическим соображениям с фактической индифферентностью и не учитывает разницу между пропагандой и мировоззрением.

370

MK, S. 104 f., 421, 425–427, 433 ff.

371

VB-Sondernr. 87a vom 15./16. 4. 1927, Rede vom 13. 4. 1927, BayHStA Presseausschnittsammlung 1172.

372

BA/NS 26/54, Bl. 176 ff., Rede vom 9. 11. 1927.

373

ZB, S. 143, 69.

374

BA/NS 26/55, Bl. 36, Rede vom 18. 9. 1928.

375

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 19, Rede vom 8. 12. 1928, ср. также: Preiß, S. 88 ff.

376

VB Nr. 65 vom 17./18. 3. 1929, Rede vom 15. 3. 1929.

377

BA/NS 26/56, Bl. 151, Rede vom 9. 4. 1929 (отрывки опубликованы в: VB Nr. 83 vom 10. 4. 1929).

378

VB Nr. 259 vom 8. 11. 1929, Brief vom 8. 11. 1929.

379

Vgl. z. B.: Monologe, S. 140 ff., 214 f., 243, 271 f., 352 ff., 426. Picker, рубрика «Juristen» в указателе.

380

Очевидно, оправдание за кровавое подавление так называемого «путча Рема» 30. 6. 1934 г.

381

Frank, S. 153.

382

Reichstagsrede vom 30. 1. 1937, Broschüre, S. 16.

383

Goebbels-Tagebuch, 23. 2. 1937, SF, Bd. 3, S. 55.

384

Goebbels-Reden, Bd. 1, S. 133 (15. 11. 1933).

385

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 411, ibid.: 24. 5. 1921.

386

Ibid., S. 411, Rede vom 24. 5. 1921.

387

Ibid., S. 172, Rede vom 6. 8. 1920.

388

Ibid., S. 127, Rede vom 27. 4. 1920.

389

Ibid., S. 206, тезисы к речи, 25. 8. 1920, а также: ibid., S. 217 (Rede vom 25. 8. 1920).

390

Goebbels, Reden, Bd. I, S. 110 (10. 5. 1933).

391

Ibid., S. 131 f. (15. 11. 1933).

392

Reichstagsrede vom 20. 2. 1938, Broschüre, S. 9.

393

Domarus, S. 1837 (12. 2. 1942).

394

Monologe, S. 296 (26. 2. 1942).

395

Утверждение Отто Штрассера, согласно которому Гитлер в мае 1930 г. во время спора заявил ему, что не существует ни экономической, ни политической, ни общественной революции, а есть лишь расовая революция нижнего слоя низшей расы против господствующей высшей расы (Straßer, S. 56), не находит подтверждение в других источниках. Как мы показывали, Гитлер уже в ранних речах признавал по меньшей мере возможность политической революции. Проявляющаяся в предполагаемом высказывании тенденция отождествления правящего класса с высшей, а нижнего слоя с низшей расой, также диаметрально противоположна взглядам Гитлера (ср. об этом параграфы Ш.З. а — б настоящей работы). Вложенное Штрассером в уста Гитлера высказывание неправдоподобно еще и потому, что он якобы рекомендовал Гитлеру прочесть книгу Розенберга, «самую сильную в своем роде». Прочтя эту книгу, он поймет, что все революции в истории «не что иное, как расовые бои» (ibid., S. 56). Известно, однако, что Гитлер уже после выхода книги отозвался о ней крайне пренебрежительно (в разговоре с Кребсом в 1930 г., см.: Krebs, S. 179) и сохранял эту оценку и позднее (ср.: Picker, S. 213 (11. 4. 1942) и Wiedemann, S. 193 f.). Эти и другие примеры демонстрируют, что не следует безоговорочно цитировать высказывания в споре 21–22 мая 1930 г., приписываемые Штрассером Гитлеру, что, однако, часто делается в литературе (ср., напр.: Kühnl, NS-Linke, S. 69, 85, 87, где предполагаемые высказывания Гитлера, передаваемые Штрассером, приводятся в качестве доказательства прокапиталистической позиции Гитлера). «То, что Гитлер, согласно этому сообщению, говорил, (согласуется) с его давно известными взглядами». Это утверждение Буллока (Bullock, S. 137) справедливо лишь в отношении части разговора. Следует учитывать, что Штрассер этим описанием спора, опубликованным им сразу после разрыва с Гитлером в качестве боевого листка («Министерские кресла или революция»), пытался отколоть левое нацистское крыло от партии. С этой целью он, естественно, должен был представить Гитлера предателем революции, социализма и интересов рабочих (ср. об этом: Zitelmann, Adolf Hitler (1989), S. 56–60). Поскольку независимо от этого существуют принципиальные сомнения в правдоподобности данных Отто Штрассера (ср., напр.: B. Moreau, S. 137, Stachura, S. 4, 20, 131 f., Kissenkoetter, S. 29), следует отнестись с величайшим скепсисом и к его передаче разговора 21–22 мая 1930 г. в тех частях, которые не подтверждаются другими источниками.

396

О «духовной революции» и «революции убеждений» ср.: Sämtliche Aufzeichnungen, S. 239 (24. 9. 1920); BA/NS 26/56, Bl. 86 (3. 4. 1929); 6. 4. 1929, IB; 16. 9. 1930, VB Nr. 222; Wagener, S. 326; 1. 9. 1933, Rede auf dem Reichsparteitag,Broschüre, S. 24; 1. 5. 1939, VB Nr. 122; Domarus, S. 1837 (12. 2. 1942).

397

Rede vom 16. 12. 1925, in: VB-Sonderdruck, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

398

Jochmann, Im Kampf um die Macht, S. 97 f. (Rede vom 28. 2. 1926).

399

MK, S. 508, 597.

400

VB vom 5. 4. 1927, Rede vom 2. 4. 1927.

401

VB Nr. 270 vom 23. 11. 1927, Rede vom 21. 11. 1927.

402

VB Nr. 80 vom 21. 3. 1934, Rede vom 19. 3. 1934.

403

VB Nr. 27 vom 27. 1. 1936, Rede vom 25. 1. 1936.

404

Domarus, S. 140, Rede vom 17. 10. 1932.

405

VB vom 12. 9. 1934, Schlussrede auf dem Reichsparteitag, 10. 9. 1934. Выделено в оригинале.

406

VB Nr. 57 vom 26. 2. 1935, Rede vom 24. 2. 1935.

407

Rede vom 26. 5. 1944, in: MGM 2/76, S. 146 f.

408

Hanfstaengl, S. 45.

409

MK, S. 532, 597.

410

Kotze/Krausnick, S. 274, Rede vom 10. 11. 1938.

411

Rede vom 26. 5. 1944, in: MGM 2/76, S. 159.

412

Goebbels-Tagebuch (1945), S. 115. Eintrag 5. 3. 1945.

413

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 158, Rede vom 6. 7. 1920. Однако в этом случае невозможно однозначно установить, ссылался ли он здесь на революцию 1789 г. или на часто упоминаемое им провозглашение республики в сентябре 1870 г.

414

Ibid., S. 231, Rede vom 20. 9. 1920.

415

Ibid., S. 296 (12. 1. 1921).

416

Ibid., S. 794 (18. 1. 1923).

417

Ibid., S. 1007 (12. 9. 1923).

418

MK, S. 609.

419

IB, 4. Jg., Nr. 28 vom 13. 7. 1929, S. 321.

420

ZB, S. 221; IB, 4. Jg. Nr. 8 vom 16. 2. 1929, S. 88.

421

IB, 4. Jg. Nr. 8 vom 16. 2. 1929, S. 88.

422

ZB, S. 82.

423

VB Nr. 250 vom 7. 9. 1934, Rede auf der Kulturtagung des Reichsparteitages, gehalten am 5. 9.1934.

424

Rede auf der Kulturtagung des Reichsparteitages 9. 9. 1936, Broschüre, S. 25.

425

Ibid., S. 27.

426

Monologe, S. 123 (2. 11. 1941).

427

Wagener, S. 116.

428

При этом неясно, грозит Гитлер национал-социалистической революцией или предостерегает от коммунистической революции. В пользу первого толкования говорит тот факт, что Гитлер в это время действительно рассматривал идею насильственного восстания. Ср. об этом наст. работу, с. 111–114. Цитата из: Interview mit der Londoner Daily Mail, 15. 9.1932, цит. по: Domarus, S. 137.

429

Bracher, Kontroversen, S. 68.

430

Goebbels in seiner Rundfunkrede zum Judenboykott am 1. 4.1933. Цит. по: Bracher, Kontroversen, S. 68.

431

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 322. статья: 20. 2. 1921.

432

Ibid., S. 1007, Rede vom 12. 9. 1923.

433

Ibid., S. 1202, 27. 3. 1924. Vor dem Volksgericht, 24. Verzandlungstag.

434

BA/NL Streicher Nr. 125, Rede vom 8. 12. 1928, S. 2. Rede — правда, в переработанном и сокращенном виде — напечатана и у Preiß, S. 88 ff.

435

IB, 4. Jg., Folge 27 vom 6. 7. 1929, S. 305.

436

Domarus, S. 242. Rede vom 23. 3. 1933.

437

IB, 3. Jg., Folge 25 vom 10. 11. 1928, S. 304.

438

IB, 4. Jg., Folge 4 vom 26. 1. 1929, S. 40.

439

Domarus, S. 841, Rede vom 31. 3. 1938.

440

Ibid., S. 436, Rede vom 6. 8. 1934.

441

Ibid., S. 1078, Rede vom 14. 2. 1939.

442

Goebbels-Tagebuch, 6. 2. 1940, SF, Bd. 4, S. 34.

443

Ср. параграф VI.2.a наст. работы.

444

Ср. параграф VII.3.в. наст. работы.

445

Hillgruber, Staatsmänner II, S. 464. Gespräch mit dem ungarischen Ministerpräsidenten Sztójay am 7. 6. 1944

446

Thies, Architekt, S. 41 ff.

447

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 247. Rede vom 18. 10. 1920.

448

Ibid., S. 282, Aufsatz: 1. 1. 1921.

449

Ibid., S. 448, Rede vom 29. 7. 1921.

450

Ibid., S. 460 и 462. Заметки к речи, 26. 8. 1921.

451

Ibid., S. 651, Stellungnahmet zu einer Denkschrift, 17. 7. 1921.

452

Ibid., S. 436, An den Ausschuss der NSDAP, 14. 7. 1921.

453

Ibid., S. 583, Rede 2 vom 3. 2. 1922. Аналогично: S. 726, Rede vom 9. 11. 1922.

454

Ibid., S. 652, Stellungnahmet zu einer Denkschrift, 17. 7. 1922.

455

Ibid., S. 671, Rede vom 28. 7. 1922.

456

Ebda., S. 753, Rede vom 4. 12. 1922.

457

Ibid., S. 779, Rede vom 3. 1. 1922.

458

Ibid., S. 792, Rede vom 15. 1. 1923.

459

Ibid., S. 832, Stichworte zu einer Rede: 20. 2. 1923.

460

Ibid., S. 975, Interview mit» The World«, 19. 8. 1923.

461

Ibid., S. 1028, Rede vom 7. 10. 1923.

462

Ibid., S. 1039, Rede vom 19. 10. 1923.

463

Ibid., S. 1042, Rede vom 20. 10. 1923.

464

Ibid., S. 1052, 8. 11. 1923.

465

Ср.: Hitlers Verteidigungsrede vor dem Volksgericht, ibid., S. 1061 ff., особенно S. 1084 f., 1097, 1107, 1117.

466

Monologe, S. 262 (3./4. 2. 1942). Аналогично Гитлер высказался в речи памяти 8. 11. 1935, Domarus, S. 553.

467

Monologe, S. 262 (3./4. 2. 1942).

468

MK, S. 104, 127, 111 ff., 114 f., 379.

469

BA/NS 26/56, Rede vom 6. 3. 1929, Bl. 28 ff. (Rede также напечатана в: VB Nr. 57 от 8. 3. 1929).

470

VB Nr. 279 vom 1./2. 12. 1929, Rede vom 29. 11. 1929.

471

16. 9. 1930, VB.

472

Domarus, S. 327, Rede vom 8. 11. 1933.

473

Ibid., S. 553, Rede vom 8. 11. 1935.

474

Brief Gregor Straßers an den Zahnarzt Erckmann vom 7. 8. 1930, in: Kissenkoetter, S. 196.

475

Ср. об этом отличное исследование Моро (Moreau).

476

Goebbels-Tagebuch, SF, Bd. 2, S. 211.

477

Ibid., S. 214, 216, 217.

478

Vogelsang, S. 262.

479

Goebbels-Tagebuch, SF, Bd. 2, S. 218, 221 f.

480

Heiden I, S. 309.

481

Aretin, S. 139 f.

482

Vogelsang, S. 262 f.

483

Goebbels, Kaiserhof, S. 145.

484

Goebbels-Tagebuch, SF, Bd. 2, S. 226.

485

Rauschning, Gespräche, S. 23 f., 32.

486

Ibid., S. 31.

487

Личная справка от господина Фритца Тобиаса автору (Ганновер).

488

Wagener, S. 473.

489

Domarus, S. 128, 16. 8. 1932.

490

Goebbels, Kaiserhof, S. 152.

491

Picker, S. 323 ff. (21. 5. 1942).

492

Wagener, S. 58, 71.

493

Frank, S. 129. Äußerung Hitlers vom 30. 1. 1933.

494

Domarus, S. 237. Rede vom 23. 3. 1933.

495

Ibid., S. 248. Aufruf vom 28. 3. 1933.

496

VB Nr. 115 vom 25. 4. 1933, Rede vom 22. 4. 1933.

497

Eröffnungsproklamation auf dem Reichsparteitag am 1. 9. 1933, Broschüre, S. 13 f.

498

Domarus, S. 310, Rede vom 14. 10. 1933.

499

VB Nr. 299 vom 26. 10. 1933, Rede vom 24. 10. 1933.

500

Reichstagsrede vom 30. 1. 1934, Broschüre, S. 3, 27, 37.

501

Domarus, S. 364. Interview mit Ward Price, 17. 2. 1934.

502

VB Nr. 80 vom 21. 3. 1934, Rede vom 19. 3. 1934.

503

VB Nr. 81 vom 22. 3. 1934 Rede vom 21. 3. 1934.

504

Domarus, S. 424, Rede vom 13. 7. 1934.

505

VB Nr. 249 vom 6. 9. 1934, Rede vom 5. 9. 1934.

506

Domarus, S. 478, Rede vom 30. 1. 1935.

507

VB Nr. 142 vom 22. 5. 1935, Rede vom 21. 5. 1935.

508

VB Nr. 123 vom 2. 5. 1936, Rede vom 1. 5. 1936.

509

Schlussrede auf dem Reichsparteitag 1936, Broschüre, S. 69; Bouhler I/II, S. 344 (Rede vom 10. 12. 1940); ibid., S. 392, Rede vom 30. 1. 1941.

510

Reichstagsrede vom 30. 1. 1937, Broschüre, S. 4—12.

511

VB Nr. 179 vom 28. 6. 1937 (Rede vom 27. 6. 1937).

512

Eröffnungsproklamation auf dem Reichsparteitag 1937, Broschüre, S. 13, 16.

513

Reichstagsrede vom 20. 2. 1938, Broschüre, S. 9 f.

514

Domarus, S. 835, Rede vom 25. 3. 1938.

515

Ibid., S. 2085, Rede vom 30. 1. 1944.

516

Hillgruber, Staatsmänner II, S. 528. Gespcräch 4. 12. 1944.

517

Ср.: Bracher, Machtergreifung, Kapitel 2.

518

Reich, Massenpsychologie, S. 54. Последняя фраза выделена Райхом.

519

Domarus, S. 411, речь: 13. 7. 1934.

520

BA/NS 26/54, Bl. 195, Rede vom 9. 11. 1927 (Речь в сокращенном виде опубликована и в: VB vom 11. 11. 1927).

521

MK, S. 225.

522

Monologe, S. 353 (Aufzeichnung 20. 8. 1942).

523

BA/NL v. Epp 24/3, Rede vom 24. 2. 1929, S. 20 f. (Речь напечатана и в: VB Nr. 48/49 vom 26./27. 2. 1929).

524

Основополагающее об этом: Maser, Führer-Legende, — где тезис о неспособности Гитлера к принятию решений подробно развивается и на основе источников всеобъемлюще доказывается. Тезис о слабом в отношении принятия решений фюрере, однако, вовсе не так нов, как пытается изобразить Мазер. Ср., напр.: Olden, S. 191, 196, 301, 351, 355, 374, 377 f., 402 f.; Trevor-Roper, Letzte Tage, S. 126, 169; Bullock, Hitler, S. 176, 782; Heiber, S. 34, 58; Gisevius, S. 290, 314, 348, 373; Fest, S. 751, 834; Stern, S. 155, 168; Carr, S. 27, 30, 32, 39, 42, 50, 62, 65, 139, 147.

525

Maser, Führer-Legende, S. 289.

526

Domarus, S. 654, Rede vom 8. 11. 1936. Выделено мной. — Р. Ц.

527

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 1062. Vor dem Volksgericht. Erster Verhandlungstag. 26. 2. 1924.

528

Fromm, S. 248 f.

529

Broszat, Soziale Motivation, S. 94, 97.

530

Sontheimer, S. 368, 362.

531

Mohler, S. 207, 95.

532

Kemmernich, Das Kausalgesetz der Weltgeschichte, здесь цитируется по: Mohler, S. 30 f.

533

VB Nr. 205 vom 4. 9. 1928, Rede vom 2. 9. 1928.

534

Ср.: Thies, Kap. II. 2 und II. 3.

535

BA/NS 26/56, Bl. 154, Rede vom 9. 4. 1929 (в сокращенном виде напечатана в: VB Nr. 83 vom 10. 4. 1929).

536

Wagener, S. 135.

537

VB Nr. 234 vom 22. 8. 1933, Rede vom 19. 8. 1933. Аналогично: VB Nr. 267 vom 3. 10. 1933, Rede vom 1. 10. 1933.

538

Domarus, S. 477, Rede vom 25. 1. 1935.

539

Ibid., S. 481, Rede vom 11. 2. 1935.

540

VB Nr. 122 vom 2. 5. 1935, Rede vom 1. 5. 1935.

541

Eröffnungsproklamation zum Reichsparteitag 1935, Broschüre, S. 12.

542

Domarus, S. 554, Rede vom 8. 11. 1935.

543

Ibid., S. 563, Rede vom 15. 1. 1936.

544

Rede in Breslau am 22. 3. 1936, Broschüre: «Des Führers Kampf um den Weltfrieden», S. 53. Выделено в оригинале.

545

Ibid., Rede vom 24. 3. 1936, S. 56.

546

Domarus, S. 627, Rede vom 3. 7. 1936.

547

Reichstagsrede vom 30. 1. 1937, Broschüre, S. 3.

548

Rede auf dem Reichsparteitag am 12. 9. 1937, Broschüre, S. 74. Выделено в оригинале.

549

Ibid., S. 84 (Schlussrede am 13. 9. 1937). Выделено в оригинале.

550

Domarus, S. 778, Rede vom 22. 1. 1938.

551

Reichstagsrede vom 20. 2. 1938, Broschüre, S. 4.

552

Rede auf dem Reichsparteitag am 19. 9. 1938, Broschüre, S. 51.

553

Rede zum Winterhilfswerk am 5. 10. 1938, in: «Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1937 und 1938», S. 15. Выделено в оригинале.

554

Domarus, S. 983, Rede vom 10. 12. 1938.

555

Ibid., S. 984.

556

Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 5.

557

Domarus, S. 1181, Rede vom 1. 5. 1939.

558

Bouhler I/II, S. 301, Rede vom 8. 11. 1940.

559

Ibid., S. 379, Rede vom 30. 1. 1941.

560

Ibid., S. 392.

561

Monologe, S. 155, 17./18. 12. 1941.

562

Ibid., S. 297, 26. 2. 1942.

563

Domarus, S. 1865, Rede vom 25. 4. 1942.

564

Ibid., S. 1978, Rede vom 30. 1. 1943.

565

Ср. о конфликте с Рёмом и 30 июня 1934 г. работы: Mau, Bennecke, Sauer (Mobilmachung), Bloch и Jamin.

566

Mau, S. 126 f., ср. также: Fest, S. 648 f., 656 ff.

567

Р. Kershaw, S. 72–81.

568

Kommunique der Reichskabinettssitzung vom 3. 7. 1934, Domarus, S. 406.

569

Domarus, S. 405.

570

Akten d. RK, Ministerbesprechung vom 3. 7. 1934, S. 1358.

571

Goebbels, Reden, Bd. 1, S. 157. Rundfunkansprache vom 10. 7. 1934.

572

Domarus, S. 420. Reichstagsrede vom 13. 7. 1934.

573

Ibid., S. 415.

574

Так в беседе с обергруппенфюрером Лутце, цит. по: Sauer, Mobilmachung, S. 337.

575

Цит. по: ibid., S. 483, прим. 535.

576

Gisevius, S. 180.

577

Maser, Führer-Legende, S. 314. Другие авторы также указывали на неспособность Гитлера принять решение в деле Рёма: Olden, S. 355, 364 f., 378; Heiden, I, S. 421, 426, 431; Mau, S. 128.

578

Reich, Massenpsychologie, S. 54.

579

Bennecke, S. 7.

580

Ирвинг приводил, например, в своей книге «Hitler’s War», различные случаи, когда Гитлер твердо намеревался реализовать в беседах с генералами свои отличающиеся от их мнения оценки или покритиковать их, но в решающей ситуации не отваживался высказать им свое мнение. Irving, Hitler’s War, S. 400 f., 420 f.

581

Domarus, S. 219. Воззвание 10. 3. 1933.

582

Akten d. RK, Письмо Папену от 11. 3. 1933, S. 205–207.

583

Domarus, S. 221, Ansprache vom 12. 3. 1933.

584

VB Nr. 115 vom 25. 4. 1933, Rede vom 22. 4. 1933. Выделено в VB.

585

VB Nr. 167от 16. 6. 1933, Rede vom 14. 6. 1933.

586

VB Nr. 169/70 vom 18./19. 6. 1933, Rede vom 16. 6. 1933.

587

VB Nr. 185 vom 4. 7. 1933, Rede vom 2. 7. 1933. Выделено в VB.

588

VB Nr. 189 vom 8. 7. 1933, Rede vom 6. 7. 1933. В заметках рейхсштаттгальтера фон Эппа об этой конференции высказывания Гитлера передаются следующим образов: «Большая задача состоит теперь в том, чтобы перехватить революцию. История демонстрирует больше революций, удававшихся с первого захода, чем тех, которые удавалось отстоять позднее. Революция не должна быть перманентным состоянием, когда за первой революцией якобы должна следовать вторая, а за второй третья. Мы захватили столько, что нам понадобится очень много времени, чтобы это переварить. <…> Лозунг о второй революции был оправдан, пока в Германии еще существовали позиции, которые можно было бы считать точками кристаллизации для контрреволюции. Этого нет. Мы не допускаем сомнений, что, если нужно, утопили бы такую попытку в крови. Вторая революция могла бы, значит, быть направленной только против первой» (Akten der RK, Ansprache Hitlers vom 6. 7. 1933, S. 630 f.). Гитлер выступал и против точки зрения, согласно которой революция заключается в том, «что экономиста с другим мировоззрением заменяют неэкономистом с нашим мировоззрением». Убеждения несущественны для экономики (ibid., S. 631). У национал-социалистов хватило бы власти «выкинуть любого генерального директора», и есть «вероятно, многие, заслуживающие того, чтобы их выкинули». Но в партии «подготовленные специалисты по экономической политике так же скудно посеяны, как в области политики внешней и в области нормальной бюрократии» (ibid., S. 632). Гитлер выступал здесь против стремления неквалифицированных сил из партии и СА сместить опытных экономистов и занять их посты. Он понимал, что это не имело ничего общего с изменением существующего экономического порядка и должно было привести лишь к тяжелым нарушениям экономического процесса. Подобную же тенденцию демонстрирует выступление Гитлера на имперской конференции рейхсштаттгальтеров 28 сентября 1933 г. Ср.: Akten d. RK, S. 864 ff., особенно S. 868.

589

Rede auf der Kulturtagung des Reichsparteitages am 1. 9. 1933, Broschüre, S. 22.

590

Reichstagsrede vom 30.1.1934, Broschüre, S. 40.

591

VB Nr. 80 vom 21. 3. 1934, Rede vom 19. 3. 1934.

592

Monologe, S. 296, Запись: 26. 2. 1942. Выделено мной. — Р. Ц.

593

Domarus, S. 424, Rede vom 13. 7. 1934.

594

Goebbels, Tagebuch 1945, Eintragung 28. 3. 1945, S. 409.

595

Speer, S. 405.

596

Цит. по: Fest, S. 976 f. аналогично: Speer, S. 399.

597

Ср. с. 412–413 наст. работы.

598

Domarus, S. 424 (Rede vom 29. 4. 1937 vor den Kreisleitern in Vogelsang).

599

Mau, S. 126.

600

Domarus, S. 411 f., Rede vom 13. 7. 1934.

601

Domarus, S. 445, Aufruf an das deutsche Volk und die NSDAP vom 20. 8. 1934.

602

Ibid., S. 447 f., Proklamation auf dem Reichsparteitag am 5. 9. 1934.

603

Domarus, S. 459, Rede vom 9. 11. 1934.

604

См.: Diehl-Thiele, S. 19. Диль-Тиле цитирует на с. 17 и сл. четырнадцать высказываний Гитлера 1933–1935 гг., которые «демонстрируют сложную игру подстегивания и притормаживания революционного импульса… движения«(ibid., S. 17).

605

VB Nr. 142 vom 22. 5. 1935. ReichstagsRede vom 21. 5. 1935.

606

Rede auf dem Reichsparteitag am 13. 9. 1935, Broschüre, S. 49.

607

Ibid., Schlussrede (16. 9. 1935), S. 81.

608

Hillgruber, Staatsmänner I, S. 373, Gespräch mit dem italienischen Justizminister Grandi am 25. 11. 1940.

609

Monologe, S. 229, Aufzeichnung vom 25. 1. 1942.

610

Ibid., S. 102, Aufzeichnung vom 24. 10. 1941.

611

Возможно, это и было причиной, по которой Гитлер довольно часто рассматривал возможность направленной против него революции, хотя в реальности не существовало никаких указаний на возможность или вероятность такой революции. Предпосылкой такой революции, заявил Гитлер в одной из речей к 15-летию основания НСДАП, может быть то, что определенные силы «решатся пойти тем же путем, каким шел я. Это означает: некто безымянный должен был бы прийти и начать ту же борьбу, какую начал я, но с одним отличием: я победил демократию благодаря ее собственному безумию! Но нас не может устранить ни один демократ. Мы уничтожили все предпосылки для повторения такой игры на ближайшие столетия» (VB Nr. 57 vom 26. 2. 1935, Rede vom 24. 2. 1935). Гитлер был по-прежнему убежден в том, что можно уменьшить возможность направленной против него революции за счет повышения социальной мобильности и установления «равенства шансов» (ср. об этом главу III.2 наст. работы): «Это дает величайшую защиту государства и народной общности от революционных намерений отдельных лиц и разлагающих тенденций времени. Ибо опасность всегда грозит лишь от незамеченных, но в глубочайшей основе творческих талантов, и никогда от отрицательно настроенных критиканов и ворчунов… настоящие революционеры мирового уровня во все времена были прирожденными вождями, которых не заметил или не подпустил высокомерный, закосневший, замкнутый общественный слой. Поэтому государство должно быть заинтересовано в том, чтобы путем наилучшего отбора постоянно выяснять, какие таланты наличествуют в народе и как их можно задействовать для получения пользы» (Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 17). На случай революции или внутренних беспорядков, заметил Гитлер 14 сентября 1941 г., он дал рейхсфюреру СС указание «убрать с лица земли все, что найдется в концентрационных лагерях, чтобы лишить массу вожаков» (Monologe, S. 59. Запись 14./15. 9. 1941). Аналогичное высказывание записал 7 июля 1942 г. Пиккер: «Если хочешь воспрепятствовать революциям, нужно… — как только положение станет критическим, — перебить все асоциальное отродье. Но это можно сделать лишь тогда, когда все асоциальные элементы посажены и собраны в концентрационных лагерях» (Picker, S. 430). 7 мая 1943 г. Гитлер заявил в одной из речей, что нет никакой опасности восстаний. «Народ о таком никогда и не подумает. Еврейское руководство для этого отсутствует. В случае тяжелого кризиса преступников не спустят на народ, а поставят к стенке» (Domarus, S. 2012). Хотя Гитлер неоднократно заявлял, что революция в Германии невозможна (ср., напр.: 8. 11. 1941, Domarus S. 1777, а также слова, сказанные Муссолини 29 апреля 1942 г., Hillgruber, Staatsmänner II, S. 71), он все же рассматривал возможность восстания. По словам Шпеера, он сказал ему: «Ведь не исключено, что я однажды буду вынужден принять непопулярные меры. Может быть, тогда начнется мятеж. На этот случай надо позаботиться заранее. Все окна зданий на этой площади (имеется в виду «Площадь Адольфа Гитлера» в Берлине) будут снабжены тяжелыми стальными пуленепробиваемыми раздвижными ставнями, двери тоже должны быть стальными, а единственный вход со стороны площади должен быть перекрыт тяжелой чугунной решеткой. Нужно, чтобы центр рейха можно было защищать, как крепость» (Speer, S. 173, здесь же аналогичное высказывание Гитлера).

612

Rede vom 26. 5. 1944, in: MGM 2/76, S. 159.

613

Jung, S. 283.

614

Понятие революции у Юнга отражено в: Jenschke, S. 58–74.

615

Jenschke, S. 60 f.

616

Moeller, S. 283, 149.

617

Goebbels-Tagebuch, 18. 3. 1941, SF, Bd. 4, S. 543.

618

Moeller, S. 214, ср. также S. 237.

619

Sauer, Mobilmachung, S. 285.

620

Цит. по: Ibid., S. 285 f.

621

Monologe, S. 122 (Eintragung: 2.11.1941).

622

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 199 ff. (Rede vom 13. 8. 1920).

623

Ibid., S. 619 (Rede vom 12. 4. 1922).

624

MK, S. 110, 34, 369–374.

625

VB-Sonderdruck, Rede vom 15. 7. 1925 («Rede eines Mannes, dem das Reden verboten wird»), BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

626

VB-Sonderdruck, Rede vom 16. 12. 1925, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

627

Ср., напр.: BA/NS 26/54, Bl. 148 (Rede vom 26. 3. 1927).

628

BA/NS 26/54, Bl. 160 (Rede vom 26. 3. 1927).

629

BA/NS 26/52, Bl. 31 (Rede vom 6. 8. 1927).

630

STA-Erlangen III 220. H. 1., Bl. 29 (Rede vom 3. 7. 1931).

631

Proklamation auf dem Reichsparteitag am 7. 9. 1937, Broschüre, S. 17.

632

Monologe, S. 322 (запись: 1. 8. 1942).

633

Domarus, S. 2084, Rede vom 30. 1. 1944.

634

Meissner, S. 332.

635

MK, S. 22 f.

636

В старых биографиях Гитлера часто рисуют нищим асоциальным элементом, который прозябал на задворках общества в сомнительной компании опустившихся бродяг и уличных воришек. Однако этот образ основан на ненадежных источниках и, наверняка, не соответствует действительности. Но сомнительно, что ей соответствует и нечто прямо противоположное. Вернер Мазер постарался на основании сделанных им расчетов финансового положения Гитлера доказать, что он был вполне благополучен в экономическом отношении (Maser, Hitler. Legende, Mythos, Wirklichkeit, S. 73 ff., ср., однако, и: Toland, S. 52 f.). Эти расчеты, частично основанные на предположениях и поэтому также ненадежные, не дают надежных зацепок для оценки его финансового положения, поскольку мы не знаем, как быстро Гитлер тратил деньги.

637

MK, S. 23–33.

638

Monologe, S. 72 (Aufzeichnung vom 27./28. 9. 1941). Аналогично Гитлер высказывался и в разных речах. Ср., напр.: Domarus, S. 267 (10. 5. 1933); ibid., S. 302 (23. 9. 1933); Rede vom 26. 5. 1944, MGM 2/76, S. 145.

639

MK, S. 23, 30.

640

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 657 (Rede vom 28. 7. 1922).

641

Ibid., S. 675 (Rede vom 11. 8. 1922).

642

MK, S. 347 f.

643

Ср. об этом с. 201–207 наст. работы.

644

BA/NS 26/54, Bl. 147 f. (Rede vom 26. 3. 1927, также напечатана в: Preiß, S. 42–64, однако в сокращенном виде).

645

BA/NS 26/54, Bl. 127 (Rede vom 6. 3. 1927).

646

Rede vor der DAF am 10. 5. 1933, in: Das junge Deutschland will Arbeit und Frieden, S. 42.

647

Monologe, S. 290 (22. 2. 1942).

648

Ibid., S. 296 (26. 2. 1942).

649

Ср. с. 137 наст. работы, высказывание 2. 11. 1941.

650

Однако 9 июля 1943 г. Геббельс заявил: «То, что раньше было расхожим лозунгом для галерки, теперь стало фактом: дорога для толкового свободна! Мы, немцы, не равны, правда, по правам и обязанностям, но равны по шансам» (Goebbels, Reden, Bd. 2, S. 245).

651

Jochmann, W., Einführung zu: Monologe, S. 26.

652

Ср., напр.: VB-Sondernr., Rede vom 15. 7. 1925, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172; BA/NS 26/54, Bl. 163, Rede vom 26. 3. 1927; BA/NS 26/54, Bl. 169, Rede vom 17. 6. 1927; BA/NSD 71/56, Bl. 20, Rede vom 26. 6. 1927; BA/NS 26/55, Bl. 40 ff., Rede vom 18. 9. 1928; BA/NL Streicher Nr. 124, Bl. 24, Rede vom 30. 11. 1928 (по: Preiß, S. 139 ff.; напечатано как Rede vom 30. 11. 1929); BA/NS 26/57, Bl. 15, Rede vom 31. 8. 1930); BA/NS 26/52, Bl. 97 f., Rede vom 8. 11. 1930; STA-Erlangen IIl.220.H.1., Rede vom 26. 6. 1931, Bl. 9.

653

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 172, Rede vom 6. 8. 1920; ibid., S. 231, Rede vom 20. 9. 1920; MK, S. 421, S. 492 f.; BA/NS 26/55, Bl. 42, Rede vom 18. 9. 1928; BA/NS 26/55, Bl. 14, Rede vom 27. 10. 1928; Preiß, S. 112, Rede vom 4. 8. 1929; VB Nr. 280 vom 3.12.1929, Rede vom 29. 11. 1929; BA/NS 26/52, Bl. 99 f., Rede vom 8. 11. 1930; Domarus, S. 71, Rede vom 27. 1. 1932; Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 3. 9. 1933, Broschüre, S. 33, 36; Domarus, S. 373, Rede vom 25. 3. 1934; Kotze/Krausnick, S. 338, Rede vom 26. 6. 1944 (здесь ошибочно датирована началом июля 1944 г.).

654

Также и Mosse, Alltag, S. 16.

655

Wagener, S. 286. Выделено в оригинале.

656

Ibid., S. 288, аналогично: S. 292.

657

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 14. 9. 1936, Broschüre, S. 66.

658

Picker, S. 314 (Aufzeichnung: 20. 5. 1942). Похожие высказывания о претензии национал-социализма на чисто национальное значение: Rede auf dem Reichsparteitag am 1. 9. 1933, Broschüre, S. 23; Rede auf dem Reichspartei tag am 13. 9. 1937, Broschüre, S. 93; Rede vom 8. 11. 1938, Kotze/Krausnick, S. 249; Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 24; Domarus, S. 1126 (Rede vom 1. 4. 1939); Testament, S. 99 (Diktat vom 21. 2. 1945); Goebbels, Reden I, S. 279, 305, 379.

659

Hofer, Nationalsozialismus, S. 30.

660

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 178, Rede vom 7. 8. 1920.

661

Ibid., S. 296, Rede vom 12. 1. 1921.

662

Ibid., S. 495, тезисы к речи, 30. 9. 1921.

663

Ibid., S. 837, Rede vom 26. 2. 1923.

664

Ibid., S. 965, Rede vom 5. 8. 1923.

665

Ibid., S. 368, Aufsatz vom 24. 4. 1921.

666

MK, S. 477–482.

667

MK, S. 481 f.

668

Ср. об этом исследование Tallgren о значении героизма в мировоззрении Гитлера.

669

MK, S. 482.

670

Ср. об этом с. 201–207 наст. работы.

671

Jochmann, Im Kampf, Rede vom 28. 2. 1926, S. 95.

672

BA/NS 26/54, Bl. 144, Rede vom 26. 3. 1927.

673

VB Nr. 81 vom 8. 4. 1927, Rede vom 6. 4. 1927.

674

VB Nr. 84 vom 12. 4. 192, Rede vom 9. 4. 1927.

675

BA/NS 26/54, Bl. 169, Rede vom 17. 6. 1927. Аналогично: BA/NS 26/54, Bl. 4, Rede vom 6. 8. 1927.

676

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 25 f., Rede vom 30. 11. 1928.

677

IB, 3. Jg., Folge 32 vom 29. 12. 1928, S. 396. Аналогично также: BA/NS 26/56, Bl. 137, Rede vom 9. 4. 1929.

678

IB, 5. Jg., Folge 9 vom 1. 3. 1930, S. 133.

679

Wagener, S. 350, 426–431, 439 f.

680

VB Nr. 169/70 vom 18./19. 6. 1933, Rede vom 16. 6. 1933.

681

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 3. 9. 1933, Broschüre, S. 40 ff. Выделено в оригинале.

682

Domarus, S. 373. Интервью 25. 3. 1934.

683

VB vom 12. 9. 1934, Rede vom 10. 9. 1934 (заключительная речь).

684

Schoenbaum, Kap. 8: Aufstiegsmöglichkeiten im Dritten Reich.

685

Schlussrede auf dem Reichsparteitag, 14. 9. 1936, Broschüre, S. 68, 77 f.

686

Reichstagsrede vom 30. 1. 1937, Broschüre, S. 13.

687

Kotze/Krausnick, S. 140, Rede vom 29. 4. 1937.

688

VB Nr. 123 vom 3. 5. 1937, Rede vom 1. 5. 1937.

689

Proklamation auf dem Reichsparteitag am 7. 9. 1937, Broschüre, S. 16 f., ср. также S. 91.

690

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 12. 9. 1938, Broschüre, S. 64. Ср.: также: Eröffnungsproklamation auf dem Reichsparteitag am 6. 9. 1938, ibid., S. 20.

691

Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 17, 46.

692

Bouhler I/II, S. 323, Rede vom 14. 11. 1940.

693

Ibid., S. 350, Rede vom 10. 12. 1940.

694

Scholtz, S. 245, 133, 170, 257, 272 ff., 268, 274, 291.

695

Lingelbach, S. 211 f.

696

Sonnenberger, S. 325.

697

Bouhler I/II, S. 35o f., Rede vom 10. 12. 1940.

698

Monologe, S. 49, 27./28. 7. 1941.

699

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 32, 18. 9. 1941, Mittagstafel.

700

Monologe, S. 72, Eintragung: 27./28. 9. 1941.

701

Ibid., S. 114 f., Eintragung: 29. 10. 1941.

702

Ibid., S. 120, Eintragung: 1./2. 11. 1941.

703

Ibid., S. 123, Eintragung: 2. 11. 1941.

704

Ibid., S. 215, Eintragung: 20. 1. 1942.

705

Ibid., S. 237 f., Eintragung: 27. 1. 1942.

706

Bouhler III, S. 175, Rede vom 30. 1. 1942.

707

Picker, S. 219, Eintragung: 12. 4. 1942.

708

Ibid., S. 330 f., Eintragung: 21. 5. 1942.

709

Schoenbaum, S. 304 f. Модернизирующие эффекты нацистской революции применительно к армии и ее отношению к государству здесь, к сожаоению, не могут быть описаны подробнее. Ср. об этом отличное исследование: K. J. Müller, Armee und Drittes Reich, особенно S. 40 ff., 55.

710

Domarus, S. 1922 f., Rede vom 30. 9. 1942.

711

Ibid., S. 1941, Rede vom 8. 11. 1942.

712

Schoenbaum, S. 305.

713

Domarus, S. 1941, Rede vom 8. 11. 1942.

714

Gespräch mit Mussert am 10. 12. 1942, BA/NS 6/161, S. 6.

715

Gespräch mit Horthy am 17. 4. 1943, Hillgruber, Staatsmänner, Bd. II, S. 256 f.

716

Domarus, S. 2085, Rede vom 30. 1. 1944.

717

Rede vom 26. 5. 1944, in: MGM 2/76, S. 152.

718

Ibid., S. 153, ср. также S. 150, 156.

719

Gespräch mit Sztojay, Hillgruber, Staatsmänner II, S. 463.

720

Kotze/Krausnick, S. 352 f., Rede vom 26. 6. 1944 (здесь ошибочно датирована началом июля 1944 г.).

721

Ср., однако, также не процитированные здесь высказывания Гитлера 23. 6. 1937, Domarus, S. 702; 24. 2. 1940, Bouhler I/II, S. 175; 30. 1. 1941, Bouhler I/II, S. 399 f.; 29. 8. 1942, Monologe, S. 377; 4. 12. 1944, Hillgruber, Staatsmänn er II, S. 527; 24. 2. 1945, Domarus, S. 2206; 12. 3. 1945, Goebbels-Tagebuch (1945), S. 203 u. a. m.

722

Dietrich, S. 36, 126.

723

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 262 f., Rede vom 19. 11. 1920.

724

Ibid., S. 269, Rede vom 30. 11. 1920.

725

Ibid., S. 315, Aufsatz: 8. 2. 1921.

726

Ibid., S. 551, Aufsatz: 23. 1. 1922.

727

Ibid., S. 707, Denkschrift: 22. 10. 1922.

728

Ibid., S. 736, Rede vom 21. 11. 1922.

729

Ibid., S. 739, Rede vom 21. 11. 1922.

730

Ibid., S. 840, Rede vom 26. 2. 1923.

731

Ibid., S. 912, Rede vom 24. 4. 1923.

732

MK, S. 47 f., 352 f.

733

Rede vom 15. 7. 1925, VB-Sonderdruck, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

734

Rede vom 16. 12. 1925, VB-Sonderdruck, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

735

BA/NS 26/54, Bl. 148, Rede vom 26. 3. 1927.

736

Ibid., Bl. 160.

737

VB Nr. 69 vom 23. 3. 1928, Rede vom 21. 3. 1928.

738

BA/NS 26/56, Bl. 33, Rede vom 6. 3. 1929 (ср. также: VB Nr. 57 vom 8. 3. 1929).

739

VB Nr. 47 vom 26. 2. 1930, Rede vom 24. 2. 1930.

740

IB, 5. Jg., Folge 44 vom 1. 11. 1930, S. 765.

741

Rede auf dem Reichsparteitag am 11. 9. 1937 vor der DAF, Broschüre, S. 72.

742

Kotze/Krausnick, S. 237, Rede vom 8. 11. 1938.

743

IB, 5. Jg., Folge 10 vom 8. 3. 1930, S. 149. Ср. также: BA/NS 26/55, Bl. 28, Rede vom 18. 9. 1928.

744

Monologe, S. 51, Aufzeichnung: 2. 8. 1941.

745

Ср. об этом главу IV.3 наст. работы.

746

VB vom 8. 3. 1927, Rede vom 6. 3. 1927.

747

BA/NS 26/54, Bl. 161, Rede vom 26. 3. 1927.

748

ZB, S. 122.

749

Wagener, S. 388, 188.

750

STA-Erlangen III.220.H.1., Rede vom 3. 7. 1931, Bl. 21.

751

Monologe, S. 220, запись: 24. 1. 1942.

752

Picker, S. 176, запись: 1. 4. 1942.

753

BA/NS 26/54, S. 126–133, Rede vom 6. 3. 1927.

754

Preiß, S. 41, Rede vom 23. 3. 1927.

755

BA/NS 26/54, Bl. 159, Rede vom 26. 3. 1927.

756

VB Nr. 81 vom 8. 4. 1927, Rede vom 6. 4. 1927.

757

Rede vom 26. 6. 1927, напечатана в брошюре, изданной местной ячейкой НСДАП. Marktredwitz, здесь: S. 23 f.), BA/NSD 71/56.

758

BA/NS 26/52, Bl. 30, Rede vom 6. 8. 1927.

759

BA/NS 26/55, Bl. 50, Rede vom 18. 9. 1928.

760

BA/NS 26/55, Bl. 90, Rede vom 18. 10. 1928.

761

BA/NS 26/56, Bl. 18,Rede vom 6. 3. 1929.

762

Eröffnungsproklamation Hitlers auf dem Reichsparteitag am 2. 8. 1929, VB Nr. 178 vom 3. 8. 1929.

763

BA/NS 26/57, Bl. 37, Rede vom 5. 11. 1930.

764

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 1031, Rede vom 14. 10. 1923. Ср. также: ibid., S. 1046, тезисы к речи, 30. 10. 1923; ibid., S. 1049, Rede vom 30. 10. 1923.

765

Ibid., S. 1219, Aufsatz: April 1924.

766

Ibid., S. 1226, Aufsatz: April 1924.

767

Ср.: MK, S. 186 ff., 414, 422, 598.

768

MK, S. 552.

769

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 956, Rede vom 1. 8. 1923.

770

Rede vom 16. 12. 1925, VB-Sonderdruck («Die soziale Sendung des Nationalsozialismus»), BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

771

Rede vom 11. 9. 1926, VB Nr. 212 (Sonderdruck), BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

772

BA/NS 26/54, Bl. 155 f., Rede vom 26. 3. 1927. Ср. также: VB vom 5. 4. 1927, Rede vom 2. 4. 1927.

773

ZB, S. 82.

774

BA/NL Streicher Nr. 125, Rede vom 8. 12. 1928, Bl. 23 (в переработанной версии напечатана в: Preiß, S. 88 ff.).

775

BA/NL v. Epp 24/3, Bl. 3–5 (ср. также: VB 48/49 vom 26./27. 2. 1929).

776

IB, 4. Jg., Folge 41 vom 12. 10. 1929, S. 521.

777

VB Nr. 269 vom 20. 11. 1929, статья.

778

IB, 4. Jg., Folge 47 vom 23. 11. 1929, S. 617.

779

IB, 5. Jg., Folge 1 vom 4. 1. 1930, S. 5.

780

VB Nr. 47 vom 26. 2. 1930, Rede vom 24. 2. 1930.

781

В беседе с болгарским регентским советом (Кирилл, Филов, Михов) 17 марта 1944 г. Гитлер заявил: «Единственный настоящий противник, которому противостоит Германия в своей тяжелой борьбе, это большевизм, фанатизирующий своих сторонников, поженив идеалистические цели с удовлетворением криминальных инстинктов» (Hillgruber, Staatsmänner II, S. 387).

782

См., напр.: BA/NS 26/54, Bl. 114, Rede vom 6. 3. 1927; BA/NSD 71/56, Bl. 8, Rede vom 26. 6. 1927; BA/NS 26/55, Bl. Rede. 1928; BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 8 f. Rede vom 30. 11. 1928; VB Nr. 101 vom 2. 5. 1929; Preiß, S. 127 f., Rede vom 30. 11. 1929; BA/NS 26/57, Bl. 3, Rede vom 31. 8. 1930; Preiß, S. 153, Rede vom 7. 9. 1930; Domarus, S. 227, Rede vom 21. 3. 1933.

783

Ср., напр.: Borowsky, S. 79, или Toland, S. 488, однако: Fest, S. 457.

784

Ср., напр.: Sämtliche Aufzeichnungen, S. 867 (6. 4. 1923); MK, S. 522; Rede vom 15. 7. 1925, VB-Sonderdruck, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172; Preiß, S. 34 (Rede vom 23. 3. 1927); Rede vom 21. 3. 1938, VB Nr. 69; BA/NS 26/55, Bl. 60/61, Rede vom 18. 10. 1928; BA/NL Streicher, Bl. 2, 3, Rede vom 30. 11. 1928; VB Nr. 279, Rede vom 29. 11. 1929; BA/NS 26/57, Bl. 3–5, Rede vom 31. 8. 1930; Preiß, S. 154, Rede vom 7. 9. 1930; Domarus, S. 204, Rede vom 10. 2. 1933.

785

Ср., напр.: Sämtliche Aufzeichnungen, S. 551 (23. 1.1922); S. 912 (24. 4. 1923); MK, S. 237 («умственная отсталость»); ZB, S. 44, 64, 78, 90, 113, 116, 134, 189, 212; IB vom 21. 12. 1928.

786

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 541, Mitteilungsblatt vom 7. 1. 1922.

787

Ibid., S. 433, Aufsatz vom 5. 6. 1921.

788

IB vom 28. 6. 1930.

789

Rede auf dem Reichsparteitag im 6. 9. 1938, Broschüre, S. 32.

790

Koeppen-Vermerk vom 5. 9. 1941.

791

Monologe, S. 122, Eintragung: 2. 11. 1941.

792

BA/NS 26/54, Bl. 169, Rede vom 17. 6. 1927.

793

IB, 4. Jg., Folge 40 vom 5. 10. 1929, S. 505.

794

Kotze/Krausnick, S. 220, Rede vom 20. 5. 1937.

795

Rede vom 23. 11. 1937, напечатано в приложении к: Picker, S. 481 ff., hier: S. 489 f.

796

Reichsparteitagsrede vom 6. 9. 1938, Broschüre, S. 18.

797

Picker, S. 186 f., запись: 4. 4. 1942. Ср. также: Rede vom 26. 5. 1944, in: MGM 2/76, S. 158.

798

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 281, Autsatz: 1. 1. 1921.

799

Ibid., S. 433, Aufsatz: 5. 6. 1921.

800

Ibid., S. 509, Brief vom 27. 10. 1921.

801

Ibid., S. 550 ff., Aufsatz: 23. 1. 1922.

802

Ibid., S. 710, Rede vom 25. 10. 1922.

803

Ibid., S. 778, Rede vom 3. 1. 1923.

804

Ibid., S. 911, Rede vom 24. 4. 1923.

805

MK, S. 367, 548, 590.

806

VB Nr. 23 vom 28. 1. 1928, Rede vom 26. 1. 1928.

807

ZB, S. 212, 215, 222.

808

IB, Folge 39 vom 28. 9. 1929, S. 493.

809

IB, 4. Jg., Folge 42 vom 19. 10. 1929, S. 537.

810

Ср. параграф III.3.6. наст. работы.

811

Koeppen, Vermerk vom 5. 9. 1941, Mittagstafel.

812

Monologe, S. 122 f., Eintragung: 2. 11. 1941.

813

Ibid., S. 238, Eintragung: 27. 1. 1942.

814

Ibid., S. 250, Eintragung: 1. 2. 1942.

815

Picker, S. 184, Eintragung: 4. 4. 1942.

816

Monologe, S. 328, Eintragung: 5. 8. 1942.

817

Domarus, S. 2205, Rede vom 24. 2. 1945.

818

Другие высказывания Гитлера о «трусливой буржуазии», содержатся в следующих источниках: BA/NS 26/55, Bl. 7, Rede vom 6. 7. 1928; IB vom 17. 11. 1928; BA/ NL Streicher 125, Bl. 22, 30. 11. 1928; BA/NL v. Epp Nr. 24/3, Bl. 4; VB Nr. 178, Rede: 2. 8. 1929; Brief Hitlers vom 8. 11. 1929, in: VB Nr. 259; Rede vom 20. 11. 1929, in: VB Nr. 269; IB vom 2. 8.1930; Rede vom 26. 6. 1931, STA-Erlangen III.220.H.1., Bl. 26; Rede vom 28. 3. 1933, Domarus, S. 391; Monologe, S. 156, Eintragung: 23./24. 12. 1941; Picker, S. 176, Eintragung: 1. 4. 1942; ibid., S. 204, Eintragung: 8.4.1942.

819

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 619, Rede vom 12. 4. 1922.

820

Ibid., S. 703, памятная записка: 22. 10. 1922.

821

Ibid., S. 908, Rede vom 20. 4. 1923.

822

Ср., например, соответствующие места в следующих источниках: Jochmann, Im Kampf, S. 96, 111, Rede vom 28. 2. 1926; BA/NS 26/54, Bl. 155, Rede vom 26. 3. 1927; Rede vom 6. 4. 1927, VB Nr. 81; ZB, S. 195; BA/NS 26/55, Bl. 20, Rede vom 27. 10. 1928; Rede vom 2. 8. 1929, VB Nr. 178; Rede vom 24. 2. 1930, VB Nr. 47; Rede auf dem Reichsparteitag am 14. 9. 1936, Broschüre, S. 79; Monologe, S. 324, запись: 3. 8. 1942.

823

MK, S. 108.

824

Jochmann, Im Kampf, Rede vom 28. 2. 1926, S. 95.

825

VB Nr. 69 vom 23. 3. 1928, Rede vom 21. 3. 1928.

826

Gespräch mit dem rumänischen Staatsführer Antonescu am 2. 9. 1943, in: Hillgruber, Staatsmänner II, S. 306. Аналогичным образом Гитлер высказался в беседе с болгарским регентским советом 18. 10. 1943 (Hillgruber, Staatsmänner II, S. 322 f.), а также в новогоднем выступлении 1. 1. 1944 г. (Domarus, S. 2073).

827

Ср. главу VI.2 наст. работы.

828

STA-Erlangen III.220.H.1., Rede vom 26. 6. 1931, Bl. 26. Ср. также: ibid., Bl. 28.

829

Rede auf dem Kongress der DAF am 10. 5. 1933, в: «Das junge Deutschland will Arbeit und Frieden…», S. 48 f.

830

VB Nr. 169/70 vom 18./19. 6. 1933, Rede vom 16. 6. 1933.

831

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 3. 9. 1933, Broschüre, S. 38 ff.

832

См., напр.: Rede vom 10. 9. 1934, VB; Rede vom 8. 11. 1938, in: Kotze/Krausnick, S. 238; Rede vom 26.5. 1944, MGM 2/76, S. 149 f.

833

MK, S. 451, 772, 774.

834

VB Nr. 118 vom 26. 5. 1926, Rede vom 22. 5. 1926.

835

VB Nr. 212, Sonderdruck, Rede vom 11. 9. 1926, Bay HStA, Presseausschnittsammlung 1172.

836

BA/NS 26/54, Bl. 150, Rede vom 26. 3. 1927.

837

VB Nr. 48 vom 26./27. 2. 1928, Rede vom 24. 2. 1928.

838

ZB, S. 82.

839

VB-Sondernr. vom 13. 10. 1928, Rede vom 10. 10. 1928, Bay HStA, Presseausschnittsammlung 1172.

840

BA/NS 26/55, Bl. 111 (S. 20), Rede vom 27. 10. 1928. Ähnlich: BA/NS 26/56, Bl. 34, Rede vom 6. 3. 1929.

841

IB, 4. Jg., Folge 10 vom 9. 3. 1929, S. 113.

842

IB, 4. Jg., Folge 13 vom 30. 3. 1929, S. 151.

843

IB, 4. Jg., Folge 41 vom 12. 10. 1929, S. 521.

844

VB Nr. 286 vom 10. 12. 1929, Rede vom 7. 12. 1929.

845

IB, 5. Jg., Folge 1 vom 4. 1. 1930, S. 7.

846

IB, 5. Jg., Folge 26 vom 28. 6. 1930, S. 405.

847

IB, 5. Jg., Folge 39 vom 27. 9. 1930, S. 665.

848

Wagener, S. 71, аналогично: ibid., S. 468.

849

VB Nr. 299 vom 26. 10. 1933, Rede vom 24. 10. 1933.Ср. также письмо Гитлера Папену от 11 марта 1933 г., в котором он, в частности, пишет: «У меня отчетливое чувство, что нашу буржуазию, к сожалению, спасли слишком рано. Было бы лучше дать ей шесть недель большевизма, чтобы она узнала разницу между красной революцией и нашем восстанием» Akten d. RK., S. 207).

850

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 14. 9. 1936, Broschüre, S. 68.

851

Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 18 f.

852

Bouhler I/II, S. 162, Rede vom 24. 2. 1940.

853

Ibid., S. 164.

854

Gespräch mit Szalasi am 4. 12. 1944, Hillgruber, Staatsmänner II, S. 527.

855

Domarus, S. 2183, Rede vom 1. 1. 1945.

856

Ibid., S. 2183, Rede vom 1. 1. 1945. Ср. также: ibid., S. 2195, Rede vom 30. 1. 1945.

857

Ibid., S. 2196, Rede vom 30. 1. 1945.

858

BA/NS 26/54, Bl. 200 f., Rede vom 9. 11. 1927.

859

Wagener, S. 374 (Februar 1931).

860

Preiß, S. 189, Rede vom 4. 9. 1932.

861

Rede auf dem Reichsparteitag am 12. 9. 1938, Broschüre, S. 60 f.

862

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 175, Rede vom 7. 8. 1920.

863

Domarus, S. 350 f., Gespräch mit Johst, veröffentlicht am 27. 1. 1934.

864

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 12. 9. 1938, Broschüre, S. 58 f.

865

Falter, in: Michalka, Machtergreifung, S. 55. Ср. также: Falter/Lindenberger/Schumann, Wahlen; Falter, Wahlen und Wählerverhalten, в: Bracher/ Funke/Jacobsen, Die Weimarer Republik 1918–1933; Hänisch, Sozialstrukturelle Bestimmungsgründe; Falter/Hänisch, Die Anfälligkeit von Arbeitern; Falter, Die Arbeiter machten den Großteil der Wählerschaft Hitlers aus. О составе членов НСДАП ср.: Kater, The Nazi Party. Обзор новых эмпирических анализов состава членов и избирателей НСДАП содержит исследование Манштайна, Die Mitglieder und Wähler der NSDAP 1919–1933. Ср. об отношениях между рабочим классом и национал-социалистами отличное исследование Мая. Май справедливо указывает на то, что отношения между рабочими и национал-социалистами до сих пор воспринимались и рассматривались исследователями преимущественно в «аспекте сопротивления, социального протеста и отказа» (S. 573), причем явные успехи национал-социалистов у рабочих в значительной степени игнорировались. Май заходит даже настолько далеко — видимо, справедливо, — что говорит о «социальном и историческом табуировании этого комплекса вопросов» (S. 573). Напротив, он указывает на то, что даже НСБО (Национал-социалистическая организация фабричных ячеек), объединявшая лишь часть рабочих — членов НСДАП, в конце 1932 г. обгоняла по числу членов РГО и профсоюзы Хирша — Дункера (S. 611), причем в НСБО «были организованы в первую очередь вовсе не „атипичные“ группы рабочих или деклассированные элементы, а рабочие и служащие всех квалификаций и отраслей, представлявшие предприятия всех размеров и все конфессии во всех регионах» (S. 612). Ср. об отношениях между нацистами и рабочими и исследование: Kele, Nazis and Workers.

866

BA/NS 26/55, Bl. 103. Выделено в стенограмме.

867

BA/NL Streicher Nr. 125, S. 2 f., Rede vom 30. 11. 1928.

868

VB Nr. 101 vom 2. 5. 1929. Ср. также: Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 10. 9. 1934, VB vom 12. 9. 1934; Rede vom 24. 2. 1941, Bouhler I/II, S. 409.

869

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 155 f., Brief an Konstantin Hierl vom 3. 7. 1920.

870

Ibid., S. 199 f., Rede vom 13. 8. 1920; S. 298 f., Aufsatz: 27. 1. 1921.

871

Ibid., S. 175, Rede vom 7. 8. 1920.

872

Ibid., S. 366, Rede vom 21. 4. 1921.

873

Ibid., S. 590, Rede vom 1. 3. 1922.

874

Ibid., S. 702, Denkschrift vom 22. 10. 1922.

875

Ibid., S. 912, Rede vom 24. 4. 1923.

876

Ibid., S. 1042, Rede vom 20. 10. 1923. Ср. также: ibid., S. 1230, Gespräch mit Hans Lutz vom 25. 4. 1924.

877

MK, S. 108, 111, 349, 509, 511.

878

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 782, Rede vom 11. 1. 1923. Аналогично: ibid., S. 799, Aufsatz vom 25. 1. 1923.

879

Ср. с. 463–468 наст. работы.

880

MK, S. 196–203.

881

BA/NS 26/54, Bl. 200, Rede vom 9. 11. 1927.

882

BA/NS 26/52, Bl. 34, Rede vom 6. 8. 1927.

883

VB Nr. 270 vom 23. 11. 1927, Rede vom 21. 11. 1927.

884

VB Nr. 69 vom 23. 3. 1928, Rede vom 21. 3. 1928.

885

Stachura, Der kritische Wendepunkt, S. 90–99, здесь в особенности S. 90, 94. Аналогично также: Idem., Gregor Straßer, S. 67 ff. Критически об этом: Manstein, S. 38 f.

886

Goebbels-Tagebuch, SF, Bd. 1, S. 226.

887

Цит. по: Kissenkoetter, S. 36.

888

VB vom 2./3. 9. 1928, Rede vom 31. 8. 1928.

889

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 22, Rede vom 30. 11. 1928 (у Прайса датировано 30. 11. 1929).

890

Wagener, S. 321. В то время как это высказывание Гитлера после предшествующего представляется аутентичным, не находит подтверждение во всех других источниках утверждение Штрассера о сказанном ему Гитлером: «Мы никогда не сможем рассчитывать на то, чтобы завоевать рабочих в значительной мере» (Straßer, S. 56). Ср. о критике источников к описанию Штрассера также выше замечания в прим. 395, с. 552.

891

Proklamation zur Eröffnung des Reichsparteitages am 1. 9. 1933, Broschüre, S. 11.

892

Rede auf dem 2. Arbeitskongress der DAF, VB Nr. 138 vom 18. 5. 1934, Rede vom 16. 5. 1934.

893

Monologe, S. 280, Eintragung vom 17. 2. 1942.

894

Picker, S. 187, запись: 4. 4. 1942. Ср. также высказывание Гитлера от 27 февраля 1925 г.: «Разум может обманным образом вводить человека в заблуждение; отчетливое чувство не покидает его никода. <…>…чувство стабильно, оно не колеблется и не уклонятеся» (Rede Hitlers in der ersten großen Massenversammlung bei Wiederaufrichtung der NSDAP, Broschüre, S. 11). Во «Второй книге» Гитлер пишет: «У человека из народа здесь советник получше (инстинкт). Такой человек ставит на место умничающей мудрости наших интеллектуалов уверенность своего (чувства) инстинкта и веру своего сердца» (ZB, S. 76). Ср. также: Rede vom 12. 4. 1931, VB Nr. 105; Rede vom 8. 9. 1934, VB Nr. 253.

895

Rede auf dem Reichsparteitag am 6. 9. 1938, Broschüre, S. 32. Ср. также: ibid., S. 16, 58.

896

Kotze/Krausnick, S. 241 f., Rede vom 8. 11. 1938. Другие выссказывания Гитлера об интеллектуалах: Sämtliche Aufzeichnungen, S. 539, Rede vom 5. 1. 1922; MK, S. 727; Wagener, S. 57, 260, 321; Rede vom 10. 5. 1933, Broschüre, S. 55 f.; Domarus, S. 291, Rede vom 30. 7. 1933; Reichstagsrede vom 30. 1. 1934, Broschüre, S. 33; Kotze/ Krausnick, S. 139, Rede vom 29. 4. 1937; ibid., S. 273, 277, 281 f., Rede vom 10. 11. 1938; Monologe, S. 373, Eintragung: 29. 8. 1942.

897

Bouhler I/II, S. 329.

898

Goebbels-Tagebuch, 25. 7. 1940, SF, Bd. 4, S. 252.

899

Koeppen, Bericht Nr. 27 vom 5. 9. 1941, Mittagstafel.

900

Monologe, S. 65, Eintragung: 21. 9. 1941.

901

Koeppen, Bericht Nr. 40 vom 4. 10. 1941, Mittagstafel.

902

Monologe, S. 123, Eintragung: 2. 11. 1941.

903

Ibid., S. 209, Eintragung: 16./17. 1. 1941.

904

Ibid., S. 310, Eintragung: 1. 3. 1942.

905

Picker, S. 204 ff., Eintragung: 8. 4. 1942.

906

Ibid., S. 281, Eintragung: 11. 5. 1942.

907

Monologe, S. 237, Eintragung: 27. 1. 1942.

908

Picker, S. 183, Eintragung: 3. 4. 1942.

909

Ibid., S. 314 f., Eintragung: 20. 5. 1942.

910

Monologe, S. 364, Eintragung: 25. 8. 1942.

911

Другие источники, в которых Гитлер или подчеркивал приоритет завоевания рабочих или в общем хвалил «массу» как «источник силы и энергии» (в отличие от буржуазии): ZB, S. 76; Preiß, S. 116 (4. 8. 1929); IB vom 1. 3. 1930; Domarus, S. 139 (15. 10. 1932); ibid., S. 175 (4. 1. 1933); Reichstagsrede am 30. 1. 1939, Broschüre, S. 16; Bouhler I/II, S. 316 (8. 11. 1940); Bouhler I/II, S. 180 f. (30. 1. 1942).

912

MK, S. 482 ff., 385 f., 486.

913

Recker, S. 87 ff.

914

BA/NS 26/55, Bl. 30, Rede vom 18. 9. 1928.

915

Domarus, S. 260, Rede vom 1. 5. 1933.

916

Ср.: Schoenbaum, S. 114.

917

Akten d. RK, S. 288 f., Chefbesprechung vom 4. 4. 1933. В своем исследовании Кёлер справедливо замечает о трудовой повинности: «Для Гитлера после его прихода к власти основная ценность трудовой повинности заключалась, несомненно, в том, что здесь представлялась возможность реализовать идею о национал-социалистической народной общности» (Köhler, S. 256). Ср. также работу Хусманна, формулирующего следующее уравнение: трудовая повинность = социализм» (Hußmann, S. 11).

918

Domarus, S. 212. Interview: 20. 2. 1933.

919

Ibid., S. 262, Rede vom 1. 5. 1933.

920

Ibid., S. 302 f., Rede vom 23. 9. 1933.

921

VB Nr. 127 vom 3. 5. 1934, Rede vom 1. 5. 1934, Hervorhebung im VB.

922

Ср., например, речи: 6. 9. 1934, VB Nr. 250; Rede auf dem Reichsparteitag am 12. 9. 1935, Broschüre, S. 43; Rede auf dem Reichsparteitag am 10. 9. 1936, Broschüre, S. 40 f.; Rede am 1. 5. 1937, VB Nr. 121/22 vom 1./2. 5. 1937; Rede am 1. 5. 1939, VB Nr. 122.

923

Kotze/Krausnick, S. 157, Rede vom 29. 4. 1937.

924

Goebbels-Tagebuch, 28. 1. 1937, SF, Bd. 3, S. 26.

925

Goebbels-Tagebuch, 8. 4. 1937, SF, Bd. 3, S. 104.

926

Monologe, S. 49, Eintragung: 27./28. 7. 1941.

927

Ibid., S. 238, Eintragung: 27. 1. 1942.

928

Соотвтетствующие высказывания встречаются также в следующих источниках: Sämtliche Aufzeichnungen, S. 89 (16. 9. 1919); ibid., S. 98 (10. 12. 1919); ibid., S. 149 (19. 6. 1920); Rede vom 16. 12. 1925, VB-Sonderdruck, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172; ZB, S. 64; BA/NS 26/55, Bl. 29 (Rede vom 18. 9. 1928); BA/NS 26/55, Bl. 73, Rede vom 18. 10. 1928; BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 24, Rede vom 8. 12. 1928; BA/NS 26/57, Bl. 39, Rede vom 5. 11. 1930; BA/NL Streicher 126, Bl. 20 f., Rede vom 13. 11. 1930; STA-Erlangen, III.220.H.1., Bl. 26 f., Rede vom 3. 7. 1931; Domarus, S. 260, Rede vom 1. 5. 1933; Rede auf dem Reichsparteitag am 13. 9. 1935, Broschüre, S. 47, 50; Rede auf dem Reichsparteitag am 12. 9. 1936, Broschüre, S. 50 f.; Rede am 6. 10. 1936, Broschüre, S. 28; Kotze/Krausnick, S. 216, Rede vom 20. 5. 1937; Monologe, S. 238 (27. 1. 1942); Rede vom 26. 6. 1944, Kotze/Krausnick, S. 353.

929

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 97, Rede vom 10. 12. 1919.

930

Ibid., S. 213, аналогично: ibid., S. 135 (26. 5. 1920); S. 890 f. (13. 4. 1923).

931

Ibid., S. 262, Rede vom 19. 11. 1920, аналогично: S. 269.

932

BA/NS 26/54, Bl. 160, Rede vom 26.3.1927. Также: BA/NS 26/54, Bl. 31, Rede vom 6. 8. 1927.

933

BA/NS 26/55, Bl. 116, Rede vom 9. 11. 1928.

934

BA/NS 26/58, Bl. 2, Rede vom 5. 3. 1932.

935

Domarus, S. 1079, Rede vom 14. 2. 1939.

936

Monologe, S. 52, Eintragung: 2. 8. 1941.

937

Bouhler I/II, S. 295 f., Eintragung: 8. 11. 1940.

938

Ibid., S. 321 f., Rede vom 14. 11. 1940.

939

Ср.: Lampert, S. 192 ff.

940

Ср.: Härter, S. 61. Продолжительность отпуска за время правления нацистов выросла с в среднем 3 до 6—12 дней.

941

Deutschland-Berichte, 3. Jg. 1936, S. 1487 ff.: «Положения об отпусках, насколько можно судить, были повсеместно улучшены».

942

Deutschland-Berichte, цит. по: Schäfer, S. 116. Аналогичные сводки из лагеря социал-демократической эмиграции цитирует Нольте: Nolte, Marxismus und Nationalsozialismus, S. 395 f. К самым характерным относилось указание бывшего редактора «Vorwärts» Виктора Шиффа на то, что избирательный округ Хемниц-Цвикау, несмотря на принадлежность подавляющего большинства населения к промышленному пролетариату, был одним из первых, где национал-социалисты получили абсолютное большинство голосов (Nolte, ibid., S. 396, Anm. 20).

943

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 156, Brief vom 3. 7. 1920.

944

Ibid., S. 697, Rede vom 28. 9. 1922.

945

MK, S. 22.

946

MK, S. 108 f., ср. также S. 169.

947

IB, 3. Jg., Folge 32 vom 29. 12. 1928, S. 396.

948

VB Nr. 281 vom 4. 12. 1929, Rede vom 29.11.1929. Другие источники, где Гитлер критикует разорение среднего класса крупными универмагами: Rede vom 22. 2. 1929, VB; BA/NS 26/56, Bl. 57–59, 67, Rede vom 3. 4. 1929; BA/NS 26/56, Bl. 132 f., 137, Rede vom 9. 4. 1929; Rede vom 6. 12. 1929, VB; IB vom 25. 1. 1930.

949

Ср.: Turner, Faschismus und Anti-Modernismus.

950

Ср. раздел V наст. работы.

951

Sämtliche Aufzeichnungen 1905–1924, полностью собраны Э. Йекелем и А. Куном и изданы под их редакцией.

952

Ср. параграф V.1.6 настоящей работы.

953

MK, S. 151 f.

954

BA/NS 26/55, Bl. 91, Rede vom 18. 10. 1928.

955

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 25 f., Rede vom 30. 11. 1928. Аналогично: BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 12, 19, Rede vom 8. 12. 1928.

956

Heberle, S. 154.

957

Ср.: Schreiber, S. 181 f., здесь с соответствующими ссылками на источники. Ср. социологическое исследование на тему выборов: Heberle, «Landbevölkerung und Nationalsozialismus».

958

BA/NS 26/56, Bl. 60, Rede vom 3. 4. 1929 (напечатана также в: VB Nr. 78 vom 5.4.1929).

959

Domarus, S. 174, Rede vom 3. 1. 1933.

960

Ibid., S. 206, Rede vom 10. 2. 1933.

961

Rede vor der deutschen Landwirtschaft am 5. 4. 1933, в: «Das junge Deutschland will Arbeit und Frieden», S. 28 ff.

962

VB Nr. 267 vom 3. 10. 1933, Rede vom 1. 10. 1933.

963

Wiedemann, Der Mann…, S. 69 f.

964

Ср. об этом параграф V.1.6 наст. работы.

965

Monologe, S. 332, Rede vom 6. 8. 1942.

966

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 586, Stichworte zu einer Rede, 1. 3. 1922.

967

MK, S. 372 f.

968

MK, S. 671–674.

969

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 774, Brief an E. Scharrer, Ende Dezember, 1922.

970

MK, S. 676 f.

971

Г. Май констатирует: «В ранних высказываниях Гитлера по проблеме профсоюзов достаточно отчетливо видны, с одной стороны, связанное с восхищением определенное уважение перед организационными достижениями и властью (свободных) профсоюзов, соединявшееся с очень ясным осознанием возможной инструментализации такого аппарата; с другой стороны, с профсоюзами следовало яростно бороться как со вспомогательным органом «марксизма, инструментами классовой борьбы» (Mai, S. 576). Это амбивалентное отношение (восхищение — страх — необходимость беспощадной борьбы) было, как мы покажем, в целом характерно для отношения Гитлера к марксизму. Ср. параграф VII.3.B наст. работы.

972

Mason, Sozialpolitik, S. 194, 198, 193, 249, 252, 250.

973

Сам Бюркель был сыном ремесленника, с 1926 г. Гауляйтер округа Райн-Пфальц, до 1944 г. глава расширенного в 1935 г. до «Саарпфальц», а в 1942 г. до округа «Гау-Вест-марк». Ср. биографические данные в: Hüttenberger, S. 213.

974

Mason, Sozialpolitik, S. 254, ср. также: Recker, S. 128–154. По вопросам политики в области жилищного строительства имеется теперь важная подборка документов: T. Harlander и G. Fehl (Hrsg.). См. мою рецензию в: Süddeutsche Zeitung, Nr. 97, 28. 4. 1987.

975

BA/NS 26/54, Bl. 203, Rede vom 9. 11. 1927 (в сокращенном виде напечатана также в: VB vom 11. 11. 1927).

976

BA/NL Streicher Nr. 125, S. 3 f., Rede vom 30. 11. 1928.

977

VB Nr. 105 vom 15. 4. 1931, Rede vom 12. 4. 1931.

978

Rede vor der DAF am 10. 5. 1933, в: «Das junge Deutschland will Arbeit und Frieden», S. 55.

979

Ср. параграф VI.1.6 наст. работы.

980

Rede zur Eröffnung des dritten Winterhilfswerks 1935/36, в: «Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1933–1936», S. 12 f.

981

Ср. главу IV.4 наст. работы.

982

Rede vom 16. 12. 1925, VB-Sonderdruck, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172. Аналогично: BA/NS 26/54, Bl. 168, Rede vom 17. 6. 1927.

983

BA/NL Streicher Nr. 126, Bl. 28, Rede vom 13. 11. 1930, аналогично: Rede auf dem Reichsparteitag am 11. 9. 1937, Broschüre, S. 70.

984

Domarus, S. 694 f., Interview mit Abel Bonnard, 20. 5. 1937.

985

Ср. об этом соответствующие принципиальные замечания в заключении наст. работы, с. 491–492.

986

Monologe, S. 65, Eintragung: 22./23. 9. 1941.

987

Ibid., S. 72 f., Eintragung: 27./28. 9. 1941.

988

Picker, S. 289, Eintragung: 12. 5. 1942.

989

Ibid., S. 297, Eintragung: 14. 5. 1942.

990

Schoenbaum, S. 151.

991

Picker, S. 477, Eintragung: 28. 7. 1942.

992

Domarus, S. 1874, Rede vom 26. 4. 1942.

993

Herbst, S. 190.

994

Ibid., S. 193, 205, 207.

995

Ср.: Schoenbaum, S. 226 ff.

996

Rupp, S. 26.

997

Goebbels, цит. по: Winkler, Frauenarbeit, S. 48.

998

Winkler, Frauenarbeit, S. 48.

999

Prinz, S. 334. Принц приходит в своей работе примерно к таким же выводам, как и настоящее исследование. Отмежевываясь от господствующих до сих пор толкований, он подчеркивает, «что полный отказ в конце от статусных соображений, как то относительное размывание „линии воротничков“ за счет увеличившегося подъема рабочих на посты служащих, не был лишь следствием „естественной“ необходимости из-за военных действий. Скорее становится очевидным, что в первую очередь партия и Трудовой фронт использовали ужесточившиеся требования военных действий прямо-таки как клапан для своих общественно-политических требований уменьшения различий между рабочими и служащими (ibid., S. 279). Политика режима в отношении служащих была, следовательно, «лишь частично объяснима вынужденными действиями как следствием вооружения» (ibid., S. 322). Исходя из этих результатов, Принц также приходит к критике тезиса о противоречии между якобы «архаичными целями» и «современными средствами» в политике национал-социализма (ibid., S. 325, 336).

1000

Domarus, S. 300, Rede vom 13. 9. 1933.

1001

Ibid., S. 376, Rede vom 17. 4. 1934.

1002

Rede zur Eröffnung des Winterhilfswerks 1934/35 am 9. 10. 1934, в: «Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1933–1936», S. 6 f.

1003

Rede zur Eröffnung des dritten Winterhilfswerks 1935/36, произнесена 8. 10. 1935 in: «Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1933–1936», S. 14 f.

1004

IB, 5. Jg., Folge 6 vom 8. 2. 1930, S. 85.

1005

Brief an Reichenau vom 2. 12. 1932, Domarus, S. 162.

1006

Domarus, S. 261, Rede vom 1. 5. 1933.

1007

Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 15.

1008

Wagener, S. 135 (высказывание Гитлера примерно в сент. 1930 г.).

1009

Ср. с. 131 наст. работы.

1010

VB Nr. 185 vom 4. 7. 1933, Rede vom 2. 7. 1933, Выделено в VB.

1011

Domarus, S. 288, Rede vom 9. 7. 1933, аналогично: Proklamation zur Eröffnung des Reichsparteitags am 1. 9. 1933, Broschüre, S. 15; VB Nr. 135 vom 11. 11. 1933, Rede vom 10. 11. 1933.

1012

VB Nr. 127 3. 5. 1934, Ansprache anlässlich eines Besuchs von Arbeitervertretern in der Reichskanzlei am 1. 5. 1933.

1013

VB Nr. 249 vom 6. 9. 1934, Rede vom 5. 9. 1934.

1014

Proklamation bei der Eröffnung des Reichsparteitages am 11.9.1935, Broschüre, S. 25 f.

1015

Ibid., Schlussrede vom 16. 9. 1935, S. 80 f. Выделено в оригинале.

1016

Rede auf der vierten Jahrestagung der DAF, Reichsparteitag, 12. 9. 1936, Broschüre, S. 54 (частично выделено в оригинале).

1017

Ibid., Schlussrede vom 14. 9. 1936, S. 78. Выделено в оригинале.

1018

Rede zum vierten Winterhilfswerk, 6. 10. 1936, in: «Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1933–1936», S. 28.

1019

Reichstagsrede, 30. 1. 1937, Broschüre, S. 25.

1020

Kotze/Krausnick, S. 85, Rede vom 24. 2. 1937.

1021

VB Nr. 123 vom 3. 5. 1937, Rede vom 1. 5. 1937.

1022

Rede vor der DAF auf dem Reichsparteitag am 11.9.1937, Broschüre, S. 68 ff.

1023

Rede zur Eröffnung des Winterhilfswerks 1937/38, 5. 10. 1937, in: Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1937 und 1938, S. 4 ff. Выделено в оригинале.

1024

Domarus, S. 855, Rede vom 1. 5. 1938.

1025

Rede auf dem Reichsparteitag am 9. 9. 1938, Broschüre, S. 52.

1026

Domarus, S. 1581, Rede vom 4. 9. 1940. Выделено нами.

1027

Bouhler, I/II, S. 338, Rede vom 10. 12. 1940.

1028

Picker, S. 378, Eintragung: 23. 6. 1942.

1029

Mason, Sozialpolitik, S. 24.

1030

Ср.: Ibid., S. 25.

1031

Aufzeichnung des Generalquartiermeisters des Heeres, General der Artillerie Eduard Wagner, цит. по: Mason, Sozialpolitik, S. 25.

1032

Rede vom 26. 5. 1944, in: MGM 2/76, S. 160.

1033

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 168, Rede vom 1.8.1920.

1034

Preiß, S. 83, Rede vom 21. 8. 1927.

1035

Domarus, S. 1367, Rede vom 10. 10. 1939. 4 сентября 1940 г. Геббельс назвал войну «великим уравнителем». 17 ноября 1942 г. Он заявил: «Эта война есть продолжение нашей революции. Эта война носит социальный характер. Именно она должна дать нам возможность завершить то, что мы понимаем под социализмом». Революция, сказал Геббельс 9 июля 1943 г., «устранила в великом процессе переплавки различия между классами и образовательными уровнями нашего народа. Чем дольше длится война, тем больше она уравнивает всех нас» (Goebbels, Reden, II, S. 48, 156, 251. Выделено в оригинале).

1036

Domarus, S. 1922, Rede vom 30. 9. 1942.

1037

Ibid., S. 1941, Rede vom 8. 11. 1942.

1038

Лохнер пишет в вышедшем в 1955 г. исследовании: «Гитлер никогда не занимался серьезно экономическими вопросами» (Lochner, S. 31). Аналогично: Kroll, S. 424; Fischer, S. 31 f.; Ludwig, S. 75. Блейх (1971) также пишет, что «Адольф Гитлер, ведущий человек в партии, обращал мало внимания на проблемы экономики и экономической политики» (Blaich, S. 7). Милворд (1975) полагает, «что „фюрер“ вкупе со своими задававшими тон людьми режима весьма мало понимал и ценил экономическую политику и в действительности склонялся к тому, чтобы не признавать ее условия и сомневаться в целесообразности предлагаемых ею решений» (Milword, S. 456). «Парадоксально», поэтому, по словам Милворда, «что Гитлер, почти ничего не понимавший в экономике, принял решение в пользу стратегии [т. е. стратегии блицкрига. — Р. Ц.], оказавшейся экономически столь успешной» (Milword, S. 462). Тёрнер полагает, что Гитлер «так и не обрел даже базового понимания экономической теории», его отношение к экономическим вопросам носило отпечаток «незнания» (Turner, Großunternehmer, S. 92).

1039

Ср. об этой экономической программе: Kroll, S. 426 ff.; Barkai, Wirtschaftssystem, S. 37 ff.

1040

Письмо Шахта Гитлеру, 29. 8. 1932 г., цит. по: Barkai, Wirtschaftssystem, S. 41.

1041

Ministerbesprechung vom 8. 2. 1933, Akten d. RK, S. 55.

1042

Ср. с. 259 наст. работы.

1043

Guillebaud, Claude William: The Economic Recovery of Germany from 1933 to the Incorporation of Austria in March 1938, London 1939, S. 101; цит. по: Grotkopp, S. 314.

1044

Так аргументирует, например, Erbe, S. 23 f.

1045

Grotkopp, S. 287.

1046

Ср., однако, отличающуюся точку зрения: Erbe, S. 167.

1047

Barkai, Wirtschaftssystem, S. 9. Аналогично также: Schoenbaum, S. 150; Haffner, S. 30–34.

1048

Von J. D. Heyl.

1049

Ср.: Turner, Hitlers Einstellung; Barkai, Wirtschaftsauffassung; Barkai, Sozialdarwinismus; Krüger; Herbst (особенно S. 84–92); Teichert, S. 206–218.

1050

Krüger, S. 263.

1051

Ibid., S. 282. Ср. также: Turner, Hitlers Einstellung, S. 89 f.; Barkai, Sozialdarwinismus, S. 416; Herbst, S. 25 f.; Teichert, S. 206 f.

1052

Важные подходы есть, однако, в материалах Barkai, Krüger, Herbst и Teichert.

1053

Wagener, S. 112 f.

1054

Reichstagsrede vom 30. 1. 1937, Broschüre, S. 20.

1055

Kotze/Krausnick, S. 185 f., Rede vom 20. 5. 1937.

1056

Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 34 f.

1057

Gespräch mit Cudahy am 23. 5. 1941, Hillgruber, Staatsmänner, Bd. I, S. 556.

1058

Monologe, S. 88 f., Eintragung: 15. 10. 1941. Последнее замечание относится к диссертации бывшего имперского министра иностранных дел Густава Штреземана «Развитие производства бутылочного пива в Берлине», которую он защитил в 1900 г.

1059

Шахт, здесь цитируется по: Bullock, Hitler, S. 363. Гёрлиц и Квинт подтверждают в своей биографии Гитлера его «иногда достойную восхищения, иногда фатальную склонность и способность в эпоху специализации и дробления наук на узкие области приводить все проблемы к очень простому знаменателю…» (Görlitz/ Quint, S. 482).

1060

Domarus, S. 580, Interview am 21. 2. 1936. В речи о национал-социалистической экономической политике перед строителями в Берхтесгадене 20 мая 1937 г. Гитлер сказал: «И для меня большое счастье опять получить возможность время от времени возвращаться туда, откуда я пришел, в народ. И для меня это прекрасно — выступать перед большой массой, перед простыми людьми, потому что это заставляет очень просто говорить о проблемах, которые сами по себе может и сложны, и потому, что из-за этого сам вынужден думать просто, и это простое мышление — основа для всего истинного познания» (Kotze/Krausnick, S. 184).

1061

Monologe, S. 139, Eintragung: 12. 11. 1941.

1062

Ibid., S. 256, Eintragung: 2. 2. 1942.

1063

Rede vom 30. 5. 1942, напечатана в приложении к: Picker, S. 499.

1064

Otto von Zwiedineck-Südenhorst, 1871–1957, с 1921 г. профессор политэкономии в Мюнхенском университете.

1065

Monologe, S. 411 f., Eintragung: 19. 5. 1944.

1066

Ср. в этой связи работы Kroll и Grotkopp.

1067

Баркай указывает на то, что теории и предложения Федера «вовсе не были „странными“», как чаще всего считается. Он разделяет выраженное еще раньше Густавом Штольпером мнение, что Шахт «вряд ли (делал) что-то иное, кроме того, что адаптировал идеи Федера к ортодоксальным идеям существующей денежной системы» (Stolper, цит. по: Barkai, Wirtschaftsauffassung, S. 6. Ср. также: Barkai, Wirtschaftssystem, S. 28 f.).

1068

Ср.: MK, S. 228 ff., ср. с. 302–303 наст. работы.

1069

Pollock, Staatskapitalismus, S. 88; Idem., Neue Ordnung, S. 124.

1070

Ср.: Mason, Primat der Politik.

1071

См.: Barkai, Sozialdarwinismus, S. 407 f.; Herbst, S. 78 f.

1072

Turner, Hitlers Einstellung, S. 90. Barkai справедливо отверг эту интерпретацию и критически заметил, что «„презрение“… слегка вводит в заблуждение», поскольку Гитлер «вполне осознавал значение экономики» и ее отнюдь не недооценивал (Barkai, Sozialdarwinismus, S. 407).

1073

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 836, Rede vom 26. 2. 1923.

1074

Ibid., S. 913, Rede vom 24. 4. 1923.

1075

Ibid., S. 992, Aufruf vom 2. 9. 1923.

1076

Ibid., S. 1020, Rede vom 30. 9. 1923.

1077

Ibid., S. 1218, Aufsatz, April 1924 г.

1078

MK, S. 164 f., 166 f., 255 ff., 362, 427.

1079

Rede vom 16. 12. 1925, VB-Sonderdruck: «Die soziale Sendung des Nationalsozialismus», BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

1080

Jochmann, Im Kampf, S. 87 f., Rede vom 28. 2. 1926.

1081

BA/NS 26/54, Bl. 150, Rede vom 26. 3. 1927 (ср. также: ibid., Bl. 160).

1082

VB-Sondernr. 87 a vom 15./16. 4. 1927, Rede vom 13. 4. 1927, BayHStA, Presse-auschnittsammlung 1172. Ср. также: Hitlers geheime Broschüre für Industrielle (August 1927), in: Turner, Faschismus und Kapitalismus, hier: S. 56.

1083

VB Nr. 91 vom 19. 4. 1928, Rede vom 17. 4. 1928.

1084

ZB, S. 61, аналогично: ibid., S. 124.

1085

То есть в Бюргербройкеллере в Мюнхене 9. 11. 1923 г., когда Гитлер предпринял свою попытку путча.

1086

BA/NS 26/55, Bl. 138, Rede vom 9. 11. 1928.

1087

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 16, Rede vom 30. 11. 1928.

1088

BA/NS 26/55, Bl. 162 f., Rede vom 7. 12. 1928.

1089

BA/NL Streicher Nr. 125, Rede vom 8. 12. 1928, Bl. 8.

1090

BA/NS 26/56, Rede vom 6. 3. 1929, Bl. 18, 25 f.

1091

VB Nr. 281, Rede vom 29. 11. 1929.

1092

IB, 5. Jg., Folge 17 vom 26. 4. 1930, S. 261.

1093

Domarus, S. 227, Rede vom 21. 3. 1933.

1094

Ebda., S. 233, Rede vom 23. 3. 1933.

1095

Reichstagsrede vom 30. 1. 1934, Broschüre, S. 22, 30.

1096

VB Nr. 127 vom 3. 5. 1934, Rede vom 1. 5. 1934.

1097

Rede auf dem Reichsparteitag am 11. 9. 1935, Broschüre, S. 40 f.

1098

Denkschrift, August 1936, VjHfZg (1955), S. 208.

1099

Ср. об этом главу IV.5 наст. работы.

1100

Rede auf dem Reichsparteitag am 9. 9. 1936, Broschüre, S. 16, 26, 37.

1101

Kotze/Krausnick, S. 136 f., Rede vom 29. 4. 1937.

1102

VB Nr. 90 vom 31. 3. 1938, Rede vom 30. 3. 1938.

1103

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 46 vom 18. 10. 1941.

1104

Monologe, S. 118, Eintragung: 1. 11. 1941.

1105

Goebbels-Tagebuch, 5. 4. 1940, SF, Bd. 4, S. 98.

1106

Bouhler I/II, S. 324, Rede vom 14. 11. 1940.

1107

Цит. по: Kissenkoetter, S. 61.

1108

Bouhler I/II, S. 345, Rede vom 10. 12. 1940.

1109

Monologe, S. 118 f., Eintragung: 1. 11. 1941. Стенли Болдуин (1867–1947) был выходцем из сфер британской тяжелой промышленности и в 1935–1937 гг. британским премьер-министром. Невил Чемберлен (1869–1940) был фабрикантом и премьер-министром с 1937 по 1940 г. Мнение, что эти люди были заинтересованы в войне с Германией по экономическим причинам и что вообще война со стороны Англии имела чисто капиталистические причины, относилось к утверждениям, которые Гитлер постоянно повторял, и играло решающую роль в пропаганде. Ср., напр.: Domarus, S. 1359 (19. 9. 1939); ibid., S. 1441 (1. 1. 1940); ibid., S. 1525 (15. 6. 1940); ibid., S. 1541 ff. (19. 7. 1940); ibid., S. 1577, 1580 (4. 9. 1940); Bouhler I/II, S. 314 (8. 11. 1940); ibid., S. 346–352 (10. 12. 1940); ibid., S. 368–376 (1. 1. 1941); ibid., S. 398, 401 (30. 1. 1941); Bouhler III, S. 22, 24 (4. 5. 1941); Monologe, S. 93 (15. 10. 1941); ibid., S. 119 (1. 11. 1941); Domarus, S. 1772 (8. 11. 1941); Bouhler III, S. 159, 161 (31. 12. 1941); Picker, S. 401 (1. 7. 1942); Monologe, S. 379 (31. 8. 1942); Domarus, S. 1906 (1. 9. 1942); ibid., S. 1943 (8. 11. 1942); Hillgruber, Staatsmänner II, S. 277 (29. 4. 1943); Domarus, S. 2056 (8. 11. 1943); Hillgruber, Staatsmänner II, S. 422 (22. 4. 1944); Domarus, S. 2237 (29. 4. 1945).

1110

Picker, S. 139, Eintragung: 24. 3. 1942.

1111

Ibid., S. 171, Eintragung: 31. 3. 1942.

1112

Ibid., S. 212, Eintragung: 10. 4. 1942.

1113

Ibid., S. 467, Eintragung: 26. 7. 1942.

1114

Mommsen, Nationalsozialismus, S. 702.

1115

Irving, Hitler’s War, P. xi: «Вывод, к которому я пришел по завершении исследования, поразил даже меня самого: если Адольф Гитлер был сильным и неумолимым полководцем, то в годы войны он стал вялым и нерешительным политическим лидером, допустившим загнивание государственных дел. На самом деле он был, пожалуй, самым слабым лидером, которого Германия знала в этом столетии». P. xv: «Мой главный вывод, однако, состоит в том, что Гитлер не был всемогущим фюрером и что его власть над непосредственными подчиненными ослабевала по мере развития войны».

1116

Следует указать здесь на справедливые, с нашей точки зрения, возражения, сформулированные прежде всго К. Хильдебрандом. Ср., напр.: K. Hildebrand, NS ohne Hitler?; Idem., Monokratie oder Polykratie?; Idem., Hitlerismus.

1117

Picker, S. 467–470, Eintragung: 26. 7. 1942.

1118

Verfügungen der Parteikanzlei, Bd. 1, S. 20 f., Rundschreiben 124/42. Ср. также: циркуляр от 30. 9. 1942 г., R/152/42, ibid., S. 21 f., который запрещал «принятие знаков внимания вождями движения», а также предостерегал в этой связи от принятия приглашений на охоту и т. п.

1119

Verfügungen der Parteikanzlei, Bd. 4, S. 14 ff., здесь S. 16.

1120

Цит. по: Herbst, S. 270.

1121

Ohlendorf an Himmler, 16. 10. 1942, цит. по: Herbst, S. 270.

1122

Hüttenberger, S. 200.

1123

Turner, Hitlers Einstellung, S. 95.

1124

Barkai, Sozialdarwinismus, S. 408–412.

1125

Wagener, S. 321 (сент. 1931 г.).

1126

Ibid., S. 479 (весна 1932 г.).

1127

Ibid., S. 116 (начало лета 1930 г.). Ср. также следующие места, где Вагенер приводит аналогичные высказывания Гитлера: Wagener, S. 183 (осень 1930 г.); S. 206 (осень 1930?); S. 298 f. (1931); S. 335 (1931); S. 415 (янв. 1932 г.).

1128

Ibid., S. 208 f. (осень 1930 г.).

1129

Ibid., S. 443 (точная датировка разговора отсутствует).

1130

Ibid., S. 215 (Sept. 1930).

1131

Ibid., S. 204 (осень 1930 г.).

1132

Ibid., S. 292 f. (1931).

1133

Ibid., S. 268 (начало 1931 г.).

1134

Ibid., S. 291 (1931).

1135

Ibid., S. 353 (июнь 1930 г.).

1136

Ibid., S. 106 (начало лета 1930 г.).

1137

BA/NL Streicher Nr. 126, Rede vom 13. 11. 1930, Bl. 16.

1138

VB Nr. 138 vom 18. 5. 1934, Rede vom 16. 5. 1934.

1139

Reichstagsrede vom 21. 5. 1935, VB Nr. 142 vom 22. 5. 1935.

1140

VB vom 7. 10. 1935, Rede vom 6. 10. 1935.

1141

Denkschrift zum Vierjahresplan, in: VjHfZg (1955), S. 209.

1142

Rede auf dem Reichsparteitag am 9.9.1936, Broschüre, S. 37.

1143

Eröffnungsproklamation auf dem Reichsparteitag am 9. 9. 1936, Broschüre, S. 17, 20 f.

1144

Reichstagsrede vom 30. 1. 1937, Broschüre, S. 21 ff.

1145

VB Nr. 52 vom 21. 2. 1937, Rede vom 20. 2. 1937.

1146

Ludwig, S. 163.

1147

Proklamation zur Eröffnung des Reichsparteitages, 7. 9. 1937, Broschüre, S. 20 ff.

1148

Frank, S. 367 (Mai 1938).

1149

VB Nr. 122 от 2. 5. 1938, Rede vom 1. 5. 1938.

1150

Индекс оптовых цен вырос с 1933 по 1938 г. в Германии на 16 %, в Великобритании — на 30 %, в США — на 34 % (Hardach, S. 77, Anm. 18).

1151

Hardach, S. 77.

1152

Хардах выступает здесь, очевидно, против тезиса Фишера, который в вышедшем в 1968 г. исследовании «Германская экономическая политика в 1918–1945 гг.» писал: «К парадоксам национал-социалистического времени относится и то, что государственное руководство не имело никакой концепции регулирования для предельно напряженной им экономики, а, напротив, в течение двенадцати лет бессистемно и бесмыссленно экспериментировало, пробуя то одно то другое, так что жертвы никак не могли успокоиться» (Fischer, S. 77). Ввиду результатов исследований Хербста и Баркая эта точка зрения в такой форме лишается всяких оснований.

1153

Hardach, S. 80 f.

1154

Gespräch mit dem italienischen Justizminister Grandi am 25. 11. 1940, Hillgruber, Staatsmänner I, S. 373.

1155

Monologe, S. 50, Eintragung: 27./28. 7. 1941.

1156

Monologe, S. 56, 8.—11. 8. 1941. Выделено нами.

1157

Picker, S. 419, Eintragung: 5. 7. 1942. Выделено нами.

1158

Goebbels-Tagebuch, 14. 11. 1939, SF, Bd. 3, S. 641.

1159

Picker, S. 452, Eintragung: 22. 7. 1942.

1160

Scheidt, Nachkriegsaufzeichnungen, IfZ München, S. 24, 310 ff., 666 f.

1161

Gespräch mit Mussolini am 22. 4. 1944, Hillgruber, Staatsmänner, Bd. II, S. 422 f. 1162

1162

Dietrich, S. 188.

1163

Speer, S. 369. Опасение предпринимателей в связи с расширением системы плановой экономики, о котором сообщает Шпеер, еще усиливалось из-за различных заявлений партии. Хербст пишет, например, что «Народный наблюдатель», центральный орган НСДАП похоже, «временами был не слишком далек от идеи планирования экономики» (Herbst, S. 329). Хербст цитирует статью в номере от 19 августа 1944 г.: «Какой смысл сегодня, когда мы стремимся к новым формам экономики, сидеть, как Ифигения на брегах Тавриды и предаваться воспоминаниям о прошлом? Формы экономики — это не более чем функции масштабов производства, и, так как мы стремимся к новым масштабам проиводства, мы должны мириться и с новыми формами экономики» (Herbst, S. 330). Хербст формулирует сомнения, возникавшие у многих предпринимателей перед лицом растущего расширения государственного дирижизма во время войны: «…разве не властными средствами государства были закрыты многие предприятия, что могло стать исходной точкой экспроприации? И могла ли частная собственность считаться обеспеченной лишь потому, что не состоялась национализация? Не является ли экономика под управлением государства скорее предвестником формы государственной экономики, которая могла бы избежать социализации, в которой она больше не нуждалась?» (Herbst, S. 328). Принудительная остановка работы предприятий в рамках «тотальной войны» также подпитывала эти опасения, особенно среди мелких предпринимателей. Хотя с одной стороны делались заверения, что после окончания войны предприятия снова могут быть открыты, подозрение, что на самом деле «война должна быть использована как мотор общественных перемен», получало все новую пищу (Herbst, S. 224). Так, 14 февраля 1943 г. в еженедельнике «Das Reich» появилась статья под провоцирующем заголовком «Магазины под лупой». Помимо прочего там констатировалось, что «не все владельцы закрытых магазинов смогут после войны рассчитывать на открытие своих предприятий» (цит. по: Herbst, S. 224).

1164

Датировка началом июля 1944 г. у Kotze/Krausnick (S. 335 f.) и Domarus (S. 2112) неверна. Ср. об этом: Herbst, S. 333, Anm. 324.

1165

Speer, S. 369.

1166

Kotze/Krausnick, S. 337 f., Rede vom 26. 6. 1944.

1167

Ibid., S. 341–343.

1168

Speer, S. 369 f., выделено нами.

1169

Kotze/Krausnick, S. 336, Rede vom 26. 6. 1944.

1170

Ibid., S. 348, Rede vom 26. 6. 1944.

1171

Speer, S. 371. Хербст неверно интерпретирует речь Гитлера перед представителями военной промышленности 26 июня 1944 г. Он видит в рассуждениях Гитлера «ясно выраженный отказ от плановой экономики» и полагает, что тот так же, как Олендорф (ИМЭ) и Шпеер, придерживался точки зрения, согласно которой «германский экономический порядок послевоенного времени должен был базироваться на частной собственности и частной предпринимательской инициативе» (Herbst, S. 337). Шпеер, напротив, справедливо указывал на то, что признание себя сторонником свободной экономики у Гитлера получилось «неясным», а речь не выполнила настоящую задачу — развеять страхи предпринимателей по поводу расширения системы плановой экономики после войны. Хербст возражает и говорит: «Гитлер скорее ясно объявил себя сторонником собственности как основы будущего экономического порядка и объявил, что в случае германской победы „частная инициатива в германской экономике будет переживать свою величайшую эпоху“» (Herbst, S. 335). Поскольку Хербст не учитывает, что единственной функцией речи было развеять опасения предпринимателей, он находит «странным», что Гитлер, несмотря на просьбьу Шпеера, отказался обнародовать речь: «Останется неясным, что заставило спрятать ее в сейф — качество языка речи или ее содержание» (Herbst, S. 335). По нашему мнению, однако, в этом так же мало «неясного» и «странного», как и в том факте, что Гитлер часто оговаривался и не мог сконцентрироваться. Против своего обыкновения сам он писал не всю речь и в главном придерживался заметок Шпеера. Вообще же Хербст в принципе противоречит сам себе, когда, с одной стороны, утверждает, что Гитлер выступал за сокращение государственного интервенционизма после войны (Herbst, S. 128 f.) и вполне серьезно объявлял себя сторонником свободной экономики в послевоенный период, а с другой стороны, пишет, что национал-социалистическое правительство «вряд ли смогло бы стать на путь к свободной экономике, даже если бы попыталось, что вряд ли можно предположить наверняка» (Herbst, S. 433; ср. также: S. 459). Правда, в ИМЭ действительно существовало стремление, сократить государственный дирижизм после войны, но критика Олендорфа, занимавшего с декабря 1943 г. определяющее положение в ИМЭ, демонстрирует, что его идеология среднего предпринимательства не имела ничего общего с гитлеровским пониманием национал-социализма. Он, например, жаловался, что человек во всех жизненно важных высказываниях «отождествляется» с солдатом, он критиковал унификацию жизни, ориентацию экономики на удовлетворение потребностей, нормированное и серийное производство, а также принципиально то, что человек в системе плановой экономики «подчинен экономике» (ср.: Herbst, S. 286 f.).

1172

Domarus, S. 2196, Rede vom 30. 1. 1945.

1173

Testament, S. 106, продиктовано 24. 2. 1945 г.

1174

Barkai, Wirtschaftssystem, S. 10 f.

1175

Ibid., S. 56.

1176

Ibid., S. 139. Ср. также: Kroll, S. 477–496.

1177

Ibid., S. 155 f.

1178

Petzina, S. 159–163.

1179

Формы управления экономикой подробно описаны в: Kroll, S. 539–561; Petzina, S. 153–177; Blaich, S. 10–18.

1180

Ср.: Petzina, S. 10; Barkai, Wirtschaftssystem, S. 171 f.

1181

Barkai, Wirtschaftssystem, S. 177.

1182

Ibid., S. 59–86.

1183

Ср.: Sombart, Zukunft, S. 18 f.

1184

Ср. таблицу в: Barkai, Wirtschaftssystem, S. 179.

1185

Broszat, Staat, S. 378.

1186

Ср.: Turner, Hitlers Einstellung, S. 95 f., 103 f.

1187

Поллок рассматривает здесь взгляды Франца Неймана и А. Р. Л. Гурланда. Ср. их материалы в: Horkheimer/Pollock u. a., Wirtschaft, Recht und Staat im Nationalsozialismus.

1188

Pollock, Neue Ordnung, S. 113.

1189

Ср.: Turner, Hitlers Einstellung, S. 103 f.

1190

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 177, Rede vom 7. 8. 1920.

1191

Ibid., S. 206 ff., Rede vom 25. 8. 1920.

1192

Ibid., 213, Rede vom 25. 8. 1920 (ср. также S. 217).

1193

Ibid., S. 252, Rede vom 26. 10. 1920.

1194

Ibid., S. 520, Rundschreiben vom 19. 11. 1921 г.

1195

Ibid., S. 521 ff., Mitteilungsblatt vom 19. 11. 1921.

1196

Ibid., S. 941, Rede vom 1. 7. 1923.

1197

Ibid., S. 945, Rede vom 6. 7. 1923.

1198

Ibid., S. 915, Rede vom 27. 4. 1923.

1199

Ibid., S. 660, Rede vom 28. 7. 1922. Аналогично: Ibid., S. 719, Rede vom 2. 11. 1922; ibid., S. 799, Aufsatz: 25. 1. 1923; ibid., S. 1219, Aufsatz: April 1924.

1200

Ibid., S. 992, Aufruf: 2. 9. 1923.

1201

Goebbels-Tagebuch (1925/26), S. 72, Eintragung: 13. 4. 1926. Тёрнер полагает возможным, что Гитлер сознательно преувеличивал свою позицию, чтобы привязать к себе Геббельса, чьи левые наклонности были ему, вероятно, известны. Также можно себе представить, что Геббельс под влиянием собственных представлений о желаемом, приписывал Гитлеру более далеко идущие взгляды, чем это было оправдано. Это, разумеется, не исключено, но даже Тёрнер признает: «Бросается в глаза несоответствие между явным старанием Гитлера не затрагивать на публике конкретные социально-экономически вопросы и его явной готовностью по меньшей мере обсуждать радикальные изменения в узком кругу» (Turner, Hitlers Einstellung, S. 112 f.).

1202

Goebbels-Tagebuch (1925/26), S. 92, Eintragung: 23.7.1926.

1203

Ср., напр.: BA/NS 26/55, Bl. 26, Rede vom 18. 9. 1928; Rede vom 10.10.1928, VB-Sonderdruck, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172; BA/NS 26/55, Bl. 68, Rede vom 18. 10. 1928; IB vom 22. 12. 1928.

1204

Wagener, S. 107 (начало лета 1930 г.).

1205

Straßer, S. 65, 67, разговор: 22. 5. 1930.

1206

Шуман интерпретирует соответствующий параграф закона следующим образом: «Предприниматель получал широкие полномочия внутри своего предприятия, чтобы отдельное предприятие через бетрибсфюрера опять-таки легче было использовать для реализации национал-социалистических экономических целей» (Schumann, S. 122).

1207

Blaich, S. 18, прим. 1171 с отсылкой к источнику.

1208

Turner, Großunternehmer, S. 86 f.

1209

Ibid., 87 f., 157 f., 164 f. u. a. m.

1210

Ibid., S. 87.

1211

Ibid., S. 122.

1212

Ibid., S. 142 f.

1213

О влиянии речи ср. критический анализ: Turner, Faschismus und Kapitalismus, S. 96 ff. а также: Idem., Die Großunternehmer, S. 264 ff.

1214

Domarus, S. 72 f., Rede vom 26. 1. 1932. Нольте, который в своей «Европейской гражданской войне» очень односторонне подчеркивает значение антикоммунизма в мировоззрении Гитлера, цитирует это выступление однозначно как доказательство того, что «идеология Гитлера в первую очередь определялась антагонизмом в отношении Советского Союза и коммунизма» (Nolte, Bürgerkrieg, S. 217). Подобно марксистским авторам, которые всегда расценивали эту речь как доказательство прокапиталистической позиции Гитлера, Нольте вырывает выступление Гитлера из контекста, не замечая, что ему было важно не обнародовать свое мировоззрение перед промышленниками, а уменьшить их сомнения, вытекавшие из антикапиталистической пропаганды НСДАП.

1215

Domarus, S. 231–237, Rede vom 23. 3. 1933.

1216

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 3. 9. 1933, Broschüre, S. 35: «Ибо нелогично заявлять, что частная собственность морально оправдана, потому что работоспособность людей неодинакова из-за разницы в наклонностях, и, следовательно, результаты их труда в отдельных случаях так отличаются, что при администрировании приходится учитывать способность к труду, и, наоборот, в важнейшей сфере общего управления жизнью, в сфере политики, утверждать равную способность для всех».

1217

Rede zur Eröffnung des Winterhilfswerks 1934/35 am 9. 10. 1934, in: Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1933–1936, S. 7 f.

1218

Bouhler I/II, S. 324, Rede vom 14. 11. 1940. Ср. о лежащих в основе фактах: Barkai, Wirtschaftssystem, S. 157 ff.

1219

Ibid., S. 345, Rede vom 10. 12. 1940.

1220

Monologe, S. 385, Eintragung: 3. 9. 1942.

1221

Kotze/Krausnick, S. 339, Rede vom 26. 6. 1944. Выделено нами.

1222

VB Nr. 343 vom 9. 12. 1935, Rede vom 8. 12. 1935. Выделено нами.

1223

Denkschrift zum Vierjahresplan, August 1936, VjHfZg (1955), S. 209.

1224

Lochner, S. 211 f.

1225

Goebbels-Tagebücher, SF, Bd. 3, S. 80.

1226

Ibid., S. 81.

1227

Ibid., S. 257.

1228

Kotze/Krausnick, S. 199 f., Rede vom 20. 5. 1937.

1229

Petzina, S. 102 f.

1230

Цит. по: Ibid., S. 104.

1231

Ibid., S. 104 f.

1232

Kotze/Krausnick, S. 201, Rede vom 20. 5. 1937.

1233

Ibid., S. 201 ff.; Speer, S. 218.

1234

Цит. по: Kluke, S. 348.

1235

Ibid., S. 352. Ср. также биографию: Herbert A. Quint (d. i. v. Frankenberg): Porsche, der Weg eines Zeitalters, Stuttgart 1951, S. 190 ff.

1236

VB Nr. 49 vom 18. 2. 1939, Rede vom 17. 2. 1939.

1237

Quint, Porsche, S. 191.

1238

Goebbels-Tagebuch 42/43 (Lochner), S. 86, 14. 2. 1942.

1239

Picker, S. 136, Eintragung, 24. 3. 1942. Выделено нами.

1240

Bucharin, Subjektive Wertlehre, S. 23 f. Выделено в оригинале.

1241

Picker, S. 138 f., Eintragung: 24. 3. 1942.

1242

Ibid., S. 141, Eintragung: 25. 3. 1942 (завизировано Борманом).

1243

Ibid., S. 461 ff., Eintragung: 26. 7. 1942.

1244

Ср.: Ludwig, S. 181.

1245

На противоречие в обоих высказываниях указывает и Людвиг: Ludwig, S. 182.

1246

Пометка Гиммлера от 21.10.1942 г., цит. по: Georg, S. 146.

1247

Bericht des Stabes W über die Organisation und Aufgaben der Amtsgruppe W, Juli 1944, цит. по: Georg, S. 145.

1248

Georg, S. 146.

1249

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 193, Rede vom 13. 8. 1920.

1250

Ibid., S. 193 ff., Rede vom 13. 8. 1920.

1251

Смешение понятий у Гитлера обнаруживается, например, в речи 19 ноября 1920 г., в которой он отождествляет «работодателя» с «работником умственного труда», а «наемного работника» с «работником ручного труда» (Sämtliche Aufzeichnungen, S. 259). Аналогично: ibid., S. 912, Rede vom 24. 4. 1923.

1252

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 220, Rede vom 31. 8. 1920.

1253

Ibid., S. 689, Rede vom 10. 9. 1922. Аналогично: ibid., S. 328, Rede vom 28. 2. 1921; ibid., S. 405, Aufsatz: 22. 5. 1921.

1254

Ibid., S. 741 f., Stichworte zu einer Rede vom 22. 11. 1922 г.

1255

Picker, S. 136, Eintragung: 24. 3. 1942.

1256

MK, S. 228–234.

1257

Также и интерпретация этого места в «Майн кампф» в: Fischer, S. 53 f.

1258

Brief an einen Unbekannten, 29.11. 1921, Sämtliche Aufzeichnungen, S. 526.

1259

Гитлер утверждает это в «Майн кампф», с. 234. Он, правда, повторяет свое утверждение, что читал главный труд Маркса, еще раз в речи 26 мая 1944 г.; там он даже говорит, что проштудировал его неоднократно, причем он, однако, осознал «всю его слабость» (ср. речь в: MGM 2/76, S. 146). Не желая недооценивать интеллектуальные способности Гитлера, мы все же вынуждены в этом усомниться.

1260

Wagener, S. 257.

1261

Ziegler, S. 15.

1262

Turner, Faschismus und Anti-Modernismus, S. 164.

1263

Turner, Hitlers Einstellung, S. 93. Эта точка зрения Тёрнера в значительной мере принята исследователями и даже легла в основу различных сравнений немецкого национал-социализма с другими «фашизмами». Так, Бернд Мартин в статье, в которой он сравнивает итальянскую, немецкую и японскую системы, пишет, что специфической особенностью национал-социализма была «цель Гитлера по реаграризации всего общества на основе завоеванного жизненного пространства» (Martin, S. 61, см. также: S. 62). Снова и снова допускается предположение о некоем «фундаментальном противоречии», которое якобы заключалось в «возможности осуществить досовременную утопию мирового расово-аграрного господства только с помощью современных крупных технологий и организационных форм крупного промышленного производства» (Dülffer, S. 193). Впервые этот тезис поставлен под сомнение в исследовании Л. Хербста (в чем состоит его заслуга): Herbst, S. 86, Anm. 252; S. 88. Однако свой тезис о том, что завоевание жизненного пространства не шло на службу реаграризации, Хербст не смог подтвердить источниками, но он считает, что, исходя из цели Гитлера — сформировать общество и экономику такими, чтобы они всегда были готовы к войне, — просто «невероятно», что он преследовал намерение реаграризировать рейх. Аргумент о том, что заявленное Тёрнером намерение провести реаграризацию было «невероятным с точки зрения мыслительных замыслов Гитлера» (Herbst, S. 88), конечно, недостаточно, чтобы опровергнуть этот тезис, поскольку все-таки было бы вполне возможно, что определенные цели и помыслы Гитлера противоречили друг другу, и он не придерживался своей собственной логики.

1264

Turner, Faschismus und Anti-Modernismus, S. 166.

1265

Turner, Hitlers Einstellung, S. 94. См. также: Turner, Großunternehmer, S. 96: «По своей фиксации на сельском хозяйстве его (Гитлера) представление об экономической автаркии оставалось ограниченным и архаичным. Безграничным и чрезвычайно ценным промышленным ресурсам, которые могли бы обеспечить реализацию его грандиозного завоевательного плана Германии, он в лучшем случае придавал второстепенное значение. В те годы, когда Гитлер стремился к господству в одной из самых промышленно развитых стран мира, сельское хозяйство занимало наивысший уровень приоритета в его планах на будущее».

1266

См., напр.: MK, S. 726–128; Rede vom 16. 12. 1925, VB-Sondernr., BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172; Hitlers geheime Broschüre für Industrielle (1927), in: Turner, Faschismus und Kapitalismus, здесь: S. 51–53; ZB, S. 53 ff.; BA/NS 26/55, Bl. 44, Rede: 18. 9. 1928; Rede vom 10. 10. 1928, VB-Sondernr., BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172; BA/NS 26/55, Bl. 65–67, Rede: 18.10. 1928; Preiß, S. 129–131. (30. 11. 1929); BA/ NS 26/57, Bl. 9—11, Rede: 31.8.1930; STA-Erlangen III.220. H. 1., Bl. 5–7, Rede: 3. 7. 1931; Kotze/Krausnick, S. 189–191 Rede: 20. 5. 1937; Picker, S. 495–497. (Anhang, Rede vom 30. 5. 1942). См. также описание этой теории Гитлера у Йекеля: Jäckel, Weltanschauung, S. 104–106.

1267

Характерным примером такого подхода Гитлера является статья, опубликованная 29 декабря 1928 г., в которой он проанализировал причины тогдашнего пограничного конфликта между Боливией и Парагваем: «Как и почти всегда, внешние причины здесь носят относительно незначительный характер. Речь идет о пограничных спорах, но их следует рассматривать только как свежее проявление гораздо глубже уходящего разногласия. Боливия отрезана от моря Парагваем. Это является причиной обесценивания чрезвычайно крупных месторождений полезных ископаемых, имеющихся в Боливии. При этом речь идет не только о минералах, но и о нефтяных месторождениях, причем в таких огромных масштабах, что становится понятным, когда в качестве заинтересованной стороны выступает прежде всего американский капитал» (IB, 3. Jg., Folge 32 vom 29. 12. 1928, S. 392). Обращаясь к Вагенеру, Гитлер заявил, что «в новейшее время… войны снова являются следствием борьбы экономических интересов» (Wagener, S. 203). Характерным для взглядов Гитлера на экономическую обусловленность войн является также его высказанное Вагенеру опасение, что в случае провала экономической политики Рузвельта Америка будет вынуждена перейти к «империалистической политике в мировых масштабах». «Процветание» тогда может быть обеспечено «только войной, войной, которая навсегда устранит экономическую конкуренцию Европы и возможно также Японии и которая обеспечит Америке основные мировые рынки будущего: Южную Америку и Китай, а возможно и Россию» (ibid., S. 296). Во время другой встречи Гитлер сказал Вагенеру, что «эта зависимость от экспорта — это „болезненная зависимость“, которая стала одной из основных причин войны» (ibid., S. 329). Кроме того, вступление Америки в Первую мировую войну Гитлер также связал исключительно с экономическими интересами США: См., напр.: Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 44; Domarus, S. 1170, Rede: 28. 4. 1939; ibid., S. 1801–1802, Rede: 11. 12. 1941.

1268

Monologe, S. 76, Eintragung: 10. 10. 1941.

1269

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 123, Rede: 17. 4. 1920.

1270

Ibid., S. 135, Rede: 26. 5. 1920.

1271

Ibid., S. 148, Rede: 17. 6. 1920.

1272

MK, S. 157, ср.: Ibid., S. 693.

1273

См.: Sämtliche Aufzeichnungen, S. 123 (17. 4. 1920); ibid., S. 135 (26. 5. 1920); ibid., S. 148 (17. 6. 1920); ibid., S. 230 (20. 9. 1920); ibid., S. 334–335 (6. 3. 1921); ibid., S. 676 (11. 8. 1922); ibid., S. 874 (10. 4. 1923); ibid., S. 889–890 (13. 4. 1923); MK, S. 156, 693; BA/ NS 26/54, Bl. 120, Rede: 6. 3. 1927; BA/NS 26/54, Bl. 149, Rede: 26. 3. 1927; BA/NSD 71/56, Bl. 14, Rede: 26. 6. 1927; BA/NS 26/54, Bl. 15, Rede: 6. 8. 1927; BA/NS 26/54, Bl. 184, Rede: 9. 11. 1927; VB Nr. 270, Rede: 23. 1. 1928; VB Nr. 91, Rede: 17. 4. 1928; VB-Sondernr., Rede: 10. 10. 1928, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172; BA/NS 26/55, Bl. 79, Rede: 18. 10. 1928; BA/NS 26/55, Bl. 108, Rede: 27. 10. 1928; BA/NS 26/55, Bl. 120 f., Rede: 9. 11. 1928; VB Nr. 272, Rede: 21. 11. 1928; BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 17, Rede: 30. 11. 1928; BA/NS 26/56, Bl. 32, Rede: 6. 3. 1929; Preiß, S. 135, Rede: 30. 11. 1929; BA/NS 26/57, Bl. 9—11, Rede: 31. 8. 1930; Wagener, S. 208 (Herbst 1930); Bouhler I/II, S. 380, Rede: 30. 1. 1941; Monologe, S. 45, Eintragung: 22./23. 7. 1941.

1274

Monologe, S. 45, Eintragung: 22./23. 7. 1941.

1275

Haller, S. 42.

1276

См.: Böhme, Призывы и речи немецких профессоров во время Первой мировой войны (Aufrufe und Reden deutscher Professoren im Ersten Weltkrieg), где тезис о торговой конкуренции между Англией и Германией был представлен, в частности, профессорами Ульрихом фон Виламовиц-Мёллендорфом [Ulrich von Wilamowitz-Moellendorff (S. 60)], Эрихом Марксом [Erich Marcks (S. 86–87)], Германом Онкеном [Hermann Oncken (S. 109)] и Рейнхардом Зеебергом [Reinhard Seeberg (S. 131)].

1277

Hanfstaengl, S. 52.

1278

Stegemann, S. 6—10.

1279

BA/NS 26/52, Bl. 1—16, Rede: 6. 8. 1927.

1280

Preiß, S. 77–78, Rede: 21. 8. 1927.

1281

В своем учебнике «Немецкая экономика в XIX в.», впервые опубликованном и широко распространенном в 1903 г., Зомбарт утверждает, что неверно предполагать, что «международные торговые отношения приобретают сравнительно растущее значение для современной национальной экономики. Верно обратное. Результатом развития последних десятилетий стало уменьшение доли внешней торговли в общем объеме экономической деятельности, по крайней мере для немецкой национальной экономики» (с. 428). Абсолютному увеличению экспорта, согласно тезису Зомбарта, соответствует относительное уменьшение его значения.

1282

Sombart, Die Zukunft des Kapitalismus. На с. 37 говорится: «С этим развитием связано упразднение третьего условия старой мировой экономики: своеобразного товарообмена между Западной Европой и остальными странами мира. Сохранить его нет возможности ввиду того, что уже упомянутая индустриализация аграрных народов продолжается. Способность этих народов получать промышленные товары уменьшится, промышленный экспорт Западной Европы сократится».

1283

Sombart, Die Wandlungen des Kapitalismus, S. 246–247. См. также опубликованную в 1932 г. статью профессора Э. Залина из Базеля: «Экономика начала XIX в., охваченная кризисом, смогла сбывать товары своего внутреннего избыточного производства в некапиталистических странах и, вплетая младокапиталистические или некапиталистические страны в ткань развитого капитализма, сумела еще больше увеличить свое производство, свой сбыт, свою ренту. <…> Сегодня вследствие большой войны не только сами бывшие аграрные страны индустриализированы, но и капитализм во всем мире сталкивается с антикапиталистическими идеями и движениями» (Salin, S. 4). Широко распространенный тезис о свертывании рынков и тенденции к коллапсу мировой экономики не остался без возражений. О критике см. опубликованную в журнале «Weltwirtschaftliches Archiv» в 1932 году статью М. Виктора «Так называемый закон уменьшения значения внешней торговли» (M. Victor: «Das sogenannte Gesetz der abnehmenden Außenhandelsbedeutung»).

1284

Информация Штрассера согласно интервью с А. Баркаем, см.: Barkai, Wirtschaftssystem, S. 57, Anmerkung.

1285

Fried, Autarkie, S. 12. См. также: Idem., Das Ende des Kapitalismus, S. 168 f. Обе книги Фрида являются обобщением статей на темы экономической политики, опубликованных после 1929 г. в журнале «Die Tat».

1286

Сравните высказывания Гитлера в его речи от 6 августа 1927 г. (цитируется на с. 310–311), в которой он обосновывает неизбежность войны перед лицом обострения борьбы за рынок сбыта, вызванного свертыванием рынков, со следующим отрывком из исследования Бухарина «Мировое хозяйство и империализм»: «Погоня за рынками сбыта неизбежно приводит к конфликтам между „национальными“ группами капитала. Огромный рост производительных сил и сужение до минимума свободных рынков, происходящие в последнее время, таможенная политика держав, являющаяся следствием господства финансового капитала, и усиление трудностей в реализации товарных ценностей создают ситуацию, в которой решающее слово принадлежит военной технике» (Bucharin, Imperialismus und Weltwirtschaft, Wien-Berlin 1929, S. 94. Выделения текста в оригинале). «Таким образом, интернационализация экономической жизни и здесь неизбежно приводит к решению спорных вопросов огнем и мечом» (ibid., S. 112, выделено в оригинале). Петер Крюгер, который в своем эссе «Национал-социалистические экономические идеи Гитлера» впервые указал на тезис Гитлера о свертывании рынков, приводит в качестве параллельного отрывка к соответствующему месту из «Второй книги» Гитлера (цитируется в наст. изд. на с. 312–313) следующий текст Розы Люксембург: «С начала XIX века рука об руку с этими методами идет вывоз накопленного капитала из Европы в некапиталистические страны других частей света, где он на новом поприще, на обломках местных форм производства находит новый круг покупателей своих товаров и тем самым еще одну возможность для накопления. Так капитализм, благодаря взаимодействию с некапиталистическими общественными кругами и странами, все больше распространяется, осуществляя накопления за их счет, но в то же время шаг за шагом разъедая и вытесняя их, чтобы самому занять их место. Но чем больше капиталистических стран участвует в этой погоне за областями накопления и чем меньше становится некапиталистических территорий, все еще открытых для мировой экспансии капитала, тем ожесточеннее становится конкуренция капитала за эти области накопления, тем больше его набеги на мировую арену превращаются в цепь экономических и политических катастроф: мировые кризисы, войны, революции» (Luxemburg, Ges. Werke, Bd. 5, Berlin (DDR) 1975, S. 430, цит. по: Krüger, S. 271). Крюгер комментирует: «Этот ход мыслей Розы Люксембург обнаруживается в своей основе, если не принимать во внимание серьезные различия в исходных позициях, моральной позиции, манере писать и выводах, совершенно таким же и в процитированном отрывке из „Второй книги“ Гитлера». (Krüger, S. 271).

1287

Teichert, S. 9, 15.

1288

ZB, S. 60–61, см. также: ibid., S. 122.

1289

BA/NS 26/55, Bl. 78, Rede: 18. 10. 1928.

1290

Ibid., Bl. 80.

1291

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 17 (см. также: Bl. 19), Rede: 30. 11. 1928.

1292

См., напр.: BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 13–14, Rede: 8. 12. 1928; Preiß, S. 135, Rede: 30. 11. 1929; STA-Erlangen III.220. H. 1., Rede: 26. 6. 1931; STA-Erlangen III.220. H. 1., Rede: 3. 7. 1931, Bl. 9, 12; Akten d. RK, S. 389 (26. 5. 1933).

1293

Domarus, S. 75–77, Rede: 26. 1. 1932, см. также: ibid., S. 173, Rede: 3. 1. 1933.

1294

Записки генерал-лейтенанта Либмана о высказываниях Гитлера перед командующими армией и флотом по случаю посещения генерала от инфантерии барона фон Хаммерштайн-Экворд у него на квартире 3 февраля 1933 г., цит. по: K. J. Müller, Armee und Drittes Reich, S. 263. Для толкования цитируемых отрывков см.: Zitelmann, Adolf Hitler. Eine politische Biografie, S. 93–94.

1295

VB Nr. 142 vom 22. 5. 1935, Rede: 21. 5. 1935.

1296

Domarus, S. 750, Rede: 5. 11. 1937.

1297

MK, S. 255.

1298

BA/NS 26/55, Bl. 77–19, Rede: 18. 10. 1928.

1299

Ibid., Bl. 91.

1300

BA/NS 26/55, Bl. 108, Rede: 27. 10. 1928.

1301

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 18–19, Rede: 30. 11. 1928 (bei Preiß unter 30. 11. 1929, S. 135–136).

1302

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 14–15, Rede: 8. 12. 1928.

1303

Параграф III.З. г настоящей работы.

1304

Поэтому неслучайно Тёрнер, приводящий критику Гитлером крупных городов в качестве доказательства его антимодернизма, может привести только цитату из «Второй книги» Гитлера: эту книгу Гитлер написал в 1928 г. (см.: Turner, Faschismus und Anti-Modernismus, S. 166, Anmerkung 14).

1305

VB-Sondernr. 87 a vom 15./16. 4. 1927, Rede: 13. 4. 1927, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

1306

VB Nr. 20 vom 25. 1. 1928, Rede: 23. 1. 1928.

1307

ZB, S. 61 f., 201.

1308

BA/NS 26/55, Bl. 44, Rede: 18. 9. 1928.

1309

К требованию Гитлера об «удалении евреев»: Jäckel, Weltanschauung, S. 55–78.

1310

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 9, Rede: 30. 11. 1928.

1311

BA/NL Streicher Nr. 125, Bl. 19, Rede: 8. 12. 1928.

1312

VB Nr. 280 vom 3. 12. 1929, Rede: 29. 11. 1929.

1313

STA-Erlangen III. 220. H. 1., Bl. 10–11, Rede: 3. 7. 1931.

1314

Wagener, S. 388, 423.

1315

См.: Monologe, S. 332–111, Eintragung: 6. 8. 1942.

1316

Koeppen-Vermerk vom 4. 10. 1941 (Abendtafel).

1317

Monologe, S. 299, Eintragung: 26. 2. 1942.

1318

Picker, S. 261, Eintragung: 3. 5. 1942.

1319

Об этом см. выше, с. 363–365. Исследование Эрхарда Форндрана «Основания городов и возведение предприятий Вольфсбурга и Зальцгиттера» («Stadt- und Industriegründungen Wolfsburg und Salzgitter») также приходит к аналогичному заключению при анализе национал-социалистской градостроительной политики. Неприязненное отношение к крупным городам, проявляемое Федером и другими национал-социалистами, по словам Форндрана, «не следует переоценивать», поскольку, с одной стороны, при национал-социализме бытовали и совсем иные взгляды касательно крупного города, но, с другой стороны, сам Федер подчеркивал: «Крупный город нельзя отвергать вообще в целом, он просто в сегодняшней форме неудовлетворителен и больше не отвечает современныхм взглядам, касающимся сообщества людей, в котором каждый является равноправным жизнеспособным индивидуальным членом великого народного сообщества» (Feder, цит. по: Forndran, S. 62). Гитлер и другие ключевые руководящие деятели НСДАП, по словам Форндрана, полностью осознавали, что их цели не могут быть реализованы в Германии, деградированной до состояния аграрного государства: «Они отвергали тот крупный город, который они реально обнаруживали», но не сам по себе большой город как таковой (ibid., S. 62). «Часто констатируемая враждебность национал-социализма к крупным городам постепенно теряла свое значение для городской и жилищной политики» (ibid., S. 64). С Форндраном следует в принципе согласиться, но и он все еще исходит из первоначальной «идеологии реаграризации» (ibid., S. 63), от которой национал-социалисты отвернулись бы позже — из военных и экономических соображений. Относительно же исследования Форндрана можно сказать то, что распространяется и на многие другие достойные анализы: касательно результатов своих исследований деталей авторы приходят к выводам, которые нельзя согласовать с и поныне еще преобладающими в исследованиях позициями (например, «реаграризация», «враждебность к большим городам»), и по этой причине они прилагают усилия для того, чтобы как-то хотя бы приблизительно привести полученные ими — правильные — выводы в соответствие с этими позициями, не ставя их принципиально под сомнение. Так, Форндран считает, что Гитлера беспокоило «перемешивание аграрных и промышленных представлений о ценностях», он скептически относился к крупному городу, поскольку воспринимал его как место зарождения и предпосылку модерна (ibid., с. 62), национал-социалисты лишь позднее отошли от первоначальной идеологии реаграризации (ibid., S. 63–64) и т. д.

1320

Об изменениях в «отношении Гитлера к Англии» см. одноименную превосходную статью А. В. Н. Вердена. Верден показывает, что с 1928 г. Гитлер придерживался теории «имперского изоляционизма» Англии (Woerden, S. 223), от которой он не отказался и позже (ibid., S. 237–239). Даже после начала войны «он продолжал надеяться, что, возможно, удастся „вывести“ Англию из войны», возможно даже привлечь ее в качестве союзника» (ibid., S. 240). Последний тезис подтверждается дневниками Геббельса. См.: SF, Bd. III, S. 606, Bd. IV, S. 218, 225, 232, 234. См. также: Zitelmann, Adolf Hitler (1989), S. 134–135, 143–146.

1321

MK, S. 154. См. также: ibid., S. 691–693.

1322

Две отличающиеся друг от друга концепции автаркии у Гитлера различают также Fischer, S. 75; Petzina, S. 20; Herbst, S. 66, хотя и без учета политической значимости «временной ограниченной автаркии» для альянса.

1323

MK, S. 152.

1324

ZB, S. 102.

1325

См., напр.: Domarus, S. 1237 (22. 8. 1939); Monologe, S. 58, Eintragung: 19./20. 8. 1941; ibid., S. 366, Eintragung: 26. 8. 1942. Однако Гитлер признал войну необходимой только с целью расширения пространства: «Народы, живущие на негодных землях, в принципе, будут стремиться к расширению своей территории, то есть жизненного пространства, по крайней мере, до тех пор, пока они будут вести здравую жизнь. Этот процесс, первоначально мотивированный только заботой о пропитании, оказался в своем счастливом разрешении настолько благодатным, что постепенно обрел славу успеха как такового. Другими словами, расширение пространства, изначально основанное на чистой целесообразности, в ходе развития человечества стало выдающимся, героическим деянием, которое осуществлялось даже тогда, когда первоначальные предпосылки или побуждения и отсутствовали. Попытки адаптировать жизненное пространство к возросшей численности населения позже обращались немотивированными завоевательными войнами, которые из-за своей немотивированности таили в себе зародыш последующих потерь. Ответом на это является пацифизм. Пацифизм существует в мире с тех пор, как стали вестись войны, смысл которых не заключался более в завоевании земель для пропитания какого-либо народа. С тех пор он стал вечным спутником войны. И он снова исчезнет, как только война перестанет быть инструментом отдельных лиц или народов, жаждущих добычи или алчущих власти, а также когда он снова станет последним оружием, с помощью которого народ сражается за хлеб насущный» (ZB, S. 80, см. также основные положения по теме «Война и мир», ibid., S. 48–50).

1326

VB-Sondernr. vom 13. 10. 1928, Rede: 10. 10. 1928, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

1327

BA/NS 26/55, Bl. 77, Rede: 18. 10. 1928.

1328

«Мы живем в эпоху, когда все разумно управляемые народы и государства стремятся сделать себя по возможности экономически независимыми от иностранных государств» (STA-Erlangen III. 220. H. 1., Rede: 26. 6. 1931, Bl. 7).

1329

Straßer, S. 65 (22. 5. 1930).

1330

Ibid., S. 64.

1331

Domarus, S. 234, Rede: 23. 3. 1933.

1332

VB Nr. 142 vom 22. 5. 1935, Rede: 21. 5. 1935.

1333

Denkschrift zum Vierjahresplan, August 1936, VjHfZg (1955), S. 210, 206.

1334

Domarus, S. 749–750, Ansprache: 5. 11. 1937.

1335

Сравни, напр.: Rede auf dem Reichsparteitag am 11. 9. 1935, Broschüre, S. 23; Rede vom 20. 2. 1937, VB Nr. 52; Kotze/Krausnick, S. 212, Rede: 20. 5. 1937; VB Nr. 179, Rede vom 27. 6. 1937; Rede auf dem Reichsparteitag am 6. 9. 1938, Broschüre, S. 25; Rede vom 17. 2. 1939, VB Nr. 49.

1336

Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 33–34.

1337

Monologe, S. 62, Eintragung: 17./18. 9. 1941.

1338

См. на эту тему: Der Faktor Amerika.

1339

Monologe, S. 69–70, Eintragung: 25. 9. 1941.

1340

79Ibid., S. 78, Eintragung: 13. 10. 1941.

1341

Профессору Фридриху Бергиусу из Гейдельберга в 1913 г. удалось присоединить водород к углю, нагревая его под высоким давлением. Это позволило ему синтезировать молекулу, похожую на сырую нефть. В 1941 г. он получил патент на этот «процесс сжижения угля».

1342

Monologe, S. 94, Eintragung: 18. 10. 1941.

1343

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 46, 18. 10. 1941, Mittagstafel.

1344

Monologe, S. 109, Eintragung: 26./27. 10. 1941.

1345

Беседа с министром иностранных дел Финляндии Виттингом 27 ноября 1941 г., Hillgruber, Staatsmänner I, S. 640–641. Аналогичное высказывание Гитлера в тот же день премьер-министру Венгрии Бардоши, ibid., S. 649.

1346

Picker, S. 473, Eintragung: 27. 7. 1942.

1347

Monologe, S. 336, Eintragung: 9. 8. 1942.

1348

Kotze/Krausnick, S. 351, Rede: 26. 6. 1944.

1349

Testament, S. 104 (24. 2. 194).

1350

Teichert, S. 7–9.

1351

Ibid., S. 1.

1352

Fried, Autarkie, S. 41. См. также публикации за и против автаркии, приведенные в приложении к книге Фрида.

1353

Goerdeler, цит. по: Grotkopp, S. 218. См. также: ibid., S. 217–230.

1354

Fried, Autarkie, S. 9, 23, 44, 52.

1355

Sombart, Zukunft, S. 41, 44.

1356

ZB, S. 102.

1357

Monologe, S. 48, Eintragung: 27. 7. 1941.

1358

Ibid., S. 54–55, Eintragung: 8.—11. 8. 1941.

1359

Ibid., S. 58, Eintragung: 19./20. 8. 1941.

1360

Ibid., S. 63, Eintragung: 17./18. 9. 1941.

1361

Ibid., S. 70, Eintragung: 25. 9. 1941.

1362

Koeppen-Vermerke, Bericht № 40 vom 4. 10. 1941, Abendtafel.

1363

Monologe, S. 139, Eintragung: 12. 11. 1941.

1364

Picker, S. 202, Eintragung: 7. 4. 1942.

1365

Monologe, S. 332, Eintragung: 6. 8. 1942.

1366

Ibid., S. 335–336, Eintragung: 9. 8. 1942.

1367

Turner, Hitlers Einstellung, S. 94.

1368

ZB, S. 99, 123, 173.

1369

VB-Sondernr. vom 13. 10. 1928, Rede: 10. 10. 1928, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

1370

VB Nr. 272 vom 22. 11. 1928, Rede: 21. 11. 1928.

1371

BA/NS 26/57, Bl. 9, Rede: 31. 8. 1930.

1372

STA-Erlangen III. 220. H. 1., Bl. 3–4, Rede: 26. 6. 1931.

1373

STA-Erlangen III. 220. H. 1., Bl. 8, Rede: 3. 7. 1931.

1374

Wagener, S. 296–297 (1931).

1375

Hanfstaengl, S. 252.

1376

Domarus, S. 271, Rede: 17. 5. 1933.

1377

Ibid., S. 1177, Rede: 28. 4. 1939.

1378

Monologe, S. 59, Eintragung: 19./20. 8. 1941.

1379

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 31 vom 17. 9. 1941, Mittagstafel.

1380

Monologe, S. 70, Eintragung: 25. 9. 1941.

1381

См. в этой связи ниже параграф V.I.д.

1382

Monologe, S. 78, Eintragung: 13. 10. 1941.

1383

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 46, 18. 10. 1941, Abendtafel.

1384

Monologe, S. 110, Eintragung: 26/27 10. 1941.

1385

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 52, 26. 10. 1941, Abendtafel.

1386

Monologe, S. 264, Eintragung: 4. 2. 1942.

1387

Rede vom 30. 5. 1942, Anhang zu: Picker, S. 495.

1388

Monologe, S. 336, Eintragung: 9. 8. 1942.

1389

Ibid., S. 371, Eintragung: 28. 8. 1942.

1390

Беседа с Мюссертом 10. 12. 1942, BA/NS 6/161, S. 4.

1391

Goebbels, Reden, Bd. 2, S. 136, выделения шрифтом как в оригинале. В начале военной кампании в России у Геббельса еще было желание закамуфлировать эти экономические мотивы войны за жизненное пространство. Через три дня после нападения на СССР он записал в своем дневнике: «Пока еще я также не разрешаю обсуждать экономические выгоды победы над Москвой. Наша полемика разворачивается полностью в политической плоскости» (Goebbels-Tagebuch, SF, Bd. 4, S. 715, Eintragung vom 25. 6. 1941).

1392

Monologe, S. 63, Eintragung: 17/18. 9. 1941.

1393

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 32, 18. 9. 1941, Mittagstafel.

1394

Monologe, S. 70, Eintragung: 25. 9. 1941.

1395

Ibid., S. 78, Eintragung: 13. 10. 1941.

1396

Беседа с хорватским посланником Будаком 14. 2. 1942, Hillgruber, Staatsmänner II, S. 63–64.

1397

Monologe, S. 331, Eintragung: 6. 8. 1942.

1398

Ср. на эту тему: Tallgren, S. 88–95.

1399

Monologe, S. 334, Eintragung: 8. 8. 1942.

1400

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 32, 18. 9. 1941, Mittagstafel.

1401

Monologe, S. 70, Eintragung: 25. 9. 1941.

1402

Speer, S. 322.

1403

Koeppen-Vermerke, Bericht Nr. 46, 18. 10. 1941, Abendtafel.

1404

Monologe, S. 90, Eintragung: 17. 10. 1941.

1405

Ibid., S. 299, Eintragung: 26. 2. 1942.

1406

Ibid., S. 90–91, Eintragung: 17. 10. 1941.

1407

Ср.: Herbst, S. 88.

1408

ZB, S. 60.

1409

STA-Erlangen III. 220. H. 1., Bl. 6, Rede: 26. 6. 1931.

1410

STA-Erlangen III. 220. H. 1., Bl. 6, Rede: 26. 6. 1931.

1411

Ibid., S. 105 (24. 4. 1933). В записке министериальрата Виллуна о приеме Гитлером представителей Востока Германии 26. 4. 1933 г. излагается следующее замечание Гитлера: «Мировые рынки сбыта Германии будут все больше уменьшаться в объеме. Всемирная экономическая конференция должна бы заняться вопросом о регулировании продажи машин в страны — поставщики сырья» (Akten d. RK, S. 389).

1412

Monologe, S. 70, Eintragung: 25. 9. 1941.

1413

Ibid., S. 244, Eintragung: 31. 1. 1942.

1414

См.: MK, S. 150, 728–730. Якобсен справедливо отмечает, что этому военно-географическому аспекту запроса на жизненное пространство до сих пор уделялось слишком мало внимания (Jacobsen, Karl Haushofer, Bd. 1, S. 253, здесь в контексте интересного сравнения понятия жизненного пространства у Ратцеля, Хаусхофера и Гитлера). Значимость военно-географического мотива запроса на жизненное пространство, который, однако, отступает на задний план по сравнению с показанными нами экономическими соображениями, демонстрирует, впрочем, насколько мало способно отразить гитлеровскую концепцию монокаузальное выведение функции запроса на жизненное пространство из аграрных соображений (поселение крестьян).

1415

BA/NS 26/54, Rede: 6. 3. 1927, Bl. 117.

1416

BA/NS 26/54, Rede: 26. 3. 1927, Bl. 140–141.

1417

См.: MK, S. 146.

1418

ZB, S. 12—121.

1419

STA Erlangen III. 220. H. 1, Rede: 26. 6. 1931, Bl. 3.

1420

VB Nr. 265 vom 22. 9. 1933, Rede: 20. 9. 1933. Текст речи Гитлера на 2-м заседании Генерального совета экономики напечатан в следующем издании: Akten d. RK, S. 805–821, особое внимание следует обратить на следующую часть: S. 811 ff.

1421

Domarus, S. 576 ff., Rede: 15. 2. 1936. См. также высказывание Гитлера в беседе с ведущими промышленниками 29. 5. 1933 г.: «Я считаю, что промышленность, связанную с автомобилями, ждет самое мощное и успешное будущее» (Akten d. RK, S. 513).

1422

Monologe, S. 73, Eintragung: 27/28. 9. 1941.

1423

Ibid., S. 256, Eintragung: 2. 2. 1942.

1424

Picker, S. 418 f., Eintragung: 5. 7. 1942.

1425

Kotze/Krausnick, S. 346, Rede: Ende Juni 1944.

1426

Teichert, S. 217. См. статью Хейла (Heyl).

1427

Schäfer, S. 117. См. S. 117 ff., где Шефер приводит многочисленные примеры ориентации на потребление.

1428

Schäfer, S. 150.

1429

Цит. по: Burchardt, Kriegswirtschaft, S. 92. Здесь, как указывает Бурхардт, сыграл свою роль страх повторения ситуации, сложившейся в конце Первой мировой войны, которая в конечном итоге привела к началу Ноябрьской революции. Однако нежелание Гитлера проводить мобилизацию, такую, которую требовала бы «тотальная война», связано с его принципиальной убежденностью в центральной важности материальных потребностей людей, которая находилась в противоречии с его неоднократными призывами к «идеалистическому образу мышления». Позиция Гитлера, которая на первый взгляд противоречила потребностям ведения войны, свидетельствует таким образом о том, что он чрезвычайно высоко оценивал важность экономических вопросов и в этом отношении был скорее «материалистом», нежели «идеалистом».

1430

См.: Turner, Faschismus und Anti-Modernismus, S. 171 f.

1431

Ibid., S. 162.

1432

ZB, S. 123–127.

1433

MK, S. 479.

1434

Engel-Aufzeichnungen, S. 35–36, 5. 9. 1938.

1435

Monologe, S. 255, Eintragung: 2. 2. 1942.

1436

Fried, Ende, S. 91–93.

1437

Это предложение и последующие предложения в данной цитате, конечно же, предназначены для пропаганды. Мы видели, что на самом деле Гитлер исходил хотя и из преодолимого, но фактически существующего технического и промышленного превосходства США.

1438

Picker, S. 155, Eintragung: 28. 3. 1942. (Указание Гитлера корреспондентам от 27. 3. 1942.)

1439

BA/NS 26/54, Rede: 6. 3. 1927, Bl. 126–127.

1440

BA/NSD 71/56, брошюра, издана местной организацией НСДАП в Марктредвице, Rede: 26. 6. 1927, S. 16.

1441

Straßer, S. 62 (22. 5. 1930).

1442

Kühnl, NS-Linke, S. 159.

1443

См.: Wagener, S. 290, 387, 432; Domarus, S. 502, Rede: 1. 5. 1935.

1444

Нокс прав, когда он пишет: «Гитлер был старым добрым позитивистом девятнадцатого века» (S. 11).

1445

Wagener, S. 207.

1446

Domarus, S. 373, Interview: 25. 3. 1934.

1447

См. уже цитированные выступления на ежегодных салонах автомобилей и мотоциклов.

1448

Monologe, S. 95, Eintragung: 19. 10. 1941.

1449

Ibid., S. 242, Eintragung: 28/29. 1. 1942.

1450

Ibid., S. 275, Eintragung: 9. 2. 1942.

1451

Ibid., S. 306–307, Eintragung: 28. 2. 1942.

1452

Picker, S. 282, Eintragung: 11. 5. 1942.

1453

Ibid., S. 351, Eintragung: 3. 6. 1942.

1454

Picker, S. 474, Eintragung: 28. 7. 1942.

1455

См. на эту тему: Carr, S. 110–111.

1456

Haffner, S. 34.

1457

См.: Ludwig, S. 210–212.

1458

См.: ibid., S. 248–249.

1459

Ibid., S. 200.

1460

См. на эту тему: ibid., S. 319–321, а также: Seidler, S. 139–140.

1461

Picker, S. 443, Eintragung: 18. 7. 1942.

1462

Ludwig, S. 328.

1463

Picker, S. 407, Eintragung: 3. 7. 1942.

1464

Monologe, S. 399, Eintragung: 13. 6. 1943.

1465

См.: Ludwig, S. 58 ff.

1466

Sieferle, S. 210. См.: Fried, Ende, S. 4, 15, 21, 141, 165.

1467

Sombart, W., Deutscher Sozialismus; цит. по: Sieferle, S. 215.

1468

Таковы также и результаты Херфа, S. 189–216. Положительное в основном отношение Фрица Тодта к технике в настоящее время очень хорошо задокументировано: см.: Seidler, Fritz Todt, S. 39–93.

1469

Nonnenbruch, F., Rezension «Deutscher Sozialismus», VB Nr. 278 vom 5. 10. 1934, здесь цитируется по: Sieferle, S. 285, Anm. 90.

1470

Nonnenbruch, F., Politik, Technik und Geist, S. 56, здесь цит. по Sieferle, S. 223.

1471

Mohler, S. 207. Однако Херф придерживается иной точки зрения в своем любопытном исследовании «Реакционный модернизм» (J. Herf «Reactionary Modernism»). По его мнению, ведущие представители «консервативной революции» хотя и выступали решительно против традиций Просвещения, но в то же время вполне одобряли современную промышленность и технику. Выводы Херфа, пожалуй, могут способствовать корректировке относящихся к этому оценок «консервативной революции», но сами по себе нуждаются в релятивизации, поскольку у ведущих представителей этого направления — особенно по сравнению с национал-социализмом — антимодернистские идеи были все же выражены сильнее, чем это изображено в исследовании Херфа.

1472

См.: Mohler, S. 210, 67.

1473

См. параграфы III.З. а — б наст. работы.

1474

Bouhler I/II, S. 320, Rede: 14. 11. 1940.

1475

Monologe, S. 39, Eintragung: 5. 7. 1941.

1476

Имеется в виду процесс Фишера — Тропша, разработанный в 1926 г. в Институте исследований угля им. кайзера Вильгельма.

1477

Monologe, S. 53–54, Eintragung: 2. 08. 1941.

1478

См.: Giesler, S. 218–220.

1479

Ibid., S. 231–232.

1480

Monologe, S. 74, Eintragung: 28. 9. 1941.

1481

Picker, S. 426, Eintragung: 7. 7. 1942.

1482

Ibid., S. 475–476, Eintragung: 28. 7. 1942.

1483

Ibid., S. 282, прим. 247.

1484

См., напр., Engel-Aufzeichnungen, S. 35–36 (5. 9. 1938).

1485

Giesler, S. 286–287.

1486

Ibid., S. 288–290.

1487

Ibid., S. 197.

1488

Sieferle, S. 217.

1489

Naturschutz 15, 1934, S. 208. Здесь цитируется по: Sieferle, S. 217.

1490

Reichsministerialblatt der Forstverwaltung. Zugleich Amtsblatt der Obersten Naturschutzbehörde 2, 8 (1938), S. 43–44. Здесь цит. по: Gröning, S. 11, Anm. 40.

1491

Gröning, S. 1.

1492

Министр науки, искусства и народного образования в 1933 г., здесь цит. по: Gröning, S. 6.

1493

См.: Sieferle, S. 217.

1494

Цит. по: Gröning, S. 12.

1495

Ibid., S. 13.

1496

Ludwig, S. 337. См. также: Seidler, Fritz Todt, S. 112–120.

1497

Письмо Тодта от 16. 3. 1935 г. в компанию «Рейхсаутобанен» с просьбой направить его во все высшие строительные управления. Цит. по: Людвиг, S. 337.

1498

Цит. по: Seidler, Fritz Todt, S. 113.

1499

Ludwig, S. 338.

1500

Sieferle, S. 220.

1501

Ф. В. Дусе в книге «Во власти мифа» (F. W. Doucet «Im Banne des Mythos») предпринял попытку подтвердить значимость символов, архетипов и т. п. для результативности воздействия, которое национал-социализм оказывал на массы, и с полным основанием многие авторы указывали на псевдорелигиозную составляющую риторики Гитлера, на его имидж «мессии» в качестве причины его успешности. См., напр.: Olden, S. 88, 170, 275 f., 410 f.; Windisch, S. 134 ff.; Görlitz/Quint, S. 287, 303, 630; Heiber, S. 53; Domarus, S. 569, 641, 1008; Fest, S. 458 f.; Waite, S. 27 ff., 191, 343; Stern, S. 91, 93 ff., 184 f.; Carr, S. 17 f., 179; Toland, S. 194, 294, 302, 425 f., 428, 484 f., 486, 539, 593; Kershaw, S. 13, 26, 31, 33, 51, 66, 91, 139, 140, 142, 191.

1502

Rede auf der Kulturtagung des Reichsparteitages am 6. September 1938, Broschüre, S. 38 ff.

1503

Домарус верно комментирует: «Хотя Гитлер не называл имен Розенберга и Гиммлера, все знали, кто подразумевался под этими приверженцами культа, которых строго отчитали» (S. 893).

1504

Turner, Faschismus und Anti-Modernismus, S. 163–164.

1505

Monologe, S. 67, Eintragung: 23. September 1941.

1506

Ibid., S. 84 f., Eintragung: 14. 10. 1941.

1507

Ibid., S. 103, Eintragung: 24. 10. 1941.

1508

Ibid., S. 285–287, Eintragung: 20./21. Februar 1942.

1509

Picker, S. 356, Eintragung: 5. 6. 1942.

1510

Ibid., S. 213, Eintragung: 11. April 1942.

1511

Speer, S. 108, 136.

1512

Goebbels-Tagebücher, SF, Bd. 2, S. 505, Eintragung vom 21. 8. 1935.

1513

Rede vom 26. 5. 1944, MGM 2/76, S. 146.

1514

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 88, Brief vom 16. 9. 1919.

1515

Heiden, I, S. 346, см. также ibid., S. 111.

1516

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 658, Rede: 28. 7. 1922.

1517

Ibid., S. 799, Aufsatz: 25. 1. 1923, выделено в оригинале. Аналогичное высказывание: ibid., S. 822, Rede: 29. 1. 1923; ibid., S. 838, Rede: 26. Februar 1923.

1518

Ibid., S. 1048, Rede: 30. 10. 1923.

1519

Работа Тальгрена (Tallgren) о роли героизма в мировоззрении Гитлера до настоящего времени в научных исследованиях к сожалению мало принималась во внимание. См. мою рецензию: Zitelmann, Hitlers Erfolge, S. 55–56.

1520

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 1066. Перед Народным трибуналом. Первые день разбирательства, 26. 2. 1924.

1521

MK, S. 82.

1522

MK, S. 54–59, 39.

1523

MK, S. 83–97.

1524

BA/NS 26/54, Rede: 17. 6. 1927, Bl. 169.

1525

BA/NSD 71/56, Rede: 26. 6. 1927, Bl. 20.

1526

BA/NS 26/54, Rede: 6. 8. 1927, Bl. 7.

1527

Такие упреки обнаруживаются, например, в следующих источниках: Preiß, S. 82 (20./21. 8 1927); BA/NS 26/54, Rede: 9. 11. 1927, Bl. 197; Rede: 21. 11. 1927, VB Nr. 270; Rede: 12. 1. 1928, VB Nr. 11; ZB, S. 68; BA/NS 26/55, Rede: 18. 9. 1928, Bl. 43, 51; BA/NS 26/55, Rede: 18. 10. 1928, Bl. 87–88, BA/NS 26/55, Rede: 27. 10. 1928, Bl. 16; BA/NL v. Epp 24/3, Rede: 24. 2. 1929, Bl. 8; BA/NS 26/56, Rede: 6. 3. 1929, Bl. 19; BA/ NS 26/52, Rede: 8. 11. 1930, Bl. 100; Domarus, S. 72, Rede: 27. 1. 1932.

1528

BA/NS 26/52, Rede: 6. 8. 1927, Bl. 31. Аналогичный материал: Rede vom 21.11.1927, VB Nr. 270; BA/ NS 26/52, Rede: 8. 11. 1930, Bl. 100.

1529

BA/NL Streicher Nr. 125, Rede: 30. 11. 1928, Bl. 26. Аналогичный материал: BA/NS 26/55 Rede: 18. 10. 1928, Bl. 89.

1530

Proklamation zur Eröffnung des Reichsparteitags, 1. 9. 1933, Broschüre, S. 18.

1531

См. заявления Гитлера о функции всенародных референдумов: Rede vom 10. 11. 1933, VB Nr. 315; Domarus, S. 333, Rede: 19. 11. 1933; ibid., S. 442–443, Rede: 17. 8. 1934; Broschüre: Des Führers Kampf um den Weltfrieden, S. 41 (14. 3. 1936); S. 47, 49–50, Rede: 20. 3. 1936; S. 55, Rede: 22. 3. 1936; S. 61, Rede: 26. 3. 1936; S. 68, 70, Rede: 27. 3. 1936; Domarus, S. 840 (29. 3. 1938); Monologe, S. 237, Eintragung: 27. 1. 1942.

1532

Kotze/Krausnick, S. 132, Rede: 29. 4. 1937.

1533

Ibid., S. 134–135, Rede: 29. 4. 1937 г. В то время как после внешнеполитических успехов, как, например, аншлюса Австрии, Гитлер мог быть уверен в широком одобрении населения, то исход голосования в последние годы войны был бы сомнительным. По этой причине Гитлер неоднократно подчеркивал, что в такой ситуации исключительно только фюрер несет ответственность и что недопустимо позволять народу участвовать в принятии определяющих решений о прекращении войны. Ср., например, высказывания Гитлера в беседе с членом Болгарского регентского совета 16 марта 1944 г.: Hillgruber, Staatsmänner II, S. 376, или в его выступлении перед генералами и офицерами 26. 5. 1944 г., MGM 2/76, S. 160.

1534

См.: Böhret u. a., S. 60 ff., S. 195–205.

1535

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 271, Stichworte zu einer Rede, 8. 12. 1920.

1536

BA/NS 26/55, Rede: 18. 10. 1928, Bl. 60, 64.

1537

ZB, S. 85.

1538

Здесь следует отметить, что в то время — по крайней мере в Германии — не существовало явственного плюралистического понимания политики в смысле теории, которая себя так называет. Поэтому критика Гитлера, разумеется, направлена не против такой теории, а против признаков общества или понимания политики, которые мы сегодня назвали бы «плюралистическими».

1539

См.: Böhret u. a. S. 286 ff.

1540

См. c. 249 наст. работы.

1541

В оригинале книги текст сноски под этим номером отсутствует. — Прим. перев.

1542

VB Nr. 171 vom 20./21. 7. 1930, Rede: 18. 7. 1930.

1543

BA/NL Streicher Nr. 125, Rede: 24. 7. 1930, Bl. 4.

1544

Wagener, S. 209, выделено в оригинале.

1545

Ibid., S. 71.

1546

BA/NS 26/57, Rede: 5. 11. 1930, Bl. 35 f.

1547

BA/NS 26/52, Rede: 8. 11. 1930, Bl. 94. (Эта речь также опубликована в журнале: Die Ortenau Nr. 57 (1977), S. 296–312, с комментариями Й. Тиса). См. также: BA/ NL Streicher Nr. 126, Rede: 13. 11. 1930, Bl. 17; Rede vom 12. 4. 1931, VB Nr. 105.

1548

Rede vom 10. 5. 1933 г., опубликовано в: «Das junge Deutschland will Arbeit und Frieden», S. 50.

1549

Reichstagsrede vom 30. 1. 1934 г., Broschüre, S. 22. См. также: Rede vom 1. 5. 1934 г., VB Nr. 127; Rede vom 16. 5. 1934, VB Nr. 138.

1550

VB от 12 сентября 1934 г., речь: 10 сентября 1934 г. (заключительная речь на имперском съезде НСДАП). См. также: «Führer-Reden zum Winterhilfswerk 1933–1936», S. 11 f., Rede: 8. 10. 1935 г

1551

Брошюра: «Des Führers Kampf um den Weltfrieden», S. 34, Rede: 12. 3. 1936 г.

1552

Proklamation auf dem Reichsparteitag am 9. 9. 1936, Broschüre, S. 21.

1553

VB Nr. 279 vom 5. 10. 1936, Rede: 4. 10. 1936.

1554

Kotze/Krausnick, S. 124–126, Rede: 29. 4. 1937, см. также: S. 174.

1555

Ibid., S. 127 f., Rede: 29. 4. 1937.

1556

Domarus, S. 1365, Rede: 19. 9. 1939.

1557

Bouhler I/II, S. 390, Rede: 30. 1. 1941.

1558

Preiß, S. 69, Rede: 9. 6. 1927.

1559

BA/NS 26/55, Rede: 18. 9. 1928, Bl. 24.

1560

ZB, S. 87.

1561

Rede vom 10. 5. 1933, in: «Das junge Deutschland will Arbeit und Frieden», S. 48.

1562

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 12. 9. 1938, Broschüre, S. 67.

1563

Bouhler I/II, S. 321 f., Rede: 14. 11. 1940.

1564

Ibid., S. 341 f., Rede: 10. 12. 1940.

1565

Ibid., S. 343, Rede: 10. 12. 1940.

1566

Смотри главу IV.4 наст. работы.

1567

Bouhler I/II, S. 383, Rede: 30. 1. 1941.

1568

Kettenacker, S. 106.

1569

MK, S. 379, а также: S. 84.

1570

BA/NL Streicher Nr. 15, Rede: 30. 11. 1928, Bl. 28.

1571

IB, 4. Jg., Folge 9 vom 2. 3. 1929, S. 101.

1572

STA-Erlangen III. 220. H. 1., Rede: 26. 6. 1931, Bl. 10.

1573

Domarus, S. 71, Rede: 27. 1. 1932.

1574

Rede auf der Kulturtagung des Reichsparteitages am 9. 9. 1936, Broschüre, S. 28.

1575

VB Nr. 171 vom 20./21. 7. 1930, Rede: 18. 7. 1930.

1576

Domarus, S. 564, Rede: 15. 1. 1936.

1577

Bouhler I/II, S. 391, Rede: 30. 1. 1941.

1578

VB Nr. 57 vom 26. 2. 1935, Rede: 24. 2. 1935; аналогичный материал: Goebbels, Reden I, S. 272.

1579

Kotze/Krausnick, S. 128 f., Rede: 29. 4. 1937.

1580

Domarus, S. 739, Rede: 3. 10. 1937.

1581

VB Nr. 122 vom 2. 5. 1939, Rede: 1. 5. 1939.

1582

Picker, S. 166 f., Eintragung: 31. 3. 1942.

1583

Ibid., S. 213 f., Eintragung: 11. 4. 1942.

1584

Ibid., S. 477, Eintragung: 28. 7. 1942.

1585

Rede vom 26. 5. 1944, MGM 2/76, S. 146 f.

1586

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 557 f., Rede: 30. 1. 1922. Аналогичный материал; ibid., S. 279, Aufsatz: 1. 1. 1921; ibid., S. 443, Stichworte zu einer Rede, 20. 7. 1921; ibid., S. 622, Rede: 12. 4. 1922; ibid., S. 700, Rede: 14. 10. 1922; ibid., S. 726, Rede: 9. 11. 1927; ibid., S. 738, Rede: 21. 11. 1922; ibid., S. 745, Rede: 30. 11. 1922; ibid., S. 798, Aufsatz: 25. 1. 1923.

1587

Ibid., S. 708, Rede: 25. 10. 1922.

1588

Ibid., S. 671, Rede: 28. 7. 1922.

1589

MK, S. 114 f.

1590

См. с. 109 наст. работы.

1591

MK, S. 441, 651–658, выделено в оригинале.

1592

BA/NS 26/54, Rede: 12. 6. 1925, Bl. 8.

1593

«Der National-Sozialist». Mitteilungsblatt der Gauleitung Württemberg und der Ortsgruppe Stuttgart der NSDAP, Nr. 2, Juli 1925, Rede Hitlers vom 8. 7. 1925, S. 3, BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172.

1594

Preiß, S. 32 f., Rede: 26. 9. 1925.

1595

См. с. 205 и сл. наст. работы.

1596

Jochmann, Im Kampf, S. 73 f., Rede: 28. 2. 1926. Касательно положительного видения Гитлером довоенной социал-демократии, в частности его идеализация Независимой социал-демократической партии Германии см. параграф VII.3.a наст. работы.

1597

То, что Гитлер называет также эти буржуазные круги населения, которые по его внутреннему убеждению только лишь в крайне редких случаях обладали «героическими» качествами, является уступкой его буржуазным слушателям.

1598

Jochmann, Im Kampf, S. 78 f., Rede: 28. 2. 1926.

1599

См., напр.: BA/NS 26/54, Rede: 26. 3. 1927, Bl. 137; BA/NS 26/54, Rede: 17. 6. 1927, Bl. 170; BA/NL Streicher Nr. 125, Rede: 30. 11. 1928, Bl. 32; BA/NL Streicher Nr. 125, Rede: 8. 12. 1928, Bl. 24, 26; BA/NS 26/55, Rede: 6. 3. 1929, Bl. 19; Preiß, S. 118–121, Rede: 4. 8. 1929; IB vom 1. 3. 1930; BA/NS 26/57, Rede: 5. 11. 1930, Bl. 40 f.; BA/NS 26/52, Rede: 8. 11. 1930, Bl. 96; BA/NL Streicher Nr. 126, Rede: 13.11.1930, Bl. 23 f.; STA-Erlangen III. 220. H. 1., Rede: 26.6.1931, Bl. 25 f.; STA-Erlangen III. 220. H. 1., Rede: 3. 7. 1931, Bl. 23.

1600

VB Nr. 205 vom 4. 9. 1928, Rede: 2. 9. 1928.

1601

BA/NL v. Epp 24/3, Rede: 24. 2. 1929, Bl. 10.

1602

Wagener, S. 189 f. (Ende 1930/Anfang 1931).

1603

См., напр.: Rede vom 5. 9. 1934 (Kulturrede), VB Nr. 250; Reichsparteitagsrede vom 12. 9. 1936, Broschüre, S. 50; Kotze/Krausnick, S. 84, 107, Rede: 24. 2. 1937; Rede auf dem Reichsparteitag am 13. 9. 1937, Broschüre, S. 81; Reichstagsrede vom 20. 2. 1938, Broschüre, S. 8; Rede auf dem Reichsparteitag am 6. 9. 1938, Broschüre, S. 19; Kotze/ Krausnick S. 238 f., Rede vom 8. November 1938; Domarus, S. 1421, Rede: 23. 11. 1939; Bouhler I/II, S. 174, Rede: 24. 2. 1940; ibid., S. 315, Rede: 8. 11. 1940; ibid., S. 414, Rede: 24. 2. 1941; Monologe, S. 173, Eintragung: 3./4. 1. 1942; ibid., S. 209, Eintragung: 16./17. 1. 1942; Bouhler III, S. 181 f., Rede: 30. 1. 1942; Monologe, S. 265, Eintragung: 4. 2. 1942; Domarus, S. 2050, Rede: 8. 11. 1943; ibid., S. 2164, Rede: 12. 11. 1944.

1604

«Der National-Sozialist». Mitteilungsblatt der Gauleitung Württemberg und der Ortsgruppe Stuttgart der Nationalsozialistischen Deutschen Arbeiterpartei. Nr. 2, 2. Jg., Rede: 8. 7. 1925, S. 3. Выделено в оригинале.

1605

MK, S. 656.

1606

MK, S. 656 f. Выделено в оригинале.

1607

BA/NS 26/55, Rede: 18. 9. 1928, Bl. 34. См. также: BA/NS 26/55, Rede: 18. 10. 1928, Bl. 62.

1608

Fest, S. 403 f. Эта информация и другие сведения о числе членов НСДАП опираются преимущественно на официальную статистику партии. Истинная численность членов НСДАП до сих точно не выяснена. Число членов партии, приводимое в статистике, с одной стороны, слишком низкое, поскольку все члены партии, которые до 1 января 1935 г. (критическая дата статистики) прекратили свое членство в ней (в результате выхода, исключения или смерти), но тем не менее в определенные периоды времени входили в ее ряды, не принимались во внимание. С другой же стороны, числа эти слишком высоки, поскольку выбытия не учитываются. См. по этой проблематике: Manstein, S. 143–164.

1609

Данные о численности см. в: Kater, Sozialer Wandel, S. 43.

1610

Reichstagsrede vom 30. 1. 1934, Broschüre, S. 34 f.

1611

VB vom 12. 9. 1934, Rede: 10. 9. 1934 (Schlussrede auf dem Reichsparteitag).

1612

Schirach, S. 87. Ширах, правда, не распознал истинный смысл этого замечания Гитлера.

1613

Kater, Methodologische Überlegungen, S. 179 f.

1614

Kotze/Krausnick, S. 141–145, Rede: 29. 4.1937.

1615

Речь от 23. 11. 1937 г., опубликована в приложении к книге: Picker, S. 489 f.

1616

См. главу III.2 и параграфы III.3.a — б.

1617

Факт типичного для «Третьего рейха» «хаоса властных органов» уже в ранние периоды подчеркивался в посвященных Гитлеру исследованиях. Ср., напр.: Heiden I, S. 417, 421 f.; Trevor-Roper, Letzte Tage, S. 40 f., 219 f., Bullock, Hitler, S. 293, 393, 663; Görlitz/Quint, S. 357 f., 387, 399, 543; Görlitz, S. 94, 97, 116; Bracher, Deutsche Diktatur, S. 233, 376; Idem., Zeitgeschichtliche Kontroversen, S. 64; Sauer, Mobilmachung der Gewalt, S. 291–292; Mommsen, Aufstieg der NSDAP, S. 17, 26, 28–30; тот же автор, Hitlers Stellung im nationalsozialistischen Herrschaftssystem; Stern, S. 14, 111, 168; Carr, S. 62 f., 66; Burchardt, Historische Größe, S. 27, 33; Irving, Hitlers War, S. 566; Fest, S. 923, 616; Haffner, S. 47. См. также: Michalka, Hitler-Forschung, S. 133 ff.

1618

Ср., напр., полемику Хильдебранда и Моммзена, публикация: Hirschfeld/ Kettenacker, Führerstaat.

1619

См.: Carr, S. 64–66.

1620

Ср., напр.: Maser, Führer-Legende, S. 65.

1621

Carr, S. 66–67.

1622

Speer, S. 225.

1623

Monologe, S. 143, Eintragung: 19. 11. 1941.

1624

См. также беседу Гитлера с Зеппом Дитрихом (обергруппенфюрером СС и генералом Ваффен-СС) 19 апреля 1938 г., Engel-Aufzeichnungen, S. 19. Во время беседы Гитлер сказал, что он хотел бы строевые части СС сформировать в качестве элиты, но что их следует держать как можно малочисленнее, «иначе это будет уже не элита».

1625

Monologe, S. 168, Eintragung: 3./4. 1. 1942.

1626

Picker, S. 471, Eintragung: 27. 7. 1942, заметка рейхсляйтера Бормана. Выделения в тексте наши.

1627

Ibid., S. 480, Eintragung: 31. 7. 1942.

1628

Ibid., S. 382, Eintragung: 24. 6. 1942.

1629

См.: ibid., S. 383, Eintragung: 24. 6. 1942. См. с. 495–500 наст. работы.

1630

Wiedemann, S. 94.

1631

Катер говорит о «сентиментально мотивированном, постоянном покровительстве Гитлера» в отношении гауляйтеров (Kater, Sozialer Wandel, S. 39). Приверженность Гитлера гауляйтерам, которые в большинстве своем были «старыми бойцами», констатирует Хюттенбергер, S. 198 ff.

1632

MK, S. 657.

1633

Bouhler I/II, S. 414, Rede: 24. 2. 1941.

1634

Monologe, S. 173, Eintragung: 3./4. 1. 1942.

1635

Ibid., S. 205, Eintragung: 16./17. 1. 1942, см. также: Goebbels, Reden, Bd. I, S. 117, 125, 130, 250.

1636

Mommsen, Führungsgruppen, S. 157.

1637

Характерным для настроений национал-социалистов после неудавшегося покушения 20 июня 1944 г. является выступление Олендорфа перед сотрудниками СД 31 октября 1944 г.: «Мы вступили в эту борьбу, не имея прочной основы. <…> Ни вермахт, ни экономику, например, не удалось по-новому сформировать в национал-социалистическом духе». Пришлось, по словам Олендорфа, «эволюционно развивать дальше, усовершенствовать» обе сферы и не было ни «возможности», ни «времени», чтобы «действовать как Сталин». 20 июля, на взгляд Олендорфа, продемонстрировало, что «силы», оставленные на своих руководящих постах в 1933 г., «победы… в этой войне не желали», поскольку она якобы была тождественна «победе революции». Теперь же, после 20 июля, принялись за то, чтобы «революционизировать этот вермахт», да и в «области экономики» осуществляется такая же тенденция. Хербст справедливо дает следующий комментарий: «Надвигающееся поражение усилило требование проведения национал-социалистической революции, поскольку все на собственной шкуре почувствовали превосходство революционного режима, режима советского, и в то же время полагали, что обнаружили в людях, совершивших покушение, и в представленных в их лице слоях крупной буржуазии виновных в военных поражениях. Мобилизация и революционирование как тенденции теперь протекают сумбурно и опираются на надежду на то, что удастся развязать революционную бурю, которая не только должна смести устои старого отжившего и закрытого в себе общественного и экономического порядка, но и одновременно превозмочь внешнего противника» (Herbst, S. 344 f.). Хербст указывает также на то, что деловые круги с напряженным вниманием следили за новостями об американской экономической системе: «Можно предположить, что эта информация усиливала у многих предпринимателей уже сложившуюся предрасположенность не видеть в победе западных союзников самое большое из возможных зол» (ibid., S. 332). Некоторые руководители отраслей «ожидали крах политической системы, быть может, с полным равнодушием. <…> В этой связи надежды связывали прежде всего с капиталистическим реализмом Уоллстрит» после поражения Германии (ibid., S. 381). Предприниматели осознавали, что после поражения «без помощи извне» было практически невозможно «ликвидировать характеризующуюся изъянами экономику со всеми ее сопутствующими явлениями и риском скатиться в централизованно управляемое хозяйство» (ibid., S. 459).

1638

Testament, S. 72 f., 14. 2. 1945.

1639

Ibid., S. 110, 25. 2. 1945.

1640

Данные и последующие аргументы Гитлер разработал наиболее подробно в своем выступлении на имперском съезде НСДАП 3 сентября 1933 г., Broschüre, S. 33–35.

1641

Rede auf der Kulturtagung des Reichsparteitags am 1. 9. 1933, Broschüre, S. 23.

1642

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 3. 9. 1933, Broschüre, S. 37, 41.

1643

Wagener, S. 349 f., Juni 1930.

1644

Monologe, S. 237, Eintragung: 27. 1. 1942.

1645

Rede vom 26. 5. 1944, MGM 2/76, S. 149.

1646

Цит. по: Ackermann, S. 114.

1647

См.: ibid., S. 115 f.

1648

Goebbels-Tagebuch, 26. 6. 1936, SF, Bd. 2, S. 633.

1649

Goebbels-Tagebuch, 24. 6. 1936, SF, Bd. 2, S. 632.

1650

Goebbels-Tagebuch, 7. 9. 1937, SF, Bd. 3, S. 257.

1651

Goebbels-Tagebuch, 28. 10. 1937, SF, Bd. 3, S. 316.

1652

Jäckel, Weltanschauung, S. 87. Утверждение о том, что Гитлер не произвел законодательного регламентирования преемства, ошибочен. Еккель скорректировал свою точку зрения в следующей публикации: Hitlers Herrschaft, S. 161, Anmerkung 42. См. также выше, с. 477.

1653

MK, S. 673.

1654

Кребс не датировал эти высказывания Гитлера, но они наверняка были сделаны ранее 1932 г., поскольку в том году Гитлер лично исключил Кребса из НСДАП.

1655

Krebs, S. 128. Гитлер и в последующие годы ссылался на пример Англии: «Англичане и по сегодняшний день не имеют конституции. Их конституция — это неписанный закон, который живет в них без того, чтобы требовалась запись. И быть приобщенным к этому неписанному закону — это и есть то, что придает гордую осанку каждому отдельному человеку во всех вопросах нации» (Monologe, S. 121, Eintragung: 1./2. 11. 1941).

1656

См.: Domarus, S. 232, Rede: 23. 3. 1933; ibid., S. 321, Rede: 18. 10. 1933; Reichstagsrede vom 30. 1. 1937, Broschüre, S. 46.

1657

Meissner, S. 311.

1658

Wagener, S. 412, декабрь 1931 г.

1659

Domarus, S. 292, Rede: 6. 8. 1933.

1660

Akten d. RK, S. 1385, Anmerkung 4. См. также: Kube, S. 72.

1661

Domarus, S. 1316, Rede: 1. 9. 1939.

1662

Goebbels-Tagebuch, 3. 11. 1939, SF, Bd. 3, S. 630.

1663

Goebbels-Tagebuch, 5. 2. 1941 г., SF, Bd. 4, S. 492.

1664

Picker, S. 164–171, Eintragung: 31. 3. 1942.

1665

Ibid., S. 172–173, Eintragung: 31. 3. 1942.

1666

Ibid., S. 383–384, Eintragung: 24. 6. 1942.

1667

Domarus, S. 1424, Rede: 23. 11. 1939.

1668

Беседа с Муссолини 19. 7. 1943 г., Hillgruber, Staatsmänner II, S. 289.

1669

Testament, S. 110, Diktat vom 25. 2. 1945.

1670

«Гитлер основательно обдумывал вопрос о преемстве и начал изучать проблему. Он обсуждал ее с начальником имперской канцелярии Ламмерсом, которому он также присвоил чин рейхсминистра. В качестве примера было привлечено регламентирование вопроса о наследовании власти (преемстве) в Римской империи путем усыновления, которое было расценено как хорошее. Наряду с этим Ламмерс поручил профессору Перси Эрнсту Шрамму провести исследование о регламентировании преемства при системе власти избираемых императоров древней Священной Римской империи германской нации — некой формы, которую, однако, мало принимали во внимание» (Scheidt, Nachkriegsaufzeichnungen, IfZ, Sammlung Irving, S. 432).

1671

См. также: v. Lang, Schirach, S. 312.

1672

Scheidt, Nachkriegsaufzeichnungen, IfZ, Sammlung Irving, S. 432–434. По вопросу потери власти Герингом во Второй мировой войне см.: Kube, S. 324–346.

1673

Kershaw, Hitler-Mythos.

1674

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 916, Rede: 27. 4. 1923.

1675

Ibid., S. 932, Rede: 29. 5. 1923, аналогично: ibid., S. 933, Rede: 1. 6. 1923.

1676

Tyrell, S. 167.

1677

MK, S. 72 f., 99, 378 f., 501, выделено в оригинале.

1678

BA/NS 26/54, S. 6, 11 f., Rede: 12. 6. 1925.

1679

Krebs, S. 138; Schirach, S. 89, 92.

1680

Domarus, S. 182, Rede: 22. 1. 1933.

1681

Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 16. 9. 1935, Broschüre, S. 83 f.

1682

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 1033, Rede: 14. 10. 1923.

1683

Jochmann, Im Kampf, S. 80 ff., Rede: 28. 2. 1926.

1684

MK, S. 593 f.

1685

Jochmann, Im Kampf, S. 81, Anm. II. См. по данному вопросу: Kurt Detlev Möller, Das letzte Kapitel. Geschichte der Kapitulation Hamburgs, Hamburg 1947, S. 98 ff.

1686

«Не следует полагать, что национализм выражается в том, что требуют или желают, чтобы снова развевались старые знамена, чтобы было восстановлено старое авторитарное государство…» (Sämtliche Aufzeichnungen, S. 1014, Rede: 16. 9. 1923). О монархии Гитлер пишет в «Майн Кампф»: «Форма требовала в соответствии с этим: никогда не противоречить, а одобрять все и вся, что изволит соблаговолить Его Величество. Однако именно в этот момент самым необходимым было свободное мужское достоинство, монархическая институция в противном случае когда-нибудь должна была погибнуть из-за этого лакейства; потому что это было лакейство и ничего больше!» (MK, S. 258–259). «Как высшее начальство в старом полицейском государстве, так и сегодня наши административные власти все еще видят в гражданине лишь верноподданного, который, будучи политически несамостоятельным, нуждается в том, чтобы ему постоянно указывали что делать» (Monologe, S. 120, Eintragung: 1./2. 11. 1941).

1687

Monologe, S. 50, Eintragung: 1./2. 8. 1941.

1688

См. в этой связи главу II.2.

1689

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 127, Rede: 27. 4. 1920.

1690

Ibid., S. 443, Stichworte zu einer Rede, 20. 7. 1921.

1691

Ibid., S. 924, Rede: 4. 5. 1923.

1692

Ibid., S. 1004, Rede: 5. 9. 1923.

1693

См., напр.: ibid., S. 733, Gespräch mit Truman Smith am 20. 11. 1922; ibid., S. 925, Rede: 6. 5. 1923; ibid., S. 988, Rede: 21. 8. 1923; ibid., S. 1028, Rede: 7. 10. 1923; ibid., S. 1039, Rede: 19. 10. 1923.

1694

Domarus, S. 127, Interview: 16. 8. 1932.

1695

Ibid., S. 694, Rede: 20. 5. 1937; ibid., S. 833, Rede: 25. 3. 1938; ibid., S. 842, Rede: 1. 4. 1938.

1696

Wiedemann, S. 74.

1697

Goebbels-Tagebücher, SF, Bd. II, S. 475.

1698

Ibid., S. 594.

1699

Preiß, S. 68, Rede: 9. 6. 1927.

1700

BA/NS 26/55, Rede: 18. 9. 1928, Bl. 51.

1701

BA/NS 26/56, Rede: 6. 3. 1929, Bl. 19 ff.

1702

Wagener, S. 124, Sommer 1930. Ähnlich; ibid., S. 188, 246 f., 292.

1703

Proklamation zur Eröffnung des Reichsparteitages am 1. 9. 1933, Broschüre, S. 17 f.

1704

Reichstagsrede vom 30. 1. 1934, Broschüre, S. 15, 52. Дошли многочисленные подобные высказывания Гитлера: «Мы, дикие немцы, как демократы лучше, чем другие нации» (Domarus, S. 433, Interview: 5. 8. 1934). «Если уж демократия призвана быть только исполнителем воли народа, то мы как демократы лучше, чем наши противники в большинстве так называемых демократий мира» (VB Nr. 249 vom 6. 9. 1934, Eröffnungsproklamation auf dem Reichsparteitag am 5. 9. 1934). «И у Германии тоже есть „демократическая“ конституция. Нынешнее немецкое правительство национал-социалистского государства тоже призвано народом и также чувствует себя ответственным перед народом» (VB Nr. 142 vom 22. 5. 1935, Reichstagsrede vom 21. 5. 1935). «Я не ликвидировал демократию, а упростил ее, объявив свою сопричастность не к компетенции 47 партий, а к компетенции самого немецкого народа» (Rede: 16. 3. 1936, Broschüre: «Des Führers Kampf um den Weltfrieden», см. также: ibid., S. 56, Rede: 24. 3. 1936; S. 65, Rede: 27. 3. 1936; S. 71, Rede: 28. 3. 1936). «Вот говорят о демократиях и диктатурах, и ведь еще совершенно не поняли, что в этой стране произошло преобразование, результат которого, если демократия вообще должна иметь какой-то смысл, нужно назвать демократическим в самом высоком смысле этого слова. С непогрешимой уверенностью мы стремимся к порядку, который — как и во всей остальной жизни — обеспечивает естественный и разумный процесс отбора также и в области политического руководства нации, посредством которого определяются действительно наиболее способные умы нашего народа, независимо от их рождения, происхождения, имени или материального состояния, только сообразно с дарованным им высшим призванием к политическому руководству нацией. Найдется ли более великолепный и прекрасный социализм и более истинная демократия, чем национал-социализм, который благодаря своей организации открывает возможность того, что среди миллионов немецких мальчиков каждый, если провидение пожелает им воспользоваться, может найти путь до самой верхушки нации?» (Reichstagsrede vom 30. 1. 1937, Broschüre, S. 12). Аналогично см. также: Kotze/Krausnick, S. 140, Rede: 29. 4. 1937; Rede vom 23. 11. 1937, Picker, Anhang, S. 488; Kotze/Krausnick, S. 256, Rede: 8. 11. 1938; Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 24).

1705

См., напр.: Lenin, Thesen, S. 468; Stalin Werke, Bd. 6, S. 103; Mao, Werke, Bd. 4, S. 445.

1706

См. приведенную в прим. 1704 цитату из выступления Гитлера в рейхстаге 30 января 1937 г. Подобные же аргументы Гитлер привел в своей речи 29 апреля 1937 г.; см.: Kotze/Krausnick, S. 140.

1707

MK, S. 636–644, 624.

1708

IB, 3. Jg., Folge 25 vom 10. 11. 1928, S. 304. Аналогичный материал: BA/NS 26/55, Rede: 7. 12. 1928, Bl. 177 ff.; IB vom 16. 2. 1929.

1709

См. на эту тему: Bracher, Machtergreifung, S. 192–202.

1710

Proklamation zur Eröffnung des Reichsparteitags am 1. 9. 1933, Broschüre, S. 19–20, выделено в оригинале.

1711

Reichstagsrede vom 20. 2. 1938, Broschüre, S. 34 f. Выделения в тексте сделаны нами.

1712

Dahrendorf, S. 435.

1713

Monologe, S. 119 f., Eintragung: 1./2. 11. 1941.

1714

Ibid., S. 139 f., Eintragung: 16. 11. 1941.

1715

Picker, S. 260, Eintragung: 3. 5. 1942.

1716

Ibid., S. 382 f. Eintragung: 24. 6. 1942.

1717

Ibid., S. 455, Eintragung: 22. 7. 1942.

1718

Ibid., S. 462, Eintragung: 26. 7. 1942.

1719

Wagener, S. 301.

1720

Относительно «неумения Гитлера принимать решения» см.: Olden, S. 191, 196, 301, 351, 355, 374, 377 f., 402 f.; Heiden I, S. 242, 315 f., 344, 356 f., 419, 426; Bullock, Hitler, S. 282 f., 782; Görlitz/Quint, S. 283, 306, 465; Gisevius, S. 290, 314, 348, 373; Heiber, S. 34, 58; Fest, S. 751, 834; Stern, S. 155, 168; Waite, S. 206, 210; Maser, Frühgeschichte, S. 375 f.; Maser, Führer-Legende, S. 9 ff., 18, 24 f., 33 f., 51, 52, 56 f., 69, 72, 96, 103, 106, 139, 142, 155, 179, 184, 190, 192 f., 269, 289, 293, 339, 346, 401; Carr, S. 27, 30, 32, 39, 42, 50, 62, 65, 139, 147; Irving, Hitler,s War, S. xi, 67, 445, 690.

1721

См.: Maser, Führer-Legende, S. 58 f.

1722

Haffner, S. 60. Мёллер пишет: «НСДАП невозможно классифицировать по незамысловатой схеме «левая партия — правая партия» (Möller, Das Ende, S. 28). Хильдебранд также считает, что Третий рейх «в принципе нельзя было соотнести ни с политическими левыми силами, ни с политическими правыми, он не был недвусмысленно ориентированным в революционном духе или недвусмысленно ориентированным в реакционной плоскости, но представлял собой феномен sui generis, обладавший историческим самовластием» (Hildebrand, Das Dritte Reich, S. 109). Плак, напротив, полагает следующее: «Можно оставаться при мнении, что нацизм был типично правым движением» (Plack, S. 256).

1723

Dahrendorf, S. 442–444.

1724

Цит. по: Mommsen, Gesellschaftsbild, S. 90.

1725

Ibid., S. 92.

1726

Цит. по: ibid., S. 91.

1727

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 204, Rede: 13. 8. 1920; курсив в оригинале.

1728

Ibid., S. 576, Rede: 17. 2. 1922. См. также: Stichworte zu einer Rede, 17. 2. 1922, ibid., S. 571, 574.

1729

Domarus, S. 129, Interview: 16. 8. 1932.

1730

Monologe, S. 51, Eintragung: 2. 8. 1941.

1731

Штраус, интервью Баварскому радио 29 сентября 1979 г.; цит. по: Plack, S. 252.

1732

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 250, Rede: 26. 10. 1920.

1733

Ibid., S. 259, Rede: 19. 11. 1920.

1734

Ibid., S. 440, Stichworte zu einer Rede: 20. 7. 1921.

1735

Ibid., S. 470, Brief an G. Seifert, 6. 9. 1921. Выделено в оригинале.

1736

Ibid., S. 698, Rede: 28. 9. 1922.

1737

Ibid., S. 837, Rede: 26. 2. 1923.

1738

Ibid., S. 839, Rede: 26. 2. 1923; см. также: ibid., S. 840; курсив в оригинале.

1739

Ibid., S. 912, Rede: 24. 4. 1923.

1740

MK, S. 364, 726.

1741

BA/NS 26/52, Rede: 6. 8. 1927, Bl. 25.

1742

См., напр.: Rede vom 16. 12. 1925, Völkischer Beobachter-Sondernr., BayHStA, Presseausschnittsammlung 1172; BA/NS 71/56, Rede: 26. 6. 1927, Bl. 9, 24.

1743

VB Nr. 101 vom 2. 5. 1929.

1744

VB Nr. 47 vom 26. 2. 1930, Rede: 24. 2. 1930.

1745

Wagener, S. 368 f., Februar 1931.

1746

Bouhler I/II, S. 409, Rede: 24. 2. 1941.

1747

Monologe, S. 146, Eintragung: 30. 11. 1941.

1748

Bouhler III, S. 183, Rede: 30. 1. 1942.

1749

Rede vom 26. 5. 1944, MGM 2/76, S. 155.

1750

См. с. 174–181.

1751

Касательно внутриполитических представлений и целей этих сил см.: Hoffmann, S. 226–254; Mommsen, Gesellschaftsbild.

1752

Below, S. 403.

1753

В этом отношении Мартин Липсет прав, выступая против необдуманного использования понятий «правые» и «левые» на том основании, что схематичное использование этих понятий могло бы внушить представление о том, что экстремистские движения или диктатуры могут возникать только на левом или правом фланге, в то время как центр политического континуума всегда якобы защищает демократию (Lipset, Der «Faschismus», die Linke, die Rechte und die Mitte). Однако когда Липсет интерпретирует нацизм просто как экстремизм центра, а именно среднего класса, то ему следует возразить, что «влияние среднего класса в утвердившихся фашистских режимах — Германии и Италии — на направляющие линии политики становилось все более ничтожным. До появления фашистских партий, во время него и после него существовали организации, которые с социологической точки зрения имели сходный состав. Функция и цель фашизма не могут быть объяснены его социальным базисом» (Wippermann, Faschismustheorien, S. 93–94).

1754

Marx und Engels, Manifest der Kommunistischen Partei, S. 43.

1755

Нольте пишет, например, что национал-социализм «не имел в качестве основания слияние национализма и социализма. Ибо всякий синтез должен позволять обнаружить в себе сущность и традицию обоих элементов» (Nolte, Faschismus, S. 388). Однако, если руководствоваться феноменологическим методом Нольте, то было бы необходимо реконструировать именно этот основной пункт национал-социалистического самопонимания. Ойген Вебер, напротив, в своем исследовании 1964 г. «Varieties of Fascism. Doctrines of Revolution in the Twentieth Century» («Разновидности фашизма. Доктрины революции в двадцатом веке») подчеркнул революционный характер «фашизма» и дал определение национал-социализма как соединение «коллективистского национализма» (S. 21 ff.) с «утилитарным социализмом» (S. 30 f.).

1756

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 665, Rede: 28. 7. 1922. См. также: ibid., S. 200, Rede: 13. 8. 1920; ibid., S. 659, Rede: 28. 7. 1922; ibid., S. 621, Rede: 12. 4. 1922.

1757

Ibid., S. 822, Rede: 29. 1. 1923.

1758

Ср.: ibid., S. 200, Rede: 13. 8. 1920.

1759

BA/NS 26/54, Rede: 6. 3. 1927, Bl. 131–134.

1760

VB Nr. 84 vom 12. 4. 1927, Rede: 9. 4. 1927.

1761

См.: Thalheimer, Über den Faschismus.

1762

Йекель, который недвусмысленно ссылается на марксистскую теорию бонапартизма, в своем исследовании «Правление Гитлера» представляет, однако, явно «немарксистскую» версию, поскольку он перемешивает социоэкономическое понятие «класс» с понятиями, которые используются для классификации политико-идеологических взглядов или для характеристики определенных конституционных представлений. См. мою рецензию: Süddeutsche Zeitung Nr. 75, 31. 3. 1987.

1763

Jäckel, Weltanschauung, S. 152 f.

1764

Thalheimer, S. 28.

1765

BA/NS 26/52, Rede: 8. 11. 1930, Bl. 92–94.

1766

BA/NL Streicher Nr. 126, Rede: 13. 11. 1930, Bl. 9—10, 15–19.

1767

Когда противники Гитлера в рядах партии, т. е. сторонники «левого» крыла вокруг Отто Штрассера, которые в 1930 году были исключены из партии или вышли из нее, утверждают, что Гитлер якобы объявил социализм «еврейским изобретением» (Krebs, S. 46) или сказал, что «если у людей есть пища и есть свое удовольствие, то у них есть их социализм» (ibid., S. 143, аналогичный материал: Straßer, S. 56), то это неправдоподобно, поскольку, во-первых, не обнаруживается никаких подтверждений в других источниках, а во-вторых, слишком очевидно стремление «разоблачить» Гитлера как предателя социалистических идеалов национал-социализма. В своей «Второй книге» Гитлер прямо заявил: «Я социалист» (ZB, S. 78), то же самое в многочисленных беседах с Отто Вагенером. Также и после захвата власти Гитлер объявил себя социалистом, он даже подчеркнул, что социалистический характер нынешнего рейха необходимо акцентировать с максимальной последовательностью (речь на имперском партийном съезде 14 сентября 1936 г., Broschüre, S. 78).

1768

Bouhler I/II, S. 411–412, Rede: 24. 2. 1941.

1769

См.: Domarus, S. 1766, Rede: 3. 10. 1941; ibid., S. 1869, Rede: 26. 4. 1942.

1770

См.: Hildebrand, Das Dritte Reich, S. 110.

1771

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 914, Rede: 27. 4. 1923.

1772

См.: Maser, Frühgeschichte, S. 132.

1773

MK, S. 39, 44–54, 589–590; курсив в оригинале.

1774

См. с. 394–395 наст. работы.

1775

BA/NS 26/54, Rede: 12. 6. 1925, Bl. 1.

1776

Wagener, S. 346—48, 459.

1777

См. с. 91.

1778

Koeppen-Vermerke, Bericht № 32 vom 18. 9. 1941 г., Abendtafel. Фриц Тобиас считает, что «такая попытка втереться в доверие со стороны Зеверинга совершенно исключена», и любезно предоставил автору документы, подтверждающие эту оценку (письмо Фрица Тобиаса автору, 13. 8. 1988). По мнению Тобиаса, сообщения о том, что Зеверинг несколько раз добровольно вызывался «подготавливать» призывы к рабочим социал-демократам, основаны на слухах, которые в свое время распространяли коммунисты. Между тем в интервью газете «Kölnische Zeitung» от 30 декабря 1934 г. Зеверинг заявил: «Я по-прежнему имею самое настоятельное желание, чтобы в день голосования подавляющее большинство проголосовало за присоединение Саарской области к Германии. Моя позиция по саарскому вопросу никогда ведь не была какой-то чертой моей партийно-политической позиции, а скорее естественным выражением моего национального чувства и воли, которые не будут затронуты при смене режима».

1779

Monologe, S. 161, Eintragung: 28./29. 12. 1941.

1780

Ibid., S. 248 f., Eintragung: 1. 2. 1942.

1781

Ibid., S. 240, Eintragung: 27. 1. 1942.

1782

Ibid., S. 363, Eintragung: 24. 08. 1942. Подоплека: фракция СДПГ 12 мая 1919 г. приняла решение (против было подано пять голосов), чтобы их спикер в Национальном собрании сделал заявление о том, что условия мира в их нынешнем виде неприемлемы для Германии. Шейдеман заявил от имени правительства: «Кто, будучи честным человеком — я вовсе не хочу сказать немцем, — просто честным, соблюдающим договоры человеком, может пойти на такие условия? Какая рука не должна была бы отсохнуть, заковывая себя и нас в эти оковы? Этот договор неприемлем для правительства Империи».

1783

Nolte, Bürgerkrieg, S. 470.

1784

Во введении к своей книге «Гражданская война в Европе» Нольте пишет: «Настоящая книга исходит из предположения, что отношение к коммунизму, наполненное страхом и ненавистью, на самом деле было движущим средоточием ощущений Гитлера и идеологии Гитлера, что он этим только особо интенсивным образом формулировал то, что ощущали многие его немецкие и ненемецкие современники и что все эти ощущения и опасения были не только понимаемы, но и также по большей части понятны и до определенного момента даже оправданы» (с. 16). «Подлинный и наиболее волнующий опыт и урок Гитлера» — это «с большой долей вероятности урок большевизма или коммунизма» (с. 120). Таким образом, Нольте преувеличивает значение антикоммунизма в идеологии Гитлера.

1785

BA/NS 26/54, Bl. 8, Rede: 12.6.1925.

1786

Rede vom 28. 2. 1926, Jochmann, Im Kampf um die Macht, S. 97 f.

1787

Wagener, S. 349, Juni 1930.

1788

Ibid., S. 431.

1789

Речь по случаю начала третьего цикла «Зимней помощи» сезона 1935/36 г., 8. 10. 1935, публикация: «Führerreden zum Winterhilfswerk 1933—36», цитата со с. 17.

1790

Ley, S. 212.

1791

Monologe, S. 51, Eintragung: 2. 8. 1941.

1792

Эрнст Торглер был председателем фракции КПГ в 1929–1933 гг. Один из главных обвиняемых на процессе о поджоге Рейхстага. Был оправдан и в 1935 г. освобожден из-под охранного ареста, который был наложен на него, после того как он предоставил национал-социалистам материалы для их антикоммунистической пропаганды. Исключен из КПГ в 1935 г.

1793

Monologe, S. 52, Eintragung: 2. 8. 1941.

1794

IB, 3. Jg., Folge 22 vom 20. 10. 1928, S. 267; IB, 4. Jg., Folge 39 vom 28. 9. 1929, S. 493; IB, 5. Jg., Folge 1 vom 4. 1. 1930, S. 5.

1795

Monologe, S. 122, Eintragung: 2. 11. 1941.

1796

Ibid., S. 161, Eintragung: 28./29. 12.1941.

1797

Gespräch mit dem bulgarischen Regentschaftsrat, 17. 3. 1944, Hillgruber, Staatsmänner II, S. 387.

1798

Анализ национал-социалистского понимания марксизма настоятельно требует внимания исследователей. Первые подходы можно найти у Нольте в статье «Марксизм и национал-социализм», который, однако, основное внимание уделяет описанию отношения марксистов к национал-социализму, получая при этом, однако, интересные результаты. Касательно позиции Гитлера в отношении марксизма Нольте, ссылаясь на 11-ю главу первого тома «Майн Кампф», пишет: «При этом, на несравненно более низком уровне, исторический процесс, описываемый Гитлером, явно тот же самый, что имели в виду Маркс и Энгельс, да и негативное основное ощущение не лишено сходства: экономический либерализм превращает все вещи в простые товары, делает человеческие взаимоотношения обезличенными, разделяет сообщество на враждебные классы, устанавливает чисто формальную демократию и завязанную на интересы прессу, и он отчуждает людей от их мира до такой степени, что акция, а тем самым и анонимность становятся существенной частью или отличительной чертой экономической жизни. И у Гитлера повторяется некий момент, который часто выявлялся именно со стороны простых людей в отношении марксизма: у него словно пелена с глаз спала» (Nolte, Marxismus und Nationalsozialismus, S. 392 f.). Однако в отличие от марксизма Гитлер видит причины этого явления не в способе производства, основанном на присвоении прибавочной стоимости, а в еврейских кознях (ibid., S. 393). Интерпретация Нольте, хотя она и не совсем неверна, но, на наш взгляд, отображает взгляды Гитлера на эти явления несколько неполно.

1799

VB vom 5. 4. 1927, Rede: 2. 4. 1927.

1800

Ibid.

1801

MK, S. 420, аналогично: S. 361.

1802

VB Nr. 178 vom 3. 8. 1929, Rede: 2. 8. 1929, аналогично: VB vom 4. 1. 1930.

1803

Sämtliche Aufzeichnungen, S. 1064 ff., Vor dem Volksgericht, Erster Verhandlungstag, 26. 2. 1924.

1804

MK, S. 44 ff., 193, 505, 509, 528 f., 547, выделено в оригинале.

1805

Hanfstaengl, S. 196. Когда Гитлер 8 апреля 1942 г. в ходе застольных бесед стал говорить о периоде борьбы, он заявил, что его основной целью в то время было привлечение на свою сторону трудящихся, причем он, например, в выборе красного цвета в оформлении плакатов ориентировался на марксистские партии (Picker, S. 205).

1806

IB Nr. 22 vom 31.5.1930, S. 341.

1807

Nolte, Faschismus, S. 51, выделено в оригинале.

1808

Schramm, S. 320.

1809

ZB, S. 153 ff.

1810

IB, 4. Jg., Folge 6 vom 9. 2. 1929, S. 64.

1811

IB, 4. Jg., Folge 13 vom 30. 3. 1929, S. 149.

1812

IB, 5. Jg., Folge 2 vom 11. 1. 1930, S. 21. Свою оценку Сталина как агента еврейства Гитлер повторил 8 февраля 1930 г., IB Folge 6, S. 85.

1813

Goebbels-Tagebuch, 25. 1. 1937, SF, Bd. 3, S. 21.

1814

Goebbels-Tagebuch, 10. 7. 1937, SF, Bd. 3, S. 198.

1815

ADAP D VIII, S. 685 ff.; цит. по: Hillgruber, Staatsmänner I, S. 78, Anmerkung 3. Аналогичным образом Гитлер высказался в беседе со Свеном Гедином 4 марта 1940 г., см.: Hillgruber, Staatsmänner I, S. 78, а также в разговоре с Муссолини 18 марта 1940 г., ibid., S. 96. См. также соответствующие высказывания Гитлера на конференции военных экспертов Германии и Италии 20 января 1941 г., Domarus, S. 1655.

1816

См. в этой связи исследование Луи Дупе (Louis Dupeux), в особенности с. 216–218: «Das „revolutionär-konservative“ Bild des Bolschewismus».

1817

Koeppen-Vermerke, Bericht № 37, 23. 9. 1941, Abendtafel.

1818

Domarus, S. 1756, Rede: 1. 10. 1941.

1819

Ibid., S. 1773, Rede: 8. 11. 1941.

1820

Ibid., S. 1867, Rede: 26. 4. 1942.

1821

Monologe, S. 180, Eintragung: 5./6. 1. 1942.

1822

Picker, S. 133, Eintragung: 23. 3. 1942.

1823

Ibid., S. 457, Eintragung: 24. 7. 1942.

1824

Ibid., S. 447.

1825

Ibid., S. 452, Eintragung: 22. 7. 1942.

1826

Monologe, S. 366, Eintragung: 26. 8. 1942.

1827

Thöt-Aufzeichnungen, Sammlung Irving, IfZ, S. 14 f., Eintragung: 4. 2. 1943.

1828

Scheidt-Aufzeichnungen, Sammlung Irving, IfZ, S. 311 f., 667.

1829

Speer, S. 399.

1830

Rede vom 26. 5. 1944, MGM 2/76, S. 143.

1831

Goebbels, Tagebuch 1945, Eintragung: 16. 3. 1945, S. 263 f.

1832

MK, S. 129.

1833

Die Rede Hitlers in der ersten großen Massenversammlung bei Wiederaufrichtung der NSDAP, 27. 2. 1925, Broschüre, S. 9 f.

1834

MK, S. 201.

1835

См.: Jäckel, Weltanschauung, S. 32.

1836

Domarus, S. 375 (25. 3. 1934), ibid., S. 735 (27. 9. 1937).

1837

Ibid., S. 737, Rede: 28. 9. 1937. См. также: ibid., S. 1215, Rede: 25. 6. 1939; ibid., S. 1523 (10. 6. 1940); ibid., S. 1553 (19. 7. 1940); Bouhler I/II, S. 414 f., Rede: 24. 2. 1941; Monologe, S. 328, Eintragung: 5. 8. 1942.

1838

См.: Wiedemann, S. 140 ff.; Engel-Aufzeichnungen, S. 23; Dietrich, S. 246; Frank, S. 296 f.; Speer, S. 124; Giesler, S. 382; Meissner, S. 430.

1839

Bouhler III, S. 198 f., Rede: 30. 1. 1942.

1840

Monologe, S. 245 ff., Eintragung 31. 1. 1942.

1841

Rosenberg-Tagebuch, Eintragung: 3. 3. 1940, S. 103.

1842

Monologe, S. 75, Eintragung: 25726. September — 11. 10. 1941. Аналогично: ibid., S. 328, Eintragung: 5. 8. 1942; Picker, S. 459, Eintragung: 24. 7. 1942.

1843

Monologe, S. 129, Eintragung: 5. 11. 1941.

1844

Ibid., S. 151 f., Eintragung: 13. 12. 1941.

1845

Ibid., S. 278, Eintragung: 17. 2. 1942.

1846

Gespräch mit Tiso am 12. 5. 1944, Hillgruber, Staatsmänner, Bd. II, S. 452.

1847

См.: Testament, S. 84–87, Diktat vom 17. 2. 1945.

1848

См.: Monologe, S. 43, Eintragung: 22. 7. 1941; Picker, S. 237, Eintragung: 23. 4. 1942; Domarus, S. 1868, Rede: 26. 4. 1942.

1849

Таково высказывание Гитлера в октябре 1940 г. в беседе с Гансом Франком, см.: Frank, S. 227.

1850

Беседа с Муссолини 19 января 1941 г., Hillgruber, Staatsmänner I, S. 438 f.

1851

Monologe S. 284, Eintragung: 19./20. 2. 1942.

1852

См.: Picker, S. 357, Eintragung: 5.6.1942; ibid., S. 361 f., Eintragung: 7. 6. 1942.

1853

Ibid., S. 362, Eintragung: 7. 6. 1942.

1854

Ibid., S. 428 f., Eintragung: 7. 7. 1942.

1855

Giesler, S. 421.

1856

Беседа с болгарским посланником Драгановым 14. 8. 1942 г., Hillgruber, Staatsmänner II, S. 102.

1857

Monologe, S. 323, Eintragung: 1. 8. 1942.

1858

Testament, S. 60 f., Diktat vom 10. 2. 1945.

1859

Petzold, S. 186.

1860

См.: Grunberger, S. 56. Правда, выбранный для сравнения период представляется нам не слишком исполненным смысла, что, однако, не меняет правильности утверждения о том, что социальная мобильность в Третьем рейхе значительно возросла.

1861

Schäfer, S. 117.

1862

Пример по этой теме: Irving, Hitler’s War, S. 86, 111.

1863

См. к упомянутому: Ley, S. 213.

1864

Mommsen, Rezension von H.-A. Jacobsen, in: MGM 7/1970, S. 183.

1865

MK, S. 686 f.

1866

«У Гитлера было только две настоящие цели: внешнеполитическая и расовополитическая. Германия под его руководством должна была завоевывать новое жизненное пространство на Востоке, и она должна была устранить евреев. Государство и его конституция, внутренняя, экономическая и социальная политика, партия, ее программа и идеология — все это было лишь средством для достижения этой двойной цели. Таким образом, Гитлер действительно был оппортунистом на больших участках…» (Jäckel, Weltanschauung, S. 93).

1867

Касаясь церкви, он сказал 25 октября 1941 г.: «Я вынужден накапливать в себе огромный объем, но это не значит, что во мне гаснет то, что я, не давая на это немедленной реакции, принимаю к сведению. Это попадает на некий счет как в бухгалтерской книге; когда-нибудь книга будет вытащена на свет. А еще по отношению к евреям мне пришлось долгое время сидеть, не предпринимая ничего. Нет смысла искусственно создавать себе дополнительные трудности; чем разумнее действовать, тем лучше» (Monologe, S. 108). Так, Гитлер видел свою задачу, как он прямо подчеркивал, после окончания войны (Monologe, S. 150, Eintragung: 13. 12. 1941), в том, чтобы решить «церковный вопрос»: «Я не могу сейчас дать им [священникам — Р. Ц.] ответ, но все это будет занесено в мою большую записную книжку. Когда-нибудь наступит момент, когда я рассчитаюсь с ними, и без лишних разговоров (ibid., S. 272, Eintragung: 8. 2. 1942). Что касается долгосрочных планов Гитлера применительно к политике по отношению к церкви см.: Rosenberg-Tagebuch, S. 32 (28. 6. 1934); ibid., S. 57 (24. 2. 1935); EngelAufzeichnungen, S. 30 (6. 8. 1938); Reichstagsrede vom 30. 1. 1939, Broschüre, S. 49; Engel-Aufzeichnungen, S. 71 ff. (20. 1. 1940); Rosenberg-Tagebuch, S. 103 (3. 3. 1940); Hillgruber, Staatsmänner I, S. 228; Engel-Aufzeichnungen, S. 106 (20. 5. 1941); Monologe, S. 40 f. (11./12. 7. 1941); ibid., S. 82 ff. (14. 10. 1941); ibid., S. 135 (11. 11. 1941); ibid., S. 136 (12. 11. 1941); ibid., S. 234 (25./26. 1. 1942); ibid., S. 302 f. (26. 2. 1942); Picker, S. 201 f. (7. 4. 1942); ibid., S. 414–417 (4. 7. 1942); Monologe, S. 337 (11. 8. 1942); Domarus, S. 2019 (Mitte Juni 1943); Dietrich, S. 170; Wiedemann, S. 88; Below, S. 256 f.

1868

Goebbels-Tagebuch, 22. 1. 1940, SF, Bd. 4, S. 20.

1869

См. наше обсуждение в: NPL 1/1986, S. 138–140.

1870

Goebbels-Tagebücher, Eintragung: 16. 6. 1941 г., SF, Bd. 4, S. 394.

1871

Ibid., Eintragung: 17. 6. 1941, Bd. 4, S. 698.

1872

Goebbels-Tagebücher, 9. 7. 1941, BA/NL 118/15, S. 5.

1873

Так Геббельс воспроизвел точку зрения Гитлера, высказанную в беседе, состоявшейся 3 июня 1937 г.: Goebbels-Tagebücher, SF, Bd. 4, S. 164.

1874

Гитлер в беседе с Геббельсом 8 мая 1937 г., ibid., Bd. 4, S. 138.

1875

См. в этой связи с. 73–75 наст. работы.

1876

Печатается по изданию: Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований / Под ред. В. Михалки. М.: Весь мир, 1997. С. 432–445.

1877

По поводу этой дискуссии см. выводы Аманна, Фёрстера, Шрайбера, Юбершёра в статьях, вошедших в сборник: Wolfgang Michalka (Hrsg.), Der Zweite Weltkrieg. Analysen, Grundzüge, Forschungsbilanz. München 1989 (рус. пер: Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований / Под ред. В. Михалки. М.: Весь мир, 1997). С текстом этих статей можно ознакомиться на сайте sotsium.ru на карточке настоящего издания в разделе «Фрагменты»).

1878

Andreas Hillgruber, Die «Endlösung und das deutsche Ostimperium als Kernstück des rassenideologischen Programms des Nationalsozialismus, in: M. Funke (Hrsg.). Hitler, Deutschland und die Mächte. Materialien zur Außenpolitik des Dritten Reiches, Düsseldorf 1978, S. 94—114, цит. со с. 98.

1879

Andreas Hillgruber, Der Ostkrieg und die Judenvernichtung, in Idem., Die Zerstörung Europas. Beiträge zur Weltkriegsepoche 1914 bis 1945, Frankfurt/Berlin 1988, S. 313–338, особ. с. 313–319.

1880

Akten zur deutschen Auswärtigen Politik 1918–1945, Serie D: 1937–1945, BadenBaden, 1950 ff. (Цит. из: AD AP, D), VI, Nr.784 (8. August 1939).

1881

Unterredung Hitlers mit dem schwedischen Forscher Sven Hedin am 4. 3. 1940, in: Andreas Hillgruber (Hrsg.), Staatsmänner und Diplomaten bei Hitler. Vertrauliche Aufzeichnungen über Unterredungen mit Vertretern des Auslandes 1939–1944, Bd. I., Frankfurt/M. 1967, S. 78.

1882

AD AP, D (см. прим. 1880), VIII, Nr. 663 (8. 3. 1940).

1883

Gespräch Hitlers mit Mussolini am 18. 3. 1940, in: Hillgruber, Staatsmänner. Bd. I (см. прим. 1181), S. 96.

1884

Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Sämtliche Fragmente. Hrsg. von Elke Fröhlich im Auftrag des Instituts Tür Zeitgeschichte und in Verbindung mit dem Bundesarchiv. Teil 1: Aufzeichnungen 1924–1941, Bd 1: 27. 6. 1924—31. 12. 1930, Bd2: 1. 1. 1931— 31. 12. 1936, Bd. 3: 1. 1. 1937—31. 12. 1939, Bd 4: 1. 1. 1940—8. 1941. München u. a. 1987, здесь: Bd. 4, S. 12. Геббельс записал в своем дневнике 13 марта 1940 г.: «Большевики по-своему справились с еврейским вопросом. Они были и остаются азиатами. Тем лучше для нас. Сталин постепенно становится настоящим панславистом» (ibid., S. 72). Двумя днями позже Геббельс пишет: «Неужели Сталин потихоньку ликвидирует и евреев? Может быть, теперь он и называет их троцкистами, чтобы обмануть мир» (ibid., S. 74).

1885

Adolf Hitler, Monologe im Führerhauptquartier 1941–1944. Die Aufzeichnungen Heinrich Heims. Hrsg. von Werner Jochmann, Hamburg 1980, S. 180.

1886

Henry Picker, Hitlers Tischgespräche im Führerhauptquartier, Wiesbaden 1983, S. 133.

1887

Ibid., S. 457.

1888

Hitler, Monologe (см. прим. 1885), S. 363.

1889

Hitlers Politisches Testament. Die Bormann Diktatevom Februar und April 1945. Hmbg. 1981, S. 116.

1890

Hitlers Zweites Buch. Ein Dokument aus dem Jahr 1928. Eingeleitet und kommentiert v. Gerhard L. Weinberg, Stuttgart 1961, S. 153.

1891

См.: Illustrierter Beobachter, 9. 2. 1929, S. 64; 30. 3. 1 929, S. 149; 11. 1. 1930, S. 21; 8. 2. 1930, S. 85.

1892

Louis Dupeux, «Nationalbolschewismus» in Deutschland 1919–1933. Kommunistische Strategie und konservative Dynamik, München, 1985, S. 219. Консервативно-революционные взгляды на Россию повлияли также и на «левое» крыло нацистской партии (см.: G. Stoakes, Hitler and the Quest for World Dominion. Nazi Ideology and Foreign Policy in the 1920s. Leamington Spa u.a., 1986, p. 179 ff.).

1893

Goebbels-Tagebücher (см. прим. 1884) Bd. 3, S. 21. Eintragung vom 25. 1. 1937.

1894

Hillgruber. Ostkrieg und Judenvernichtung (см. прим. 1883), S. 317.

1895

См.: Rainer Zitelmann, Hitler. Selbstverständnis eines Revolutionärs, Stuttgart 1989, S. 462–488.

1896

Hitler, Mein Kampf. Zwei Bände in einem Band. Bd. 1: Eine Adrechnung, Bd 2: Die nationalsozialistische Bewegung, München 1939 (419.—423. Auflage), S. 129.

1897

William Carr, Von Polen bis Pearl Harbor. Zur Entwicklung des Zweiten Weltkrieges, Hmbg. 1987, S. 179. В другом месте (с. 59) Kapp цитирует заметки Либманна о широко известном выступлении Гитлера на совещании генералов 3 февраля 1933 г. Гитлер там заявил: «Как следует использовать политическую власть, когда она завоевана? Пока не скажешь. Может быть, завоевание новых возможностей для экспорта, может быть — и, вероятно, лучше, — завоевание нового жизненного пространства на Востоке и его решительная германизация». Как полагает Kapp, это высказывание показывает, что Гитлер считал «завоевание новых экспортных возможностей» вполне «реализуемой альтернативой», «то есть военная мощь может быть использована в акте силовой политики, чтобы заставить соседей Германии сотрудничать с ней». Однако против этого говорит то, что Гитлер в своих речах заявил о бесцельности дальнейшего роста экспорта, поскольку «емкость мирового рынка ограничена» и «повсюду наблюдается перепроизводство». Критическое замечание об интерпретации Карра содержится в работе: Rainer Zitelmann, Adolf Hitler. Eine politische Biographie, Göttingen/Zürich 1989, S. 93 ff.

1898

Это не говорит о том, что другие (внеэкономические) мотивы не играли никакой роли. Можно, в частности, указать на подчеркивавшееся Гитлером уже в «Майн кампф» (см. прим. 1896) и «Второй книге» (см. прим. 1890), S. 102, военно-географическое значение большого «жизненного пространства».

1899

Hitler-Rede vom 3. 7. 1931, Stadtarchiv Erlangen III.220.H.1., S. 6.

1900

Hitler-Rede vom 18. 9. 1928, Bundesarchiv Koblenz (BA), NS 26/55, Bl. 44.

1901

Adolf Hitler, Sämtliche Aufzeichnungen 1905–1924. Hrsg. von Eberhard Jäckel zusammen mit Axel Kuhn, Stuttgart 1980, S. 135.

1902

См.: Eckart Teichert, Autarkie und Großraumwirtschaft in Deutschland 1930–1939. Außenwirtschaftspolitische Konzeptionen zwischen Wirtschaftskrise und Zweitem Weltkrieg, München 1984, S. 15, 86 f., 94.

1903

Hitler-Rede vom 6. 8. 1927, BA, Ns 26/52, Bl. 14. Значение этой теории «сужения рынков» в мировоззрении Гитлера впервые показал Петер Крюгер (см.: Р. Krüger, Zu Hitlers «nationalsozialistischen Wirtschaftserkenntnissen», in: Geschichte und Gesellschaft, 6 (1980), S. 263–282.

1904

Hitlers Zweites Buch (см. прим. 1890), S. 54.

1905

Примерно такой же тезис см. у Тейлора: A.J.P. Taylor, Erneute Betrachtungen, in: G. Niedhart (Hrsg.). Kriegsbeginn 1939. Entfesselung oder Ausbruch des Zweiten Weltkrieges? Darmstadt 1976, S. 29–51, в особенности S. 46–49. Портрет Гитлера, нарисованный Тейлором, неубедителен. Во всяком случае, он и сам указывает на то, что некоторые его положения о начале Второй мировой войны вполне совпадают с точкой зрения тех историков, которые исходят из программных целей Гитлера, связанных с приобретением жизненного пространства на Востоке. «Впрочем, — пишет он, — меня удивляет, что сторонники этой версии не одобряли мою книгу [имеется в виду работа «Истоки Второй мировой войны» («The Origins of the Second World War»), где Тейлор развивает свою «ревизионистскую» интерпретацию начала войны в 1939 г. — Р. Ц.]. Ибо, когда Гитлер планировал большую войну с Советской Россией, начатая им война с западными державами была бесспорной ошибкой» (ibid., P. 33).

1906

См.: Goebbels-Tagebuch (см. прим. 1884), Bd. 3, Eintragungen vom 19. 8. 1935, 8. 6. 1936, 15. 11. 1936.

1907

Hitlers Denkschrift zum Vierjahresplan 1936. Dokumentation mit einer Vorbemerkung von Wilhelm Treue. In: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 3 (1955), H. 2, S. 184–210, особенно: S. 206–210.

1908

Max Domarus, Hitler. Reden und Proklamationen 1932–1945. Kommentiert von einem deutschen Zeitgenossen, 2 Bde, Wiesbaden 1973, S. 750.

1909

Речь опубликована в работе: Klaus-Jürgen Müller, Armee und Drittes Reich 1933–1939, Paderborn 1987, S. 365–375, особенно S. 365.

1910

Ibid., S. 367.

1911

Ibid., S. 368.

1912

Ibid., S. 373 f.

1913

Henry А. Turner, Faschismus und Anti-Modernismus, in: Idem., Faschismus und Kapitalismus in Deutschland. Studien zum Verhältnis zwischen Nationalsozialismus und Wirtschaft, Göttingen 1980, S. 157–182, особенно S. 164.

1914

Henry A. Turner, Hitlers Einstellung zu Wirtschaft und Gesellschaft vor 1933, in: Geschichte und Gesellschaft, 1976, H. 1., S. 89—117, особенно S. 93.

1915

Ibid., S. 94. Сходные положения в: Idem., Die Großunternehmer und der Aufstieg Hitlers, Berlin 1985, S. 96.

1916

См.: Hitlers Zweites Buch (см. прим. 1890), S. 99.

1917

Ibid., S. 123.

1918

Ibid., S. 173.

1919

Völkischer Beobachter, Sondernr. vom 13. 10. 1928, Bayerisches Hauptstaatsarchiv, Presseausschnittsammlung 1172.

1920

VB Nr. 272 vom 22. 11. 1928, Rede vom 21. 11. 1928.

1921

Hitler-Rede vom 31. 8. 1930, BA, NS 26/57, Bl. 9.

1922

Hitler-Rede vom 3. 7. 1931, Stadtarchiv Erlangen III.220.H.1., Bl. 8.

1923

Otto Wagener, Hitler aus nächster Nähe. Aufzeichnungen eines Vertrauten 1929–1932. Hrsg. von H. A. Turner, Frankfurt, Berlin, Wien 1978, S. 296 f.

1924

Percy E. Schramm (Hrsg.), Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht 1940–1941. Teilband I. Zusammengestellt und erläutert von Hans-Adolf Jacobsen, München 1982, S. 258.

1925

Цит. по: Rolf-Dieter Müller, Von der Wirtschaftsallianz zum kolonialen Ausbeutungskrieg, in: Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4. Stuttgart 1983, S. 98—189, особенно S. 112. См. в его же статье: Das «Unternehmen Barbarossa» als wirtschaftlicher Raubkrieg, in: Gerd R. Ueberschär, Wolfram Wette (Hrsg.), «Unternehmen Barbarossa». Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion. Paderborn 1984, S. 173–196.

1926

Rolf-Dieter Müller, Von der Wirtschaftsallianz… (см. прим. 1925), S. 114.

1927

Цит. по: ibid., S. 126.

1928

См.: Hitler, Monologe (прим. 1888), S. 59, Eintragung vom 19./20. 8. 1941.

1929

См.: Aufzeichnungen des persönlichen Referenten Rosenbergs, Dr. Werner Koeppen, über Hitlers Tischgespräche, BA, R/6/34a, Fol. 1—82, Bericht Nr. 31 vom 17. 9. 1941, Mittagstafel.

1930

Hitler, Monologe (см. прим. 1888), S. 70, Eintragung vom 25. 9. 1941. Россия в любом случае, как добавил Гитлер, «не должна быть областью развитого промышленного производства». Но и это его заявление не имеет никакого отношения к «идеологии реаграризации», а понимается только в связи с его критикой экспорта капитала (см.: Zitelmann (прим. 1895), S. 345–349).

1931

Hitler, Monologe (см. прим. 1888), S. 78, Eintragung vom 13. 10. 1941.

1932

Ibid., S. 110, Eintragung vom 26/27. 10. 1941.

1933

Ibid., S. 264, Eintragung vom 4. 2. 1942.

1934

Ibid., S. 336, Eintragung vom 9. 8. 1942.

1935

Запись Мартина Бормана о беседе между Гитлером и Муссолини (см.: Bundesarchiv, NS 6/161, S. 4.)

1936

Koeppen-Vermerke (см. прим. 1929), Bericht Nr. 32,18.9.41. Mittagstafel.

1937

Ibid., Bericht Nr. 40 vom 4. 10. 1941, Abendtafel.

1938

См. также: Zitelmann (прим. 1895), S. 355.

1939

Так передает Геббельс точку зрения Гитлера, высказанную им в одной из застольных бесед (см.: Goebbels-Tagebücher (см. прим. 1884), Bd. 3., S. 164, Eintragung vom 3. 6. 1937.

1940

Ibid., S. 138, Eintragung vom 8. 5. 1937.

1941

Hitler, Monologe (см. прим. 1895), S. 76.

1942

Hitlers Zweites Buch (см. прим. 1890), S. 80.

1943

См.: ibid., S. 3.

1944

Об отношении Гитлера к внешнеполитическим взглядам Штрассера и его группы см.: Stoakes (прим. 1892), S. 174–191.

1945

Hitlers Zweites Buch (см. прим. 1890), S. 155.

1946

Ibid., S. 159.

1947

Впервые опубликовано в книге: Uwe Backes/Eckhard Jesse/Rainer Zitelmann (Hrsg.). Die Schatten der Vergangenheit. Impulse zur Historisierung des Nationalsozialismus, Frankfurt am Main 1990, S. 218–242.

1948

См.: Wette, W., Die propagandistische Begleitmusik zum deutschen Überfall auf die Sowjetunion am 22. Juni 1941 (Пропагандистский аккомпанемент немецкого нападения на Советский Союз 22 июня 1941 года), в: Ueberschär / Wette, W. (Hrsg.), «Unternehmen Barbarossa». Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion 1941, Paderborn 1984, S. 111–130, в особенности S. 121–123. Однако часто этот «пропагандистский аккомпанемент» путают с реальными мотивами Гитлера нападения на СССР. То, что «борьба с еврейским большевизмом» не была истинным мотивом Гитлера, является тезисом, изложенным на с. 497–514 моей статьи. В отличие от этого Арно Майер трактует военную кампанию против России в первую очередь как «крестовый поход» против большевизма. Подобно Нольте, он считает антисемитизм всего лишь «разновидностью антикоммунизма, выступающего под меняющимися масками». См.: Mayer, A. J., Der Krieg als Kreuzzug. Das Deutsche Reich, Hitlers Wehrmacht und die «Endlösung», Reinbek bei Hamburg 1989, S. 28.

1949

См.: Nolte, E., Der europäische Bürgerkrieg 1917–1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus, Frankfurt/M., Berlin 1987.

1950

В отношении спора историков см.: «Historikerstreit». Die Dokumentation der Kontroverse um die Einzigartigkeit der nationalsozialistischen Judenvernichtung, München — Zürich 1987; Jesse, E., Ist der «Historikerstreit» ein «historischer Streit»? В тот же период опубликовано: ZfP, 1988, H. 2, S. 163–197; Geiss, I., Die HabermasKontroverse. Ein deutscher Streit, Berlin 1988.

1951

См., напр.: Schoeps, J. H., Treitschke redivivus? Ernst Nolte und die Juden, in: Der Tagesspiegel v. 10. Januar 1988; Steinbach, P., Geschichte im Meinungskampf, in: PVS, 1989, H. 2, S. 336–341. Критический разбор книги Нольте произвели следующие исследователи: Mommsen, H., Das Ressentiment als Wissenschaft. Anmerkungen zu Ernst Noltes «Der europäische Bürgerkrieg», in: GG, 1988, H. 4, S. 495–512; Schieder, W., Der Nationalsozialismus im Fehlurteil philosophischer Geschichtsschreibung. Zur Methode von Ernst Noltes «Europäischem Bürgerkrieg», in: GG, 1989, H. 1, S. 89—114. Noltes Antwort: Das Vor-Urteil als «strenge Wissenschaft». Zu den Rezensionen von Hans Mommsen und Wolfgang Schieder, in: GG, 1989, H. 4, S. 537–551.

1952

Одна из немногих рецензий, в которых упоминается эта связь, написана Генрихом Августом Винклером: Heinrich August Winkler. Ein europäischer Bürger namens Hitler. Ernst Noltes Entlastungsoffensive geht weiter, in: Die Zeit v. 4. Dezember 1987, S. 17: «В конце концов, остается только констатировать по крайней мере внешнюю парадоксальность. Нольте, который своей первой книгой „Фашизм в его эпохе“, вышедшей в 1963 г., невольно дал ощутимый толчок разработкам теорий фашизма левыми силами, намеревается своей новой книгой бросить вызов тем же левым. Но когда он объявляет антикоммунизм самой сокровенной сущностью национал-социализма, как и фашизма, он оказывается не так уж далеко от части левых».

1953

Dimitroff, G., Arbeiterklasse gegen Faschismus. Bericht, erstattet am 2. August 1935 zum 2. Punkt der Tagesordnung des VII. Weltkongresses der Kommunistischen Internationale, Nachdruck München o. J., S. 12 (курсив в оригинале).

1954

Dimitroff, G., Arbeiterklasse gegen Faschismus. Bericht, erstattet am 2. August 1935 zum 2. Punkt der Tagesordnung des VII. Weltkongresses der Kommunistischen Internationale, Nachdruck München o. J., S. 12 (курсив в оригинале).

1955

Следует отметить, что в марксистско-ленинской терминологии часто вместо понятий «коммунизм», «большевизм» или «коммунистическая партия» используются такие выражения, как «революционное рабочее движение» или также «рабочее движение». Это логично, поскольку коммунисты считают себя авангардом пролетариата и отождествляют интересы рабочего движения с целями марксизма-ленинизма. Поэтому также такие понятия, как «антикоммунистический» и «враждебный рабочему классу», используются как синонимы. С точки зрения некоммунистической такое отождествление не признается.

1956

Internationale Pressekorrespondenz v. 16. September 1930; цит. по: Pirker, Th., Komintern und Faschismus. Dokumente zur Geschichte und Theorie des Faschismus, Stuttgart 1965, S. 156.

1957

Rundschau über Politik, Wirtschaft und Arbeiterbewegung v. 1. März 1933, в: ibid., S. 170.

1958

Radek, K., Der Platz des Faschismus in der Geschichte (9. Mai 1934), in: ibid., S. 182.

1959

Bauer, O., Der Faschismus (1936), in: Abendroth, W. (Hrsg.), Faschismus und Kapitalismus. Theorien über die sozialen Ursprünge und die Funktion des Faschismus, Frankfurt/M. 1967, S. 143–168, здесь S. 153–154. Публицист троцкистского толка Эрнест Мандель одобрительно цитирует этот отрывок из эссе Бауэра, но делает оговорку: «Насколько этот анализ превосходит нелепое повторение вульгарными реформистами фашистского тезиса о том, что фашизм якобы представляет собой лишь ответ на большевистскую угрозу, настолько же он фатально страдает недооценкой глубокого структурного кризиса, потрясшего капитализм в Италии в период с 1918 по 1927 г. и в Германии с 1929 по 1933 г., который ослабил, а не укрепил этот общественный строй, но в то же время расширил объективные возможности захвата власти рабочим классом» (Mandel, E., Trotzkis Faschismustheorie, in: Dahmer, H. (Hrsg.), Leo Trotzki. Schriften über Deutschland, Bd. I, S. 9—52, здесь S. 36; курсив в оригинале). Мандель выступает против «банального тезиса» социал-демократических авторов о том, что «радикальная агитация „большевиков“ открыла бы фашизму возможность или, по крайней мере, дала бы предлог для мобилизации напуганных и консервативных слоев населения. Фашизм — это наказание, которое было наложено на пролетариат крупной буржуазией за коммунистическую агитацию» (ibid., S. 27). Однако Мандель, придерживающийся теории фашизма, сформулированной Троцким, не упоминает что в речи от 20 октября 1922 г. Троцкий заявил: «Фашизм — это наказание и месть буржуазии за ужас, который ей пришлось испытать в сентябрьские дни 1920 года». Цит. по: Luks, L., Entstehung der kommunistischen Faschismustheorie: Die Auseinandersetzung der Komintern mit Faschismus und Nationalsozialismus 1921–1935, Stuttgart 1984, S. 38.

1960

Однако утверждение, что «именно» реформистская социал-демократия возлагает на большевизм ответственность за фашизм, представляет собой искажение социал-демократической позиции. По меньшей мере в отношении восприятия «немецкого фашизма» немецкой социал-демократией этот тезис неверен. Наверняка в отдельных случаях были социал-демократы, которые рассматривали национал-социализм как ответ на победоносное шествие коммунизма в России. Однако это не было характерным для восприятия нацизма социал-демократами. Иные утверждения можно, видимо, рассматривать как пропагандистские маневры коммунистов, направленные на диффамацию социал-демократии. (За эту информацию я благодарю Вольфрама Пита. О социал-демократической точке зрения на национал-социализм см. его превосходное исследование: Gegen Hitler und für die Republik. Die Auseinandersetzung der deutschen Sozialdemokratie mit der NSDAP in der Weimarer Republik, Düsseldorf 1989.) Правда, применительно к Италии социалист Джованни Зиборди приписал «ответственность» за фашизм «максималистской» политике и «эксцессам [левого] экстремизма». А итальянский социалист Филиппо Турати высказал мнение о том, что «в результате филобольшевистских эксцессов страх имущих классов потерять свои привилегии, какими бы инфантильными и фантастическими они ни были, в определенные моменты был реальным и очень сильным. После того как от ужаса оправились, когда страх перед неминуемой катастрофой развеялся, вместо него появилась неодолимая потребность посмертного… профилактического возмездия». Большевистская волна была по меньшей мере хорошим «предлогом» для фашистов, чтобы корчить из себя спасителей. «Допустимо сделать вывод о том, что без такого поведения [левых экстремистов] плутократическо-фашистское сотрудничество было бы невозможным». См.: Zibordi, G., Der Faschismus als antisozialistische Koalition, in: Nolte, E. (Hrsg.), Theorien über den Faschismus, 6. Aufl., Königstein/Ts. 1984, S. 79–87, здесь S. 83; Turati, F., Faschismus, Sozialismus und Demokratie, опубликовано: ibid., S. 143–155, здесь S. 147–148.

1961

Zetkin, C., Der внешнеполитическим взглядам Штрассера, в: Nolte (прим. 1960), S. 88—111, здесь S. 88–89.

1962

V. Weltkongress der Komintern: Resolution über den Faschismus (16. September 1924), in: Pirker (прим. 1956), S. 124.

1963

Basler, W., Deutsch-sowjetische Beziehungen in den Jahren 1933–1939, Berlin 1954, S. 4.

1964

См.: Pätzold, K./Weißbecker, M., Geschichte der NSDAP 1920–1945, Köln 1981, S. 16.

1965

Akademie für Gesellschaftswissenschaften beim ZK der SED und Institut für Gesellschaftswissenschaften beim ZK der KPdSU (Hrsg.), Antikommunismus heute. Die Krise der imperialistischen Strategie zu Beginn der achtziger Jahre und der Antikommunismus in Ideologie und Politik, Berlin 1981, S. 319, аналогично S. 315, 317. Противоречащим этому высказыванию является то, что в историографии ГДР как национал-социалистские левые, так и национал-большевистские группы в Веймарской республике характеризуются как «правоэкстремистские» или «фашистские» силы.

1966

См. по этому вопросу: Dupeux, L., «Nationalbolschewismus» in Deutschland 1919–1933. Kommunistische Strategie und konservative Dynamik, München 1985, S. 178–207.

1967

Nolte, E., Der Faschismus in seiner Epoche. Die Action française, der italienische Faschismus, der Nationalsozialismus, 5. Aufl., München/Zürich 1979, S. 51. В оригинале это определение выделено.

1968

Ibid., S. 490.

1969

Nolte, E., Die faschistischen Bewegungen. Die Krise des liberalen Systems und die Entwicklung der Faschismen, 8. Aufl., München 1982, S. 11.

1970

Ibid., S. 185. Еще более ярко выраженным образом Нольте пишет в своей опубликованной в 1978 г. статье о буржуазном обществе и постулате уничтожения: «Но уничтожение только что возникшей экономической буржуазии в крупнейшем государстве Земли и замена ее партийной буржуазией, высшая верхушка которой была всемогущей, стало важнейшей предпосылкой качественно иной тотальной партийной власти в Италии и Германии и в конечном счете идеологического преступления Гитлера». См.: Nolte, E., Was ist bürgerlich? und andere Artikel, Abhandlungen, Auseinandersetzungen, Stuttgart 1979, S. 220–245, здесь S. 237. В той же книге Нольте пишет, что «не подлежит никакому сомнению, что Освенцим был не результатом „расовой ненависти“, а самой крайней формой антикоммунизма» (Nolte, E., Antikommunismus — gestern — heute — morgen? in: ibid., S. 67–87, здесь S. 80). Это и другие свидетельства указывают на две вещи: во-первых, абсурдно утверждение, что Нольте — вместе с другими «историками правительства» — развивает свои тезисы в контексте «переломного момента» [воссоединение Восточной и Западной Германии. — Перев.] — соглсно теории заговора, сформулированной Юргеном Хабермасом. Во-вторых: бурную реакцию на тезисы Нольте в 1986 г. нельзя объяснить тем, что последний внезапно и коренным образом изменил свои взгляды.

1971

Nolte (прим. 1970), S. 65.

1972

Kühnl, R., Faschismustheorien. Texte zur Faschismusdiskussion 2. Ein Leitfaden, Reinbek bei Hamburg 1979, S. 136.

1973

Ibid., S. 146.

1974

Ibid., S. 142.

1975

Ibid., S. 143. С другой стороны, Кюнль пишет: «В данный момент существованию капитализма угрожает не столько сила его противника, сколько прежде всего присущие его собственной системе имманентные слабости и противоречия. <…> Конечно же, благодаря такой ситуации может развиться сильное социалистическое движение, которое затем будет угрожать капиталистической системе прямым нападением. <…> В некотором смысле в качестве превентивной меры, чтобы вообще не допустить возникновения революционной ситуации и заранее снова восстановить работоспособность системы, политическая власть была передана правящим классом фашистскому движению» (Kühnl, R., Formen bürgerlicher Herrschaft. Liberalismus — Faschismus, Reinbek bei Hamburg 1971, S. 104).

1976

Nolte (прим. 1949), S. 16.

1977

О критике понятия «антикоммунизм», который, по сути, является понятием коммунистической антиборьбы, см.: Bracher, K. D., Das Problem des «Antikommunismus» in den zwanziger und dreißiger Jahren, in: Hildebrand, K./Pommerin, R. (Hrsg.), Deutsche Frage und europäisches Gleichgewicht. Festschrift für Andreas Hillgruber zum 60. Geburtstag, Köln — Wien 1985, S. 133–147. С полемической критикой анти-антикоммунизма выступает: Dittmar, P., Antikommunismus. Torheit oder Notwendigkeit? Köln 1979.

1978

Nolte (прим. 1949), S. 12.

1979

В начале апреля 1927 г. Гитлер заявил, что, если бы руководители государства обладали бы «брутальной силой воли коммунистов, тогда они могли бы увидеть, как стала бы подниматься Германия!» (Rede vom 6. April 1927 in München, abgedruckt in: VB v. 8. April 1927).

1980

См. по этому вопросу: Zitelmann, R., Hitler. Selbstverständnis eines Revolutionärs, Reinbek 2017, Kapitel VI.2.

1981

Schlussrede Hitlers auf der Führertagung und Generalmitgliederversammlung der NSDAP in München, gehalten am 2. September 1928, abgedruckt in: VB v. 4. September 1928.

1982

Rede Hitlers v. 28. Februar 1926, in: Jochmann, W., Im Kampf um die Macht. Hitlers Rede vor dem Hamburger Nationalklub von 1919, Frankfurt/M. 1960, S. 73 f.

1983

Rede Hitlers auf der Landesvertretertagung der NSDAP in Plauen am Juni 1925 (BA/ NS 26/54, Blatt 8).

1984

Hitler, A., Monologe im Führerhauptquartier 1941—44. Die Aufzeichnungen Heinrich Heims, hrsg. Jochmann, W., Hamburg 1980, S. 122 (Aufzeichnung vom 2. November 1941). Во время этой беседы Гитлер заявил: «У меня возникло в то время такое презрение к буржуазии!».

1985

Ibid., S. 52 (запись от 2 августа 1941 г.). Во время той же беседы Гитлер сказал: «Я не виню никого из маленьких людей в том, что он был коммунистом; упрекать я должен в этом только какого-нибудь интеллектуалиста: он-то знал, что нужда была для него средством для достижения цели. Когда смотришь на эту шваль буржуазную, то еще и теперь краснеть приходится» (ibid., S. 51).

1986

«Угроза коммунистической революции была лишь одним из аспектов национальной деградации, которую он (Гитлер) стремился остановить и обратить вспять. Чтобы справиться с этим, он планировал революцию, но направленную не против актуальной на тот момент модели, а отличную от нее. Поскольку уже появился другой революционный проект, это была альтернативная революция, а не контрреволюция. См.: Weber, E., Revolution? Counterrevolution? What revolution? in: Laqueur, W. (Hrsg.), Fascism. A Reader’s Guide, Berkeley/Los Angeles 1976, S. 435–467, здесь S. 444–445.

1987

Карл Дитрих Брахер с полным основанием заметил: «Основополагающим было и остается стремление отличить демократическую критику коммунизма от диктаторского, относительно тоталитарного антикоммунизма. См.: Bracher (прим. 1977), S. 141. В остальном следует иметь в виду, что существовал не только буржуазный и «фашистский» антикоммунизм, но также и немалый социалистический антибольшевизм. Необходимо было бы изучить, в какой степени имелись совпадения и противоречия между буржуазным и национал-социалистским, а также между социалистическим и национал-социалистским антибольшевизмом.

1988

Так, Гитлер в своих «застольных беседах» 22 июля 1942 г. высказался следующим образом: «К Сталину также следует относиться с безусловным уважением <…> Его экономическое планирование было настолько всеобъемлющим, что, возможно, его превосходят только наши четырехлетние планы. Касательно него также не вызывает никаких сомнений, что в СССР, в отличие от капиталистических государств, таких как, например, США, безработных не было» <Picker, H. (Hrsg.), Hitlers Tischgespräche im Führerhauptquartier 1941—42, Wiesbaden 1983, S. 452>.

1989

Nolte (прим. 1949), S. 470.

1990

Речь Гитлера в Штутгарте 16 декабря 1925 г., опубликована в спецвыпуске «Народный наблюдатель» (Bayerisches Hauptstaatsarchiv, Presseausschnittsammlung 1172) под заголовком: «Социальная миссия национал-социализма. Жесткая критика Адольфом Гитлером псевдосоциалистов и фиктивных националистов».

1991

Hitler-Rede v. 28. Februar 1926, in: Jochmann, W. (прим. 1982), S. 98.

1992

Aufsatz Hitlers, in: VB v. 20. November 1929.

1993

Nolte (прим. 1949), S. 147.

1994

Hitler, A., Mein Kampf. Zwei Bände in einem Band. Erster Band: Eine Abrechnung. Zweiter Band: Die nationalsozialistische Bewegung, München 1939 (419.—423. Auflage), S. 772.

1995

Illustrierter Beobachter v. 28. Juni 1930, S. 405.

1996

Wagener, O., Hitler aus nächster Nähe. Aufzeichnungen eines Vertrauten 1929–1932, Hrsg. Turner, H. A., Frankfurt/M. u. a. 1978, S. 71, аналогично: S. 468.

1997

Rede Hitlers in Berlin am 24. Oktober 1933, abgedruckt in: VB v. 26. Oktober 1933.

1998

Hitler, A., Schlussrede auf dem Reichsparteitag am 14. September 1936, in: Reden des Führers am Parteitag der Ehre 1936, 6. Aufl. München 1936, S. 68.

1999

Опубликовано в: Domarus, M., Hitler. Reden und Proklamationen 1932–1945. Kommentiert von einem deutschen Zeitgenossen, Wiesbaden 1973, S. 68–90. О воздействии, произведенном речью, см.: Turner, H. A., Die Großunternehmer und der Aufstieg Hitlers, Berlin 1985, S. 259–261.

2000

Nolte (прим. 1949), S. 217.

2001

Недостатком многих описаний является то, что цитаты Гитлера приводятся без учета — как это обычно принято в исторической науке — контекста соответствующих высказываний. Тройная схема, с помощью которой можно отличить чисто тактические высказывания (или высказывания, явно имеющие исключительно пропагандистский характер) от «программных» и серьезных высказываний, разработана мной в: Zitelmann (прим. 1980), S. 79–81 <см. наст. изд., с. 73–74>.

2002

Nolte (прим. 1949), S. 525. Аналогично с. 118, где Нольте пишет, что «информация об уничтожении интеллигенции большевизмом» оказала «самое волнующее впечатление» на Гитлера (выделение в оригинале).

2003

См. статьи в: Smelser, R./Zitelmann, R. (Hrsg.), Die braune Elite. 22 biografische Skizzen, Darmstadt 1989.

2004

Seidler, F. W, Fritz Todt. Baumeister des Dritten Reiches, München/ Berlin 1986, S. 24.

2005

См. относительно Отто Штрассера: Moreau, P., Nationalsozialismus von links. Die «Kampfgemeinschaft Revolutionärer Nationalsozialisten» und die «Schwarze Front» Otto Straßers 1930–1935, Stuttgart 1985.

2006

См.: Laqueur, W., Deutschland und Rußland, Berlin 1965, S. 177. О Грегоре Штрассере см.: Kissenkoetter, U., Gregor Straßer und die NSDAP, Stuttgart 1978; Stachura, P., Gregor Strasser and the Rise of Nazism, London u. a. 1983. О внешнеполитических взглядах левых национал-социалистов: Stoakes, G., Hitler and the Quest for World Dominion. Nazi Ideology and Foreign Policy in the 1920s, Leamington Spa u. a;, 1986, S. 174–184; Kühnl, R., Die nationalsozialistische Linke 1925–1930, Meisenheim am Glan 1966, S. 108–126.

2007

Goebbels, J., Die Zweite Revolution, Zwickau 1926, S. 47; курсив в оригинале.

2008

Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Sämtliche Fragmente, hrsg. E. Fröhlich im Auftrag des Instituts für Zeitgeschichte und in Verbindung mit dem Bundesarchiv, München u. a. 1987, Band 1, S. 35. Далее в этом месте говорится следующее: «Эти фантастически экстремистские фюреры германского коммунизма погибнут из-за немецких обывателей».

2009

Ibid., S. 52 (Eintragung vom 28. 7. 1924).

2010

Ibid., S. 142.

2011

Ibid., S. 158.

2012

Ibid., S. 27. «Erinnerungsblätter» von Januar bis August 1923, geschrieben im Juli 1924.

2013

Ibid., S. 53. Влияние консервативно-революционного мировосприятия на Геббельса проявляется явно. См.: Dupeux (прим. 1966), Kapitel XI: Das «revolutionärkonservative» Bild des Bolschewismus. Die Ausbreitung der Ostorientierung in nationalrevolutionären Kreisen nach 1925.

2014

Цитата по: Kleßmann, Ch., Hans Frank — Parteijurist und Generalgouverneur in Polen, в: Smelser, R./Zitelmann, R. (прим. 20036), S. 41–51, здесь S. 42.

2015

Tyrell, A., Gottfried Feder — Der gescheiterte Programmatiker, в: Smelser, R./ Zitelmann, R. (прим. 2003), S. 28–40, здесь S. 32.

2016

См.: Laqueur, W. (прим. 2006), S. 68. Подобного рода высказывания связываются с антибольшевизмом, который, в свою очередь, отнюдь не подпитывается отождествлением с буржуазией, которую Эккарт глубоко презирал. См.: Plewina, M., Auf dem Weg zu Hitler. Der «völkische» Publizist Dietrich Eckart, Bremen 1970.

2017

«Альянс с Советской Россией означает… поддержку всеуничтожающего большевизма в самой Германии». Rosenberg, A., Der Zukunftsweg einer deutschen Außenpolitik, München 1927, S. 93. Значимость антибольшевистского мотива в мировоззрении Розенберга становится очевидной в его статье «Чума в России! Большевизм, его вожди, приспешники и жертвы» (Pest in Russland! Der Bolschewismus, seine Häupter, Handlanger und Opfer, München 1922). «Немецкому народу тогда будет угрожать нищета, голод и эпидемия, которые уже царят в России; немецкий народ должен быть готов выдать свою национальную интеллигенцию на истребление. <…> Немецкого рабочего через несколько недель шатаний ожидает 12-часовой рабочий день и жесточайший террор» (S. 92). «Азиатская волна снова надвигается на Запад, и снова старая Европа видит противостоящий ей дух, глубоко враждебный ее сердцу, как когда-то, во времена Армина и Карла Мартелла» (S. 94).

2018

Роль «первых советников» Гитлера, таких как Шойбнер-Рихтер, Розенберг и Дитрих Эккарт, а также роль русских эмигрантов подчеркивается также Лакером: Laqueur (прим. 2006), S. 62–98; 122–142. Автор приходит к выводу, что «антибольшевизм… не играл решающей роли на первом этапе национал-социализма», а «коммунистический вопрос сохранял второстепенное значение для Гитлера и его друзей в то время» (ibid., S. 85, 69). Последующим и лишь «постепенным обращением в антикоммунизм» Гитлер был обязан главным образом Альфреду Розенбергу (ibid., S. 69). Однако сомнительно, «действительно ли и до какой степени Гитлер верил во все это (как, несомненно, верили Розенберг и Шойбнер-Рихтер, оба фанатичные антикоммунисты) или же он рассматривал это только как полезный миф для своей внутренней политики и как эффективное оружие для своей внешней политики» (ibid., S. 69–70).

2019

Таким образом, представляется упущением писать историю СА и при этом лишь вскользь упоминать взаимосвязи между Союзом красных фронтовиков («Рот-фронт») и КПГ и «коричневыми батальонами» (см. также: Longerich, P., Die braunen Bataillone. Geschichte der SA, München 1989). Ср. исследование Конана Фишера: Conan Fischer, The German Communists and the Rise of Hitler, 1990.

2020

Хотя имеют место заслуживающие серьезного внимания, характеризующиеся идейной глубиной и аналитической остротой, дебаты об истории как науке, о ее связи с перспективой и границах историографической объективности (ср. напр. Rüsen, Koselleck и др.), вопрос оценочных суждений внутри исторической науки, насколько я знаю, анализировался и обсуждался не так интенсивно, как он того заслуживает. Смотри, однако, едва ли принятую к сведению во время дебатов спора историков позицию Ниппердея (ср. об этом: Nipperdey, Thomas (1979): Kann Geschichte objektiv sein? In: Geschichte in Wissenschaft und Unterricht 30 (1979), S. 329–342.

2021

Нижеследующие рассуждения связаны с моей докторской диссертацией о споре позитивистов в американской политологии: Jürgen W. Falter, Der „Positivis-musstreit“ in der amerikanischen Politikwissenschaft. Entstehung, Ablauf und Resultate der sogenannten Behavioralismus-Kontroverse in den Vereinigten Staaten 1945–1975. Opladen 1982, S. 239–254.

2022

Примечание: Мы не учитываем рукописные исправления, внесенные д-ром Прейссом в стенографический текст выступлений Гитлера.

Content

Райнер Цительманн
ГИТЛЕР:
мировоззрение революционера

ГИТЛЕР И НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМ В НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИОГРАФИИ (1996–2020)

Мировоззрение Гитлера и национал-социалистическая идеология

Дискуссия о книге Гёца Али «Народное государство Гитлера»

«Народная общность» — мифы, обетование, реальность?

Насколько современен был национал-социализм?

Национал-социалистическая революция?

Новейшие биографии Гитлера: Кершоу, Ульрих, Лонгерих, Пита, Симмс

Национал-социализм и антикоммунизм

Список литературы к «Гитлер и национал-социализм в новейшей историографии (1996–2020)»

I. ВВЕДЕНИЕ

II. ГИТЛЕР И РЕВОЛЮЦИЯ

1. «Так называемая революция» ноября 1918 г.

2. Взгляд Гитлера на государство и «обязанность мятежа»

3. Понятие революции у Гитлера

4. Взгляд Гитлера на исторические революции

а. Французская революция 1789 г.

б. Провозглашение Третьей республики в сентябре 1870 г.

в. Революция 1848 г. в Германии

г. Евреи как предводители революций и «отрицательный пример» для Гитлера

5. Революционные претензии Гитлера

а. С 1919 г. до гитлеровского путча в 1923 г.

б. О проблеме совместимости революционных претензий и тактики легальности

Экскурс: подумывал ли Гитлер в августе 1932 г. о насильственной революции?

в. Изображение Гитлером нацистской революции: один из крупнейших переворотов в истории, но в умеренной и дисциплинированной форме

Экскурс: «…вот так мы стали революционерами»

г. Всемирно-историческое значение национал-социализма: вступление к новой эпохе

д. Продолжение или завершение нацистской революции? Противоречивые высказывания Гитлера и «путч Рема»

III. СОЦИАЛЬНЫЕ ЦЕЛИ ГИТЛЕРА И ЕГО ОЦЕНКА ОСНОВНЫХ КЛАССОВ СОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА

1. Гитлер о значении и возникновении социального вопроса

2. Значение и обоснование концепции «равенства шансов» в социальной программатике Гитлера

3. Отношение Гитлера к основным классам и слоям современного буржуазного общества

а. Буржуазия

б. Рабочий класс

в. Средний класс

г. Крестьяне

4. Значение понятия «народная общность» в мировоззрении Гитлера

IV. РЕВОЛЮЦИОНИЗАЦИЯ ПОЛИТИКИ И ЭКОНОМИКИ И ПЕРЕСТРОЙКА ЭКОНОМИЧЕСКОГО ПОРЯДКА КАК ГЛАВНЫЕ ЦЕЛЕПОЛАГАНИЯ ГИТЛЕРА

1. Недооценка значения экономических вопросов в мышлении Гитлера

2. Отношение Гитлера к экономической науке

3. «Вторичная роль экономики» и примат политики

4. Предостережения о переплетении интересов экономики и политики

5. Рынок и план

6. Частная собственность и национализация

7. Гитлеровская «критика капитализма» в ранних речах

V. ГИТЛЕР — ПРОТИВНИК СОВРЕМЕННОГО ИНДУСТРИАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА? МОДЕРНИСТСКИЕ И АНТИМОДЕРНИСТСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В МИРОВОЗЗРЕНИИ ГИТЛЕРА

1. Аграрная утопия как конечная цель?

а. Обоснование концепции жизненного пространства в рамках экономических представлений Гитлера: критика экономической экспансии и концепция автаркии

б. Создание дополнительной сельскохозяйственной территории путем переселения крестьян

в. Жизненное пространство как источник сырья

г. Жизненное пространство как рынок сбыта

д. Деиндустриализация России

Экскурс: критика Гитлером экспорта капитала

2. Отношение Гитлера к современному индустриальному обществу

а. Положительные высказывания Гитлера о современном индустриальном обществе

б. Гитлер о разрушении окружающей среды как следствии индустриализации

3. Естественно-научное мировосприятие Гитлера и его критика «мистицизма» Розенберга и Гиммлера

VI. ПРЕДСТАВЛЕНИЯ И ЦЕЛИ ВНУТРЕННЕЙ ПОЛИТИКИ ГИТЛЕРА

1. Критика демократии Гитлером

а. Критика «принципа большинства»

б. Критика Гитлером плюралистической системы: всеобщее благо против «политики интересов»

в. Демократия как форма правления капитала

г. Демократия как признак упадочничества и слабости

д. Гитлер о политической свободе

2. «Историческое меньшинство» как революционный субъект

а. Принципы привлечения элиты на этапе становления движения и теория «исторического меньшинства»

б. Проблемы привлечения элиты на этапе системы

Экскурс: принцип Гитлера: делайте вывод о расе, отталкиваясь от «одаренности и пригодности», а не наоборот

3. Государство фюрера

а. Гитлер о конституционном вопросе и вопросе преемства

б. «Принцип фюрерства»

в. Диктатура как «высшая форма демократии»

г. Гитлер о федерализме и унитаризме

VII. САМООЦЕНКА ГИТЛЕРА В ПОЛИТИЧЕСКОМ СПЕКТРЕ

1. «Левый» или «правый»?

2. Национал-социализм как синтез национализма и социализма

3. Оценка Гитлером родственных и враждебных политических движений и систем

а. Социал-демократия

б. Коммунизм

в. Отношение Гитлера к марксизму

г. Позиция Гитлера по отношению к Сталину

д. Критика Гитлером итальянского фашизма и реакционного режима Франко в Испании

VIII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Райнер Цительманн К ОБОСНОВАНИЮ МОТИВА «ЖИЗНЕННОГО ПРОСТРАНСТВА» В МИРОВОЗЗРЕНИИ ГИТЛЕРА

Райнер Цительманн НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМ И АНТИКОММУНИЗМ (В СВЯЗИ С ТЕЗИСАМИ ЭРНСТА НОЛЬТЕ)

Юрген В. Фальтер СВОБОДА ОТ ОЦЕНОЧНЫХ СУЖДЕНИЙ КАК ВЫЗОВ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЙ О ГИТЛЕРЕ И НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМЕ

БИБЛИОГРАФИЯ

СОКРАЩЕНИЯ

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

ОБ АВТОРЕ

Издательские данные

Примечания