Александр Афанасьев

Дальше живут драконы 2

Бремя империи — 8. Часть 2

Информация к размышлению

Дума, Николай II и много чего еще

Как знают мои постоянные читатели, эта книга — часть довольно большой серии «Бремя империи», описывающей Россию без 1917 года. При этом — ко мне постоянно поступали и письма и посты, в которых содержалось либо неверие в то, что это возможно, либо — предложение рассказать, а как это было.

Ну, что ж. Схематически попробую обрисовать.

Итак, это мир, где в Первой мировой войне Германия и Россия воевали на одной стороне. И вот это — самое большое допущение.

Дело в том, что в Германии существовало очень мощное пробританское и антироссийское движение. Корни этого лежат глубоко в истории и связаны еще с разгромом Иваном Грозным Новгорода и последовавшим за этим концом Ганзейского союза — союза вольных германских городов, которые богатели именно на торговом посредничестве с Россией. Несмотря на крайне тяжелые последствия гибели Новгорода для развития самой России — именно после этого режим стал окончательно деспотичным — надо признать вот что. Вопрос превращения Ганзы в некое подобие Британской индийской компании и установления аналога «раджа» в России — он назрел и сорван был именно тогда. Вместо прямой колонизации тогда между Россией и Германией были установлены куда более сложные симбиотические отношения — при суверенитете России Германия делилась с Россией своими техническими специалистами, купцами и дворянством, которые, по сути, и правили Россией. Но если британцы правили Индией в интересах Индии, то немцы приезжая в Россию, разрывали связи со своей родиной и действовали в своих интересах и интересах России. Нельзя, например, представить, чтобы вице-король в британской Индии объявил войну британскому королю — а вот Россия и Германия воевали. Николай II пошел на войну с Германией, будучи наполовину немцем…

Подобная ситуация задержала развитие гражданского общества как в Германии (раздробленность) так и в России — но все же этот процесс пошел, и моментально между Россией и Германией возникла трещина. Русские немцы вынуждены были выбирать между лояльностью России и Германии, а в России оглянулись и задались вопросом — а почему вокруг вокруг столько немцев и на таких высоких позициях?

В то же время — германское общество восхищалось Великобританией и британским образом жизни. Понятие «джентльмен» стало влиять на умы, германская аристократия изо всех сил подчеркивала свое родство с британской. Россия же казалась дикой, самовластной страной, быть похожей на которую просто стыдно.

Во время русско-японской войны был подписан торговый договор, невыгодный России и выгодный Германии. Он истекал в 1916 году и Николай II дал понять, что не продлит его ни при каких обстоятельствах. В Германском рейхстаге вспыхнул спор. Надо было кем-то жертвовать — либо открыть ворота для русских продуктов в обмен на закупки Россией промышленных товаров. Либо пожертвовать промышленными товарами и оборудованием. Сильнее были промышленники, которые выступали за обмен «станки — на масло и зерно». Проблема была в том, что тогда разорялся германский крестьянин и германский юнкер — аристократ, чем подрывалась кадровая база армии. Причем и рядового состава — деревня, и офицерского корпуса. В конечном итоге, пришли к тупику, решить который можно было, только продлив договор силой. Но договориться можно было, предоставив прусской аристократии особых прав на поставки в огромный Петербург. Он тогда и так в основном питался с немецкого стола.

И войны не было бы, если бы не Австро-Венгрия. Это потом отмечали все пророссийские элементы в Германии, которых было особенно много на флоте, среди промышленников и в дипкорпусе. Слабая, но амбициозная Империя желала не только любой ценой остановить развитие «клиента России» — Сербии, но и получить «свою Сербию» в виде независимой Польши с Габсбургом на троне, а то и независимую Украину. В свою очередь, российские спецслужбы активно действовали во Львове и на Балканах, шел процесс не только активного «перекрещивания» униатских приходов — но и продвижения православия в Европу. Австрийский император, будучи покровителем Римской католической церкви (он в частности имел, и активно пользовала правом вето при выборе Папы) этого терпеть не мог.

Тем не менее, представим: Первая мировая война прошла совсем иначе и завершилась победой России над Османской Империей и Великобританией. Русские ворвались в Багдад и Басру, вышли к берегам Персидского залива, еще не представляя, какие запасы нефти они отхватили. Тогда это было нищее азиатское захолустье. На месте Дубая была деревня, там едва выживали за счет ловли рыбы и добычи жемчуга.

Тем не менее, в России остаются огромные проблемы. Чудовищная перенаселенность и нищета центра, большая и крайне антигосударственно настроенная интеллигенция, очарованность общества марксизмом, крупная политическая эмиграция. Это кстати выделяло Россию среди всех империй: слабость и проблемность Центра. Ни в одной другой империи не было того, что ее цивилизационный центр был населен слабым, нищим, необразованным народом, а сила Империи — в тех кто ушел из центра на окраины. Действительно — Россия была жива окраинами. Промышленная Польша, портовая Прибалтика, центр промышленности и инноваций Рига, богатые города Юга — Киев, Ростов-на-Дону, Одесса, богатая Сибирь. Даже крестьянство русского Севера, где вообще почти невозможно выращивать пшеницу — отличалось в лучшую сторону от крепостного крестьянина центра России. Именно там, где крепостничество было самым сильным и продолжительным — плодилась нищета, рождались борцы за свободу любой ценой и «дворяне с бомбой» — противовес «дворянам с розгой». Да, дворяне Центра были так же настроены антиправительственно ввиду бедности: удаленность от портов, высокие ж/д тарифы делали хозяйство невыгодным.

Второй проблемой был сам Петербург. Вообще, если бы я переписывал более ранние книги, я бы поправил только одну ошибку: столица — Москва. 1917 год мог произойти только в Петрограде, сам город давал все условия для этого. Огромные размеры — третий по величине город Европы в 1917 году. Большое количество заводов — не просто так американцы запретили любую промышленность в Вашингтоне: если бы столицей САСШ был Питтсбург или Чикаго, там произошло бы то же что и у нас. В Петербурге — правительственные кварталы стояли буквально через реку от сплошной стены заводов с их взрывоопасным пролетариатом, пролетариат составлял основное население города. Университеты и другие ВУЗы — у англосаксов заметьте, основные ВУЗы были построены в сельской местности, и студенты там учились, а не бунтовали. Удаленность от линий снабжения — Москва исторически стояла в центре железнодорожных и прочих путей, и там никогда не было и не могло бы быть дефицита продуктов питания как зимой 1917 года в Петрограде. Ну и буквально в шаговой доступности центр сепаратизма и подрывной работы — Финляндия, куда не могло соваться полиция и где сочувствовали любым русским «борцам за свободу». Ничего этого — не было в Москве. Николай II кстати это интуитивно понимал и с самого начала хотел перевести столицу в Москву, но не решился. Вырваться из Петербурга — удалось только Ленину и его правительству.

Николай II…

Я давно изучаю этого человека и его время и могу сказать, что практически ни в чем из того в чем его обычно обвиняют — он не был виновен. Вина его в другом…

1. Он не был психологически слабым — он не мог стучать кулаком, как его отец, но он обладал твердой, несгибаемой, при этом коварной волей.

2. Он не был подкаблучником. Скорее это супруга… в короткое время из студентки Оксфорда и современной англичанки она превратилась в религиозную православную фанатичку и абсолютистку… это надо так уметь обработать жену. В семье главным был он, супруга освоила типично русское бабское умение капать на мозги, но вряд ли чего-то добилась.

3. Он не был и глупым. Он совершенно верно оценил будущее значение побережья Китая, откуда Россию выкинули силой, он тихой сапой вползал в Иран и в Среднюю Азию.

4. Николай был техническим прогрессистом, он вполне соответствовал времени, приветствовал технические новинки и был всецело за модернизацию России. И он был твердым сторонником закона и неприкосновенности собственности — чем сильно отличался в лучшую сторону от очень многих.

А в чем же он на самом деле был виноват?

1. Он был крайне правым ксенофобом, что накладывало свой отпечаток на всю его деятельность. Именно он формировал с первой по четвертую Думу правое большинство из одиозных в основном личностей — а в феврале 1917 года все они тихо слились. Его ксенофобия и шовинизм мешали и в международных делах — он ни в коем случае не был «человеком с широким кругозором» как его дед.

2. При всей его ориентации на технический прогресс — он был категорически против прогресса политического. Он был замкнутым, закрытым человеком и органически не умел верить людям.

3. У него не было команды. Изъяны его характера не позволяли ему ее сформировать. Его трагедия была в том, что он постоянно разрывался между долгом и желаниями. Долг требовал от него искать сильных людей, подобных Столыпину. Но он же, давая им власть и полномочия — тихо ненавидел их за то что вынужден был поделиться с ними власть. Он всегда был не уверен в себе.

Николай II странно сочетал в себе принципы и беспринципность, цинизм и глубокую веру. Он был готов принять избирательную систему, именуемую бесстыжей, но в то же время после убийства Распутина сказал «князь или мужик — никто не имеет права убивать», он искренне верил в судьбу — но в то же время боролся за власть, проявив слабость лишь в те роковые дни семнадцатого года, когда он понял что его предала Действующая Армия. Нельзя сказать, что он был консерватором — но он не верил и не доверял людям, особенно в решении государственных дел.

В 1917 году группа, называемая «группой Римского-Корсакова» представила Государю план дальнейших политических действий, и одновременно с этим записку на Высочайшее имя представил помещик Говоруха-Отрок. И тот и другой документ, по сути, реализованы в России современной. Они говорили, что с Думой не стоит бороться, а надо ей овладеть, создав представленную в Думе партию власти. Помещик Говоруха-Отрок пошел еще дальше, предлагая деньгами и привилегиями перекупать депутатов других фракций, создавая, таким образом, проправительственное большинство, цинично заметив, что нет такого социалиста, которого нельзя за несколько сотен рублей сделать агентом Охранного отделения. Если бы не экстремальные условия войны и массовое вооружение крестьянства, причем крестьянства именно из нищего центра — скорее всего эти предложения были бы реализованы, и появилась бы некая «Единая Россия» — партия с админресурсом. После этого разбалансированная политическая система начала бы стабилизироваться в направлении увеличения влиятельности Думы и прекращения постоянного использования чрезвычайных полномочий для принятия тех или иных законопроектов в обход Думы, чем кстати грешил Столыпин.

Россия безусловно вышла бы из войны с развивающейся экономикой, причем именно во время войны было принято решение ускоренно развивать промышленность. Скорее всего, премьером все же станет Кривошеин, левоцентристский дирижист, приемлемый для Думы.

Еще до войны — и в нашем мире был разработан проект ускоренного промышленного развития России, для чего был создан уникальный орган — КЕПС, Комиссия по развитию естественных производительных сил России, это был один из немногих институтов царской России, который сохранился при большевиках. В отраслях были созданы Особые совещания, например ОСОТОП — Особое совещание по топливу.

Николай II к 1914 году разочаровался в частном бизнесе, постоянно домогавшемся политической власти настолько, что вполне готов был принять полусоциалистический план ускоренного развития промышленности под контролем государства и по единому плану. Планировалось создание системы госпредприятий под контролем министерств.

Так что 1920–1925 годы — могли стать временем первой пятилетки, только без голода, разрухи, военных разрушений и Гражданской войны, без массового бегства инженерного корпуса, промышленников, купечества, по сути большей части образованного класса страны, того и так тонкого слоя, который был наработан несколькими десятилетиями. Понятно, что такая пятилетка будет намного успешнее, а ее задачи будут решены без сталинских надрывов.

Ну и — главное. Вопрос судьбы самых незащищенных слоев крестьянства.

Тут решения нет и вряд ли оно будет. Растущая экономика предъявит спрос на рабочие руки, многие переберутся в города. Кто-то продолжит богатеть — столыпинская реформа положила основу формирования класса богатых крестьян, и это продолжится. Но в идущий вверх социальный лифт поместятся не все, и безусловно в двадцатых, а может и в тридцатых годах — деревню будут ждать и голод, и восстания и карательные операции.

Вопрос в том, что лучше.

В Гражданской войне — погибло до семи миллионов человек, при раскулачке — никак не меньше нескольких сот тысяч, а если считать казахский, украинский и поволжский голодоморы — число жертв опять же надо считать миллионами. До миллиона человек было расстреляно во время репрессий, и главное, самое страшное кровопускание — ВОВ. Двадцать шесть миллионов жертв. Ничего этого в имперской России не могло бы быть. Хотя жертвы, несомненно, были бы — деревня не смирилась бы со своей участью.

Двадцатые годы стали бы переломом еще в одном — основой бюджетных доходов вместо доходов с крестьян стали бы налоги с физических лиц и налоги с промышленности. С одной стороны это привело бы к снижению налоговой нагрузки на деревню, с другой стороны — и к потере властями интереса к земельному и прочему вопросам: принцип живите как хотите. Война за землю могла бы быть — но она была бы локальной и не затрагивала бы стабильности страны, как она затронула его в 1917 году. Была бы какая-то крестьянская партия…

Вместо описанного сценария в реальной жизни пришли большевики — на руины. И они предприняли попытку построения утопического общества «всеобщего счастья» на деле обернувшемся десятками миллионов погибших и сделавших Россию врагом всего цивилизованного мира. Выскажу небанальную мысль: крах проекта СССР был обусловлен решениями 1918–1923 годов. А решения эти в свою очередь были обусловлены следованием марксистской идеологии и ожиданиями мировой революции. САСШ ведь вовсе не собирались враждовать с ленинской Россией, Вудро Вильсон считал Ленина почти единомышленником. Точкой отсчета следует считать меморандум Колби, который выдвинул России обвинение в нарушении всех правил добрососедства. А оно выражалось как раз в том, что Ленин, Троцкий, Зиновьев и другие отчаянно надеялись на революцию в Европе, и прежде всего в Германии и провоцировали ее в Германии и в других странах всеми возможными силами и средствами. Если бы изначально победила линия Сталина на строительство коммунизма в одной стране — вполне возможно, что САСШ и не порвали бы отношения с советской Россией, ведь право России выбирать себе внутренний строй было записано в четырнадцати пунктах Вильсона, марксизму многие симпатизировали, в том числе и в САСШ, и многие в САСШ считали, что каждый имеет право сходить с ума по-своему и не дело САСШ в это лезть. В то время и Ленин и Сталин — открыто выражали готовность торговать с САСШ и покупать технологии, а это для американцев было самое важное, на идеологические споры они тогда смотрели с недоумением.

Как развивались бы отношения с САСШ в этой реальности? Думаю, уже в тридцатые годы Россия и САСШ стали бы союзниками. Николай II был достаточно умен, чтобы понимать всю опасность доминирования Германии на континенте, и необходимость подстраховаться союзничеством с другой великой страной. А таким союзником могли быть только Соединенные штаты, заинтересованные в новых рынках. Контуры сотрудничества просматривались и в нашей реальности — в 1916 году неожиданно одну из заявок на сооружение железной дороги получил — впервые в истории — иностранный капитал, и это была американская заявка. С американцами же планировалось профинансировать строительство метро (надземного) в Петрограде и Москве. САСШ тогда виделись другом и союзником, за сотрудничество с САСШ выступали широкие слои общества, и интересно, что американофобами были не левые, а правые. Вудро Вильсон на протяжении 1916–1917 годов пытался помочь России, в частности был посредником в попытке заключения сепаратного мира с Австро-Венгрией, затем летом 1917 года фактически выставил ультиматум Османской Империи потребовав немедленно выйти из войны с Россией. В реальности описываемой мной — Россия предсказуемо притягивала бы американцев неисчерпаемостью рынков сбыта и дешевой рабочей силы, а так же дешевыми ресурсами.

Ну и последнее что хотелось бы отметить — про нацию.

Появление СССР и всё что с этим связано — сорвало, возможно что без возможности исправления — процесс создания русской политической нации. Она создавалась и вполне успешно, может даже неосознанными усилиями как слева так и справа. Большевики сорвали этот процесс. Сначала произошла гражданская война

Итожим…

1. В отличие от многих ученых я не считаю революцию 1917 года неизбежной, ее можно было предотвратить или, не вступая в войну, или предприняв определенные меры во время войны. Например, если бы Николай вывез правительство в Москву — революции не было бы.

2. Будущее России без революции сильно походило бы на сегодняшний день. Демократию не удалось установить бы в любом случае — просто эта попытка не привела бы к чудовищными и как показала история — бессмысленным жертвам

3. Лозунг «исполнительная власть да покорится власти законодательной» бессмыслен и по сей день. В России эффективным может быть только единоличное правление. Причем с широкими полномочиями. Президентская власть в России стремится к царской де-факто, речь не о том что написано в конституции, а о том как видят власть люди, какой в их представлении должна быть власть. Даже выборы в России сильно не похожи на выборы, и тут опять-таки — не злая воля властей, а представление людей о власти.

4. Во внешней политике — скорее всего не было бы противостояния с САСШ, наоборот — линия на сотрудничество взяла бы верх. Вторым — и вполне оправданным — партнером была бы Германия

5. Наконец в 20 веке несомненно завершилось бы создание единой русской политической нации. Ее можно и нужно было создавать, процесс уже шел и шел правильно. И только после создания русской политической нации — можно и нужно было расширять права народного представительства. Не раньше! К чему привела попытка сформировать народное представительство до формирования полноценной политической нации? Первое — во власти оказался кто угодно, только не русские. Ладно, евреи — про них говорено-переговорено. Но откуда в Петрограде в 1917 году оказалось столько грузин? Гегечкори, Церетели, Джугашвили… что они делали там, а не в своем Тифлисе? Второе — во власть пролезла всякая сбродная сволочь — потому что люди не понимали ценности народного представительства, выбирали легко и бездумно, а потом спохватились — а не сковырнешь уже. И третье — оголтелый популизм. Обещай больше, ври сильнее — и народ весь твой. Ну и четвертое — те кто пролез во власть — они народ не слышали, не чувствовали его боль. Для них похвала британского французского посла, абстрактные понятия типа «верности союзникам» значили больше чем страдания измученного трехлетней войной народа, страдания конкретных крестьян в окопах, не понимавших что они тут делают.

Как то так.

Интерлюдия. Хюэ

Хюэ, где развернутся последующие события — был уникальным местом для страны, растерзанной жестокой, продолжающейся уже много лет войной. Он располагался почти что на линии ДМЗ — демилитаризованной зоны, где умереть было проще, чем выжить. Сам Хюэ ко времени описываемых событий имел примерно сто сорок тысяч человек постоянного населения, и с этим он был третьим по величине городом в Южном Вьетнаме. Это была бывшая резиденция императора и главный центр религиозного обучения и поклонения. В отличие от политических столиц страны — Сайгона и Ханоя — он давно не претендовал на политические роли и потому война странным образом обходила его.

Хюэ был расположен на полуострове, образованном излучиной реки Хыонг, Главной достопримечательностью старого города была, конечно же, Цитадель, огромная крепость, площадь которой составляла почти две квадратных мили. Ее стены были высотой двадцать шесть футов и толщиной не менее пятнадцати. Фактически это были два огромных, земляных параллельных вала на расстоянии от двадцати до тридцати футов друг от друга. За ними находились дома, сады, пешеходные дорожки и посты охраны. Стена была окружена рвом, через который было переброшено одиннадцать узких мостов, каждый из которых вел к своим воротам. С воздуха крепость напоминала гигантский квадрат с отростком в северо-восточном углу под названием Манг Ca. В южной части крепости находился королевский дворец и его территория, окруженная еще одним валом, он был построен по образцу Запретного города Китая. Центром дворца был тронный зал из замысловато раскрашенных деревянных балок и панелей и разноцветных позолоченных драконов. На территории дворца были большие дома и хозяйственные постройки, расположенные вокруг пышных садов, озер и каналов. Когда-то в них жили жены и дети императоров Нгуен, а также их императорский двор.

Но большая часть населения города жила, конечно же, не в крепости. Город был довольно богатым, так как в нем сто пятьдесят лет правила последняя вьетнамская династия Нгуенов. Основная застройка была одно— и двухэтажными каменными домами с красно-оранжевой черепичной крышей, дома эти были одинаковыми и первоначально были построены для служащих королевского правительства. В архитектуре просматривались европейские и французские мотивы. Дома были окружены высокими каменными стенами и тщательно ухоженными садами. Рос бамбук, пальмы, по китайскому и японскому образцу были вырыты пруды и запущены разноцветные карпы кои.

Хюэ был красивым, почти не разрушенным городом, а по южному берегу еще и современным. Городские пагоды и кладбища с усыпальницами (из-за сырости в земле тут не хоронили как и в Новом Орлеане) были настоящими архитектурными сокровищами. Из регулярного парка вдоль южного берега Хуонга, можно было смотреть за сампанами на реке или зайти в клуб Cercle Sportif, спортивный и общественный клуб колониальной эпохи внутри которого она все еще не закончилась. На другой стороне, на улице Ле-Лой были дорогие особняки, казначейство, почта, тюрьма и католический собор — Церковь Пресвятого Искупителя.

По мере приближения праздника Тет большая часть жителей города с нетерпением ждала положенного длительного отпуска. В этом городе во время Тета было традицией посылать по реке Хыонг бумажные чашки с зажженными свечами, плывущими как молитвы о здоровье, успехе, память о близких, живых и ушедших, для успеха в бизнесе, в жизни или в любви, и, возможно, ради прекращения войны и убийств. Крохотные огненные цветы беззвучно спускались по воде, проплывая мимо ярких огней современного города на юге и высоких черных стен крепости на севере. Люди выстраивались вдоль обоих берегов реки, чтобы насладиться зрелищем, многие спускались к воде чтобы добавить свое собственное подношение. Этот красивый ежегодный ритуал был символом Хюэ, выражением гармонии между живыми и мертвыми, символом души самого Вьетнама…

Индокитай. Хюэ, старый город. 29 января 1968 года

Время перед битвой — потом всегда вспоминается как тихое и… даже светлое какое-то.

Это был Индокитай. Аннам, созданное совсем недавно государство, которого скоро не будет. Город Хюэ, бывшая императорская столица, где в старых замковых камнях спрессовалась многосотлетняя история гордого и непобедимого народа.

На носу был праздник Тет — местный новый год, отмечаемый по лунному календарю, но не мусульманскому, а своему. Аннамцы собирались отвечать его по своему: вместо елок у них, например — небольшое мандариновое дерево, мандаринки с которого можно есть. Вместо открыток с поздравлениями — что-то вроде плакатов с каллиграфией: каллиграф одна из самых уважаемых профессий здесь, хороший каллиграф никогда не останется голодным. Местный цвет нового года — ярко — бордовый, даже винный, вишневый. Вместо хороводов вокруг елочки — танцы на улицах с многометровыми искусственными змеями. Вместо обычного пушечного салюта — что-то вроде шутих, только очень больших. Шутихами — занимались профессиональные пиротехники и готовили они их — вот уже месяц, чтобы взорвать все в одну ночь.

И никто не знал, что именно в эти дни и этот тет — там, на Севере решили пролить кровь и предпринять генеральное наступление, чтобы навсегда изгнать ненавистных иностранцев и нгаев, напав на них врасплох, как до того не раз нападали на китайских оккупантов[1].

Капитан Воронцов на сей раз вышел из дома примерно в восемнадцать ноль — ноль по местному времени. У него уже была елочка… точнее, мандариновое дерево, он уже заказал каллиграфу необходимые плакаты для поздравления и отдельно — попросил написать открытку жене на русском на местной рисовой бумаге. Для этого — он нашел на рынке самого дорогого каллиграфа, посулил за работу сто пиастров[2], написал на листке бумаги русские буквы и держал перед глазами каллиграфа, пока тот старательно перерисовывал их на открытку. Открытку он запечатал в конверт и отправил аэро, с дипломатической почтой. Должна дойти.

На сей раз, он оделся, как одеваются местные европейцы — свободная рубашка, брюки, мятый и неопрятный пиджак — сойти за местного он не смог бы при всем своем желании из-за роста. В каждый из карманов — он положил по револьверу Бодигард Эйрвейт М-49, у них не было выступающего курка и можно было стрелять через карман — а в сумку через плечо, с какой ходили за покупками, опустил знакомый Скорпион. Он не был оружейным маньяком — просто, с наступлением Тета в городе появляется много самых разных личностей, родственники из деревни приезжают навестить тех, кто смог закрепиться в городе… в общем, в городе появляются самые разные люди. А в этом раз, по данным разведки — Новый год обещал быть жарким.

Вторая причина — он шел на встречу с агентом.

Конечно же… капитан — лейтенант Воронцов, как и все (или почти все) международные наблюдатели, интернациональные бизнесмены, многонациональные аферисты здесь занимался… несколько не тем, чем должен был бы заниматься. В данном случае — шпионажем. Это было нормально, потому что кто-то должен защищать интересы страны, в том числе и не совсем чистыми способами. Прикрытие международного наблюдателя не более чем прикрытие — но в защиту капитана Воронцова можно было сказать, что и эту работу он старался выполнять так хорошо, как это было возможно.

Он направился к своей машине — но на полпути, вдруг хлопнул по лбу, что у европейцев обозначало, что они что-то забыли и направился в противоположную сторону. Если бы кто-то следил за ним — то, наверное, попался бы на глаза. Но никто не следил. Улица — жила обычной вечерней жизнью: ехали мотоциклы, протискиваясь через трафик, хозяйки торговались у лавки зеленщика за побеги свежего бамбука, на корточках — сидели мужчины. Капитан дошел до перекрестка, кликнул там такси — пяо, только в отличие от нормальных мототакси у них два колеса спереди, а не сзади и пассажир — сидит перед водителем лицом к движению в чем-то, напоминающем половинку яйца с сидением внутри. Попросил отвезти его на Донг Ба маркет, крупнейший рынок в городе и во всем Аннаме. Таксист не удивился — все иностранцы покупали там что-то, спросом пользовалась европейская одежда, сшитая местными мастерами, очень дешевая, холодное оружие, предметы местного искусства, различные приправы и зелень. Можно было там приобрести и то, что теоретически приобрести было нельзя.

Эй, я про мандариновое дерево! А вы про что подумали?

Капитан был довольно высок, и получалось что он, даже сидя загораживал обзор низкорослому водителю — но тот справлялся с дорожным потоком с уверенностью опытного матадора. Машин было немного, большей частью мотоциклы. На многих сзади — горшки с мандариновыми деревьями.

Капитан размышлял.

Агента, с которым он должен был встретиться — он знал как Бяо. И больше — он не знал о нем почти ничего. Имя распространенное, китайского происхождения, здесь таких полно. Судя по голосу — от тридцати до пятидесяти, точнее установить невозможно — у азиатов вообще сложно установить возраст даже видя их. Судя по выговору — селянин, но проскакивают городские словечки. По направленности и объекту информации — занимает какой-то важный штабной пост в местном сопротивлении. Занимает сам, не родственник, капитан Воронцов был в этом почти уверен. Несколько раз — он осторожно пытался задавать неожиданные вопросы. И ни разу агент не ответил, что ему надо что-то уточнить или выяснить — ответ давался сразу, да или нет. Под эту гипотезу работало и то немногое, что капитан знал о Бяо — от тридцати до пятидесяти, селянин, но с городским налетом, переселенец в город в первом поколении. Именно такие люди — составляли руководящие кадры Вьетконга.

Встречались всегда в одном месте — в массажном салоне. Фактически — бордель, оказывающий услуги «по быстрому», никто не обратит внимания, если туда зайдет иностранец. И местный тоже. Говорили в комнате, часть которой была отгорожена полупрозрачной занавесью и имела отдельный выход. Свет всегда выключался — если принимали обычных клиентов, то он был включен, а за полупрозрачной занавесью показывали целое представление. Богатые импотенты раскошеливались, чтобы смотреть.

Бяо работал за деньги. Приличные по местным меркам деньги, один раз он попросил, чтобы отныне мук давали больше — но деньги не клянчил. Капитан и сейчас нес для агента десять тысяч гонконгских долларов, но не был уверен, что отдаст все. Он должен был оценить полезность информации, но не знал, какая она будет. Он подозревал — что о праздновании Нового года. Капитан подозревал, что будут взрывы. Ему никогда не нравилось, что в центр воюющего города — легально свозится такое количество самодельной взрывчатки. Одна граната в ящики с фейерверками — и рванет так, что и в России слышно будет. Но что именно принесет Бяо — он не знал. Бяо всегда сам решал, что он сообщит, никогда не принимал никаких заданий, только иногда отвечал на уточняющие вопросы. Капитан передавал данные в посольство России в Сайгоне и что с ними было дальше — он не знал. Как он подозревал — целесообразнее было бы сливать информацию на американский штаб и немедленно реализовывать — но так делать он не имел права.

Пяо — вырулил к площади перед маркетом, всегда забитой. Капитан расплатился и пошел к входу на рынок. Он надел на себя, прямо на голое тело легкий бронежилет — кольчугу, потому что на базаре запросто могли пырнуть ножом. Сейчас — она натирала тело и сильно раздражала. Он обливался потом и держась рукой за карман с кошельком, продвигался вперед.

На углу торгового ряда — он купил багет с зеленью и молодой свининой — типичный сплав местной и французской кухни. Оглянулся невзначай… понять, идет ли кто в этой толчее было почти невозможно. Справился у продавца багетов, где можно купить пиротехнику. Продавец заулыбался и показал направо.

Примерно полчаса — капитан потратил на исследование местных пиротехнических чудес — иногда в них добавляли рубленые гвозди, немного крысиного помета и продавали какому-то доверчивому солдату. Интересно… кто такой все-таки Бяо. Бяо — имя китайского происхождения, а китайцев — вьетнамцы очень не любят, это их бывшие колонизаторы. Возможно, что Бяо полукровка. Тогда понятно, почему он предает. Вьетнамцы не любят полукровок, они вообще очень высокомерны. И сколько не повесь плакатов насчет старых предрассудков — это так и это будет так. Возможно, Бяо мстит.

Ознакомившись с пиротехникой — капитан свернул на ножевую улицу и, сам не зная зачем, купил нож. Попросил завернуть, и пока продавец делал это — еще раз огляделся. Знакомых до боли лиц не увидел.

Знакомые до боли лица — это полиция. Американцы называли их «белые мыши», а сами вьетнамцы их, а так же и военных — нгаями[3]. Наглые, совершенно непрофессиональные подонки, они одни делали для роста недовольства в народе больше, чем все иностранцы вместе взятые. Здесь в полицию шли для того, чтобы обеспечить себя и всю свою многочисленную семью.

Взяв нож, он покрутился еще — затем забрел в знакомое заведение. Внешне — оно ничем не напоминало веселый дом, только мелодично и печально играла музыка на колокольчиках.

Хозяин, увидев знакомого клиента, поднялся навстречу

— Здравствуйте, господин…

…

— Как поживает большой господин?

— Все хорошо, спасибо. Ла сейчас свободна?

— Нет, к сожалению, Ла здесь нет.

Звякнул звонок

— А где же она?

— О, она ушла повидаться с родителями, которые приехали к ней из деревни. Ла очень хорошая дочь, господин.

Воронцов в этом и не сомневался, вопрос в том, что она им скажет. Может быть, что и правду. Местные девушки — к такому роду заработка относились вполне нормально, местным неведом стыд от секса, испытываемый христианами, для них это — такое же отправление естественных надобностей, как и любое другое. Боялись только заразиться — дурные болезни принесли с собой французы и сейчас они тут процветали.

— С вашего позволения осмелюсь предложить вам другую девушку, ее зовут. Ша и она из той же деревни. Она очень чистая, господин, только недавно приехала из деревни. Очень чистая, сифилис нет, ничего нет…

Капитан посмотрел на часы.

— Хорошо, давайте. Боюсь, у меня немного времени…

…

Ша и в самом деле была хороша, хотя на вид ей было четырнадцать, не больше. Настоящая фарфоровая статуэтка, в национальном костюме, но с западным макияжем. У нее были миндалевидные, раскосые глаза — скорее всего, не чистая вьетнамка, метиска.

Она поклонилась, как это и было положено и повела русского капитана в свою комнату узким, извилистым коридором в бесконечном лабиринте лавок. Когда они пришли — она снова поклонилась и показала на нечто среднее между операционным столом и кроватью. По крайней мере, здесь было чисто, в уголке — раскуривались какие-то благовония и стояло небольшое мандариновое дерево…

— Как тебя зовут? — спросил капитан по-французски

— Меня зовут Ша, господин — ответила девочка и поклонилась. Она не торопила клиента, как это делают доступные женщины в других частях света. Здесь, на Дальнем Востоке вообще не принято было торопиться, жизнь текла неторопливо и неостановимо, как река.

— Откуда ты родом?

Ша назвала деревню совсем недалеко отсюда. Почти пригород. Скорее всего, действительно в ней есть французская кровь…

Капитан сделал серьезное лицо

— Ша, я могу тебе доверять?

— Доверять, господин? — она не поняла вопроса или сделала вид, что не поняла.

— Ты никому не будешь говорить, что мы с тобой тут делали?

— Конечно, господин. Я никому ничего не скажу.

Надо сказать, что в отличие от западных людей — местным было почти неведомо такое понятие как ревность. Про верность — тоже мало кто что слышал.

Капитан достал несколько бумажек — тысячу пиастров

— Вот, возьми. Ты посидишь здесь тихо, пока я схожу кое-куда. Очень тихо, как будто я здесь. И потом — никому не скажешь, что я уходил, поняла?

В ответ девушка… заплакала.

— Что случилось?

— Ты меня не хочешь? Ша некрасивая?

Господи… Такое возможно только в этой стране… несчастной, попавшей в тиски глобального противостояния стране.

— Ша очень красивая

— Но почему ты тогда не хочешь со мной?

— Послушай… — Воронцов порылся в кармане… он всегда носил что-то вроде подарков на случай, если надо установить контакт с кем-то из местных. С детьми… с женщинами… он помнил, что большая часть преступлений совершается на глазах кого-то, и эти «кто-то» чаще всего или женщины или дети… и если проявить доброту к ним, то можно узнать много интересного, что никто другой не скажет. Он нащупал небольшую серебряную брошь… настоящую брошь из черненого серебра, причем не местной работы, а русской. Для детей у него были леденцы и конфеты, для женщин — вот такие безделушки — послушай… вот, возьми.

Ша с удивлением, смешанным со страхом, смотрела на подарок

— Но я… ничего не сделала для тебя.

— Все равно, это тебе.

Ша соскочила со своего места, схватила брошь, откуда-то моментально появилось зеркало. Поистине, все женщины одинаковы.

— Ла говорила, что ты очень добрый… не такой как другие иностранцы… — задумчиво произнесла она, приколов брошь на свое дешевое крестьянское платье.

— Да, но у меня есть здесь дела, понимаешь? И я не хочу, чтобы о них кто-то знал. Никто, понимаешь? Ведь Ла не говорила тебе, что у меня тут дела, верно?

— Нет, не говорила — задумчиво сказала девушка.

— И ты не должна говорить. Поняла?

— Поняла… тем же тоном сказала она.

— Вот и хорошо.

— У тебя есть жена? — вдруг спросила Ша

— Да, есть. Но она очень далеко.

— Она наверное очень счастливая… — мечтательно сказала Ша — как в кино.

— Она очень скучает — сказал Воронцов — потому что я здесь, а она там. Мы очень долго не виделись…

— А можно, я буду твоей женой здесь!?

Дело сворачивало на обычную тропу

— Нельзя — придумал капитан на ходу — здесь моя жена Ла.

— А разве у тебя не может быть двух жен?

— Нет. У нашего народа так не принято.

Лицо женщины, почти девушки — поскучнело

— Ну, хорошо… — сказала она — но если Ла тебе надоест, я хочу быть твоей женой

— Хорошо — с облегчением сказал капитан — а теперь сиди здесь тихо.

Воронцов тихо вышел из каморки, которую занимала девочка Ша, без клиентов подрабатывающая в одной из лавок. Было сумрачно от крыши, тоскливо, под ногами — была грязь, пахло затхлостью и гнилью, даже сильный запах пряностей — не мог это перебить.

И было тяжело на душе. Как всегда было в такие моменты. Индокитай — был первым его заграничным назначением, и, как оказалось — это надолго. Он не был уверен в том, каким он был до того как попал сюда — но точно не таким как сейчас.

Место, в котором они встречались с агентом, было совсем рядом. Нащупав рукой противную, пластиковую рукоятку револьвера — капитан шагнул внутрь и понял, что агент уже здесь. За пеленой занавеси. Слабый запах сигарет Голуаз, очень крепких выдавал его — Воронцов не курил, и потому хорошо чувствовал сигаретный запах.

Само по себе то, что агент курил французские сигареты — говорило о том, что он человек не бедный. Возможно, он тратил на это часть денег, которые давал ему капитан. Интересно, как он не провалился — в сопротивлении даже минимальные признаки богатства или причастности к западной культуре вызывали подозрения. Курение сигарет было одним из таких признаков.

— Я здесь, — сказал капитан по-французски, усаживаясь на стул.

— Вы опоздали — глухо ответил ему агент на том же языке

— Были дела.

Молчание.

— У вас есть что-то для меня?

— Да есть — сказал агент.

Снова молчание. До этого — агент никогда так себя не вел. Это было похоже на полицейскую игру, на допрос.

— Если у вас есть что-то сказать, я слушаю.

— Я хочу сказать, что мне нужны деньги.

— Я принес вам деньги.

— Мне нужно больше. Много денег.

— Сколько?

— Один миллион гонконгских долларов. И паспорт. Я хочу уехать.

Капитан Воронцов подумал, что агент психологически сломался — такое иногда бывает. Долгая двойная жизнь мало кому по плечу, ее выдерживают единицы. Среди таких уникумов Евно Азеф, который одновременно был и агентом полиции и главой Боевой организации эсеров, главной террористической организации в стране. Этот не сломался… даже когда его раскрыли. Сломались его товарищи… именно с раскрытием роди Евно Азефа начался распад организации эсеров: большинство из тех, кто искренне верил, когда предал Азеф поняли, что верить больше нельзя ни во что…

Если агент сломался — его надо успокоить. Вселить в него уверенность. Только не так то просто это сделать, если даже не видишь его глаза.

— Это очень большая сумма. Очень большая.

— Я скажу вам многое за это.

— Никакие слова не стоят миллиона гонконгских долларов.

— Эти — стоят. Это может изменить ход войны.

Возможно, несколько лет назад капитан и поверил бы. Тогда он был таким же, как все офицеры русского флота… немного наивным, верящим в товарищество и честь. Но не теперь. Теперь он подумал, что агент хочет вытащить из него аванс… тысяч сто или хотя бы пятьдесят и сбежать.

Кроме того, здесь все мечтали изменить ход войны. Но почти никто и ничего для этого не делал. Торговцы торговали, женщины легкого поведения продавали себя, таксисты ездили… здесь не было войны в русском ее понимании, как сверхнапряжение всех сил народа, как катарсис. Война и мир существовали друг рядом с другом, но мало соприкасались.

Надо проверить

— Боюсь, у меня нет таких денег, друг — сказал капитан — это очень большие деньги, их никто с собой не носит. Но у меня есть с собой тысяч двадцать… возможно, вы хотя бы скажете, о чем вы хотите рассказать?

— Нет. Только всю сумму — и за весь рассказ. Я хочу исчезнуть.

Капитан насторожился. Не похоже, что агент пытался обмануть его и сбежать с деньгами… но он мог добросовестно заблуждаться, считая важным то что важным не являлось… или являлось не настолько важным. Его так же могли раскрыть, напичкать дезинформацией и направить на встречу с добывающим офицером.

— Исчезнуть не так просто — капитан решил поддержать разговор и одновременно несколько сменить тему — вам потребуются документы, возможно и не один комплект. Как бы вы хотели исчезнуть? Переехать в Гонконг?

— Нет. Не в Гонконг. Туда нельзя. Там найдут. Куда-то далеко. В Америку…

— Американские документы сделать не так то просто.

На самом деле — сделать их было проще простого. Тем более — в САСШ никогда не было традиции выдачи паспортов, свободолюбивые североамериканцы считали любой документ удостоверяющий личность ограничением своих свобод, паспорт получали только для поездок за границу и то только потому, что другая страна не примет без паспорта. С недавних пор обычным документом для североамериканцев стали водительские права, а до массовой автомобилизации большинство американцев не имело документов вообще.

— Я уже купил их… — сказал агент и тут же поняв, что его затягивают в разговор, грубо спросил — вам нужна информация? Или нет?

— Нужна, но боюсь, не вы устанавливаете цену, друг — сказал капитан — кому еще кроме меня нужна ваша информация? Кого вы знаете? Кто готов за нее заплатить.

Внезапно капитан насторожился… у двери послышался легкий шорох… но отреагировать он не успел. Здесь почти не было дверей в европейском их понимании, были либо циновки, либо занавески, либо бамбуковые занавеси. Здесь — была занавеска из грязной тряпки… и кто-то, невидимый, с той стороны стены — забросил в комнатку, в которой сидел Воронцов, что-то вроде шара… только шар этот шипел, исходил огнем, дымом и плевался горячими, огненными брызгами во все стороны.

Зажигательная бомба!

Капитан вскочил, выхватывая пистолет. Эту дрянь и думать не стоит потушить, ее делают из армейской фляжки и обрезков старой, отслужившей свое синематографической пленки… синематографическая пленка смертельно опасна, она горит как напалм. Осталось только уносить ноги отсюда… и как можно быстрее.

Кто-то — или он, или, скорее всего, агент — привел за собой хвост.

Револьвер был уже в руке… но стрелять через стену он просто не мог… партизаны стали бы, а он не мог, опасаясь зацепить кого-то невиновных, кто не имеет к этому никакого отношения. Тот, кто кинул бомбу, может поджидать его у двери, с обрезом, винтовкой, пистолетом, автоматом, ножом или даже с заостренной бамбуковой палкой, вымазанной нечистотами. Прежде, чем он принял решение, в какую сторону броситься — полупрозрачный тюль с треском разорвался, и под его ноги вывалились двое, сцепившиеся в смертельной схватке.

Он понял, что в той половине комнаты был кто-то еще и выпустил веером все пять пуль из своего Бодигарда, не видя, кто там есть и сколько их. Бодигард — нельзя было назвать мощным револьвером, но тут все уравновешивалось миниатюрностью азиатов и самолично спиленными напильником головками пуль. Судя по тяжелому стону — он в кого-то попал.

Перезаряжать времени не было, он выхватил из саквояжа не пистолет — пулемет, а мощный, компактный фонарик Маглайт, включил его. Луч света — высветил тяжело дышащих мужчин… один из них умирал, получив в бок несколько ударов длинным, тонким ножом, похожим на крысиный хвост. Такие ножи тоже привнесли сюда французы — они использовались для колки льда, а французы любили использовать лед в колониальных напитках.

Луч света — высветил лицо мужчины с ножом.

— Я — Бяо — сказал он на французском.

Черт…

Воронцов протянул ему руку, рывком поставил на ноги. Было много дыма, со всех сторон раздавались крики, было нечем дышать. Только то, что комната была большой — спасало их от брызг огня.

— Сюда!

Они выскочили на ту половину комнаты, где была большая кровать и лампы. Там, на полу доходил молодой аннамец, в обычной для крестьян черной куртке и штанах. Есть ли у него оружие — Воронцов не заметил. Наверное, есть.

Они побежали по узкому, загаженному проходу. Навстречу им никто не попадался, и это было хорошо — в такой теснине не разойтись. Но никто и не рисковал — пожар в такой тесноте — верная смерть.

— Куда мы? — спросил Воронцов.

— Здесь есть выход.

Оказалось, что этот коридор— был чем-то вроде коридора между торговыми местами, предназначался он исключительно для работников и тех, кто живет здесь, на базаре, зарабатывая как может. Он заканчивался дверью на замке — но у агента был ключ. Он отомкнул дверь — и они оказались в бестолковой, мечущейся людской массе, рвущейся к выходу. К счастью — большая часть людей уже пробежала мимо, иначе могли бы снести. Дым уже был виден — как тонкая пелена под крышей.

Пожар на рынке, да еще под Новый год! Кошмар какой-то…

Оставаться здесь было нельзя — они бросились к выходу. На площади — наверное, творится настоящий кошмар, уже были слышны сирены пожарных машин — к чести французов, пожарную службу они поставили. Хотя машины были антикварные.

На площади — и в самом деле, творилась вселенская суета: орали люди, ревели быки, таксисты — то ли искали клиентов, то ли пытались сохранить в этом безумии свои машины, которые для большинства их них были единственной стоящей вещью, какая у них была и единственным источником дохода.

— Куда теперь? — крикнул Воронцов, пытаясь перекричать весь этот шум.

Бяо не ответил… он шагнул в сторону… и вдруг, схватив офицера за руку, начал оседать. Как будто…

Ранен! Черт, откуда?!

Первым делом — Воронцов пригнулся. Это скверно, когда ты, по меньшей мере, на двадцать сантиметров выше всех остальных… очень скверно. Затем — он потащил своего агента в сторону, подхватив его так, как его учили спасать тонущих… при таком столпотворении возможно, им удастся уцелеть.

Им удалось вырваться из давки. И даже удалось найти такси. Капитан дал тройную цену и приказал вести их к себе домой…

У себя дома — он раздел агента и обработал рану… как и все военные моряки, он умел это делать. И у него было дома все необходимое, начиная от йода и бинтов и заканчивая современными германскими антибиотиками. Чтобы агент, раненый в плечо выдержал боль, он дал ему стакан водки. Для местных, которым крепкое спиртное было недоступно — отличная анестезия.

Кость была не задета. По крайней мере, он на это надеялся. Он не был практикующим врачом, не имел дела с огнестрельными ранениями — но понимал, что это винтовочная пуля. Скорее всего — пуля от снайперской винтовки, вошла она спереди и прошла навылет. Он щедро засыпал рану антибиотиком, надеясь на то, что местные микробы не вынесут знакомства с передовыми достижениями германской биохимии. Как и местное общество — не выносило знакомства с западным образом жизни.

Когда он заканчивал перевязку — вошла мадам Ла, хозяйка дома, в котором он снимал целый этаж. Она несла в руке лампу и хотела что-то сказать — но увидев незнакомого мужчину в кресле, застыла.

— Мой друг попал в беду, мадам… — сказал Воронцов

— Да, да… конечно.

Мадам Ла поспешила удалиться — война здесь шла, как минимум двадцать три года и здесь не было принято интересоваться, кто и при каких обстоятельствах получил огнестрельное ранение.

Перевязав рану — капитан убрал медицинские инструменты в блестящий ящик из нержавеющей стали и закрыл его в столе на ключ.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он агента на французском

— Хорошо… — он выглядел разбитым, но был в сознании — я … жив?

— Да, вы живы — подтвердил капитан

— Будь оно все проклято… — повторил агент

— Что?

— Будь оно все проклято…

Агент был пьян и Воронцов понял, что его можно разговорить.

— Что именно проклято?

— Что?

— Что именно — проклято? — повторил Воронцов

— Да все… они придут… вот увидите… придут.

— Кто — придет?

— Они…

…

Разговор — был недолгим, но и то, что капитан Воронцов услышал от своего агента — повергло его в шок. Жаль, он не включил магнитофон и не записал все это… хотя и тогда ему вряд ли бы кто-то поверил.

Зато теперь — было понятно, что происходит.

Чтобы держать себя в норме — Воронцов проглотил таблетку бензедрина[4] Надо было держаться на ногах — во что бы то ни стало.

Что делать — он ни разу не сомневался. Масштаб проблемы таков, что к ее решению надо подключать международное сообщество. В его руках находился свидетель тяжелейших военных преступлений, причем совершенных не местными сопротивленцами — а негодяями, посланным Токио. Если этого свидетеля вывезти в Гаагу, и он будет свидетельствовать на суде — скорее всего, даже Англия не сможет встать на защиту Токио. Медицинские эксперименты над людьми… это просто немыслимо для цивилизованного мира. И самое главное — не сможет не определиться Германия. Равновесие сил здесь — хранится на относительном равновесии блока САСШ-Россия с одной стороны и Япония-Великобритания с другой. Если к ним присоединится сильнейшая империя мира[5] — вряд ли Токио захочет продолжать.

Но для начала — надо доставить этого человека в международную миссию. Там он будет в большей безопасности, чем здесь.

Миссию — охраняли шведские королевские гвардейцы и капитан, как и любой представитель миссии наблюдателей — мог позвонить и вызвать военный эскорт, если он опасался чего-то. До этого — Воронцов никогда этого не делал — но сейчас это было просто необходимо. Он подошел к телефону, снял трубку, начал набирать номер… и уже набрал его, когда вдруг понял, что гудков на линии нет.

Было тихо. На линии. Было тихо.

В следующую секунду— он упал на пол и пополз к шкафу. Он снаружи был обычным деревянным шкафом, но внутри него был точно подходящий по размеру стальной. В нем — хранилось снаряжение, которого у международного инспектора никак не могло быть.

Первым делом — он достал автомат. Эрма-53, с укороченным стволом и ПБС — прибором бесшумной стрельбы. ПБС представлял собой длинную, черную сосиску — обычный контейнер, накручивающийся на ствол, в нем были резиновые пробки с дыркой посередине. ПБС хватало на две сотни выстрелов, если вести огонь исключительно одиночными.

К автомату была разгрузка с магазинами — она надевалась быстро, крест — накрест. Магазины всегда были снаряжены патронами — пружину приходилось менять каждые шесть месяцев, но это тоже того стоило.

Затем он достал два бронежилета — для себя и для своего нежданного гостя. Бронежилет весил одиннадцать килограммов, но это стоило того. Еще по килограмму с лишним — весили шлемы.

Последним — он достал прибор ночного видения — его козырь, наличия которого никто не ожидает. Он представлял собой что-то вроде защитной маски, в которой часть стекла была замазана черной краской, а на оставшуюся часть — опускался двойной монокуляр типа Вампир. Вампир весил более килограмма — поэтому сзади, к замку крепился свинцовый противовес. Это чтобы когда эта штука опущена — она не перевешивала. Этот ПНВ был произведением германских инженеров и предлагался для штурмовиков и вообще для частей особого назначения. У североамериканцев — такие только испытывались, их предлагали для пилотов вертолетов.

Он постучал ногой по полу — потому что догадался: те, кто окружил дом, не хотят шума, они нападут, как только будут уверены, что в доме все тихо и все заснули.

Что ж, удачи им.

Он надел бронежилет, затем разгрузку. Примкнул к автомату длинный, сорокаместный магазин. Надел шлем и ПНВ, проверил, как он работает. Батарейки хватает ненадолго… но на ночь должно хватить. Полностью.

Затем — он подполз по полу к креслу, в котором храпел агент (это выглядело бы смешно со стороны, с экрана синематографа, но не для того, кто находится в этой комнате, в этом городе и в этой стране) — и осторожно, стараясь не разбудить агента — положил на него разложенный бронежилет — тот что-то пробурчал, но не проснулся. Затем — капитан подполз к кровати и свернул одеяло, стараясь создать видимость, что в кровати кто-то есть. Потом — он дернул за шнур — и выключил свет…

Он ждал, что пройдет, по меньшей мере, час до того, как они придут — подождут, чтобы быть уверенными, что никто не проснулся и сон глубок. Но они поспешили — уже минут через двадцать открылась дверь и человек в черном, полностью в черном и с черным капюшоном на голове осторожно ступил на покрытый циновкой пол, попробовал ногой, прежде чем ступить. За ним следовал второй. Третий…

У них не было современной электроники, не было приборов ночного видения, не было даже современного оружия — но те, кто пришел убивать, видели в темноте не хуже кошек. Когда Воронцов поднялся из-за кровати — они успели отреагировать, один что-то бросил, а второй — попытался прыгнуть. Но эти трое, как бы они не были подготовлены — не смогли ничего сделать ни с бронежилетом, ни с шлемом, ни с автоматом, ни с ПНВ. Девятнадцатый век — никогда не победит двадцатый…

От ядовито-зеленого света — болели глаза. Воронцов заменил магазин в автомате, встал на четвереньки, чтобы не светиться в окне. Эти, похоже, готовы — но он не сомневался, что есть еще. Они какое-то время… недолго подождут. Потом, когда эти трое не выйдут — они сделают что-то еще. Например — засадят в окно из базуки. Или бросят фляжку, наполненную обрезками старых синематографических фильмов.

Надо было посмотреть, что на улице — конечно, тут не было освещения, но у него-то были очки ночного видения, с ними он сможет разглядеть тех, кто стоит на улице — и возможно, даже снять из окна. Он выглянул… но звякнуло стекло — и он едва избежал ранения. Пуля прошла рядом, снайпер целился, видимо точно — но не рассчитал, что на пути пули будет стекло. Стекло — как раз и исказило траекторию пули.

Очки снова помогли — он увидел, где находиться снайпер. Он сидел справа, на крыше, в очках он был отлично виден. Воронцов выпустил длинную очередь и снял его. Тот упал вниз, и если на улице кто-то был — он не мог этого не увидеть…

Теперь — игра пошла с открытыми картами…

Первым делом — он закрыл дверь, перед этим осторожно выглянув — на небольшом пространстве перед лестницей никого не было. Чуть не запнулся об одного из тех, кто пришел убить его. Интересно, что они будут делать после того, как потеряли троих убийц и еще снайпера? Уйдут? Или попробуют еще? Сколько всего у них людей? Кто они? Если даже филеры, простые бандиты — вряд ли они пойдут на штурм помещения, в котором находится тот, кто уже убил четверых.

Разумнее всего — так и сидеть до утра. Или до того, как кто-то увидит труп и поднимет панику…

Когда он закрыл дверь — за спиной послышался стон, потом гулко грохнулись об пол пластины бронежилета. Агент пришел в себя.

Воронцов — успел вовремя, прижал его к креслу до того, как он начал вставать

— Тихо! Тихо!

…

— Четверо пришли убить вас. Я их убил. Поняли? Просто кивните.

Агент кивнул

— Вы сказали мне правду?

— Что…

— Правду. Про эксперименты над людьми?

…

— Правду или нет?

— Да…

— Тогда они пришли убить вас.

— Что делать…

— Я выведу вас отсюда. Укрою в миссии наблюдателей. С одним условием.

— Каким

— Мы вывезем вас. Но вы будете свидетельствовать о том, что сделали. Перед всем миром.

Агент помолчал. Потом сказал

— Я не доживу до суда.

— Доживете. Должны дожить. Все должны узнать.

Агент снова промолчал перед ответом. Потом спросил

— Кто приходил за мной? Я могу встать?

— Нет. Снайперы. Я убил одного, но могут быть еще. Три человека. В черном, какие-то капюшоны… как у католических монахов.

— Это не монахи.

— А кто это?

— Ванг.

— Кто?

— Ванг. Мы так зовем тех, кого вы называете ниньсу.

— Ниньсу? Ниндзя? — понял Воронцов — ниндзя не существует. Их истребили самураи больше ста лет назад. Ниндзя больше нет.

— Они не против, чтобы вы так думали. Ниндзя существуют, я видел их своими собственными глазами.

— Где? Где именно ты их видел?

— В одном месте. На реке, западнее Хамдука. Там был старый дом какого-то сумасшедшего французского колониста…

Воронцов вздрогнул. Бяо не мог знать о том, что он был там вместе с североамериканцами. Информация — подтверждалась с другой стороны.

— Дальше.

— Лагерь этих людей был там, несколько лет. Его охраняли ниньсу.

— Ниньсу? А что потом?

— Потом — пришли белые воины, по реке. Они сожгли лагерь, но японцы все равно успели уйти. Там никого не осталось.

— И что дальше? Ты был в этом лагере?

— Нет, но я знал о нем.

Агент вздохнул и горько сказал

— Миллион гонконгских долларов…

— В этом лагере ставили опыты на детях?

— Не только на детях. Мы отправляли туда врагов народа.

— Кого? — не понял Воронцов

— Врагов народа. Тех, кого надо было перевоспитать. Мы отправляли их туда.

Мерзость какая.

— Я отвечал за это. Поэтому я и знал про лагерь.

— А что случилось потом?

— Потом я услышал один разговор. Прибыл японский офицер. Я понял, что они убьют всех, кто знает о лагере.

Понятно.

— На этот Новый год что-то намечается? — спросил Воронцов — нападения, взрывы? Что будет на Новый год?

— Миллион долларов. Тогда скажу…

Внезапно, Воронцов понял что пол, на котором он сидит — слишком теплый.

— Мы горим.

Пол был теплый. Ждать пожарных — глупо, они вряд ли придут, тем более сейчас, когда горит крупнейший рынок региона.

Воронцов сунулся в шкаф — там, помимо всего прочего, было несколько расфасованных подрывных зарядов богемского производства, так называемый Семтекс[6]. Эта взрывчатка — представляла собой что-то вроде пластилина и отлично подходила для использования ее бойцами, не имеющими инженерно-саперного опыта — вот почему эта взрывчатка так хорошо продавалась. В темноте — он наклеил на стену несколько небольших колбасок взрывчатки, почти наощупь — воткнул в них медные проводки и подвел их к общему пульту саперной машинки. Он был уверен, что, сколько то времени у него есть — получив по зубам, те, кто пришли убить их больше не полезут в лобовую.

Если закрыта дверь, лезь в окно.

Он перевернул кровать так, чтобы она закрывала место, где была размещена взрывчатка. Подвинул комод, за которым можно было спрятаться. Скорее всего — дверь под прицелом, но тогда он просто пробьет новую дверь.

— Бяо, открой рот…

— Это зачем?

— Чтобы не оглохнуть…

Бяо открыл рот, и капитан сжал в руке подрывную машинку…

Интерлюдия. Хюэ-2

Со временем Хюэ разросся. Все главные правительственные учреждения и школы находились на южном берегу реки Хуонг. располагаясь кварталами в форме треугольника. На западе находился оросительный канал Фу Кам, который тек на юго-восток от Хуонга, пока не пересекался с шоссе № 1, которое проходило в этом месте по мосту Ан Куу. К северу от моста шоссе проходило до южной оконечности улицы Ба Три, которая поворачивала под углом. на северо-восток и вело обраттно к реке. Образованный таким образом треугольник был примерно разделен пополам национальным шоссе номер один — дорогой от Ханоя до Сайгона. Во время французской войны на шоссе было столько нападений, что его окрестили La Rue Sans Joie (Улица без радости). Большая часть его располагалась на насыпи, чтобы оставаться проходимым даже тогда, когда рисовые поля с обеих сторон были полностью затоплены. В районе Хюэ шоссе № 1 пересекало реку Хыонг через мост Чыонг Тьен, изящное сооружение, спроектированное и построенное в 1897 году Гюставом Эйфелем, известным своей башней в Париже. Мост был увенчан шестью невысокими арками из стали и был с двусторонним движением. За мостом располагалась Цитадель с объездом с севера. Был еще один мост Бах-Хо, по которому проходила железнодорожная ветка, не действующая. Вся территория вокруг Хюэ представляла собой плохо контролируемую, залитую водой местность, с рисовыми полями, дренажными канавами и мостами, через которые мог пройти вол, но не грузовик.

Ко времени описываемых событий — война уже вошла в спираль бессмысленности и саморазрушения. Милитаристская Япония за агрессию в Китае была давно исключена из Лиги Наций, воздействовать на нее дипломатическими средствами было бессмысленно. Бомбежки ничего не давали — нельзя кого-то вбомбить в каменный век, если он уже там. Крестьяне ненавидели любых чужаков. Партизаны совмещали в своих действиях фанатизм и звериную жестокость — сельских старост, отказывавшихся сотрудничать, они распинали, сжигали заживо или выпускали кишки. Попытки создать «безопасные деревни» полностью провалились — для вьетнамского крестьянина было немыслимо уйти от могил предков. Одна из таких брошенных деревень под названием Ла Чу послужит временной казармой для основных сил Вьетконга при нападении на Хюэ, а построенное американцами же бомбоубежище — вместит в себя штаб. Другая часть атакующих — просочится по воде через рыбацкую деревню Ким До, к северо-востоку от Цитадели. Их будут перебрасывать по два-три человека в рыбацких сампанах вместе с оружием…

Индокитай. Хюэ, офис миссии наблюдателей. 29 января 1968 года

— Полный бред…

Барон Людвиг фон Путвиц-и-Пильхау, фрегаттен-капитан Хохзеефлотте и бывший командир германского У-бота, главноначальник международной наблюдательной миссии в Хюэ — смотрел на капитан-лейтенанта Воронцова примерно так, как если бы он сказал что-то непристойное, нецензурное. Смесь удивления и презрения по поводу человеческой глупости и невоспитанности, затронувшей даже дворянство…

Они каким-то чудом добрались до международной миссии, не вступив по пути в перестрелку и не попавшись на глаза полиции. Здесь уже все были на ногах — полиция сообщила о том, что в доме где жил один из наблюдателей, произошла перестрелка и взрыв. Барон тоже был на своем месте в кабинете и мягко говоря, не обрадовался, когда увидел Воронцова и Бяо. Воронцов подумал, что если бы его пристрелили или взорвали у него на квартире — барона бы это устроило больше…

— Герр барон, это не бред. Этот человек — рассказал мне о том, что на самом деле произошло в Хамдуке. Он не мог об этом знать никак — но я там был с другой стороны и могу подтвердить, что это соответствует действительности.

— Этот человек пьян, — обвиняюще сказал барон.

— Герр барон, этот человек получил ранение, я обработал ему рану. У меня не было другого обезболивающего, кроме алкоголя. Как я должен был поступить? Как вы бы поступили на моем месте?

Воронцов чувствовал, что начинает оправдываться. Это раздражало.

Барон Людвиг фон Путвиц-и-Пильхау отвернулся от Воронцова, и какое-то время просто стоял, смотрел на стену. На стене — была фотография фамильного замка его отца и фотография его семьи — жены и троих детей. Его жена — на фотографии была высокой и статной блондинкой, фото было сделано где-то на пляже… скорее всего на балтийском побережье близ Кенигсберга. Казалось удивительным, что такая яркая и интересная женщина — предпочла столь серого и скучного бюрократа, пусть даже с дворянским титулом. Иногда — капитан Воронцов даже начинал сомневаться в том, что барон командовал торпедной подлодкой… он больше подходил для службы в штабе. Впрочем, как дворянин, капитан Воронцов никогда бы не посмел необоснованно поставить под сомнение слова другого дворянина.

— Герр капитан-лейтенант — сказал барон, видимо приняв в душе какое-то решение — наши отношения, пусть и безупречные в служебном отношении, далеки от того, чтобы назвать их дружескими, верно?

— Герр барон, мы оба справляем службу — помедлив, сказал Воронцов — и стараемся делать это исправно, верно?

— Верно, верно… — барон, наконец, обошел стол (до этого он стоял перед ним, как будто защищая последнюю бюрократическую твердыню, бумажный бастион — личный чиновничий стол), присел сам и показал на стул — вы присядьте. В ногах правды нет… кажется, в России есть такая поговорка.

Капитан Воронцов пододвинул себе стул

— Такая поговорка и в самом деле есть, герр барон

— Признаться, господин Воронцов, я испытывал некое… недоверие к вам и вашим методам работы… считал их выходящими за рамки того, что позволительно офицеру международной контрольной комиссии. Кроме того, я считал, что вы излишне защищаете позицию североамериканской стороны… что понятно, учитывая взаимоотношения ваших стран, но опять-таки недопустимо для офицера международной контрольной комиссии. Однако вы, как и я живем здесь и подвергаем себя риску… со стороны тех, кто скрывается в джунглях. И полагаю, нам обоим известно, что те, кто скрывается в джунглях, не утруждают себя соблюдением конвенций о правилах войны, ни Женевской, ни какой-либо другой. А мы работаем здесь и в любую минуту можем оказаться под ударом, как и весь город.

…

— Полагаю, нам следует разобрать всю эту историю с самого начала, сударь. Без гнева и пристрастия. С начала. Как вы впервые узнали об этом человеке?

В отличие от барона, видимо, решившего что-то и для себя и для своей совести — капитан Воронцов вынужден был с самого первого вопроса начинать врать. Нельзя сказать, что это давалось ему легко. Человек не приспособлен для того, чтобы врать. Военный человек — тем более. Но служба бывает разная.

— Он сам ко мне подошел. На Донг Ба Маркет.

— Позволю себе поинтересоваться, как вы оказались на Донг Ба Маркет?

Воронцов пожал плечами

— Ходил, чтобы купить продукты. Там дешевле, чем в европейском городе.

Двое мужчин посмотрели друг на друга — и каждый понял другого. Наверное, это и есть настоящая мужская солидарность, для которой не нужна даже дружба. Редкостный негодяй — не отмажет по возможности другого мужика, даже незнакомого — просто потому, что тот мужик.

— Да, там довольно дешево… — сказал барон с неопределенностью в голосе — и полагаю, вы стали частным посетителем рынка?

— Ну, можно и так сказать.

— И как этот человек нашел вас? Просто подошел и все? К незнакомцу?

— Ну, я был европейцем, верно? На североамериканцах почти всегда форма, я был в цивильном. Возможно, он когда-то следил за нашим зданием, видел личный состав, раздумывал, с кем стоит иметь дело. Возможно, он узнал, где я снимаю комнату — я никогда не скрывал, что я русский. Как бы то ни было — он подошел ко мне на рынке. Конечно, так, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Простите… как это?

— Он сунул мне бумажку в руку. И сразу ущел.

— Бумажку?

— Именно, герр барон. Записку.

— О, понятно. На каком языке была написана записка?

— На французском.

— И что в ней было?

— В ней было написано, что податель этой записки владеет информацией о военных преступлениях и готов поделиться этой информацией за вознаграждение. Если мне это интересно, я должен был прийти на рынок еще раз, примерно на то же место, в оговоренный день и час.

— Герр Воронцов, насколько мне помнится, нам мандат не предусматривает выплат за информацию о военных преступлениях кому бы то ни было.

— Я это помню, сударь.

— Однако же, вы решили пойти на второй контакт с неизвестным. Позвольте полюбопытствовать с какой целью? Кстати, записка у вас сохранилась?

— Возможно, мне удалось бы поговорить с этим человеком и получить какую-то информацию бесплатно. Записка… нет, записка, к сожалению не сохранилась.

Барон понимающе покивал головой. Воронцов видит, что барон не верит ни одному его слову.

— И что же произошло далее, сударь?

— Далее произошло то, что в означенное время я явился в означенное в записке место, на встречу.

— С оружием… — барон иронически поднял брови

— Разумеется, с оружием, господин барон. Возможны провокации, кроме того рынок — само по себе небезопасное место. Согласно мандату миссии мы имеем право постоянно иметь при себе легкое пехотное оружие.

— Хорошо, далее…

— Далее я впервые увидел подателя этой записки, господин барон. Этот человек был сильно напуган, он сказал, что знает многое о незаконных экспериментах в области биологического оружия здесь, в джунглях. Он готов был поделиться информацией, но за деньги. Я начал разговаривать с ним — и в этот момент, поднялась паника, закричали «пожар!».

— Пожар, сударь…

— Именно так. Все побежали на выход и мы тоже. Была паника.

— Начался пожар.

— Именно так, сударь.

— То есть, вы ничего не поджигали? А пожар начался сам?

— Возможно, вам трудно в это поверить, но это так — оскорбленным тоном заметил Воронцов — вы считаете, что я поджег рынок?

— Я ничего не считаю — сказал барон — но вам следует знать, что рынок не потушен до сих пор, число погибших исчисляется десятками. Вы прекрасно знаете, как этот эпизод будет истолкован. Особенно, если станет известным, что при начале пожара на рынке был офицер — инспектор с незаконным оружием и на сомнительной встрече…

Воронцов ждал, что барон скажет про то, что офицер — инспектор должен быть образцом моральной чистоты и честности, как он сказал это, заступая на пост. Но он этого не сказал.

— … и я опасаюсь не столько Контрольной комиссии, герр Воронцов. Сколько того, что завтра появится в листовках. А насколько помните, завтра — праздник, массовое скопление людей… Хорошо, что было дальше? При каких обстоятельствах этот человек… ваш информатор, я имею в виду — получил ранение?

— Мы выбежали на площадь. Такси поймать было невозможно. В этот момент нас обстреляли, информатор получил ранение.

— Кто стрелял? Откуда?

— Не имею представления, герр барон. Снайпер, скорее всего.

— Снайпер?

— Именно.

Барон покачал головой… наверное, сам Воронцов сделал бы то же самое, услышь он такую историю от подчиненного. Снайперы так не работают, попасть в человека, находящегося в середине мечущейся толпы почти невозможно, кто не верит — просто посмотрите в оптический прицел на… танцующих польку людей, скажем. Беда в том, что вот здесь — именно так и было.

— Что произошло далее?

— Далее мне удалось вытащить раненого информатора из толпы и привезти его к себе, на съемную квартиру. Я оказал ему помощь, для анестезии дал немного водки. Вот почему сейчас он пьян.

— А после этого на вас напали?

— Именно.

— Кто?

— Не имею представления. Похожи на бандитов.

Барон помолчал

— Откуда у вас прибор ночного видения?

— Приобретен за счет личных средств

— Автомат?

— Так же приобретен за счет личных средств.

— Бронежилеты хотя бы штатные?

— Нет, так же приобретены за счет личных средств. Штатные не дают такой защиты.

— Вы богатый человек, капитан-лейтенант.

— Жизнь бесценна, верно?

Барон встал со своего места, сделав рукой знак «сидите». Прошелся по своему небольшому кабинетику.

— Полагаю, вы не ждете наград?

— Нет — согласился Воронцов — не жду.

— Чего же вы ждете, позвольте полюбопытствовать?

— Принятия мер, сударь.

— Каких именно?

— Те, принятие которых диктуется обстановкой. В джунглях — проводятся незаконные опыты над людьми, детьми. Готовится массовое применение препарата. Черт возьми, мы хотим остановить эту войну или нет?

…

— Если нет, то для чего мы здесь находимся?

Барон помолчал перед тем, как ответить.

— Ваша позиция мне понятна. Точно так же, она для меня и неприемлема.

Воронцов встал

— Честь имею

— Извольте дослушать до конца. Я ничего не имею лично против вас, сударь. И вижу, что вы честно пытаетесь исполнить свой долг. Однако войну не останавливают с пистолетом в каждой руке. Полагаю, вам следует вернуться сюда уже в качестве офицера российского флота. В этом качестве — ваши действия будут куда более уместны. У меня все, герр капитан — лейтенант. Вы свободны.

Воронцов усмехнулся

— Войну не останавливают с пистолетом в каждой руке, герр барон? Полагаю, вы ошибаетесь. Именно так — ее и останавливают.

…

Из миссии он вышел с большим рюкзаком, к которому была приторочена его винтовка. Тет, Новый год — потому перед зданием миссии было несколько разъездных Фордов, которые в обычные дни — днем с огнем было не сыскать. Он забросил рюкзак и винтовку в машину, сел в нее сам. Задумался.

Чужие шаги, стук копыт или скрип колес —

Ничто не смутит территорию тишины.

Отныне любой обращенный ко мне вопрос

Я буду расценивать, как объявленье войны[7].

Его крыша накрылась. Вместе с ней — накрылось и его задание. Возможно, оно и к лучшему. Как же все здесь надоело…

На носу был новый год. Год перемен. Тогда еще не знали, как назовут потом этот год. Год неспокойного солнца…

Надо было ехать в аэропорт… там, где он снимал комнату, скорее всего — полиция, а он вовсе не хотел отвечать на их вопросы. Да, у него экстерриториальный статус… но, наверное, это было до того, как он вышел из кабинета барона. Наверное, сейчас он уже не офицер — наблюдатель, а просто вооруженный человек в центре Хюэ. И судя по тому, что происходило с ним за последние двадцать четыре часа — он участвует в войне самым активным образом.

Он подкрутил радиоприемник. На армейской радиостанции — крутили блюз и поздравляли кого-то.

Надо сделать еще кое-что. Найти Моргана и предупредить его о том, что грядут большие неприятности. Поверят ему североамериканцы или нет — их проблемы. Но потом — никто не посмеет сказать, что он не сделал все, что возможно.

И с североамериканской же базы — он улетит на авианосец.

…

База американской морской пехоты, которая отвечала за обстановку в этом районе — находилась в пяти километрах к югу от Хюэ, на самом побережье. До нее — можно было добраться по Первому национальному шоссе, единственной стратегической дороге, соединявшей Тонкин, Аннам и Кохинхину, и за контроль над которой — постоянно шли бои. Но сегодня — было спокойно, и капитан Воронцов добрался до североамериканской базы быстро. На КПП — попросил поинтересоваться, на месте ли лейтенант-коммандер Билл Морган. Скорее всего, он был здесь, вместе с североамериканскими и местными морскими котиками — местное побережье было испещрено отличными бухтами и тут они тренировались.

Через некоторое время — подошла штабная машина. Обычный джип, с самодельной крышей от дождей. На нем было аж два пулемета, а так же изображение японского самурая со спущенными штанами. Не слишком большой художественной ценности — но тот, кто это рисовал, явно постарался…

…

— И что ты хочешь?

Билл Морган в своем кабинете — точнее, том, что здесь называлось кабинетом — был больше похож на старого южного плантатора, чем где бы то ни было. Все в этом кабинете говорило о вкусах его владельца. Японский флаг — намекающий на то, что он был взят с боя. Стойка с винтовками. В застекленной рамке — патент на первое офицерское звание. Ни одной фотографии с политиками или высокопоставленными военными — в каждом втором таком кабинете висел портрет его хозяина вместе с генералом Вестморлендом, но тут не было. Зато был флаг Луизианы — но не тот, что сейчас, с пеликаном — а старый, с тринадцатью красными, белыми и синими горизонтальными полосами и с одной жёлтой звездой в красном крыже. Под этим флагом — луизианское ополчение воевало во время войны Севера и Юга.

На стороне Юга, конечно же.

— Бяо явно что-то знает. Что-то важное.

— С чего ты решил?

— Да с того что его пытались убить два раза за сутки. Я его укрыл в здании миссии, но это укрытие ненадежное…

…

— Кроме того, я не знаю, сколько я еще тут продержусь. Барон Пильхау почти наверняка сейчас сидит и пишет на меня рапорт.

— А, мистер Краут. Как он кстати?

— Ни на грамм не изменился. Он спит и видит, чтобы убрать меня отсюда, я для него источник проблем.

— Ненавижу техасцев.

— Он не техасец.

Неподалеку что-то громыхнуло, едва заметно качнулась лампа — летучая мышь. Они оба даже не заметили этого

— Техасец. В Техасе полно всяких краутов[8]. И это плохо. Так что же ты хочешь?

— Его надо забрать из миссии. Поднять шум. Если этого не можем сделать мы, надо чтобы это сделали вы. У тебя есть знакомые в информационной службе? В ЮСИА[9]? Это нельзя просто замолчать и забыть

— Постой-ка… ты хочешь, чтобы мы напали на миссию международных наблюдателей и забрали твоего агента? Да ты рехнулся…

— Спокойно. Агент записан за мной. Я его выведу из здания миссии, надо чтобы вы его забрали. Чтобы ты его забрал и передал кому-то, кто может взять эту историю и поднять шум. В джунглях творится что-то неладное…

Морган расхохотался

— Знаешь, есть такой анекдот. Приходит больной к доктору и говорит — доктор, у меня что-то нехорошо в заднице. А доктор ему отвечает — дружище, а что там у тебя может быть хорошего?

— Мне не до шуток

Морган посерьезнел

— Мне тоже. Если хочешь серьезно, то расклад такой — ЮСИА ничего делать не будет. Там одни либералы, они ненавидят собственную армию больше чем старину Виктора-Чарли. Там полно парней, которые откосили от армии, таким образом, и отношения у нас соответствующие. Информационная служба немногим от них отличается, там одни подонки, которые изощряются во вранье, а в душе рады, что им не надо отправляться на патрулирование в джунгли, им можно оставаться в кабинетах с кондиционерами. Остается — старое доброе ведомство с названием из трех букв.

— Мне бы не хотелось с ними связываться.

— Извини, друг. Ты пришел ко мне или я к тебе? Я говорю тебе, как есть — если хочешь, чтобы это получило ход, единственный выход — сдать твоего агента им. Они занимаются пропагандой и найдут, куда его пристроить. Если он, конечно, говорит правду.

Капитан задумался. Собственно, он ожидал такого ответа — и теперь нужно было принять решение.

Он уже жил двойной жизнью — работал на разведку МГШ[10] и на миссию международных наблюдателей, каждый день, нарушая присягу, которую дал как член международной миссии. Он понимал, что то, что он делает — он делает ради России, ради будущего. Именно здесь — во многом решалась судьба будущей большой войны Российской и Японской империи, и вообще — состоится ли она или ее удастся избежать. Японская империя приобрела ядерное оружие — этому не удалось помешать. В Токио — один кабинет крайних милитаристов сменял другой, СМИ нагнетали истерический психоз, снова активизировались самураи[11]. В Токио понимали, что они находятся в крайне уязвимом положении перед Россией и никаким развитием флота это не компенсировать. Следовательно, нужно какое-то абсолютное оружие, от которого не будет никакой защиты и которое позволит даже слабой Японии одержать победу. Разработки такого оружия велись с тридцатых годов, Россия о них знала — но далеко не все. От того, удастся ли задержать, остановить или даже сорвать программу разработки — зависел вопрос мира или войны. Тем более — по данным разведки в Японии нарастает недовольство многолетней военной напряженностью и все больше людей — готовы голосовать за либералов. Военщине надо спешить — если они проиграют выборы до того, как успею закончить работы — для них все будет кончено.

Но теперь ему надо было решить, готов ли он пойти на сотрудничество с разведкой ФБР. А там работают люди, которые просто так не отстанут — коготок увяз, всей птичке пропасть! Да и мотивация САСШ в этом конфликте — другая, не такая как у них.

Но какой у него выбор? Остановиться — значит, сдаться. А этот парень — что-то знает именно о разработках абсолютного оружия. И он не сможет вытащить его самостоятельно.

— С кем ты там знаком?

— Франки Котчефф. Он работал у нас, в Луизиане до того как перейти в разведку. Дерьмо, но кидать не будет.

— Поляк?

— Может быть.

Еще лучше. Полякам доверять вообще не стоило

— Да перестань ты. Поляк, не поляк. Все это перестает иметь значение, как только ты пересекаешь границу САСШ. Это ваши, европейские разборки.

Хотелось бы, чтобы было так.

— Ладно. Но мне нужно с ним поговорить. Не в офисе. Где-то на воздухе.

Морган кивнул

— Это нормально. Мне тоже надо проветриться.

…

Хюэ стоял на реке Хыонг, что означало «ароматная». Существовало две версии того, почему эту реку назвали именно так. Согласно одной из версий, такое название река получила из-за зарослей аира, корни которого имеют приятный аромат. Согласно другой — аромат дают цветки фруктовых садов, падающие в воду. Но никакой аир — не мог заглушить зловония, которое издавала река и ее окрестности сейчас. Зловоние войны…

Они сидели в машине, в том самом джипе. Морган держал наготове трофейную автоматическую винтовку — если начнется стрельба, лучше чтобы это было не штатное оружие. Чуть вдалеке — стоял еще один джип с морскими котиками наготове.

— Дерьмо — сказал Морган

— Что?

— Дерьмо. Все вокруг.

— Нет. Это буддизм. Они думают, что если тебе что-то не дано в этой жизни, надо вести себя скромно, добродетельно, много медитировать и размышлять — и в следующей жизни тебя вознаградят, ты родишься и проживешь жизнь в более лучших условиях. А если нет, то родишься буйволом или того хуже — тараканом

— Дерьмо — повторил Морган

Вторая машина мигнула фарами…

— Едут.

…

Это был Форд. Обычный Форд, неуместный здесь настолько же, насколько не уместна повозка запряженная волами на Пятой авеню. Американцы никогда не умели заниматься разведкой, они были слишком зациклены сами на себе. Отдай, чтобы получить — это им было неведомо. Билл Морган, кстати, был исключением — сказывалась долгая жизнь на фронтире.

Машина медленно подползла и остановилась, увязая в грязи до самого низа ступиц. Из машины появились двое, один был в белой рубашке с короткими рукавами, отлично видимой ночью. И целиться по ней было одно удовольствие…

— Придурок — выругался Морган, выбираясь из машины — эй, Френки, кто это сейчас с тобой?

— Мой коллега

— Отправь его посидеть в машину. Разговор предстоит мужской…

— Эй, в чем дело? — возмутился второй

— Ни в чем парень. Просто я тебя не знаю. И потому не доверяю — сказал Морган — посиди в машине, а?

Френки выступил вперед

— Что это с тобой, Билл?

— Ничего. Просто с тобой хотят поговорить, один на один.

— А ты здесь зачем?

— Обеспечиваю встречу

Котчефф задумался

— Том, иди в машину — сказал он

Второй с неохотой повиновался

— Ну?

…

Котчефф наверняка знал Воронцова. Они все друг друга знали — Хюэ не Берлин, не Париж, нет смысла прятаться. Вопрос в том, что он о нем знал…

— Даже так… — с насмешкой сказал он — поздновато для прогулок, господин старший инспектор. Да и место неподходящее…

— Вам нужен человек, который знает, что происходит в джунглях?

— Что происходит в джунглях — не знает никто.

— Да, но он знает больше других.

Котчефф сделал неопределенный жест рукой. С реки неприятно тянуло сыростью.

— Ну, допустим. И что нам за это будет?

— Вам разве не нужен человек, который подтвердит преступления японцев на территории Индокитая?

— Хороший вопрос. А кто-то ему поверит?

— Честь имею…

Воронцов развернулся, чтобы уйти.

— Стойте, стойте… я пошутил.

— Мне не до шуток. И не до игр в шпионов.

— Тогда серьезно. Кто он?

— Мой информатор

— Ему можно верить?

— Можно проверить.

— А почему бы вам не проверить самим?

— Потому что контрольной комиссии на все плевать. Мы документируем только ваши преступления. И все потому, что это проще, чем разбираться, что тут на самом деле, ко всем чертям, происходит.

Котчефф прикусил губу.

— Не понимаю, в чем тут подстава.

— А ее и нет.

…

— Меня достало, что все всё знают, но никто ничего не делает. Скажем так.

Френки перевел взгляд на Моргана.

— Думаю, ему можно доверять…

Котчефф задумался.

— В этой жизни, — сказал он, — я доверяю только двум людям. Только двум, русский. Один из них это я. А другой — не ты…

…

— Дерьмо из МКК спит и видит, как прижучить нас. Все они получают тройное жалование, не вылезают из публичных домов, нахватались триппера…

— Расскажи мне еще что-нибудь обо всех бедах американцев в этой стране…

— Спокойно, русский, не вставай на дыбы. Я не верю словам, я верю делам. Сделай что-нибудь, чтобы я поверил — и я весь твой как последняя сайгонская шлюха….

…

Офис контрольной комиссии охраняли сразу две группы охраны. На внешнем периметре стояли сайгонские полицейские, продажные как дешевые курвы… к счастью, пока их продажность ограничивалась взятками от шлюх и продавцов опиума. Вторым периметром охраны был периметр охраняемый войсками Объединенных наций. Здесь это были солдаты из Даларнского семнадцатого пехотного батальона Шведской королевской стражи. Провинция Даларна — находится в самом центре Швеции, она гористая и как и все шведские провинции — холодная как лед зимой. Это одна из провинций, где набирается Королевская стража…

Гордые своей страной и своей армией, шведы направили в этот ад лучших. Все как один — не ниже метра восьмидесяти, почти все блондины. Каждый может нести шведскую ручную пушку или легкий пулемет, хотя здесь, на постах — они вооружены автоматами. Шведский К — их же таскают специальные агенты, это как знак отличия. У американцев нет нормального оружия — потому они бросаются на все европейское, хотя тот же шведский К — та еще посредственность.

Но при шведах лучше этого не говорить…

— Привет, Лоренц…

Шведа на часах звали именно так — хотя капитан-лейтенант Воронцов был единственным, кто называл его правильно, швед это ценил. Остальные звали его Ларри, чтобы не утруждаться. Имперская привычка — в русской армии много людей с самыми разными именами, в том числе и такими, которые не выговоришь. И в отличие от британской армии — они могут дослужиться даже до генерала…

— Герр капитан?

— Спокойно все?

— Как в гробу.

Чувства юмора у шведов не было.

— А что насчет герра капитана с подводной лодки?

— Ушел двадцать минут назад.

— Я еще поработаю, хорошо.

— Герр капитан…

…

Работа в миссии была устроена так, что офицеры миссии и офицеры охраны почти не пересекались, и те же шведы — понятия не имели, что происходит в миссии. Кто-то пришел, кто-то ушел — им ни до чего не было дела. Главное, чтобы документы были в порядке, вот и все.

Вернувшись в свой кабинет, капитан-лейтенант Воронцов огляделся, потом достал из стола бланк и заправил его в Смит-Корону. Бодро застучал по клавишам. На то чтобы сварганить документ, у него ушло минут десять, после чего он приложил документ к стеклу и вывел подпись барона. Прихлопнул печаткой — ему ее сделали местные каллиграфы на рынке за пригоршню пиастров. Надо проводить экспертизу, чтобы отличить от настоящей…

За неимением гербовой пишем на простой. А что делать?

С приказом он спустился вниз, в подвал. Бросил на стол дежурному по изолятору. Тот мельком проглядел… нажевался какой-то дряни, от которой зубы чернеют и ему теперь служба до одного места…

Лязгнул замок.

…

Выводя агента, капитан заметил, что дежурный спит. Ему пришло в голову, что можно сделать еще лучше и он — мимоходом прихватил со стола им же состряпанный двадцатью минутам и назад приказ. Теперь его слово — против слова дежурного. Кому поверят, ему, дворянину и офицеру — или этому отребью — не было даже вопросов…

…

Каждый раз, когда выходишь в ночь… ты как бы пересекаешь черту. Это сложно объяснить, это надо почувствовать. Днем не так… днем все же есть какое-то подобие порядка, законности… всего такого. Ночью ничего такого нет. Ночью Хюэ — это город духов, город призраков, город бесплотных теней. Все европейцы — ночью запираются в своих четырех стенах и надеются дожить до утра. В одиночку ходить по ночным улицам, да еще в старом городе — смерти подобно. Да и если не в одиночку — тоже ничего хорошего.

Увидев машины, Бяо задергался

— Это американцы? Вы ничего про это не сказали!

— Спокойнее. Это единственный способ уцелеть.

— Я не пойду к американцам

— Они спасут тебя

— Они меня бросят! Им нельзя верить. Американцы…

Стоя у машин, Морган и Котчефф с издевкой наблюдали за этой сценой

— Эй, русский — поддел Морган — это и есть твой агент? Такие и у меня есть на каждом дерьмовом базаре.

— Помолчи! Бяо, это единственный шанс для тебя. Или ты идешь с ними — или можешь идти.

— Мы так не договаривались.

Агент был явно испуган до смерти.

— Не делай глупостей.

Морган посмотрел на часы.

— Эй, узкоглазый. Так ты едешь или нет? Мне надоело тут стоять…

— Мистер Френк! — позвал водитель.

Френки Котчефф отвлекся от агента.

— Что там?

Водитель держал «изделие К», типичный для американских спецслужб пистолет-пулемет и напряженно всматривался в темноту.

— Я что-то видел. Вон на той крыше.

Котчефф всмотрелся.

— Я ничего не вижу.

— Там что-то двигалось.

— Кошка или обезьяна, — успокоил его американец, — сейчас поедем. Эй, долго мы еще стоять будем?!

…

— Бяо, ни у кого из нас нет времени. Решай. Ты едешь или нет?

Агент наконец сдался.

— Ну, хорошо…

Воронцов отступил, давая ему пройти к машине — и сам того не зная, открыл его для…

Бяо сделал шаг. Еще один. Споткнулся.

— Бяо…

Воронцов успел его подхватить, и понял, что что-то произошло.

— Бяо!

Тело вьетнамца как будто лишилось всех костей разом и сейчас висело в его руках тяжелым мешком.

— Бяо, черт!

— Что там?! — забеспокоился Морган.

— Помоги!

Морган шагнул к ним, доставая фонарь. В белом свете — они увидели лицо агента… его глаза… зрачки с булавочную головку. Такое чувство, что он обкурился в подпольной опиумной курильне до потери человеческого облика.

Но как, если он только что разговаривал с ними?

— Это что такое, на хрен?! — выругался Морган — да он мертвецки пьян!

— Он не пьян! Мы только что разговаривали!

— Тогда что такое?

— Что там?! — крикнул Котчефф

В начале переулка — появилась маленькая человеческая фигурка с большой трубой на плече.

Вспышка!

— Ракетчик на двенадцать! — крикнул один из охранников.

— Ракета!

Инстинкт бросил их на землю… когда летит ракета, ты сначала падаешь на землю, а потом уже все остальное. Кошмарные РПГ-40, их у партизан было все больше и больше, одного выстрела хватало, чтобы спалить джип, грузовик и даже бронетранспортер…

— Контакт!

Ракета врезалась в головной джип — и тот вспыхнул…

— Ракетчик!

— Огонь, огонь!

Морган очухался первым.

— Давай, валим!

— Помоги!

Морган обернулся…

— Брось его!

— Нет!

— Черт…

Благородство потомка луизианской знати сыграло свое.

— Давай!

Застрочи автомат, потом еще один. Они тащили агента к машине…

— Уходим! — Котчефф стрелял куда-то в начало улицы из пистолета. Солдаты пытались спасти кого-то в горящем джипе.

— Подожди!

Они как-то добрались до машины. Затолкали туда еле живого агента. Отблески пламени были единственным освещением.

— Давай, поехали! Давай, давай, давай!

Переднее сидение было свободно, потому Воронцов забрался туда. Между сидениями был держатель, там была автоматическая винтовка Кольт-Коммандо…

— Давай, давай! Надо уехать отсюда!

Морган, сидевший сзади, заорал на ухо водителю:

— Гони, живо!

Водитель как будто бы оцепенел от происходящего. Морган, явно не признававший методов обычной педагогики, шарахнул в окно из револьвера — прямо рядом с ухом водителя. Оглушило всех, даже Воронцова

— Пошел, б…!

Водитель начал выруливать. Толкнул машину… но на газ давить не перестал…

Из здания миссии показался кто-то из шведских гвардейцев, у него в руках была Нева. Экспериментальное оружие, которое было только у шведских гвардейцев и то не у всех. Штурмовая базука калибра 66 — и к ней внизу стрелковый модуль от автомата….

— Жми!

Водитель долбанул по газам. Машина начала ускоряться, насколько тут это было возможно.

— Поворачивай!

Улица была перекрыта поставленными поперек тук-туками — моторизованными повозками с мотоциклетным движком. У них были люди с оружием…

От здания миссии — штурмовая базука ударила прямо в скопление тук-туков. Один из них — отбросило взрывом на стену. Капитан — лейтенант Воронцов подумал, что теперь он должен поставить выпивку всем шведским гвардейцам в день тезоименитства их короля. Или у них королева?

К своему стыду он не знал. Обстановка, знаете ли, не располагает к почитыванию Готского альманаха…

Их машина — ударила в горящие останки тук-туков и разметала их. Прорвались!

…

— Я не знаю, от чего этот человек умер.

Американский врач — типичный еврей с местечка, в очках, в застиранном халате — выключил лампу над столом.

— То есть, как не знаете, Док? — у Моргана были глаза красные, как у альбиносного кролика.

— Клиническая картина соответствует сильнейшему отравлению никотином.

— Что? То есть, он сигарет обкурился что ли?

Доктор покачал головой, сливая что-то на руки для дезинфекции.

— Чтобы получить такое отравление нужно выкурить двадцать сигарет одновременно, не меньше.

— Он и одной не выкурил

— Тогда я не знаю что это. И вот…

Доктор показал на шею Бяо.

— Посмотрите.

Воронцов присмотрелся.

— Что это? Похоже на какую-то ранку…

Доктор усмехнулся.

— Она и есть.

— Вы хотите сказать, его убило это?

— Не знаю, что его убило. Возможно, это был… наконечник стрелы или что-то в этом роде.

— Но где он?

— Возможно, выпал, когда вы везли его сюда.

— Но это не могло его убить. Тут даже крови нет.

— Нет, но есть раздражение. Как будто что-то попало вместе со стрелой…

— Яд?

— Здесь я не могу этого сказать. Нужно проводить исследования в лаборатории.

На пороге импровизированного морга появился вестовой.

— Сэр! — он нашел взглядом Моргана. — Общая тревога. Полковник Ридпат ждет вас на командном пункте. Мне поручено проводить.

— Черт… — Морган посмотрел на сигарету, которую держал и вдруг смял ее пальцами — теперь я точно знаю, что курить надо бросать. Спасибо, Док.

…

— Давно уехали? — спросил Воронцов по-русски, когда они остались одни.

— Давно — врач ответил на том же языке — еще до Великой войны.

— Откуда?

— Местечко недалеко от Вильно.

— Черты больше нет.

Врач посмотрел на русского.

— Я знаю. Но слишком поздно.

Их молчание — прервал далекий грохот. Врач поморщился.

— Обстрел. Мне надо идти.

…

— Постарайтесь выжить. И не попасть ко мне на операционный стол. Не то чтобы я держал зло, но…

Сайгон, Кохинхина. 13 июня 1979 года

Капитан Воронцов, только недавно сошедший с борта самолета в ставшем гражданским аэропорту Танг Сон Нат, ехал по Сайгону, подмечая следы прошедших боев. Опаленные пламенем стены, разбитые огнем артиллерии или раскуроченные танками машины, которые не успели убрать. Кое-где свечи на тротуаре — это местные католики поминают погибших. Боевиков никто не поминает — их просто свалили в общую яму, присыпали хлоркой и закопали — гнить.

Официально — восстание Тет закончилось для Вьетконга поражением, на самом же деле это была победа. Все штурмовые группы были уничтожены, никто по сути не смог выполнить свою задачу кроме тех, кто брал Хюэ. Здесь, в Сайгоне — одна из групп попыталась атаковать посольство, но была перебита, они так и не смогли проникнуть в здание.

Но при этом — нападение Тет вызвало у американцев сильнейший кризис веры. До этого — казалось, что они могут выиграть, что все к тому идет. Но после нападения Тет — стало понятно, что это надолго.

Как выразился один американский аналитик в своем докладе — мы в тоннеле и ждем, пока впереди забрезжит свет. Но на самом деле — там, впереди, нет ничего кроме тьмы…

Американский министр обороны Макнамара на одной из пресс-конференций откровенно заявил: в начале войны у нас было две тысячи целей для бомбардировки. Осталось пятьдесят восемь. Ни одна из них не стоит риска, стоимости пилота и самолета, и даже стоимости сброшенных бомб. Мы не можем вбомбить в каменный век страну, которая еще находится в каменном веке.

После наступления Тет — американцы начали сворачивать свое присутствие здесь, передавая все больше и больше зон ответственности местным частям. Это называлось вьетнамизация. В самих САСШ — война становилась все менее и менее популярной. В конце концов — обе стороны удалось усадить за стол переговоров в Париже при посредничестве Международной группы — нескольких стран, в числе которых была и Россия.

Официально — переговоры еще шли, но Вьетконг согласился на концепцию «два Вьетнама», католический и буддистский.

Капитан Воронцов был в Париже, он давал показания — под чужим естественно именем — о нападении на здание Международной контрольной комиссии в Хюэ. Это кстати был серьезный аргумент — нападение на миссию международных наблюдателей могло вызвать военный ответ всех держав — гарантов и вряд ли буддисты и стоящие за ними японцы этого хотели. Они согласились на два Вьетнама — но Воронцов хорошо понимал, что этого не будет. Рано или поздно Вьетнам будет один.

И не католический.

Он восхищался азиатами — хотя это и скрывал. Он, русский офицер, дворянин, европеец — всю свою жизнь жил в жестких рамках условностей, приказов и рамок, которые определяли все его действия. Он жил так и ожидал того же от других. Но тут …

Местные — что в войне, что в переговорах — не придерживались никаких правил вообще. Победить — вот то что имело для них значение. Победить любой ценой. Они лгали, передергивали, обвиняли в несусветной чуши, отмахивались от явных доказательств, выдвигали безумные теории. Все — ради победы. Все — ради свободы как они ее видели. Страна должна быть единой. Католики должны быть перевоспитаны или уничтожены.

Азия…

Азия, Азия, Азия…

ТангСонНат уже считался гражданским аэропортом, хотя с него выполняли и военные рейсы. Сикорские, Каравеллы, Боинги — соседствовали с японскими самолетами со странными, труднопроизносимыми названиями. Хотя большей частью это были те или иные варианты Дугласов, двух и четырехмоторных. Дуглас, эта рабочая лошадка мировой авиации, некогда в том или ином виде состоявшая на вооружении всех империй мира — и до сих пор не имел себе равных, если следовало организовать перевозки с кое-как расчищенных грунтовых полос.

На фронтоне аэропорта, исклеванном пулями — вместо американского флага висел портрет Императора, исчезли «белые мыши*», исчезли нгаи, им на смену пришли японские полевые жандармы и военизированная полиция из местных. Те носили, точнее, донашивали военную форму, знаки различия у них были странные — в виде каких-то шпал. У японских полицейских, конечно же, были хризантемы и какие-то завитки…

Часть ограждений убрали, но часть осталась, вместо мопедов теперь ездили на велосипедах, было много велорикш и даже мини-грузовиков на велосипедной тяге, которые развозили товары. Когда здесь были американцы — топлива хватало, но теперь его давали по карточкам — понятно, что не японцам, те заправлялись без ограничений.

Как то не похоже на процветание…

…

Посольство САСШ было закрыто, часть стен, которые раньше ограждали его — была выломана, но кто попало там не шлялся, потому что на всех углах стояли японские жандармы. Именно японские — Воронцов уже хорошо научился отличать азиатов. Жандармы то японские — а вот техника вся американская, до боли знакомые открытые джипы. Сколько же здесь всего бросили… техники, усилий, человеческих жизней. Все впустую. Всё!

Останавливаться у американского посольства было нельзя, потому он проехал мимо — к посольству российскому.

…

Российское посольство находилось под постоянным наблюдением — но он зашел не в главные ворота, а в калитку сбоку — вход в консульский отдел. Согласно закону — все подданные Его Величества, находящиеся в неспокойных странах, таких как Кохинхина — должны были первым делом встать на учет в консульстве и сообщить, где они будут жить и чем заниматься. Это надо было на случай экстренной эвакуации.

Отношения Российской Империи с новым марионеточным правительством Кохинхины были сложными — но они были. Россия официально не вводила войска в Кохинхину, тут были только военные советники, наблюдатели и помощь с поставками. Серьезно отметился тут только флот со своими авианосцами. Россия и Япония были врагами, САСШ тоже были врагами — но во время штурма Сайгона американское посольство разгромили, а русское не тронули. Тому могли быть самые разные причины, в том числе и ОДА — Особая дальневосточная армия. Шесть армий, из них две танковые. Но скорее всего причины были чисто дипломатические — вьетнамский народ достиг своих промежуточных целей и теперь японская помощь и покровительство из жизненно важных — превратились в обузу. Никто не делает ставку на все деньги только на одного петуха на петушиных боях. Так и тут…

Россия максимально сократила дипломатический персонал в ставшей мгновенно враждебной Кохинхине — но кое-кто все же остался, посольство работало, был и посол, и основные атташе с их аппаратами и резидентура. Резидент был новый, его звали Виктор, но он имел совсем не русскую, монголоидную внешность. Бурят, казах или даже китаец из Желтороссии. Одной из сильных сторон Империи было то, что Государю все равно, кто ему служит, каково его имя, внешность или религия. Глубоко ошибочная политика прежней ветви династии Романовых по русификации — была признана ошибочной и забыта — русские, как и в середине прошлого века, были всего лишь одним из народов Империи, пусть и самым многочисленным — но и представитель любого другого народа мог рассчитывать на равное к себе отношение[12]. В этом то и была притягательная сущность империи — представитель любого, самого маленького, слабого и угнетенного народа — мог стать частью беспримерно могучей и грозной силы. Можно было родиться в глухом захолустье — но говорить от имени Империи в Лондоне, Берлине, Пекине или Токио.

И к тебе будут прислушиваться…

Посла на месте не было, Воронцова встретил резидент, провел до своего кабинета. Ставни из корабельной стали, автомат скромно стоящий в углу и сейф с дыркой[13] — говорили о том, как тут все непросто.

— Воронцов. Флота Его Императорского величества.

— Можете звать меня Виктор. Седьмой кантон[14].

— Неплюевское? — Воронцов углядел значок

— Оно самое. С прибытием

— Спасибо

— Устроились уже?

— Я сразу в посольство

Резидент кивнул

— В гостиницах еще можно жить…

…

— ВиСи неофициально запретили трогать любых иностранных туристов.

— Вот как?

— Да. Они побеждают и этого не скрывают. Думают о будущем. Правительственная армия представляет большую опасность. Дезертиры…

— Много?

— Дезертиров? Полно…

…

— Все всё прекрасно понимают. Японцам они не нужны, для них это не более чем захолустье, земля, где можно воткнуть флаг. Это не Манчжурия с ее запасами руды и угля. Что тут есть? Рыба? Так у японцев и без того рыбы полно. Всё, что тут есть — дешевые рабочие руки, и женщины, которых можно сделать проститутками.

Жестоко, но…

— Говорят, тут есть нефть. В заливе. Это должно обеспечить процветание, пусть и не сразу

Майор зло усмехнулся

— Ну, как видите, сейчас процветанием тут не пахнет.

Что есть то есть.

— Главный в стране здесь японский посол. Императора нет, но есть регентский совет — туда японцы попытались собрать всех, кто прояпонски настроен, но получилось плохо. Этим ребятам не привыкать бороться с колониальными оккупантами, они сопротивлялись китайской колонизации тысячу лет и в итоге выиграли. Они просто говорят да, а сами ничего не делают. Они себе на уме, японцы еще хлебнут с ними лиха. Нгаи — другого слова нет.

— Якудза тут есть?

— А как же? Есть и якудза. Везде, куда приходит Япония, там появляются якудза.

— Чем они занимаются?

— Пытаются поставить под контроль импортно-экспортные потоки, обложить данью местный бизнес. Получается плохо.

— Почему?

— Они пытались нанимать бывших военных и полицейских — их полно тут сейчас без дела болтается. Но столкнулись с тем, что местным плевать на их кодекс чести. Японцы же люди порядка. Иерархии. Но что может их бандит, пусть даже авторитетный, против человека который прошел войну?

— Да…

— Местные просто открывают огонь по поводу и без. Пистолет на рынке на старые деньги стоит пару сотен пиастров не больше

— А наркотики?

— Есть и наркотики. Сейчас они везде

— Треугольник?

— Нет, с треугольником они скорее конкуренты. Треугольник пытался поставить местные рынки под контроль, но не смог.

Воронцов примерно знал расклад — узнал его в Гонконге. Но подтверждение все равно было нужно.

— Значит, местные наркобароны независимы от Треугольника, так?

— Все верно. Товар растет не здесь, он растет в горах у племен. Сами племена его и охраняют, опий-сырец спускают вниз и меняют или продают за деньги. Затем он обрабатывается в городах и через порты идет на отправку. Якудза тоже покупают, но немного. Через них проходит не больше чем четвертая часть товара.

— Кто контролирует племена?

— Никто, как и тогда. Их лояльность нельзя купить, но можно взять напрокат. Ничего не изменилось.

— А правительство?

— Они понимают, что племена лучше оставить в покое.

Воронцов помолчал несколько секунд

— Мне нужно встретиться с кем-то из боссов. С кем-то, кто обеспечит контакт с племенами.

Бурят или кто там еще с горестным видом покачал головой

— Да вы с ума сошли, любезный. Это ж похитители людей.

— У меня нет другого выбора.

…

— У вас кстати тоже.

Сайгон, Кохинхина. 14 июня 1979 года. Отель «Мажестик»

В Сайгоне сохранились более-менее приличные отели, Воронцов заселился в «Мажестик». Старое место, отель был основан в 1925 году, до самого падения Сайгона его контролировали и им управляли французы. Сейчас он числился как международный, но постояльцев, дающих право отелю так называться было мало. Международные авантюристы, любители острых ощущений, журналисты — всех как корова языком. Сайгон переживал скверное время — после победы мир просто забыл о нем. Не стало дураков-американцев готовых в девятый раз восстанавливать мост через реку Дак-Нге, который вскоре в десятый раз взорвут.

Не стало их — и ничего не стало.

Капитан Воронцов вспомнил старого портье — как-то раз он спросил: вам номер с видом на реку или на войну, месье?

Наступление Тет…

…

Ночь не стреляли. И эта душная темнота без огней реклам — раньше, при американцах Сайгон светился как новогодняя елка — действовала угнетающе.

Сколько раз он бывал в Сайгоне — он никогда не помнил ночи без выстрелов и взрывов. Такой как сейчас.

Ворочаясь в поту — кондиционер не работал, починить было некому и нечем, он думал: а кто в итоге выиграл в этой войне? Местные? Которые отвоевали южную часть страны, которые объединили страну, но всего лишь для того чтобы из пут европейского колониализма попасть в еще более жуткий азиатский? Японцы говорят, что это не колониализм, а сфера совместного процветания, опираясь на то, что и они и вьетнамцы азиаты и потому они не могут колонизировать друг друга. Да, но если что-то выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка — то это почти наверняка утка и есть.

Говорить, что люди одной расы не могут колонизировать друг друга только потому, что они одной расы — тоже самое, что говорить, что чумазый не может играть на пианино…

…

Утром — капитан сошел вниз, невыспавшийся и раздраженный, даже побриться ему не удалось. Потребовал себе континентальный, то есть плотный завтрак, которым можно при необходимости обойтись весь день. Завтрак был сносный — значит, повар еще не сбежал…

…

Сайгон Таймс была в свое время крупнейшей ежедневной газетой этой страны, крайний раз когда он тут был — она печаталась даже с цветной полосой. Сейчас конечно все было не так — дрянная «рисовая» бумага, мелкий, типично японский шрифт…

Зато у торговцев была Ла Лутте[15] причем продавали ее в открытую. Воронцов усмехнулся — они еще не знают, с кем связались…

Так как у него было журналистское прикрытие прошлый раз — он хорошо познакомился с «коллегами по цеху» и имел несколько адресов и визитных карточек, которых помнил наизусть. Иначе было нельзя — если японские жандармы схватят его и найдут у него карточки местных, то для местных это добром не кончится. Вопрос был в том, кто еще здесь — а кто свалил в Гонконг или Манилу на подходящей джонке. Он бы свалил — азиатская деспотия намного страшнее любого колониализма.

…

На месте был Тран Ван Тау — он выяснил это, когда следил за редакцией, ее новый адрес был прописан в выходных данных газеты. Старина Тау… лучший криминальный репортер Сайгона… а это многое значит. Он совался в те места, куда не осмеливался сунуться ни местный ни американец, лично знал многих из главарей, хорошо разбирался в местной политике. В свое время — ему довелось первому сделать снимок мертвых Дьемов[16].

Да, он не сбежал. Бывают люди, которые так срастаются с местом, в котором живут, что становятся его частью, его историей, его легендой. Тау был легендой Сайгона и должен был здесь оставаться чтобы продолжать ею быть. Даже если его схватят и казнят — это будет всего лишь часть легенды.

Воронцов дождался, пока Тау выйдет из редакции. Пока он поймает рикшу — типичный, местный, мотоциклетный рикша, спереди сидение на двух пассажиров, сейчас все больше рикш велосипедных. Присвистнул.

Тау не обернулся.

…

— Дружише…

Понятно, что Тау его заметил. Но вида не подал. Они больше часа кружили, прежде чем решили что — можно. Воронцов привез в подарок — несколько кассет шведской пленки для фотоаппаратов и несколько свежих батарей. И то и то было втридорога, если вообще было.

Они обнялись

— Как ты тут?

— Жив, как видишь. Ты что здесь делаешь?

— Работа…

— Ясно…

Воронцов выдавал себя за инспектора международной миссии. В это никто не верил — но все делали вид, потому что тут так принято. Здесь привыкли держать при себе то, что думаешь — любой мог оказаться осведомителем Сопротивления, одно слово могло погубить и тебя и всю твою семью…

— Ты сегодня занят?

— Да как всегда. Для друга время найдется.

— А место?

Тау задумался

— Все закрыто. Хайнц-57, турецкие бани… всё. Остался только привал матушки Лао.

— Пошли к матушке…

…

У матушки — конечно, был тот еще притон. Лучший из худших, так сказать.

Сама матушка была китаянкой, беженкой. Здесь, на побережье — китайцев не любили, но терпели, как терпели матушку. Немалые суммы, которая она отстегивала полицейскому начальству в лучшие годы этого места и этого города — весьма способствовали этому терпению. Место это было ориентировано на китайцев, которые рассыпались по всей Азии, и держали торговлю и ростовщичество как в Европе евреи. И на экспатов, которые хотели хоть на пару часов сбежать из жестокой реальности — в мир опиумного забвения. Сейчас это место дышало на ладан — матушки не было в живых, а японские офицеры сюда не ходили. В японской армии за употребление наркотиков — смертная казнь…

Тем не менее, у матушки было еще прилично — здесь привыкли к европейцам, и если вы, к примеру, снимали пиджак с бумажников внутри — то вы и получали обратно пиджак с бумажником внутри…

Седой служка с поклоном принял их верхнюю одежду и проводил в номера. Принес принадлежности начал разжигать трубки. Густой, маслянистый запах заполнил комнату, на кончике иглы — потрескивал коричневый шарик…

Воронцов умел курить опиум так чтобы не слишком пьянеть — для этого надо было просто не вдыхать отравленный дым. Но все равно, рассудок мутился — опиум ни для кого не проходил бесследно.

Тау же, получив свою трубку, вдохнул дурман крупным, жадным, глотком. Как и все вьетнамцы — он спешил поскорее уйти из этого мира в мир фантазий и грез, в мир, где все хорошо, где нет ни продажных копов, ни выпотрошенных старост, ни сгоревших джипов…

Они оба курили. Воронцов не спешил — он понимал, что наркотик развяжет язык сам, без вопросов

Тау курил и задумчиво смотрел в потолок

— Знаешь, друг… бывает, что ты так сильно хочешь чего-то… так сильно хочешь, что перестаешь задумываться, а что потом? Что потом? Как ты будешь жить после того как получишь что ты хочешь?

…

— Так и мы. Мы так сильно хотели независимости, что не задумывались над тем, а что потом то? С кем мы идем по этому пути, и что он потребует за помощь.

— Без японцев вы не победили бы.

— Победили? — Тау бессмысленно улыбался — это, по-твоему, победа?

Его лицо исказилось от злости

— Это ты считаешь победой?

Воронцов не ответил. Прислужник принес еще по трубке. Капелька коричневого вещества обещала избавление от мерзости бытия хотя бы на время

— Японцы…

…

— Знаешь… любому народу нужно самоуважение. Да, самоуважение.

…

— Ваш Христос не такой уж плохой Бог если подумать. Мы не имели ничего против него кроме того что он был ваш Бог. И мы боролись с ним как могли…

Воронцов вспомнил — монастырь, сложенные рядком трупы монахинь…

— Зато теперь нас угнетают местные. И что самое страшное — у нас больше нет сил сопротивляться.

— Ты работал на Вьетконг? — спросил Воронцов.

— Конечно — улыбнулся Тау — иначе меня бы убили.

Злости не было. Скорее бессилие. Он много чего повидал… Вьетконг мог убить всю семью за отказ присоединиться к сопротивлению. Старост в деревне обычно привязывали к дереву и выпускали кишки.

Чем стал Вьетнам? Символом бессмысленного насилия? Но почему бессмысленного-то? Для Вьетконга оно как раз дало результат — они пришли туда, куда и шли. Бессмысленным оно было как раз для нас.

— Как думаешь — осторожно спросил Воронцов — если японцы будут набирать армию чтобы идти на север, многие партизаны присоединятся?

— Нет.

— Но почему?

Тау еще раз затянулся, перед тем как ответить.

— Потому что мы ненавидим японцев на самом-то деле. Больше японцев мы ненавидим только китайцев. Когда японцы завоевали Китай и сделали китайцев своими рабами — мы полюбили их, Но только до той поры, пока они не решили заодно сделать рабами и нас.

Тогда какого хрена? — чуть не закричал Воронцов — какого хрена вы пятнадцать лет воевали с французами и столько же с американцами? Какого хрена было все это — зверства, сожженные джунгли, убийства? Ради того чтобы возненавидеть очередных «хозяев»? Что вам мешало просто посмотреть на север и понять кто такие японцы — до того как они приперлись сюда?

Ведь мы ничего такого не хотели. Ни САСШ, ни Россия никогда не заявляли о том, что собираются превратить Вьетнам в часть своей территории. Мы пытались вам помочь построить нормальное государство именно для того чтобы сюда не пришли японцы. Все ведь началось с противостояния христианства и буддизма, с того что буддистский монах просто сжег себя на перекрестке в знак протеста. Никто не хотел уничтожить буддизм полностью, среди подданных нашего Императора есть и буддисты. Неужели оно стоило того, а?!

Но капитан ничего этого не сказал. Он держал трубку в руке и смотрел, как она тухнет.

— Многие уехали? — спросил Воронцов.

— Ну как…

…

— В первое время и в самом деле многие уезжали. На джонках, на кораблях. Некоторые племена американцы вывезли полностью. Сейчас… многие уже свыклись. Привыкнуть можно почти ко всему.

— Особенно с этим.

— Да, с этим… с этим.

…

— Вы, европейцы нас не понимаете. Вы запрещаете это, говорите что это яд. Но для нас это никогда не было ядом

— А что же это…

— Сказка… вот представь себе обычного крестьянина. У него нет ничего, он никогда не был за пределами уездного центра. Все что он видел в своей жизни — своего вола, свое поле, наполненное грязной водой, свой рис. Может, есть радиоприемник, один на всю деревню, который говорит о том, к чему этот крестьянин не имеет никакого отношения. Он даже не видел никогда то, о чем говорят. А тут — трубка, коричневый комочек — и он парит над землей. Он выше своего поля, выше вола, он выше самого императора…

Тау затянулся последний раз и посмотрел на Воронцова совершенно трезвым взглядом.

— Чего ты хочешь?

— Мне надо найти контакт с теми, кто бывает в верховьях Оранжевой реки.

Тау кашляющее засмеялся.

— Да ты с ума сошел, мой друг.

— Ты второй человек за два дня, кто говорит мне это.

— Может, это потому что так все и есть?

…

— Тебя в лучшем случае убьют.

…

— Почему ты не спрашиваешь, а что в худшем?

— Потому что знаю. Но мне все равно — надо.

Тау посмотрел на часы, спустил ноги с кушетки.

— Засиделись мы…

И, без всякой связи с ранее сказанным, добавил:

— Пятьдесят пиастров надо.

— Это к тому, что я тебе привез? — упрекнул Воронцов.

— Это не мне. Информатору.

…

Посольство стояло в ночи как безмолвный каменный монолит, как скала в мире беззакония, ненадежности и беспорядка, как стационер в пиратском порту. Не горели окна, горел только огонек у флигеля, в котором прятались полицейские. Но Воронцов проник в посольство через один из тайных ходов и проник безошибочно, потому что делал такое много раз…

Он успел заварить чай, прежде чем появился Виктор. Он был одет, как местный моторикша, и от него пахло бензином.

— Засекли?

— Да…

…

— Человек, с которым вы встречались — предатель. Полицейский стукач.

— Я знаю.

— Знаете?

Воронцов разлил готовый чай.

— В таких местах все понемногу стучат, — сказал он, — глупо ожидать иного. Когда здесь был Вьетконг, все было просто — или ты помогаешь сопротивлению, или тебе выпустят кишки. Они специально использовали такую форму казни, чтобы устрашить остальных. Потому здесь не осталось тех, у кого есть хоть немного чести. Честь здесь означает смерть.

Виктор не ответил

— Давно здесь?

— Пятый месяц.

— А до этого?

Виктор отхлебнул чай

— С травами? Как у местных…

…

— До того я долго жил в Германии. С отцом.

— Дипломат? Отец?

— Нет, инженер. Железнодорожник.

— Почему не пошли на германское направление?

Виктор невесело усмехнулся

— Орднунг это не для меня.

— Так что с моим человеком?

— Он пошел на рынок. Морепродуктов.

— То есть, не в кемпетай.

— Это не делает его менее стукачом.

…

Тау вышел на связь на следующий день. Предложил встретиться на рыбном рынке Бинь Дьен.

Рыбный рынок Бинь Дьен — это старое, азиатского вида двухэтажное конторское здание, и бесконечные ряды рыбных торговцев рядом. Несмотря на то, что почти нигде нет морозильников рыба вся свежая, не пахнет шелухой, нигде нет ни крови ни требухи, ни крыс. Вьетнамцы торговали цивилизованно, частично это было наследием французской колонизации, частично — своему месту в Азии. Вьетнамцы и до колонизации считались одним из самых цивилизованных народов региона.

Приметы времени были и здесь — флаги с восходящим солнцем, распоряжения военной администрации, расклеенные на стенах, если раньше пользовались в основном мотоциклетками, в том числе и грузовыми — то сейчас многие пересели на велосипеды, снова появились и вьючные буйволы. На смену яркому, кричащему разноцветью в одежде — пришли угрюмые, серые и синеватые ткани, много было людей, у кого не было руки, или ноги или обожженных. Война закончилась — но не для них, и вряд они считали себя в ней победителями. Они просто пытались выжить, как и все…

Тау появился на велосипеде, это был старый японский велосипед с грязно-желтой, почти кремовой рамой. На спицах — были украшения в виде разноцветных лент, явно оставшиеся от Нового года.

Воронцов подумал, что раньше Тау ездил на мотоцикле, и мог бы себе машину купить — но промолчал. Тау бросил велосипед у забора в числе других и повел друга в глубину базара…

…

Нужного человека они нашли около едальни. Днем здесь можно было пожарить с травами и овощами купленную прямо тут же рыбу, или сварить суп — а вечером варили суп, бросая в гигантский чан все что не было продано за сегодня. Это было уже для своих. Ужин — а для многих он же обед и завтрак. Японцы считали, что рабы могут есть и один раз в день и ничего такого тут нет.

Журналист на ходу схватил какого-то местного, одетого как оборванец, но с сумкой на плече, они обнялись и заспорили на своем наречье, постоянно показывая пальцами на белого дьявола, стоящего рядом. Наконец, Воронцов уловил знакомое «нго нган» что значит «сумасшедший»

— Я не сумасшедший — сказал он

Вьетнамцы уставились на него, а он достал кошелек

— Где здесь подают свинину? Я угощаю…

…

— Что вам тут надо?

Воронцов досчитало до пяти. Он прекрасно понимал, что для этих людей убийство — суть развлечение.

— Россия ищет друзей?

— Россия? — завизжал кто-то.

Но главарь жестом остановил его.

— Ты из России, так. Кто ты?

— Тот, кто ищет друзей

— Зачем?

— Когда друзья бывают нужны, лучше чтобы они были.

Главарь помолчал. Потом резко сказал на местном диалекте.

— Убирайтесь.

Бандиты, оставив Воронцова, вышли.

— У тебя десять минут, чтобы убедить меня, что ты не шпион.

— Я шпион.

Главарь смотрел на него как на ожившую статую в древнем храме. Потом поинтересовался.

— Если это так, почему я не должен тебя сдать военной полиции? За тебя дадут целую тысячу йен. Или даже две тысячи. Это много.

Воронцов покачал головой.

— Начальник полиции прикарманит эти деньги себе, а тебе даст пинка. Или прикажет одному из своих подручных разобраться с тобой, чтобы не платить денег. Я и сам дам тебе две тысячи йен. И даже больше.

— Что помешает их у тебя просто отнять?

— Ты думаешь, они при мне? Они в надежном месте.

Главарь немного подумал. Долгие годы выживания, сначала на сайгонском черном рынке, а теперь вот — под оккупацией — научили его выживанию. И он научился хорошо разбираться в европейцах.

— Чего тебе надо, русский?

— Мне нужен проводник.

— Куда?

— Карта есть? Племя Ляо.

Главарь присвистнул.

— Ты совсем идиот, русский? Они не любят гостей[17]. Говорят, они даже занимаются людоедством, когда голодают.

Воронцов подумал — кого этот идиот пытается обмануть? Эти слухи распространяли наркоторговцы — с тем, чтобы никто не совался в горы, где расположены плантации.

Впрочем, пока лучше поверить…

— Думаю, мы возьмем оружие, чтобы отбиться от них.

— У них тоже есть оружие. И я не понимаю, зачем лезть в это дерьмо…

— Причина есть…

Сайгон, Кохинхина. 15 июня 1979 года

История, которую Воронцов рассказал главарю шайки, была выдумкой чистой воды. Но очень похожей на правду…

… У них тоже есть оружие. И я не понимаю, зачем лезть в это дерьмо…

— Причина есть…

— Какая еще причина, ко всем чертям?

— Тебе лучше не знать.

— Извини, русский. Но не тебе решать, что я должен знать, а что нет. Говори, если хочешь выйти живым отсюда…

— Черт с тобой. Ты слышал про Одесский конгломерат?

— Что это за хрень такая?

— Структура. Ну, про Марсель то ты слышал?

Главарь бандитов про Марсель, европейскую столицу наркоторговли слышал, но не более того. Когда они тут делали свои дела, то он еще возрастом не вышел иметь дело с Марселем. Но он не мог в этом признаться, иначе бы ударил в грязь лицом перед русским.

— Слышал? Да я их поставщик!

— Так вот, одесские намного круче. Они работают через Стамбул. Марсель — мелкие воришки по сравнению с ними.

— И что ты этим хочешь сказать, русский?

— Несколько лет назад, — когда здесь еще можно было делать дела, — я был здесь. Работал вместе с американцами — но заодно устраивал и свои дела, понимаешь?

Главарь кивнул — ему это было хорошо знакомо. Многие американцы устраивали тут свои дела.

— Как то раз я послал самолет в горы. В самолете были бабки для оплаты полученной нами партии.

— И чё?

— Самолет неудачно сел. Взлететь больше не смог. Пилот связался со мной по рации, я приказал ему спрятать деньги так чтобы их никто не нашел — и выбираться оттуда. Он сделал все, как я ему приказал.

— А сам пилот где?

…

Главарь усмехнулся — молчание и было ответом, и он все прекрасно понял.

— Я смотрю, ты своего не упускаешь, русский. И ты хочешь сказать, что бабки всё ещё там?

— Если их не сожрали муравьи.

— А почему ты сам их не забрал?

— Дело было в семьдесят четвертом.

Главарь понимающе кивнул.

— А зачем ты не привез своих людей?

— Затем что я сказал в Одессе, что эти бабки потеряны навсегда. А если они узнают, что я решил забрать бабки себе — мне хана.

— И много там?

— А как думаешь, сколько стоят несколько тонн опиума?

Все это было враньё, но враньё, густо смешанное с правдой. Самолет действительно существовал, он принадлежал компании «Эйр Америка» и совершил вынужденную посадку в джунглях после обстрела — да так там и остался. Он знал об этом, потому что когда-то работал с Биллом Морганом и от него узнал про ту историю и про эвакуацию пилота. Осталось только нарисовать карту и придумать историю с деньгами…

…

Вся история этого прибрежного государства, которое называлось то Вьетнам, то Кохинхина — была связана с водой и реками.

На свете мало таких стран, как Кохинхина… Чили, еще некоторые … которые вытянулись вдоль большой воды, и к любой точке страны — есть доступ по воде. В объединенном теперь Вьетнаме есть только одно шоссе и только одна железная дорога — потому что больше и не надо. Вьетнамцы выращивают рис на полях по пояс в воде, ловят рыбу в прибрежных водах и разъезжают по стране на джонках — узких и длинных лодка наподобие индейских пирог, только больше. Это страна сотни рек и все они текут с гор в море — потому и добраться можно куда угодно по рекам. Только вместо гребцов сейчас — движок от старого Шевроле…

…

Вверх по реке[18]

С оружием — вверх по реке

Там где тебя никто не ждет. Только джунгли.

Джунгли и зло…

И не стоит недооценивать это зло. Оно забрало уже очень многих, причем ответа на вопрос «зачем?» как не было, так и нет.

А знаете, что самое забавное? В свое время — американцы тут построили целую инфраструктуру для пибберов — вооруженных катеров. Флот коричневых вод. Так вот — сейчас все то, что осталось — использует наркомафия. Здесь производят столько опиума, что в нем может захлебнуться весь мир.

В нем и в героине.

Тот парень из спецназа, у которого сестру пырнули ножом из-за дозы? Знает ли он об этом — о том, что оплаченная американскими налогоплательщиками инфраструктура используется опиумными торговцами?

А если и знает — что с этим поделать?

Вода пахла по-прежнему. Коричневая от буйволиного навоза, с разноцветной пленкой дизельного топлива. Вьетнамская вода. Только напалмом теперь не пахнет, как пахло тогда…

Мелькнула мысль — а ведь при других обстоятельствах это был бы рай земной. Всегда тепло — минуса тут никогда не бывает. Рисовые поля родят столько, что даже в самые черные времена страна прокармливала себя. Мяса здесь мало — но полно птицы, а главное — рыбы и моллюсков, просто выйди в море и лови. Здесь никогда не было голода, джунгли дают достаточно дерева для постройки жилиш, французы оставили хоть какую-то инфраструктуру. Здесь можно построить десятки фабрик и вывозить их продукцию по воде куда угодно.

Вместо этого мы сожгли эту страну напалмом, отравили дефолиантами и ушли, разведя руками. Не смогли…

— О чем думаешь, русский? — главарь подошел и встал рядом, на носу сампана. Он был вооружен старой М16.

— О промысле господнем, — ответил Воронцов.

Главарь покосился на него.

— Через два часа стоянка, надо будет заправиться. Говори по-английски. Подумают, что ты еще один покупатель…

— ОК.

— Откуда ты знаешь наш язык, русский? Ты же не один из нас.

— Просто знаю…

…

Стоянка представляла себе бывшую крайнюю станцию для пибберов, самую верхнюю на реке, давно эвакуированную и брошенную. Сейчас это место находилось под контролем наркомафии, сюда по-прежнему ходила баржа, а люди племен приходили продавать свой товар. И не обязательно опиум — рыбу, птицу, потому что тем, кто здесь ошивался тоже надо было чем-то питаться. На месте форта в джунглях — наскоро устроили рыночек, здесь можно было купить все — опиум оптом, поделки из алюминия со сбитых вертолетов, отремонтированную джонку. Несмотря на то, что люди тут ошивались лихие, убийств и серьезных разборок тут почти не было. Все понимали, что неправильное поведение здесь — создаст проблемы для всех, и потому каждый — будет иметь к тебе счет. А иметь дело сразу с десятком гангов, представители которых тут паслись в ожидании, пока из джунглей вытащат на буйволах, а то и на слонах, и поставят на торг очередную партию опиума — мало приятного…

Их джонка ничем не отличалась от других — она подошла к причалу, местный служка, кривоногий и с явными следами ожогов — пробежался по пирсу, принял канат…

— Плата пять тысяч пиастров в день за лодку. И тысяча пиастров с человека…

Воронцов, слышавший этот разговор, покачал головой. Раньше тысячу пиастров стоил мопед.

— А не жирно? — мрачно осведомился главарь

— Гостиницу открыли — осклабился служка — девочки свежие есть… племенные чистые совсем. Никакой гонореи…

— Мы тут только спросить

— За один день значит платить…

Воронцов под мрачными взглядами, расплатился. Он понимал, что рано или поздно его спутники попробуют его убить — но не раньше, чем увидят самолет и тайник…

После оплаты им выдали что-то вроде номерков — это были «жетоны смертников», сделанные в САСШ для армии Кохинхины и теперь никому не нужные. Каждый день кто оплатил — получал новые номерки и сдавал старые…

Умно.

Место — Воронцов вынужден был признать — было оборудовано не так и плохо. Окопы частично засыпали, сделанные из бетона стандартные сооружения аванпостов использовали под помещения. Везде настелили что-то вроде легкого настила из бамбука. Кстати, часть окопов засыпана не была, там стояла вода. Воронцов догадался, почему — во время ливней, вода быстрее уходит и скапливается в окопах, откуда ее потом можно и в реку переправить.

Народ был весь с оружием, но какой-то агрессивности не чувствовалось. Пел петух, под ногами носился убежавший поросенок, как и все свиньи в этой части света черный и тощий. Из джунглей — доносились крики обезьян…

— Сюда…

Они зашли в бывшее помещение для личного состава, главарь переговорил кое-с-кем на местном диалекте и подвел Воронцова к старику, столь крошечному, что он походил на десятилетнего подростка.

— Это Си — сказал он — он скажет, верны ли карты.

Просто так по джунглям было ходить нельзя — то оползень, то минное поле, то еще что. Война закончилась, но продолжала убивать. Еще в свое время было выпущено немало неправильных карт

Воронцов развернул карту, вместе с бумажкой в тысячу пиастров протянул старику. Старик извлек очки, явно еще французские. Осмотрел карту, сказал что-то

— Карта похожа на правду — сказал главарь

Старик снова заговорил, он был явно обеспокоен

— Что он говорит — спросил Воронцов, не знавший местного диалекта.

— Он говорит, что дальше нельзя — пренебрежительно сказал главарь — говорит, что дальше живут драконы…

Кохинхина. Джунгли, племенная территория. 17 июня 1979 года

Мало кто из европейцев — осмеливался отправиться в джунгли.

Местные джунгли не простые, они — горные, а потому — очень неустойчивая, сырая, глинистая земля, по которой тяжело передвигаться. Ноги постоянно скользят, в любой момент слой грунта под ногой может поехать. Они не высокие, одноярусные, верхний ярус выдается метров на двадцать пять — это не Латинская Америка, где джунгли порой достигают шестидесяти — семидесяти метров. Но это и не тайга — изобилие влаги делает очень густым подлесок, а отсутствие морозов — делает чрезвычайно разнообразным животный и растительный мир джунглей.

Здесь водятся всё. Пауки размером с тарелку и пауки с ноготь, но одного укуса которых достаточно чтобы убить человека. Более ста видов змей, причем почти все — ядовитые. Хищники, самые разные — правда, основной их корм обезьяны, на людей они не нападают.

Но самый главный хищник — конечно же, человек.

Война в джунглях — шла более тридцати лет, из них американцы — воевали больше десяти. Зеленые береты высаживались в джунглях небольшими отрядами, покупали лояльность местных и вели партизанскую войну. Горные племена всегда ненавидели тех, кто живет на побережье и с радостью брали деньги за их убийство. С другой стороны — генералы разбитой китайской армии отступили в джунгли, устроив там наркогосударство. Опиум в Азии пользовался спросом всегда — но однажды немецкие химики решили сделать «безвредное» опиумное лекарство от боли. И называли его «героин[19]». И если в тридцатые годы героина продавалось примерно по 5–6 тонн в год во всем мире — то сейчас по оценкам экспертов потребление героина составляло не менее ста пятидесяти тонн в год и росло с темпом 20–30 %

А если у тебя появляются деньги, ты первым делом покупаешь много оружия…

Джунгли были выжжены дефолиантами, засеяны минами с самолетов, некоторые минные поля установили Зеленые береты. Партизаны не отставали и часто мастерили самодельные ловушки, чтобы не убить, а искалечить. Все это оставалось в джунглях, часть как смогли, сняли местные племена — а часть оставили, чтобы чужаки не совались.

Но теперь — в джунгли приходилось идти и им.

Капитан Воронцов — видел в деле американские патрули дальней разведки, иногда морские пехотинцы прикрывали их, международных инспекторов по пути к месту совершения очередного зверства, которое они как всегда зафиксируют и как всегда до этого никому не будет никакого дела. Эти — шли шумно и опасно, переговаривались между собой и не прикрывали свои фланги. Они так могли делать лишь потому, что американцы давно ушли и потому что они были местными. Когда шла война — в джунглях некоторые проводники распознавали врага по запаху. Американцы ели много мяса, жареного мяса, хлеба. Местные питались рисом и рыбным соусом, иногда кусок вонючего риса размером с кулак — было всем пайком на день. Эта пища давала от человека совсем другой запах и самые опытные из следопытов могли понять кто идет, еще до того как увидят.

Они шли обычной походной колонной, впереди — местный проводник, которому дали денег, вместе с ним пара боевиков, чтобы присматривать, потом — основная колонна. Вместе с боевиками — носильщики из местного племени мяо. Примета времени — груз они несут не сами по себе, они навьючили груз на старые велосипеды и толкают их. Ни носильщики, ни проводник не боятся, что их убьют — за такое племя будет мстить, а это никому не надо. Убийцу либо уберут свои же, либо выдадут на суд племени.

Капитан Воронцов шел вместе со всеми, у него был рюкзак, но не было оружия. Именно поэтому — боевики его не боялись. Перед ним шел один из носильщиков, он был ему по грудь — но упорно толкал свой навьюченный велосипед, шаг за шагом. Шаг за шагом. Американцы в свое время — пытались перекрыть тропы в джунглях, а до них это пытались сделать французы. Не удалось ни тем, ни тем. В свое время, когда тут были еще французы — эти люди умудрялись переносить через джунгли пятидюймовые гаубицы в разобранном виде. И снаряды к ним. Именно поэтому — им и не удалось победить.

Но что эти люди — муравьи получили за свою победу над сильнейшими армиями мира? То же право толкать свои велосипеды, но теперь уже груженые наркотиками? Диктатуру? Расстрелы, мракобесие, религиозные секты…

Неужели этот маленький человек с велосипедом — хотел именно этого когда перетаскивал на своем железном коне целые вагоны боеприпасов?

Привал…

Привал в джунглях — всего лишь остановка, нормального костра разжечь нельзя. Все слишком сырое, эти горы останавливают идущие с моря циклоны и они все проливаются здесь дождем. Не ни топлива для костра, ни места чтобы его разжечь. Местные питаются тем, что приготовили заранее — рацион носильщика составляет комок заранее сваренного риса размером с кулак, иногда пропитанного местным рыбным соусом, а иногда нет. Вместе с комком могут быть рыбешки или морепродукты. Во время войны — партизану хватало такого комка риса на целый день…

Стоило только им остановиться — как в ветвях зашныряли обезьяны. Они знали, что человек здесь — означает наличие еды, которую можно у него стянуть. Некоторые обезьяны были настолько умны, что могли распотрошить рюкзак, зная, где искать еду или даже залезть в карман…

— Белый, тут змея!

Воронцов посмотрел в сторону говорящего

— Что ты сказал, я не понимаю? — ответил он на французском, который тут по-прежнему был в ходу

— Он говорит, ты хорошо идешь по джунглям, русский — ответил главарь

— Да, да…

На самом деле, смысл сказанного Воронцов понял. Его предупредили на языке хрэ, относящемся к группе кхмерских языков — а кхмерский он выучил и мог на нем объясняться. Значит, он мог понимать и многое из того что сказано на хрэ. Язык хрэ в числе прочих использовался людьми нагорья, и некоторые советники знали его

— Он не знает наш язык — сказал главарь — можно говорить свободно.

— Когда мы его убьем?

— Не раньше, чем увидим самолет и груз, понял? А если ты убьешь его раньше, я вскрою тебе живот и насыплю туда муравьев, вот что я сделаю.

— Белых надо убивать.

— Оставь свои привычки партизана, Мо. Нам надо кормить свои семьи. А для этого нам нужно золото. На него мы купим много наркотиков. И разбогатеем…

— Где самолет, русский?

Воронцов устало выдохнул. Последние километры — он плелся из последних сил.

— Еще день пути. Как минимум. Я не думал, что в джунглях так тяжело.

— Ты не так хорошо ходишь по джунглям, как мы думали, белый…

Темнело. Даже крики обезьян и птиц, сопровождавшие их — стихли.

Главарь подошел к своим.

— Еще день пути — сказал он

— Белый нас обманывает.

— Замолчи Мо. Закрой свой рот, пока я его не зашил. Надо устроить привал. На ночь. Ты — Линь — следи за белым. Только не таскайся за ним как голодный поросенок.

— Ха-ха-ха…

— Хватит ржать. Ним, что скажешь?

— Мы заходим на территорию драконов.

— Перестань нести чушь.

— Тот старик предупреждал. Вы видите, нет ни птиц, ни обезьян. Их всех пожрал дракон.

— Хватит. Их нет, потому что белые годами распыляли тут яд. Собирайтесь на ночлег. Выставьте посты. Мо, ты отвечаешь за охрану.

Огня разжигать не стали. Каждый быстро съел свой комок риса с рыбным соусом, после чего начали устраиваться на ночлег. Воронцов подумал, что ему надо проснуться ровно через четыре часа и с этим заснул…

Ровно через четыре часа что-то словно толкнуло его изнутри — и он проснулся.

Было тихо — непривычно тихо в лесу, где и днем и ночью, кто-то жрет, а кто-то старается не стать едой. Здесь же — лес застыл в зловещей влажной тишине, и вода казалось — висела в воздухе, а он лежал будто в луже.

Ничего. К этому можно просто привыкнуть.

Тот, кто за ним следил — спал совсем рядом, но не проснулся. Воронцов опустил ноги на землю из гамака, а потом — неслышно взял рюкзак. Гамак придется оставить, но ничего не поделаешь…

Рюкзак он оставил метрах в пятидесяти от лагеря. Опасно — если нашуметь, то к рюкзаку можно и не успеть вернуться. Но с рюкзаком — он менее подвижен и производит больше шума, так что приходится выбирать из двух зол.

Охранник, которого они выставили — прилежным несением караульной службы не отличался, но при этом у него была почти новая винтовка. Что и было нужно. Капитан не стал бы его убивать, если бы не это — долгие годы в Азии кое-чему научили его, и в том числе — тому, что не стоит идти на любой конфликт, если в этом нет необходимости. Но ему нужна была винтовка, чтобы идти дальше — и это все решило…

Никакого зла к этому человеку, который должен бы умереть он не испытывал, но и те кто несомненно убили бы его, дай он к тому возможность — сделали бы это без малейшего зла к нему. Долгая война полностью девальвировала ценность человеческой жизни, которая и так тут была невысока. Местные в основном были буддистами, они верили в перерождение, и в то что в следующей жизни они будут кем-то, чья жизнь будет не такой тяжелой и безрадостной, как его нынешняя, потому и смерть тут принимали по-другому.

Он был наблюдателем здесь, и жизнь его заносила совсем в плохие места и в плохие времена. Он не раз был в госпиталях во время войны, и его всегда поражало, как умирали местные. Они не стонали, не кричали, они тихо терпели боль и умирали так, как будто извинялись за неудобство, доставленное другим своим ранением и смертью. Это было одним из тех воспоминаний об этой земле и об этом народе, которые он хотел бы оставить в прошлом, но знал, что это невозможно. Это всегда будет с ним — смерть…

Шея часового хрустнула, он придержал тело и осторожно положил его на землю. Привычно принялся обыскивать — оружие, боеприпасы, средства выживания, документы. Самая большая ошибка тех, кто продумывает меры безопасности — оружие у охраны. Его можно отобрать и немедленно применить. Вот почему кстати у японского императора ближний круг телохранителей не имеет оружия. Их задача — при нападении с оружием просто прикрыть императора собой. И вряд ли хоть кто-то — не готов это сделать…

Выстрел — он услышал, когда был уже далеко от лагеря и с оружием. Значит, кто-то проснулся. Затем последовали еще выстрелы, но он был далеко.

— Как белый смог уйти?!

Вопрос, который, в общем-то, не требовал ответа — и одновременно требовал.

Главарь и Мо — стояли друг напротив друга и у каждого было оружие. Под ногами валялся застреленный Линь, но это ничего не значило — он ошибся и ответил за свою ошибку.

Сложнее было с Мо, потому что он был бывшим партизаном, и с ним пришло несколько партизан. А они доверяли только своим и мало кого боялись. Не станет же бояться тюрьмы и ножа тот, кто выжил под напалмом?

— Надо было убить его раньше.

— Его нельзя было убивать!

…

— Ты должен был обеспечить охрану

— Я ее и обеспечил. На лагерь никто не нападал.

…

— А Линя назначил ты

Это было если и не вызовом, то чем-то рядом с ним.

Главарь хотел обернуться и посмотреть, кто и как на него смотрит, кто с ним, а кто — нет, но он не мог себе этого позволить. Если он отведет взгляд — то он проиграл. Таковы правила в этой древней, оставшейся еще со времен пиратов игре.

— И что ты предлагаешь?

— Надо идти к самолету.

— Откуда ты знаешь, что он вообще существует?

— Если его не существует, зачем мы вообще пришли сюда?

Главарь с раздражением подумал, что с этими партизанами сложно иметь дело, они набрались этой самой… диалектики. Из-за этой самой диалектики — страна вся разбомблена, а у людей денег и на свинину нет.

— Как мы пройдем без него?

— Карта же осталась у нас.

— И она нам поможет?

— Должна, как и всякая карта.

— Смотри…

Когда стало понятно, что преследования не будет, Воронцов остановился и осмотрел винтовку, которая ему досталась в качестве трофея.

Это была Тип-63, устаревшая, но все еще достаточно эффективная винтовка, основанная на механизме Симонова, а не Калашникова. Тем не менее, у нее были длинные, съемные магазины, как у Калашникова, и несъемный штык. И еще одно, самое важное — у нее был длинный пламегаситель, причем съемный, на резьбе. Винтовка была почти новой, не ржавой — но он так ее и присмотрел, Откуда в джунглях новое оружие, догадаться несложно — покупают на деньги, полученные от продажи наркотиков.

Капитан достал свой термос, открутил крышку, из тайника достал три шайбы — переходника. Один — русская резьба, другая — американская, третья — японская. Что достанется.

Японская подошла идеально. Сняв пламегаситель, Воронцов накрутил термос на ствол — получился импровизированный глушитель. Конечно, не такой как надо — но хоть что-то. В джунглях и это хорошо.

Пистолет был местного производства, Браунинг. К нему не было запасной обоймы, но если что, и это сгодится.

В тайнике помимо переходников, был еще компас. Взяв направление, Воронцов пошел совсем не туда, куда он показывал путь бандитам…

Трагедия в джунглях, в которых не было никого кроме драконов — привлекла внимание не только духов[20], но и кое-кого менее мистического…

В местах, про которых говорили, что там живут драконы — и в самом деле жили драконы. Драконы клана томо-рю, одного из кланов ниндзя, перешедшего на сторону правительства простолюдинов.

Кстати говоря, было не так и сложно заставить аборигенов поверить в драконов. Надо было только выжечь кое-какие участки джунглей, да использовать огромные драконьи маски, которые китайцы используют при праздновании их нового года. Мистика защищает лучше, чем что-либо иное — люди стараются держаться подальше от того чего они не понимают. Ниндзя поняли это еще по полному суеверий Китаю.

Боец клана томорю, с луком и стрелами в одной руке и автоматом в другой — патрулировал местность, которую контролировала японская морская разведка. Помимо прочего, ее называли «Золотой треугольник», но ему до этого не было никакого дела.

Сейчас он держал лук, в который была вложена стрела с бронебойным наконечником, и лук держал на прицеле гайджина с автоматом. Тот даже не знал, насколько он близок к смерти.

А потом боец клана томорю вспомнил:

Если нет необходимости что-то делать, то необходимо не делать этого![21]

Он опустил лук

Нет никакой необходимости убивать гайджина. По крайней мере, пока. Он слишком далеко от того что он охраняет.

Бандиты шли по джунглям.

Это было не так-то просто — чем дальше они удалялись от троп, протоптанных наркоторговцами — тем сложнее и тем опаснее было идти. В джунглях у животных тоже есть ум и те же обезьяны за время войны прекрасно научились отличать человека с оружием от человека без оружия. Можете проверить! Обезьяны понимают, что для вооруженного человека они сами — пища, в то время как у безоружного пищу можно спереть.

И вот — конец пути. Они вышли к берегу реки.

Конец — потому что река. Река — опасное, трудно преодолеваемое препятствие. Во-первых — берега глинистые, гнилые и размыты постоянными дождями, в реку сложно войти и еще сложнее выйти. Во-вторых — большая часть рек течет с гор и течение довольно сильное. В третьих — в реке может быть кто угодно, в том числе и пираньи. Так что опытный человек без снаряжения, без лодок — предпочтет через реку не переправляться.

— Ну, и что будем делать?

Вопрос был явно риторическим… но Мо смотрел вперед и вдаль… там, на повороте реки, на излучине было что-то, что сломало дерево… и не одно. Что-то что заросло лианами и мхами, так что ничего не было видно…

— Постойте…

…

— Это же… самолет.

Бандиты стояли на одном берегу реки — а на другом было видно, что растительность когда-то была сломана, и было видно тело самолета…

Увидев самолет, бандиты развили бешеную активность.

Сначала — было надо переправиться через реку, а это не так-то просто: многие местные плохо плавают. Но через реку надо было переправиться — потому главарь заставил одного из младших членов банды, рыбака, пошедшего в банду от голода, переплыть реку с толстым канатом и закрепить его на другом берегу реки. Только — потом — по канату переправились и все остальные

— Давайте…

— Нет! Там могут быть мины!

…

— Мо, проверь, нет ли мин

Мо нехорошо посмотрел на главаря, но чувствуя вину, пошел проверять

— Мин нет!

Тогда — к самолету пошли и другие бандиты.

Это был С123, Провайдер — двухдвигательный, очень неприхотливый самолет, который был построен как средний фронтовой транспортник, способный совершать посадки на грунтовые поляны. Во время войны он работал в паре с АС13 °Cпектр — С123 сбрасывал осветительные, а АС-130 вел огонь. Он лежал на боку, одно крыло было сломано, другое — цело и в целом он довольно хорошо сохранился. Было видно, что он не взорвался, не загорелся при посадке, и в целом его крепкий корпус отработал на все сто. Все-таки он изначально проектировался как планер и потому был готов к жестким посадкам.

Самолет весь зарос лианами, что наводило еще на одну мысль. В нем не было баллонов с дефолиантом. Если бы были — то тут не было бы такой растительности. А бандиты знали, что такое дефолианты и что от них надо держаться подальше.

— Мо, что там? — поторопил главарь, нервно тиская свою М16

— Тут какие-то тюки!

И тогда главарь, потеряв осторожность, сам побежал к самолету.

В самолете было темно, сыро, воздух был спертый и приходилось смотреть, куда ты ставишь ногу — потому что джунгли уже заявляли на него права. Он видел, что дверь в пилотскую кабину открыта, а в десантном отсеке действительно есть какие-то тюки, причем парашютной системы не видно.

Проверь, что в кабине — хрипло приказал главарь.

Сам он достал нож — не обычный, какие тут были, похожие на мечи — а обычный американский штык М6…

— Тут деньги! — воскликнул он, не в силах сдержаться, когда бок ближайшего мешка уступил лезвию ножа

Главарь смотрел на деньги, чувствуя, как внутри закипает ярость. Да, это были деньги. Но это были деньги Кохинхины, сейчас ничего не стоящие. Пиастры Кохинхины

Потому что Кохинхины больше не было. Еще несколько лет назад это было бы огромное богатство. Но сейчас это не стоило ничего.

Мо показался из пилотской кабины.

— Там никого нет — сказал он — ни тел ничего. Пилоты остались живы

Тогда какого хрена деньги не эвакуировали?! Какого хрена они не вышли на связь, не передали координаты?! Американцы имели тяжелые вертолеты, способные эвакуировать из джунглей подбитый Провайдер. Может даже с грузом.

Какого хрена!?

Вне себя — главарь поднял винтовку и нажал на спуск — очередь оглушила, пули пробили фюзеляж.

— Опомнись! — крикнул Мо — белый дьявол нас обманул! Это ничего не стоит, надо уходить!

Главарь налитыми кровью глазами посмотрел на подручного.

— Надо проверить все мешки. Все до единого!

Джунгли, Центральный Индокитай. Опытовый лагерь. 20 июня 1979 года

Помимо основного персонала лагеря — в него заранее прибыли несколько человек профессора Симидзу, некоторые из которых отвечали за опыты, другие — за наблюдение и выводы. Из тех кто отвечал за опыты — выделялся капитан Та И. Дело в том, что он хоть и носил такую же форму как и все — он не был военным, он был опытным тюремщиком и принадлежал к тюремной администрации. Его, как и нескольких других опытных тюремщиков направили сюда на помощь и организацию режима, потому что сами солдаты не знали, как содержать заключенных и как не допускать их побега. Капитан Та И все это знал, потому что долго служил в тюрьме для опасных преступников….

Среди тех из людей профессора, которые отвечали за наблюдение и психологию — главным был Акиро Сама. На профессора Симидзу он работал добровольно, впрочем — на профессора добровольно работали все. Часть персонала испытывала ненависть к варварам по тем или иным причинам (обычно по причине смерти родственников от их рук), часть — состояла в организациях националистов и была уверена, что гайджины — не совсем люди и эксперименты над ними сродни экспериментам над животными. У профессора Сама причина для ненависти была своей — его дочь связалась с гайджином, забеременела от него, опозорив семью. Профессор заставил дочь проглотить упаковку снотворного, а к гайджинам с тех пор проникся лютой ненавистью.

Сейчас профессор Сама, переодевшись в военную форму, которая ему не слишком то шла — прохаживаясь перед коротким строем тюремщиков, монотонно, будто в университете — читал лекцию.

— …слаженность и действенность любой группы людей зависит от нерассуждающей готовности каждого члена этой группы ставить групповые интересы выше личных и вносить вклад в действия группы, не ожидая немедленного, или адекватного вознаграждения. В этом и только в этом случае можно говорить о наличии истинной, а не ложной группы, способной к длительному активному существованию.

Профессор занимался групповым поведением. Его интересовало, как создаются небольшие группы людей и как они разрушаются. Как их можно разрушить. Вопрос был не праздный — исследования финансировало и курировало военное министерство. Его интересовало, как можно разрушать единство малых воинских подразделений противника и какие процессы в них происходят в экстремальных ситуациях. Как человек делает свой главный нравственный выбор — лично и как — в группе.

— … наиболее эффективным способом разрушения группы является посеять в одном или нескольких членах группы сомнения в том, что все члены группы в равной степени несут тяготы и лишения ее существования и справедливо разделяют вознаграждение. Для выявления потенциально слабых членов группы возможно использование следующих приемов…

Один из тюремщиков негромко сказал

— Простите, Сама-сан

В армии за подобное жестоко бы наказали, но профессор привык к более свободной студенческой аудитории. И потому он, поправив очки, прервался

— Вы хотели что-то спросить?

— Да, Сама-сан. А что если слабых звеньев нет

Профессор покачал головой

— Слабые звенья будут всегда, если их нет, значит слаб экспериментатор. Вопрос может быть в силе воздействия. Может быть, в продолжительности или направленности. Но кто-то обязательно сломается. Иначе просто не бывает.

Итак, на следующее утро — побудка для мальчишек началась с криков на незнакомом языке и ударов по листу железа — видимо, это был какой-то гонг у них. Ворвавшиеся японцы с резиновыми дубинками орали, выпучив глаза, и указывали на полосу рядом с лежаками — но что удивительно не били. Почти не били. Поняв, что от них требуется — мальчишки выстроились, их пересчитали по головам и повели. Как оказалось, в столовую.

На завтрак была какая-то похлебка, по виду из местных злаков и кореньев. Пахла она не то чтобы отвратительно — просто непривычно. Чая не было. Была вода и что-то наподобие хлеба — лепешки с рисовой мукой и чем-то еще. Но, по крайней мере, были нормальные, европейские столы и посуда…

— Интересно, а сами узкоглазые это будут есть?

— Еще как. Они и г…о обезьянье есть будут

— Тихо вы!

…

— Кто-то из них точно понимает по-русски.

Кормили их так — если в любом лагере они выстраивались у раздачи, то тут тарелки стояли на столах. Одной не хватало.

Юра Соколов, кадет который немного знал японский — пошел к раздаче

— Одной тарелки мало.

…

— Нужна одна тарелка.

…

— Одна. Одна тарелка!

Ничем хорошим это не закончилось — пожилой повар замахнулся черпаком. Пришлось раньше освобождать одну тарелку, потом делиться — и потом двое ели из одной. Но как то наелись все.

Затем была работа.

Они все думали — зачем их вообще похитили? Первый день в плену прояснения в этом вопросе не принес.

За воротами лагеря, который был рассчитан не менее чем на триста человек — простирались рисовые поля. Они знали, что такое рисовые поля, потому что на Дальнем Востоке рис выращивали. Рисовое поле — это вода примерно по пояс, что-то вроде земляных ванн, где растет рис. Рис — удобряют пометом буйволов и отходами… в общем хорошего мало. Но здесь рисовые поля были заброшены, к ним уже подступали джунгли. Тем не менее, их привели к самому краю, выдали инструменты и показали жестами, что надо делать.

Корчевать деревья и рубить лианы. Копать тяжелую красноватую глину для того чтобы сделать новые чеки для рисовых полей, при том что старые не использовались.

После раздачи инструментов, офицер обратился с краткой речью.

— Вы — работать здесь. Кто не работать — будет наказан. Работать!

Если бы ребята присмотрелись к охране — наряд состоял из шестнадцати человек — то заметили бы странную вещь. Наряд делился надвое, часть (десять человек) вполне комфортно чувствовали себя в своей тропической форме, выполняли обязанности охраны — ходили, покрикивали, следили, чтобы никто не отлынивал от работы. Оставшиеся шесть человек — вели себя так, будто оказались здесь случайно. Двое среди них — были такими толстыми, что не смогли бы пробежать даже стометровку, особенно выделялся один. Он даже без физических нагрузок тяжело дышал через рот, постоянно прихлебывал из фляжки, потом обратился к одному охраннику так как выпил всю воду, пошел к грузовику, у которого в кузове был бак с водой. Наполнив фляжку он снова выпил ее, а под конец так устал, что сел на краю рисового чека, свесив ноги в воду, чем вызвал презрительные насмешки даже других охранников

Обед привезли в виде полевой кухни, запряженной волами — рис с рыбной пастой, типичное крестьянское блюдо в этих местах. Потом — опять работать.

— Кто, по-вашему, лидер?

Сама-сан не спешил. Одетый с иголочки он смотрел на собеседника, и лишь очень наблюдательный человек мог заметить, что эмоции никак не отражаются в глазах профессора. Глаза, лицо — жили своей собственной жизнью, имитируя ту эмоцию, которая в данный момент нужна была хозяину.

— Лидеров нет, Сама-сан.

— Вы тоже так считаете? … Вы?

…

— Хай. Но в любом человеческом сообществе всегда есть лидер. Верно? Кто более активен? Кто больше берет на себя?

— Сама-сан, кажется, у них несколько лидеров. Но они меняются

— В зависимости от чего?

…

— Я недоволен вами, вы не наблюдательны. Как они работают? Как воспринимают саму работу? Как повинность?

— Сама-сан, мне показалось, что они работают дружно, дружнее китайцев.

— Но почему? Им нравится рабство?

…

— Это вопрос для наблюдения. Они наблюдали за вами? Они поняли, кто вы?

…

— Кто заметил?

— Двое Сама-сан. Двое наблюдали.

— Пометьте их.

На доске были фишки с фотографиями, наблюдатели отметили двоих.

— Продумайте, как спровоцировать конфликт. На этом всё. Завтра продолжим. За императора!

— За императора!

— Коде. Останьтесь.

Коде, тот самый толстяк недоуменно посмотрел на профессора, но возразить не посмел. Профессор посмотрел на своего подчиненного… неопрятная одежда, брюхо едва не вываливается. Смех… и грех.

— Как, по-вашему, почему я взял вас сюда, Коде?

…

— Может вы гениальный ученый? Практик?

…

— Вы знаете, Коде… один ваш внешний вид заставляет задуматься, действительно ли мы, японцы являемся высшей человеческой расой, вершиной эволюции. Вы не следите за своей одеждой, вы не сдадите даже начальный армейский физический тест.

…

— Я в чем-то ошибаюсь, Коде?

— Нет, Сама-сан.

— Тогда почему же я взял сюда, в болота — именно вас?

…

— В вас есть одно качество, Коде, которое весьма ценно. Вы прекрасно умеете выглядеть аутсайдером, изгоем. Потому что именно им вы и являетесь. Хай, именно поэтому вы мне и нужны здесь.

…

— У вас будет особая задача. Которую сможете выполнить только вы. Продолжайте вести себя, так как ведете себя. То есть, позорьте само имя Императора одним своим неопрятным видом. И своим несчастным видом.

…

— Вы должны быть слабым звеном, Коде. И более того, вы должны проявить сочувствие к гайджинам. У вас отец англичанин?

— Да, Сама сан.

— Что ж, бывает и хуже.

— Мой отец капитан военного корабля.

— Мне плевать, кем именно является ваш отец. Главное кем являетесь вы.

…

— Когда кто-то из гайджинов попробует войти с вами в контакт, сообщите мне. И я скажу, что делать дальше. Понимаете, Коде?

— Да, Сама сан

— Теперь идите. Сделайте мрачный вид… хотя он у вас подходящий.

На самом деле — кое-кто из мальчишек заметил все это. И пока остальные думали, как выжить и бежать — он хладнокровно собирал информацию.

У Володи Пименова оба старших брата были не просто флотскими — они были летчиками с авианосцев, входили в элиту флота. Он тянулся за ними, вслед за ними начал заниматься шахматами, учил английский язык — все кто в то время служил на Тихоокеанском язык знали, особенно офицеры. Самый старший уже два года списался с летной работы и был помощником начальника штаба по летным операциям, это очень высокая должность, требующая опыта, хладнокровия и незаурядного ума. Помощник начальника штаба по летным операциям принимает все данные разведки, определяет приоритетность целей, назначает задания всем пилотам авианосца, формирует ударные группы, в каждую из которых может входить от двух до двенадцати самолетов, планирует загрузку, вместе с командирами групп и авиакрыльев определяет основной и запасные маршруты выхода к цели, точки дозаправки, очередность поражения целей, меры противодействия средствам ПВО врага. По сути, он равен третьему, если не второму помощнику капитана, если считать, что авианосец — всего лишь плавучий аэродром, чья задача — доставить самолеты к точке взлета. Володя с детства варился во всем этом, слышал разговоры старших в доме, читал, порой даже без разрешения учебники братьев, готовясь, стать таким же, как они — опытными профессионалами, способными найти и уничтожить врага за тысячи километров от родных берегов, вести воздушные бои над океанами, зная, что проиграв — тебя не факт что спасут, и приземляться если что придется не на землю, а на воду. Читал он и книги про шпионаж, которым увлекался средний брат — после летной карьеры он твердо намерен был идти в разведотдел флота[22], для чего вечерами сидел над учебником японского[23]. Братья, конечно, посмеивались — но и поддерживали, он даже видел совершенно секретные снимки старшего — надо было распознать на них замаскированные цели для ударов, позиции ПВО, определить, что это такое и правильные средства их поражения. Читал учебники о поведении радарных волн в разных условиях, о конструкциях радаров и их истинных характеристиках. Копируя братьев, он научился мыслить не как пятнадцатилетний подросток, а как полевой агент. В терминологии «фланируюший агент», в задачу которого входила первичная разведка местности путем перемещения по путям сообщения…

Раз. То, что нас заставляют работать — чушь полная, уже готовые рисовые чеки заросли тиной, здесь вероятно был лагерь военнопленных или преступников — но рабочей силы тут не было давно. Работа — это прикрытие для чего-то другого.

Два. Помимо охраны, тут есть какие-то явно гражданские. Приметы — разновозрастные (в армии мирного времени рядовой и вспомогательный состав почти всегда одного возраста), плохая физическая подготовка. Взять того толстяка — он школьную стометровку не пробежит, не то что кросс. Но и другие. По крайней мере, один старше пятидесяти, значит он или генерал, что невероятно для такого места, или гражданский.

Три. Помимо гражданских есть и военные. Но гражданские и военные почти не общаются друг с другом, а над тем толстяком откровенно насмехались. Значит, ранее они вместе не работали и почти незнакомы друг с другом. Военные не уважают гражданских — значит гражданские не из разведки, в Японии кемпетай вызывает смертельный страх. Но кто они тогда и что им надо?

Четыре. Из гражданских, по крайней мере, у троих были блокноты, и они делали записи. Они наблюдали за ними — но зачем? Чего они хотят? Дурацкие идейки, что они хотят нас в рабство продать — они и есть дурацкие. В рабство продают не так. Кому надо смотреть как работают рабы, кому это интересно…

Пять. Их бараки — новые совсем и делали недавно. И слишком много комфорта для пленников. Почему?

Шесть. Он помнил: брат говорил про Золотой треугольник. Это такое место в горах, сюда отступили проигравшие генералы китайской армии. Японцы за ними не пошли, потому что не видели смысла — тут горы, земли пригодной для возделывания почти нет. Потом генералы начали выращивать опиум, потому что больше ничего в этих горах хорошо не росло и продавать японским корпорациям, которые делали из него дешевый наркотик для рабочих на потогонных фабриках. Опиум — большие деньги, огромные просто. Говорят, что скоро будет закон о запрете наркотиков по всему миру, но пока его нет[24]. Может на них собираются испытывать какие-то новые наркотики?

Тогда это плохо. У папы в штабе выгнали одного офицера — он пристрастился к морфию. На него страшно было смотреть — сорока нет, а почти старик. Папа говорил — он дошел до того что обокрал сослуживца.

Семь — надолго ли все это?

Надо сказать, подготовились они хорошо. Никто и не подумает искать их здесь — подумают что корабль разбило штормом. Такое бывает, море всегда требует дань кровью. Борька ушел за помощью — но неизвестно приведет ли. Он в чужой стране, а задавака тот еще. Надо было идти ему — но боцман выбрал.

Восемь — что делать?

Если вспомнить книжки… в одной было написано, что военнопленные один раз привлекли внимание, протоптав тропинку, так что сверху это выглядело как три точки три тире — знак СОС. Разведывательный самолет снял это, а офицеры разведки в штабе заметили.

Как было бы хорошо, если бы Михаил заметил это на снимках. На авианосце сорок восемь ударных самолетов, восемь спасательных вертолетов. На каждом обязательно есть особая группа морской пехоты, охраняющая корабль на стоянках в порту, и готовая для абордажных боев и отдельно — спасательная группа ВВС, специально для поиска и спасения сбитых летчиков. Он помнил даже списочный состав — тридцать два человека, на каждом авианосце, только сержанты и офицеры, подготовленные для действий в глубоком тылу противника. Несмотря на то, что тут, судя по казармам не меньше сотни человек охраны — им бы хватило десяти — пятнадцати минут, чтобы захватить лагерь.

Но их здесь нет. И, наверное, не будет.

Он вспомнил книгу мемуаров одного адмирала, побывавшего в японском плену. Он отказался от перевода в офицерский лагерь и остался со своими людьми. Так вот, он писал, первое, что надо понять — то, что мы не вернемся домой к Рождеству. То, что плен — это надолго. Тот, кто верит, что его освободят завтра — а завтра ничего не происходит — ломается. Но если не верить — то ты сохраняешь в себе силу жить и бороться. А бороться, возможно даже в плену.

И если среди японцев есть те, кто знает русский — а они там точно есть — кто из японцев знает, что один из русских понимает японский?

Никто…

Утром, при кормлении — заключенным выдали на одну порцию меньше.

Кормили их в отдельном бараке, там были длинные скамьи. Посуда была грязной и жирной, нечем было ее вымыть — если водой из реки, то будет только хуже. Когда их пригоняли к столу все уже было расставлено. Рис и какая-то дрянь, похожая на вьетнамский рыбный соус, только очень скверного качества. Вместо чая какой-то непонятный отвар. Но при этом — вместо палочек ложки, причем вполне европейского размера. Хотя в Азии ложками не едят.

То что одной порции не хватает — обнаружил Сашка Джикаев и пошел разбираться. Прислуживал за столом какой-то лохматый и косматый тип, явно не японец, говоривший на каком-то непонятном языке. Попытка объясниться русскоязычного осетина и предположительно японоязычного аборигена — могла бы стать основой сюжета короткометражного фильма. Если бы это было уместно.

Так ничего и не добившись, Сашка Джикаев вернулся за стол и они разделили трапезу с другом.

— Смотрите!

Как обычно примерно в середине дня (все часы у них понятное дело отняли) в лагерь приехал офицер. Он разъезжал на единственном в лагере автомобиле — старом американском внедорожнике джип и казалось, сошел со страниц какой-нибудь популярной книжки о зверином оскале воинствующего японского империализма. Всегда одетый в форму, с какими-то побрякушками, он носил старомодный монокль вместо очков и офицерский стек. При этом у него не было большого меча катаны, хотя вакидзаси, малый меч — был.

Первым делом он провел смотр солдат — они были в повседневной форме с какими-то дурацкими белыми накидками на шею и белыми же головными уборами. Одного из солдат он ударил, причем тот воспринял это как должное

— Свинья…

Это негромко, но отчетливо сказал Сашка Джикаев. Его отец был полковником, но когда-то он был простым лейтенантом, и ни разу не ударил своего солдата. Способов наказать провинившегося солдата существует множество, начиная от отжиманий и заканчивая дисбатом. Между этими двумя крайними мерами существует множество других — запрет на увольнительные, лишение писем из дома (все письма отдавали только после истечения срока наказания), наряд по кухне или уборной, наряд на уборку территории, наряд на вывоз отходов, запрет на посещение солдатской чайной… в общем много чего. Но на офицера, ударившего солдата заводилось уголовное дело[25].

Закончив с солдатами, офицер пошел к ним — но тут ему встретился тот самый несчастный толстяк — японец, который все время крутился рядом. Офицер остановил его и начал что-то говорить, явно презрительным тоном. Толстяк молчал, смотря на его ботинки

— К нам идет…

Офицер приближался в сопровождении переводчика и звероватого вида адъютанта — и некоторые из пацанов вдруг вспомнили Шаан[26]. Когда эту книгу проходили в школе — а ее проходили в выпускном — она неизменно порождала жаркие споры, о том, кто прав — индийцы или англичане. Книга была написана с явным осуждением практик британского раджа — но и зверства восставших были описаны предельно конкретно. Некоторые преподаватели давали эту книгу только для самостоятельного чтения.

— … …

— Господин офицер говорит, вы плохо работать.

— Сам бы поработал… — зло сказал кто-то

— Господин офицер говорит, кто плохо работать, не будет еды.

Тут произошло то, чего никто не ожидал — один из пацанов … засмеялся. Лицо офицера исказилось гневом и злобой, он кого-то ударил своим стеком — и тут началась свалка…

Когда в одном месте встречаются военные и сотрудники спецслужб, тем более такие сотрудники, как профессор Сама с ученой степенью, профессор с кафедрой университета в Йокогаме, бывает, происходят крайне интересные вещи. Встает вопрос, кто и как служит Императору. Но проблема глубже — не просто так например и в русской армии органически ненавидят жандармов и едва терпят даже собственную разведку. Хотя генерал-квартирмейстер — при любом штабе человек конечно же уважаемый.

Армии органически ненавистна идея предательства и победы за счет предательства. В армию идут совершенно особенные люди с твердым пониманием чести, которая для них неделима. Причем чужая честь не менее важна, чем своя. Становясь офицером, человек дает клятву при необходимости умереть за Отечество и Государя. Такая мотивация не продается и не покупается — за какие деньги, например, согласитесь умереть вы? Только честь, отвага, мужество, сила. Причем эта мотивация должна быть едина для всей армии, армия — неделимый организм. Если солдаты подозревают офицеров, а офицеры друг друга в предательстве, и даже в слабости — лучше такой армии в бой не вступать и вообще ей не быть — ничего хорошего из этого не выйдет. И как такие люди должны относиться к контрразведке, которая выискивает слабых и предателей в собственных рядах и разведке — которая в чужих.

Деятельность разведки оскорбляет армию еще вот в чем: если армия побеждает, то считается что она победила благодаря силе, мужеству, решительности. А если на самом деле победа достается благодаря предательству в рядах врага — то это как бы (да и не «как бы») победу обесценивает.

Генерал Юденич, неожиданно легко разбивший экспедиционный корпус фельдмаршала Китченера близ Евфрата[27] сказал: я боюсь легких побед, это — не к добру. Тогда его никто не понял, даже Николай II. Но именно с этой победы — начинается отсчет Холодной войны, которая длится почти шестьдесят лет и конца — края ей не видно.

Но и у разведки — правда своя. Неприглядная, чаще всего — но уж какая есть. Еще ни один император, наверное, ни один военачальник, ни один командующий не отказывался от сладкого соблазна победы за счет какого-нибудь бесчестного приема. Просто название этому придумали — военная хитрость. Не счесть и побед с двойным, даже тройным дном, а главное — только сама разведка знает, сколько войн ей было предотвращено. И это возможно, самое главное оправдание ее существования — если бы всем в мире управляли военные, человечество погрязло бы в бесчисленных войнах…

Профессор Сама — белый, тропический костюм, аккуратно даже здесь уложенные седые волосы, смотрел на капитана Чихару примерно так же, с каким хозяйка смотрит на промокший и сгнивший рис. Делать нечего, но придется выкидывать

— Капитан, с какой целью вы избили подопытных?

— Они не выказывали мне уважения.

— Вам?

Профессор произнес это так, что самим тоном дал понять то, что он не сказал

— Капитан, позвольте узнать, какие инструкции вы получили от своего непосредственного начальства.

— Охранять лагерь

— И всё?

— Не допускать присутствия посторонних.

— Может быть, что-то еще?

Капитан посмотрел еще ниже

— Выполнять ваши указания, Сама-сан

— И я давал указания кого-то бить?

— Нет, Сама-сан

— То есть вы предприняли эти действия по своей собственной инициативе

— Да, Сама-сан. И я готов понести наказание

— Наказание? Какое именно наказание вы готовы понести?

— Любое, какое определит мне господин профессор.

— Интересно…

Профессор неуклюжим движением спихнул со стола прибор с писчей бумагой, ручками и календарем. Все рассыпалось по полу.

Покраснев, капитан начал все подбирать.

— Этот лагерь — монотонным голосом проговорил профессор — предназначен для научных исследований. И ни для чего другого. Вы поняли меня, Чихара?

Капитан неуклюже восстановил все на столе, как было

— Да, Сама-сан.

— В таком случае, можете идти. Передайте своему адъютанту — только половина наказания.

— Да, Сама-сан.

Несмотря на свои погоны — Чихара и не думал как-то оскорбить профессора или даже обозлиться на него. Он испытал унижение — но считал что это заслуженно. Потому что так его учили с первого класса школы. Японское общество — это строжайшая иерархия. Дети, едва только научившись читать и писать, учатся писать письма, запоминая десятки их вариантов — как, с какими выражениями надо обращаться к человеку в зависимости от пола, возраста, службы Императору, положения в обществе. В школе обязательным предметом является этикет — дети учатся вести себя, как правильно подходить, кланяться, отходить. Потому, например, в Японии практически не смотрят чужой кинематограф — он непонятен и неприятен. Здесь все иначе и никто себе не представляет — как может быть иначе.

Несмотря на наказание капитана Чихары — впрочем, это сложно было назвать наказанием для армии, где в качестве наказания могут снять кожу заживо — профессор решил воспользоваться оплошностью армейского идиота. Он приказал наказать телесно не того, кто ударил японского офицера — а другого, непричастного. Ему было интересно посмотреть, как русские поведут себя. Он приказал выбрать для экзекуции как раз того, кто испугался и стоял в стороне.

Сейчас — профессор стоял у окна в основном здании и смотрел на приготовления к экзекуции. Экзекуция осуществлялась бамбуковыми ветками, избиваемого привязывали к кресту, что для самурая было страшным оскорблением. Самураи боятся только двух видов смерти — обезглавливания и распятья.

Двое солдат выдернули из строя того кого должны были наказать, и подвели к кресту. Он не сопротивлялся. Профессор машинально подметил в блокноте — слабый, надо узнать кто это. В любом сообществе есть слабые. А сильные — сопротивляются до конца.

И тут из строя шагнул еще один подросток

Тимка в детстве любил читать Трех мушкетеров, где было сказано: один за всех и все за одного. Он даже пошел в кружок по рапире, вызывая общие насмешки: рапира оружие устаревшее, кому и зачем оно нужно? А потом — они обсуждали рыцарей, старые времена… конечно это смешно выглядело — где европейские рыцари и где Дальний Восток. Но сейчас — он шагнул вперед, и даже сам бы себе не мог объяснить, зачем он это сделал. Но это не была попытка помочь слабому. Скорее это было восстановление справедливости

Сразу двое солдат преградили ему путь, и у одного винтовка была с примкнутым обнаженным штыком

— Позовите офицера…

…

— Позовите офицера

Тимка сделал шаг вперед и штык уперся ему в грудь

Подбежал переводчик

— Это я ударил офицера, меня и должны наказать.

— Господин офицер приказал наказать это бревно

— Это я ударил офицера — повторил Тимка — я

На необычное оживление подошел и сам офицер

— Что тебе нужно, возвратись в строй

— Это я вас ударил. Меня и должны наказать

Офицер криво улыбнулся

— Я не видел, как ты меня ударил, мальчик

И тогда Тимка плюнул офицеру в лицо.

— Теперь меня есть за что наказывать.

Наказывал адъютант, тот самый, звероподобный — он разделся до пояса и палка свистела, под крики солдат. Раз, еще раз… еще… Капитан стоял перед крестом и смотрел наказываемому в глаза…

И тут Тимка кое-что понял.

Понял, наверное, самое важное из всего, что он мог понять, и что он потом поймет в своей жизни…

Он понял, что они могут убить его. Могут забить до смерти своими бамбуковыми палками, могут уморить голодом, могут бросить в тесную клетку с обезьянами и обезьяны убьют его. Они могут посадить его в яму с нечистотами, или с пиявками. Но ни один из них не сможет одного.

Они не смогут изменить его. Никакая сила — не сможет изменить его. Даже если он умрет — он все равно умрет сам собой.

И потому — они слабее его…

Тимка улыбнулся. И капитан, увидев это — испугался. Он закричал и ударил русского мальчишку еще сильнее, чтобы стереть с его лица эту проклятую улыбку. Но пацан улыбнулся еще сильнее — и кровавая слюна потекла из угла рта.

А вот профессор моментально понял происходящее. И испугался. Он понял, что теряет контроль не только над подопытными — он теряет контроль над японскими военными. И последнее — может дурно кончиться.

Он даже с расстояния — понял, что палач вышел из-под контроля и вот-вот может забить подопытного до смерти.

Профессор поднял палец — один из ассистентов моментально оказался рядом

— Немедленно прекратить — сухо сказал профессор

Ассистент помчался выполнять поручение

Размышлял и капитан Чихара, который вовсе не был таким уж идиотом, и был способен на самостоятельные размышления.

Русский пацан, сплевывая кровавую слюну, улыбался.

Сила духа по-японски — киреку. Киреку — это то, благодаря чему японцы создали величайшую в истории азиатскую империю. Японский солдат немыслим без киреку, не говоря уж об офицере.

Кирёку воспитывается с детства. Ни одна японская мать — не будет настаивать на обезболивании, если сыну удаляют зуб. Небольшие операции так же производятся без обезболивания. Когда ребенка наказывают — он должен принять наказание молча, иначе количество ударов будет многократно увеличено.

В армии, при дисциплинарном наказании так же полагается молчать. Тот из строя, кто посмеет сказать хоть слово — получит такое же наказание. Был офицер, который остался жив после того, как с него содрали заживо кожу — он даже побывал у Императора, где испросил разрешения совершить харакири. Разрешение было дано.

Человека, обладающего кирёку бессмысленно наказывать, его наказание, каким бы оно ни было — всего лишь позволит ему проявить высочайшую силу духа, это милость, а не наказание. Человека, который сознательно отказался от жизни и ищет смерти, человека, который стал на путь самураев — нельзя убить. Как можно убить того, кто уже мертв?

Этот русский, несомненно, обладал кирёку. Человек низкого звания не обращает на такое внимания. Пока в один прекрасный час не напорется брюхом на меч…

Вот только капитан был самураем, и умел обращать внимание на подобные вещи.

Им говорили, что русские — низшая раса, они самой природой были предназначены для рабского существования, потому что они все крестьяне, а дворянское сословье в России в основном немцы, да бежавшие из Франции после их революции французы. Если Японская империя захватит Сибирь — русские крестьяне смирятся что с тем что у них другой император.

Но он видел что это не так.

Капитан Чихара повернулся чтобы отдать какой-то приказ… он, кстати, вовсе не собирался миловать русского звереныша, потому что если он обладает самурайским духом, то ему и в самом деле лучше умереть, чтобы среди русских было поменьше таких опасных людей. Но тут он увидел мчащегося Ката, одного из лизоблюдов профессора Самы.

— Прекратить! — закричал он, подбегая — приказываю прекратить!

— Вы не имеете права приказывать здесь, Ката — недовольно сказал Чихара

Но Ката встал перед Чихарой и сказал слова, за которые в Японии принято серьезно отвечать

— Именем Императора приказываю прекратить это!

Теперь, если Чихара имел свои соображения, он должен был понимать, что будет разбирательство, и по итогам его одному из них прикажут совершить сеппуку

И Чихара не был готов на такое, по крайней мере, сейчас — он знал, кого представляет этот маленький засранец. И знал, кто такой профессор Сама и какие у него связи в верхах

— Прекратить — сказал он

Ката подбежал к выпоротому подростку, посветил ему в глаз фонариком, схватил руку, чтобы посчитать пульс

— В госпиталь его!

Русского мальчика по приказанию профессора унесли в медицинскую комнату, которая была только для японцев. Среди наблюдателей было пять врачей, в том числе два кандидата наук, а профессор Сама имел докторскую степень, специализируясь правда на психологии. Для оказания помощи этого было более чем достаточно.

Сам же профессор, выбитый из колеи увиденным, собрал только самых близких своих учеников и ассистентов — их было всего трое.

— Почему этот гайджин вышел вперед? — заявил он, прохаживаясь по кабинету. Тон — делал непонятным, был ли это вопрос или утверждение

— Он бросал нам вызов?

— Почему так? И в чем вызов?

… — В чем вызов? — повторил профессор — и кому? Этому идиоту Чихаре? Парень выглядел так как будто это он главный, а не Чихара

— Они догадались, что мы не можем их убить.

Профессор потер подбородок

— И что вы предлагаете?

— Убить одного из них. Может, двоих или троих

— Для чего?

…

— Для того чтобы восстановить порядок — осуждающим тоном проговорил профессор — вы мыслите, как эти идиоты в форме

— Но разве порядок не есть основа всего, Сама-сан

— Да нет же! — всплеснул руками профессор — нет, нет и еще раз нет! Культура гайджинов в корне отличается от нашей! Если мы достигаем своего сотрудничая и подчиняясь, то гайджины — восстают! Восстают против природы, против обстоятельств, даже против власти.

— Наверное, страшно восставать — задумчиво проговорил один из ассистентов

Профессор указал на него пальцем

— Иди! Сегодня и завтра я не хочу тебя видеть

Ассистент, поникнув головой от осознания вины, покинул комнату, где не было портрета Императора

Профессор посмотрел на другого ученика

— А ты что скажешь?

— Тот гайджин хотел справедливости, профессор

— И ради этого дал себя избить?

— Да.

Профессор задумался

— Это очень неприятное понятие — справедливость — сказал он — очень

…

— В чем она, по-твоему?

— Чтобы другой не был наказан за тебя

Профессор поднял взгляд к потолку

— И что?

…

— Ты говоришь об испытании силы духа?

— Нет, профессор

Профессор задумался

— Эти гайджины совсем не такие как мы. У нас нет понятия справедливости. Есть долг. Есть карма — сумма твоих поступков. Есть путь. Справедливости — нет

— Для гайджинов — справедливость в том чтобы с тобой и другими поступали так, как это заслуженно

— Заслуженно. Интересно, кем и чем. С тобой произойдет то, что предписывает карма, Боги и император. Ну, или начальник

…

— Ты уверен, что он не хотел вступиться за слабого?

— Нет, профессор

— Это плохо. Если бы это было так, это было бы их уязвимостью. Слабых нельзя защищать за счет сильных. Иначе слабой становится вся группа, все сообщество.

…

— Иди. Я доволен тобой.

— Хай! — поклонился ученик

— Оставь меня одного…

Оставшись один, профессор заварил себе чай маття — его пили в ходе церемонии, но профессор пил его в одиночку. Держа чашку обеими руками, он еще раз в одиночку начал обдумывать то, что увидел.

После экзекуции — солдаты загнали мальчишек в барак и выставили удвоенный караул с винтовками. Было заметно, что они боялись бунта или чего-то в этом роде. Но мальчишки не собирались бунтовать. Сначала они молча сидели по нарам переживая то чему были свидетелями — но потом все же сошлись. Хотя бы ради того чтобы посмотреть друг другу в глаза…

— С…а — Джикаев никогда не матерился, в его семье очень серьезно относились к вере как и во многих других не русских семьях, принявших православие — когда наши придут, надо всех их…

— Когда они придут… — передразнил кто-то

— Они придут! — Джикаев едва не бросился с кулаками

— Тихо, тихо…

— Придут, только, кто знает, когда…

— Слушайте, Тимыч… а он там живой вообще?

— Когда тащили был жив, точно.

— А если его там…

— Хотели бы убить, там бы и забили до смерти.

— Этого шибзика видели, в халате? Он его спас получается.

— Зря Тима это…

Все замолчали, обернувшись на сказавшего. Это был Пименов и стоял он с видом Ленского на дуэли — непреклонное лицо, уверенность в собственной правоте…

— Ты не прав — сказал Озерцов

— Я прав. Так нельзя.

— Он заступился за слабого.

— И что?

…

— Что он этим добился?

…

— Ничего. Только быть избитым.

— А что ты предлагаешь?

— Например, не злить офицеров

— Да ты…

— Погоди!

…

— Володь, ты что, считаешь что мы не должны сопротивляться?

— Они нас зачем-то тут держат.

— Здравствуй, капитан Очевидность — со вздохом сказал кто-то

— Дослушайте. Им что-то от нас надо. Они играют в какую-то игру. Мы тоже должны сыграть. Но так чтобы выиграть.

— А я думаю, надо бежать — сказал Джикаев

Володя Пименов после ссоры не мог уснуть. Он понимал, что ребята не правы и должен был решить, что делать дальше.

Главный здесь — тот маленький профессор в очках, он видел его в окне. Когда окно закрылось, через минуту прибежал этот молодой японец в халате и начал кричать. Значит, тот, старший японец и послал его.

И судя по тому, что этот офицер — садист, подчинился, хотя и рожа у него была как будто целый лимон раскусил — этот профессор тут главнее любого офицера.

Братья в разговорах называли Японию милитаризмом. Как-то раз он спросил, что это такое и получил ответ — это такой строй, где армия главная, и всё развитие страны в конечном итоге нацелено на то чтобы эффективнее снабжать и пополнять армию для ведения войны. Он спросил, но разве армию не надо снабжать? Старший брат тогда потрепал его волосы и сказал — нужно, но жизнь страны и ее народа нельзя сводить к подготовке к войне, страна не должна жить для того чтобы победить в будущей войне. Император Александр это понимает и выделяет на развитие армии и флота ровно столько, чтобы не отставать от других держав, но не больше[28]. Он тогда спросил брата — но разве мы не завоевали Желтороссию? Брат улыбнулся и сказал — это было давно, а сейчас — посмотри, сколько вокруг китайцев и корейцев. Они все бегут от японской деспотии и неравенства. Они бы не приходили к нам, если бы не понимали, что здесь можно жить лучше. В Желтороссии уже давно ввели земства и разрешили выбирать депутатов в Думу — и везде победили верноподданные Императора.

И все-таки что эти японцы хотят? Как это узнать?

И что предпринять в ответ?

Брат говорил, если не знаешь что делать, лучше выждать и дать противнику право первого хода, а потом попытаться поймать его на ошибке? Но так можно делать, только если ты сильный — а они слабые.

По сравнению с японцами — они слабее

Джунгли, Центральный Индокитай. Опытовый лагерь. 21–24 июня 1979 года

На следующий день — их снова подняли на работы, но того офицера — видно не было, то ли с ним что-то случилось, то ли он предпочитал переживать свое публичное унижение в одиночестве.

В этот день не хватило двух порций.

Но это опять не сработало. Заключенные делились пищей, и никто не стал силой отбирать у другого. Это было плохо.

На следующий день — не хватило трех порций.

На следующий день — не хватило четырех порций.

На следующий день — они объявили забастовку.

В Российской Империи забастовки были довольно распространенным явлением, пятьдесят лет назад страна из-за них едва не погибла, забастовщики строили баррикады и встречали казаков и солдат пулями. Сейчас все это было далеко в прошлом, профсоюзы были разрешены и играли в политике довольно большую роль. В каждой индустриальной отрасли был свой профсоюз, он согласовывал расценки на работу, которые потом утверждались профильным ведомством. Еще интереснее было в купле-продаже и услугах. Например, в общественном питании — у поваров и официантов существовали товарищества, они имели складчину и сами владели многими заведениями. Обойти их при найме было попросту невозможно[29]. Среди купеческого дела — так как приказчики в лавках, кассиры и бухгалтера воровали, купцы и торговцы, у кого было хоть немного ума — нанимали людей не с улицы, а из землячества. Точно так же, из землячеств нанимались некоторые другие профессии — например, извозчики и строители. Землячество — занималось обучением по той профессии, по которой специализировалось, могло немедленно предоставить работника на замену, и главное — отвечало на полную сумму если работник совершил кражу или сбежал с деньгами. Главным тут конечно было ярославское землячество[30], обойти его было невозможно. Но и цены на услуги и работу, оно устанавливало само. Хочешь — бери дешевую рабочую силу, но потом ничему не удивляйся.

Если же все вышеперечисленное не срабатывало — то бывали забастовки. Для них были определенные правила, например, нельзя было проводить забастовки солидарности, но так — да, были. Казаков больше никто не присылал, наоборот — приезжал губернатор или генерал-губернатор, если по приграничью или объявлено военное положение, разбирался. Все местные начальники знали, что в Петербурге сильно будут недовольны, если допустили забастовки.

В этот день они получили инструменты, но работать не стали. Просто вышли в поле, встали с инструментами и работать не стали.

Японцы сначала не поняли, затем засуетились. Кто-то побежал в лагерь, оттуда на машине появился тот самый офицер. Он в последнее время отсиживался в лагере, но сейчас — появился. Подойдя с переводчиком к самому краю рисового чека, он посмотрел на пацанов и что-то сказал.

— Господин офицер приказывает работать.

Пацаны молча стояли, опершись на свои инструменты.

— Господин офицер приказывает работать — повторил переводчик

Никакой реакции. Офицер что-то прокричал

— Господин офицер говорит, кто не будет работать, будет жестоко наказан.

Никакой реакции. А тут был такой нюанс — в рисовом чеке по колено воды и грязи, и японцы старались лишний раз туда не спускаться

— Господин офицер говорит, наказание будет очень суровым.

Никакой реакции.

Господин офицер что-то раздраженно заорал, повинуясь его крику солдаты (не все) ринулись в чеки, вытаскивая пацанов. Офицер ударил кого-то своей палкой, потом еще раз — и тут толстый Кода шагнул вперед и перехватил его руку

— Не тронь! — крикнул он по-японски

Офицер с изумлением посмотрел на толстого, дышащего через рот Коду в белой рубашке с видимыми разводами пота. Поднял руку, чтобы ударить — и наткнулся взглядом на недобрый, пронзительный взгляд Акиры, ближайшего помощника и ученика Самы-сана.

— Значит, ты у них главный.

Озерцов кивнул, оглядываясь по сторонам. Он первый раз был в «большом доме» — административном корпусе. Здесь в кабинете было прохладно, шумно работал кондиционер, нагнетая в комнату холод. На одной стене была картина — типично японская, написанная на подогнанных бамбуковых палочках, а не на холсте или бумаге. Картина изображала рассвет на чем-то напоминающем болото или небольшое озеро и двух гусей, летящих на небольшой высоте. Самое удивительное — картина похоже была написана не краской, а тушью, причем разных цветов

— Нравится? — спросил профессор Сама, перехватив взгляд

Озерцов кивнул. Ему действительно очень нравилось. Тушь не закрашивала всю поверхность бамбука, а была наложена как бы штрихами

— Эту картину написал я

Это было правдой. Кстати, самым большим потрясением было то, что японец в очках говорил по-русски, причем, так что не отличишь от русского

— Красиво — сказал Озерцов

Профессор чуть поклонился

— Хай. Мне очень приятно, что гайджин оценил мою работу. Если хочешь знать, музей в моем родном городе не оценил. Сказал, что она написана с отступлением от традиции. Что эти идиоты понимают в традиции…

На другой стене была карта. Сашка заметил, что как и на русских картах — Владивосток назывался правильно и был закрашен в русские цвета[31]. Он не знал, что такие карты вообще существуют — в Японии

— Так вот. Если ты старший, то ребята, наверное, уполномочили донести свои требования. Каковы же они?

— Нас плохо кормят. И больше не бить.

Профессор в изумлении взмахнул руками

— Но вы плохо работаете! И бунтуете.

— Мы плохо работаем?!

Профессор улыбнулся

— Давай, так. Мы с тобой определим что вы должны будете сделать за неделю. Если вы это сделаете, то получите полную порцию пищи, а ты, как старший — даже прибавку.

Озерцов мотнул головой

— Мне не нужны прибавки

— Можешь отдать друзьям, если они тебе не нужны

…

— И еще убрать того офицера.

— Какого офицера? — уточнил профессор

— Того, с усиками

Профессор сокрушенно покачал головой

— Боюсь, это невозможно.

…

— Такого не могу даже я. Просто потому, что других офицеров нет поблизости и его некем заменить. Хороший офицер сюда не поедет, командование прислало такого, которого хотели убрать с глаз долой и наказать заодно. Мне он тоже не нравится…

Вечером, профессор Сама уединился с научным персоналом. Им надо было много чего обсудить.

— Первый этап эксперимента можно сказать, завершен. Напомню, что общая цель полевого эксперимента — выявить мотивацию гайджинов к труду, формирование иерархии в их коллективе и условия, при которых лидеры их коллективов пойдут на добровольное сотрудничество с оккупационной администрацией.

…

— Несмотря на то, что метрополия крайне перенаселена, как показали результаты математического моделирования, в случае оккупации Урадзио и прилегающих к нему территорий у Японии не будет возможности одновременно удерживать границы новой территории и обеспечивать повиновение, а так же работу подконтрольного населения. Ситуация осложняется еще и тем, что если китайцы относятся к нашей, желтой расе и пусть не без труда, но признают наше главенство, то русские относятся к белой расе и обрабатываются своим правительством в духе превосходства своей, белой расы и презрения к нашей. В обиходе они называют нас макаками, что является оскорблением.

Это надо было пояснять, потому что в японском языке слово «макака» ничего не значило

— … история показывает, что русские не склонны к сотрудничеству с оккупационными властями, склонны к бунтам и мятежам. Так, при попытке подчинить себе русских погибла империя монголов, польская империя так же погибла, несмотря на то, что на короткое время им удалось захватить Кремль. От захвата Кремля до восстания прошло менее десяти лет…

…

— Таким образом, от возможности по британскому образцу склонить, или хотя бы вырастить таких русских, которые будут признавать власть нашего императора и нашу власть над Урадзио — зависит будущее всей северной кампании и сама ее возможность. Если же ее не предпринять — русские войска рано или поздно сами начнут наступление и выбросят нас с континента.

…

— На первом этапе русские взбунтовались против несправедливости и выбрали своего лидера, который будет иметь дело с администрацией. На втором этапе — нашей задачей будет подчинить выбранного русскими лидера нашей воле, и одновременно показать, что справедливость может быть восстановлена, но только на условиях подчинения нашим приказаниям. При этом — лидер должен не подчиняться нам, а разделять наши цели и задачи и в целом считать себя скорее одним из нас чем одним из них.

Поднялась чья-то рука

— Да.

— Может просто купить лидера, Сама-сан?

Профессор усмехнулся

— Да у нас много денег, хвала Императору, мы больше не бедны. Но покупать туземных вождей — путь скорее порочный. Да они возьмут наши деньги, но у них будут свои политические амбиции и рано или поздно они выйдут из-под контроля.

…

— Русский обратил внимание на твою картину Акиро, спасибо тебе

— Хай, профессор

— Русские — по крайней мере, их часть — должны понять, что наша культура, наше общество, сам наш образ жизни несравнимо выше их культуры, общества, образа жизни. Они должны понять, что они варвары и согласиться с этим. Только тогда — они согласятся с тем, что мы избавители от варварства, а не оккупанты. И тогда мы победим окончательно…

— Зачем этот жирный за нас вступился?

— Я заметил, он у своих белая ворона, его все шпыняют.

— Понятное дело. Он и ста метров не пробежит

Пацаны не понимали, как к этому относиться. С одной стороны — им внушало чисто инстинктивное отвращение то, что японец был таким толстым и слабым. Такого несомненно затравили бы в любой школе. С другой стороны — мальчишкам было стыдно потому что из японцев он был самый добрый к ним.

Разговор прервало явление… Тимки. Он появился в дверях барака, еще перевязанный — но уже на ногах.

— Тимыч! — первым опомнился Озерцов — ты чего, как? Мы думали, тебя там….

Тимка ухмыльнулся

— Я не просто так в больничке отлежался

И показал — за отворотом дешевой синего цвета рабочей куртки — были заколоты две большие иглы для внутривенных инъекций. Приделать рукоятку — и готовая заточка.

Джунгли, Центральный Индокитай. Опытовый лагерь. 30 июня 1979 года

С этого утра — все опять поменялось. На работу их не погнали — выставили у бараков двойной вооруженный караул. Пацаны недоумевали, что могло произойти.

А произошло вот что — утром у туалета нашли мертвого Коду. Он много пил и ночью не раз выходил в туалет. Все спали, и когда он из очередного похода не вернулся — никто не спохватился до утра.

А потом было уже поздно.

Труп, тем более труп японца — шокировал всех. Профессор Сама тоже не знал, что делать — он закрылся с ближайшими помощниками в своем кабинете. Все были на нервах.

— Кто последний раз видел Коду и когда? — спросил он

— Я, учитель — сказал один из аспирантов — вечером

— Что он делал?

— Поел, как всегда. Легли спать.

— Он был мрачным, хмурым?

— Да нет. Как обычно, сенсей.

— Кто его осматривал

Встал Акира

— Я, Сама-сан.

— Что ты обнаружил?

— Внешних повреждений нет.

— Как насчет капилляров?

Акира понял своего учителя — профессор подозревает удушение.

— Нет, не заметно лопнувших капилляров. Следов на шее тоже нет, нос не сломан и носовые пазухи ничем не забиты

Профессор раздраженно махнул рукой

— Я полагаю, его убили ударом по одной из точек, Сама-сан

— Ты знаешь эти точки. Нашел синяки?

— Нет. Но если убийца владеет техникой смертельного касания, то их и не будет.

Все мрачно замолчали. Речь шла о технике смертельного касания, которой владеют только профессионалы, прошедшие школу у ниндзя. Здесь — не так важна сила удара, воздействие идет в основном на энергетическом уровне[32]. В самой Японии эту технику никто не знал, говорили, что она пришла из монастыря Шаолинь, то есть с континента. Как кстати и сами ниндзя.

А то, что сказал Акира — означало, что среди солдат скрывается ниндзя. Либо сам Чихара принадлежит к ниндзя. То, что он выглядит как полный идиот и сапог, ничего не значит — каждый ниндзя с юности проходит театральную подготовку, учатся выдавать себя не за тех, кем они являются. Многие ниндзя, кстати, всю жизнь живут под маской актера или циркача, перемещаются по стране с бродячими труппами, и если приказано — убивают. Профессор подозревал, что некоторые из самых популярных актеров японского кино, в том числе тех, кто хорошо играет роли ниндзя — на самом деле являются ниндзя. Это великолепное прикрытие — играть роль ниндзя, сам будучи ниндзя.

Значит, завтра точно так же могут убить любого из них. А то и всех разом. Если среди солдат ниндзя — он легко проникнет на кухню и отравит еду. Кто знает, какой приказ он получил и от кого. Но, несомненно, одно — приказ этот он выполнит любой ценой. Даже самой страшной.

Обыск ничего не даст. Все солдаты и так вооружены, а яд ниндзя может сделать из чего угодно. Например, он мог убить и где-то спрятать какое-то животное, чтобы получить трупный яд. Или собрать ядовитые растения, которых полно.

— Значит, никто ничего не видел… — подвел невеселый итог профессор

…

— Отныне питаемся только тем, что едят солдаты. Кто-то должен быть у раздачи и не должно быть так чтобы солдаты получали пищу отдельно от нас — все стоят в очереди вперемешку. Спим в одной комнате, из нее ночью никуда не выходить, запирать дверь и окно. Оружие постоянно иметь при себе.

Все поняли, что это значит.

— Хай, профессор

Настроение у всех было… так себе.

— А может… это бревна сделали?

— Ты что, совсем идиот?! — взорвался профессор

…

— Пригласите капитана Чихару, я хочу его видеть

— Хай

Капитан Чихара явился с задержкой. Неуклюже поклонился

— Хай, профессор

Профессор смотрел в окно

— Почему бревна не работают?

— Чрезвычайное происшествие…

— Выгоните их на работу. Пусть работают.

— Хай

Чихара хотел уйти.

— Подождите — остановил его профессор

Чихара остановился

— Вы всех своих людей знаете?

— Конечно, Сама-сан.

— Среди них нет новеньких? Может, кого прислали заменить больного?

— Никак нет, Сама-сан.

— Вы знаете их. Где они родились?

— Они хорошие солдаты, Сама-сан.

Профессор уставился на него

— А вы сами где родились?

— В Нагасаки, Сама-сан.

Главная база Императорского флота. Сама-сан хорошо знал, что ниндзя иногда можно разоблачить вопросом о том где он родился — многие из них рождаются тайно, вообще без документов и потом как то легализуются.

С другой стороны — задавая такие вопросы можно и жизни лишиться.

— В какую школу ходили?

— Британского совета, Сама-сан

— Это хорошая школа. Как вы туда попали?

— У меня отец был на флоте, был знаком с британскими советниками. Я с детства был в их обществе, даже знаю язык гайджинов.

Профессор вдруг сказал несколько слов на языке, который не был японским

— Простите, профессор? — склонил голову Чихара

— Вы поняли то, что я сказал? Знаете, какой это язык?

— Вероятно, северный диалект, Сама-сан?

— Возможно, это стоит и так называть. Я хочу видеть личные дела всех ваших подчиненных, Чихара?

— Но они в Кантоне, Сама-сан.

— Прикажите привезти. Как можно быстрее.

— Слушаюсь…

Профессор отвернулся

— Я вас больше не задерживаю, Чихара. Можете идти…

Отвернувшись к окну — профессор машинально, боковым зрением заметил вдалеке, вероятно за пределами лагеря какое-то шевеление в ветвях. Но не придал этому значения, потому что подсознание подсказало ответ: обезьяна! Кто там еще может быть кроме обезьяны?

Центральный Индокитай. Пномпень. Город у двух рек. 23 июня 1979 года

Сонтаг ради маскировки прилетел обычным рейсом из Гонконга, перекрестка миров для Азии — из аэропорта Коулун. В аэропорту Пномпеня до сих пор были заметны следы бомбардировки, несмотря на то, что было электричество — не работали ни освещение ни кондиционер. Пограничник, выглядящий так, как будто с утра он принял дозу — осоловелыми глазами посмотрел на паспорт, щлепнул деревянной колотушкой — и Сонтаг, передвинув наплечную сумку на грудь (чтобы не сперли ничего) шагнул в мир, где семьдесят процентов людей существует на доллар в день или менее.

У терминала — скопились, казалось все рабочие такси города, они представляли собой либо белые Тойота Королла универсал, распространенные здесь не менее чем Фольксваген Жук в Европе, или тук-туки. Тук-туки пришли из Британской Индии, это переделка из грузовых мотороллеров, но сзади полностью закрытая кабинка с сидением, в которой может поместиться два, а если потесниться, то и три человека. Отличие от индийских тук-туков — тут пассажирский отсек не открытый, есть двери, каркас — и сетка-рабица. Это чтобы не вскочили на ходу и не ограбили пассажиров. Двери из сетки-рабицы — знакомы всем, кто какое-то время прожил в Азии: примета нищеты. Такие устанавливают в помещениях, где нет кондиционера, чтобы хоть чуть-чуть продувалось.

Сонтаг направился к стоянке такси.

— Пятьдесят долларов, мистер — заявил продувной таксист, чьи зубы были черны от бетеля.

Сонтаг достал новенькую десятку

— Поехали.

Водитель жадно посмотрел на десятку и решил, что сегодняшний день у него удачный…

Как известно всему дипломатическому персоналу САСШ, а так же тем, кто знаком с этой кухней — в каждом посольстве есть юрисконсульт, и на самом деле он является агентом ФБР. Он обеспечивает связь с местными правоохранительными органами, дает советы попавшим в беду американцам — но он не связан с разведкой и ничем подобным не занимается: это закон и он выполняется неукоснительно. Здесь — юрисконсультом посольства был тип по имени О’Брайен. Сонтаг, научившийся от шефа определять людей с первого взгляда, понял: продувная бестия из Нью-Йорка, рыжий, расторопный и не слишком щепетильный ирландец, готовый на любую работу за скромное вознаграждение.

Он может и помочь — но с ним могут быть и проблемы.

— Сэр — Сонтаг положил на стол удостоверение. О’Брайен открыл, посмотрел без интереса. Похоже, проблем от него не будет — считает, что достиг успеха и ни во что не суется

— DEA?

— Борьба с наркомафией, сэр.

— Я знаю, чем занимается ваше агентство. Почему вы здесь?

— Тот подросток, с ножом. Я должен с ним поговорить.

— Зачем?

— Это дело агентства, сэр.

О’Брайен пожал плечами

— Хорошо, но в присутствии нашего сотрудника

— Извините, сэр так не пойдет. У нас свои меры безопасности.

— Хорошо. Вы заберете его? Я думал его выгнать, он явно не американец

Выгнать здесь?! Он что, совсем идиот?

При казармах морской пехоты в посольстве была камера на одного человека, вот туда Борьку и посадили. Протестовать он не протестовал — по крайней мере, тут были крыша над головой, лежанка и обед. Настоящий, нормальный обед без обезьяньего мяса. Поскольку заключенному положено питание — ему приносили еду из столовой. Огромный поднос, он же за счет углублений в нем служит посудой и для первого и для второго. На первое странный суп, похожий на местный, с курицей и какими-то морскими гадами, острый. На второе жареный картофель с приправой «кетчуп», порция такая, что и слон наестся. Еда совершенно не похожая на привычный кулеш и макароны по-флотски. Но он съедал все, понимая, что обстоятельства могут обернуться по-разному.

Так он просидел день, потом еще и еще — и уже думал протестовать и требовать русского консула (о котором он им говорил) — как вдруг дверь камеры открылась в неурочное время, и вошел человек с ножом. Тем самым ножом. Он внимательно посмотрел на Борьку и спросил — где ты его взял, парень?

И спросил таким тоном, что не ответить Борька не мог бы. Сам из семьи военных, он научился определять военных с первого взгляда…

— Как он выглядит? Ли?

— Ну, он ниже меня на голову. Бойкий такой… как будто не местный. Похож на наших пацанов. Стреляет ловко, я так не умею. Из револьвера попадает в ножку плода…

— Из револьвера? Как он выглядит?

Борька как смог, описал револьвер.

— Эйркрюман — кивнул Сонтаг — все точно.

— Это вы его отец, да? Это про вас он говорил?

Сонтаг как то странно покачал головой, будто его по ней ударили, потом достал из переносного холодильника Колу и себе — Буд. Они сидели на пустых трибунах стадиона, пристроенного к посольству.

— Наверное, так и есть. Сколько тебе лет?

— Пятнадцать… почти шестнадцать.

— Как ты тут оказался?

Борька кратко рассказал. Сонтаг кивнул, никак не проявляя своих эмоций.

— Пока тебе лучше побыть в посольстве. Если ты сбежал, тебя должны искать. Здесь у японцев много глаз и ушей. Когда будет вертолет — обратно — с ним перелетишь на авианосец. Потом мы передадим тебя твоим… в океане должны дежурить русские корабли.

— И когда это будет?

— Вертолет? Думаю, несколько дней. Поверь, это лучшее. В посольстве безопасно, а прямых рейсов в Россию отсюда нет. Теперь отсюда рейс только один — в Гонконг, и лучше тебе на него не соваться. Тем более у тебя нет документов, верно? А на военном вертолете документы не спрашивают.

— Но я не могу столько ждать! — возмутился Борька — там мои друзья, японцы могут их убить. Нас похитили.

— Давай-ка еще раз… извини, пропустил. Кто вас похитил и когда?

— Рассказ выглядит полным безумием, как по мне — заметил О’Брайен. Дело было к вечеру, но он начал, не дожидаясь конца рабочего дня… запашок чувствовался. На потолке — медленно, как и все в этом долбанном мирке ящериц и муссонов — крутился вентилятор

— По мне тоже, сэр. Но именно такие рассказы порой оказываются правдой.

— Преднамеренное повреждение русского учебного судна… японский гидросамолет. Гидросамолет вообще может сесть на реку?

— Риск есть, но они для этого и предназначены.

…

— Сэр, если бы он врал, придумал бы что-нибудь получше.

— Ну, окей, и что вы хотите?

— Сообщите о произошедшем по каналам Госдепартамента русским.

О’Брайен хмыкнул

— Это выходит за пределы полномочий агентства по борьбе с наркотиками, верно?

— Это входит в полномочия любого нормального человека.

— И вы предлагаете использовать дипломатические каналы Госдепартамента для передачи непроверенной, скорее всего ложной информации? Вы хотите повесить на нас международный инцидент?!

— … твою информацию я передал по военному каналу. Госдеп помочь отказался.

Борька подался вперед

— И они ответили?

— Это односторонняя связь. Она не предусматривает ответа. Вас понял — и всё.

— И что делать дальше?

— Я пойду туда. Горы я знаю, всё там излазил. Заодно заверну к твоему лагерю, посмотрю, что там и как. Если всё то, что ты говоришь действительно так и выглядит, по возвращении попробую поднять шум. От моего свидетельства — они отмахнуться уже не могут.

Тут надо сказать, что Борька ничего не понял — что он оказался в мире взрослых. В мире подростков из провинции, к которому принадлежал и он — все было просто и прямо. Пошли? Пошли. Сомневаться в сказанном было не принято, потому что пойманному на лжи больше никогда доверять не будут, и он станет изгоем. Если кто-то попадал в беду, помогать ему шли сразу и всем миром.

Он и понятия не имел о пятнадцати годах предыстории, начиная с явно вымышленного инцидента в Тонкинском заливе, и первых морских пехотинцев, ступивших на землю Кохинхины — и заканчивая позором Майского наступления с танками на улицах Сайгона — чужими танками. Он понятия не имел что происходило в это время в Соединенных Штатах, до них долетали только отголоски. Движение хиппи. Мирный караван и дождь боевых медалей на ступенях Капитолия. Расовые беспорядки. Политические убийства. Массовое движение за мир, доктор Спок, всемирно известный педиатр, на книжках которого выросло целое поколение американцев — свидетельствует против войны, он говорит — я не хочу, чтобы дети, которых я помогал растить — ни становились убийцами, ни становились жертвами. Падение доверия к власти и дефициты бюджета. Угроза большой войны. Джейн Фонда по прозвищу Джейн-Ханой на сидении противоавиационной установки Гочкис. Тоннель, в котором нет ничего кроме тьмы[33].

Вся тема Юго-Восточной Азии была токсична, она была бесповоротно отравлена агентом Оранж[34], выжжена напалмом, навсегда дискредитирована ложью. Генерал Вестморленд, один из лучших полководцев в американской истории — стал почти что врагом нации. Все чего хотели американцы — забыть. Любое сообщение из этого региона — вызывало изжогу. Даже намек на какую-то спасательную операцию — мог погубить немало карьер. Настало время озлобленности и взаимных обвинений. До правды — никому не было дела.

— Тогда я пойду с вами.

Сонтаг с сомнением посмотрел на сидящего рядом мальчишку, не притронувшегося к коле

— Это не лучшая идея, парень.

— Мои друзья остались в лагере. Я обещал сообщить и сообщил. Теперь мне надо обратно.

— Это глупость.

Борька ничего не ответил

Сонтаг попытался вспомнить, каким он был в те годы… в годы этого мальчишки. Все, что было до войны, до Нама — вспоминалось плохо, как будто это все было не с ним. Вернувшийся с войны в Колумбии отец разжигает барбекю на заднем дворе. Пролетающий низко вертолет — тогда это было новшеством: воздушные кавалеристы! Все хотели быть воздушными кавалеристами, и никто не знал, как легко сбить вертолет и что бывает с теми, кто в нем окажется…

Тогда никто не говорил слов, которые через десять лет стали обычными — мне стыдно за свою страну. Я краснею, когда вижу звездно-полосатый флаг. Тогда все любили страну, просто не понимали, как могло быть иначе. Утром перед уроками — собирались на линейку, поднимали флаг и пели «звездно-полосатое знамя».

Они вообще тогда много чего не знали. Как выглядит человек, сгоревший от напалма. Как выглядит человек, которого обезглавили и выпотрошили за то, что сотрудничал с американцами. Как выглядят и как говорят идиоты, посылающие на смерть парнишек из маленьких городков ради лишней звездочки и продвижения по службе. Как пахнет дерьмо, которым ты наложил в штаны от страха — а было и такое.

Что ж, теперь они все это знали. И с этим знанием — им приходилось жить.

— Ты говорил, что есть опыт походов — это так?

— Да.

— Долго жил на природе?

— Бывало и по две недели.

Сонтаг прищурившись, посмотрел на Борьку. Лжи не увидел

— Мы же не в городе живем. Летом бывает и по две недели, и по месяцу из тайги не вылезаем…

— Тайга это…

— Ну как джунгли. Деревья только другие

— Что насчет оружия?

— Я старший кадет.

— Что это значит?

— Я владею всем армейским оружием не хуже солдата.

Сонтаг смотрел на Борьку

— Парень, что ты доказать пытаешься, и кому? Ты псих, я это уже понял, но я повидал на свете психов. Пилот вертолета, который вывозил нас на задания, был полным психом, для него не было опасных районов — и знаешь, как он кончил? Плохо!

— Мне шестнадцать лет и я имею право собой распоряжаться.

— Да, но мне неохота отвечать перед Богом за пацана, которому было шестнадцать лет. Мне и так там будет за что ответить.

— Я не буду обузой.

— Я не про это.

Борька вдруг выпалил

— А вы бы бросили своих друзей?

Заряд попал в цель — Сонтаг скривился. Молчал какое-то время, потом сказал

— Я бросил. Мой сын живет в джунглях. Люди, которым я рассказывал про Соединенные штаты, про демократию и свободу — сейчас многие в исправительном лагере. А то и где похуже. Я бросил друзей, парень. Мы все бросили.

…

— Впрочем, ладно. Вижу, тебя не переубедить.

— Я иду в джунгли. Надолго

Комендант здания, старый и опытный морской пехотинец — невесело усмехнулся

— Ты ведь из наших.

— ГР. Пара сроков в Наме.

— И сказал бы, что ты дурак, но ты и сам это знаешь

— Мне нужно оружие. Неважно, чистое или нет — любое

— Это найдем. После Нама его в любом посольстве завались

— И мне тоже — вступил в разговор Борька

Сонтаг и второй морпех посмотрели друг на друга.

— Он что серьезно? — спросил второй морпех

— Я иду без напарника — сказал Сонтаг — в джунглях не помешало бы ружье. По крайней мере, он сможет его нести.

— Я не дам ему ружье.

— Ты дашь его мне. Понятно?

Комендант замысловато выругался

— Вы, парни из ГР[35] просто с дуба рухнули.

— Я умею стрелять. Я кадет

Теперь морпехи уставились на него.

— Правда, сынок? И доказать это сможешь? — вкрадчиво спросил второй морпех

Каждое американское посольство в таких неприятных местах было построено как автономная система, это было и посольство и казармы морской пехоты, охранявшие его и обязанные в случае чего обеспечить экстренную эвакуацию граждан САСШ на авианосец — вот почему кстати американские посольства всегда либо имеют свое футбольное поле или строятся так чтобы поле было совсем рядом. Это ничем не отличалось от других. Здесь в подвале был тир с несколькими рубежами.

Старший из морпехов сходил и вывесил традиционные мишени с несколькими точками прицеливания[36]. Приглашающе показал на бетонный стол

— Прошу!

Борька подошел к столу. Своего оружия не было — ни Симонова ни Калашникова. Только американское — старая М16 и новая ФАРК[37], пистолеты — пулеметы Шведиш-К и Беретта-12. Он выбрал М16А1, такие в большом количестве были на дальнем Востоке в частном владении и у охотников. Причина — дешевые, легкие, и сама винтовка и боекомплект к ней, легкие и точные. У нее импульс отдачи на одной линии с плечом, подброса нет. А то, что ненадежная — это для военных важно, гражданским большой разницы нет. И пуля у нее — если правильно подобрать — не так тушу портит как трехлинейный.

Винтовка была длинная и неуклюжая — но на удивление легкая и ухватистая, проблема только в том, что у нее был перевес вперед, на ствол. Взводить — рукояткой сзади, переводчик огня — маленькая пимпочка над спуском. Почему то считалось что это удобнее чем на АК — хотя их инструктор не мог понять — чем. В боевой зоне, при внезапном нападении — эту пимпочку надо нащупать, а дослать патрон в патронник нельзя, не отрывая винтовку от плеча. Удобнее как раз в АК — стрелки обычно досылают патрон в патронник и ставят на предохранитель. При нападении — не надо ничего искать, движение инстинктивное, сбросил — неважно на одиночный или на автоматический, одно резкое движение вниз — и автомат готов к бою.

— По центру?

— Ну, давай.

…

— Стрельбище под огнем!

Спуск оказался необычно легким, отдача совсем не походила на отдачу АК. Самое главное — прицел тут был диоптр, почти точно такой же, как на школьных малокалиберках. С первого выстрела поняв характер винтовки (как и все пехотное оружие, она была грубоватой, но простой) — он открыл огонь уже «на результат». В какой-то момент винтовка заткнулась, он увидел патрон, торчащий из патронника, попытался еще раз взвести

— Выбрось магазин!

— Очисти винтовку сначала, парень!

Послышались советы

— Ладно, парень, пока хватит с тебя. На предохранитель.

Комендант посольства забрал винтовку, сходил к мишени и принес ее. Морпехи столпились около столика.

— Дерьмо — выразился один из них.

— Этот парнишка — сказал комендант — умеет стрелять так же, как и вы, педики, а некоторым из вас и до него далеко. А то, что он не знает как устранять задержки на винтовке — так это, потому что у русских Калашниковы, там их нет. А теперь — брысь отсюда! Бегом!

Форму Борьке подобрали без труда — он все-таки был высоким и крупным парнишкой для своего возраста. Это была «тигровая» форма морского пехотинца САСШ, которую носили, в том числе и охранники посольства.

Дали ему и рюкзак, в котором были сложены необходимые в джунглях вещи, спальник, пара фляг и все прочее. Дали мачете.

— Надо же, не соврал, бывал в походах — прокомментировал Сонтаг, смотря как Борька перебирает снаряжение

— Я вообще-то не вру — обиделся Борька — а вы врали?

— В твоем возрасте? Еще как!

— И о чем вы врали?

— Да о разном. Когда вернусь. Где был. С кем был. У меня в ту пору была девчонка. Айрин звали, по-вашему, Ирина. А у тебя есть?

Борька немного замешкался

— Ну так… несерьезно

Сонтаг подошел поближе, посмотрел прямо в глаза

— Ты правда хочешь идти, парень?

…

— Точно? Откажись, пока не поздно.

— Я пойду.

Американец какое-то время смотрел Борьке в глаза, потом отошел к своему рюкзаку

— Ты чокнутый — сказал он, смотря куда-то в невидимую точку на стене — знаешь, я думал, что самый чокнутый человек, которого я встречал, это тот парень, вертолетчик. Один раз он посадил вертолет… а из кабины, с пола на землю капала кровь. Но ты его превзошел

— Я должен

— Рюкзак ты собрал. Иди, спи.

…

— Это приказ, парень. Завтра выступаем — а в джунглях не выспишься

Провожая взглядом уходящего Борьку, Сонтаг посмотрел на свои руки. Не трясутся — и то хорошо.

Какого хрена ты делаешь?!

Джунгли, Центральный Индокитай. 24 июня 1979 года

Способов заброски в джунгли существовало три — по воздуху, по реке и по земле. Воздушный путь исключался, потому что у американцев теперь не было здесь летной техники и нанять было нельзя.

Оставалось одно…

— … этот поезд раньше использовался туристами. Там в джунглях целый заброшенный город, с пагодами, буддистскими ступами…

— А сейчас?

— Никто не знает. Туристам там точно не место.

— Ясно.

— Вы выйдете вот здесь. Ближайшая точка

— Что там?

— Город. Примерно сто тысяч жителей. Раньше было.

— А сейчас?

— После голода и беженства? Хорошо если тридцать наберется

— Ясно

— Дальше на карты не полагайтесь. Они в последний раз обновлялись в тридцатые, там может быть все что угодно.

— Само собой.

Джип М825 пробирался через сутолоку людей, машин и быков на улице. Сидевший впереди морской пехотинец — не спускал рук с автомата Томпсона…

Увидев местный поезд — точнее то, что тут называлось поездом — Борька испытал очередной шок.

Как и большинство живущих на Дальнем Востоке и в Желтороссии — он не раз ездил на поезде, потому что автодороги есть не всегда и не везде, а на поезд действует льготный тариф, да и ехать им удобнее. Тут даже речь не о стратегической колее до Берлина, по которой перемещаются поезда высотой с трехэтажный дом, а груза они везут столько, сколько средних размеров корабль. Но даже обычная имперская железная дорога внушала уважение и почтительный трепет. Мраморные дворцы вокзалов с декорированными залами ожидания, с ресторанами разных классов, с традицией выпить чая и закусить пирожком на перроне перед посадкой. Темно-зеленая, похожая на военную форма железнодорожников. Огромные, квадратные, лобастые локомотивы: красные пассажирские и темно-зеленые грузовые — паровозы сохранились только уж в совсем захолустных местах и там где много угля. Вагоны с лестницами, откидными полками, со скрипом оттягивающимися вниз окнами, которые родители всегда запрещают открывать. Огромное хозяйство — как-то раз их водили на станцию, он запомнил, что на станции нет единоначалия, есть директор тяги — он распоряжается подвижным составом, есть директор пути, есть директор дистанции, есть собственный, отдельно проложенный телеграф с аппаратами Бодэ.

И что тут?

Колея — метр, как на детской железной дороге и такие же локомотивы — потом он узнал, что это и есть локомотивы ДЖД. Старый, с выбитыми окнами подвижной состав, маленькие вагончики. Рельсов почти не видно из-за наваленного сплошняком мусора.

Вокзал — темная, сырая, заросшая лианами громадина, явно знававшая лучшие времена. Только одна открытая касса и забитый людьми, бывший зал ожидания — вероятно, некоторые тут и живут. Грязь, мусор, какие-то ободранные собаки.

На них смотрели с почтением — белые люди…

Борька никогда не задумывался об имперских порядках и том, как живут другие страны. Под боком была Желтороссия, там жили китайцы, которых присоединили по результатам второй русско-японской. У старшего поколения не было прав, но те, кто закончил русскую школу были обычными подданными, они знали русский язык и пользовались им даже в разговорах между собой — так удобнее. Как и всегда бывало — русские, попадая в какое-то место, впитывали местную культуру, частично изменяя свою — например, борщ на Дальнем Востоке варили с побегами папоротника, а перекусить ходили в чифаньку[38].

Для него было нормой, что есть бесплатная школа, что есть кружки, что есть железная дорога и огромные поезда, на которых можно отправиться хоть на край света. Что есть самолеты — белые стальные птицы, на которых можно улететь, например в Крым. Или на остров Киш. Что есть рейд, а на рейде вдали видны огромные авианосцы, а в гавани — отстаиваются траулеры и огромные, размером с танкер плавучие заводы — базы, где пойманная рыба и морепродукты сразу и перерабатываются. Машина, трамвай, витрины магазинов на дорогих улицах типа Владимирского спуска — да просто приличная, замощенная улица — были для него нормой, и он не мог понять, как может быть иначе.

А теперь он видел своими глазами — как. Военные, больше похожие на бандитов, которые не защищают, а грабят и издеваются. Грязные улицы огромного города, добившегося независимости от одной колониальной империи чтобы тут же попасть в зависимость от другой. Свинарник на улице — такой, что буквально ступить негде, и да — тощие, маленькие, пятнистые свиньи, которые как собаки питаются отходами. И это он не видел еще Индии с тощими, как смерть священными коровами, за случайной гибелью которых обычно следуют беспорядки — но жизнь которых сплошной ад.

Он еще не понимал, почему. Почему одни страны живут так, а другие иначе. Почему в одних странах люди в космос летают, а в других пытаются выжить на доллар в день. Но он уже начал понимать как. Как будет, если в стране начнутся неприятности. Если и у них одержат победу популисты — революционеры, влюбленные в будущее — а на самом деле авантюристы и преступники, хищные как волк в овчарне.

Такие тоже здесь, когда то были. Да где они теперь. Кто-то в земле гниет — слава недолговечна. А кто-то наслаждается богатством в дальних странах…

— На, держи — Сонтаг протянул билет, выписанный на чем-то наподобие туалетной бумаги — смотри, не потеряй. И смотри, чтобы собака не покусала. Или крыса

Поездка на поезде была сама по себе аттракционом

Все стекла — где открыты, где выбиты. Помимо тех, кто купил билеты — в вагоне были те, кто заплатил проводнику — стюарду как говорили. А кто не заплатил — лез на крышу. Ехавшие в основном были крестьяне, они везли с собой кто мешок семян, кто штуку ткани, кто поросенка.

На белых они не обращали внимания — были слишком замордованы жизнью и запуганы, чтобы интересоваться.

В черте города поезд шел медленно — не шел, а тащился, чтобы люди могли убраться с рельс. Когда тут европейцы строили дорогу — то, как и положено сделали полосу отчуждения. Потом она стала одним лагерем беженцев

Борька был достаточно умным, чтобы ни о чем не спрашивать. Чужой язык, неважно английский или русский — кончиться мог плохо. Но себе вопросы он задавал. И не находил на них ответа…

Когда поезд, шипя от напряжения, отвалил от края платформы — они осмотрелись и не пошли вместе со всеми. Вместо этого они, перепрыгнув пути, устремились в джунгли, которые тут подходили к самому краю путей

— Давай вперед — Сонтаг обернулся и присел на колено, держа то место, откуда они пришли на прицеле пистолета Мк22 с глушителем — на случай если кто-то за ними увяжется — пройди метров тридцать и жди меня. И заряжай.

Борька успел зарядить морпеховскую Итаку, когда появился Сонтаг. Из мешка — он достал разделенный на две части карабин GAU-5 и собрал, привинтив глушитель.

— Все чисто, никто не заметил. Ты зарядил?

— Да

— Слушай меня.

…

— С ружьем осторожно. Стреляй только, если в тебя стреляют. Или если я стреляю. Но патроны экономь, их немного.

…

— Иди след в след. Воду не пей, только на привале. Не шуми.

Борька кивнул, но оскорбился — что он, маленький?

— Постарайся сохранить одежду и обувь сухой, в лужи не ступай.

…

— Пошли.

— Привал.

Борька с наслаждением остановился — когда казалось что еще один шаг, и он развалится на месте. Но рюкзак он не снял и перед тем как сесть, поворошил палкой

— Молодец — оценил Сонтаг — смотри туда, я буду смотреть туда. Надо держаться настороже, особенно на привале.

Двое нежданных напарников — оценивали друг друга — и оценивали высоко. Борька видал много военных, но он никогда не видел, чтобы так ходили по джунглям или по тайге или еще где. Тихо ни одного звука.

В свою очередь Сонтаг думал — парень лучше любого из их отряда скаутов в свое время. Любого! Не шумит, не ноет, несет свой груз, не жалуется, делает то, что ему сказано. Пара лет в Форт Брегге — готовый зеленый берет. Еще пара — тройка лет активной службы, к примеру в Панаме — и он вполне сойдет для отбора в подразделение Дельта, которую набирает его приятель еще по Наму Чарли Беквит — с которым как раз-таки вечно были проблемы.

— Устал?

Борька покачал головой.

— Врать так не надо. Сбавим темп.

…

— В джунглях никогда не ходят на скорость. Важно дойти.

— А где вы так ходить научились?

— В армии.

…

— ГР — отряды глубинной разведки. Сначала я учился на боевого метеоролога, но тут они были не нужны?

— Метеоролога?

— В авиации нужны точные данные о погоде в месте цели, от этого очень многое зависит, и сама возможность бомбардировочного рейда, и настройка прицелов… да многое. Боевой метеоролог — он как разведчик. Должен подобраться к месту цели, провести доразведку, передать данные. Если заметят — провал. На помощь никто не придет, слишком далеко в тылу.

— Круто…

— Ничего хорошего. Лучше расскажи про себя

— Что рассказать?

— Какую-нибудь историю. Как вы там живете.

Борька подумав, начал рассказывать, что первое пришло в голову, и это было то дело перед походом. К концу рассказа Сонтаг насторожился

— Парень… то, что ты сказал — это так и было? Не врешь?

— Я же говорил, я не вру — обиделся Борька

— Это плохо выглядит. За вами могли следить. Еще там, у вас.

— Японцы?

— Ниндзя.

Борька удивился

— Ниндзя же не существует. Их всех перебили еще в девятнадцатом веке, а оставшиеся забросили это искусство.

— Ниндзя существуют — оборвал его Сонтаг — я своими глазами видел человека, который пробрался по воздуховодной трубе, и выстрелил ядом из духовой трубки. Я бы не поверил, если бы не видел это своими собственными глазами — этот человек был так мал и худ, что больше походил на ребенка, но это был не ребенок. Пару раз я слышал рассказы о ниндзя здесь, и рассказывали это люди, которые не будут языком молоть почем зря. Ниндзя существуют, рассказы о том, что их всех перебили, а оставшиеся забросили свое дело, думаю, распускают они сами. Им выгодно, чтобы их никто не принимал в расчет.

— Но зачем ниндзя следили за нами?

— А зачем вас похитили? Думаю, это был приказ японского правительства.

— Но ниндзя же воевали с правительством — заявил Борька, «хорошо знакомый» с ниндзя по чтению развлекательных книг.

— Кто знает. Кто-то воевал, кто-то пошел ему на службу. Времена сейчас такие. Кто друг кто враг — не разберешь.

Японская Империя, губернаторство Карафуто. База ВМФ Японии. 24 июня 1979 года

…Упавший цветок не вернется на ветку.

Разбитое зеркало станет пустым навсегда.

Капитан-лейтенант (итии) Итиро Гэнбей не любил ни саке, ни картофельную водку, которая была в ходу у гайджинов, ни самогон из риса, какой пили на Континенте. Век бы ее не видеть, проклятую, сбивающую людей с пути. Однако, его маскировка, его вторая личина — требовали, чтобы он время от времени ехал в город, напивался и творил всякие непотребства. Иначе никто не поверит, что он сбившийся с пути мичман, пошедший на службу браконьерам за большие деньги.

Столица губернаторства Карафуто больше была похожа на небольшие городки Окинавы, самого северного острова Метрополии — и мало чем напоминали роскошь и блеск крупнейших промышленных и деловых городов страны, не говоря уж о Токио. Высоких зданий тут не строили, и не то что из-за опасности землетрясений — просто незачем. Основной промысел провинции — сельское хозяйство, добыча каменного угля, и понятное дело, лов рыбы, часто незаконный. Рыбаки здесь самые богатые люди, про их загулы после удачных путин ходят легенды. Военных тут много, а полицейских наоборот — мало. Еще кстати хороший промысел — дерево. Раньше провинция обеспечивала страну дровами, но те времена давно канули в лету. В Японии нехватка древесины — любой, все что сделано из дерева имеет большую ценность. В штаб-квартирах крупнейших корпораций — приметой кабинета крупного начальника является стол из массива дерева. Остальные довольствуются менее ценным ДСП, металлом и прочим.

Как и везде на окраинах Империи — здесь есть где выпить, бары не закрываются допоздна и там встретить можно самых разных людей. Почти всегда нетрезвых. Кто кулаками размахивает, кто и чем похуже. Здесь так же полно гулящих женщин, отнюдь не гейш как в Токио. В основном тут женщины с континента.

Уже давно стемнело, гремела музыка, когда из одного из заведений вывалился гражданский, одетый довольно дорого, но грязно, ворот дорогой куртки был порван. Он выкрикивал оскорбления, а с обоих сторон его поддерживали люди, которые существуют в заведениях для таких случаев, и они его не то что вышибали — но вежливо выпроваживали. В Японии не принято вышибать клиентов, даже пьяных — это вам не Дикий Запад.

— Вам сегодня хватит, сенсей

— Молчать! Я капитан императорского флота!

— Зови такси… — тихо сказал один человек другому, и тот второй замахал рукой с фонариком, как тут было принято

— Такси! Такси, б…

Подъехало такси, тут это были не седан с поднятой крышей, как в метрополии — а настоящий джип Мицубиши Сегун. Такой и через всю Сибирь довезет. За рулем был какой-то полукровка, слишком высокий для японца.

— Помоги мне сесть, грязный варвар! Ты что, не знаешь обхождения? Я капитан императорского флота!

— Сейчас, уважаемый…

Полукровка вышел, чтобы помочь сесть, а когда усадил клиента в такси — похлопал его по плечу, заодно воткнув в основание шеи какой-то шип. Капитан-лейтенант Гэнбей свалился без сознания.

Очнулся капитан-лейтенант Гэнбей от холода. Его, привычного к ледяной воде выпускника Этадзимы — буквально трясло. То ли от холода, то ли от чего еще.

Джип Сегун стоял где-то вдалеке от города — темнота, лишь где-то едва слышно, как идет поезд. Капитан-лейтенант попробовал встать и понял, что связан.

Луч фонаря — осветил его

— Вы кто такие?

Луч фонаря осветил лицо… да не лицо — уродливую харю демона. Капитан-лейтенант не смог сразу вспомнить его название — но такой точно был на сельских праздниках.

— Ха-ха-ха… — раздался утробный смех.

Капитан-лейтенант Гэнбей попытался отползти — но уперся в колесо автомобиля. Начал вспоминать заклинания, которым учил его дедушка, начал произносить их — но получалось жалко. Демоны снова рассмеялись…

Вдруг капитан-лейтенант Гэнбей вспомнил — на острове гастролировала бродячая труппа цирка, они натягивали большой шатер и давали представления, билет стоил двадцать йен. Про это писали в местной газете — хоть какое-то развлечение в глуши, где ничего не происходит. Скорее всего — это не настоящие циркачи, под видом бродячей труппы — скрывались ниндзя! Театральные актеры и циркачи — одна из любимых их личин.

— Рассказывай, капитан Гэнбей! — вдруг сказал один из демонов (а их точно было несколько) человеческим голосом — рассказывай о том, какие поручения ты выполнял для генерала Тахачиро Исии. Рассказывай всё.

Капитан задергался и зарычал от бессилия. Его схватили демоны! Бог знает, кто они такие — но для того чтобы спастись от бесчестия есть только один способ…

Утробно заорав, капитан-лейтенант что есть силы высунул язык, чтобы откусить его и таким образом, сохранить тайну Секретной армии — но не успел. Один из демонов — что есть силы пнул его по голове…

В следующий раз, когда он пришел в себя — у него во рту что-то торчало, и рот нельзя было закрыть. Какой позор…

Капитан — лейтенант стоял на импровизированной виселице, на шее его была петля. Демоны сгрудились рядом.

— Кто вы?

Собравшиеся у виселицы молчали.

— Тяжкая кара закона настигнет вас, кем бы вы ни были — промямлил капитан как смог — вы все будете повешены!

Вместо ответа — один из собравшихся выпростал из-под театральной одежды и показал кусок веревки с петлей на шее

— Мы уже мертвы, капитан-лейтенант Гэнбей.

Капитан-лейтенант Гэнбей все понял

— Вы ниндзя! Отступники, не желающие служить Императору! Грязные выродки, дети обезьян и дэвов!

— Ты никак не можешь оскорбить нас. Ты никто, и твой отец никто.

— Я служу Императору!

— Не имеет значения, кому служишь ты. Мы не служим Императору и не собираемся этого делать. Нам наплевать на Императора. Смерть всем тиранам!

…

— Мы знаем о том, что ты, самурай, должен покончить с собой любым способом, и этого мы тебе сделать не дадим. Мы так же знаем, что самурай боится лишь трех форм смерти — обезглавливания, распятья и повешенья. Если ты не заговоришь, мы повесим тебя. Если ты все расскажешь — мы дадим тебе совершить сеппуку, и твоя смерть будет почетной. Любой из нас может даже стать кайсяку для тебя.

И капитан-лейтенант Гэнбей заговорил.

Труп браконьера и бригадира браконьеров Итиро Гэнбэй был обнаружен путевым обходчиком, который обходил пути, и заметил, что на дереве вдалеке что-то висит. Испугавшись, обходчик вызвал полицию, та начала расследование.

Полиция установила, что Итиро Гэнбей в день самоубийства был в столице, где посещал заведения, где торгуют на разлив и изрядно набрался. Нашлись свидетели, которые видели, как капитан-лейтенант вел себя неподобающим образом, кричал, что он капитан Императорского флота. Бросался на людей с кулаками. В крови был обнаружен большой процент алкоголя. Потом он уехал на такси, и никто не мог вспомнить — на каком конкретно.

На запрос полиции в центральный аппарат Морского министерства — пришел ответ, что Итиро Гэнбэй еще в военном училище был замечен в неподобающем поведении и неприличных для гардемарина знакомствах, а с флота был уволен, в том числе из-за пьянства. Местная полиция предоставила отчет, из которого следовало, что Итиро Гэнбэй подозревался в организации браконьерства и скупке краденого, не раз задерживался в нетрезвом состоянии за буйное поведение и драки.

Таким образом, в смерти Итиро Гэнбэя не было найдено ничего подозрительного или необычного — закономерный конец жалкой жизни. Полиция признала случившееся самоубийством и отказалась расследовать дело.

Джунгли, Центральный Индокитай. 27 июня 1979 года

В джунглях — все по-другому.

День настает позже, а ночь раньше. Некоторые такие густые, что там и днем стоит полумрак. В них не пойдешь куда хочешь — есть тропы, на тропе может быть мина или поджидать засада. В них всегда сыро, потому что вода после проливных тропических дождей не испаряется, ее останавливают густые кроны деревьев — и она так и циркулирует тут. В джунглях никогда не бывает ни слишком жарко, ни слишком холодно. Тут полно змей, ядовитых пауков и опасных людей.

Но если ты знаешь джунгли — они смогут стать для тебя и кровом и столом, где полно пищи. В джунглях никогда не умрешь от жажды. И здесь полно пищи, надо просто уметь ее добывать.

На третий день, капитан Сонтаг убил свинью. Свинья была совершенно не такой, как там, дома — маленькой (размером со средних размеров собаку и пятнистой). Капитан Сонтаг заколол ее копьем с ножом в качестве наконечника, после чего они вдвоем принялись ее разделывать. В джунглях нельзя ни высушить, ни засолить, как следует мясо. Потому съедобные куски нарезались довольно мелко и обмазывались солью и еще какими-то мелкими специями, местными. Они так могли сохраниться, по крайней мере, два — три дня, сырым такое мясо есть было нельзя — но для супа оно годилось.

— Знаешь, откуда взялись тут эти свиньи? — спросил капитан, нарезая мясо и выкладывая на кусок ткани который держал Борька

Тот покачал головой

— Их привезли мы. Раздавали местным племенам для того чтобы они могли позволить себе мясо.

— А зачем была та война? — просто спросил Борька

Капитан внешне не показал вида, хотя вопрос был очень для него болезненным

— Парень, этот вопрос задают себе больше двух миллионов парней, которые отсюда вернулись. И не находят ответа.

…

— Кто его знает? Говорят, что президент Кеннеди был католиком, и потому для него было важно защитить местных католиков от истребления. Но думаю, чушь все это собачья.

…

— У нас, у американцев — есть теория предопределенности — мол, именно нам Бог заповедовал править миром и исправлять все его грехи и недостатки. Сейчас конечно я понимаю — чушь это все собачья.

…

— В какой-то момент ты говоришь себе — эта ситуация для меня важна. Например — защитить этих людей. Ты делаешь шаг — и противник делает то же самое. Потом ты делаешь еще — и противник делает еще. И так шаг за шагом вы приходите к чему-то большому. И ты уже не можешь отступить. Честь не позволит.

— Но разве так и не должно быть?

Сонтаг поколебался, прежде чем ответить

— Ты ведь кадет, из армейской школы?

— Юный пограничник, но это примерно, то же самое.

— Ну так вот, юный пограничник, в твои годы каждое утро я видел, как поднимается флаг на флагштоке и пел гимн САСШ. В то время все так делали. Как и все пацаны на военной базе — я чуть мне стукнуло восемнадцать, постучался на вербовочный пункт. Тех, кого я мог назвать настоящими друзьями — у меня было пятеро. Знаешь, сколько из них еще живы?

…

— Двое. Считая меня.

— Когда ты теряешь друга — по-настоящему теряешь, не где-то там, а у тебя на глазах — многое становится иначе. Многое.

Вечером они поужинали супом из свинины с какими-то молодыми побегами. Борька вызвался первым стоять на часах и Сонтаг понимающе кивнул — вторая вахта сложнее.

Ночь в джунглях — мерзкое дело.

Всякие твари выходят на охоту, и если на открытой местности бывает видно луну, звезды, можно различить горизонт, то тут нет ничего кроме удушливой тьмы. К тому же — близость лиан, деревьев — дает ощущение тесноты.

И еще эти крики. Какие-то то ли птицы, то ли животные…

Старший брат учил Борьку — если ты занимаешься любимым делом, осваиваешь его — то в какой-то момент надо начинать доверять своей интуиции. Новичку доверять интуиции нельзя, это не интуиция, а страх. А вот если ты дока…

У Борьки был автомат — тот самый GAU-5[39]. И он вскинул его и полоснул очередью именно потому, что почувствовал.

Раздался визг, больше похожий на визг циркулярной пилы, напоровшейся на дерево. Шелохнулась листва.

Сонтаг вскочил с пистолетом в одной руке и фонарем в другой. Луч света метнулся по деревьям. Потом он ушел туда — и вернулся.

— Что там?

Сонтаг сплюнул

— Леопард.

— Леопард? Их же всех перебили.

— Не всех. Браконьеров тут нет. Тут пятнадцать лет шла война, браконьера с оружием пристрелят или мы или партизаны. А сбитые летчики или убитые бомбежками партизаны и мирные — отличная пища, вот они расплодились. Человек, прожаренный напалмом — для них все равно, что стейк в ресторане.

— Я его убил?

— Нет, ранил. Но думаю, он не сунется, с оружием знаком. Поищет добычу попроще.

…

— Как ты понял, а?

Борька пожал плечами в темноте.

— Почувствовал

— Молодец. Иди, спи.

…

— А я посижу. Все равно уже не заснуть.

Джунгли, Центральный Индокитай. 28 июня 1979 года

Утром следующего дня — они вышли к реке.

Большая, грязная река, текущая с предгорий. Джонки и разбомбленные мосты. Едва уловимый запах дизеля.

Сонтаг посмотрел на карту.

— Мы — здесь. Где твой лагерь, как думаешь?

Борька вгляделся

— Здесь.

— Сорок миль. Немало.

…

— Пошли.

Борька указал на вертолет, висящий на дереве и похожий на убитую птицу.

— А это? Что здесь было?

— Здесь — война.

…

— В джунглях нет ориентиров. Пилоты, которые слабо ориентировались по приборам — часто использовали реку, чтобы добраться до нужного места. Но часто это заканчивалось плохо — виси их ждали.

— Виси?

— Виктор Чарли. Вьетконг. Давай, надо убираться отсюда пока не поздно.

Здесь…

Капитан — лейтенант Воронцов смотрел на кусок тряпки, которую он держал в руках. На курсе тряпки можно было еще различить часть узора, который целиком складывался в российский герб.

Это была часть специального парашюта. Такие использовались для снабжения войск. Они считались одноразовыми — но на них был герб, это было требование военного министерства. Купол парашюта, подобранного пехотой — использовался как укрытие, а герб нужен был, чтобы летчики не нанесли удар. Современная система прицеливания — это видела.

Человек, который ему рассказал об этом месте, говорил, что тут не заминировано — не минировали специально, чтобы не привлекать внимания к этому месту. Тем не менее — Воронцов пошел к цели осторожно, проверяя палкой, а в некоторых местах — и автоматным шомполом, используя его как щуп.

А вот и вход в пещеру. Он был закрыт как раз парашютами, а поверх — кто-то умный насыпал немного земли и кинул лиан. Лианы разрослись, и если не знать что тут — никогда не догадаешься…

Капитан — лейтенант проверил щупом и землю перед входом, потом подрезал сбоку и проверил, не оставил ли кто растяжку. Растяжки не было, тогда он расширил проем и на коленях вполз внутрь.

Пещера. Приглушенный уксусный запах птичьего помета мешался с едва заметным запахом армии — дерева, стали, старой кожи и смазки.

Воронцов ждал — ровно до того, пока глаза окончательно привыкнут к полутьме. И только потом пошел вперед.

Фонарика у него не было — но это не проблема, тут должны были быть, а сочащегося от входа света хватало. Первым делом, он вскрыл один из ящиков, квадратный, достал обмазанную солидолом банку. Посмотрел на дату — просрочено. Тем не менее, ножом он вскрыл консерву, отрезал небольшой кусочек мяса, положил в рот и с сомнением пожевал.

Вроде нормально. Всего два года просрочено.

Тем не менее, он решил не рисковать и для верности сварить с этим мясом суп, тем более что котелок был и был рис.

Живы будем, не помрем

Когда в положенном месте — в очаге весело танцевало пламя, облизывая бок новенького котелка, в котором варился суп с мясом и рисом (минут двадцать и будет готово, дым выходил по сложной системе воздуховодов, охлаждаясь и рассеиваясь по дороге), капитан-лейтенант вытащил к огню длинный ящик, сверившись с обозначением, вскрыл.

Да… она.

В ящике были две снайперские винтовки, тщательно обернутые в промасленную бумагу и засыпанные порошком от жучка — древоточца. Он взял одну, распаковал, отчистил от смазки. Она самая… С-49, последняя модификация, перед тем как перешли на СВД. Тут уже новый прицел — четырехкратный, какое-то время обе винтовки состояли на вооружении, и прицел был унифицирован, чтобы не переучивать снайперов. Некоторые до сих пор предпочитают эту старую, заряжающуюся по одному патрону винтовку.

Капитан — лейтенант специальным ножом вскрыл цинк, достал патрон, обтер о форму, посмотрел на донце. Они…

На донце ничего не было. Ни номера партии, ни номера завода — ничего. Такие патроны выпускались Новониколаевским патронным заводом, третьим по величине патронным заводом мира (второй тоже был русским). На них не было никаких обозначений, они в изобилии шли для черных операций. По форме и длине пули — тип Д, дальний. Эту пулю изначально делали для танкового пулемета, потом приспособили и для снайперов…

Достав и почистив пять — для начала — патронов — Воронцов оторвал кусок тряпки и начал снимать консервационную смазку…

Еще через полчаса — капитан-лейтенант был сыт (хотя съел немного, так до конца и не доверяя просроченным консервам, если нормально, желудок не подведет, завтра доест), доволен и спокоен — как человек, дошедший до нужного места и сделавший нужное дело. Рядом с ним, прислонившись к стене, стояла расконсервированая снайперская винтовка С49, рядом с ней, опираясь на сошки, стоял ручной пулемет, переделанный под ленту. Капитан-лейтенант не торопясь, набивал ленты, каждая по пятьдесят, набив — откладывал в сторону и брался за следующую.

Еще чуть дальше — в открытом ящике были мины направленного действия. За них он еще не принимался…

Утром он прислушался к себе — похоже, не отравился. Отравиться в джунглях — дело крайне хреновое: понос, обезвоживание, требующее пить много воды — а воды столько нет. В джунглях, где вода буквально висит в воздухе — нормальная питьевая вода роскошь. Та, что в реке — загрязнена химикатами и буйволиным навозом, какой используют в рисовых чеках для удобрения. В момент загнешься.

Взяв снайперскую винтовку и двадцать патронов к ней — он повесил ее за спину. Пулемет оставил здесь — на случай.

Здесь или нет генерал Тахачиро Исии — он не знал. Но он точно знал, что рано или поздно генерал будет здесь.

Картинки из прошлого Царское село. 1979 год

Черный пес Петербург — рассыпанный порох тайны

этих стен гробовой тишины

Дышит в каждом углу по ночам странный шорох

здесь любой монумент в состоянии войны.

Черный пес Петербург — время сжалось луной

и твой старый хозяин сыграл на трубе.

Вы молчите вдвоем, вспоминая иное расположение волн на Неве.

Черный пес Петербург — ночь стоит у причала,

завтра в путь я не в силах судьбу отыграть.

В этой темной воде отражение начала вижу я,

и как он не хочу умирать.

Черный пес Петербург — есть хоть что-то живое

в этом царстве облеванных временем стен?

Ты молчишь, ты всегда в состоянии покоя

даже в тяжести самых крутых перемен.

Этот зверь никогда никуда не спешит.

Эта ночь никого ни к кому не зовет.

ДДТ

Между Царским селом и Петербургом железная дорога проложена давно — но мало кто знает, что в ней не две колеи, и не четыре как между Петербургом и Москвой — а три. Это единственная железная дорога Империи, в которой нечетное число колей.

Третья колея — это отдельный от основного путь, на него нет билетов, по нему не объявляют отправлений. Вся колея просматривается, и ежедневно обходится егерями — обходчиками, кроме того существуют и иные технические меры безопасности, как ни на одной из дорог Империи. Дело в том, что это колея для царского поезда, единственная в своем роде. Обычно царский поезд идет по обычной колее — везде, но только не здесь. Построенная при Александре III эта колея сохраняется до сих пор, хотя последние двадцать лет она, как и царские поезда — приходят в упадок, ибо Государь предпочитает летать самолетом.

Капитан Воронцов, одетый по такому случаю в приличествующую ситуации форму, лучшую, заказанную у Норденстрема[40] — купил билет первого класса во вполне обычной кассе. Привычно расплатился наличными — ему полагался военный билет, но он никогда не пользовался им и не требовал скидки. Тут не было ничего от гвардейской тонности[41] — просто годы тайной войны научили его поступать именно так.

На вагонах этой линии — на каждой двери личный вензель Императора «А4», Александр Четвертый. Поезд тянул тепловоз — новейшая машина марки Дженерал Электрик. Еще пару лет на этой линии был паровоз, почему то Государь Император любил паровозы, хотя большая часть страны уже была электрифицирована. Но теперь — тепловоз поставили и тут и стало как то грустно от того что еще ушла одна примета старого времени. В окно не высовывайся — искра в глаз попадет! Кому мать в детстве такого не говорила.

А теперь этого нет…

Вокзал в Царском был старомодный, похожий на британский — своего рода замок, и два тоннеля над путями. Говорят, хотели построить крытый дебаркадер, да Государь запретил, чтобы не портить архитектуру. Просто продлили перроны. Накрапывал мелкий дождик, едва выйдя из купе (вагоны этой линии были британского типа, больше нигде не встречающиеся — у каждого купе первого класса свой выход, коридора нет), капитан заметил водителя и рядом с ним — казака Собственного, Его Императорского Величества конвоя в повседневной, грязноватой форме. Где-то над Дудергофскими высотами погромыхивал гром, подойдя, капитан Воронцов отрекомендовался…

— Капитан Воронцов

— Извольте, сударь — ответил казак и повернувшись, направился к стоянке. Капитан последовал за ним.

Дудергоф — был военной столицей Империи на протяжении без малого двух сотен лет. Издревле это место, украшенное горами Кирхгоф, Воронья и Ореховая было местом проведения военных маневров Гвардии. Каждую весну — Гвардия уходила «в лагеря» как тогда говорили, и каждую осень возвращалась, и тогда и тогда в городе был праздник, а прохождение гвардейских колонн по улицам города превращалось в парад, на который сходились посмотреть жители Петербурга. Для Государя в Дудергофе был построен «временный» деревянный дворец, сгоревший много лет назад. Сейчас изменилось все или почти все, и Гвардия уже не выходила в Дудергоф в летние лагеря, и аэродрома (точнее ровного поля), с которое совершил первый полет летательный аппарат Можайского не было. Место это теперь использовалось — зловеще и символично — двумя совершенно разными организациями. Здесь был крупный скаутский лагерь, место для которого подбирал сам фельдмаршал Корнилов. И когда сгорел царский деревянный дворец — его восстанавливать не стали, а место это отдали для новых корпусов Собственной, Его Императорского Величества канцелярии[42].

Руссо-Балт устаревшей модели — проехав по хорошо известной каждому гвардейцу дороге — повернул вправо. Там, посреди поля, зеленой травы — серели массивные, уродливые бетонные корпуса, выстроенные по военным чертежам. Окна начинались только с четвертого этажа, такая архитектура была разработана на случай штурма здания вооруженной толпой еще в двадцатые. Вход только один, причем он легко перекрывается — а при необходимости и простреливается. Внутри — голый холл, где негде скрыться, лестницы на второй этаж — все лифты идут только до второго этажа, не до первого. Бетонные ограждения второго этажа с окнами — бойницами. При необходимости — лестницы легко подрываются, а несколько стрелков с пулеметами — могут вести огонь по пространству холла пока патронов хватит.

Но машина обогнула здание и встала с торца. Вышедший из машины первым казак показал на лестницу

— Поднимайтесь, вас ждут

Капитан Воронцов с сомнением посмотрел на лестницу

— Вероятно, нужно получить пропуск

— Ничего не нужно. Вас ждут на крыше.

Крыша была совсем не русской — плоской и укрепленной, вертолет может сесть, хотя строили ее еще когда не было вертолетов — в расчете на то что и крыша может стать рубежом обороны. Долгая война на Ближнем Востоке научила русских многому. Капитан поднялся на крышу по гулкой лестнице, мысленно поставив себе плюс, что не запыхался — и посмотрел по сторонам. Охрана держалась подальше, а вдали — у самого парапета стоял офицер в темно-синей форме авиатора, смотрящий вдаль, на дым кадетских костров и выстроенные рядком палатки. Несмотря на расстояние Воронцов узнал его

Наследник!

Про Наследника в Империи известно было мало. Он родился третьим в Августейшей семье — до него были две дочери. Породой пошел не в отца, а в двоюродного прадеда — Императора Александра III. Ростом до прадеда не дотягивал, хотя и был выше отца — но силы был чудовищной, мог легко согнуть лом. Женат скандальным браком на балерине Императорских театров — еще тридцать лет назад такой брак был бы невозможен[43]. Летчик тяжелобомбардировочной авиации — по отзывам очень хороший с наградами. Из-за болезни супруги — у него только двое детей в семье. Говорят, что врачи запретили Ее Величеству больше рожать. Потому видимо и взял шефство над кадетами.

Наследник держался подальше от Петербурга, в Морском клубе практически не появлялся, с речами не выступал. Никто не знал, кто он и что он[44].

— Подойдите, подойдите — приказал Наследник, не оборачиваясь. Такое ощущение, что он видел затылком — впрочем, многие летчики — асы вырабатывают сверхъестественное чутье на то что происходит за спиной.

…

— Видите — Цесаревич указал вдаль, на дым лагерей.

— Да, Ваше Высочество

Не отрывая взгляда, Наследник спросил

— Как считаете, почему генерал Исии торгует наркотиками?

Капитан Воронцов пожал плечами

— Среди офицеров Квантунской армии многие торгуют. Там полно потогонных фабрик, работникам дают амфетамин. Известное дело, Ваше Высочество.

— Большая ошибка!

…

— Генерал Исии понимает то, что не понимают даже многие здесь у нас. Можно заказать еще сотню высотных бомбардировщиков, еще построить авианосцев, еще тысячу или две танков. Но исход любой войны — будет во многом зависеть от того, кто будет сидеть за штурвалом этих самолетов и танков. Наркотики нужны ему для того, чтобы через десять — пятнадцать лет нашу страну стало некому защищать. Для того чтобы у нашей страны не было будущего — а у него страны оно было.

…

— Вы знаете, что торговля наркотиками в метрополии карается смертной казнью через повешенье?

— Да, Ваше Высочество.

— По каким-то причинам карающая рука японского правосудия до сих пор не дотянулась до генерала Тахачиро Исии. Это неправильно, закон только тогда справедлив, когда он — один для всех. Капитан, я поручаю вам восстановить справедливость.

Воронцов стал по стойке смирно

— Так точно, Ваше Высочество.

Собственная Его Императорского Величества Канцелярия была создана при Петре Великом, упразднена при Александре I и восстановлена при его брате Николае I, получив чрезвычайное развитие. Ее возглавлял кавалерийский генерал Александр Бенкендорф, участник войны 1812 года и других, награжденный к концу жизни всеми наградами Империи какие только были. Именно он стоял у основ Третьего отделения — первого в России регулярного учреждения политического сыска, и он же вероятно был первым в России политическим аналитиком. Вообще, Николай I недооценен, при нем российская политика и жизнь стали намного сложнее, чем до него. В России появилась политическая аналитика, благодаря Бенкендорфу, первым российским геополитиком вероятно[45] следует считать Федора Тютчева, больше известного как поэт. При нем творили такие выдающиеся администраторы как графы Киселев и Воронцов[46]. Но если возвращаться к Бенкендорфу — именно он составил практику ежегодной подачи Императору общего отчета «о положении дел с нравственностью и благочиньем» в России — фактически первой политической и социальной аналитики, причем первой — во всем мире. Те кто читает эти отчеты — удивляются смелости и прозорливости кавалерийского генерала — он например поставил вопрос об отмене крепостного права за четверть века до того как это действительно произошло.

Первоначально в Третьем отделении было всего шестнадцать штатных единиц, и это на всю Россию. При этом они:

— контролировали и ревизовали работу государственных учреждений, мест ссылки и заключения;

— вели дела, по должностным и наиболее опасным уголовным преступлениям, дела связанные с коррупцией и казнокрадством

— занимались благотворительной помощью именем Его Величества и следили за расходом и этих средств

— цензурировали литературу и перлюстрировали почту

— вели наблюдение за всеми, кого можно было заподозрить в неблагонадежности, в том числе за старообрядцами и иностранцами.

— занимались борьбой с революционной и подрывной деятельностью, для чего имели целый штат тайных агентов.

— составляли для императора отчеты о настроениях в сословиях и о положении дел в губерниях.

Помимо этого, часть дел они вели совместно с Императорской главной квартирой, задачей которой было выполнение поручений Императора и контроль за их выполнением — в чем бы эти поручения не заключались.

Резкий рост численности СЕИВК начался при Александре II, императоре — освободителе, которого прогрессивное общество так мечтало убить и добилось своего — и уже не прекращался никогда. Сейчас СЕИВК представляло собой мощную спецслужбу, которая существовала параллельно со всеми остальными. И если остальные, особенно МВД было частью Кабмина и ему же подчинялось — то СЕИВК не подчинялось никому. Даже содержалось оно Императором на выделяемые на его нужды средства…

— Чая…

— Турецкого кофе если можно.

Князь Голицын покачал головой

— И охота вам сударь пить эту жженую бурду?

В российской власти существовали кланы, и одно из внешних их отличий — кто и что пил. Западники предпочитали кофе и какао, кривясь от любого чая. Славянофилы — традиционалисты пили чай, причем только кяхтинский[47] и пили его с блюдца «как извозчики». Восточники, к которым относился и князь Воронцов — пили кофе, но не европейский, а настоящий «печеный» на песке, какой можно отведать в Константинополе, Одессе или Тифлисе. И чай — очень крепкий и с сахаром, как и принято на Востоке. Наконец дальневосточники, к каким несомненно относился и бывший генерал-губернатор Желтороссии князь Голицын — пили без сахара все виды китайских и японских зеленых чаев, начиная от порошкового маття и заканчивая пуэрами и дорогими «белыми» чаями, какие заваривают не кипятком, а горячей водой — иначе эфирные масла убьешь…

После Высочайшей аудиенции на крыше — капитан Воронцов прошел в здание уже официально, с пропуском, и поднялся к генерал-адъютанту, князю Голицыну. Генерал на данный момент был главным среди «асов», такое было выражение. Термин проходил от аббревиатуры АС — активная служба.

В реальности это означало вот что: тебе дают задание, чаще всего невыполнимое, и ты должен его выполнить. Как, какими судьбами — это не беспокоит никого и меньше всего — генерала Голицына, дающего такие задания. Конечно, тебе предоставят возможности — какие есть. Какие найдутся. Но в целом — все или почти всё — зависит от тебя. Пан или пропал.

Что удивительно — многие все же выполняли задания и возвращались. Но не все…

— С чего вообще это все началось? Генерал Исии — он разве не из рокосаев[48]? Ходили слухи, что он сделал сеппуку.

— Не верьте слухам, мой дорогой князь. Вероятно, генерал Исии сам их и распустил. Помните — самая великая уловка дьявола — убедить всех, что его нет.

…

— Генерал Исии жив и здоров, сукин он сын. Через Гонконг отмывает деньги, теперь он работает под вывеской корпорации Золотой дракон

— Это что? Тонг?

— Непонятно. Думаю, тут все смешано. Знаете про людей на лодках?

— Беженцы.

— Они самые. Многие оставили в Кохинхине имущество на огромные суммы. Вынуждены были бежать, в чем есть. Но если у вас есть друзья среди японских генералов — таких как Исии, например — то конфискация вам не страшна. Можно там продать, конвертировать деньги, что запрещено. Ну и понятно, поделиться. Говорят, до двух третей от суммы доходит.

— Вот как?

— Это только одно из направлений деятельности, на этом он видимо заработал начальный капитал. Вложил — для вида — в легальное. Золотой дракон. Недвижимость. Фармацевтика. Бывали в Гонконге?

Гонконг…

Залив. Джонки с разноцветными парусами, паромы. Высотки британского центра и чудовищные человейники Коулуна. Двухэтажные трамвайчики бледно-желтого цвета и привычные автобусы — даблдеккеры: они есть всюду где есть Британская Империя. У них в разведшколе был специальный урок — как на них ездить.

Левостороннее движение — кстати, японцы левый руль от них и переняли. Бетонная паутина дорог на уровне третьего, четвертого, пятого этажей — скоростное движение транспорта идет по ним, внизу проехать невозможно. Не фунт, а доллар и гонконгские банки. Наркотики — отсюда начиналась Опиумная война

Но стоит только вырваться на машине за пределы этого города — спрута, города — миража, и всего в десяти милях от него — хижины и бедность, Китай как он был и есть.

— Бывал

— Значит, рассказывать ничего не надо. Основное направление экспорта — Великобритания. Там любят все восточное.

…

— Золотой дракон впервые появился на наших радарах два года назад во Владивостоке. Догадываетесь, почему?

— Браконьерство?

— Именно. Именно.

Вся Азия — жила предрассудками, что порошки или снадобья из определенных частей тела животных являются лекарством. Редкого амурского тигра истребляли не ради шкур — ради желчи, шкуры продавали на месте.

— Желчный пузырь одного тигра стоит столько, что можно купить машину. Но мы подумали, что это прикрытие и оказались правы.

…

— В обратную сторону тоже шел товар.

Наркотики…

Российская Империя начала бороться с наркотиками первой в мире — в Германской и Британской Империи героин в то время еще прописывали как средство от простуды. Захватив в ходе Великой войны владения Османской Империи и выйдя к берегам Персидского залива и Индийского океана — Российская Империя стала обладательницей огромных территорий, населенных народами, которые издревле употребляли примитивные наркотики. Конопля, насвай, чарс, кат. Принимая все это, местные становились ленивыми и апатичными, они не чувствовали голода, не хотели и не умели работать. Османские офицеры — из тех, что дали присягу российскому Императору — так же все время употребляли гашиш, что делало их боевые качества нулевыми. Староверческая ветвь Романовых — пришла в ужас от склонности новых подданных Империи к наркомании и педерастии и повела с этим смертельную борьбу.

Не меньшей проблемой наркотики были и на Дальнем Востоке…

— МВД взяли пару негодяев — распространителей — от них веревочка потянулась дальше. И размоталось до генерала Исии.

…

— Про аудиенцию я вас не спрашиваю.

— Где Исии?

— Он в джунглях. Там у него, похоже, лаборатории. Очень удобно — район Золотого полумесяца.

— Карта?

— Извольте.

Расстелили карту. Князь Голицын указал карандашом

— Здесь. Товар вывозится по реке.

— Глухое место.

— Именно. Доступ только со стороны Кохинхины.

— А река?

— Там произошел переворот. Соваться туда смертельно опасно. Хунта нас ненавидит.

Воронцов никак не мог вспомнить… место знакомое, но чем.

— А здесь?

— Еще опаснее. Это и есть Полумесяц. Чужие тут не ходят, чужака — убьют после пыток. Могут продать на органы.

Полумесяц… глухое место

Полумесяц…

Есть!

— Вот здесь — капитан Воронцов показал на карте — должна была остаться старая закладка. Еще с военных времен.

Генерал, князь Голицын испытующе посмотрел на него, ожидая объяснений

— Операция «Пелена». Флот готовился к массовой высадке. Для перекрытия Тропы. Закладывались тайники для дружественных племен. Это вместе с разведкой

— Про Пелену ничего нет.

— И не должно быть. Операция была строго секретной. Потому кстати там закладывалось старое оружие, по документам уничтоженное. Но там отбиралась только первая и вторая категория, проводился ремонт, закладывалась консервационная смазка.

— Архаровцы. Почему операция сорвалась?

— Наступление Тет. Нас принудили обороняться, а не наступать. Потом все и вовсе стало накрываться.

— Архаровцы — повторил генерал — и вы считаете, что закладка все еще там?

— Скорее всего. Не проверишь, не узнаешь.

— Там все могло заржаветь.

— Не могло. Консервировали хорошо, минимум на 10–15 лет. Боеприпасы тоже клали новые. В любом случае — ничего другого нет. В Кохинхине сейчас иначе оружие не раздобудешь.

Генерал кивнул. Даже в самой Японии за владение оружием — смертная казнь. Для всех кроме военных, полицейских и военизированных групп, разрешенных правительством типа юзонша[49]. Япония вообще представляла собой огромную загадку для всех западных исследователей. Считается, что тотальный запрет на владение оружием — а в Японии запрещено было даже охотничье[50] — свидетельствует о рабской природе страны и ее народа. Но те, кто бывал в Японии — а в России была очень сильно развита японистика, это началось с барона Романа Розена, русского посла в Токио и первого «япониста» Империи — отмечали, что низшие японские сословья отнюдь не считают себя рабами, не ведут себя как рабы и не нуждаются в освобождении. Зная японцев — никто не сомневался в том, что в случае вторжения на острова — все жители, включая и крестьян-поденщиков, будут биться насмерть за родину и за Императора. В отличие от России — в японской армии были заговоры офицеров и попытки государственного переворота, и не один и не два, были попытки мятежей самураев, и это все было даже в текущую эпоху — Сёва. Но в Японии не было ни одного восстания нижних чинов в армии. Ни одного вообще[51].

Объяснений этому не было.

— Как вы планируете попасть в это место?

Капитан усмехнулся

— С контрабандистами, понятно дело. Другого пути там нет.

Сиам. 20 июня 1979 года

Брат, получивший задание убить генерала Тахачиро Исии — прибыл в Индокитай вполне официально — рейсом авиакомпании Ниппон. Попасть на него было несложно — в любом городе было вербовочное бюро, туда приходили те, кто хотел отправиться работать на континент. Это была официальная политика заселения, японцы которые в самой Японии были поденщиками — там могли стать как минимум надсмотрщиками, а если есть образование — то и выше. Брат предъявил свои документы и свидетельство об окончании технического училища — и получил билет и направление. Прибыв на место, он просто сбежал по дороге на фабрику. Искать его никто не стал — смысл?

Перебраться в Сиам было и так проще простого — достаточно было купить билет на джонку контрабандистов, которые переправляли людей куда угодно, не задавая вопросов. Правда, контрабандисты могли и выбросить «жирного» клиента в воду посреди дороги — но брат по определенным причинам этого не опасался.

Королевство Сиам, о котором пойдет речь — было уникально тем, что оно никогда не было ничьей колонией и никогда не подвергалось открытой оккупации.

В 1932 году после беспорядков, на престол вступил король Рама Седьмой, а в стране была провозглашена конституционная монархия — но это послужило началом целой серии военных переворотов. Рама седьмой проправил всего три года и добровольно отрекся от престола в пользу Рамы Восьмого, который был несовершеннолетним, и так боялся, что мать его отправила учиться в Швейцарию. И немудрено — он вернулся в страну в 1945 году, а в 1946 году уже был расстрелян королевским секретарем и группой слуг. Это послужило поводом для государственного переворота, в ходе которого армейские части напали на части королевского флота, полностью прояпонские, многие капитаны и адмиралы были убиты на месте или расстреляны потом. На престол взошел Рама девятый, который правил семьдесят лет. Первым делом он отменил конституцию, ввел абсолютную монархию и новый уголовный кодекс, по которому оскорбление королевского достоинства словом или делом наказывалось смертью, назначил генерала Фин Чунхавана, лидера переворота фельдмаршалом и премьер-министром — другим фельдмаршалом стал сам король в возрасте восемнадцати лет. С тех пор, в стране установилось своего рода правило: король неприкосновенен, а каждый раз, когда происходил успешный переворот — его лидер становился фельдмаршалом. Отсюда правило, более похожее на обычаи некоторых африканских племен: хочешь стать фельдмаршалом, свергни другого фельдмаршала.

Кстати маршал Фин Чунхаван закончил Академию Генерального штаба в Санкт-Петербурге. Его сын тоже стал премьер-министром, но уже гражданским, а дочь стала женой премьер-министра, но уже другого.

При этом — жизнь в королевстве была довольно спокойной: народу не нужна была демократия, он не устраивал сопротивления очередному правительству национального спасения — а правительство национального спасения не слишком-то лезло в гражданскую жизнь. В стране, например не было ни писателей, ни поэтов. Как? А так — выступил король и сказал, что в традиционной сиамской литературе все сказано и ничего другого уже не нужно. Так писателей и не стало — но книжные магазины были. В них продавали только современные издания древних текстов, сказаний и легенд, современные книги, прославляющие короля (других больше не писали), переводные любовные романы и кулинарные книги. Сиамская кухня была крайне богата и разнообразна. Так же там можно было купить портрет короля и повесить дома. Для того чтобы простолюдинам обращаться к королю и его чиновникам существовал специальный «ласковый» язык, простыми словами обращаться было нельзя.

При этом, король был современным человеком, самым богатым человеком в Сиаме и одним из самых богатых в мире, он следил за техническими новинками, сам был автолюбителем и радиолюбителем и большим другом России — отношения Сиама и России были традиционно очень хорошими, один из братьев прежнего короля даже взял русскую жену. Русские присылали военных и гражданских советников, и благодаря русским — в королевстве, например, появилось молоко: коров привезли русские, до этого сиамцы не держали молочных коров и не пили молока.

Так вот.

Столица сего королевства звалась Бангкок, но сами сиамцы называли ее Крунг Теп Маханакхон, что означало Святой великий город. И в этом святом городе — уже много лет как обосновался некий Ван Ха Дык. Человек этот, с виду типичный азиат — сменил фамилию и имя и держал контору на Динсо-роад. Занимался он чем-то вроде детективных услуг, хотя знающие знали, что он выбивал долги в быстрорастущей вьетнамской общине, улаживал конфликты, а то и занимался чем похуже. И немудрено — ведь он был офицером секретной полиции и разыскивался новым марионеточным правительством Кохинхины за убийства и пытки…

Бангкок — это город утопии, город солнца, здесь больше трехсот солнечных дней в году. Ранним утром — солнечные лучи кажутся осязаемыми, и город купается в их свете как в прозрачной родниковой воде. Когда еще нет толп на улицах, все кажется почти нереальным, призрачным — дома старой колониальной архитектуры и новой бетонной, рисованные вырезки, бродячие собаки, ищущие, чем поживиться в кучах мусора. Еще не открылись ставни лавок, еще не вышли на улицу оранжевые как апельсин монахи[52]. Солнечные лучи играют в коричневых водах многочисленных каналов, пронизывающих город — и проходящие лодки и речные трамвайчики щедро расплескивают их во все стороны…

В тот день Ван Ха Дык сошел с речного трамвая — вся столица была пронизана искусственными каналами с очень грязной водой — и решил пройти путь до своей конторы на втором этаже колониального здания. Но перед этим — он зашел в кофейню по пути, насладиться лаотянским горным кофе и страхом владельца кофейни — тоже вьетнамца-беженца. Понятно, что за кофе и рогалики он не платил…

Удивительно, но Ван Ха Дык, лично расстрелявший более ста человек, участвовавший в операции Феникс — не считал себя плохим человеком. Просто есть работа, которая должна быть сделана, вот и все. Падение Сайгона началось с того, что монах Тхить Куанг Дык сжег себя на улице[53]. Если бы этого монаха вовремя расстреляли — ничего бы не было.

Вот он и расстреливал. Он прекрасно понимал, что большая часть из тех кого пытали и убивали его товарищи в полицейских застенках были невиновны — но их жертвы нужны были для того чтобы внушить народу послушание и убежденность в бесполезности борьбы. Американцы не понимали этого. Их концепция вины и наказания совершенно не годилась в условиях войны, где враг виновен уже тем, что он враг. И больше ничего для вины не требуется.

А потом он понял, что из его положения можно много чего извлечь и для себя. Кем он был? Сыном мелкого чиновника, писца — который научил сына грамоте и это было все, что он мог сделать. Но в полиции он стал тем, кто распоряжается всем, даже жизнью и смертью других людей. И плата за это была весьма невысока — кто-то должен был делать грязную работу…

Выпив кофе он грозно посмотрел на хозяина заведения. Тот все правильно понял и оказался у столика с пачкой мятых батов. Ван Ха Дык небрежно засунул деньги в карман и вышел из кафе…

Контора его — была старомодной, с вентилятором на потолке вместо кондиционера, бамбуковыми занавесями — неосознанно, он воспроизводил интерьер своего кабинета, который вынужден был оставить за два дня до падения Сайгона. Зайдя в кабинет, он огляделся — все ли предметы на месте, французы в свое время научили их определять, был ли кто в помещении по «трем линиям». Все предметы были на месте и тут — он уловил движение за спиной. У него был опыт на такие случаи, но его было недостаточно.

— Это ты…

Невысокий, замурзанный, похожий на рикшу человечек стоял у него за спиной. Ван Ха Дык знал, что пока он дотянется до оружия — тот успеет убить его несколько раз. С ниндзя — лучше было не играть в игры, кончалось это всегда плохо.

— Давно тебя не было видно.

Ниндзя…

Ниндзя, разбившись на разные группировки, были обычным делом в Азии, таким же, как время от времени приходящие муссоны. Те из них, что не пошли в услужение правительству или отдельным людям в правительственных кругах — занимались контрабандой и нанимались за деньги на разовые или постоянные услуги к разным преступным группировкам.

Разницей было то, что если обычные преступные конгломераты Азии относились к своим членам как к расходному материалу — то ниндзя всегда помогали своим, и в тех редких случаях, когда кому-то удавалось убить ниндзя — жестоко мстили. С ними опасно было связываться.

Ван Ха Дык впервые столкнулся с ниндзя, когда арестовал одного, не зная что тот ниндзя — а потом был вынужден отпустить. Потом, уже имея связи с ниндзя он не раз передавал деньги и приказы совершить те или иные политические убийства. Жертвами почти всегда становились высокопоставленные буддисты в монастырях, которые собирали деньги против войны и пропагандировали. Но от некоторых заказов ниндзя отказывались наотрез.

— Я был далеко…

Ван Ха Дык осторожно нажал коленом педаль — эта педаль беззвучно выдвигала ящик, в котором лежал револьвер Смит-терьер. Этот револьвер ему подарил сам Зыонг Ван Минь[54]. Тридцать второй калибр, не такой мощный, как тридцать восьмой — он привык к нему, с ним очень удобно расстреливать…

Но скосив взгляд, он не обнаружил там револьвера.

— Это ищешь?

Брат держал в руках его револьвер.

Молчание.

— Что тебе нужно?

Брат откинул барабан и выкинул из него патроны, после чего бросил бесполезный револьвер на стол, он упал с глухим стуком. Ящерка на стене — испугавшись, юркнула в трещину и исчезла

— Генерал Тахачиро Исии. Где он?

— Я не знаю.

— Ты лжешь.

…

— Ты поставлял генералу заключенных для опытов. И сейчас продолжаешь поставлять

— Но я, правда, не знаю.

Брат внезапно выкинул руку — в ней был какой-то порошок. Порошок попал в лицо и ноздри бывшего начальника полиции — и у него потемнело в глазах.

Пришел в себя Ван Ха Дык, стоя на табурете, а на шее у него была петля. Брат стоял напротив и равнодушно наблюдал за бывшим вьетнамским полицейским.

— Где Тахачиро Исии?

— Он меня убьет!

— Если ты скажешь, он умрет. Если нет, умрешь ты.

— Хорошо…

Когда Ван Ха Дык закончил говорить, брат пнул табурет и принялся наблюдать, как бывший вьетнамский полицейский, хрипя, старается избавиться от петли…

Джунгли, Центральный Индокитай. 28 июня 1979 года

Родиной снайперской войны следует считать не англо-бурскую войну, как многие думают — а куда более раннюю американскую гражданскую. Именно тогда — впервые на мушкетах появились еще очень примитивные оптические приборы. Но и там и там — были большие расстояния, видимая линия до цели. В Кохинхине было всё совсем иначе.

В Кохинхине если ты хотел быть снайпером, ты должен был иметь, прежде всего, терпение и волю. Терпение переносить непереносимое. Ты маскировался и уходил от базы на день, неделю, две. Ты скрывался в джунглях или в траве среди змей и прочих хищников. Расстояния для стрельбы были небольшие — но это означало то что пехотинцы противника могли обнаружить твою позицию, и подавить огнем, а то и захватить в плен. В плену снайпера всегда ждала смерть, чаще всего после жестоких пыток — так солдаты противника вымещали свой страх. Питаться приходилось тем чем найдешь на месте, гадить — чаще всего под себя.

Капитан-лейтенант Воронцов снайпером не был, но стрелять умел хорошо. Ему нужно было сделать всего один точный выстрел в человека, который ничего не будет подозревать, и когда нет войны. Оправданием этого было то, что человек этот — погубил наркотиками уже тысячи человек, и мог погубить десятки и сотни тысяч, если его не остановить.

Хуже всего было то, что ни о какой пристрелке не могло быть и речи. Любой выстрел мог привлечь внимание, вызвать прочесывание местности или, по крайней мере — встревожить генерала и заставить его отказаться от прибытия сюда. А стрелять из незнакомой, не пристрелянной винтовки…

Варианта было два. Первый — подобраться поближе, чтобы с гарантией не промахнуться. Но тогда не уйдешь. Второй — отойти подальше и все же пристрелять винтовку, несмотря на весь риск этого.

Воронцов принял компромиссное решение — провести доразведку местности, определить точки, откуда можно стрелять, и исходя из этого уже принимать решение: рисковать так или иначе. В любом решении был риск.

Он всегда помнил урок, какой получил во флотском учебном центре в Крыму. Это было частью испытаний при приеме. Им приказывали спуститься по отвесной скальной стене с помощью специального снаряжения. Никто этого не умел. Кто отказывался — тот выбывал. Но кто бросался выполнять приказ — тот тоже выбывал. Проходил только тот, кто сначала проверял снаряжение, спрашивал у офицера-инструктора как им пользоваться — и только потом выполнял приказ. Не нужны были не только трусы — но и горячие головы, на которых нельзя положиться и которые необучаемы. И хуже всего было делать вид, что ты умеешь, если ты не умеешь и рисковать собой — на самом деле невыполненным заданием.

Взяв с собой снайперскую винтовку, компас, секундомер и специальный блокнот снайпера — он вышел еще потемну. И сразу перед ним встала дилемма — переплывать реку или нет. Переплыть — значит сократить расстояние до цели, но и уйти после выстрела намного сложнее. Это только в кино герои километр под водой проплыть могут. В реальности — не хватит дыхалки, нарвешься на корягу плывущее бревно или того хуже — на змею. Ну и враги — они же не будут спокойно смотреть, как ты уплываешь. Подводный взрыв гранаты в десять раз опаснее наземного.

Так что он решил не переплывать реку, по крайней мере, сегодня — а забраться на дерево и понаблюдать, выявить число лиц в лагере, военных и гражданских, распорядок дня, кто чем занят, есть ли огневые точки тяжелого оружия и какие именно, пути подхода, по возможности как лагерь снабжается. А потом уже думать — стоит ли соваться на тот берег. Ведь если ему трудно будет перебраться — то трудно будет и им…

Итак, он взобрался на подходящее дерево, как смог обустроил НП, накинул впереди маскировочную сеть, подвязал к стволу веревку, чтобы закрепить винтовку — старый прием, держать часами рука устанет. Взглянул в прицел — четырехкратный ПСО — и …

Что за бред…

До лагеря было минимум четыреста метров, до самой крайней его точки — а прицел ПСО не приспособлен для наблюдения, он достаточен для стрельбы — и не более. Но сейчас в прицеле — он видел едва различимые фигурки тех, кто трудился на рисовом поле под охраной японских солдат. По виду это были подростки.

Это могли быть и местные, но он разглядел цвет кожи. Это были белые подростки.

Помимо винтовки — он спустился и нашел в пещере наблюдательный прибор. Его частью была половинка морского бинокля — куда более подходящей дальности в двенадцать крат. Сам прибор был тяжелый, он отвинтил его оптическую часть. С этой оптической частью, прихватив еще и автомат — он вернулся на наблюдательный пункт и присмотрелся к происходящему.

Да, дети. Подростки

Европейцы.

Французы? Их давно здесь нет. Англичане?

Индия была рядом — но англичан там относительно немного, детей еще меньше — многие кто в командировках отправляют детей в Англию, в пансионы и школы для мальчиков. Это так у них принято, не то что у нас на Востоке.

Если бы в Британской Индии кто-то бы похитил британских детей

Детей было много. Он насчитал тридцать семь человек. Это очень много, причем все одного примерно возраста и все — мальчики, ни одной девочки.

Это могли быть американские мальчишки. Но что-то ему подсказывало, что они русские. Скорее всего.

Еще раз пересчитал. Тридцать семь.

Отвернувшись, он закрыл глаза и принялся медленно считать до ста, прислушиваясь к себе. Старый прием…

Откуда они там? Слухи про то что на КВЖД пропадают люди, в том числе дети — ходят постоянно. Но не столько же.

Все одного возраста. Только мальчишки и одного возраста.

В любом случае — выстрел в генерала Исии откладывается пока он не поймет в чем дело. Не сообщит. Иначе — разъяренные японцы отыграются на них…

Отдохнув, он продолжил наблюдение.

Четыре поста наблюдения. Все пешие. Ни одной машины.

Пулемет только один.

Интересно, что за самолет это там полузатопленный. Японский типа Каваниши. Военная летающая лодка.

Точно — как то связано. Он до того подумал — потерпела аварию при посадке, вот и бросили. Сейчас он выругал себя за поспешный вывод. Ни хвостовое оперение ни крылья не сломаны, кабина не смята. Какая это авария?

Еще есть какие-то гражданские наблюдатели. Два поста. Эти что тут делают?

Ему пришла в голову мысль — может, изобрели какой-то новый наркотик, сырье для которого растет в воде как рис?

Но почему тогда не нанять местных жителей и зачем вообще это все охранять. Наркоплантаций тут полно, самых разных, их никто не охраняет. Просто весной приезжают оптовики, раздают крестьянам семяна и аванс, а через пару месяцев приезжают и скупают урожай — и дают новые семяна. Никто не тратится на охрану, все посевы уничтожить невозможно, сохранность их — проблема крестьян. Никто не станет похищать, тем более европейцев чтобы они работали на плантации.

Здесь полно тех, кто будет работать целый день за кило риса…

Значит, все же придется идти, искать место и устанавливать связь с центром. Но тогда можно будет и винтовку пристрелять.

Капитан спустился с дерева, повесил винтовку за спину взял автомат — и вдруг вскинул его, целясь в сторону от реки. И на него — смотрел автомат…

Черт…

Целящегося в него человека он узнал — несмотря на маскировку. Кроме того он был европейцем — там где не было европейцев уже давно. Это повод, по крайней мере, поговорить, перед тем как стрелять

Воронцов опустил автомат — и немного поколебавшись, человек с зеленым лицом сделал то же самое.

— Сэр? — недоуменно спросил он, узнав того кто спас ему жизнь год назад в Гонконге — что вы тут делаете?

Как и все, кто выбрал тернистый путь разведки — у Воронцова была прекрасная память на лица — и зеленого берета он вспомнил

— Гонконг, верно?

— Верно, сэр.

— С тобой был Билл Морган.

— И это верно, сэр.

— Где он сейчас?

— Коммандер Морган сейчас на Никобарских островах.

— Значит, его повысили?

— Да, совсем недавно. До того он сидел под следствием.

— Под следствием?

— Да. Расследование наших действий здесь. Искали козлов отпущения.

— Понятно. А ты тут… по делу или просто погулять вышел?

— И так и так можно сказать, сэр. У меня тут дела, но личные.

— Ты ищешь кого-то конкретного?

— Племя. Племя мяо, оно должно жить тут неподалеку

— Что ж, а мне нет дела до местных племен, пока им нет дела до меня. Думаю, мы разойдемся на этой тропе. Или у тебя есть что-то еще?

— Ничего, сэр.

— В таком случае — до свиданья.

— Удачи вам, сэр.

В этот момент за спиной американца появился парнишка с ружьем.

— Вы что, русский? — спросил он

Так получилось, что всем надо было переговорить, и для того не было ничего лучше пещеры. В пещере этой пахло дерьмом летучих мышей, но там были остатки стандартной армейской полевой мебели, остатки парашютов и маскировочных сетей. Все это в большом количестве попало в джунгли во время тайной войны на тропе — и теперь служило местным, и племенам, и лихим людям.

В пещере был устроен очаг и к нему было достаточно дров, чтобы согреться если надо и приготовить еду — сухих. Как оказалось — гости доели свинью в этот день и намеревались добыть что-то еще. Но с учетом пещерных запасов это было неактуально.

— Давно вы в джунглях? — спросил Воронцов, помешивая варево на огне.

— Шестой день. Как бы то ни было, сэр — сказал Сонтаг — давайте определимся. Я здесь для того чтобы попытаться вытащить отсюда небольшое племя мяо — те кто захочет уходить, и в частности, мой сын. А вы?

Воронцов кивнул

— Мне нужен генерал. Я иду по тому же следу, что и тогда, в Гонконге.

— Генерал здесь?!

— Здесь у него лаборатории. Посадки. Здесь он чувствует себя в безопасности. Здесь с ним можно разобраться по-настоящему

Воронцов указал на Борьку

— А вот что он тут делает?

Борька вскочил

— Кадет Павел Бурлаков, выпускной класс Дальневосточного, Его Величества морского кадетского училища.

— Это не ответ на вопрос, что вы тут делаете, кадет…

— Разрешите доложить…

— Господин капитан — подсказал Воронцов

— Господин капитан

— Слушаю вас, кадет.

И Борка стал рассказывать

— Значит, был удар в днище.

Борька кивнул

— Так точно. Никто не понял, почему — но мы начали тонуть. Потом этот самолет появился.

— Вы подавали сигнал СОС?

— Не знаю. Наверное…

Воронцов прикинул — скорее всего, подводная лодка. Мало кто из капитанов на такое решится — можно повредить рубку. Но японский может и решится. Все их проклятый дух… банзай! Нет никакого слада с ними.

— И что потом?

— Бороться за живучесть было бесполезно, вода прибывала быстрее, чем работала помпа. Единственная помпа

Воронцов кивнул — пока все сходилось. Старые суда с деревянным еще корпусом имеют ограниченную живучесть. За эсминец или крейсер с его многочисленными переборками — команда могла бы побороться.

— Потом?

— Поставили аварийный дым. Тут появился гидросамолет. Мы все обрадовались.

— Потом?

Борька рассказал что было потом — до того как боцман Батраков вытолкнул его из тонущего гидросамолета

— Что они говорили? — заинтересовался Воронцов — ты помнишь?

— Смутно, господин капитан. Кричали что они полиция

Сонтаг выругался

— Какая полиция в джунглях?

— Да, полиции тут не наблюдается. Что думаете?

Сонтаг пожал плечами

— Тут много всякой твари обретается, после войны. Но все зарабатывают одним

Наркотиками

— Про наркотики слышал, кадет?

— Ну… в этих местах мак выращивают.

— Тут про наркотики ничего не говорили? Те, кто вас захватил?

— Они военные — сказал с сомнением Борька — японские военные.

— Пропустим. Как ты тут оказался?

Борька продолжил рассказ.

Сонтаг ни слова не понимал на русском, языке на котором говорил Борька — но Воронцов переводил сказанное на английский. Оба специалиста — русский и американский — подивились выносливости и выживаемости паренька. Один из ста мог бы выжить там, где выжил он — и не только выжить, но и выполнить задание. Он ведь нашел союзников и привел помощь. Значит, выполнил задачу.

— А вы? — спросил он Сонтага

Тот сплюнул на пол.

— Тот паренек с револьвером — мой сын.

…

— Это было во время войны. Я был военным советником в племенах, она была дочерью вождя…

Сонтаг вскинул голову и посмотрел Воронцову в глаза

— Когда все посыпалось ко всем чертям — я попытался вытащить их, сэр. Клянусь, я пытался. Точка встречи была у ее родственников, там уже были боевики Вьетконга. Ждать времени не было, я ушел на одном из последних вертолетов. Она должна была отправиться вниз по реке. Другого выхода не было. Я потом проверял списки «людей с плотов», спрашивал. Никто про нее ничего не слышал.

…

— Другого выхода не было понимаете, сэр. Понимаете?

Воронцов покачал головой

— Я вас не сужу.

Сонтаг невесело усмехнулся

— Мне бы самому себя простить, сэр. Самый страшный суд — тот, который устраиваешь над собой самим. Верно?

— Есть такое…

— Я не знаю, захотят ли они уехать со мной теперь. Я не знаю, захотят ли они вообще меня видеть. Но я должен дойти до них… должен рассказать о том, что я не бросил их, не предал. Я не жду прощения, но я должен сказать.

— Я должен сообщить о происходящем. Похоже, никто не знает о произошедшем.

— Нас никто не ищет? — встрял Борька

— Если и ищут, то не здесь.

Сонтаг огляделся

— А это… что такое?

— Остатки былой роскоши. Могу ссудить пулемет.

— Было бы неплохо, сэр

Оба не сговариваясь, посмотрели на Борьку

— Ты пойдешь со специалистом Сонтагом. Дойдешь до племени. Возьмете с собой столько оружия отсюда, сколько унесете. Думаю, оно будет не лишним

— В племени полно оружия, господин капитан.

— Да… я и забыл

Джунгли, Центральный Индокитай. 29 июня 1979 года

И точка задана, забудь о возвращении.

И только тишина — источник освещения.

И зная о морях, по книгам и макетам -

Всю жизнь на якорях, мы верили, что где-то…

Что где-то между радостью и болью;

Что где-то меж реальности и сна;

И где-то меж фатальностью и болью

Находится чудесная страна…

Павел Кашин Чудесная страна

В свое время — когда здесь шла война — со связью для «экстремальных групп» были большие проблемы. Американцы одно время посылали самолеты-ретрансляторы типа «Констеллейшн» и так было пока один из них не сбили. Надо было что-то решать.

Выход нашли следующий — специалисты по радиосвязи создали несколько секретных пунктов связи — старые, высокие деревья на вершинах, и к ним цепляли, замаскировав антенну. Внизу был разъем для стандартной армейской рации, а так же небольшой терминал, на который надежды сейчас не было — батареи давно сели. Любой, кто воевал в этих местах — помнил координаты «гор чудес» наизусть, потому что от этого часто зависела жизнь, твоя и группы.

Вопрос в том слушает ли еще кто-то эфир. Поймет ли передачу — старым шифром, нового у него не было.

Единственный плюс — японцы прекратили активную радиоработу в этом регионе и вряд ли обратят внимание на отдельную передачу.

Когда идешь по джунглям, важно не отвлекаться. Как их учили: вы — здесь и сейчас. Все остальное — потом. Еще опаснее ходить по джунглям в одиночку, сломаешь ногу — только и останется что застрелиться. Хотя он видал людей, которые по неделе выполняли задачи со сломанной лодыжкой — перетягивали потуже и…

Да, были люди в наше время.

И все же. Мысль все время возвращалась к тому же…

Дети…

Маленькие фигурки на рисовом поле

Такие операции не проходят просто так. Были задействованы значительные силы они потеряли летающую лодку… хотя конечно не хотели. А могли потерять подводную лодку.

Такое нельзя было провернуть нелегально.

Генерал Исии занимался бактериологическим оружием, контролем сознания и подсознания, опытами над людьми…

Может, те пацаны — уже заражены?

Нет, тогда бы японцы не подходили к ним так близко.

Тогда что там происходит? Что там за гражданские?

В чем смысл работы на полях?

Может они воду отравили?

Русские — почему именно русские. Генералу Исии явно нужны были именно русские.

Вспоминай!

Правила проведения научного эксперимента — повторяемость, то есть результат должен повторяться. Понятно, почему много…

Но в чем все-таки суть?

И как вытаскивать их оттуда.

Парень молодец… вряд ли его сверстники могли бы повторить такое. Один прошел такое… да мало кто из разведки флота…

Если бы был один, два… даже несколько пленных — было бы проще. Но тут… дети. Хотя… какие к черту дети.

Коммандер Морган… при всей его пробивной силе и отвязности — вряд ли он сможет достать самолет. Им ведь военные действия в этом районе запрещены Конгрессом. Да и как его тут сажать?

Скорее всего, решать вопрос придется им.

Что если сделать снимки и выйти на японские военные власти. Показать снимки. Подобное — явно тянет на casus belli, повод к войне. И если сказать что шума не будет, но детей надо немедленно вернуть, японцы, скорее всего не захотят рисковать. Но это — если бы не было в деле генерала Исии. Он связан с милитаристскими кругами, настоящими психопатами и с японской мафией. Если то, что здесь происходит — вне ведения японских властей и даже милитаристских клик, и самому генералу за содеянное будет грозить серьезное наказание — он предпочтет замести следы.

Нет, нельзя рисковать…

Долго ли, коротко ли — но путь капитана подошел к концу. С трудом поднявшись по осклизкому, глиняному склону он стоял на вершине одного из самых высоких холмов в этих местах и обозревал местность.

Больше всего — его в этих местах поражала живучесть местной природы. Всего несколько лет назад здесь гремели бои. Американские самолеты АС-130 и АС-119 патрулировали тропу. Их вечные спутники, С123 «Провайдер» использовались для транспортных миссий и были основным самолетом программы дефолиации. Агент Оранж — боевой гербицид, уничтожающий растительность — тут его распыляли десятками и сотнями тонн. Сами американцы ведь тогда не знали, что он был ядовит, вот почему у четверти из тех спецназовцев, что воевали в этих местах — сейчас рак. Они то воевали под этими ядовитыми дождями. Но — прошло всего несколько лет, и глядя сверху даже не подумаешь, что тут была война. Тем более — такая война…

Дерево он узнал сразу — его и узнавать то нужды не было, самое высокое в этих краях. Взяв направление по компасу, он потоптался вокруг дерева, считая шаги, потом — взялся за саперную лопатку.

Через час система была собрана и подключена — антенна находилась на вершине древесной кроны, замаскированная, терминал внизу. Осталось с тех времен. Батареи давно сели, нужное для работы электричество он добыл ручной крутилкой.

Голосом или Морзе?

Это сейчас все привыкли голосом. Когда учебку оканчивал он — на первом курсе им по три часа в день давали азбуку Морзе. Преподаватель работал на ключе — звук выводился на наушники — а они писали всем классом сочинение на тему. Это для того чтобы они могли воспринимать азбуку морзе как человеческую речь, на слух.

Морзянка добивает дальше — но будет ли кто-то с этим разбираться? И запросить подтверждение он не может, сеанс «инициативный» и односторонний.

В конце концов, он решил передать сообщение шесть раз — дважды в день в разное время. Три дня ему нужно будет чтобы завершить дела с винтовкой и отдохнуть. Больше рискованно — могут запеленговать и послать патруль.

Индийский океан. Ударный авианосец «Цесаревич Николай». 29 июня 1979 года

Цесаревич Николай был систершипом Энтерпрайза, головного корабля серии крупнейшего авианосца мира. После проигрыша войны, отставки Макнамары и сокращения оборонного бюджета — на американских стапелях остались заложенными еще два корабля этой серии, причем один имел почти щестидесятипроцентную готовность. Российская казна выкупила оба остова авианосцев по цене металла с финансированием полной достройки. Таким образом, русский императорский флот получил два крупнейших в мире ударных авианосца и впервые вышел на третье место в мире по совокупному тоннажу.

Сейчас — Цесаревич Николай, флагман Тихоокеанского флота — шел в направлении Филиппин, намереваясь нанести дружественный визит в Субик-Бей. Еще десяток лет назад это была вторая по значимости стоянка Русского императорского флота, аналог Нагасаки[55]. Но тогда шла война. Сейчас войны не было и отношения портились медленно, но верно, потому что у победы сто отцов, а поражение всегда сирота. Но традиции пока сохранялись, и русские корабли заходили в Субик-Бей с визитами.

Поскольку воды эти считались условно-враждебными, штаб летных операций держал в воздухе самолет ДРЛО и в пятиминутной готовности — дежурную пару истребителей. Самолет ДРЛО помимо прочего выполнял роль самолета-ретранслятора. И именно он — уловил передачу, усилил сигнал и передал его на авианосец.

Второй раз — повезло, что в штабе летных операций сообщение попало на стол опытному дешифровщику, дослуживающему последний год. Он сразу опознал один из кодов, использовавшийся во время операции Феникс, достал старую книгу шифров и за десять минут расшифровал сообщение — чего, в общем-то, делать был не обязан, сообщения, идущие не актуальными кодами фиксировались без расшифровки и отправлялись в штаб, а в штабе мало кому приходило в голову заняться ими в свободное время — потому что оного не было.

Еще раз перечитав текст, дешифровщик на свою ответственность поставил код Воздух — код высшего приоритета.

Потому что у дешифровщика было трое своих детей. И двое приемных…

Информация о предстоящей операции — поступила на борт флагмана российского флота почти одновременно с двумя «тресками», которые приземлились на авианосце с необычным грузом.

В каждой треске, вылетевшей из Басры с промежуточной посадкой в Бендер-Аббасе — находилось по восемь человек.

Остров Русский. Российская Империя. 29 июня 1979 года

А севернее, в сотнях морских миль на север — жил Владивосток, жил своей жизнью, во многом не похожей на всю остальную Россию.

После второй Тихоокеанской войны — Россия вернула себе Порт-Артур, была создана Желтороссия — новый фронтир Империи. Основные силы флота — ушли туда, Владивостокская бригада имела чисто оборонительные задачи. Владивосток стал крупнейшим коммерческим портом региона, его деловым центром и важным экспортным портом для Сибири. Чем дальше — тем больше экспортные потоки Сибири разворачивались на Восток, и это было не только зерно и масло — но и ткани, машины, оборудование. Владивосток — благодаря тому, что он находился в составе Сибири — приобрел крупные еврейскую и польскую общины. И те и другие уже не мечтали вернуться назад. Происходившие от сосланных в Сибирь дедов и прадедов — внуки и правнуки стали инженерами, купцами, промышленниками, банкирами, золотодобытчиками. Приезжих шокировали аж три синагоги, множество мест где можно было отведать рыбу фиш и форшмак, обильный говор на идиш в порту да и просто открытая, без страха типично еврейская жизнь с поправкой на крупный город. Поляки построили польский клуб и католический костел — в клубе водились антигосударственные разговоры, но только разговорами они и оставались. Каждый второй поляк был шляхтичем. Русского доминирования тут никогда не было, сами русские делились на православных и староверов — при том, что обилие свободы изменило и тех и других. К этому надо прибавить многочисленных китайцев, корейцев и маньчжуров. Политика здесь свершалась в городской и областной Думах и для питерского чиновника было бы наверное нелегким испытанием побывать на паре ее заседаний. Чтобы увидеть как например православный сговаривается с поляком (и оба целуют один и тот же крест) а еврей в другом углу уламывает китайца (при том оба знают русский с грехом пополам, но как то находят общий язык), и все это насчет какого-нибудь разделения общественных участков. И во всем городе царил одесский дух жизнерадостности и предприимчивости — потому что долгое время, пока не построили Транссиб — основное сообщение с Россией было кораблями Доброфлота с Одессой, да и сейчас оно сохранилось. Здесь не было истории — часто долгой, трагической и кровавой, здесь она началась в начале девятнадцатого века — и никто не тащил на себе двадцать четыре тома русской истории Соловьева. Равно как и китайцы, попав сюда, расправляли плечи, избавляясь от груза пяти тысяч лет собственной истории. Это была русская Америка, ни больше ни меньше, и здесь было полно народа кто никогда не был в Петербурге, но мало кто не выбирался в Сан-Франциско или Лос-Анджелес, по делам или отдохнуть…

Понятно, что военные тут все равно были — но они в основном концентрировались на острове Русском, где военные инженеры создали целый подземный гарнизон. Квартировали там и подразделения флотской разведки…

— …Господин капитан, с группы Цесаревича. Помечено Воздух

Капитан Томашевич (потомок чехов переехавших в Россию ради жизни на славянской земле) пробежал текст глазами, выругался

— Кто это передал? — спросил он вестового

— Помечено как неизвестная станция…

Томашевич перевернул бланк — небрежный росчерк начальства

Разберитесь.

Без даты.

— Ладно, свободны.

Оставшись один, капитан прикинул, полистал книгу, набрал номер спасательной службы флота

— Козленко. Ты? Живы будем, не помрем. Слушай, у тебя были заявки на спасательные операции по квадратам… Нет? Погоди, погоди. Что за ерунда. Проверь… учебное судно… как оно числится?

…

— В походе? Связь с ним, когда была? Ну, понятно, ты не знаешь. Ладно, подними еще раз заявки, посмотри, что у тебя вообще по означенным квадратам.

Сбросил, набрал другой.

— Дежурный.

— Дежурный, это двести третий, код на сегодня Хасан. Дай вторую службу.

…

— Двести третий. Проверьте по журналу, учебный, Кассиопея. Когда была связь и с какими результатами.

…

— Подождите, Кассиопея за флотом числится. Что значит, не в активном плавсоставе, у нее номер есть.

…

— Ясно. Готовьте вазелин, козлы.

Сбросил, набрал короткий номер

— Господин капитан первого ранга, срочное. По Воздуху.

…

— Да, Кассиопея. Есть.

Набросив китель — пошел докладывать.

Страшно вокруг,

И ветер на сопках рыдает

Порой из-за туч выплывает луна,

Могилы солдат освещает.

Белеют кресты

Далёких героев прекрасных.

И прошлого тени кружатся вокруг,

Твердят нам о жертвах напрасных.

Средь будничной тьмы,

Житейской обыденной прозы,

Забыть до сих пор мы не можем войны,

И льются горючия слезы.

Плачет отец,

Плачет жена молодая,

Плачет вся Русь, как один человек,

Злой рок судьбы проклиная.

Так слёзы бегут

Как волны далёкого моря,

И сердце терзает тоска и печаль

И бездна великого горя!

Героев тела

Давно уж в могилах истлели,

А мы им последний не отдали долг

И вечную память не спели.

Мир вашей душе!

Вы погибли за Русь, за Отчизну.

Но верьте ещё мы за вас отомстим

И справим кровавую тризну!

Это первый вариант текста вальса «на сопках Манчжурии», он был написан в честь подвига 214 резервного Мокшанского полка. Японцы окружили полк, от 4000 человек личного состава осталось 700 человек, погиб командир. Тогда капельмейстер Шатров принял командование, приказал оркестру играть полковой марш и впереди полка пошел на прорыв. Полк прорвался из окружения, из оркестра осталось в живых семь человек, все они были награждены Георгиевскими крестами.

Потом Шатров уже после этих событий попал на гауптвахту, и в свободное время сочинил этот вальс.

Постепенно вальс стал чем-то вроде неофициального офицерского гимна, звучащего во всех собраниях по надлежащим случаям…

Порт-Артур. Российская Империя. Штаб второй тихоокеанской эскадры. 30 июня 1979 года

А южнее располагался Порт-Артур, и наверное он тоже стоит отдельного описания — ибо не было более разных русских городов в регионе чем Владивосток и Порт-Артур.

Порт Артур, названный так, кстати не в честь британского лейтенанта, чей корабль тут ремонтировался, а в честь посла Российской Империи в Китае, графа Артура Кассини[56] был новым Владивостоком, новым фронтиром — похожим и одновременно так не похожим на первый…

В отличие от Владивостока, в который русские просто пришли — Порт Артур был залит русской кровью, многие военные аналитики вообще считали первую русско-японскую первой современной военной кампанией. Потом была вторая русско-японская, и война в Кохихине, которую можно было считать и третьей русско-японской, и многие считали, что на подходе четвертая. В гаванях этого порта лежали когда-то на дне русские корабли, эти сопки когда-то насмерть защищали русские солдаты, и любой русский военный того времени — моментально опознавал эту местность. Невысокие, где лесистые, где нет сопки, пересеченная местность. Мелкие реки, но их много. Сырость, туманы, низенькие китайские фанзы, непролазная грязь на дорогах. Версты КВЖД — единственное тогда русское присутствие тут. Дорога была всем, у нее была собственная охрана и она печатала свои собственные деньги. Из современных зданий — только сама контора КВЖД, здание русско-азиатского банка, да два общественных здания — офицерское собрание и гражданское, общества имени 1812 года[57].

Сейчас конечно многое переменилось. Порт-Артур из небольшого городка в сопках на берегу — стал крупным промышленным и военным центром, именно тут и заканчивается КВЖД. Вокруг города возникли многочисленные производства, в самом городе полно китайцев, которые приняли русскую власть, и рука об руку борются против японской агрессии и захватнического милитаризма[58]. Но город по-прежнему больше военный, чем гражданский, тут чувствуется «военная косточка», и по многочисленным военным на улицах и по памятникам, и по пушке, которая дает салют из крепости, отбивая полдень.

Теперь в этом городе расположен штаб Второй тихоокеанской эскадры, штаб всего флота решили, подумав, оставить все же во Владивостоке. Он расположен на проспекте Колчака, это огромное десятиэтажное здание, построенное тогда когда южнее шла война. Сейчас оно наполовину пустует — но и того что осталось достаточно чтобы противостоять половине японского флота.

Да, в окрестностях немало и японских могил. В свое время тут погибла чуть ли не половина самураев — когда Император, которому надоело ждать самурайского переворота и восстановления сёгуната — обвинил самураев в трусости и отправил сюда под русские пули[59]. Потом защитники крепости сильно удивлялись костюмам бросившихся на штурм, и погибших до последнего человека японцев — таких даже в театрах не видали…

На восьмом кабинет, наверху через два этажа — башня маяка, он тут на здании флота, так же как во Владивостоке. Ветер бьется в окно, если в России еще весна — то здесь уже лето…

— Вольно, господа. Прошу садиться.

Адмирал, князь Путятин, командующий эскадрой был последним из ныне живых и действующих соратников адмирала Колчака, победителя во Второй тихоокеанской войне. И хотя японцы ставили сию победу под большое сомнение — в России это имело значение.

Портрет адмирала Колчака висел рядом с портретами Его Величества и Наследника, сурово вопрошая собравшихся: Ну и что вы опять натворили?

— Доклад я читал. Скажите, господа, как могло получиться так что с флотским кораблем нет связи уже которую неделю, и никто о том ни сном ни духом.

Вопрос был закономерным. Каждый корабль действует не просто так, он часть единого организма и его части — бригады, командования, эскадры, флота. В оговоренные промежутки времени — это зависит от того объявлена ли тревога, и какой уровень готовности на сегодня объявлен — он должен связываться с штабом и сообщать свое местонахождение, статус и прочее — например, результаты боевой или учебной работы. Причем если в армии вышестоящие штабы обязаны удерживать связь с нижестоящими, то на флоте наоборот[60]. Потеря связи с любым боевым кораблем — уже ЧП, специалист по связи должен немедленно доложить дежурному, а дальше начинается либо работа по восстановлению связи либо высылка сил на поиск. И если кто забыл выйти на связь — это минимум неполное служебное.

— Господин адмирал, Кассиопея была сначала нашей, на ней учили гардемаринов. Потом прибыли новые учебные суда, ее передали скаутам. Флотский номер сохранили, по договоренности, мы должны были ее ремонтировать — чтобы можно было ассигновки на ремонт проводить через казначейство. Но так как ее передали кадетскому корпусу, из списка активного плавсостава ее вычеркнули, чтобы не путаться. И чтобы ее тоннаж не плюсовался к общему тоннажу флота, дабы соблюдать ограничения Сан-францисского договора.

— Не путаться! — передразнил адмирал — вот, дойдет до Наследника, он то вас запутает, не распутаетесь потом… Кто передал сообщение? Установили?

— Из Петербурга пришел ответ, господин адмирал. Они подтвердили, что это их человек, но дальше — всё.

Адмирал понял, что дальше бесполезно.

— Предложения, господа.

Начальник разведки, контр-адмирал Дичок поднялся с места

— На сегодняшний день нельзя сказать, является ли это сообщение подлинным — или это провокация японских спецслужб. Или даже — определенных сил в континентальной Японии, желающих…

— Это понятно — перебил Путятин — предложения?

— Провести доразведку.

…

— В означенном районе проходят международные воздушные трассы. Подвесить на рейсовый аппаратуру, сделать снимки

— Там сейчас дожди.

— Самолеты делают минимум два рейса в день. Ждать погоды. Пока господа, я расцениваю сообщение как попытку провокации международных осложнений.

— Хорошо, вешайте аппаратуру — разрешил Путятин — посмотрим, что это даст. Группе Цесаревича пока оставаться в этом районе, под предлогом… скажем, неисправности. Вышлите на поиски самолет.

— Есть.

— И выясните, что за бардак такой у скаутов. Они то, как корабль потеряли?

Владивосток. Российская Империя. 30 июня 1979 года

Я не люблю работы — никто ее не любит, — но мне нравится, что она дает нам возможность найти себя, наше подлинное "я", скрытое от всех остальных, найти его для себя, не для других…

Джозеф Конрад Сердце тьмы

Здание морского кадетского корпуса, где помещалось его руководство (основные учебные мощности были в другом месте) были в старом здании штаба флота (старый Морштаб) на углу Светланской и Петра Великого, здание это им досталось после того как штаб флота (новый Морштаб) переехал в современное здание на Набережной Николая II. Но тот же капитан Томашевич немало тосковал по старым временам и старому штабу — может, потому что напротив старого морштаба было Мариинское женское училище. Сколько мореманов нашли тут свою судьбу — и не сосчитать даже. А сколько семей было разрушено…

Капитан с ностальгией прошел по короткому мраморному мощению, стукнул в дверь. Открыл кадет-часовой, увидев взрослого офицера, он вытянулся во фрунт.

— Господин капитан второго ранга…

— Отставить доклад, кадет. Веди к начальству…

— … Кассиопея? А что с Кассиопеей?

Капитан Томашевич иронически поднял брови

— А вы считаете, что ничего не произошло? Как так?

— Она в дальнем учебном походе, связь была только вчера.

Томашевич решил, что он ослышался

— Простите… когда была связь?

— Вчера.

Нда… вечер становится все интереснее и интереснее. Он специально подгадал, чтобы завернуть в кадетку по дороге к брату, который пиварню держал. Во Владивостоке всё было так, вперемешку — сам капитан на досуге не брезговал и сам сварить пивка для себя и сослуживцев, подбирал купажи, пытался варить пиво из риса[61] — но как у японцев не получалось

А сегодня, похоже, без пива останешься.

— Журнал покажите.

Как и положено — кадетка готовила, в том числе и специалистов по дальней связи, и потому при выселении министерства аппаратуру — старую, но годную — им оставили. Дело было поставлено по-взрослому — на узле связи дежурили двадцать четыре часа, сменами, причем и ночью тоже дежурили подростки, только — старшие. Связь держали с кадетками по всему региону, был график выхода на связь и даже учебный шифр. Он тоже был военным — только старым, вскрытым японцами…

Это потом назовут одной из причин произошедшего. Считалось, что в том что кадеты поработают со старым флотским шифром, вскрытым японской радиоразведкой нет ничего плохого. Эфир забьют, дешифровщиков противника напрягут — все дело. А узнать — что они узнают, что на обед в столовке ели?

Но видимо именно так, японская флотская разведка, а вместе с ней и генерал Тахачиро Исии и узнали про поход Кассиопеи.

На узле связи были преподаватель радиодела и четверо кадетов. Увидев входящего начальника училища, а с ним незнакомого флотского офицера, все вскочили

— Господин капитан первого ранга, докладываю, за время дежурства

— Отставить — сказал незнакомый капитан

— Отставить — продублировал начальник училища — журнал дежурств

— Извольте

По тому, как незнакомый капитан, перед тем как открыть журнал, проверил, не повреждена ли печать — он был прошнурован, пронумерована каждая страница и опечатан, стало понятно — дело плохо

— Вот, извольте…

…

— И вот…

— Я вижу, вижу…

Капитан наскоро пробегал обычные строки

— Вы …

— Старший кадет Стрелков, господин капитан

— Коротко и четко. Без осмелюсь доложить и прочего словоблудия. В ваше дежурство принимали входящие от Кассиопеи?

— Так точно

— Какого числа?

— Двадцать четвертого господин капитан

Капитан пролистнул журнал

— На приеме вы сидели?

— Так точно — струхнул кадет

— Смелее. Вспоминайте. Ничего необычного не было при связи?

— Никак нет.

— Ошибки, пропуски?

— Да нет… вроде.

Начальник училища нехорошо посмотрел на дежурного — гражданские выражения не приветствовались в этих стенах.

— Как начиналась и как заканчивалась связь?

— В чем собственно дело? — не выдержал начальник училища

— До вас доведут. Дежурный?

— Стандартно. Позывной… СК в конце.

— Почерк узнали? Не возникло впечатление, что на ключе чужой?

— Господин капитан — сказал преподаватель — это кадеты. У них еще недостаточно опыта чтобы различать почерки.

— Ну, да… в принципе да. Запись ведется?

— А как же? — оскорблено ответил преподаватель — у нас все как положено.

— Хорошо. Подготовьте все ленты по Кассиопее.

— Все?

— Именно, за все дни похода.

— Черт знает, что такое — разозлился начальник училища — вы вообще кто такой?

Томашевич на каблуках повернулся к нему. Он умел быть крайне неприятным в общении, и потому, когда его куда-нибудь командировали с ревизией или по иным служебным надобностям — люди на месте начинали ложиться в больницу, уезжать на дальние точки или отпрашиваться на похороны любимой тетушки.

— Господин капитан первого ранга — негромко, но убедительно сказал он — этот вопрос, вероятно, следовало задать раньше, когда я вошел в ваш кабинет. И удостоверение проверить было бы не лишним — до того как я дошел до узла связи.

Капитан открыл рот, но Томашевич уже достал красную книжку флотского контрразведчика.

— Если желаете, можете позвонить Скоробогатову в штаб.

…

— Еще вопросы?

— Никак нет, сей секунд подготовим — отозвался преподаватель

— И акт

— Простите?

— Акт. Передачи

— Это лишнее…

— Я вижу — недобрым тоном сказал Томашевич — лишнее…

Намек был более чем понятен

— Сей секунд. И акт.

Томашевич осмотрелся, трубка спецсвязи флотской осталась на месте. Постучал по рычагу… работает.

— Дежурного.

— Капитан Зеленский у аппарата. Кто говорит?

— Томашевич. Предупредите Бегуна, пусть меня дождется.

— Есть.

Вечером того же дня — шифровальный отдел Тихоокеанского флота неопровержимо установил: передачи с Кассиопеи фальсифицированы. Это доказывал разный почерк радистов, разница в паузах между знаками, разница во времени реакции на прием. Так же — по времени реакции на прием — было установлено, что «фальшивая Кассиопея» находилась не в южных морях, а намного ближе, либо на территории Китая, либо даже на территории островов японского архипелага. Архипелага Ямато…

Джунгли, Центральный Индокитай. 30 июня 1979 года

Забавная штука — жизнь, таинственная, с безжалостной логикой преследующая ничтожные цели. Самое большее, что может получить от нее человек, это — познание себя самого, которое приходит слишком поздно и приносит вечные сожаления.

Джозеф Конрад Сердце тьмы

Ночь в джунглях — опаснее дня. Особенно если ты один — заснув можно не проснуться. И не обязательно это будет противник — в джунглях, например, более ста ядовитых змей. Потому капитан принял решение перейти на «спецрежим» — двадцать минут сна на каждые четыре часа бодрствования. В учебке учили и этому, правда долго так насиловать организм нельзя. Хорошо еще что здесь джунгли были одноярусными, в горах и холмах деревьям не хватало ни воды ни почвы. И можно было видеть небо.

Смотря на звезды — он не увидел, как мимолетная тень на секунду показалась на фоне Луны. Это был гражданский Юнкерс-118 сообщением Владивосток — Бангкок, ночной рейс. И на нем висела аппаратура, способная распознать даже одиночные источники тепла с расстояния в несколько километров. Про то, что такая аппаратура существует — японцы еще не знали.

Вернувшись, он забрался в пещеру и проспал двенадцать часов. Просто приказал себе спать — и заснул в тот же миг, как это умеют хорошие солдаты. Проснулся он от приглушенного шума, понял что в пещере кто-то есть, потянул пистолет…

— Сэр — раздался негромкий голос Сонтага — не надо стрелять

— На входе ловушка

— Я ее снял, сэр…

Воронцов окончательно проснулся и увидел — Сонтага со своим CAR-15, а дальше у потухшего костра сидели двое мальчишек и ели из одного котелка. Один был Борька, он придерживал коленями ручной пулемет, второй — незнакомый, явно местный мальчишка, азиат, но довольно крепкий на вид. У него была старая М16 с подствольным гранатометом, и догадаться, кто он — было несложно…

Начинать день пришлось с готовки. Воронцов не разрешал есть просроченные мясные консервы так, потому решили сварить что-то типа каши с мясом. Каша была из сорго — местного злака, растущего в горах. Воду тоже пришлось готовить, пропуская через фильтр и потом отдельно кипятя. Местный мальчишка — он с удовольствием откликался на американское имя Боб — имел при себе мешочек со специями и пришлось потрудиться, чтобы уговорить его высыпать в кашу только половину от того что он хотел высыпать.

Каша оказалась более чем — еще бы, половина котелка — мясо, да не абы какое — в Российской Империи на этом не экономят. Со своими котелками — Воронцов и Сонтаг отошли к выходу из пещеры.

— Я послал пакет — сказал Воронцов, слово «пакет» в их среде могло означать и сообщение и разведданные, словом все, что надо послать

— Ответ будет?

— Не предусматривалось, но я послал как экстренный. Три дня подряд

Сонтаг кивнул

— Я пока не выходил на связь с базой.

— Его мать готова ехать?

Сонтаг кивнул

— Да, мы поговорили. Она … поняла.

— Тут дело в другом. Здесь дети, это наши дети, и бросить их нельзя. Как вы планировали…

— Коммандер Морган может сообщить по инстанции. Поднимется шум.

— Никто ничего не предпримет — сказал Воронцов — у вас сейчас от одного только упоминания «Юго-Восточная Азия» в Конгрессе начинается массовое несварение желудка. Мы оба знаем, что освобождены не все пленные. И кто их ищет — кроме тех немногих, кто не забыл что такое честь?

Сонтаг с унылым видом кивнул

— Ваша правда, сэр. Просто бесит все это.

— Если поднимется шум, здесь просто зачистят следы. Может быть, само японское правительство, а может и наркомафия.

К ним подошел местный парень, сказал что-то. Сонтаг резко ответил на том же языке, и парень пошел обратно к костру

— О чем он?

— Сказал, что племя готово помочь, у них много оружия и стрелков. Я сказал, чтобы он не вмешивался в разговор взрослых.

— Он не так уж неправ. Что бы мы не сделали, сюда прибудут японцы. Они уничтожат всех.

Сонтаг прикинул… в принципе ему не было никакого дела до тех детей в лагере, это были не американские дети. С другой стороны это все же были дети, стоящий перед ним человек хорошо знал коммандера Моргана, и они чем-то были обязаны друг другу. Да и нанести при случае удар по наркоинфраструктуре региона, отомстить так чтобы тем, кто зарабатывает на наркотиках — еще долго икалось.

Племя он тоже так не спасет — он понимал, что ответом Японии на любую акцию против этого лагеря будет карательная операция и племя попадет под удар.

— Что вы предлагаете, сэр?

— Как вы планировали уходить?

— По реке. Коммандер Морган при случае послал бы помощь. Но не с тремя десятками лишних пассажиров.

— Племя тоже надо вывозить

— Вы как будто мои мысли читаете, сэр

— Вопрос только — куда?

— Это как раз не вопрос. В прошлом году прошел закон о людях с лодок

Это действительно было так — только в прошлом году через Конгресс удалось провести закон, согласно которому беженцы из Кохинхины, если они докажут, что были на службе местного проамериканского или американского правительства — исключаются из «квот» закона Кеннеди[62] вместе с семьями и имеют право на получение грин-карты в ускоренном порядке. В Калифорнии, только что справившейся с бумом хиппи — теперь появились целые городки, над которыми гордо развивался красно-желтый флаг[63].

Мы в ответе за тех, кого разбомбили…

Трагедия, пролонгированная во времени.

— Сколько человек в племени?

…

— Вы серьезно, сэр?

— Вполне.

— Человек пятьдесят.

— Плюс тридцать. Плюс мы. Как раз по размерам С-130.

Сонтаг покачал головой

— Сэр, С-130 сюда не долетит.

— Почему? По дальности вполне, особенно если привезти с собой топливо и тут дозаправиться.

…

— Я указал время и частоту обратного контакта, в любом случае надо проверить. Если контакт есть, это хорошо если нет — дальше ты выходишь на связь со своими. Если японцы сумели посадить здесь гидросамолет — сможем и мы.

— Хорошо. А нам пока что делать?

— Проведите доразведку. Попробуй составить план штурма лагеря — ну как по утраченной собственности у вас водилось.

Кодовое слово «утраченная собственность» означало пленных. То, что Воронцов знал его — дополнительно подтверждало его причастность к делам SOG — special observation group, групп специального наблюдения, кстати, не special operation group как пишут в прессе те, кто не в курсе дел той войны. Это дополнительно подтверждало, что ему можно доверять.

Сонтаг кивнул

— Да, сэр.

Воронцов указал на винтовку

— Возьми, она пристреляна. Я возьму с собой и пристреляю еще одну.

…

— Чувствую, нам пригодится.

— Вы пойдете один, сэр?

Подошел Борька

— Я пойду с вами, господин капитан

Тон был такой, что он как бы не просил разрешения, а ставил в известность. Но именно такие парни, которым было плевать на субординацию, были первыми в отборе в группы спецназа, что армейского, что флотского. Это устраивало и армию и флот — в линейных частях такие обычно не приживались.

— Он потянет, сэр — серьезно сказал Сонтаг — не сомневайтесь.

Крым, Российская Империя. 30 июня 1979 года

Крым в летнее время — просто неописуем.

Тепло — то, что для средней полосы лето, здесь — весна. Зелень свежей травы радует взгляд, расцветают цветники на клубах и город избавляется от осенне-зимней серости. В Севастополе нельзя строить небоскребы, да и на другие стройки действуют архитектурные ограничения — потому весь город выдержан в едином, «греческом» стиле напоминая о том, что здесь находилась самая северная поселенческая колония древних греков. В Крыму отдыхает Император, здесь отдыхают другие представители дома Романовых и высшие чиновники Империи — потому все здесь чисто, выбелено, здоровенные городовые, бывшие гвардейцы — сверкают начищенными бляхами.

Но ни в коем случае нельзя считать Севастополь музеем — здесь людно, берег застроен виллами, на рейде — корабли. Традиционно, по всему побережью много турок и греков, потому Севастополь второй по качеству кофе после Одессы. Крупных гостиниц тут нет, размещение дорого — но не в сезон может приехать и простой отдыхающий. На улицах дорогие магазины, некоторые виды вина с крымских виноградников можно купить только здесь — хозяева делают вина немного, за количеством не гонятся, продают только здесь, кто не может приехать в Крым за парой ящиков — тот путь покупает другое. Много красивых женщин, причем во многих угадывается порода — порода воспитывается веками, а на деревенщину что не надень, деревенщина и есть. В некоторых магазинах обслуживание только на французском…

Но есть и другой Севастополь — Севастополь флота, моряков, героев. Он существует как бы параллельно — серо-стальные корабли на рейде, бескозырки моряков, белые форменки кадетов, Площадь Героев с обелиском. Этот, второй Севастополь существует для того, чтобы существовал первый. Хотя первый редко задумывается о втором.

Полдень. Уже достаточно жарко — на открытом солнце сразу начинаешь потеть. Но на третьем этаже здания штаба флота, новостроя с мощными коринфскими колоннами — окна закрыты, и не просто закрыты — они и не открываются. Работает кондиционер. На стене большая похожая на школьную доска, большую ее часть занимает карта. Около карты человек с погонами контр-адмирала, другие люди внимательно слушают его.

Всего — шестнадцать. Все они неуловимо похожи друг на друга — среднего роста (в спецназ ВМФ того времени людей ростом выше 172 сантиметров не брали так как те не смогли бы покинуть подводную лодку через торпедный аппарат), ни бороды ни усов (носить бороду и усы запрещено так как они мешают плаванию с аквалангом), на вид все — от тридцати до сорока. В сорок — хочешь, не хочешь, списывают — идешь либо инструктором, либо штабной крысой. Все они были одеты в форму корабельного техсостава без знаков различия.

Это и был спецназ ВМФ. Начало свое он берет еще с довоенных времен от частей Седьмого армейского корпуса, участвовавших в штурме Константинополя. Тогда русские совершили то, чего от них никто не ожидал — вместо линкоров они высадили с лодок и рыбацких шхун небольшие десантные партии, которым удалось дезорганизовать оборону противника, завязать бой — и не допустить открытия огня по Черноморскому флоту, идущему на штурм города. Потери среди этих смельчаков доходили до семидесяти процентов, всех выживших не только наградили, но и предоставили землю. Опыт штурма Константинополя навел на мысль о взаимодействии тяжелых кораблей с небольшими ударными группами на берегу — и ходатайством адмирала Колчака были созданы специальные части флота. Оттуда — и пошел спецназ.

Сейчас спецназ есть в каждом флоте — но в Черноморском он самый опытный, многочисленный и испытанный в бою. Они схватывались с британскими боевыми пловцами в схватках, о которых никогда не будет известно. Они сражались с исламскими боевиками — ваххабитами и бандами торговцев гашишем.

— … Все готовы?

— Так точно — ответил за всех один из спецназовцев

— Тогда слушаем боевую задачу — контр-адмирал повернулся к карте…

Спецназ — это не армия, и не флот. Это — спецназ. Все кто в нем служили — это знают, и ни один пехотный командир — не согласится иметь в своем подразделении подчиненных с опытом спецназа. В обычные части — спецназовцы не переходят, ни командирами, ни никак. Слишком большая разница.

В армии краеугольным камнем службы является приказ. В офицерских училищах — первое чему учат, это как правильно составить приказ. Это непросто. Надо принять приказ вышестоящего командования, выделить из него свой «фронт работ», определить ресурсы, рубежи развертывания, согласовать свои действия с соседями и теми, кто назначен обеспечивать поддержку. Согласовать опознание, определить меры маскировки, как своих намерений, так и личного состава, определить точки боепитания и потребность в боеприпасах. При необходимости написать требование службе тыла и пополниться. Не просто так — офицеров учили сначала год, потом два, потом три — а теперь четыре. В училищах вдалбливают: хороший офицер это не тот, кто личным примером поднимает солдат в атаку — а тот, кто сделал все, чтобы эта атака завершилась победой.

В спецназе приказов нет. Есть задачи. Приказы выполняют — задачи нарезают и закрывают. Даже упоминать слово приказ — в спецназе дурной тон.

Разница в том, что если для пехотного или парашютного лейтенанта напишут приказ на двух — трех страницах, где подробно распишут, куда и когда он должен выдвинуться, где получить боеприпасы, куда и до каких пор наступать, кто будет слева и кто справа — то спецназу просто назовут цель, которую надо уничтожить. Как добраться, какими средствами уничтожить, как ноги после этого унести — это никого не интересует.

В обсуждении задачи участвуют все, кто идет — святое правило. Офицер всего лишь первый среди равных. Не раз было, так что офицер уходил из спецназа, потому что его не уважали подчиненные. А что делать? В спецназе нет потолков званий, любую графу в штатке может занимать человек в любом звании, рядовых нет вообще, в некоторых отрядах — только офицеры. Старший лейтенант может командовать полковником, и в этом никто не видит ничего странного.

Все спецназовцы в мирное время занимаются самообразованием, это поощряется — в отличие от обычной армии, где казна оплачивает только одно образование — в спецназе можно хоть всю жизнь чему-то учиться. Все это не просто так. Кто знает, как лучше дезорганизовать работу аэродрома, чем пилот или даже диспетчер? Кто знает, как лучше саботировать работу станции — если не железнодорожник. В отряде могут собраться люди, у которых на всех два, а то и три десятка мирных профессий, и кто знает, кто что подскажет полезного для выполнения задачи?

Многие учат языки. Знать язык, обычаи жизни страны, где действуешь, умение сойти за своего — огромное преимущество…

Поставив задачу, капитан ушел, спецназовцы остались одни. Старший из них — подошел к карте

— Кто что думает? — спросил он

— А в районе цели вообще — что?

— Джунгли.

— Дерево там добывают?

— Там ничего не добывают. Все что там растет — это опиумный мак. Раньше выращивали рис, но теперь выращивать его там опасно, вся почва отравлена дефолиантами. Раньше так же была заготовка древесины, ее транспортировали слонами. Теперь ничего этого нет.

— А что есть?

— Примитивное сельское хозяйство и наркотики судя по сводкам

— А что, в опий дефолианты не попадают?

— Наркоман умрет быстрее от наркотиков, чем от рака. Претензий по крайней мере никто не предъявляет.

— И все же… про наркотики.

— Чужие там не ходят. Отправная точка — вот. Рангун. Смертельно опасное место, количество убийств больше чем в любом другом месте мира, просто большая их часть даже не регистрируется. Бывшее британское колониальное владение, сейчас там остался только политический агент — но он не вылезает из губернаторского дома.

— Что же там произошло?

— Ранее там был свой монарх, как и во всей Индии — но он был свергнут и убит. Другой династии не было, британцы вынуждены были смириться с назначением местоблюстителя из числа генералов. Потом местоблюститель так же был убит, сейчас город — и вся страна, верней то, что ей называется — контролируется бандами Госсовета.

…

— Официально это называется «Государственный совет по водворению законности и поддержанию порядка». Фактически это совет генералов, каждый из которых контролирует территорию, на которой стоит его дивизия — он там власть, он взимает дань, он распоряжается жизнями и смертями подданных. Рангун официально числится нейтральным городом, то есть — он делится на районы и каждый генерал имеет свой собственный. Аэропорт — общее благо, там постоянно садятся транспортники с химикатами, серной и соляной кислотой и прочим.

— Для чего это?

— Для производства нового наркотика — героина. Героин — это переработанный опий. Он был разработан немецким химическим концерном Байер как препарат от кашля, опасные свойства героина заметили не сразу. В отличие от опия — героин не требует громоздкого оборудования для курения. Не нужны лежанки, не нужны специальные трубки с иглами. Героин вводят шприцем. Достаточно двух — трех приемов чтобы возникло привыкание. Средний срок жизни наркомана после начала приема наркотика — от трех до пяти лет. Если опийная привычка не слишком сокращает жизнь, то прием героина — билет в один конец.

— То есть, нам нужно внедриться в Рангун

— Туда внедриться невозможно. Любой чужак будет убит.

— Даже чужак который привезет то что им нужно?

…

— Смотрите, со стороны Рангуна дорога до лагеря короче раз в пять[64], если не больше.

— Ну и что?

— Если исходные данные верны, с этой стороны нас ждет опасность. Тут полно средств ПВО да и опытных людей хватит.

— Что ты хочешь сказать?

— Если мы предложим местным наркобаронам то что им нужно — нас не убьют.

— Что именно?

— Ту же кислоту

— Ну а дальше?

— Кислоту надо куда-то возить, так?

…

— Значит, есть транспорт, и есть посадочные площадки. Рейс с тем, что нужно наркобаронам никто не тронет. Все про это знают, и все либо куплены, либо запуганы. Выведем заложников к аэродрому, посадим на самолет — и обратным рейсом уйдем.

— А если заложники нетранспортабельны?

Джунгли, Центральный Индокитай. 01 июля 1979 года

Теперь у капитана появился напарник. Уж, какой есть.

Он шел первым, Борька, отставая — вторым, прикрывая его ручным пулеметом. С первых же часов Воронцов убедился, что рекомендация была верна — парень шел тихо, не шумел, не ныл. Не пытался говорить — немаловажно. В джунглях лучше всего молчать даже если есть что сказать. Здесь, какой только люд не обретается, человеческая речь слышна и никогда нельзя точно сказать — не наблюдает ли за тобой кто. Но пока ты молчишь, ты можешь быть кем угодно — наемником наркомафии, например, или курьером генералов Золотого треугольника — связываться с ними все равно, что себе смертный приговор подписать. А заговорил — тут же и понятно все. Русская речь тут никого больше не пугала, как и американская кстати. Здесь полегло слишком много белых людей, чтобы местные как и раньше испытывали уважение и суеверный страх перед белыми. А с чего все началось?

А началось всё с первой русско-японской войны — потом, кстати, даже некоторые самые прозорливые британские геополитики с горечью признавали, что эта война навредила им самим больше, чем принесла выгод. В 1902 году Британская Империя, чьей задачей было сдерживание русских по всем направлениям — заключила договор со стремительно модернизирующейся Японией. Этот договор не имел никаких иных оснований, кроме как подготовка к войне с Россией. И война состоялась — это была первая война, где азиаты победили белых, и люди всего мира убедились, что белых вообще можно победить. Потом это произойдет еще не раз, но в тот раз — был самый первый.

В бою при Цусиме с японской стороны участвовало больше кораблей. Неучтенными были корабли с британской военной базы в Сингапуре.

Войну прекратил президент САСШ Теодор Рузвельт. Прекратил неожиданно, резко, и как потом говорили — с большими уступками России, так что Россия даже потерпев сокрушительное военное поражение, не понесла всех тягот побежденного, в частности не выплатила репарации. Британия согласилась — частично вынужденно, частично со злым умыслом — опутать Японию долгами. В Японии произошли «рисовые» голодные бунты, а САСШ стали врагом в глазах всего японского народа. В той истории — кроются истоки и второй и третьей Азиатских войн (второй русско-японской и войны в Кохинхине). Отсюда же — берет начало союзничество России и САСШ и вражда и России и САСШ с Японией и Великобританией[65].

Что такое война? Это грязь, это боль, это страшные испытания — и все ради того, чтобы через «…цать» лет была новая, еще более страшная война. Когда-то давно война была другой… но это было так давно.

Русско-японская война — это война, которую невозможно выиграть. Можно только выиграть кампанию — чтобы дети начали все сначала…

Передатчик был на месте. Капитан показал Борьке его позицию прикрытия, после чего сам подошел к передатчику. Времени было еще достаточно… полтора часа как раз хватит чтобы «покрутить динамо».

Ровно в двенадцать сорок три — они давно научились не использовать для сеансов круглые цифры потому что в конце каждого часа все японские станции уходят из эфира, а слухачи наоборот, настораживаются до предела — он отстучал свои позывные — Странник. И с удивлением получил немедленный и четкий ответ — Пальма.

Это было кодовое обозначение штаба разведки морского министерства на этот месяц.

Сеанс затянулся почти на час — но он передал все что хотел и получил ответы. Теперь надо было немедленно уходить — расшифровать можно будет и потом.

На обратном пути они заночевали в дороге — шли они с опережением графика, пройдя две трети пути. Капитан достал блокнот, с карандашом расшифровал послание. Удовлетворенно хмыкнул, потом посмотрел на Борьку

— Молодец.

…

— Что не болтливый. Предыдущее сообщение получено. Спецназ уже занимается вашим освобождением. Десять — пятнадцать дней — и они будут здесь.

…

— Ты не рад?

— Десять — пятнадцать дней это много.

— Это очень опасное место, далекое от России. Я сам добирался сюда не меньше — а ведь я был один.

…

— Ты всё рассказал там в пещере? Ничего не забыл?

Борька помотал головой

— Тогда все хорошо. Надо просто дождаться помощи.

Капитан достал фотографию

— Видел когда-нибудь этого?

— Нет. А кто это?

— Один японский генерал. Его зовут Тахачиро Исии. Его точно не было в лагере?

— Нет, старший был другой. А кто он?

— Самый старший. Главный над этим лагерем.

Борька помолчал и спросил

— А где он?

— Если бы знать. Кое-кто думал, что он прибудет в этот лагерь в ближайшее время.

Борька догадался — для чего здесь появился русский капитан, с которым они днем ранее пристреливали снайперскую винтовку. Но промолчал. Потому что был достаточно взрослым. И потому что беда учит держать язык за зубами. Вообще, в испытаниях взрослеешь быстро.

— А что теперь? Если он не приедет?

Воронцов подумал — если он не приедет, это еще полбеды. Страшнее если он приедет до того, как здесь появится спецназ. Конечно, было бы идеально, если бы генерал тут появился ровно в то время, когда прибудет группа спецназа. Но так не бывает — в кино может и бывает, но не в жизни. А если он появится раньше… его приказ убрать генерала Исии никто не отменял, и получил он его из уст главы СЕИВК, считай — из уст наследника, будущего Императора. Но если он выстрелит в Исии — вне зависимости от того, попадет он или нет, подростков уничтожат. Не из мести, хотя и из-за нее тоже. Просто чтобы не осталось следов.

А если не выстрелит — то нарушит приказ.

Иногда он вспоминал своего прадеда. Тот командовал войсками на Кавказе и оказался командующим в один из самых страшных моментов кампании против Шамиля. Слова «сухарная экспедиция» стали даже нарицательными[66]. Он оставил мемуары, в которых ему удалось передать отчаяние командира, теряющего людей в не слишком удачной кампании. Шамиля тогда недооценили — а у него появились и пушки и винтовки… турки, поляки, англичане тайно начали снабжать Шамиля.

— Не приедет, его все равно найдут. Рано или поздно. Есть монетка[67]?

Рангун, Мандалай. 01 июля 1979 года

На Рангун летал старенький Дуглас, еще двухмоторный. Единственный рейс не с территории Британской Индии. Несмотря на то что сам самолет был старым, плохо обслуженным, того и гляди грохнется — билеты на него всегда расхватывались до последнего. Среди пассажиров европейцев было больше чем азиатов, официально они летели в туристических целях, например, приложиться к стопам лежащего Будды или осмотреть храмы — в тех местах находится наибольшая концентрация буддистских храмов и молелен, многие уникальны по своей архитектуре и ценности отделки. На самом же деле Рангун был им интересен как столица наркомафии, город, через который происходило все общение Золотого треугольника с внешним миром.

Рангун — это столица Мандалай, полулегендарной, но тем не менее реально существующей горной страны.

… Возле пагоды старинной, в Бирме, дальней стороне

Смотрит на море девчонка и скучает обо мне.

Голос бронзы колокольной кличет в пальмах то и знай:

"Ждем британского солдата, ждем солдата в Мандалай!

Ждем солдата в Мандалай,

Где суда стоят у свай,

Слышишь, шлепают колеса из Рангуна в Мандалай!

На дороге в Мандалай,

Где летучим рыбам рай

И зарю раскатом грома из-за моря шлет Китай!

Это Редьярд Киплинг, если кто не узнал. Певец британской имперской мощи.

В 1919 году Великобритания, в числе прочего предприняла попытку ограничить мировую торговлю оружием. Для чего была собрана Лондонская конференция по вопросам войны и мира, частью которой стал запрет на торговлю оружием со странами, перечисленными в «Конвенции по борьбе с рабством и работорговлей». Согласно Лондонского договора, ставшего частью послевоенного урегулирования — страны-подписанты брали на себя обязанность не продавать оружие в данные страны. С указанными странами разрешалось торговать только стране — покровителю, а держать оружие в таких странах, причем неважно, правительству или частным лицам можно было только в укрепленном помещении или ящике с двумя ключами, причем один ключ должен был быть у представителя правительства[68]. Британское правительство выразило озабоченность тем, что производство оружия в мире приобрело массовый характер, фабриканты ищут покупателей и готовы продавать современное оружие кому угодно в том числе и в третьем мире и все может закончиться глобальным восстанием и избиением белой расы. Через месяц Конгресс САСШ отказался ратифицировать договор, потребовав исключения из него всего Нового света — а получив отказ, отказался ратифицировать окончательно. Россия подписала договор, но в тот же год царь Николай отправил первую партию винтовок Мосина пять тысяч штук в Бухару для последующей передачи в Афганистан, в Бухаре был открыт подрывной центр для подготовки бойцов армии освобождения — сначала Афганистана, потом и всей Индии. Что касается Германии — то посол Великобритании в Берлине сообщал, что германские университеты кишат молодыми индийскими сепаратистами, а порт Гамбург превратился в общеевропейский центр нелегальной торговли оружием и там можно купить что угодно — от пистолета Браунинг до тяжелой гаубицы Шкода. Это было запоздалое прозрение — вслед за Россией пистолет Браунинга стал общемировым символом заговоров и террора. Студент с браунингом — зловещий символ нового века, новых времен, которые когда-то считали временем мира и прогресса.

В том же году британские агенты убили лидера египетского сепаратизма Саада Заглюля, а в Индии, в Амритсаре — британские солдаты открыли шквальный огонь по толпе протестующих, убив более двухсот человек. Через два года Великобритания проиграет первую колониальную войну, что приведет к независимости Афганистана. Государственный секретарь по делам Индии, либерал, сэр Эдвин Монтегю[69], который считал, что нужно пойти по пути России и признать индийскую аристократию равной себе (при нем появились первые индийские графы и бароны, Сатьендра Прасанна Синх, первый барон Синх стал первым индийским министром) был заменен на консерватора, лорда Керзона, был принят закон Роулатта о терроризме и революционной анархии, лишавший индийцев права на защиту по террористическим делам и делам о беспорядках, был создан IDCEU — Межведомственный комитет по беспорядкам на Востоке. Именно в этом комитете начинали известные впоследствии майор Перси Уоллингер, тогда офицер Индийской политической разведки, и армейский тогда еще полковник, Стюарт Грэхем Мензис, будущий директор MI6. Тогда же был создан и комитет Роулатта (шотландский судья С.А.С. Роулатт) по борьбе с революционной опасностью.

Политика закручивания гаек дала свой результат — в 1935 году в Индии начались события известные как «восстание боевых рас[70]». Восстание началось одновременно в Пешаваре, Рангуне и Калькутте, продолжалось до 1937 года и унесло жизни, по меньшей мере, двух миллионов человек. По меньшей мере, втрое больше было ранено и искалечено. Ужасы восстания боевых рас были таковы, что вернувшихся в то время из Индии, солдат или поселенцев, на два года лишали избирательных прав — считалось, что их психика серьезно подорвана. Не менее тридцати миллионов человек стали беженцами, в британских протекторатах в Африке именно тогда появились индийские сообщества. Британии удалось подавить мятеж, но лишь ценой признания фактической независимости (под британским протекторатом) Мандалая и Северо-Западных территорий со столицей в Пешаваре. Мандалай получил независимость и право создать собственную, неподконтрольную Индии армию. В 1947 году армейские генералы расстреляли правительство и захватили власть, объявив единственной законной властью в стране Госсовет, состоящий из самих себя. С тех пор некогда райский Мандалай стал одним из самых опасных и зловещих мест на земле. Солдаты Госсовета патрулировали улицы, то и дело слышалась стрельба. Пропадали без вести люди. В стране действовали каренские сепаратисты, отстреливая полковников и генералов. Достаточно было подозрения в революционной деятельности, чтобы пропасть без вести. Но Госсовет даже не пытался пресекать массовую наркоторговлю и «отдых» наркомафиози с гор и плантаций. Говорили, что оборот подпольных казино в Мандалае превосходит даже Макао. Великобритания смотрела на это частично с сочувствием, частично со злорадством, но не вмешивалась. Умные люди говорили, что Индия до сих пор и остается британской только потому, что примеры того что бывает когда Великобритания уходит — здесь, под самым носом.

Я устал трепать подметки по булыжной мостовой,

А от лондонской погодки ломит кости не впервой.

Здесь прислуги целый ворох, пьешь-гуляешь без забот,

Дурь одна в их разговорах: кто любви-то ихней ждет?

Жидкий волос, едкий пот…

Нет, меня другая ждет,

Мой душистый, чистый цветик у бездонных, сонных врат

На дороге в Мандалай…

Там, к востоку от Суэца, злу с добром — цена одна,

Десять заповедей — сказки, и кто жаждет — пьет до дна,

Кличет голос колокольный, и привольно будет мне

Лишь у пагоды старинной, в полуденной стороне

На дороге в Мандалай,

Где суда стоят у свай, —

Мы кладем больных под тенты и идем на Мандалай

О, дорога в Мандалай,

Где летучим рыбам рай

И зарю раскатом грома из-за моря шлет Китай…

Короче говоря, в Мандалай сегодня направлялись только те, кто смирился с вполне реальной возможностью оттуда не вернуться. В этом смысле хорошо буддистам — у них смерть это всего лишь акт в бесконечном колесе перерождений. А христианам как быть?

Самолет приземлился, не развалившись — и все пассажиры, белые и азиаты — не сговариваясь, зааплодировали…

Аэропортовский автобус не подали. На фронтоне старого, возможно еще британской постройки аэропорта — какой-то военный принимал у матери ребенка, причем оба смотрели не друг на друга, а на зрителей, и белозубо улыбались. Картина была почти лубочной, и одновременно с этим донельзя фальшивой. Какие, например белые зубы, если все в Азии жуют бетель, от которого зубы чернеют? А зачем мать отдает ребенка военному — чтобы из него вырастили очередного убийцу и палача собственного народа?

Крым. Лето. Иссушенная солнцем земля, трава давно высохла и похрустывает под ногами, когда идешь по полю.

Белая махина нового аэропорта дрожит в полуденном мареве, то и дело взлетают и садятся Юнкерсы, Сикорские, Фоккеры и Боинги. Аэропорт совсем новый, прямо в него подведена железнодорожная ветка — можно купить билет на месте и по купленному билету отправиться в один из городов побережья. А можно и заранее доплатить — некоторые билеты на самолет годны и на электричку.

Внутри — над стойкой регистрации висит портрет Александра IV. Мало кто знает, но когда строительство вышло из сметы, Государь доплатил из собственного кармана, сказав, что этим аэропортом будут часто пользоваться и Романовы. Это единственное упоминание Высочайшего имени — когда аэропорт хотели назвать в его честь, Государь сказал что это ни к чему.

В здании аэропорта не горел свет — свет был только из высоких, по европейской моде окон. Грязь и большие азиатские тараканы — осталось только волов привести и будет полный… Грязь на стенах — везде где только можно закрывается духоподъемными плакатами, на одном из них, например, армейский штык пригвоздил к стене руку с растрепанной пачкой денег. Понятно и без перевода — речь о борьбе с коррупцией. Но в таких местах это скорее намекало на то, что коррупция возможна.

Он встал в отдельную очередь для европейцев. В ней вполне открыто вкладывали в паспорта деньги, вложил и он — пятьдесят марок.

Азию ты чувствуешь и опознаешь сразу — по жаре и запаху. Если на русском Востоке жара сухая, моментально вытягивающая из тела всю воду — то тут она влажная, тяжелая. Воздух как будто липнет к телу, испарения смешиваются с потом, делая жизнь просто невыносимой. Но это еще что. Тут есть один город — британцы додумались создать его на месторождениях ртути! Там мало кто доживает до сорока лет — рак…

Азию видимо придумали те, кто очень сильно ненавидел людей…

Транспорт до города — это либо белые такси (здесь все машины белые) либо вездесущие азиатские тук-туки. Трехколесные мопеды, сзади тележка для перевозки людей, с полноценной крышей над сидением. Как и все белые люди — он взял такси, сказал просто — отель.

По пути в город — они проехали мимо блокпоста с танками. Солдаты — все как на подбор низенькие, с худыми суровыми лицами белые такси не трогали — отрывались на местных. Жалование видимо составляло лишь незначительную часть их дохода — на сигареты…

Одна из примет бывшей британской колонии — отели, это так же естественно, как для России железные дороги, а для Австро-Венгрии — опера, вальсы и блинчики «паланчикен» в кафе. Британцы не терпят постоялых дворов и съемных комнат, везде где они появляются, они строят первым делом отели, вторым — клубы. Это как в том анекдоте — обнаружили сэра Робинзона Крузо на необитаемом острове, а там не одна, а целых три хижины построены. Спрашивают — а зачем три то? Робинзон церемонно отвечает: первая — отель, в котором я живу, вторая — клуб, который я посещаю. А третья? А третья — клуб, который я игнорирую!

Здесь сохранилось несколько отелей, в том числе Раффлс — такой же символ британского раджа, как и стек, как и британский флот. Человек заселился в него, предъявив при заселении паспорт на имя Роберта Мюллера, уроженца и жителя города Кенигсберг. Если бы кто-то взялся это проверять, то обнаружил бы что такой человек в Кенигсберге действительно проживает. Но проверять никто не стал бы, потому что при заселении Мюллер сунул портье еще пятьдесят марок — и тем самым избавив себя от регистрации в местном «комитете безопасности».

В таких диких местах, ресторан при хорошем отеле одновременно является чем-то вроде кофейни Семадени в Киеве — местом, где можно найти покупателя на любой товар. Мюллер — одна из самых распространенных в Германии фамилий — вел себя тихо, а когда у него спросили, сказал что является представителем одной из германских химических компаний и предлагает химию. Ему предложили дать объявление в газету…

Через день — Мюллера похитили.

Произошло это банально — для здешних мест. У местных властей были крайне противные привычки армейской казармы и они не видели разницы между военными и гражданскими — в их понимании правилам строя должны были подчиняться все. То ли портье пожадничал, то ли просто кому-то надо было выслужиться — но в отель нагрянула проверка. Всех, у кого не было надлежащей регистрации — увезли в военный городок на разбор. Закончиться он мог чем угодно — от требования еще больших денег до выщербленной пулями стенки…

Суперинтендантом (здесь сохранились британские должностные ранги) гарнизона был полковник Ху. Имя это или фамилия никто не знал, да и желающих выяснять это — не было. Казармы тоже были типично британскими — двухэтажные, с широкими террасами, и вход в каждый кабинет не из коридора — а с такой вот террасы. Это было таким же свидетельством британского присутствия, как и два крана без смесителя, или ручные счетчики в электрощитке — их надо было кормить монетами, а потом служащий электрической компании их забирал.

Рядом с административным зданием была виселица и двое солдат как раз сейчас занимались проверкой ее исправности, смазывая шарниры люка.

Когда Мюллера втолкнули в кабинет, там кроме полковника был его адъютант из племени горных гигантов. Выглядел он как местный, но только увеличенный раза в полтора. Откуда взялось это племя — никто не знал…

— Роберт Мюллер…

Полковник без интереса пошерудил вываленную на стол горку документов, полистал паспорт.

— Я подданный Германского кайзера.

Полковник дал знать, горный гигант обошел стол, врезал Мюллеру по сопатке, а когда тот упал — еще пнул пару раз.

— Чушь собачья…

…

— Ты что, думал что ты самый умный? В Европу можно ввозить только через Палермо или через Марсель. А тех кто пытается шустрить — мы вешаем. Впрочем, если у тебя есть… скажем десять тысяч фунтов, мы можем просто выслать тебя из страны. И больше не пустим

…

— У тебя есть десятка?

— Да о чем вы?! Я коммивояжер, продаю химию.

Горный гигант снова обошел стол.

Полковник почувствовал выгоду

— Погоди-ка.

…

— Назад, я тебе сказал! Пошел вон отсюда!

Горный гигант неуклюже поклонился и вышел. Полковник сел за стол

— Кажется, мы не с того начали. Ты не покупаешь, а продаешь. Так?

…

— Что у тебя есть на продажу

Европеец сплюнул слюну вместе с кровью.

— А сразу… нельзя было спросить?

— Тебя и спросили. Просто переборщили. Что у тебя есть?

— Любая химия, промышленная. Лучшая в мире. Каталог есть в чемодане, он остался в отеле.

Полковник поморщился

— Кислота. Кислота есть?

— Кислота? Какая?

— Серная… соляная…

— Кислота. Вам нужна просто кислота?

— Ты что совсем идиот? Конечно, мне нужна просто кислота.

— Кислота есть.

— И много?

— Она производится на весь рынок Европы. Отгружается цистернами

— А цистерна это сколько?

— По-вашему не знаю. У вас же тут фунты… идиотизм. По-нашему — пятьдесят тонн…

Полковник как переводит тонны в фунты, знал. Получалось более ста тысяч фунтов.

— А привезти сюда можешь? Дашь мне эту… цистерну кислоты, я тебя отпущу. И заплачу даже.

— Сколько?

Полковник посмотрел на подобравшегося как зверь перед прыжком немца, заулыбался

— Ты никакой ведь не Мюллер, верно?

…

— Но если у тебя есть химикаты, мне плевать. Если \у тебя есть химикаты, можешь хоть буддой назваться. Мы тебе будем рады под любым именем…

Дальнейший разговор состоялся на лодке… лодка была богатой и изысканно украшенной, под балдахином. На ней была кухня и гостям подавали только что выловленную рыбу. Гость предусмотрительно от рыбы отказался — вода этой реки была крайне опасна, в ней были и кислоты, и тяжелые металлы и ртуть.

— Ты извини, что тебя помяли немного — маленький полковник теперь суетился загладить вину — просто здесь полно всяких. А рынок давно поделен. Посторонних не любят. Но если ты приехал продавать — тебе всегда рады.

…

— А как вы списываете кислоту?

— Есть много способов. Например, чистка…

— Чистка?

— По правилам, время от времени корпуса кораблей надо чистить. Они зарастают наростами, и корабль теряет в скорости. Чистить надо кислотой[71]. Потом эту кислоту просто списывают. В портах кислоты идет море и без контроля почти

— А куда она девается?

— Как куда? В море.

Полковник поцокал языком

— И концов никаких, да?

— Какие концы. Ну, тут протесты были, что мол, море загрязняем.

Полковник покивал

— И получается ты готов часть кислоты отдавать нам. В какой упаковке она идет?

— Бочками.

— Двадцать литров?

— Пятьдесят.

Полковник покивал.

— Это хорошо. Но нам бы получить образец товара.

— Образец получите.

— Какая цена?

— Смотря чем платить. У вас тут какие деньги?

Полковник засмеялся с тоном превосходства в голосе

— У нас тут, дорогой, есть все деньги мира. Хочешь, долларами заплатим. Хочешь фунтами. Хочешь швейцарскими франками. Да хоть гинеями.

— Тогда франками. Шесть с половиной тысяч франков за тонну.

Немец назвал цену. Полковник покачал головой

— Ты дорогой, не знаешь цен. Таких цен нигде нет, даже на гамбургской бирже…

— На гамбургской бирже покупают те, у кого есть сертификат покупателя. Запрос правительства страны. У вас его нет.

…

— А у меня есть товар. С доставкой сюда.

Полковник снова заинтересовался

— Ты сказал, доставка сюда?

— Именно.

— И как?

— Армейским самолетом!

Джунгли, Центральный Индокитай. 01 июля 1979 года

Тем временем — Сонтаг, вернувшийся из племени со своим сыном — решил посвятить время наблюдению и доразведке.

В свое время он был не худшим в SOG — специальной группе наблюдения. Так назывались отряды, которые совмещали в себе функции советничества, ликвидации местных вьетконговских кадров и наблюдения. Их еще называли ГР — глубинная разведка. Он был в команде Алабама, команды назывались именами американских штатов — так проще распознать по радиосвязи.

Лагерь, который ему предстояло доразведать — был типичным лагерем, в каком держали пленных, построенным по японскому рецепту. Бамбуковые загородки, бараки, пулеметные вышки. В центре — здание администрации и казарма для надзирателей, получше чем для пленных.

От лагеря — шла дорога, утоптанная, но не мощеная, ведущая к рисовым полям, на которых работали заключенные под присмотром надзирателей. Все это напоминало колонию Ангола в штате Луизиана, но с примесью азиатского зверства.

Переплыв вместе с сыном реку, Сонтаг занял ближайшую удобную позицию, намереваясь пробыть на ней весь день. Он хотел выяснить распорядок дня охраны, выяснить, есть ли смена охраны в течение дня и сколько продолжается работа. Интересно, например, в сколько смен организована охрана в лагере — а значит, и сколько всего тут охранников. Кто главный в смене охраны.

Ночью он собирался проникнуть в сам лагерь — но это потом.

Прибора наблюдения у него не было, он смотрел либо невооруженным глазом, либо в оптический прицел винтовки. Снова его внимание привлекли гражданские японцы, которые непонятно, что делали здесь.

Вот, один из охранников, которого Сонтаг определил как старшего, сержанта или даже офицера — подошел к гражданскому японцу с блокнотиком и коротко переговорил о чем-то. Через прицел было видно, как шевельнулась рука.

О чем-то сговорились. Посмотрел на часы — сколько времени осталось. Интересно.

Сонтаг тоже посмотрел на часы — трофейные японские Сейко «черепаха». Идиоты всегда договариваются о начале каких-то действий ровно во столько то часов. Опытный часовой всегда настораживается в такое время и сами они никогда не начинали атаки в такое время.

Так и есть! Ровно в 11.00 двое японцев пристали к пленному. Он не видел, что послужило причиной конфликта, знал только что японцы невероятно самолюбивы. Достаточно не так посмотреть или ответить не по их долбанному этикету — и начинаются проблемы. Через оптический прицел он наблюдал, как японцы стали избивать бедолагу, потом русские вступились за своего, подбежала охрана…

Чтобы лучше видеть, он смотрел через оптический прицел винтовки. Ему все больше не нравилось то, что он видел, и все меньше хотелось быть в этой драме просто сторонним наблюдателем.

Долбанные джапы…

Сонтаг положил палец на спуск — и нажал в тот момент, когда подсказало ему подсознание — что он попадет.

Японцев подвели две вещи — самоуверенность и тот факт, что поля располагались на дальнем расстоянии от лагеря, и из лагеря не могли быстро оказать помощь.

Русская винтовка была по американским меркам грубоватой, этакое оружие гвардейцев Урфин Джюса. Она не дотягивала до таких шедевров как Винчестер-70 образца «до 1964 года[72]», Ремингтон-700 или Саваж-99. Оружие, созданное для рук крестьян, не джентльменов — и этого нельзя было изменить даже переделкой винтовки в снайперскую. Но, как и все русское оружие — она хоть и не представляла собой ничего особенного — но дело свое делала надежно. А русские снайперские патроны, произведенные в Новониколаевске — ничуть не уступали по качеству знакомым М118.

Так что тяжелая заостренная пуля модели ДД[73], преодолев пятьсот с небольшим ярдов, попала именно туда, куда хотел стрелок, отправивший ее в полет — в центр корпуса. На офицере не было бронежилета, только рубашка — и удар пули сбил его с ног. Он оказался на земле быстрее, чем до других японцев долетел звук выстрела.

Затвор у этой винтовки оказался неудобным и непривычным, с какой-то промежуточной деталью — но он сработал. Сонтаг прицелился — второй его целью был водитель джипа охраны, в отличие от остальных он не мог ни упасть на землю, ни побежать. Выстрел — лобовое окрасилось красным. Готов!

Только теперь японцы поняли, что происходит — кто-то открыл огонь в сторону угрозы, кто-то побежал. Сонтаг снова перезарядил и принялся искать цели. Его внимание привлек стрелок, прячущийся за машиной и стрелявший с упора с капота — не потерял хладнокровия, значит — опасен. Он выстрелил — японца отбросило назад.

Может это оружие крестьян не так и плохо…

Перезарядка — и тишина.

Сонтаг покосился на лежавшего рядом мальчишку — его сына. Тот, уложив винтовку на рюкзак, целился через диоптр.

— Ты что, их всех?

Боб заулыбался

— Да.

— Из этой винтовки?

— Да.

Здесь же пятьсот ярдов, больше даже! Ни один американец его возраста не смог бы повторить подобное. Он сам не смог бы в его годы — несмотря на то, что ходил с отцом на стрельбище, охотился, и имел свою винтовку.

Вот почему с мяо не могли справиться ни китайцы, ни вьетнамцы — никто. Столетиями не могли справиться.

Сонтаг достал из разгрузки пару магазинов к автомату и положил рядом.

— Окей, Боб. Видишь дорогу к лагерю?

…

— Никто не должен пройти по ней, ни один солдат, понял?

— Да.

— А я пойду и посмотрю, что там. Стреляй во всех солдат, каких ты увидишь.

— Хорошо.

Боб сказал еще что-то на своем. Сонтаг надеялся, что это слово «папа» — на мяо он этого слова не знал…

Брюходни.

Они так называли эти дни — брюходни. Это были дни, когда надо было выходить на патрулирование, покидать лагеря, защищенные минными полями, колючей проволокой, пулеметными гнездами и танками. Это означало выходить во враждебный мир, тащиться по рисовым полям и грязным дорогам, лежать на брюхе и слышать вой минометных мин и грохот крупнокалиберных Гочкисов. Они выходили на патрулирование, часто не имея никакого задания — просто «демонстрация флага». Ценой этого иногда были оторванные конечности и рваные загрязненные раны. Местные научились использовать выброшенные ими консервные банки как основу маленьких мин… с остатками гнилой пищи ранение осколком такой банки почти всегда означало сепсис.

Черт… как он додумался вернуться сюда, а? Это каким идиотом надо быть?

С верным CAR-15 в руках и снайперской винтовкой за спиной — он приближался к месту, где были расстрелянные японцы. Когда он был совсем рядом, с рисового поля поднялся мальчишка, грязный, замурзанный, но очевидно — европеец. В руках у него был японский автомат

— Вы кто такой? — спросил он

— Я американец — ответил Сонтаг — я друг.

Мальчишка опустил автомат.

— Вас прислали наши? — спросил он

— Не совсем. Но надо бежать, прямо сейчас. Прямо. Сейчас.

— Но мы не можем бежать. У нас в лагере…

Гул мотора заставил обоих повернуться. От лагеря по единственной дороге ехали армейский джип и гражданский полноприводный грузовичок. В кузове его были солдаты

— Прячьтесь! — Сонтаг занял позицию за грузовиком, решил дать им подойти поближе, а затем открыть огонь из автомата и будь что будет. Они не знают, кто стрелял. Но если остановить их огнем издалека — они остановятся и сосредоточенным огнем подавят его. Японцы — неважно из каких частей — неплохо стреляют, особенно потомки самураев. И учат их этому хорошо.

Не успел!

Только он укрылся за грузовиком — сзади, с той стороны откуда он пришел — засвистели пули. Стреляли одиночными. Он высунулся из-за машины, чтобы увидеть — как вставшего в полный рост в машине с выхваченным мечом офицера — выбрасывает на дорогу пулей, как стреляют из своих тяжелых, но мощных винтовок солдаты, стреляют сами не видя стрелка — и один за одним падают в грязь…

Ему удалось прикончить лишь одного — тот неосмотрительно спрятался в рисовом чеке и «открылся» с его стороны — остальные полегли как трава под косой, не оказав сколь либо действенного сопротивления. Сонтаг подумал — он слишком стар для этого. Ему нет сорока — но он слишком стар.

И что наделают эти мальчишки, когда станут взрослыми? Если они уже сейчас — творят такое…

Держа наготове автомат, Сонтаг приблизился к месту бойни. Офицер был еще жив, он пытался выдернуть чеку из гранаты. Сонтаг выстрелил, кисть разорвало пулей. Тогда офицер посмотрел на него — в его глазах не было ничего кроме ненависти. Сколько раз он видел глаза раненых, часто это были его друзья — но он никогда не видел таких глаз у раненого. В них не было ни страха, ни боли — одна только ненависть.

Чертовы фанатики.

Офицер что-то сказал на своем языке, Сонтаг не знал японский, но догадывался, что это не пожелание хорошего дня

— Хорошего дня, друг — сказал он и застрелил офицера. Рядом с ним лежал меч, он поднял его, выдвинул клинок из ножен. Это был явно не обычный армейский клинок «гунто», это был заказной, фамильный, явно с историей меч…

Убрав клинок обратно в ножны, он вдруг понял, что окружен. Окружен теми пацанами, которых он видел работающими в поле. И почти все они — успели разобрать трофейные японские винтовки, а двое еще и держали странных гражданских японцев.

— Сколько миль до лагеря? — спросил он

De opresso liber

Освободи угнетенных

Девиз Зеленых беретов — спецназа ВС САСШ

Лагерь был обнесен забором из бамбука (колючей проволоки не было, она была слишком дорогая и здесь заржавела бы за год до трухи), и по краям были четыре вышки. Но пулеметы на них были сняты, там просто стояли солдаты с винтовками.

Они были настороже. Один из них выстрелил — и конечно промахнулся. Ответными выстрелами Сонтаг снял двоих часовых на вышках, его винтовка была с оптическим прицелом, и мощнее японской. Он заметил, что ни один из солдат не попытался бежать с вышки — чертовы японцы, фанатики, они не отступают. Американец бы попытался спастись, но не эти…

И русские. Грязные, голодные, только что они были рабами у этих… макак. Но сейчас — они держат в руках трофейные винтовки с уверенностью опытных солдат. И готовы идти на штурм лагеря, в котором еще Бог знает сколько солдат противника.

Ему почему то вспомнился Сан-Франциско. Тот долбанный хиппи, у него он спрашивал про сестру. Это был уже угашенный несмотря на полдень тип, в какой-то хламиде, от него несло псиной. Вместо крестика у него была пробирка, там ползала еле живая муха.

Он отвечал лениво, смотря… точнее пялясь то на небо, то на свои грязные пальцы ног. Всем своим видом он давал понять, что ему плевать на всё и на всех.

Сонтаг тогда подумал — если бы этот тип начал рассказывать о мире во всем мире боевикам VC — те сильно посмеялись бы. Но ему — было не до смеха, потому что этот тип был одним из многих, кто неспешно тратил свою жизнь на улице, в то время как в нескольких сотнях миль отсюда дрались и умирали их соотечественники. Эти же — сидели на асфальте, курили травку, чесались, выпрашивали милостыню, просто лежали и пялились в пространство — всем своим видом напоминая плесень, распространяющуюся по доброму куску сыра.

Шестьдесят восьмой. Лето любви…

У него и у девяноста процентов американцев были про него совершенно разные воспоминания…

Он шел на штурм укрепленного лагеря — один, без напарника даже, во главе армии детей. Он стрелял то из автомата, то из винтовки, перезаряжал и снова стрелял. Это был настоящий сад пуль, черт их дери. Но пули сегодня обходили его по неизвестной причине стороной. Возможно, потому что он был лучшим, настоящим солдатом — асом, для которого война стала чем-то родным. Возможно, потому что в этот день он был на стороне правды — с шестьдесят четвертого года он так это не чувствовал. В войне теней, в которой он участвовал много лет — правды не было никакой и все это понимали.

И вот — выбиты все вышки, и из казармы валит дым… отдельные японцы еще отстреливаются, он стреляет в них и мальчишки, которые с ним тоже стреляют.

— Банзай!!!

С крыльца лагерного здания сбежал человек, босоногий, по пояс голый, в поднятой руке у него был меч, который он держал странно — в поднятой руке, вывернутой кистью в сторону противника. На голове у него была белая повязка с красным кружком — символ камикадзе, смертника, японцы повязывали такие, когда отказывались оберегать свою жизнь и шли в атаку. Он орал и бежал, не замечая трупов на земле — они на секунду опешили. Но потом — сразу несколько пуль бросили его на землю… меч ничто против автомата. И наступила тишина, после грохота особенно оглушительная.

Без команды — Сонтаг перебежал к зданию администрации, держа его на прицеле своего автомата. Вставил последний магазин. Пацаны последовали за ним. Подумав — не стоит ли просто бросить в окно гранату — он отмел эту идею — и стволом осторожно толкнул дверь — на случай если за дверью еще один банзай с мечом стоит. Но банзая с мечом не было — зато сильно пахло гарью, гарью от бумаги.

— Стой!

Пожилой японец, который жег документы в большой железной корзине — поднял руки и заголосил

— Не стреляй, американца! Я сдаюсь! Оружия нет!

Сонтаг затоптал огонь. Повернулся к пацанам

— Связать и не трогать. Кто он, знаете?

Один из парней, сплюнув слюну вместе с кровью — кивнул головой

— Идем дальше.

Из пацанов — убиты были трое, пятеро были ранены, из них двое — тяжело. Найдя в штабном помещении аптечку их как смогли, перевязали.

Еще трое пленных японцев. Все — гражданские. Остальные тоже погибли — вместе с солдатами.

Сонтаг чувствовал, что с этими японцами нечисто. Он уже посмотрел записи — не похоже на армейские. На всякий случай он приказал собрать всё — и приказ был выполнен.

Вариантов было два — сплавляться по реке или идти в горы. Сонтаг знал путь в горы и знал что племя его примет…

Джунгли, Центральный Индокитай. 02 июля 1974 года

На следующий день — они добрались до лагеря.

Лагерь был рядом, Борька узнавал местность. Он не позволял себе думать, что он устал — он должен был дойти, и он дошел. И не просто дошел — теперь у него в руках был не пистолетик, какой дал ему боцман — а настоящий пулемет. В нагруднике типа Чиком — ждали своего часа три коробки с лентами и гранаты. Там же, за ремешок был заткнут пистолет Кольт.

Вот только запах… запах гари говорил о беде.

Капитан Воронцов тоже понял произошедшее — он схватил Борьку за ремень, приложил палец к губам. Борька кивнул, и капитан показал новое направление движения.

— Привал…

Борька повалился на задницу. Хотя он последнее время питался лучше всего за два месяца — ноги так устали, что он почти их не чувствовал. Ремень пулемета натер шею, сам пулемет весил килограммов пятнадцать, не меньше.

Воронцов посмотрел на часы.

— Через три часа должно стемнеть. Я пойду на разведку, попробую узнать, что произошло. Ты будешь ждать здесь…

Воронцов теперь внимательно смотрел на Борьку

— Кадет, ты знаешь, что приказ надо исполнять?

— Да… — устало сказал Борька и поправился — так точно.

— За мной не ходи. Навредишь и мне и себе. Иди к пещере, но в саму пещеру не заходи. Просто оставайся рядом и наблюдай. Если рядом японцы — не стреляй, избегай обнаружения. Всё понял, кадет?

— Так точно.

— Тогда пока отдыхай.

Стемнело.

Лежа на берегу реки, капитан Воронцов рассматривал лагерь… из оптических приборов у него была только половинка бинокля, но и этого было достаточно, чтобы увидеть все необходимое и сделать выводы. Первое — на реке, помимо затопленного появился еще один самолет. Это была тяжелая транспортная летающая лодка Каваниши, четырехмоторная — такие использовались для снабжения отдаленных гарнизонов японского Императорского флота.

На той стороне были мостки, и на них никого не было — но это не значит, что наблюдения действительно не было. Лучше было не рисковать…

На берегах было полно всякого топляка — а им можно было прикрыться. Плывущее по реке бревно — вызовет меньше вопросов, чем голова. Оттолкнув небольшое бревно от берега, и погружаясь в теплую как парное молоко воду, капитан подумал что надо успеть завершить операцию до того как он свалится с холерой или чем-нибудь еще…

За полузатопленный самолет ему удалось зацепиться с первого раза — большая удача, если учесть что течение у самого самолета усиливалось, и могло вообще затащить под фюзеляж. Перебирая руками по краю крыла, он добрался до фюзеляжа и ввалился внутрь…

Внутри полузатонувшей летающей лодки неприятно пахло керосином, навевая мысль о пожаре. Вода в самолете стояла на уровне реки, покрытая жирной разноцветной пленкой — но она хотя бы не прибывала. Следов от пуль — не было.

Первым делом он направился в сторону пилотской кабины, стараясь при этом не нахлебаться. Если даже пилоты сбежали — могли остаться какие-то документы.

Вот только в кабине вода стояла чуть не под потолок.

Твою же…

Заткнуть нос. Черт… нужны обе руки.

Любой спецназовец на флоте — умеет плавать под водой без всякого зажима для носа — если неглубоко. Просто за счет самоконтроля. Даже в соленой воде. Здесь вода была не соленой — но она была грязной, пахла навозом и маслом, и надо было особенно постараться, чтобы не сблевать, не захлебнуться…

Черт…

Глаза резало, щипало, он, наверное, подхватил всю заразу, какую только можно. Но он знал, где обычно пилоты хранят документы…

Есть! Куртка!

Вместе с курткой и журналом, он вынырнул… послышалось или нет?

Нет… шаги.

Он замер, держа наготове пистолет. Если придется стрелять — шансы пятьдесят на пятьдесят.

Шаги. По мосткам. Он различал на слух — шаги не моряка, а военного. Моряки и армейские ходят по-разному, потому что моряки привыкли балансировать на палубе, а армейские — печатать шаг на плацу.

— Ну, что тут у вас?

— Господин капитан, я что-то видел.

— Где?

— В самолете.

— И что же ты видел, идиот?

— Что-то там…

— Где?

— Вон там…

…

— Это? Это бревно, идиот!

Звук удара

— Прошу простить, господин капитан.

— Заткнись и иди, помоги с погрузкой.

— Но я на посту, господин лейтенант.

— Я снимаю тебя с поста, нечего тут прохлаждаться.

Удаляющиеся шаги. Какая-то едва слышная речь, наверное, бранная…

Не было бы счастья, да помогло несчастье — пост у затопленного самолета, у мостков сняли и только потому он решил выбраться и послушать, что происходит.

Под мостками было темно. Японцы подвели самолет к самому берегу, сбросили на берег раздвижной трап и грузили тела. Он насчитал одиннадцать и может, это было не всё. На берегу были солдаты, судя по экипировке — специальные силы флота, японский аналог морской пехоты. Они выгружали на берег ящики с боеприпасами — значит, собирались остаться.

Утром — летающая лодка разогналась и взлетела, направляясь на северо-восток, в сторону японских баз — а на смену ей прилетела вторая точно такая же.

Пещерное укрытие осталось пока необнаруженным, но кто-то изрядно потрепал местные запасы. Для них — оставили письмо рядом с остывшим костровищем, Воронцов прочитал, выругался

— Чтоб их.

…

— Сонтаг атаковал лагерь и освободил твоих друзей.

Борька вскочил

— Они живы?

— Тут не написано. Написано что они идут в деревню мяо.

— Но это… хорошо, так?

— Ты видел самолет?

— Так точно.

— Это самолет специальных сил японского флота, уже второй. В каждом из них помещается по сорок человек со снаряжением. Это поисковая группа.

— А как же спецназ?

— Если успеет. Восемьдесят японских моряков — это очень серьезная сила.

…

— Бери консервы. Сколько утащишь. И уходим.

Джунгли, Центральный Индокитай. 02 июля 1979 года

Прибывшие японские силы специального назначения — сухопутные силы флота — возглавлял странного вида капитан, с не менее странным для японца именем Тао И. Он был выше девяноста пяти процентов своих соотечественников, его рост достигал ста восьмидесяти сантиметров. И у него были странные, почти что европейские черты лица.

Дело в том, что его прабабушка — долгое время жила в Нагасаки, в то время когда там была база русского флота. Тогда был такой обычай — японки нанимались в «мисимки», то есть подруги. С мисимкой заключалось что-то вроде договора[74], она выполняла роль жены — потом выходила замуж за японца и жила как ни в чем не бывало. Про это никто не говорил, особенно сейчас — но в Нагасаки и сейчас средний рост его жителей был самым большим по стране.

Японцы не любят полукровок, практически невозможно стать подданным японского императора — но если по документам всё нормально… Тао И окончил академию, после чего его направили с глаз подальше служить по отдаленным гарнизонам Азиатской сферы сопроцветания. Тао И привык к маленьким и большим островам, к перелетам на летающих лодках, к ожиданию судна снабжения. А еще к тайфунам и смерчам, к потрясающим восходам и закатам, к чистейшей воде и пляжам побережий. И он не хотел возвращаться в джунгли — но приказ есть приказ…

Сейчас он смотрел на гильзу, которую ему положил на руку один из подчиненных

— Русская.

— Обратите внимание, господин майор, какая старая

— Откуда ты знаешь?

— Видите, вот здесь треугольник. Русские уже десять лет так не обозначают свои армейские патроны.

Подошел еще один разведчик

— Ну?

— Здесь был бой. Серьезный

— Это я и сам вижу!

Разведчик не смутился

— Началось на поле. Потом они атаковали лагерь.

— Сколько их было?

— Семнадцать человек.

Тао И покачал головой — столько человек и так глубоко в джунглях. Он имел боевой опыт и прекрасно понимал реалии: в джунгли можно посылать двоих, троих, четверых так чтобы это было незаметно. Семнадцать человек незаметно не пройдут, да и далеко не уйдут. Им надо находить какие-то источники продовольствия — на семнадцать человек, они будут где-то вставать на стоянки — такую стоянку не замаскируешь. Это может быть когда идет война, когда есть армия, вертолеты для снабжения, полевые аэродромы, аутпосты — сложный, долго создаваемый механизм войны, в котором у каждой части есть свое предназначение. Но если этого нет — не может семнадцать человек вдруг оказаться в такой глубине джунглей. Их обнаружат, на них пойдут войной — племена, солдаты, наркомафия — кто угодно. Никто не будет терпеть чужой отряд у себя под боком.

— Ищи дальше — сказал он

Сам он, переложив из руки в руку автомат, осмотрелся по сторонам. У него возникло странное ощущение чужого взгляда… что за ним следят из джунглей.

Тао И решил уйти с открытого места и отправился в лагерь

— Выживших нет.

— Совсем?

— Да, господин майор.

Тао И задумался

— Обрисуй, как проходила атака.

— Солдат на вышках снял снайпер. После чего силы противника атаковали лагерь со стороны ворот.

— Только с одного направления?

— Да.

Странно.

— Зачищали помещение за помещением. Потом ушли.

Тао И достал из папиросницы сигарету, помял в пальцах, потом раздавил

— Что здесь было?

…

— Я спрашиваю, что здесь было? Вы нашли портрет Императора[75]?

— Никак нет.

— Что за часть, где нет портрета Императора?

Молчание

— Ищите дальше.

Стемнело. В Азии темнота наступает стремительно, без «синего часа» и всего прочего. Японские войска как смогли, восстановили лагерь и укрылись в нем. Они не вели себя здесь как хозяева, они были в такой же опасности, как и любые другие силы здесь. Племена с оружием, отряды наркомафии, вражеские войска. Они не могли исключать даже того что силы напавшие на лагерь не ушли далеко и готовятся с наступлением темноты повторить нападение. Потому они выставили двойной пост у ворот, развернули миномет в наскоро выкопанном окопе и как смогли починили электричество.

Тао И сидел у стола, грыз сушеную рыбу из самодельного пайка и просматривал те документы, какие нашли — он приказал все документы сносить к себе. Найденное не радовало.

У каждого солдата и у каждого моряка должна была быть солдатская книжка. В нее вносится всё — переводы, награды, наказания.

Так вот согласно найденным книжкам — солдаты эти служили на одной из передовых баз на островах в Тихом океане. И никаких записей о переводе.

Такое бывает — но не на такое долгое время.

Второе. Неизвестные вероятно унесли общий журнал части, но кое-что осталось. Здесь было складировано продовольствие — ни одна часть не может обходиться без продовольствия. С древних времен — вопрос получения и расходования риса на питание воинов — был приоритетным для любого даймё[76].

Так вот, по журналу учета отпуска риса, он примерно посчитал, сколько человек было в лагере — норма расхода риса на человека известна всем, достаточно сказать, что сам рис в Японии имел свои меры исходящие из потребности в нем человека на день, неделю, год. Если верить цифрам дневного расхода — в лагере было, по крайней мере, на пятнадцать человек больше чем они нашли трупов.

Куда они все подевались?

А что значат другие документы? К нему попали обрывки каких-то странных записей — он часть слов даже не понял.

Если предположить, что лагерь использовался для содержания пленных, и они все бежали — кто их освободил, кто атаковал лагерь?

А что за затопленный самолет?

Он приказал обыскать самолет. Там не нашли летного журнала. Который должен был быть. Но зато заметили, что на самолете кто-то закрасил опознавательные знаки флота.

Тао И начал понимать, с чем он имеет дело.

Наркомафия!

Он знал, что здесь произрастает лучший в мире опиум — а Китай в свое время научил мир этот опиум курить. Немцы же придумали обрабатывать опиум их химией и придумали совершенно новое средство

Героин!

Героин все больше становился главным экспортным товаром Азии, побивая по выручке даже чай. Если раньше героин производился в Европе из экспортируемой отсюда опиумной пасты — то теперь местные научились производить его здесь. Это была новая опиумная война — но если первую вела Европа против Азии то новую — Азия против всего мира.

Говорили о том, что во время прошлой войны к героину пристрастились многие, не хватало обезболивающих — и использовали то, что было под рукой. Сейчас же героин — это и нажива и оружие против белых.

— Можно?

Постучавшись, вошел радист.

— Рация налажена, господин майор

Тао И пошел с радистом и продиктовал пару экстренных

Проснулся он от того что радист тряс его за плечо.

— Господин майор… господин майор проснитесь

Тао И взвел пистолет

— Что там?

— Экстренная, господин майор.

Тао И быстро расшифровал ее

Главная имперская штаб-квартира на континенте

Китайский экспедиционный флот (Кенши Кантай)

Шанхай

Майору Тао И

По месту получения

Настоящим вам предписывается

1. Совершенно уничтожить лагерь. Для чего вам передается в подчинение отряд императорских саперов Шанхайских специальных морских сил высадки.

2. Тела необходимо уничтожить на месте. Кремирование по третьему рангу.

3. Произвести поиск в районе, найти и уничтожить напавших на лагерь и бежавших из него. Тела необходимо уничтожить на месте. Кремирование по третьему рангу.

4. Миссию необходимо выполнить любой ценой.

Да здравствует Император!

Вице-адмирал

Оикава Зенго

Кенши Кантай, командующий в Шанхае

Тао И задумался. Кремирование по третьему рангу — то есть совершенно без соблюдения обряда, просто облить, чем горит и сжечь. Так кремировали трупы врагов, и то не всех. И трупы местных, если те убиты при подавлении бунта. Любой солдат имеет право как минимум на второй ранг — то есть с чтением положенной молитвы и отданием почестей.

Интересно…

Утром — над лагерем загудели моторы. Это снова прибыла летающая лодка, доставившая саперов и еще одну группу спецсил.

Командовавший ими офицер — выстроил своих людей, отрапортовал

— Капитан Кисабуро, прибыл в ваше распоряжение

Тао И смотрел в глаза капитану, тот не отводил взгляда

— Хорошо…

…

— У вас вот этот знак, что он означает

— Штабная рота, господин майор

— Вы охрана штаба?

— Так точно.

Интересно, зачем именно их прислали…

Дело в том, что штабная рота — это резерв лично начальника штаба, туда отбирают самых лучших — и тех, кто не задает вопросы. Он сам отказался от назначения в штабную роту, потому что знал — придется много расстреливать.

Кроме того, в штабной роте оказываются люди, для которых боевое братство — пустой звук. Какое боевое братство, если они сидят при штабе, в тепле, питаются в офицерской столовой при штабе (правда после того как пообедают офицеры) и могут расстрелять или повесить любого если прикажут?

И потому майор Тао И решил при случае пустить их первыми в колонне, Убьют — туда им и дорога, свиньям.

— Присоединяйтесь к поискам. Сержант Мацуо покажет направление

Уже к обеду следопыт наткнулся на следы, следы привели их к пещере.

Вот тут сыграло свою роль дальновидное решение Воронцова не минировать пещеру. Заминировал — ну сколько там подорвется? Трое? Пятеро? Десятеро? Все равно — другие то останутся. А тут — японцы сначала обыскивали окрестности, потом проверяли вход в саму пещеру. Потом Тао И поняв с чем имеет дело послал самых опытных солдат для разминирования, и они потратили много времени чтобы убедиться — мин-ловушек там нет. Потом они начали обыскивать саму пещеру, чтобы понять, что попало в их руки.

Всё это время, время, время, время…

За все это время — и спасенные мальчишки, и группа Воронцова — уходили все дальше.

Майор Тао И сидел за раскладным армейским столом в пещере и рассматривал лежащее перед ним оружие. Это была только малая часть от того что там было. Он послал сообщение в штаб, о том что наткнулся на крупный тайник с оружием и боеприпасами — и запрашивал дальнейших инструкций. Если честно, он инстинктивно тянул время, понимая что не все чисто в этой истории. Сначала лагерь, теперь еще тайник неподалеку.

Так вот, первым был автомат Симонова. Производства 1947 года, но при этом в отличном состоянии. Темное воронение, приклад из хорошего дерева — совсем не то что сейчас, пластик и штамповка. Оружие сделанное руками мастеров, причем в стране, где нет недостатка ни в чем — ни в хорошем дереве ни в хорошей стали. Он иногда думал — если все зависит от Богов, то почему русским досталось так много земли и всякого добра на ней, а они, японцы, вынуждены платить за всё кровью — кровью сынов Аматерасу — и все равно ничего не хватает, и качества нет[77]. Он знал что во время войны нашедшие русское оружие не расставались с ним.

Майор привел в боевое положение прицел — тут прицельные складные. Отвел назад затвор — тот сыто лязгнул, вставая на свое место. Тяжелое, но хорошее оружие, оно было скопировано даже в Германии. У русских оно было на вооружении относительно недолго, пока не появился гениальный автомат Калашникова.

Вторым был ручной пулемет Браунинга, переделка под русский, трехлинейный патрон, лицензионная. Двадцать седьмой год выпуска, тяжеленный, с явными следами использования. Но тоже — в смазке, в хорошем состоянии, плюс — оно прошло как минимум один восстановительный ремонт на армейском арсенале. Ствол тут явно новый или почти новый. С клеймом армейской приемки и годом производства по европейскому летосчислению — 1956. А механизм и два перествола выдержит.

Третьей была снайперская винтовка С-49. Выпуск пятьдесят шестого года, усовершенствованный Мосин-Наган, «американский» тяжелый ствол, оптический прицел — рижский лицензионный Цейсс.

Японцы в свое время сильно удивились мощности этой винтовки. Их Арисака была разработана в том числе и в расчете на возможности японского солдата и японской сталелитейной промышленности. Они не вовремя приняли на вооружение новый остроконечный патрон. Как показала вторая русско-японская война, эта винтовка с бронебойным патроном была способна пробить глиняную стену фанзы и убить скрывающегося за ней солдата. А Арисака — нет. У русских в этот раз оказалось куда больше пулеметов, и это были максимы, браунинги и мадсены. С лицензией на Гочкис они, японцы — тоже сильно ошиблись. Пулемет Гочкиса оказался едва ли не худшим из того что было на рынке.

— Откуда все это? — задал вопрос Тао И

Капитан Кисабуро стоял по другую сторону стола

— Вероятно, бандиты устроили здесь склад, господин майор.

— Бандиты?! — иронически переспросил Тао И.

— Господин майор, третий пункт приказа категорически предписывает найти и уничтожить покушавшихся на лагерь

— Я читал приказ, капитан. Что вы хотите этим сказать?

— Следопыты взяли след, господин майор, надо начинать преследование.

Майор иронически посмотрел на капитана Кисабуро

— Ночью?

— У следопытов есть приборы «Кошачий глаз[78]»

— Капитан, служа в штабе в городе, вы вряд ли хорошо осведомлены о тех опасностях, которые таят ночные джунгли. Поэтому мы выступим с рассветом и не ранее.

Капитан Кисабуро что бы он не думал об этом, решил придержать мысли при себе

— Да здравствует Император!

Что же касается майора — он тянул время не только потому что ночью по джунглям ходить и в самом деле опасно. Но и потому что он не понимал, что происходит, но подозревал, что происходит что-то неладное. И потому он давал возможность тем, кто был в этой пещере, и кто уничтожил лагерь — кем бы они ни были — уйти как можно дальше…

Джунгли, Центральный Индокитай. 03 июля 1979 года

Рассвет в джунглях — подобен молоку, в какой-то момент становится светлее, и ты видишь свои пальцы на вытянутой руке — но не здесь. Здесь, в горных провинциях, если ты оказывался ближе к вершинам гор — холмов ты видел всё. Синий час — это когда все вокруг синеет, даже воздух. Потом все становится светлее и становится виден горизонт — навигационный рассвет. И наконец, безбрежный зеленый океан медленно исторгает из себя огромный, красно-желтый, как на флаге Кохинхины диск солнца…

— Красиво?

Борька зачарованно кивнул. Они остановились на вершине холма, его когда-то выжгли для сельского хозяйства, но все уже давно заросло. Отсюда открывался потрясающий вид.

Капитан Воронцов подошел и встал рядом

— Вот почему у японцев на флаге восходящее солнце

Напоминание о японцах — моментально испортило Борьке настроение

— Я их ненавижу — процедил он

— И зря — спокойно сказал Воронцов

Борька повернулся к нему

— Но почему? Ведь они обманом схватили нас, из-за них погиб боцман…

Капитан Воронцов похлопал его по плечу

— Когда-то давно я был в таком же, как ты возрасте. И тоже ненавидел. Правда, я ненавидел арабов. Мы жили тогда в Басре.

— А что случилось потом?

— Потом? Потом я поступил на службу. И стал взрослым…

— Взрослые не ненавидят врага?

— Бывает, что и ненавидят. Но врага на самом деле надо любить.

…

— Японцы жили и живут в совсем других условиях. У нас, у русских — большая часть континента. Мы самая большая империя мира, сейчас мы больше чем британская империя. Бог дал нам почти треть всех плодородных земель мира, у нас есть сколько угодно угля, газа, нефти, дерева, руды, пресной воды. Японцы начинали с маленьких клочков земли в океане, где не было ничего, только камень и немного воды, чтобы растить рис. У них даже земля не такая плодородная как наша. Все что у них есть, им приходилось забирать силой, потому иного выхода не было. Потом они привыкли отнимать силой чужое.

— Но разве это оправдывает подлость?

— Подлость — нет. Но для них это не подлость, а военная хитрость. Все зависит от того как на это посмотреть. Японцы — одни из самых последовательных и жестоких националистов мира. Они даже не осознают себя националистами, потому что не представляют, как можно жить иначе. Любой иностранец для них гайджин, дикарь — даже если он происходит из самой цивилизованной нации мира. Вспомни — мы покорили арабов и османов военной силой, но для них мало что изменилось. Дворянские фамилии просто пополнили ряды русского дворянства, а для османских офицеров Государь носит титул Султана и они ему служат, как их деды и прадеды служили султанам своих времен. В Истамбуле больше половины русских офицеров женаты на местных, и наши барышни тоже выходят там замуж за местных[79]. У японцев японец или японка сочетавшаяся браком с иностранцем изгоняются из народа и подданства императора, иностранец в Японии имеет право работать только на самых грязных работах.

Борька ничего не понимал

— Они такие, какие есть и этого не исправить. Но если ты будешь их ненавидеть — ненависть застит тебе глаза, и ты не сможешь видеть. В том числе и то, как их победить.

— Но разве я должен… простить?

— Простить — нет. И забыть — тоже нет.

…

— Но ты должен знать своего врага. Понимать, почему он поступает так, а не иначе. Нельзя знать и понять, если ты будешь ненавидеть. Ненависть всегда слепа.

Воронцов внимательно посмотрел на Борьку

— Понял?

Борька неуверенно кивнул

— Потом поймешь. Самое главное — не учись ненавидеть. Сейчас начнешь ненавидеть, и это на всю жизнь.

…

— Готов?

Борька кивнул уже увереннее

— Тогда пошли дальше.

Место, где было поселение мяо — встречало пустотой. Не было ни палаток, ни маскировочных сетей, ни людей.

Борька хорошо помнил, чему учили на уроках военного дела, и потому выбрав наилучшую позицию, поставил пулемет и замер, готовый отразить врага. Капитан Воронцов прошел дальше, он потрогал — всей ладонью — землю в кострище, потом осмотрелся по сторонам, потом махнул Борьке…

— Ушли.

…

— Довольно давно, земля уже совсем остыла. Сонтаг выводит их.

— Куда?

— Здесь одна дорога — в Мандалай. До Британской Индии идти слишком далеко.

— А что там — в Мандалае?

— Скверное место. Бывшая британская колония, получила независимость во время восстания рас.

— Как Афганистан, да?

— Нет, они позже. Там сейчас Госсовет. Людей расстреливают, можно пропасть без вести.

— Зачем же они туда идут?

— Японцы не пойдут через границу, это исключено. У них с Британской Империей что-то типа холодного мира. Это единственный путь к спасению здесь, дойдя до границы, они повернутся и уйдут.

— Мы тоже идем?

— Погоди. Надо оставить послание…

Люди капитана Тао И служили не первый день и знали что такое джунгли. Первый, кто шел по тропе — привязал к стволу автоматической винтовки длинную тонкую рыболовную леску с камешком — пропустив ее в отверстие для шомпола, он закрепил конец петли на своем мизинце. Старый солдатский прием, опытный солдат может так обнаружить, точнее — почувствовать растяжку…

Следующий солдат шел прикрыв глаза и положив ладонь на плечо идущего впереди. Он слушал.

Третий нес пулемет и смотрел не под ноги, а по сторонам, насколько это было возможно.

Дальше — цепочкой шли остальные.

Капитан Кисабуро и его люди шли отдельно. Тао И не возражал. Ему не нравились эти люди. Они даже костер на привале разложили отдельно. И он у них дымил.

Насытившись, капитан Кисабуро

— Как думаете, куда они идут? — спросил он

— К границе, вероятно.

— Но этого нельзя допустить!

Тао И пожал плечами

— Они опережают нас на сутки пути. В джунглях нельзя бежать.

Капитан Кисабуро отошел, о чем-то переговорил со своими, потом они начали забрасывать на дерево проволочную антенну. Тао И слегка отклонился назад, рядом тут же оказался сержант

— Иди, послушай — негромко приказал Тао И

— К деревьям!

Борька уже понял, что в джунглях эта команда заменяет команду «ложись». Ложиться нельзя, на земле всякие твари и насекомые. Но прижавшись к древесному стволу, по которому струятся лианы — ты становишься невидимым. Главное — смотреть, чтобы не напороться на змею, паука или многоножку…

Кашляющий звук моторов… неужели поршневых?

Это же такое старье?

— Вертолеты — негромко спросил Борька

— Нет. Драконы.

— Какие драконы?

— Скверная штука, идут к границе.

Воронцов впервые перекрестился

Сержант вернулся, как только смог. Они уже свернули временный лагерь и вновь встали на тропу

— Они говорили не с штабом

— Ты уверен?

— Так не докладывают.

— С кем же они тогда говорили?

— Господин майор, мне показалось, что так могут говорить только с плохими людьми. Очень плохими.

Якудза!

Гонконг. 03 июля 1978 года

В Гонконге падала биржа. Это бывало уже не раз и не два, но к каждому разу надо было быть готовым, да и такие обвалы просто так не происходят.

Сидевший в обтянутом кожей африканского черного буйвола кресле человек выключил телевизор. Телевизор у него был просто отличный — германский Телефункен с экраном в восемьдесят сантиметров и встроенным проигрывателем под новейший формат Видео2000[80]. Последних — в Гонконге было всего несколько штук.

Джек Трао отложил пульт дистанционного управления — еще одна новинка германских телевизоров, очень удобная — и глубоко задумался…

В то, что это произошло случайно — он не верил. Совершенно не верил. Одной из книг, которая произвела на него огромное впечатление — была книга «Крестный отец», которую он перечитывал не один раз. Там было сказано: с теми, кто воспринимает несчастный случай как личное оскорбление — несчастных случаев не происходит.

В Гонконге его считали мстительным и кровожадным — говорили, что его методы больше похожи на методы триад. Но он всего лишь воспроизводил методы итальянской мафии — те, которые были описаны в книге. Как и все китайцы — Джек Трао не был способен придумать ничего действительно нового — но гениально копировал то, что было придумано другими.

Мрачные размышления Джека Трао прервал звонок телефона. Этот номер — был известен очень немногим.

— Я слушаю…

— Это Сяогун … — в трубке раздался уверенный голос генерала Исии. Сяогун — это было его кодовое имя, так называли одно из китайских божеств, покровителя морей и подземного мира.

Его только не хватало.

— Я немного занят — бросил Трао, что никоим образом не отражало степень его раздражения

— Мне необходима небольшая помощь — безапелляционно заявил генерал — в известном нам лагере проблемы

— Это место содержали вы — заметил Трао

Генерал с трудом подавил раздражение

— Группа беглецов, довольно большая — идет до границы с Мандалаем. Мы попытаемся их остановить… сделаем что сможем. Но в Мандалае — нам нужна будет ваша помощь.

Джек Трао лихорадочно соображал.

— Это недешево обойдется.

— Вы получаете от нас товар. Вычтите стоимость ваших услуг из оплаты.

…

— Хорошо.

Щелчок — линия разъединилась

Трао раздумывал несколько секунд — а потом швырнул тяжелую книгу в дверь

— Машину!

Джек Трао, несмотря на мучавшую его неполноценность (как британца) обожал все британское. Его машиной был Даймлер-420, лимузин той марки, которым пользовалась Ее Величество, Королева. Цвет был тот же самый — бордовый с черным верхом.

Две полицейские машины — пристроились в сопровождение небольшого кортежа, как только они выехали из ворот виллы. Трао был необычным человеком — и его сопровождала как полиция, так и боевики триады.

Была гроза. Дорога, которая вела с холмов вниз, в деловой центр города, в его британскую часть — была узкой и извилистой. Освещаемый только вспышками молний — он не зажег свет в салоне — Джек Трао просчитал варианты и поднял телефонную трубку, искусно скрытую в отделанном деревом подлокотнике. Кое в чем он превзошел Ее Величество — он был уверен, что такого телефона в машине у не точно нет. Это был тоже Телефункен, он позволял подключаться к обычным телефонным сетям с использованием антенны. Аппаратура — занимала большую часть багажника Даймлера.

Он набрал номер. А потом — медленно положил трубку.

Нет…

Нет, нет и еще раз — нет…

У Джека Трао имелось несколько штаб-квартир и офисов в Гонконге, но сердце его империи — находилось в специально построенном для него пятидесятиэтажном небоскребе в округе Ваньчай. Этот небоскреб был открыт всего несколько месяцев назад и был самым высоким зданием в Азии — высотой двести двадцать метров и с шестьюдесятью пятью этажами. Он был построен на крутом склоне, насколько крутом, что имел два входа: причем один из них располагался на семнадцатом этаже здания. Это делало небоскреб и одним из самых необычных зданий мира. Джек Трао решил сделать такой вход после неофициального посещения Европы — его впечатлили роскошные подъезды к австро-венгерским замкам: автомобили, а раньше кареты могли подъезжать к уровню второго этажа, а первый этаж считался этажом для прислуги и не слишком важных гостей.

Внизу, Трао встречали несколько человек, главных среди них был Майкл Миллс. Проницательный управляющий, который в семидесятые был вынужден покинуть САСШ, спасаясь от разъяренной SEC[81]. Согласно запоздалому решению североамериканского суда, любая компания из числа тех, что котируются на биржах САСШ, что наймет Майкла Миллса на работу — вынуждена будет заплатить штраф в пятьдесят миллионов американских долларов. Соответственно, желающих нанять Миллса в легальном секторе экономики было немного — но Трао плевал на законы и решения судов. Зато он умел оценивать людей и решил, что если Майклу Миллсу в течение столь долгих лет удавалось водить за нос САСШ (он бы и дальше водил, если бы не развод и мстительная жена) — то и в Гонконге он будет весьма полезен. Он пригласил Миллса в Гонконг и предложил ему должность управляющего личными финансами с оплатой непосредственно из рук в руки. А так как Джек Трао не котировался ни на одной североамериканской биржевой площадке — то и взять с Джека Трао штраф в пределах САСШ было затруднительно. Тот же, кто попытался бы взять с Джека Трао штраф, приехав на территорию Гонконга — повершил бы очень большую ошибку. И вероятно, последнюю ошибку в своей жизни.

Кем сейчас был Миллс? Он был тайпаном. Тайпаны — крайне могущественные люди, главы торговых и банковских объединений. Тайпана нельзя сравнить с директором, его власть намного больше, он нанимается либо пожизненно, либо пока сам не захочет уйти. Именно тайпан, а не акционеры — называет своего преемника. Сейчас Тайпанов было всего восемь во всем мире — по числу так называемых «благородных домов». Благородные дома — это организации, возникшие во времена опиумных войн и сделавшие первоначальное состояние на торговле наркотиками в Китай и чаем — из Китая. У них нет какой-либо определенной специализации, они занимаются всем что приносит доход — но в составе каждого дома обязательно есть банк. Три старших дома — образуют консорциум, законом которому предоставлено право эмитировать гонконгский доллар. Да, гонконгский доллар так же как и американский эмитировался не государством, а частными лицами. Это не мешало ему быть самой устойчивой валютой в Азии…

Остальные встречающие — были людьми калибра поменьше, чем Миллс. Но из восьми тайпанов — здесь было трое…

— Сэр…

— Все в сборе — подытожил Миллс

Люди смотрели на него

— Как вам всем вероятно уже известно — начал Миллс — сегодняшняя паника вовсе не случайна. Она вызвана поступившей информацией о том, что японский генералитет, счел армию и флот готовыми к войне, которую они намерены развязать в самое ближайшее время. Император не помеха им, как он не был помехой им и ранее. Нас ждет очередное пятилетие войн, разрушений и потерь.

Миллс оглядел собравшихся

— Подобная политика, проводимая безответственными потомками самураев, и даже простолюдинами, возомнившими себя наследниками воинской славы Ямато — несет для нас потери, прекращение бизнеса, поборы и реквизиции, проводимые обезумевшими от своей чести вояками. В связи, с чем каждый из нас — должен действовать заодно с другими, чтобы предотвратить все это.

После собрания, на котором были приняты решения, которые вряд ли порадовали бы японских генералов и адмиралов — Миллс едва заметным жестом дал понять Трао чтобы тот остался. Тот разумеется, выполнил молчаливую просьбу.

Они прошли к лестнице. Поднялись в кабинет на двадцатом. В отличие от многих других богачей — Миллс не любил высоты. На верхнем этаже его здания был ресторан, куда пускали посетителей.

Миллс включил монитор — компьютерная система у него была самая современная, от IBM. Дожидаясь, пока загрузится, он слушал Трао. Прямо во время доклада — помощник внес ленту телетайпа — последние новости, это не возбранялось. Вместе — они принялись смотреть ее.

— Могло быть много хуже — заметил Трао

— Я опасаюсь, что худшее еще впереди — проницательно заметил Трао — доверие мелких вкладчиков нелегко будет восстановить. Впрочем, речь не об этом.

…

— Вы давно работаете с японскими генералами, продаете им наркотики. Скажите, что движет ими и такими как они?

Трао пустился в довольно пространные и многоречивые размышления. Помимо прочего он упомянул и о том, что генерал Исии только что просил у него помощи. Тайпан жестом руки дал понять, чтобы Трао остановился

— Японский генерал просит помощи? Расскажите

Трао рассказал и про это. Он ничего не скрывал, в этом здании были только свои и скрывать от них было нечего. Да и не к чему.

Конечно, он кое-что умолчал. Но умолчать — не скрыть.

Тайпан выслушал внимательно, не задав ни одного уточняющего вопроса. Потом спросил

— Как думаете, генерала Исии можно заставить работать на нас?

— Он уже работает на нас. Точнее на меня

Тайпан покачал головой

— Ошибка, Трао, очень большая ошибка. Такие люди работают только на себя. Точнее на свои принципы. Я думаю, даже японское военное командование заблуждается насчет его мотивации.

Тайпан встал, прошелся по кабинету. Подошел к окну, посмотрел вниз — на улицу с беспорядчной суетой и темно-зелеными трамваями и автобусами. Этот цвет стал таким же символом Гонконга, как ярко-красный — символом Лондона.

— Как вы думаете, прочему я здесь?

…

— Тот тип. Прокурор, который довел дело до суда. Я знал, что деньги ему предлагать бесполезно. Потому я предложил ему власть. Прикоснуться к власти. Сенатор САСШ готов был взять его помощником и доверенным лицом в своем округе. Через пару выборов — он стал бы самым вероятным кандидатом от партии на место сенатора САСШ. Так работает система.

Тайпан резко повернулся от окна, и сделал жест, как будто что-то хватает в кулак

— Я предложил ему власть! Черт побери, власть! Настоящую! И что он ответил?

…

— Он ответил нет. Даже зная, что система отвергнет его.

— Но почему вы его не убили? — спросил Трао

— Американская система так не работает. Но дело в другом. Почему он сказал нет?

…

— Рыцари. Есть люди, которых можно так назвать.

— Кто такие рыцари? — поинтересовался Джек Трао

— Наполовину монахи наполовину воины — ответил тайпан — люди, которых невозможно купить, но не потому что они честные.

— А почему же?

Тайпан не ответил

— Генерал Исии просит помощи?

…

— Окажите ему ее. Но сделайте так, чтобы он проиграл. Тогда он либо сам сделает сеппуку, либо японцы его уберут.

…

— С рыцарями можно справиться только одним способом. Заставим их проиграть. Тогда он сам не сможет с этим жить…

Несколько часов спустя — Джек Трао сидел в одиночестве, смотря на мерцающие квадратики на экране монитора — квадратики складывались в слова и значки, понятные только избранным. Финансовый кардиоритм, электронное сердце мира…

Трао выключил монитор и посмотрел на сидящего перед ним человека. Невысокий даже по китайским меркам китаец, лет пятидесяти, судя по седине в волосах. Он прибыл в здание на простой и скромной Тойоте. Мало кто знал его в лицо, даже в крминальном мире он был загадкой. Но Трао знал его — это был Шин, глава 14К, федерации банд, входящей в состав Антияпонского фронта. Эта тайная организация — была создана британской разведкой для препятствования «ползучему» захвату Гонконга по той же схеме, по которой захватили Аннам и Кохинхину — но превратилась в настоящее бандитское государство. Громилам было все равно, кого избивать — националистов, профсоюзников, боевиков других банд. А Британии было плевать, кто грабит китайцев — пока это не затрагивало белых людей.

Проблема была в том, что Шин, как и все китайцы в его положении — прекрасно научился извлекать выгоду из своего положения. Принцип «паны дерутся, холопы радуются» работал и здесь. Шин давно вступил со своими кураторами в сложные, и не вполне понятные отношения, где перемещались и меняли собственника деньги, наркотики, оружие, но главное — услуги. Услуги — то что не найдет при ревизии не одна парламентская комиссия, то на чем держится система «к Востоку от Суэца». Сегодня оказал услугу ты — а завтра окажут тебе. Можно бороться со всеми торговцами наркотиками разом — а можно только с некоторыми, и тогда те с кем ты не борешься, заплатят тебе за расчистку рынка от конкурентов. Так ты и у начальства будешь на хорошем счету — и у своего банкира тоже. Шин был частью этого сложного механизма, одним из колес, которое требовало постоянной смазки…

— Японцы выходят на тропу войны — подытожил Трао

Глаза Шина вспыхнули злостью. Китаец может быть услужлив, может быть ласков — но он всегда китаец, и никогда не перестанет им быть. Китайцы никогда не забывали и никогда не забудут то что Япония сделала с их страной и с их народом*.

— Я слышал, один японский отряд движется в направлении границы с Мандалай… Они преследуют кое-кого…

Шин покивал. Никто не умеет держать poker face лучше, чем азиаты, за ними — сотни лет практики…

— Японцы заинтересованы в том, чтобы все это не стало известно даже их командованию. Потому они просят помочь в решении их проблемы…

Шин снова покивал

— У вас ведь хорошие связи в Мандалае среди генералов. Вы знаете многих из них, а они знают вас…

— Эти люди рады друзьям…

…

— Ведь у них друзей совсем мало, многие считают их узурпаторами и изгоями, которым нельзя пожать руки

Теперь покивал Трао

— На Востоке, где я не раз бывал, говорят так: если хочешь, чтобы у тебя были друзья, будь другом.

— Я так и должен передать это генералам Мандалая? — поинтересовался Шин

— Да. Именно это вы и должны им передать.

Джунгли, Центральный Индокитай. 03 июля 1979 года

Человек может уничтожить в себе все: любовь, ненависть, веру, даже сомнения, но, пока он цепляется за жизнь, ему не уничтожить страха.

Джозеф Конрад Аванпост прогресса

Вопрос партизанской войны, войны племен — стоял перед армиями мира весь девятнадцатый век. Впервые он был поставлен, наверное, в 1812 году, когда Наполеон Бонапарт одержал победу над русскими в Бородинском сражении, хотя и не решающую — и занял их древнюю столицу Москву[82]. Но царь Александр не пошел на переговоры, а отряды русских крестьян, часто возглавляемые смелыми гусарами, проникшими в тыл к врагу — нападали на фуражиров и блокировали в разоренном городе крупнейшую армию из всех, которые когда-либо собирала Европа. Вот и пришлось Наполеону уходить из страны, под ударами дубины народной войны со всех сторон…

На какой-то момент казалось, что решение найдено. Британцы при подавлении мятежа Махди Суданского потеряли всего сорок человек при сорока тысячах потерь у врага, примерно с такими же потерями были разгромлены некогда непобедимые в Африке зулусские войска. Причина была в пулемете Максим, который один был способен в минуту выкосить наступающую сомкнутым строем роту солдат. Но уже бурская война показала всю тщетность надежд — вооруженные не копьями и луками, а современными маузерами бурские снайперы просто выбивали одного за другим британских солдат, офицеров, прислугу орудий и пулеметов с расстояния, ранее недоступного европейским армиям — а потом растворялись в буше. Это была первая война, где врага надо было для начала найти…

Японская армия вступила в эпоху партизанских войн едва ли не раньше других — с самого начала покорения отсталого Китая. Изначально это выглядело как избиение младенцев — до того, как в китайский вопрос вмешались великие державы, и особенно после двух русско-японских войн. Русские надо сказать быстро учились — если в первой китайцы были просто мирным населением, страдающим от тягот войны — то во второй русские хорошо освоили риторику обращения к национальным чувствам и вспоминания старых обид. Скорострельные трехдюймовки, пулеметы Максима и Мадсена и винтовки Мосина, мощные, простые, быстро заряжающиеся — показали японцам, что война может быть и совсем другой…

Тогда японцы, вынужденные контролировать территорию во много раз превышающую свою собственную, с населением во много раз превышающим свое собственное — вынуждены были что-то придумывать.

Говорят, что первые «драконы» — появились от отчаяния, когда не хватало настоящих, нормальных боевых самолетов, и когда японцы, зажатые во время очередного бунта в городах и гарнизонах — поставили пехотный пулемет на то, что у них было под рукой — обычный пассажирский или транспортный самолет. Потом — кому-то пришло в голову, что наибольшая эффективность применения такого рода эрзац-оружия достигается, когда самолет кружить над целью и стреляет в центр круга — тогда, кстати, так экспериментировали с передачей груза на небольшие площадки, спуская длинный трос, и по нему — отправляя вниз груз, когда самолет кружит на небольшой высоте. Такие эрзац — штурмовики оказались неожиданно эффективными, они могли кружить над полем боя часами, а большой фюзеляж — позволял взять и большое количество боеприпасов. Три, четыре, пять тысяч. Конечно, если у врага имелось хотя бы простенькое зенитное вооружение, то таким самолетам приходилось плохо: работал принцип: если ты можешь бить врага, то и враг может бить тебя. Но против мелких групп с винтовками и пулеметами, против банд хунхузов — было как раз самое оно…

Сонтаг всегда восхищался стойкостью местных. Их отношением к жизни и смерти. Именно потому они, одна из сильнейших держав мира — не смогли победить, казалось бы отсталых азиатов. Именно поэтому.

Он помнил, как умирали бойцы армии Кохинхины. Про них потом много чего понапишет либеральная пресса, и многое из этого будет правдой… например, как они отрезали уши врагам и делали из них чудовищные гирлянды. Но то что не видели эти борзописцы — это то как эти бойцы умирали.

Сонтаг видел. Как то раз, еще во время первой своей командировки на войну — тогда она еще не превратилась окончательно в партизанскую. Их доставили — он тоже был ранен — в этапный госпиталь после жестокой перестрелки на Первом национальном шоссе. Как всегда — не хватало всего — операционных, хирургов, морфия. Как всегда первыми оперировали американцев, союзников — потом. И он видел, как умирали эти безымянные сержанты, рядовые и ланс-капралы… они умирали тихо, почти беззвучно, как будто опасаясь вызвать неудобства своими мучениями и смертью. Он это видел и с тех пор никогда не называл их «узкоглазыми» как делали другие. И еще — именно в тот день он начал сомневаться в победе…

Услышав кашляющий звук, он понял, что это такое и, примерно определив направление, спрятался за большим, толстым деревом, прижав к нему и сына. А потом — мир разлетелся на куски под градом пулеметных очередей…

Драконы летали на удивление недолго — как он потом догадался, они были на пределе дальности от баз и в полную силу проявить себя не могли. Но и того что было — было более чем достаточно. Он до того бывало, попадал под огонь своих — но под огонь тяжелых штурмовиков — впервые…

Налет длился всего несколько минут…

Когда кашляющий звук старых, поршневых двигателей стал удаляться — Сонтаг пошевелился, потом понял, что он не ранен и отодвинулся от дерева. Им повезло еще и в том, что их прикрывала растительность, но все равно опустошения, причиненные пулеметами Драконов, были ужасны. Особенно досталось мулам, которые несли груз — из двенадцати убиты и ранены были девять. Были раненые и убитые и в племени. В разных местах поднимался белый дымок — так всегда бывает от японских трассеров. Стало светлее — пули сбили и срезали часть листвы. Драконы не видели точно, где они — но знали тропу. И потому пришлось им несладко.

К его удивлению, племя его ни в чем не обвиняло — американцы, случись им попасть в такую ситуацию, растерзали бы его. У них всегда искали виновных. Здесь — уцелевшие собирались, искали свои вещи, оценивали, что они могут донести, а что придется выбросить. Вождь ходил с пистолетом и добивал раненых — и животных и людей, перед выстрелом говоря что-то на их языке, видимо молитву. Сонтаг отвернулся, чтобы этого не видеть.

Кровавая изнанка войны…

— Там куда я вас веду, этого не будет — вырвалось у него

— Это плохо — обдуманно сказал сын

— Вот как? — не поверил Сонтаг

— Если не будет войны, как же я стану мужчиной?

Сонтаг помолчал, потом сказал

— Обещаю, ты станешь настоящим мужчиной…

К востоку от Суэца. Афганистан, аэропорт Кандагар. 03 июля 1979 года

Бывают такие места, вид которых бывает сильно обманчив: такая никому не нужная дыра, мелким шрифтом пропечатанная на карте. Но начнешь копать глубже и…

Вот таким местом был Кандагар, город на юге Афганистана и его аэропорт.

Афганистан был первой страной в мире, которая дважды нанесла поражение Британской Империи. Второй раз это произошло за счет России. Благодарный афганский эмир — передал России в долгосрочную концессию некоторые земли (на одном из участков нашли крупнейшее и богатейшее месторождение железной руды высшего качества, процент был такой что камни пачкали одежду ржавчиной) и разрешил построить два аэропорта. Один в Кабуле другой в Кандагаре.

Вот только в Кандагаре — власть короля практически не признавалась, здесь был собственный никем не признанный принц, который и правил южным Афганистаном как своей вотчиной. Принц, несмотря на показную набожность, был большим любителем всех удовольствий жизни. Он отучился в России в Пажеском корпусе и привез из России сразу двух жен. Одна выпускница Смольного института, с другой познакомился на дискотеке. Принца охраняли русские охранники (местным он не доверял) и в Кандагаре сидел русский старший военный советник со своим аппаратом (в Кабуле сидел главный военный советник, но местным объяснили что старший и главный разницы нет никакой). Сам город жил своей жизнью, промышленности тут не было, но торговля шла очень активно.

Принц был большим авторитетом среди пуштун, его племенное объединение было самым сильным — и это давало влияние на формально британские племенные территории. Кроме того, стоял белужский вопрос. Белуджи, кочевое племя, претендовали на большие территории по побережью, причем это затрагивало интересы сразу иранского шаха, афганского короля, кандагарского принца, и британского раджа. Племя белуджей и их претензии никого не интересовали — пока на территории на которую они претендовали — не обнаружили огромное месторождение газа. С тех пор Британия вооружала пробританских белуждей а Россия — проиранских и проафганских. Все вооружение шло через Кандагар.

Несколько лет назад — русские инженеры подтянули к Кандагару ветку железной дороги из Персии и построили новый, с бетонной взлетной полосой аэропорт. Аэропорт был гражданским — но его полоса была способна принимать стратегические бомбардировщики…

Вот, в тот день, без объявления рейса — в Кандагаре приземлился четырехдвигательный Сикорский, его тут же загнали в ангар. В ангаре ждали техники с бочками кислоты, кислоту принялись грузить в самолет. Так как формально кислота была ворованной, ее нельзя было грузить паллетами, приходилось закатывать по сходням и грузить. Пока грузили — техники рисовали на самолете другие опознавательные знаки и флаг авиакомпании бухарского эмирата. Последняя славилась тем, что возила все что угодно, без документов и за наличные.

Прилетевшие с самолетом люди — шестнадцать человек, переоделись кто в летную форму, кто в форму летных техников. Формально они были нужны для того чтобы на месте руками разгрузить самолет.

Помимо кислоты, в самолет затащили и емкость с топливом из армированной резины, и насос. Теперь если гореть — то долго и весело.

Закончив с погрузкой, техники и летный состав собрались у трапа. Командир поднялся повыше.

— Господа…

…

— В свое время, государь Петр Алексеевич сказал: азардовать не велю и не советую, а брать деньги и не служить — стыдно. Но это сказано не про нас, господа, верно?

Кто-то поднял большой палец. Кто-то кивнул

— Японские милитаристы в неизвестных целях захватили флотских кадетов и держат их в концлагере. Если спустить им это с рук, произойдут новые преступления — а затем они пойдут на нас войной. Американцам не удалось освободить своих заложников — а вот мы своих освободим. Этого требует от нас долг, честь, верность присяге — но не только. Большинство из вас сами уже отцы — и мы должны раз и навсегда показать японцам, что бывает, когда пропадают наши дети. С нами Бог, господа.

— С нами Бог, за нами Россия!

Джунгли, Центральный Индокитай. 03 июля 1979 года

Несколько позже и несколько (на сотни миль) юго-западнее из военного городка одной из частей Госсовета вышел военный транспорт, с грузовиками, джипами и гражданскими машинами — и направился севернее, в горы.

Конвой шел лихо, не соблюдая правил, все встречные спешили уступить дорогу, кто-то и в кювет съезжал. Все знали, что военные — в случае чего — стесняться не будут и сразу откроют огонь.

На выезде из города пришлось притормозить — впереди что-то произошло. Вестовой сбегал и вернувшись, коротко переговорил с полковником. Тот помрачнел

— Что-то случилось? — спросил гость, едущий рядом

— Вас это не касается — резко сказал полковник, но тут же исправился — там впереди патруль попал в засаду.

— Какую засаду?

— Бандиты. Предатели родины. Иностранные агенты.

Они проехали мимо расстрелянного джипа, полковник продолжал разглагольствовать

— Это подонки, предатели, дети грязных собак. Наймиты иностранных разведок, они хотят захватить нашу страну и снова поставить нас на колени, не перед британцами, так перед японцами. Но мы этого не допустим.

Экономика страны является одной из наименее развитых в мире, страдая от застоя, бесхозяйственности и изоляции. Имеет самый низкий показатель экономического роста в субрегионе Большого Меконга.

Во время британского раджа это был самый богатый регион в Юго-Восточной Азии, крупнейший мировой экспортёр риса. На него приходилось 75 % мирового объёма производства тикового дерева, 90 % мирового объёма добычи рубинов, население характеризовалось высоким уровнем грамотности.

После государственного переворота Госсовет начал политику национализации и планирования. Был разработан восьмилетний план, все иностранные инвесторы были изгнаны, а их земли и предприятия национализированы. В результате к концу «восьмилетки» экспорт риса упала на две трети, а экспорт рубинов на 96 %. Госсовет объявил экономический крах происками врагов и заявил о национализации всей промышленности и приисков, в том числе и принадлежащих местным. Были созданы два промышленных объединения, одно из них объединило всю тяжелую промышленность страны, другое — всю легкую. Сто процентов долей в этих объединениях принадлежали армии. Новая экономическая программа оказалась катастрофой, превратив регион в один из самых бедных регионов мира.

Пытаясь выправить положение, Госсовет объявил о централизации закупок риса и установил твердые государственные цены на его покупку и продажу. Очень низкие, для того чтобы бороться с падением покупательной способности населения в городах. Крестьяне начали массово бросать свои наделы и бежать в города, так как выращивать рис больше не видели смысла. Рыбаки — продавали выловленное прямо в море торговцам из соседнего Сиама, потому что иначе им пришлось бы сдавать рыбу государству по твердым ценам. Таким образом, в стране не стало и рыбы.

На фоне всего этого восстали карены — этническая народность на границе. Пока все было хорошо в экономике, и благосостояние росло — они не восставали.

Перед каждым заданием — у них было обзорное занятие по стране — ее жители, власти, политический режим.

Эта страна была безумна с самого начала. Здесь был центр буддизма, но буддизм был очень своеобразным, с примесями местных добуддистских верований. А они требовали приносить человеческие жертвы.

Людей в жертву приносили во время праздника урожая, во время большого строительства людей замуровывали в фундамент, людей приносили в жертву на удачу городу и лично Императору. Вместо монахов тут были жрецы.

Однажды, когда дела была уже плохи — они сказали императору, что надо принести духам в жертву сто мужчин, сто женщин, сто мальчиков, сто девочек, сто солдат и сто иностранцев. В городе началась паника, люди бросились бежать из города, куда глаза глядят, а англичане при попытке принести в жертву первого же иностранца ввели войска и свергли императора. Но с тех пор здесь мало что изменилось — по крайней мере, в том, что касалось безумия.

Но ведь и у них когда-то было то же самое безумие. Мефистофельского вида иудей Троцкий разглагольствовал, призывая восставать, крестьяне атаковали и жгли усадьбы. Просто тогда армии и Императору удалось справиться с беспорядками. А что было бы если бы они увенчались успехом? И к власти пришло бы правительство из иудеев и русских интеллигентов — народников? Подумать страшно.

Аэродром представлял из себя бывшую британскую «станцию», хорошо узнаваемую всеми по странной архитектуре строений — вместо внутренних коридоров открытые веранды с отдельными входами. Таких казарменного типа зданий было два, оба видимо пустовали. Еще вышка и ангары, старого типа, вмещающие транспортник типа Дуглас, но не более того. Аэродром был покрыт стальными плитами полевого комплекта, на стыках уже обильно проросла трава…

На краю обильно поросшего растительностью поля рыжели остатки колючей проволоки на покосившихся столбах. Британцы эту станцию покинули явно не столь давно, уже после обретения независимости. На ангаре — кто-то написал баллончиком универсальное от Суэца до Сингапура оскорбление

У ВАС ДАЖЕ КОРОЛЬ — БАБА[83]!

Ничего нового нет под этим солнцем.

Колонна машин прошла мимо давно опустевшего КПП выехала на поле и встала у ангаров…

— Надо бы казармы проверить, вдруг там кто-то есть?

— Там никого нет — лениво сказал полковник — местные думают что тут все отравлено. Мы пару раз тут отходы сливали…

— А если партизанские снайперы?

— Ерунда…

Выждав немного для приличия и спасения самолюбия, полковник все же отправил сержанта и несколько человек проверить казармы…

— Ну, что? Когда они прилетят?

Полковник нервно смотрел на часы — дешевые, но прочные HMT военной модели, какие выдавали в британской индийской армии. Наверное, там и начинал, еще простым солдатом.

— Скоро.

Угроза высказана не была — но было понятно и без слов, что будет, если не прилетят.

Натянули огромные тенты — мафия уже знала о спутниках и программе наблюдения за наркопроизводством. Солдаты в конвое нервно осматривались, сжимая в руках свое оружие. Хотя у них и было два крупнокалиберных пулемета, они знали — наркомафия если что вырежет всех до последнего человека.

— Скоро. Время еще не пришло.

Полковник нервно прошелся рядом со своим джипом.

— Ты кому-то еще предлагал кислоту?

— Нет.

Полковник снова посмотрел на часы

— А почему тогда они не летят?

— Скоро прилетят…

Самолет появился, когда ресурсы терпения полковника подошли к самому крайнему пределу. Это был четырехмоторный Юнкерс, рабочая лошадка десантной авиации, достаточно крупный чтобы выбросить разом усиленную роту солдат. Тяжело развернулся, он пошел на снижение… это был самый большой самолет в мире, способный приземляться хоть на твердое земляное поле[84].

— А почему он такой большой? — с подозрением прокричал полковник, смотря на садящуюся махину

— Маленький не долетел бы!

— Все-таки он очень большой!

— Какая разница! Казна все равно платит!

Самолет коснулся полосы, сзади — вспыхнули оранжевым купола тормозных парашютов.

Полковник на всякий случай взял автомат и некоторые бойцы — сделали так же

Самолет подрулил прямо к ним, его тень даже закрыла солнце. Открылся боковой люк, по нему спустился человек в летной форме

— Доставку заказывали? — крикнул он по-английски

Откинули хвостовую аппарель самолета. Полковник с опаской глянул внутрь — самолет был втрое больше единственного из десантных, которые он когда-либо видел. Там внутри фюзеляжа была даже кран — балка. И длинные ряды бочек.

Так много…

Там же были люди в серо-голубой униформе, они деловито раскладывали кран-балку

— А это кто?

— Это? Грузчики.

— Зачем они? — полковник не снимал руки с пистолета — солдаты могли разгрузить самолет.

— Откуда я знал? А если бы солдат не было, мне что самому бочки катать?

Полковник немного расслабился

— Они не болтливые?

— Это не первый их груз. И не последний…

Кран-балка, наращенная до того что вышла дальше хвоста самолета выдала первый груз — первая бочка выехала из самолета и аккуратно приземлилась на поле. Внутри что-то едва слышно булькнуло.

— Прошу

Один из солдат достал нож…

Пробка отскочила. Полковник подошел, поморщился — адские испарения кислоты давали себя знать.

— Щуп.

Ему дали щуп, он засунул его в бочку до дна. Вытащил, с отвращением бросил — железяка исходила зловонным, дурным парком

— Тут нас один пытался кинуть — сказал он — бочки были наполовину забиты какой-то дрянью. Приходится проверять.

Подошел один из солдат, поклонился.

— Не надо — сказал полковник — качество я и так вижу.

Полковник повернулся — и увидел направленный на него пистолет

— Руки вверх…

Операция по захвату прошла почти гладко — почти потому, что на одном из пулеметов солдат успел сделать несколько выстрелов, перед тем как его застрелили. У противника погибло шестеро, у спецназа — ни одного даже легко раненого.

При планировании операции рассматривали два варианта — сразу расстрелять всех местных, или застрелить только тех, кто будет опасен или окажет сопротивление, остальных оставить в живых. Несмотря на то, что второе было сложнее — решили принять за основу именно второй вариант.

Причин было несколько. Первая — они не вели войны с Госсоветом и не собирались вести, и убийство всех без исключения военных могло серьезно осложнить ситуацию на будущее, а оно еще неизвестно, каким и когда будет. Вторая — взятые в плен офицеры или офицер могли стать важным источником разведывательной информации. Третье — в случае если план будет раскрыт и силы местных окружат аэродром — местные хорошо сойдут в качестве заложников и предмета для торга при переговорах. Если местный режим пожертвует рядовыми солдатами, то офицерами, тем более старшими — вряд ли.

Русский спецназ воевал на Ближнем Востоке уже пятьдесят лет и прекрасно понимал важность и ценность переговоров. Это — особенный мир, где слово значит не меньше, а порой и больше чем пуля. Вожди племен — никогда не воевали «кость в кость», как только выясняли что дело серьезное, обе стороны садились за стол переговоров. Русские быстро поняли, что в католическом монастыре надо быть католиком — и потому их принимали и уважали. Были офицеры, которые могли провести колонну по самым бандитским районам — и ее никто не тронул бы, будь даже все солдаты безоружными. Не тронули бы просто из уважения, и ввиду предыдущих договоренностей и долгов. На Востоке не понимают чинов и званий, там важно имя и репутация…

И здесь, на Дальнем Востоке — ситуация мало отличалась. Это как в той притче про трех мастеров. В одного бросили сто камней, и он все их отбил. Во второго бросили сто камней, и он все их поймал. Но выиграл третий. В которого никто не посмел бросить камнем…

— Ну и как из этого стрелять?

Основным трофейным огневым средством были джипы. На них были пулеметы типа БРЭН и Виккерс. Первые отличались непостижимым для русской армии расположением магазина «рога» — сверху…

— Напрасно ты так. Вот, смотри…

— А боковое?

— Он пристрелян.

…

— Должен быть.

Двое спецназовцев перешли к Виккерсу — это был лицензионный старый Максим.

— Ну и старье…

— Зря так говоришь. Мой отец Максим уважал.

— Сколько лет то прошло.

— Ни один новый пулемет не может стрелять по обратному скату. А Максим может. Отец кстати умел.

— А ты?

— А я с дома сбежал, потому не научился ни хрена. Я когда на флот попал, сказал что я сирота. Потом когда вскрылось, чуть не выгнали.

— Даешь…

Они посмотрели на вышку — там их связист уже установил раскладную антенну.

— Демаскирует — далеко видно.

— Ерунда.

Они оставили джип и направились к ангару.

Пленных собрали именно в ангаре — легче контролировать. Охраняли их всего двое — хотя тут было скорее «целых двое», каждые руки были на счету.

Полковник сидел чуть отдельно от всех остальных. Они подошли к нему, сняли колпак с головы…

— Пить хотите?

— Я напьюсь твоей крови!

— Глупо, полковник

— Вот увидишь!

— Мы могли тебя убить.

— Тебе надо было это сделать

Один из спецназовцев достал пистолет

— Погоди!

…

— Вы и в самом деле так не цените жизнь?

Вместо ответа последовал плевок

— Как думаете, в кого вы переродитесь?

…

— Это бесполезно — сказал второй

— Между прочим, кислота здесь. Мы оставим ее вам, когда улетим. И денег не возьмем.

— Что тебе надо, фаранг?

— Фаранг — это иностранец? Пару ответов…

— Каких еще ответов

— Простых. Вы сообщили командованию?

…

— Видно, что нет. Делиться не хотите?

— Будь ты проклят!

Второй поднял пистолет

— Клянусь, я…

— Нет!

…

— Убери пистолет. Второй вопрос — код опознания на сегодня. Только не вздумай соврать.

…

— Кислота останется здесь, напомню.

— Тигр тридцать семь.

— Передумать не хочешь? Если соврал, ответишь ты и твои люди.

— Тигр тридцать семь! Я все сказал!

Бирма, пограничная зона. 04 июля 1979 года

Воронцов и Борька догнали уходящее в соседнюю страну племя мяо перед самой границей. Им было проще идти, у них не было ни женщин, ни детей, ни обоза. Сейчас они сидели на временной стоянке (костра не разводили), наскоро перекусывали соленым, жестким как подошва мясом из закладки и думали, что делать дальше…

— … Японцы отстанут как только мы перейдем границу.

— Вряд ли…

— …

— В любом случае, генералы Госсовета ничем не лучше.

Борька хотел знать, кто такие генералы странного Госсовета — это не проходили на географии. С другой стороны — он понимал, что вмешиваться в разговор старших, да еще и старших по званию с его кадетством — не стоит.

— С той стороны родственные племена. И наркомафия.

— Я вышел на связь со своим штабом — сказал Воронцов — примерно передал им наши координаты. Они должны готовить спасательную операцию.

— Что если они не успевают? А твои?

— Моя рация не добьет до Никобарских островов, мы ушли слишком далеко.

Воронцов провели ладонями по лицу, как будто совершая омовение перед намазом

— Это все полное безумие.

Сонтаг сохранял хладнокровие

— В любом случае, нам надо перейти границу. В Бирме должно быть либо швейцарское либо испанское посольство с мандатом Лиги Наций[85].

— То-то генералов это остановит

— Вы не правы, сэр. Генералов это остановит. Международная блокада никому не нужна. Надо разведать границу, определить проход. Я схожу.

— Лучше уж я. Мне не привыкать, а вы довели племя до самой границы.

— С потерями.

— Они были неизбежны, наверное.

— Я дам вам свою рацию, сэр. Проверите эфир.

— А что такое Госсовет?

— Госсовет… Это сборище генералов, которое управляет соседней страной. После того, как Бирма отделилась от Британской Индии, они расстреляли правительство и взяли власть. И теперь правят — а армия у них как бы частная. Каждый полковник — очень богатый человек, полк где стоит — владеет землей и отдает ее крестьянам на обработку, а за это берет половину урожая и даже больше. Все лавочники, все рикша-валла[86] тоже должны платить, иначе их посадят в тюрьму или убьют. Теперь помолчи.

Борька замолк. Он родился на самой границе Империи, вокруг были военные. Он прекрасно помнил — иногда были разговоры о том, что надо, чтобы страной правили военные, тогда и порядка будет больше, что Император специально не назначил адмирала Колчака министром внутренних дел, а сослал его, победителя Японии после отставки на почетную, но малозначимую должность руководителя скаутской организации Империи. Само устройство армии, ее иерархия, приказы, понятная вертикаль подчинения — казались ему единственно правильными, и он считал правильным, что и в гражданской жизни должен быть такой же порядок. А оно оказывается вон как бывает, когда генералы берут в стране власть! Нехорошо бывает…

Хотя, тут может быть, генералы нехорошие[87].

Меж тем они продвигались вперед. Главное было не попасть на мины, хотя вот именно тут мины вряд ли будут. Причина — сильные дожди, в сезон дождей все размывает напрочь, это надо каждый год снова закладывать минные поля. Плюс — тут постоянно шастает туда-сюда зверье по тропам, оно будет постоянно подрываться.

Тем не менее, Воронцов постоянно проверял тропу, и еще он применил тот прием — подвесил на леске к стволу автомата патрон, чтобы вовремя увидеть леску растяжки или сигнальной системы. Борька, шедший следом тоже имел дело — он оставлял скаутские метки, чтобы пометить разведанный путь.

Граница тут не была демаркирована, потому они просто ее перешли — без происшествий. Капитан объявил привал, и когда Борька сел и сказал, долго ли до границы, Воронцов сказал, что они ее уже прошли. Никаких изменений не было те же джунгли. Но это так и должно наверное так быть…

Капитан достал рацию… совсем не такую как армейская, небольшую, размером примерно со строительный кирпич — но к ней была антенна, которую так же можно было забрасывать на деревья. Борька слазил на дерево и закрепил внизу антенну, развернутую на максимальную длину, и когда он слез — Воронцов уже проверял одну за другой частоты. Флотская основная, запасная, аварийная, армейские…

Борьке он сунул карманную динамо

— Крути.

И тут, на одной из частот он поймал сигнал Антей — условный сигнал главного штаба ВМФ. Причем сильный и четкий — то есть не одного из дальних передатчиков, а ближнего, расположенного совсем недалеко

— Антей! Антей, я Странник! — закричал он, позабыв о безопасности так кричать в джунглях — Антей, я Странник!

После заминки, Антей ответил

— Странник, я Антей. Связь есть!

Не заметили как прошли границу и люди капитана Тао И вместе с присланной группой капитана Кисабуро. Бой состоялся уже на бирманской территории.

Капитан Тао И знал свое дело — и потому при первой же возможности выделил несколько человек, которые сбросили свои рюкзаки, взяли с собой продовольствие только на сутки, винтовки и ни одного пулемета — и ушли вперед. Их задачей было идти как можно быстрее даже рискуя собой — а догнав противника, вцепиться ему в загривок, задержать, связать боем — и цепляться за него пока не подойдет основная группа. Конечно, в такую игру можно играть и вдвоем — силы противника могут оставить арьергард даже обрекая его на верную смерть, чтобы дать уйти основным силам. Но сейчас — группа преследования выполнила свою задачу на все сто и связала противника боем. А японцам было легко идти — у них почти не осталось продовольствия, и они закололи утром свою последнюю свинью[88]. И артиллерии в виде минометов, которые надо нести на себе — у них тоже не было.

Тао И смотрел на вершину во флотский бинокль… это была интересная вершина. В свое время здесь проходила одна из последних по времени специальных операций, это был ах семьдесят третий год. Сюда мало того что агента Оранж несколько самолетов вылили — так потом еще и прошлись напалмом. Так что растительность тут не восстановилась до сих пор и земля тут имела какой то серый оттенок вместо обычного коричневого. Именно эту гору и выбрало племя для своего последнего сражения…

Пока что Тао И приказал пулеметам молчать, работали только снайперы. И то осторожно — снайперы были и с той стороны и неплохие. Пока все ограничивалось перестрелкой — но Тал И ждал подхода с той стороны сил наркотраффикантов. Те должны были прислать не наземные части — а свой воздушный флот. У них по слухам были даже Супер Констеллейншны, но основу составляли Цессны и Дугласы. Это когда-то был американский воздушный флот, самолеты которые были проданы в частные руки и переоборудованы для тайных полетов на ту сторону и даже как импровизированные бомбардировщики. Например, были Б26 «Мародеры», которые имели носовую артиллерийскую батарею в восемь пулеметов, и кроме того могли сбросить до тонны груза или группу в несколько парашютистов. У тайной войны — были и свои тайные воздушные силы. Потом это было передано Кохинхине, быстро пришло в негодность — а потом выкуплено наркомафией. Теперь они использовались для перевозок наркотиков и разборок с конкурентами.

Капитан Кисабуро стоял рядом и тоже смотрел, но невооруженным взглядом. То на гору, то на часы. Тао И заметил, что у него необычные часы — такие, с внутренним подвижным диском вручали «летчикам божественного ветра» — спецназу ВВС, который клялся перед портретом Императора при необходимости пожертвовать своей жизнью ради победы[89].

— Долго еще?

— Должны вот-вот быть — ответил Кисабуро

— Как же так? — поддел его майор — вы летчик Божественного ветра и якшаетесь со всякими проходимцами место которых на виселице

Капитан машинально опустил рукав чтобы прикрыть часы и с мрачной торжественностью ответил

— Пожертвовать честью во имя победы над врагом еще страшнее, чем пожертвовать жизнью, майор. Но я и мои люди — дали клятву и пойдем на это. Мы победим, честно или бесчестно, во имя Императора, чего бы нам это не стоило.

— Ну, да. Ну, да.

— Иметь честь, майор, незапятнанную честь — это роскошь. Она доступна далеко не всем. Хвалите Богов, что она доступна вам.

Услышав тяжелый гул моторов, майор кивнул, прерывая неприятный разговор

— А вот и самолеты…

Два двухдвигательных Мародера, переделанных в тяжелые штурмовики — приближались. Майор приказал дать несколько красных ракет в сторону холма, чтобы обозначить противника. И лишь в последний момент — хвала Богам, он не испытал страха или досады или разочарования — он увидел, что самолеты заходят не на то место, куда выпущены ракеты — а на то, откуда они были выпущены.

А потом — восемь скорострельных авиапулеметов калибра 12,7 — начали перепахивать позиции японцев, смешивая людей с землей…

Огромный самолет они увидели, едва только вышли из джунглей. Он был настоящим мастодонтом, его сдвоенный хвостовой плавник был намного выше, чем любой из ангаров и почти доставал до диспетчерской вышки. До того, как появились С5 «Галактика» это был крупнейший транспортный самолет в мире, он был больше даже шестидвигательных Юнкерсов. Это была в чистом виде имперская мощь, посланник совершенно иной, технически развитой цивилизации в месте, где плодами цивилизации только пользовались, но сами ничего не создавали.

— Пулемет на ремень.

Борька послушно перекинул пулемет в уставное положение по-походному, и только сейчас понял, что говорил Олег Иванович: оружие — проклянешь. Смешно — он не сделал ни одного выстрела, но таскал эту железяку на руках не один день…

Сам Воронцов тоже перекинул свой автомат, пояснил

— Чтобы снайперы не нервничали. Еще не хватало — пристрелят…

У самолета — шла какая-то работа, видимо его заправляли ручными помпами, а такого слона ручной помпой заправить — дело нелегкое. Но их заметили сразу — и к ним направились сразу трое. Борька впервые не на экране, а в жизни видел спецназ. Внешне ничем не примечательные, совсем не похожие на киношных громил — наоборот, все как на подбор среднего роста, чисто выбритые, одинаково загоревшие. Но Борька кое-что заметил: офицер не отдавал никаких приказов, но каждый в тройке каждую секунду знал, что делать и делал это. Это было похоже на сотни раз отрепетированный танец — например, каждый стоял так чтобы не перекрывать линию огня двоим другим…

Приблизившись — офицер дал знак рукой и они остановились. Ветерок доносил запах керосина и чего-то еще.

— Ваше имя?

— Странник.

Офицер в странной форме, больше похожей на рабочий комбинезон, чем на военную форму, отдал честь

— С прибытием, рад что вы добрались. Капитан второго ранга Сауляк. А это что за парень с вами, господин капитан?

— Напарник мой. Он сам представится.

Борька четко кинул руку к виску

— Кадет последнего года обучения Борис Озерцов, господин капитан второго ранга

Сауляк внимательно и не без одобрения посмотрел на парнишку

— В спецназе слово «последний» не используется, кадет последнего года обучения Озерцов. Дурная примета. Мы заменяем его словом «крайний»

— Так точно, господин капитан второго ранга. Кадет крайнего года обучения…

Через некоторое время подошли и остальные — те кому посчастливилось выжить во время перехода по джунглям. Племя Мяо — не без страха смотрело на огромный, готовый к вылету самолет…

— Полетим до Басры — подытожил Воронцов — там можете сойти. Там есть американское консульство и представительства всех ваших нефтяных компаний. Дальше вас либо заберет Шестой флот, либо договоритесь с гражданскими. Можете полететь и дальше — до Одессы. Там дважды в неделю корабль до Нью-Йорка. И тоже консульство.

— Басра подойдет — откликнулся Сонтаг — а эта штука всех нас поднимет?

— Она берет сто восемьдесят десантников с полной боевой выкладкой на максимальную дальность. Долетим с комфортом…

Пленных так и оставили в ангаре — убивать их конечно же не стали: смысл? Когда они освободятся и как то доберутся до какой-то линии связи — самолет давно покинет пределы воздушного пространства.

Один за другим запускались моторы, их звук, не то рев, не то пронзительный свист — давил на уши. Подошел Сауляк, показал большой палец, и круговое движение рукой — все на борт. Спецназовцы, до того рассыпавшиеся у самолета — стали собираться.

— Погоди.

…

— Дай пулемет.

Воронцов смотрел на пирамиду из бочек. Поняв происходящее — к нему присоединились несколько спецназовцев.

Шквальный огонь из нескольких стволов — перерезал пирамиду, пули прошибали бочки насквозь, те шипели и плевались отравой. Адская смесь из разбитых пулями бочек — поползла по земле, шипя и уничтожая все живое. Появился дымок от контакта серной кислоты с воздухом.

Наркомафия на этот раз сильно обломалась

— Теперь всё. Уходим.

Япония, Токио. Особый район Тиёда, Императорский дворец. Дом ветров. Июнь 1979 года

Настало утро. Токио не спит никогда, он освещен не светом неба, а светом реклам и фар сотен тысяч машин — но когда встает солнце город как будто бы замирает на несколько минут, набираясь сил перед новым днем. Солнце взойдет — и снова завертится бесконечное колесо жизни в этом городе который и имя то свое — Токио — получил только в 1868 году, до того он назывался Эдо и был столицей сёгунов. Но в одном из мест этого города, в районе называемом особый район Тиёда — спокойствие царили всегда. Это были семь целых и шесть десятых квадратных километров абсолютного спокойствия, и предназначалось оно только одному человеку.

Генералиссимус японских вооруженных сил и фельдмаршал британской армии, его первейшее высочество, его хозяйственное высочество, его правящее высочество, господин десяти добродетелей, хозяин четырех морей, повелитель золотого колеса, хозяин Поднебесной и мириад колесниц, император Хирохито, который жил в этом дворце, на самом деле был глубоко несчастным и одиноким человеком, скорее заложником в этом дворце, чем его хозяином.

Его дядя, великий Император Мейдзи — сверг сегунов, принял конституцию страны и созвал парламент. Понятно, что самураи, издревле правящее в стране сословье — с этим не смирились. У его отца Ёсихито, тяжело больного менингитом (Хирохито в двадцать лет был назначен регентом у своего тяжело больного отца) — не было сил противостоять военщине и они вырвали уступки, согласно которым армия и флот имели право вето при назначении премьер-министра страны. В сорок шесть лет Ёсихито умер, но не от менингита, а от инфаркта (Хирохито знал, например, соком какого растения надо натереть посуду, чтобы даже здоровый человек умер от инфаркта), и двадцатипятилетний принц стал нераздельным хозяином страны. Как это и было положено, при восхождении на трон он был признан святым…

Императорская Япония числилась на тот момент парламентской монархией при самодержавном монархе (как и Россия, кстати говоря), но на деле ее система власти вообще ни на что не была похожа. Каждые четыре года в стране проходили прямые и равные выборы, но их результаты мало на что влияли. В стране было только две разрешенные политические партии — консервативная и либерально-демократическая, членство в других партиях (например, в коммунистической) наказывалось смертной казнью. Вне зависимости от итога выборов обе партии, и победившая и проигравшая формировали свое правительство и оба правительства функционировали одновременно. Происходило это так — в императорском дворце существовал зал для заседаний совета министров, в нем был трон и большой, широкий и длинный стол. Министры — консерваторы садились по правую руку и назывались «министры правой руки», министры — либералы садились слева и считались соответственно министрами левой руки. Во главе стола сидел Император и назначенный им премьер-министр. Премьер-министр назначался императором по своему усмотрению и фактически был соправителем, так как император не имел права говорить. Вопросы для заседания правительства раздавались заранее и во время заседания правительства каждый либо принимался министрами обеих рук, либо был предметом споров. Кто победил в споре — решал премьер-министр…

Император в Японии считался сыном богини Аматерасу, любое критическое или неодобрительное высказывание об императоре наказывалось смертной казнью. При встрече Императора — любой подданный должен был встать на колени и поклониться до земли. Священным считался даже портрет Императора — любая часть Японской императорской армии или корабль Императорского флота имели портрет Императора и он считался важнее, чем знамя. Можно было потерять знамя, но за потерю портрета Императора часть расформировывали, а командир должен был совершить харакири. Император присутствовал на каждом заседании правительства, но ни один министр не имел права заговорить с ним. Но и Император не имел права заговорить. Обратиться к Императору имел право лишь премьер-министр, который мог спросить мнение Императора по любому вопросу, но только шепотом, и Император мог ему ответить, но тоже только шепотом.

Присутствие императора имело дисциплинирующее воздействие, потому что министр, который отстаивал свою точку зрения в присутствии Сына Аматерасу, пообещавший и не выполнивший должен был в качестве извинения покончить с собой. Он мог этого и не делать, но тогда и он сам и вся его семья становились изгоями, его дети несли бы его позор и не смогли бы, ни получить нормальное образование, ни устроиться на нормальную работу, не говоря уж о том, чтобы стать политиками. Возможно, поэтому Япония за несколько десятков лет не имея никаких природных ресурсов и потерпев в двадцатых поражение от России — создала империю с населением более семисот миллионов человек к описанному времени…

Но все это не имело ровным счетом никакого значения перед тем, с чем (а точнее с кем) Императору приходилось иметь дело каждый день.

Военные — так же и флот, и вооруженные силы — были безраздельной вотчиной потомков самураев, и хотя у самураев больше не было сёгуна — сёгун остался в их душах. Военные требовали — и получали особые права, по их требованиям император не раз отправлял в отставку либеральных политических деятелей, а некоторые из них были просто убиты. В стране действовали тайные общества, самое опасное из них — «общество Черного моря», общество заговорщиков — убийц, связанных с Японским императорским флотом. Император тянулся к либералам, он намеревался продолжать линию правления своего великого дяди, но прекрасно понимал, что и он сам, и вся его семья — могут за это лишиться жизни.

Но это не значит, что он смирился.

Сейчас Император, проснувшись еще до заката — сидел на веранде дома ветров (этот дом назвали так из-за его расположения) и собственноручно готовил чай. Он поставил на спиртовку чайник, и сейчас молол в ступке положенную порцию зеленых листьев чая — каменным пестиком. Именно так выглядел настоящий процесс заваривания чая. Император больше любил британский черный чай Эрл Грей с бергамотом — но никогда бы в том не признался.

Военные хотят войны. Армия, а в особенности флот. Они измотали страну войной за никому не нужный Индокитай, но теперь они ставят перед собой куда более масштабные задачи. Объединение Китая и захват Внутренней Монголии невозможны без того чтобы столкнуться с Россией. Вот чего они хотят.

Россия это не просто страна. Это — империя, целый материк. Первая европейская страна, над которой Япония одержала победу — но счастья это не принесло. Они не проиграли войну, они проиграли мир и чуть было не потеряли страну. Ни отец ни дядя не поняли главного. Когда американцы встали на сторону русских и не назначили репарации, а англичане с этим лицемерно смирились — все это было сделано не просто так. Все это было сделано для того чтобы опутать Японию долгами, чтобы она никогда не выбралась из долговой кабалы.

Русские всегда были благосклонны к Японии — до той поры, пока мы опрометчиво не сделали их врагами. Русский императорский флот стоял в Нагасаки, по сути, и сам японский флот начинали создавать не англичане, а русские. Англичане пришли потом. Белые дьяволы воспользовались Японией, чтобы остановить Россию, причем дважды. Ни разу за это не расплатившись.

Но теперь…

Он хорошо понимал людей — жизнь заставила. Он встречался с русским императором всего один раз, во Владивостоке. Но сейчас у власти — его сын, старый император уже не правит. Его сын — военный летчик стратегической авиации. Это значит, что русские могут применить ядерное оружие.

У них оно тоже есть. Белая Хризантема — так оно называется в сводках. Но русским потребуется всего несколько ракет, чтобы полностью сжечь метрополию.

Их маленькие острова — ловушка.

Если бы не военные… с русскими можно было бы торговать. Боги послали русским столько земли, и столько богатств, как никакому другому народу на земле. Им же не досталось ничего, кроме покорного и трудолюбивого народа, но они, нация воинов — сами взяли то что должно принадлежать им по праву. Сейчас бы помириться… но генералы и адмиралы не могут не воевать, потому что путь самурая смерть. Только он, император — чувствовал, что третья война станет для всей Японии последней. Первую войну они выиграли. Вторую — ни то ни сё. Третью они могут не просто проиграть — Япония может прекратить свое существование. И все ради чего — ради Урадзио?

Может, наоборот — сделать так, чтобы эти генералы и адмиралы сгинули в войне, а самому перехватить наконец власть и ввести твердый запрет на любое участие военных в политике? Нет… тоже нельзя. Он не может так рисковать. Сгинули в войне — означает поражение, а в наши дни поражение — это не договор и репарации. Это сожженные дотла города и прекратившие существование нации. Поражение может быть более страшным, чем Великое землетрясение…

Но тогда — что делать?

Тем временем — у императорской резиденции остановился автомобиль Тойота Сенчури — единственный японский автомобиль с двенадцатицилиндровым мотором, правда его мощность была ограничена 280 лошадиными силами, а скорость — ста восьмьюдесятью километрами в час[90]. Из машины выбрался невысокий, с резкими чертами лица и почти европейским разрезом глаз человек — барон Ито Маэда. Он и в самом деле был наполовину европейцем — его мать была итальянкой, он сам родился в Риме, где его отец работал послом. Барон был одним из негласных лидеров либеральной группировки при дворе и отличался коварством и жестокостью. Как и большинство действующих политиков — он был депутатом Парламента от Либерально-демократической партии Японии и членом Политбюро[91].

До входа барон шел пешком — на территории замка был только один автомобиль — императорский. Дальше он прошел процедуру обыска, которую проводили детективы специального подразделения полиции Токио — и только потом попал на запретную территорию. Было тихо… здесь было тихо всегда. Он проигнорировал гостевые велосипеды у ворот (ездить на машинах тут было нельзя, но для гостей были велосипеды) и пошел по хорошо знакомой дорожке, мимоходом раскланявшись с академиком Исагуре из Института наследного принца[92]. Мельком подумал — что это, академик, ночует, что ли здесь?

Барон был представителем древней аристократической семьи, но военная история семьи оборвалась еще в пятнадцатом веке, когда глава семьи неосмотрительно поставил на проигравшего кандидата в сегуны — и в наказание был сослан в самый дальний его замок, а все остальные замки, а так же земли, крепостных крестьян и даже воинов — у него отняли. С тех пор — Маэда всегда были настроены либерально и ненавидели военную самурайскую элиту. Лишившись дохода от земель и крестьян, Маэда одними из первых начали заниматься торговлей и немало в этом преуспели. Но на этом пути — их интересы снова столкнулись с военно-феодальными кланами, война которым была нужна для извлечения из нее прибылей. В этой жестокой тайной схватке — Маэда уже потеряли людей своего клана, и как для гражданских — готовы были на многое, чтобы отомстить. Но для этого им нужно было кейго. Молчаливое согласие — но согласие самого императора…

У порога дома, известного как «дом ветров» стояли одетые в церемониальное облачение бойцы Императорской гвардии. Барона Маэда они знали и расступились перед ним. Барон снял обувь — как человек европейского воспитания у него были на ногах не традиционные японские носки таби[93], а обычные европейские носки (во внутренних помещениях императорского двора положено было находиться в одних носках, без обуви). Странно и смешно… но несмотря на то что при дворе императора было положено носить европейскую обувь британского стиля — носки у каждого были свои. Консерваторы носили традиционные носки таби, а либералы — европейские носки[94]. И не раз во время дворцовых церемоний противостоящие стороны мрачно осматривали друг друга, а стоило кому новому появиться, так все начинали смотреть, какой длины у него рукава сорочки или угадывать, какие он одел носки…

Стараясь ступать тише, барон Маэда прошел в Дом ветров, стараясь не нарушить тишину. Где-то негромко наигрывала тринадцатиструнная кото — любимый музыкальный инструмент императора…

Императора он нашел на веранде над обрывом за приготовлением чая. Услышав, что кто-то идет, император повернул голову

— А, это вы, Маэда…

— К услугам Вашего Величества…

Маэда прошел и занял место напротив императора на циновке. Бесшумно вошел слуга, поставив перед Маэдой чайный прибор для чая — пиалу и блюдце с кайсеки[95].

— Сегодня заседание военного кабинета — сказал Император как бы в пустоту, готовя чай — маршал Сабуро настаивает на принятии решения. И адмирал Косаи с ним. Он считает, что у нас есть два или три года до того, как Россия закончит с перевооружением флота и спустит на воду еще четыре новых авианосца. После чего — о кампании придется забыть, их флот станет сильнее нашего. И теперь бояться придется там.

— Со всем уважением, Ваше Величество — сказал барон — вы знаете мое мнение по этому вопросу. В современном мире — не может быть никакого превосходства кроме экономического превосходства, никакой империи кроме экономической империи. Мы сделали ошибку, когда ввязались в войну в Индокитае.

— Но мы победили, Маэда

— Да, но какой ценой! — воскликнул Маэда — американцы закрыли для нас свои рынки и русские тоже! Что толку с того что у нас семьсот миллионов потребителей, если большинство из них бедны! Некоторые и риса вдоволь себе не могут позволить.

— Маршал говорит, мы можем потерять деньги, но не можем потерять честь.

Барон задохнулся от негодования

— Со всем уважением, позволю напомнить — маршал говорил про экономическую армию и клялся, что на содержание армии на континенте не только не пойдет ни одной йены, но и сможет пересылать деньги в метрополию. И что? Не было ни одного года, когда маршал не требовал бы субсидии на свою Квантунскую армию!

Барон понизил голос

— И это еще не все, есть нечто худшее, Ваше Величество. Я говорил кое-с-кем, и он немало открыл мне глаза. Железная руда, которая идет с континента на наши фабрики — она низкого качества, а стоит дороже, чем, если купить на свободном рынке. Но если ты откажешься ее покупать, то прослывешь не патриотом, а это опасно в наши-то времена. И то же самое, с деревом, с мясом, да со всем.

…

— Маршал Сабуро со всего этого берет дань! Деньги идут неизвестно куда, а это очень большие деньги. Опасные деньги. И потом маршал набирается наглости просить еще и субсидию у Его Величества!

Барон Маэда понизил голос

— В Японии… нет, не только в Японии, но и во всем мире есть только одна сила, способная справиться с этими негодяями.

…

— Я говорю о ниндзя.

Император никак не отреагировал и принялся разливать по пиалам собственноручно заваренный чай.

— Подумайте Ваше Величество — с жаром продолжил придворный — они контролируют все рода войск, только в авиации у вас еще остались преданные сторонники и то только те, кто учился в Англии. Но они уничтожат и их так или иначе и поставят на их места своих людей, самураев…

— Вы сомневаетесь в верности моих самураев, барон? — отсутствующим голосом проговорил император

— Со всем уважением, Ваше Величество, традиции значат для них больше чем Вы.

— В традициях самураев почитать своего Императора

Император закончил с приготовлением чая. Японская чайная церемония предполагает два приема чая. Сначала — чай пьют из общей пиалы, называемой тяван — это действие символизирует единство мыслей и действий собравшихся. Потом, после того как тяван преодолеет два круга, один раз полный и другой пустой (тяван передают из рук в руки еще и чтобы оценить красоту и старину чайной посуды) — хозяин чайной церемонии наливает чай уже в отдельные пиалы. Сейчас, император налил в тяван немного чая, отпил и с поклоном протянул барону Маэда — а Маэда с поклоном принял его и как и положено — передал из правой руки в левую перед тем как пить. Пить чай из одной пиалы с Императором было знаком высочайшего благоволения

— Простой народ за вас, Ваше Величество, и он хочет мира. Самураи хотят мести, и на этом пути они готовы пожертвовать любым количеством ваших подданных. И вами в том числе — если придется.

…

— Есть только одна сила, способная остановить самураев. Есть только одна сила в Японии, которая не имеет ничего общего с самураями. И сила эта — ниндзя. Ниндзя ненавидят самураев. Призовите их — и они исполнят свой долг. Ниндзя могут быть тайными слугами Вашего Величества, они смогут снова вселить страх в наглецов в форме…

Император принял чайную пиалу тяван у барона

— Вы говорите глупости Маэда — сказал он — я не хочу больше ничего слышать про ниндзя.

— Слушаюсь, Ваше Величество

Но так как император не только не прервал аудиенцию, но и налил в пиалу барона Маэда собственноручно приготовленного им чая — оба они эти слова поняли правильно…

Заседание Военного кабинета состоялось в так называемом Императорском кабинете омотэ-годзасё, который представлял собой отдельно выстроенное бетонное здание в грубом, хотя и национальном стиле, в котором Император занимался всеми государственными делами и в котором было для этого все необходимое. Помимо маршала Сабуро и адмирала Косаи — присутствовал еще государственный секретарь Такэгуцо, он занимался координацией работы всех ветвей власти и проверкой исполнения распоряжений Императора. Премьер-министра не было, как и членов кабинета — возможно, Япония была единственной страной, где такое было возможно: военные, которые обособлены настолько, что даже не участвуют в заседаниях гражданского правительства. Но так все и было.

Главным тут был маршал Сабуро — толстый настолько, что он с трудом протискивался в дверь. Недооценивать его не стоило — он был очень опасен. Начиная с самых низов армии, он дослужился до командующего группировкой в Китае и фельдмаршала. В позапрошлом году он сменил престарелого маршала Керецу на посту командующего сухопутными войсками Империи.

Маршал был известен своим дипломатическим талантом — специфическим конечно. Долгие годы пребывания на посту командующего Квантунской армией, в раздираемом противоречиями Китае научили его интриговать и маневрировать. Возможно, Макиавелли назвал бы это дипломатией. Нехорошо только, когда такого рода дипломатией занимается маршал и по отношению к собственной стране.

Его морской визави, адмирал Косаи был его полной противоположностью — невысокий даже по японским меркам, худой как трость — он отличался лицемерием на людях и жестокостью по отношению к личному составу. На крейсере, которым он командовал — двое офицеров ни с того ни с сего совершили самоубийства.

Что касается госсекретаря Накамура — он был стар и особой опасности не представлял — возможно, потому и занимал свой пост.

В отличие от совещания гражданского кабинета министров — с военными вынужден был иметь дело император лично и скрывать свое мнение за невидимой ширмой молчания — он не мог…

Но он мог молчать, вынуждая начинать других…

— Ваше Величество — с поклоном начал маршал Сабуро — нижайше повергаем к вашим стопам наше предложение о развитии сухопутных сил с учетом нынешнего состояния Империи и будущего развития событий.

Император молчал и Сабуро заподозрил неладное

— Со всем уважением, Ваше Величество, нужно помнить, что враги, Ваши и Империи не оставляют своих преступных попыток посягнуть на ваши законные права и преимущества на континенте…

Император отпихнул папку, лежащую перед ним

— Скажите мне, Сабуро, что вы говорили мне одиннадцать лет тому назад здесь, в этом зале?

— Ваше Величество…

— Я предупреждал вас о том, что мы вступаем в борьбу, которую наша страна может и не выдержать. Борьбу с двумя сильнейшими противниками…

— Да, Ваше Величество, но мы победили

— Да, но какой ценой!

…

— Наши враги не побеждены окончательно! Они продолжают таить зло, и они опасны, Сабуро! Очень опасны! Мы получаем с континента ресурсы по цене выше, чем, если бы покупали их. Но главное Сабуро, главное…

…

— Я предупреждал вас о том, что экономика не вынесет новых военных расходов, и вы мне сказали, что дохода, который армия получает от своих земель и предприятий на континенте будет вполне достаточно для покрытия текущих и даже военных расходов. И с чем вы приходите ко мне теперь? Скажите, вы мне лгали, Сабуро?

Маршал вспотел — такой взбучки он еще не получал

— Нижайше прошу простить, Ваше Величество, но наши враги…

— Наши враги опираются на ресурсы, которых у нас нет, Сабуро. Мы уже дважды вели войну с Россией. Это закончилось рисовыми бунтами, и чуть было не закончилось гибелью государства!

…

— Скажите, Сабуро, существует ли возможность победить Россию без всех этих ужасных расходов на новые танки и самолеты?

Обливаясь потом, Сабуро кивнул

— Да, Ваше Величество

— В таком случае, я хочу узнать про него. А это…

…

— Это мы не можем себе позволить. Не можем, Сабуро, вы слышите?

Сабуро снова поклонился

— Несомненно, Ваше Величество

Япония, провинция. Июнь 1979 года

Этим вечером — барон Маэда решил отбыть на отдых в свое загородное имение…

Прошли те времена, когда японцы между городами передвигались так: богатые и знатные на повозке, а бедные — рысью. То есть бегом. Сейчас вся Япония пользовалась скоростными поездами Шинкашен, которые довозили человека до места быстрее, чем, что либо еще. Поезда ходили с точностью до минут и секунд, скорость их была больше трехсот километров в час, что вдвое больше скорости автомобиля*. Можно было выбрать экспресс, а можно — поезд со всеми остановками, но в любом случае, он довезет вас надежно и быстро.

Барон позвонил в провинцию, чтобы на вокзале его ждали — и отправился на вокзал. При этом он почему-то не воспользовался собственным Мазерати, который был единственным автомобилем этой марки в Токио, а вызвал такси.

Такси тоже прибыло вовремя — минута в минуту. Ниссан, девяносто сил, специально поднятая крыша и рычаг для того чтобы открывать пассажирские двери с места водителя — чтобы пассажир не смог ускользнуть не расплатившись. Водитель — японец средних лет, обязательно в форме и фуражке — почтительно открыл дверь перед пассажиром и сам уложил багаж. Такси было с двумя багажниками — переднего пассажирского сидения не было, как и в британских такси.

— Вокзал Маруноти

— Слушаюсь, господин.

Дверь захлопнулась и такси тронулось…

Вокзал Маруноти был построен в 1914 году по архитектурному проекту амстердамского вокзала. Сейчас это одна из архитектурных достопримечательностей Токио, он необычен тем, что японские мотивы в его архитектуре полностью отсутствуют…

— Приехали, господин.

Барон достал купюру в тысячу йен

— У меня нет мелких денег. Найдется чем разменять?

Таксист позвенел монетами

— Конечно, господин.

Барон взял свою небольшую поклажу и пошел покупать билет на поезд.

Отъехав от вокзала и остановившись, таксист взял полученную от барона купюру и посмотрел на свет. Были видны иероглифы… скорее всего текст был написан водой, которая осталась после отваривания риса.

Таксист вышел из такси и пошел к телефонному аппарату.

Поезд Шинкашен — в отличие от европейских поездов не имеет классов вовсе. Все пассажиры сидят в одном и том же вагоне, в одинаковых, похожих на самолетные креслах. Скорость важнее классовых, национальных или каких-либо еще различий: ехать надо всем. Он достаточно дорогой, но не настолько, чтобы многочисленные работники многочисленных токийских компаний не могли бы им пользоваться дважды в день утром и вечером, чтобы ездить в пригороды. Прошли те времена, когда люди жили там же где и работали — тот, кто имел дом с землей и садом в Токио мог продать его теперь за такую цену, что хватит до конца жизни. Токийцы жили теперь в пригородах, анонимных и безликих, в домах напоминающих германские и британские коммьюнити.

Ровно в девятнадцать пятьдесят семь барон Маэда сошел с поезда шинкашен на знакомой до слез из глаз небольшой станции в провинции. Все было так или почти так, как тогда, когда он совсем еще юным уезжал в дипломатическую академию Сагамихара. Все та же старая, выкрашенная ярко красным ограда, все та же старая касса, где покупают билеты, навес вот новый, с крышей из какого-то пластика вместо дерева. Вдали в дымке — видны горы…

Как же прекрасна японская провинция. Барон побывал во многих странах, но нигде не испытывал такой тишины и покоя, как в родных местах. Даже построенная недавно рядом бетонная трасса, отчего цена на его фамильную землю взлетела сразу вчетверо, не мешала этому чувству умиротворенности…

Навстречу барону поднялся невысокий японец в костюме европейского покроя — причем рукава его были достаточно длинными, чтобы сам Принц Уэльский, случись ему видеть этого японца, одобрительно кивнул бы. Японец этот — несмотря на явно немалый возраст, был в отличной физической форме и передвигался бесшумно и плавно, как передвигаются крупные кошки.

— С приездом, господин барон. Машина ждет.

— Здравствуйте, Домохара. Идемте к машине. Раз уж вы здесь, скажите — как обстоят дела с той строительной компанией. Которая строила трассу. Они, кажется, присылали каких-то нехороших людей сюда…

— Нехорошие люди ушли, а новое руководство строительной компании согласилось на условия господина барона. Эта проблема больше не должна занимать ум господина…

— Я рад это слышать, Домохара.

Японец почтительно поклонился. Если бы кто-то стоял сзади него, то мог бы заметить за натянувшейся тканью пиджака явственные очертания пистолета.

А как еще вы думаете изгнанникам Маэда лишившимся не только земли, но и крестьян удалось не только восстановить могущество своего клана, но и стать одной из самых сильных дворянских семей Японии?

Мало кто из врагов Маэда умер своей смертью и в пожилом возрасте.

На следующее утро, барон Маэда проснулся хорошо выспавшимся и полным сил. Он позавтракал свежей и здоровой сельской пищей, после чего изъявил желание посетить монастырь неподалеку и принести дары в расположенный там храм. Слуги подсуетились и заложили для господина барона экипаж…

Раньше дорога до монастыря занимала не меньше часа, но сейчас, проехав часть пути по новой трассе, удалось обойтись минут в двадцать. В замке барона был единственный автомобиль — внедорожник Хорьх сорокалетней давности с полностью открытым верхом и отделанным белой кожей салоном. Именно на нем — барон приехал в монастырь и, оставив его перед воротами, прошел внутрь. \

Монастырь был странным. Почему то послушники были не в желтых кимоно, а в серых. И все молчали — за то время, пока барон преодолевал путь от ворот монастыря до храма, он не услышал не то что ни одного слова — но и не одного звука. Послушники в сером казались ожившими статуями.

Войдя в храм, барон преклонил колени перед алтарем, который представляя собой искусный бонсай — дерево ивы, и зажег палочки с благовониями. Сев в обычную для японца позу, чему несколько мешал костюм барона, он предался размышлениям и медитации. А когда он открыл глаза — то обнаружил рядом с собой медитирующим пожилого японца, на шее которого была толстая, сплетенная из белого каната петля — удавка…

— Я рад вас видеть, настоятель… — сказал барон

— И мы рады видеть, что один из нас вернулся домой…

Барон не принадлежал к ниндзя.

Он какое-то время обучался в монастыре, но не пытался пройти посвящение и стать одним из монахов — воинов, и вряд ли дело было в том, что он сомневался в своей способности пройти его. Просто ему это не было нужно, его ждала академия. Маэда жили своей жизнью, а монастырь своей — но не было бы монастыря без Маэда и Маэда без монастыря. Все было взаимосвязано…

Барон и настоятель уединились в столовой, в которой никого не было. На столе у них — стояла простая, крестьянская пища из риса и рыбы — ни тот ни другой больше, ни в чем не нуждались. Барон говорил о своих странствиях, о том, что он видел в мире и где побывает — а настоятель внимательно слушал.

— … В Италии я видел пример, достойный подражания учитель. Такая же организация, которая живет по своим законам чести. Называется Коза Ностра…

— Коза Ностра это пример достойный сожаления, а не подражания. Они торгуют наркотиками и это их погубит

— Но это дает огромные деньги! Якудза тоже торгуют.

— Мы не якудза!

Барон понял, что перегнул палку

— Прошу прощения учитель

Учитель снисходительно покивал

— Ты еще слишком молод чтобы отличать добро от зла

— Но когда же я буду в возрасте? — удивленно сказал барон, которому было под пятьдесят

— Думаю, лет через десять мы вернемся к этому разговору

…

— Хотя многие всю жизнь живут, не отличая…

— Время меняется — сказал барон

— Я вижу — ответил настоятель — недалеко от нас проложили дорогу, и шум машин заглушает все истинные звуки… можно и не услышать, как кто-то подберется к тебе.

…

— Но суть нашего учения в изменчивости и приспособлению. Мы никогда не воюем с природой и с обстоятельствами, мы используем их на своем пути. Кстати, теперь все наши ученики учатся водить. Сорок лет назад на весь уезд был один водитель — твой отец. И над ним все смеялись…

— Над моим отцом никто не смеялся

— Как знаешь. Домохара тебе верно служит?

— Лучшего управляющего и пожелать нельзя.

— Он уже стар для нас. Но для твоего мира — он как акула в стае рыб…

— Я знаю…

Барон решил, что сейчас самое подходящее время.

— Мой отец пребывает в нашей фамильной усыпальнице, и теперь глава рода — я. У меня есть работа для вас.

— Какая же?

Барон достал несколько фотографий и положил на столе

— Этих надо убрать. Начать с того фотография которого выше других

— Кому — надо?

Барон поколебался

— Императору, учитель

— Мы не служим императору. Кому как не тебе это знать. Мы никогда не имеем дело с властями.

— Тогда это нужно мне.

— Мы не служим и тебе

Барон решил выложить последний козырь

— А еще это нужно Японии.

Учитель жестом предложил продолжать

— Все эти люди — разжигатели войны. Император настроен миролюбиво, но эти люди хотят войны и подталкивают императора к самоубийственному для него и для Японии решению. Если такое решение будет принято, многие сотни тысяч, а возможно и миллионы умрут.

— Тогда почему же император не использует полицию, чтобы арестовать их? Если они пошли против его воли.

— Потому что и в полиции и особенно в специальной службе хватает самураев и тех, кто им сочувствует. Если император отдаст такой приказ — неизвестно, что будет с императором…

Учитель покачал головой

— И ты хочешь сказать что единственные, кто верен Императору и в чьей верности можно не сомневаться — это мы?

— Можно не сомневаться в вашей верности народу Японии

Учитель снова покачал головой, будто удивляясь наступившим временам, потом вдруг собрал со стола фотографии и начал перебирать их, словно тасуя колоду карт

— Когда? — спросил он

* По закону в Японии на всех автомобилях скорость принудительно ограничена 180 км/час

Япония, Токио. Июнь 1979 год

Надо сказать, что маршал Сабуро и адмирал Косаи были злейшими врагами, и если бы представилась такая возможность, с удовольствием убили бы друг друга.

Причина была хорошо всем известна — армия и флот жестоко конкурировали за все. За деньги военного бюджета, за благосклонность Императора, за призывников… да за всё! В отличие от многих других стран — армия и флот были не двумя частями единого целого, а глубоко чуждыми друг другу и враждебными образованиями. Армия в основном комплектовалась из дворян в качестве офицеров и крестьян в качестве солдат, еще три десятка лет тому назад среди офицеров нельзя было встретить человека не самурайского происхождения. В армии тогда не было обычного продвижения по службе — солдат может стать только старшим солдатом, но офицером он никогда не станет, потому что офицером может быть только самурай.

Что же касается флота — то его долгое время у Японии не было совсем, а когда он появился — в основном первыми офицерами были те, кто прошел обучение в Англии, и среди них самураев не было. Флот так и остался чем-то не совсем японским, в нем служили в основном горожане. Чтобы стать офицером флота надо было закончить академию Этадзима, там царили порядки, которые бы оскорбили любого самурая[96]. Жестокие избиения, издевательства, оскорбления — офицер например, мог ударить курсанта в лицо, чего не вынес бы ни один самурай, не выхватив свой меч. Чтобы не иметь дела с армией ни в чем — флот имел собственную авиацию и собственные сухопутные части — так называемые «специальные части вторжения». У армии и флота были разные винтовки разного калибра…

Тем не менее, прием у Императора обеспокоил и маршала Сабуро и адмирала Косаи настолько, что они решили переговорить…

— Вы видели? — маршал Сабуро тяжело дышал, так как даже простая ходьба заставляла его задыхаться.

Адмирал остановился \

— Что именно, любезный маршал?

— Он отказал нам в деньгах!

— Он отказал в деньгах вам, любезный

— Сегодня отказал нам, завтра вам. На те деньги, которые стоит один авианосец — можно построить целую танковую армию!

— И что толку от вашей танковой армии? Учения показали, она легко может быть уничтожена ядерными ударами.

— Как и ваш корабль — торпедирован!

— Хвала Богам, Япония — это остров. Для его зашиты нужны не танки, а корабли.

— И много вы назащищали в Кохинхине?

— Да, но мы победили!

— Благодаря усилиям пехотных войск, а не ваших кораблей. Скажите, вы вступили хоть в один бой с неприятелем?

— Нашего присутствия оказалось достаточно для победы.

Маршал примирительно поднял руку

— Хорошо. Хорошо. Но дело остается — завтра вам откажут в ассигнованиях, так же как и нам. Император, забывающий о войне …

— А офицер, злословящий про своего императора… — перебил его адмирал.

Маршал раздраженно фыркнул и пошел, а скорее — покатился к своей машине

Маршал Сабуро, как и всякий великий человек имел за собой много грехов и одним из таких грехов был грех чревоугодия. Он ел все что было съедобным, в Китае он не брезговал всякими деликатесами типа мозга обезьяны, а в Корее говорят, пробовал даже собачатину. Но находясь на континенте — он скучал по высокой японской кухне и первым делом, находясь в Токио, совершал вояж по всем хорошим ресторанам города.

Надо сказать, что в Японии в хорошем ресторане нет меню вообще. Если вы пришли в ресторан и вам подают меню — ресторан нельзя считать хорошим. У хорошего ресторана есть имя повара, которое и так все знают. И туда приходят на обед или ужин и едят (правильнее сказать лакомятся) то, что сегодня приготовил этот повар — и все уходят довольными. Настоящие японские рестораны — всегда именные и всегда рестораны table d’hot. Это еще одно своеобразие Японии — и очень, если вдуматься японское. Ресторан — это не сфера обслуживания, это сфера искусства, где творит на кухне мастер, и главный — он, а не посетитель. Посетители в таком ресторане — все равно, что посетители на выставке картин, любующиеся любимыми творениями, и почти всегда такая высокая оценка соответствует действительности.

Впрочем, если кого не устраивает, может пойти в ресторан быстрого питания или купить якитори в метро[97].

Поэтому — военный автомобиль доставил маршала Сабуро в один из таких неприметных ресторанов, в котором вместо вывески был старый, покачивающийся на ветру фонарик, а внутри все было отделано деревом, и мягко звучали звуки тринадцатиструнной кото. В такой ресторан нельзя просто так зайти — спросят, резервировали ли вы столик, а если нет, то сообщат, что все столики зарезервированы на сегодня… столики резервировались по телефону, и этот телефон не упоминался в рекламе, потому что хорошие рестораны не давали рекламу и не сообщали телефон, кому попало. В хорошем ресторане владелец скорее предпочтет, чтобы часть столиков пустовала, чем пустить в свое заведение каких-нибудь недостойных людей и распугать свою постоянную клиентуру. Хороший японский ресторан, это как британский клуб, только кто будет его членом, а кто нет, решает не собрание членов клуба, а владелец…

— Добрый вечер, Сабуро-сан.

Миниатюрная японка, красивая, но не слишком молодая и не слишком откровенно одетая — потупив взор, приняла плащ маршала. Плащ был марки «Бербери», эта марка входила в число тех, в вещах которых было позволительно представляться ко двору Императора. Ни одна японская марка в этот список не входила.

— Добрый вечер. Накгаяма-сан уже пришел?

— Накгаяма-сан ждет вас, маршал.

Накгаяма-сан, невысокий даже по японским меркам, с резкими, рублеными чертами лица и красивой проседью в черных волосах ждал за столиком. Это был его столик, за которым обедали и его отец, и его дед. Сам Накгаяма-сан был … если можно так сказать оябуном, в одной из дзайбатсу — многопрофильной корпорации, поддерживаемой государством. Он был в трауре — сбоку стояла простая белая чаша с рисом, к которой нельзя было прикасаться. Это была чаша с рисом для его сына, погибшего во время специальной операции в Кохинхине. К счастью он был не военным — он входил в специальные силы вторжения императорского флота…

— Домо аригато, Накгаяма-сан

— Домо аригато, Сабуро-сан

На этом маршалу и удалось зацепить такого важного и влиятельного человека — после гибели сына он возненавидел императорский флот. Конечно, маршал старался лоббировать размещение военных заказов именно у Накгаямы-сан, но основа их отношений была не финансовая. Ни один из них не брал взятки от другого…

— Хорошая сейчас в Токио погода, не правда ли…

— Да именно.

— Как жаль, что Императору не хватает времени, чтобы просто пройтись по саду, насладиться закатом…

— Это верно

Больше они не разговаривали — подошла та женщина

— Сегодня Амади-сан приготовил филе из фугу…

Двое за столом переглянулись

— Нет ничего лучше фугу в сезон…

Один из самых известных — и самых опасных японских деликатесов — это рыба фугу. Небольшая рыбка из семейства иглобрюхих, она обладает вкусом, не похожим на рыбу, по вкусу правильно приготовленная фугу чем-то напоминает курицу, только очень соленую. Но в рыбе фугу есть железы, содержащие смертельный яд, и удаление этих желез — настоящее искусство, люди учатся этому годами, повара сдают специальный экзамен и получают свидетельство, и тот, у кого оно есть, никогда не останется без работы. Но случайности все же случаются… в некоторых газетах публикуют списки тех кто умер, ужиная фугу.

Понятно, что и повара осторожны с фугу, и повар, у которого умер гость — покрывает себя несмываемым позором…

Тремя часами ранее

В Японии вся рыба свежая, требования такие, что если рыба не нашла своего покупателя в двадцать четыре часа, она идет на переработку на рыбные палочки, какими питаются простолюдины — и дорогие сорта рыбы в первую очередь.

Поэтому рыбу развозят каждый день, по утрам, и еще до обеда — она вся оказывается на столе, а вечером бывает уже вечерняя рыба…

Этим утром — Амади-сан был зол и рассержен: утром какой-то идиот ударил его новый Ниссан. Какая-то деревенщина. И хотя он кланялся и извинялся и страховка у него была — все равно это оставило осадок и следы на совсем новой машине, которая теперь никак не новая…

Потому Амади-сан опоздал на работу и сейчас одновременно отчитывал одного из своих помощников, надевал халат и думал, что будет готовить…

— Что привезли из рыбы?

Помощник начал перечислять. Среди прочего была и фугу. Конечно, если повар в таком состоянии, то может лучше и не готовить фугу сегодня. Но Амади-сан был уверен в себе, как и все профессионалы, и незаметно для себя перешагнул ту грань, которая отделяет уверенность от самоуверенности.

— Хорошо…

Амади-сан обвел глазами кухню, взгляд его зацепился за незнакомое лицо

— А это еще кто?

— Это уборщик, Амади-сан. Новый.

— Опять?!

Как и многие заведения, ресторан пользовался услугами специальной компании. Многие такие компании контролировала якудза.

— А старый где?

— Старый не пришел. Хорошо этого прислали

Уборщик глупо улыбался и кланялся. Настоящая деревенщина

— В зал его не выпускайте — проворчал Амади-сан — за работу

Филе из фугу было просто потрясающим.

Представьте себе пластинки толщиной с лист бумаги, плотные, солоноватые, неопределенного, но никак не рыбного вкуса. Они настолько плотные, что их можно свернуть как лист бумаги. Фугу требует острого соуса — обычно это уксусный соус или соус с тертой редькой и красным перцем — но можно есть и так, это самостоятельное блюдо.

— Интересно…

Накгаяма-сан сложил ладони типично европейским жестом

— Это все не просто так.

…

— Либо этот негодяй Косаи интригует. Либо…

…

— Короче, мне нужно что-то

— На Косаи?

— На кого угодно с флота. Чем грязнее, тем лучше

Сакаи задумался. Компромата у него было предостаточно… например, один адмирал сожительствовал со своими дочерьми, а другой — с адъютантом. Другой вопрос, что компромат можно использовать только один раз.

И надо хорошо подумать — это именно тот самый раз или?

— Уважаемый господин маршал. Войну просто начать, но непросто закончить. Мы должны избегать разногласий даже ценой временных вынужденных уступок

— Временных! — разозлился маршал — да они…

И тут Сабуро почувствовал, что ему нехорошо. Он хотел сказать, но не мог — почему то онемели губы и язык. Он подумал, что в горле пересохло — но не смог поднести пиалку с чаем к губам. И он видел, как наливается тревогой, а потом и откровенным ужасом лицо собеседника. Но сказать ничего не мог.

На следующий день — новый уборщик не вышел на работу. На это никто не обратил внимания — хватало горя и без этого. Повара Амади допрашивала полиция, и сыновья не отходили от него, боясь, что отец совершит самоубийство.

Адмирал Косаи, выйдя из императорского дворца, огляделся, и, поняв, что его никто не видит, несколько раз грязно выругался. Эмоции переполняли его… этот идиот и взяточник Сабуро… сколько раз его люди были биты на земле, в то время как Японский императорский флот — ни разу. Все на что его хватает — производить на его фабриках всякую гадость, а потом все это ввозить в Японию в нарушение закона кстати. Он даже рис контрабандно ввозить не брезгует[98]!

Вот, негодяй…

Его машина ждала его на стоянке — на территорию самого дворца пропускались лишь машины Императора и его семьи. Моряк из специального отряда флота застыл у открытой двери машины… это была Тойота Сенчури. Старая модель, довольно непритязательного внешнего вида — но единственная в Японии с двенадцатицилиндровым двигателем. На таких машинах ездили депутаты, министры, главы крупных концернов, главы самурайских домов и конечно сам Император…

— В аэропорт, Микио — сказал адмирал, ныряя в уютный салон, обтянутый тканью. Японцы в представительских машинах не использовали кожу, ценилась ткань, порой ручной выделки и специального плетения «как на кимоно».

На выезде на трассу — за приметной Тойотой тронулся, сохраняя некоторую дистанцию мотоциклист. Судя по его одежде — старой военной форме, белой полосе на шлеме — он относился к босодзоку, криминальной банде мотоциклистов. Но кое-что его выделяло из этого шумного племени. Мотоцикл его — был вполне обычным, хотя и очень мощным Судзуки, новеньким, как будто только вчера купленным в мотосалоне. А если присмотреться — то можно заметить некоторые детали… например, необычные, не форменные флотские, сапоги — босодзоку предпочитали носить списанную военную форму. Или — если удастся рассмотреть — часы. У этого человека были военные часы «Clycine airman» очень необычной модели с разметкой на двадцать четыре часа. Это были часы, которые выдавались пилотам Стратегического авиационного командования, некоторое их количество попало в Японию как трофеи с экипажей сбитых тяжелых бомбардировщиков. Именно эти часы, с радиевым циферблатом не поступали в продажу.

Мотоциклист следовал за Тойотой, не привлекая к себе внимания, но и не отставая. Даже самый простой мотоцикл — позволял преследовать дорогую и мощную машину, особенно в плотном токийском потоке.

Трагедия случилась уже на выезде на трассу. Словно повинуясь невидимому сигналу мотоциклист резко ускорился, сразу оказавшись рядом с автомобилем. Скорость была почти максимальной, сто восемьдесят. Какое-то время — несколько секунд — они ехали параллельно, потом мотоциклист ускорился и резко подрезал Тойоту. Опытный водитель, выругавшись про себя, резко повернул руль. И в этот момент лопнула мастерски — не до конца — подпиленная рулевая тяга. Прежде чем водитель успел хоть как-то отреагировать — машину вынесло на встречную полосу, прямо под спешащий тяжелый грузовик…

Полчаса спустя — мотоциклист закончил переодеваться в туалете вокзала. Мотоцикл был брошен неподалеку, с ключами, что было крайне опрометчиво. Теперь в мутное зеркало смотрел подтянутый, с явно офицерской выправкой человек. Хотя и одетый в штатское…

Еще раз придирчиво поправив галстук, мотоциклист направился на выход.

В дверях туалета — он столкнулся с каким-то типом, тот толкнул его. Кровь сразу вскипела, но толкнувший его униженно опустил глаза и пробормотал

— Простите, сенсей…

— Смотри, куда прешь, деревенщина! — буркнул мотоциклист, направляясь к выходу…

Брат проводил его взглядом, Он мог убить его десятком разных способов. Мог ударить спицей, мог незаметно внести яд. Мог …

Мог — но зачем. Этот человек сделал его работу, почему он должен его убивать? Такого не говорили, а он не из тех, кто убивает по пустякам.

Брат посмотрел на зажатый в руке платок — на нем синим по серому было выткано изображение ивы.

И пошел по своим делам…

А мы хотим лишь тепла,

А мы хотим только света,

Хотим, чтобы наши тела.

Сквозь сны — выросли в лето.

Дельфин

Начальник юридического отдела министерства флота Кайгунсё, контр-адмирал Итэкецу не узнал о том, что адмирал Косаи погиб на дороге, потому что в его доме не было телефона. В его доме в префектуре Сайтама, который нельзя было назвать загородным, потому что это был единственный дом, которым адмирал владел, не было ни телефона, ни даже электричества. К нему не была подведена и дорога — каждый, кто хотел видеть адмирала должен был оставлять машину, а потом идти по тропинке…

Закончив с работами в своем саду, адмирал решил прогуляться. С этой целью он снял перчатки, в которых работал в саду и сменил обувь. Как и все что он делал, адмирал делал это тщательно и неторопливо.

Почти лето…

Лето не радовало его. Как впрочем, и зима. Он любил «переходные» времена года — весну, осень. Когда все меняется. Растет или увядает. Появляется или приходит в упадок. Как всегда и было. Как и должно быть.

Япония считает, что она развивается — но на самом деле она застыла… то ли в лете, то ли в зиме. Многие считают, что в лете — на дорогах не протолкнуться от машин, и эти новые поезда летают быстрее, чем самолеты. Но за летом должна приходить осень, и увядание и смерть — гарантия обновления. Без этого никак.

Только война с Россией сможет обновить застоявшуюся кровь нации.

И надо думать, что делать с Исии. Он мало того что стал допускать ошибки — что непростительно… Итэкецу заподозрил что дела с наркотиками развратили генерала. И теперь для него это важнее всего остального, всего того что он делает для Японии и Императора.

А это недопустимо.

И тут работает великий жизненный цикл, вечный. За весной приходит лето, за летом — осень. Генерал видимо слишком задержался в своем лете, хотя солнце не греет, так как раньше.

Адмирал Итэкецу впервые поднял взгляд от тропинки — тут надо было идти осторожно, смотреть, куда ставишь ногу, особенно в его возрасте. В полуденном свете — были видны далекие горы и бетонная трасса с многочисленными снующими по ней разноцветными жуками — впервые не показалась ему раздражающей и неуместной. Все идет — все должно меняться.

Внезапно — контр-адмирал самым краем глаза заметил какое-то движение… мимолетное движение в соснах. Он всегда знал, что на самом краю зрения можно увидеть намного больше и никогда не надо отмахиваться, если что-то увидел. Но что там? Белка?

Контр-адмирал повернулся — и стал смотреть в курчавые кроны низкорослых японских горных сосен, пытаясь понять, что привлекло его внимание. Может быть это птица? Или просто ветерок в ветвях?

Поглощенный своими мыслями, контр-адмирал утратил обычную осторожность — и не понял, почему вдруг большой и всегда твердо стоящий на своем месте камень — вдруг как то провернулся и выскользнул из-под ноги. И это было именно в том месте, где дорога была узкой и опасной, а справа — был опасный обрыв.

Крича и размахивая руками, контр-адмирал полетел вниз, на встречу со своим вечным летом…

Порт-Нагасаки

Барон Маэда был рассержен и озадачен.

Более того, он был просто вне себя!

Все враги Императора в короткое время покинули сию юдоль скорби, и оставалось только надеяться, что в следующей жизни они воплотятся в виде ящерицы или отвратительной мокрицы. И какова благодарность за столь решительную услугу, оказанную Его Величеству? Император был при встрече сух и холоден, он приказал немедленно отправляться в Нагасаки и уладить дела с русскими.

Да… да минет нас и царский гнев и царская любовь…

Может это вообще оскорбление? Дело в том, что когда семья окончательно разорилась и лишилась всех земель и всех подданных — ее возрождение началось с того что один из предков барона открыл в сеттльменте Нагасаки факторию для торговли с иностранцами, в основном с русскими морякам и на том быстро разбогател. А может император решил что если его прадед сумел торговать с гайджинами, то он его достойный предок сумеет с ними договориться?

Но барон лишь поклонился до пола и отправился исполнять поручение

Нагасаки был городом, в котором впервые прогремели пушки командора Перри, он был первым городом метрополии, где иностранцам разрешили основать постоянную колонию, до нулевых годов тут была постоянная база Русского императорского флота — а потом тут стояли в том числе и поднятые и отремонтированные корабли, потерянные при Цусиме. После Тихоокеанской войны — у России и Японии не было подписанного мирного договора и соответственно дипломатических отношений. Но так как дипломатическая представленность все равно была нужна — русские имели консульство в Нагасаки, представленные на уровне не посла а консула. Так что все дипломатические сношения происходили через Нагасаки.

А что касается самого Нагасаки — это был один из красивейших городов Японии, с прекрасной бухтой и сохранившейся набережной и сеттльментом[99]. Современные бетонные небоскребы соседствовали тут с прекрасными викторианскими домиками и виллами, здесь по-прежнему был старый трамвай. Но это был так же один из деловых центров Японии, ибо на торговле с гайджинами разбогатели тут очень многие.

Барон мрачно смотрел на город, выступающий из-за холмов, он чем-то напоминал Гонконг, город в котором он прожил несколько лет, и в который никогда не хотел возвращаться. Город бетонных автострад, небоскребов и Азии, приспособившейся к Европе. Барон считал подобные вещи сродни… кровосмешению. Запад есть Запад, Восток есть Восток.

Домохара, сегодня сидящий на переедем сидении правительственного лимузина, обернулся

— Все в порядке, хозяин? — негромко спросил он

— Да — раздраженно сказал барон — просто долго едем, укачало

Домохара сразу понял, по голосу, что хозяин сердит. Но вида так и не подал…

Российское консульство находилось не в сеттльменте, а в японской части. Русские кстати неплохо заработали — большую часть своей земли, выделенной им по договору — они сдали под строительство небоскребов и хорошо на том заработали. Новое здание русского консульства — притулилось внизу, у подножья трех одинаковых высоток. Там постоянно дежурила полиция — опасались погромщиков. Но может, русские и не просто так построили небоскребы на своей земле — небоскребы строили якудза, отмывали деньги. А якудза не из тех кто позволит громить свою собственность.

Лимузин остановился на платной подземной стоянке, Домохара вышел первым и достал из двери (там был специальный отсек) зонт. Понятно, что на подземной стоянке не было дождя — но он имел право сопровождать хозяина с зонтом на случай, если дождь пойдет.

В ручке зонта была спрятана трубка, а у самого Домохары в портсигаре было несколько отравленных стрелок, замаскированных под сигареты, которые Домохара не курил. Если с близкого расстояния — то стрелки можно было применить и без трубки, плевком.

Над одним из входов была красная арка, и над ней было написано на четырех языках — английском, французском, русском, японском.

Внимание. Вы покидаете территорию Японии. За этой дверью территория Российской Империи!

Домохара открыл дверь — и барон ступил на российскую землю.

В кабинете советника — посланника Генриха фон Берга — барон тут же почувствовал опасность. В кабинете было трое — то есть на два человека больше чем нужно. Барон отступил назад…

— Прошу вас входите, Маэда-сан — сказал посланник

— Прошу простить, но я предпочитаю подождать, пока вы освободитесь от дел, любезнейший

— О, эти двое как раз по нашему делу. Это посланники с Певческого моста

— В таком случае я предпочел бы чтобы мой водитель остался

…

— Он не знает русский и французский.

Барон знал французский, язык дипломатии. Мог объясниться и на русском

— О. как вам будет угодно.

Домохара языки конечно знал, но он стоял с непроницаемой миной, пока хозяин не обратился к нему по-японски

— О чем пойдет речь?

Посланник посмотрел на гостей. Один из них достал папку

— Здесь содержится нота по нарушению Московского договора. Официальная нота.

Барон принял ноту, пробежал глазами

— Гнусная провокация! — вскричал он

— О, мы и не сомневались — отозвался посланник — как может быть генерал имперской армии быть замешан в таких ужасных вещах.

Гонконг

О гибели адмирала Косаи и маршала Сабуро — генерал Тахачиро Исии узнал почти сразу. Местная англоязычная Джапан таймс поместила информацию о том, что двое, и в их числе командующий Квантунской армией отравились ужиная фугу, а офицеры на стационере в гавани приспустили флаги, скорбя по адмиралу Косаи, погибшему в автомобильной аварии.

Про то, что убили и адмирала Итэкецу никто не знал — его тело еще не обнаружили, жил он уединенно.

В отличие от всех остальных, кроме может быть, следователей военной полиции и контрразведки — генерал Исии ни на грамм не поверил в то, что в один день случайно умерли двое ключевых фигур плана вторжения в Россию в будущем году. До них определенно добрались. Как — пока непонятно. И ему было плевать на смерть адмирала Косаи — а вот смерть маршала Сабуро добавит неприятностей к тем что у него уже имеются. Через маршала обделывались все дела, через маршала шел поток наркотиков, амфетамина. Но самое главное — они с генералом хорошо знали друг друга и были связаны многочисленными оказанными друг другу услугами. Еще неизвестно, кого назначат, и удастся ли с ним договориться. Генерал Исии надеялся, что на смену маршалу придет генерал Ивата, поклонник искусства сюдо[100]. Но и повлиять на назначение, особенно отсюда — не мог.

А пока что он сидел в отеле Раффлс и ждал пока к нему соизволит явиться сам Чу. Чу по прозвищу «Маленький дракон».

Чу — имел очень странную биографию.

Он был первым в многосотвековой истории триад Драконом, родившимся не в Китае. Он был потомком одного из тех многочисленных китайцев, которые в свое время были навербованы на строительство Панамского канала. Его дедушка — выжил, как удалось немногим, и прошел путь от обычного землекопа до тысяцкого. Его сыновья стали уже крупными бизнесменами, и один из них, много путешествуя по соседним странам — узнал о странной традиции индейцев в горах жевать листья кустарника кока, которые помогали не мерзнуть на большой высоте и нести тяжелый груз в разреженной атмосфере высокогорья, не уставая.

Узнал он и о том, что если обработать листья коки особым образом сильными химикатами — то появится белый порошок, который намного сильнее по действию и его проще транспортировать.

Называется он кокаин.

Сам Чу перебрался в Гонгонг с целью подобрать в окрестностях такое место, которое было бы похоже по погодным условиям и почве местам в Латинской Америке, где растут листья коки. И он нашел в изобилии такие места — труднодоступные места в горах, куда отступили китайские генералы после разгрома их японской Императорской армией. Он договорился с ними о посадках коки — и место это теперь называлось «Золотой треугольник». Войны там давно уже не было — совершенно нищие места, где не рос ни чай, ни просо, ни батат, ни тем более рис — стали настоящей золотой плантацией и война там давно прекратилась. Японские генералы быстро осознали, что разумнее иметь свою долю в бизнесе, чем пытаться его разрушить.

Но во главе всего был Чу. Ведь поставки на рынок Японии и Континентальных территорий — они большого профита не дают, японские хозяева фабрик и вообще бизнесов покупают кокаин много, но по дешевке, чтобы давать рабочим, чтобы те не чувствовали усталости. А вот поставки в Европу и САСШ, дающие настоящие деньги — возможны только через Чу. У него свои люди даже в Лондоне…

Чу прибыл на караване машин, каждая из которых была Даймлером ДС-420 черного цвета. Именно на такой машине ездила Ее Величество, Королева — но у Чу на них ездила и его охрана и его поверенные лица. Сам Чу действительно был маленьким — 148 сантиметров, он носил специально сшитые по его меркам на Сэвилл-Роу костюмы и постоянно улыбался, его зубы были потрясающе белыми для азиата — в Азии белые зубы редкость, они испорчены или никотином или бетелем. Он предпочитал европейскую кухню и потому питался только у Раффлса — в лучшей сети отелей в регионе. Поговаривали — это и для того чтобы снизить вероятность отравления. Сложнее подмешать яд в кухне дорогого отеля, чем в кухне жертвы. Ведь предают всегда свои.

— Таха! Друг мой!

Еще Чу перенял все дурацкие манеры американцев — начиная от коверканья имен в сторону упрощения, и заканчивая дебильной манерой постоянно улыбаться демонстрируя зубы. У генерала Исии настроение было премерзкое и он поймал себя на мысли, что хочет перерезать этому идиоту горло и посмотреть, как он будет захлебываться собственной кровью.

— Господин Чу…

Подлетел официант

— Как обычно — бросил Чу с небрежной уверенностью завсегдатая что его вкусы тут знают и принесут то что надо — и моему другу тоже самое. Рад тебя видеть, генерал.

Исии подумал, что в современном мире все большее значение приобретают деньги и это прискорбно.

Прискорбно…

Не так давно, генерал узнал о кастах. Касты в Индии — это основа общества, так же как в Японии деление, к примеру, на самураев и ремесленников. Самураи там называются кшатрии, ремесленники и купцы вайшья. Есть еще ученые — брамины и слуги — шудры. Есть так же неприкасаемые. Разделение между кастами намного глубже, чем в Японии, например не допускаются браки между кастами и некоторые занятия для каждой касты.

Генерал имел беседу с индийским мудрецом, и тот сказал ему: править должны брамины. Генерал не был согласен — править должны были воины, кшатрии или, по крайней мере, брамины должны происходить из этой касты. Мудрец возразил, что каждый должен находиться на своем месте и заниматься своим делом и кшатрий не может стать брамином, как и брамин не должен брать на себя дело кшатриев.

Каждому свое

Проблема в том, что вайшья не хотят знать своего места и приобретают все большее и большее влияние. Купцы, торговцы. В хорошо, правильно устроенном государстве — они кормят воинов, но не определяют какие войны им вести — а войны ведутся ради чести. В современной Японии войны ведутся ради доступа к ресурсам, и сам Император попал под зловредное влияние людей, думающих только о деньгах — а честь просто забыта.

И к чему придет государство потерявшее честь?

Япония — это государство воинов или государство торгашей?

Принесли первую перемену блюд. Генерал с неудовольствием заметил что суп который им подали не японский а вьетнамский, с курицей. Это оскорбление.

Но он взялся за суп…

— У вас неприятности? — спросил Чу, жадно поедая суп

— С чего вы взяли?

— С того что ветер разносит секреты. На ваш лагерь было совершено нападение. И русские не только знают, чем вы там занимались — но и намерены наказать вас за это.

— С чего вы взяли? — повторил генерал еще более сухим и неприязненным тоном.

— С того что это так и есть. И перед вашим начальством встает вопрос. Что важнее. Сдать вас и остаться в стороне. Или познать гнев великой державы.

Генерал Исии отодвинул плошку с супом

— Для чего вы мне это говорите?

— Вы знаете, что такое Патагония?

— Что-то слышал

— Полупустая земля. Это Аргентина. Огромная территория, в несколько раз больше самой Японии. На юге там не слишком холодно и можно выращивать скот. Вы любите мясо, генерал?

— Я не понимаю, к чему этот разговор?

— К тому, что ваше начальство сейчас решает, как именно вас убрать. Но вы можете оказать своему начальству услугу и умереть до того, как до вас доберутся убийцы из Секретной полиции. После вашей смерти — я переправлю вас в Патагонию. Или в другую страну Латинской Америки, на выбор. У меня много друзей в самых разных странах. И дам вам миллион долларов на первое время. И документы. Там полно китайцев, за китайца вас и примут, белые люди не делают различий между нами, азиатами. В обмен вы передадите мне все ваши контакты в армии, на флоте и в промышленных кругах. Тех, кто закупает наркотики — для себя, для рабочих, для госпиталей. Напишете рекомендательные письма. После чего вы умрете для своей страны — но останетесь в живых для себя и сможете провести остаток жизни в комфорте и достатке. Миллион долларов это много, а для Латинской Америки это огромные деньги…

Генерал хлопнул ладонью по столу — это прозвучало как выстрел. Резко подобрались телохранители Чу.

— Даже сама мысль о том, что я могу предать свою страну является для меня смертельным оскорблением, Дракон. Я не вы, я не один из вас. Я не из тех, кто меняет честь на сытную похлебку…

— Вероятно, потому что вы никогда не ложились спать голодным, генерал — сказал Чу без злобы — честь это хорошо, но не все могут себе позволить ее содержать. Она слишком… дорога в содержании. Дороже чем машины, на которых я приехал.

— У вас нет чести, дракон. Вы просто бандит.

— Да — легко согласился Чу — но вы умрете, а я буду продолжать жить. Подумайте, генерал. Я ведь все равно найду подход к тем, кто придет вам на смену, просто это займет какое-то время. Потому я прошу вас написать рекомендательные письма, и плачу за них миллион долларов. Другому предложил бы меньше — особенно в вашей ситуации.

— Идите к черту, Дракон

Чу снова не обиделся

— Ваше дело, генерал. Хотя на вашем месте я бы не отказывался. Думаю, у вас есть еще один — два дня. И вы знаете, где меня найти.

Чу встал и покинул кабинет, где они обедали.

Генерал Тахачиро Исии не был фанатиком, долгие годы общения с наркомафией, с людьми торгующими человеческими органами сильно изменили его. Он вряд ли стал бы совершать сеппуку или откусывать язык[101]. Но он никак не мог понять, что произошло, с какой стороны пришел удар.

Как русские могли добраться до двух таких высокопоставленных офицеров? Как русские смогли найти его лагерь и напасть на него? Что случилось с его ниндзя, почему они не оправдали себя?

Или это вовсе не русские?

Послышались шаги. Отодвинулась занавеска

Кто посмел беспокоить его

Генерал Тахачиро Исии поднял глаза и увидел официанта. Он не знал, как официант проник сюда и что он вообще тут делает. Но его не должно было тут быть, он должен был убрать после того как уйдут гости, а сейчас смотрите — он сел за стол! Генерал почувствовал гнев.

— Что ты тут делаешь? Как ты смел сесть за мой стол?

Официант не двинулся с места, он рассматривал генерала как какое-то насекомое.

Генерал попытался поднять руку, чтобы приказать официанту уйти — но почувствовал, что его рука не слушается его. И он понял, что еда, которую он ел — была отравлена.

— Как ты смеешь? — прохрипел он — я генерал императорской армии. Я сделал для этой страны…

— Ты обезьяна — сказал официант — и твой отец тоже был обезьяной. Что касается меня, то я никто и звать меня никак. Я ничего не сделал для этой страны и ничего не собираюсь делать. Я прошу у тебя прощения тысячу раз за то, что тебя убил, и прошу прощения сто тысяч раз у ками[102], которые все это видели. Надеюсь, в следующей жизни тебя ждет нечто лучшее, чем то, что было в этой, и мы сможем стать друзьями.

С этими словами — официант бросил на стол какую-то бумажку, проворно собрал со стола какую-то утварь и вышел. Генерал хотел что-то сказать, но теперь у него отказал и язык.

Охрана пропустила официанта потому что — что может быть привычнее и нормальнее в ресторане, чем официант, собирающий посуду.

Охрана ворвалась в кабинет генерала через двадцать минут, когда он был уже мертв. На столе они обнаружили бумажку с написанным каллиграфическим почерком иероглифом «ива», обозначающим тотемное дерево ниндзя.

Эпилог. Граница Желтороссии и континентальной Японии. 30 апреля 1980 года

На границе тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят.

У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят.

Там врагу заслон поставлен прочный,

Там стоит, отважен и силен,

У границ земли дальневосточной

Броневой ударный батальон.

У границ земли дальневосточной

Броневой ударный батальон….

На границе тучи ходят хмуро

Пограничная зона. Здесь ничего не строили, основные заводы и города были южнее. Мертвая земля, на которой еще сохранились следы русско-японской войны.

Утром, еще потемну — колонна из нескольких внедорожников и тяжелого бронетранспортера выдвинулась с крайнего блокпоста охраны КВЖД — тут она совсем близко подходила к границе. Военные, одетые в форму казачьей конвойной стражи — были на удивление хорошо для стражи вооружены, и на каждом внедорожнике был пулемет.

Кто это такие можно было понять по тому, что в каждом экипаже машины был обязательно китаец — переводчик.

Военные. Спецназ.

Колонна шла по направлению к мосту. Это был один из двух мостов, сохраняемых не разрушенными между северным и южным Китаем. Сохраняли его для таких случаев как этот. Сейчас было еще темно, только на горизонте едва тлела заря, да туман слался космами, цепляясь за землю как репей.

А вот и плакат.

На огромном плакате по-русски и на упрощенном китайском было написано

Стой!

До границы один километр.

Дальнейшее следование военных без особого на то приказа запрещено!

Машины прокатились мимо, не заметив плаката.

Командовал отрядом полковник с позывным «Пасечник». Позывной у него был такой интересный, потому что его хобби и впрямь было — пчелы. Он улучшал породу пчел, посылал куда-то маток и сам получал и хотел получить сто сортов меда — именно сто, от разных цветоносов. Сейчас было семьдесят с чем-то, но полковник не сдавался, выставлял ульи в самых неожиданных местах, и его подчиненные в личное время солдата частенько пробовали новый мед из банок, а потом сосредоточенно писали на бумажках впечатления, на что похож его вкус.

Сейчас полковник — каменная глыба, центнер мышц — сидел в головной машине и лаялся в трубку рации со штабом.

— Мы уже вышли… этого только не хватало… да мне хоть … …! Да я не испытываю терпение… и как вы его доставите… японцы ждать не будут… ладно, добро. Догоняйте

Бросил трубку и заключил

— Черт знает что…

В паре десятков километров — нервные штабные вывели из приземлившегося вертолета парня в кадетской форме и посадили в Форд — машину самого командующего округа. Заместитель командира по воспитательной работе стукнул по крыше — высунулся водитель, как и все водители генералов круглолицый и наглый

— Гони не останавливаясь.

— Есть.

— Бегом! А то на бочку пойдешь.

— Есть.

Бочкой — называли машину ассенизации

Колонна встала перед мостом. Это был не первый обмен, но всех потряхивало: никогда не знаешь, как будет. Подошли двое снайперов с крупнокалиберками

— Давайте…

Позицию полковник не называл — сами знают. Не первый день замужем.

— БТР отвести?

— Нет, пока тут.

…

— Там еще нас машина догоняет. Командующего.

— Е…

— Какого-то пацана прислали, вертолетом. Вроде того который оттуда вернулся

— Его же сам Государь награждал

— То-то и оно. А нашим только бы выслужиться…

Машина командующего подлетела быстро, всего через пятнадцать минут. С заднего сидения выбрался молодой, совершенно не героического вида паренек в военной форме. Определив старшего, подошел, козырнул

— Господин офицер…

— Отставить, кадет. Машину отпусти. И давай к нам на инструктаж…

За то время, пока Борька был на свободе — много чего произошло. Он лечился в больнице, потому что подхватил какую-то тропическую лихорадку, потом вылечился и его и других пацанов принимал Наследник Цесаревич. Наследник оказался на удивление простым в общении, он заинтересованно расспрашивал что и как было, а они рассказывали. Потом он видел и Государя, но коротко — во время вручения наград. Сам Борька получил Георгиевский крест четвертой степени, чем очень гордился.

Домой он не вернулся. Все понимали, что японцы будут искать их, чтобы убить — и потому все семьи вывезли с Дальнего Востока. Их скаутский отряд распался, кто-то теперь был на Черном море, кто-то в столице — а отца Борьки перевели в Новониколаевск, столицу Сибири и он там теперь жил. По распоряжению Наследника Цесаревича его в порядке исключения зачислили в Новониколаевское, Его Величества пехотное училище. Так как он был еще несовершеннолетним, его зачислили в казачий класс — казачат принимали с четырнадцати лет. Казачата встретили его — не казака — очень сурово, не раз пришлось драться и быть битым. Но теперь все было нормально, у него даже появились друзья из казачат, с которыми он делил все тяготы училищной жизни и которые не давали его в обиду. Казачат боялись даже старшие выпускники с их цуком[103]. Казачата никому не прислуживали, шуток не понимали и могли взяться за кинжалы, которые носили как элемент формы.

Куда он пойдет потом он знал — на факультет военной разведки, самый престижный в училище. Сейчас он уже посещал некоторые занятия на правах вольнослушателя. В училище знали, что за ним присматривает сам Наследник и потому разрешали то, чего не было позволено другим.

Зачем он приехал сюда? Ну, просто предложили — вот он и приехал, любую историю надо доигрывать до конца. Только перед тем как их самолет взлетел с аэродрома под Новониколаевском — ему сказали что будет обмен. Он не расстроился и не разозлился — обычное дело, часть жизни разведчика, которой он решил себя посвятить.

— Чай будешь?

— Хотелось бы, господин полковник

Полковник сделал знак, из его джипа из багажника достали большой, армейский термос, поставили на капот и начали разливать чай в большие солдатские кружки. Вместо сахара добавляли мед из армейской фляги. По очереди подходили все — было ощутимо зябко и сыро. Приложились даже китайцы, которые армейский черный чай не пьют.

Полковник посмотрел на часы

— Что-то не по прогнозу погодка.

Действительно, туман был сильным и это нервировало. Японцы — кто знает, что они сотворят. Может, пошлют пару штурмовиков.

Проблема в том, что никогда не знаешь и не можешь предположить, что у них на уме

Из бронетранспортера выпустили японцев, сняли наручники и тоже предложили чаю. Борька заметил, как один из солдат пограничной стражи переместился так чтобы перекрыть японцам дорогу к мосту. Нет, не для того чтобы они не могли бежать — чтобы с моста не бросились.

— Cup of tea? — предложил полковник

— Да, было бы неплохо — ответил профессор Сама — можете говорить по-русски, я понимаю ваш язык.

По знаку полковника чаю налили и японцам

— Холодно? — спросил полковник только чтобы поддержать разговор

Профессор Сама покачал головой

— Не холоднее чем обычно. Мы у себя привыкли к холодам, у меня в доме в Токио даже нет отопления как у вас, только переносная жаровня

— Надо же.

Профессор Сама посмотрел на Борьку

— А вы и есть тот молодой человек, что сразу сбежали…

Борька кивнул. Враг казался совсем не опасным, скорее непонятным

— Вы ведь добрались до побережья, так?

…

— Можно спросить, зачем вы вернулись?

Полковник предостерегающе посмотрел на профессора

— Разве я мог оставить друзей.

— Значит, ради дружбы?

— А ради чего же еще.

— Странно.

— Что тут странного?

Профессор посмотрел на полковника

— Можно мне сигарету?

Полковник помялся — но сигарету принесли. Профессор с наслаждением закурил

— Как хорошо — сказал он — спасибо. В плену не давали сигареты

— Дольше проживете

Профессор странно посмотрел на полковника, еще раз затянулся

— Так вот. Можно задать еще один вопрос, молодой человек? А что для вас важнее, дружба или долг?

— Как это можно сравнивать?

— И все же

Борька покачал головой

— Я никогда так не думал. Дружба есть дружба, долг есть долг. Почему надо выбирать?

— Один англичанин сказал — если передо мной будет стоять выбор, предать друга или страну, надеюсь, у меня хватит мужества предать страну

— Дурак этот ваш англичанин — перебил полковник

— Почему же? Он европеец

— Мы тоже

Профессор покачал головой

— Вы странные. Нам никак не удается вас понять. Но благодаря этому разговору я стал понимать немного больше, спасибо.

— Баш на баш — сказал полковник — и что же вы поняли?

— Как важна для вас дружба. Это чувство доминирует в вашей мотивации

— А для вас японцев — нет?

Профессор покачал головой

— Любой из нас, не колеблясь, предаст друга, если это будет требовать долг.

— Это плохо.

— Отнюдь

Профессор снова глубоко затянулся

— Для нас доминирующим чувством является долг. Долг перед Императором и Японией, которую он олицетворяет. Долг тяжел как гора — но каждый несет его в одиночку. Вы видимо так крепко дружите потому что пытаетесь разделить тяжесть долга на всех?

— Но разве так не правильно?

Профессор покачал головой

— Нет.

— Странные вы какие-то — вступил в разговор полковник

— Ну а для нас странные вы.

Помолчали

— Один вопрос — сказал полковник — вы и правда думаете нас победить?

— Это произойдет рано или поздно.

— И как? Вы не смогли победить десяток пацанов

— Это произойдет рано или поздно — повторил профессор — потому, что наш народ есть высшая ступень человеческого развития. Мы выше вас.

— Потому что долг.

— Да, потому что долг.

Полковник что-то хотел сказать — но тут раздался крик

— Едут!

— Ну, значит, так и быть. Несите свой долг в одиночку, профессор

Профессор с каким-то сожалением и грустью посмотрел на русских, но ничего не сказал. Только осмотрелся, не нашел куда деть окурок — и сунул в карман

— Внимание на пулеметах!

Японцы, как и было, оговорено, привезли тела боцмана и погибших пацанов, они были в грубо сколоченных ящиках, потому что японцы не умели делать европейские гробы. Их перетащили на нашу сторону, потом занялись сверкой пленных. С той стороны были какие-то провалившиеся разведчики.

Борька был безоружен, и его предупредили: кодовое слово — джихад. Неизвестное японцам слово, так называлась священная война у мусульман, которая только заканчивалась на Востоке. Он знал, что как только услышал это слово — надо падать, искать укрытие, не мешать военным и желательно быть поближе к машине, чтобы как поступит команда на отход не задерживать остальных.

Пленных сверили и вот — центральная часть обмена — две группы пленных пошли навстречу по мосту. Борька понял, что все на взводе, а полковник опустил руку в карман, где было заметно, что у него второй пистолет.

Но все прошло нормально, бойцы со специальными щитами закрыли пленных и быстро протащили их в БТР, где раньше сидели японцы.

Дальше произошло то, чего Борька не забудет всю оставшуюся жизнь. Как только пленные японцы подошли к своим — японский офицер командовавший обменом, достал пистолет и расстрелял всех. Они даже не пытались бежать, хотя офицер не торопился

С нашей стороны движения не было. Солдаты взяли расстрелянных за ноги и поволокли по мосту, чтобы сбросить в реку.

Борька дернулся, но полковник схватил его за руку

— Видишь?

…

— Запоминай. Мне через два года отставка и пасека. А тебе расхлебывать … с этим зверьем. Никогда это не кончится

— Но почему?

— Ты же слышал — долг.

…

— Японский солдат, попавший в плен должен покончить с собой, иначе считается обесчещенной он сам и вся его часть. Эти, похоже, были не военные. Или просто узкоглазые совсем озверели.

Три всплеска — тела исчезли в реке. Японские солдаты подчеркнуто не спешили.

Полковник демонстративно сплюнул на землю перед собой, оскорбляя японцев, которые смотрели в бинокль.

— Погрузились?

— Так точно.

— Всё. Уходим…

Разом взревели моторы

Werewolf 2010-2023

Примечания

1

За все время существования двух стран, между Китаем и Вьетнамом было семнадцать войн. Несколько раз Китай полностью оккупировал Вьетнам, но каждый раз был вынужден уйти. Ненависть к китайцам вьетнамцы впитывают с молоком матери.

Удивительно, но Вьетнам в своей истории чаще бывал разделенным, чем единым и разделение Вьетнама на северный и южный имеет глубокие исторические корни, так как на севере сильнее влияние китайской культуры, а на юге – индуистской. Французское название «Индокитай» – исторически правильное.

2

Это очень дорого. Пятьсот пиастров стоил взрослый вол. Надо сказать, что в стране была инфляция, поэтому пиастры быстро обесценивались и деньги в них никто не хранил. Самой крупной банкнотой было сто пиастров, это было откровенно мало – но правительство не печатало банкноты большего номинала из опасения подстегнуть инфляцию.

3

Нгай – в дословном переводе «фальшивка»

4

Фармакологическое название амфетамина. Его прием улучшает внимание, настроение, повышает работоспособность, вызывает чувство уверенности в себе и комфорта. Впервые синтезирован в 1887 году в Германии, но первоначальное фармацевтическое применение нашел в 1929 году как заменитель эфедрина при лечении астмы. Исследования продолжались все тридцатые годы, а с началом Второй мировой начался массовый выпуск препарата, его получали все солдаты британских и американских войск на фронте. Массовый прием амфетаминов в САСШ продолжался до 60-х годов, в 1962 году этого вещества в САСШ было произведено 80 тонн, что соответствует трем дозам в год на каждого жителя САСШ. Информация о том, что данный препарат вызывает наркотическую зависимость, приводит к психозам и шизофрении – получили только в 60-х. В 1970 году препарат был внесен в ограничительный список, его прекратили выписывать – и с этого же года стало шириться потребление еще ранее запрещенного кокаина. Наркотизация человечества на разных этапах его развития, влияние наркотиков на общественное поведение, например на психоз Холодной Войны, на маккартизм и охоту на ведьм – тема, до конца не изученная. Хотя если представить себе политиков, принимающих решение под кайфом – становится жутковато.

5

На тот момент, Германия действительно была сильнейшей империей мира, Россия смогла превзойти ее по объемам производства только к девяностым годам двадцатого века. А к описываемому периоду Россия только-только начала развиваться не как страна с максимально дешевой рабочей силой – а как развитая, цивилизованная страна, которой не требуется продавать труд работников по дешевке.

6

Наиболее известная взрывчатка времен Холодной войны, изобретена в 50-х годах богемским химиком Станиславом Бреберой, ее название происходит от первых букв слов Семтин – город, где она была изобретена и Explosia a.s. – название производителя. Реально применялась во время войны во Вьетнаме, туда ее было вывезено около тысячи тонн. Состоит на вооружении армий стран НАТО как С4 и стран Организации Варшавского договора – как пластид. Производится до сих пор.

7

Стихи А. Башлачева.

8

Одно из названий немцев в САСШ.

9

Государственное информационное агентство САСШ в подчинении Госдепартамента САСШ. В нашем мире ликвидировано в 1999 году. Именно оно кстати – создало Радио Свободы.

10

Морского генерального штаба. В Империи было два министерства обороны – обычное и морское – и два генеральных штаба. То, что в СССР их объединили, было грубейшей ошибкой, приведшей к постоянному отставанию нашего флота.

11

Япония в этом мире – постоянно колебалась между либералами, получившими западное образование и выступавшими за либеральный путь развития и соглашение с САСШ, и пошедшими в политику группами самураев – военных (и не только), которые проповедовали политику агрессивной экспансии

12

Автор довольно много изучал историю Российской империи в нашем мире, даже книгу про это написал. Один из горьких и страшных выводов этой книги: русский национализм, русофилия, разделяемые двумя последними императорами, Александром III и Николаем II – во многом и привели к гибели Империи. Космополитичный Александр II правил в не менее сложное время, чем его внук Николай, он вынужден был иметь дело с последствиями поражения России в Крымской войне, проводить реформы буквально во всех сферах и иметь дело с первой волной террора. Но при нем не было националистических, центробежных сил. Он не требовал от тех же украинцев учить русский язык и становиться русскими – и украинцы отвечали доверием и лояльностью. Финны и не думали о выходе из Империи. Поляки перестали бунтовать. При этом русский все равно развивался естественным путем, как язык, который знало большинство. Попытка Александра III превратить империю в национальное государство русских – породило гибельные тенденции сепаратизма и позволило левакам получать поддержку у националистов и сепаратистов. Без этой гибельной связки марксистов в центре и сепаратистов на окраинах – Ленину никогда не удалось бы удержаться у власти.

13

Сейфы с дыркой делали для военных и посольств в таких регионах. К ним прилагался пиропатрон, при необходимости можно было вставить его в дырку и за пару секунд сжечь все содержимое сейфа.

14

В тех краях использовалось отличное от всей империи деление на кантоны каждый со своим войском. Неплюевское – кадетское училище, там для каждого кантона каждый год выделялись места. Еще один лифт наверх.

15

Ежедневная газета троцкистов, существовала в реальности.

16

Братья Дьемы – пали жертвами государственного переворота, их должны были отвезти в аэропорт и отправить из страны, они сдались под гарантии американцев – но по пути их расстреляли. Это долгая и мрачная история, причем часть американцев, в основном в госдепе и посольстве – резко осудила такой поворот событий, а посол в знак протеста подал в отставку.

17

Вьетнамцы, которые жили у моря и занимались рыболовством и торговлей и горные племена – это не один народ.

18

Самая страшная кинокартина про Вьетнам – картина Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня», основана на этом же сюжете – капитан спецназа поднимается на катере вверх по реке. Картина вышла на большой экран в 1979 году, но снималась в 1976-77 годах на Филиппинах, причем съемки широко освещались в прессе.

19

Концерн Байер АГ запатентовал героин как лекарство от кашля в 1898 году. В 1924 году героин был объявлен вне закона в САСШ, в Европе он продержался намного дольше – ФРГ например, запретило его только в 1971 году

20

Вьетнам не имеет какой-то одной религии, объединяющей страну. В городах на севере в основном все придерживались буддизма, а на юге католицизма, что было наследием колонизации. Но при этом – многочисленные племена как на берегу так и в горах – исповедовали множество местных культов, в основном анимических. Отсутствие единой религии, наличие религиозного противостояния буддистов и католиков (в нашем мире монах Тхить Куанг Дык сжег себя в знак протеста в тот же год, в который был убит президент Кеннеди), наличие опасных популистских религиозных лидеров – сделали религию одной из причин возникновения кровавой тридцатилетней войны.

21

Это действительно из одного из наставлений ниндзя

22

Летчик на авианосце списывался в сорок лет и или выходил в отставку или переводился на должности, не требующие лично подниматься в воздух.

23

Для понимания уровня тогдашней разведки – офицер разведотдела Тихоокеанского флота должен был знать минимум три языка. Немецкий – его учили еще в школе. Английский – САСШ были союзником на Тихом океане. И японский – язык противника. Многие так же знали северные диалекты китайского, а дворяне традиционно еще и французский

24

В Российской Империи, как и во всем мире, законы о борьбе с наркоманией и наркобизнесом появились только в семидесятые. До уголовного уложения 1982 года максимальное наказание за наркоторговлю было 5 лет.

25

В армии Российской Империи рукоприкладство было и было его немало. Причина – «барское» прошлое страны, считалось нормальным барину ударить крестьянина. Александр IV поступил очень круто, введя уголовную ответственность офицеров за рукоприкладство. Не просто так этого царя потом сравнивали с Петром I.

26

В нашем мире не существует. Книга написанная в тридцатые и повествующая об ужасах восстания боевых рас, предположительно написана князем Багратионом, который в то время был советником Императора и занимался делами Востока. Была включена в школьную программу

27

Разгромная победа была достигнута благодаря неожиданному рейду казаков, разгромивших штаб экспедиционного корпуса и технической инновации – пулеметам на бричках, позволяющим не только быстро маневрировать, но и вести огонь на ходу. Такие пулеметы не подавлялись огнем артиллерии

28

Это правда. Ассигнования на армию и особенно ВВС и флот резко выросли при его сыне, Александре V. Например, именно при нем была прекращена практика покупки кораблей, в том числе и авианосных в САСШ и были заложены первые авианосцы «императорской серии», ставшие самыми крупными в мире кораблями с атомным двигателем

29

Соответствует действительности. В Петрограде и Москве существовало перед революцией несколько товариществ официантов, многие заведения они выкупили.

30

Мощь ярославского землячества может представить лишь тот кто хорошо знает дореволюционную историю – в нашем мире оно было полностью уничтожено большевиками, в этом – ярославский капитал конкурировал с московским и питерским и превосходил варшавский, одесский, киевский и стамбульский. В Ярославской области не было простого крестьянства, на земле работали только нанятые по дешевке из соседних областей. А начиналось все с того что приказчики лавок из Ярославля образовали землячество с круговой порукой, которое гарантировало обворованному купцу компенсацию ущерба без ограничения суммы. В итоге – ярославское землячество стало владеть банками, иметь собственные учебные заведения и общежития в крупных городах. Примеру ярославцев следовали другие землячества, но такой силы не достигло ни одно из них.

31

Японцы считали Владивосток своим

32

Этой техникой был убит Брюс Ли. Видимо за то что, обладая секретной техникой боя начал сниматься в кино и тем самым поставил секреты под угрозу раскрытия. Сам Брюс Ли безусловно знал ее – он разбивал ударом руки семь досок разом, ни один человек не владеющий такой техникой на это не способен

33

По легенде так ответил Ричарду Никсону один молодой аналитик из СНБ, когда будет свет в конце тоннеля. Он ответил – сэр, в этом тоннеле нет ничего кроме тьмы.

34

Агент Оранж – гербицид, который американцы использовали для выжигания лесов. Потом выяснилось, что он канцерогенен и многие кто с ним работал – умерли от рака

35

Глубинная разведка, отряды для действий за линией фронта.

36

На американских мишенях есть несколько точек прицеливания разных размеров, их использование позволяет обучать прицеливанию и стрельбе на разные дистанции на одной

37

Винтовка на базе Стоунер-63, испытывалась в 70 х на замену М16. В связи с уходом из Вьетнама программу отменили. Хотя она была очень продвинутой, сильно опережала свое время

38

Дешевая едальня с блюдами в основном из риса. Чи фань так и переводится – «есть рис»

39

то же что и CAR-15, укороченная М16, предшественник М4. Но в отличие от CAR-15 этот собирается авиатехниками ВВС из остатков армейских винтовок, из двух – трех списанных получается один готовый автомат, ствол обрезается кустарно. Среди определенных кругов такое оружие было почти легендой

40

Обычное дело для гвардейских офицеров – заказывалось несколько комплектов одинаковой формы, одна у Норденстрема, где обшивалась вся Гвардия и остальные комплекты поплоше и в несколько раз дешевле – для повседневной носки

41

Тонность – от слова «тон», следование неписанному кодексу правил в поведении и одежде, выделяющих из общей массы. Тот кто следовал тонности звался «тонняга». Разновидностью тонности является «дембельская форма». Тонность кстати относилась и к речи – гвардейцы вырабатывали особый акцент, протяжное произношение как бы «в нос»

42

Для справки – СЕИВК была организована Николаем I и при ее основании в ней работало всего 16 человек на всю Россию. Сейчас в ней было более тридцати тысяч сотрудников, причем старая СЕИВК была разделена на две части, и все функции, которые не относились к спецслужбам (например, помощь ветеранам Гвардии) – были переданы Императорской главной квартире – учреждение, состоявшее в штате Военного министерства и существовавшее для выполнения поручений Императора. Ее функции походили на функции Администрации Президента за одним исключением – она не имела имущества и не занималась имуществом Высочайших особ

43

Если называть вещи своими именами – Императорский балет был борделем для Романовых и высших чиновников Империи. Многие Романовы жили с балеринами, даже большинство – но никто и не подумал бы жениться на балерине, в Гвардии такой брак привел бы к немедленному изгнанию и из полка и из Гвардии. Александр V нарушил сразу два правила. Он отказался служить в Гвардии и пошел в ВВС, потому что очень любил небо. И он женился на балерине, вопреки мнению отца. Двора и всего Петербурга

44

Как оказалось, Наследник как и многие крупные и физически сильные люди отличался добротой: по вступлении на престол он одним из первых дел пересмотрел Уголовное уложение. Из более чем девяноста составов – смертная казнь осталась только по трем.

45

Тютчев действительно был геополитиком, и он стоял у истоков политического панславизма, который потом немало наделает бед

46

Граф Киселев – автор реформы положения государственных крестьян, значительно улучшившей их положение и ставшей прологом к освобождению крестьян Александром II. Первый военный губернатор и автор конституции Румынии. Благодарные румыны до сих пор помнят добро графа Киселева, его именем названа одна из важнейших улиц Бухареста. Адмирал, граф Воронцов – основатель Одессы и Тбилиси в том виде, в каком мы их сейчас знаем. Участник войны на Кавказе.

47

Кяхтинский чай – утраченный символ старой России, а была даже такая поговорка: кяхтинский чай да муромский калач – полдничает богач

48

Для справки: Рокосай – одна из двух военизированных групп в японской политике того времени, она организовала Либерально-демократическую партию Японии, но это было только политическое крыло организации. Было и боевое крыло – Силы защиты Японии. Это была по нашим меркам нацистская группировка, которая считала что народ главнее Императора. Ей противостояла группировка Тенносай, которая считала что Император главнее народа, она была организована в Консервативную партию. После провальных боев 1968 года в Кохинхине – Император нанес по рокосаям неожиданный удар: многие их лидеры были схвачены секретной полицией и обвинены в измене. Но их не повесили, а разрешили сделать сеппуку. Вражда между рокосаями и тенносаями была хорошо известна по всей Азии

49

Еще одна группировка японских нацистов, в отличие от рокосаев не была запрещена.

50

Можно было покупать гладкое но лишь по особому разрешению полиции, которое давалось очень немногим. В Японии было не более нескольких тысяч легальных охотников с оружием. В принципе это было ожидаемо – страна маленькая, охотиться почти не на кого, при такой плотности населения стрелять, где бы то ни было просто опасно.

51

Подобное тем более удивительно, если учесть, что в Японии крепостное право было отменено одновременно с Россией и было еще более продолжительным и жестоким. Но факт есть факт. При том, что Россия постоянно стояла перед угрозой бунта именно нижних чинов в армии, и от него же погибла в 1917 году. А до того были например ужасы восстания военных поселенцев когда чуть не разорвали Николая I. Причем этих восстаний было не одно и не два

Объяснений у автора этому нет.

52

Монашество – старый и очень важный институт в тайском обществе. Монахи там не такие как у нас, монашеский постриг можно принять на полгода, на год, на пять лет, а потом опять вернуться в реальный мир. И многие так и делают: у многих мужчин – тайцев есть опыт монашества. Буддийские монахи не имеют собственности, каждый день они выходят в люди и люди дают им еду – кормление монахов есть отдельный ритуал.

53

монах Тхить Куанг Дык сжег себя 10 июня 1963 года на перекрестке улиц Сайгона в знак протеста против засилья католиков и преследования буддистов. Это запустило целую цепь событий среди которых было падение режима католиков – Дьемов, причем с молчаливого одобрения САСШ, и начало гражданской войны, причем объединяющей марксизм и буддизм. Католицизм стал ассоциироваться с произволом и остатками колониализма (хотя на деле католицизм был способом получить нормальное образование). Сейчас машина, на которой приехал Тхить Куанг Дык выставлена в национальном музее, а акт самосожжения считается актом борьбы за независимость.

54

Зыонг Ван Минь – первый и последний (но не единственный) президент Кохинхины, он был во главе страны два месяца после совершенного им переворота и убийства братьев Дьемов, и два месяца перед окончательным падением страны. Сдался и приказал прекратить сопротивление, после чего был выпущен на свободу и уехал из страны спустя несколько лет. Умер глубоким стариком, мемуаров не оставил

55

В Нагасаки в свое время находилась постоянная база русского флота

56

Граф Кассини после Китая был назначен послом в САСШ, его дочь графиня Рита Кассини в нулевые годы считалась первой красавицей Вашингтона наряду с Алисой Рузвельт. После революции Рита Кассини осталась в САСШ, вышла замуж, оба ее сына были известными людьми в САСШ. Например, Олег Кассини стал модельером, одевал Жаклин Кеннеди.

Интересно, что три десятка лет спустя, первой красавицей дипломатического Вашингтона считалась Нина Уманская, дочь советского посла. Но им не хватило ума остаться в САСШ. Они вернулись в СССР, где Нину застрелил ее поклонник, сын наркома Володя Шахурин, который во время ВОВ создал в школе тайную нацистскую организацию и назвал себя «фюрером». Отец Нины погиб в Мексике в подозрительной авиакатастрофе.

57

Общество имени 1812 года (так же общество потомков героев 1812 года) возникло в 1913 году во время празднования столетия 1812 года. Став со временем основным русским гражданским объединением, в которое принимали как военных так и гражданских (но управляли все-таки гражданские) общество сыграло выдающуюся роль в борьбе с большевизмом, марксизмом и рабочим движением. К описываемому периоду отделение общества 1812 года имелось в каждом уездном городе, объединяя лояльных купцов, отставных и действующих военных, интеллигенцию, образованное крестьянство. Попечением этого общества выделялись стипендии, шло строительство и прочая благотворительность. Основная идея общества – категорическое отвержение революции и поношения собственной истории, видения когда история России представляется дорогой рабства и дикости.

58

Почему китайцы боролись не с Россией, а вместе с ней? Потому что Япония считала себя вправе колонизировать всю Азию, но это еще полбеды – Россия то тоже была колонизатором. Но Япония еще создала своего рода иерархию азиатских наций, поставив на первое место конечно же себя, свой народ. В России лояльный китаец был таким же полноправным подданным Императора как и русский – чего в Японии быть не могло, никто не мог «стать японцем». Потому многие китайцы мирились с тем, что у них теперь новая династия – сколько их было то в китайской истории. А японцев ненавидели.

59

По этим событиям были сняты фильмы – как наши так и японские. Самураи презирали огнестрельное оружие и шли в атаку с мечами на пулеметы.

60

Сейчас в армии это не так и это порождает проблемы. Например, по уставу, если подразделение потеряло связь с командованием, оно обязано отойти туда, где связь есть. Ответственность с вышестоящего штаба за поддержание связи с подразделениями (а именно так было в ВОВ) снимается. И никто не задумывается, что этим пунктом устава командиру не просто разрешают – а обязывают его отступать при проблемах со связью. При том, например, никто не задумывается, что так может быть прорван фронт. Кто написал это в уставе неизвестно. Или дурак или враг.

61

Рисовое пиво называется сакэ, самый популярный алкогольный напиток в Японии. Но есть и рисовое пиво. Недобросовестные пивовары добавляют рис к суслу, чтобы снизить себестоимость, есть и чисто рисовые сорта из специальных сортов риса

62

Закон Эдварда Кеннеди – о квотировании миграции в САСШ из разных регионов мира и некоторых других ограничениях миграции

63

Флаг Кохинхины. Городки эти есть и в нашей реальности, и кстати «американские азиаты» проявили себя социальной группой с самым быстрорастущим богатством во всех САСШ.

64

Тот, кто посмотрит на карту, непременно спросит – почему. Ответ – Андаманское море полностью контролировалось британским флотом, соваться туда было немыслимо.

65

Что произошло в нашем мире. Евреям удалось протащить закон о санкциях в отношении России за дискриминацию евреев (это были вообще первые санкции САСШ против кого-либо) и разорвать договор о наибольшем благоприятствовании в торговле. При том санкции вводились на год, с подтверждением. Президент Тафт, друг России – обратился в посольство с предложением пойти на уступки, и он отменит санкции через год. В ответ в Думе министр иностранных дел Сазонов (тот самый который два года спустя сыграет решающую роль при вовлечении России в 1МВ) произнес грубо антиамериканскую речь о затрагивании российского суверенитета. Речь неоднократно прерывалась аплодисментами депутатов, что было чудом – чтобы депутаты аплодировали царскому министру. Был принят закон о контрсанкциях и началось импортозамещение по хлопку и станкам.

66

Речь о событиях времен еще Николая I. Сухарная экспедиция – эпизод войны, когда крупную группу солдат отправили забрать припасы с пришедшего обоза. Мюриды Шамиля встретили их на полпути на подготовленной к засаде местности. Тогда в засаде погибло несколько сотен человек, событие это было сравнимо с засадами Басаева и Хаттаба.

67

Речь о том кто будет первым стоять на часах. Обычно определялось подбрасыванием монетки.

68

Здесь и ниже – при написании этой части автор использовал информацию о реальных событиях и документах, адаптированных конечно к этому миру. Так например, договор о сейфах на оружие с двумя ключами – не выдумка

69

В 1918 году прогрессивные британские чиновники – секретарь Монтегю и вице-король Индии, лорд Челмсфорд представили проект реформы, согласно которой Индии предоставлялось самоуправление, создавался двухпалатный парламент, а индийская аристократия приобретала право получать британские титулы. Оба они были уволены, а реформа фактически свернута. Сейчас многие аналитики говорят, что ее реализация могла бы сохранить Индию в составе Империи на правах примерно как у Канады

70

Британцы имели свою классификацию многочисленных индийских народов по пригодности к бою. Восстали как раз «боевые расы». Ужасы восстания боевых рас были таковы, что гражданских награждали военными орденами, на несколько лет почти полностью прекратилась эмиграция в Индию на какое угодно жалование.

?

71

Это конечно же вранье. Но откуда знать не служившему на флоте, какие там порядки

72

В 1964 году Винчестер выпустил «усовершенствованную» винтовку, тем самым оттолкнув от себя покупателей, и дошел в итоге до банкротства – а все Винчестеры теперь делятся на до-64 и после-64.

73

Пуля типа Д (дальняя) была создана еще в 1912 году, ДД (дальняя-дальняя, двойная дальность) – позже, она предназначалась для стрельбы из станковых пулеметов. Потом на ее базе был создан снайперский патрон

74

Трагическую историю такой мисимки описал В Пикуль в романе «три возраста Окини-Сан»

75

В любой японской военной части был портрет Императора. Можно было потерять знамя части, но не портрет Императора

76

феодала (яп.)

77

сейчас это звучит странно – но тогда Япония выплавляла очень плохую сталь, что было вызвано нехваткой всего.

78

Видимо приборы ночного видения

79

Тема это отдельная, говорить о ней можно долго. Османы даже обращались к Николаю II с просьбой принять какой-нибудь закон, защищающий их дочерей от гусар и гвардейцев. Император написал – оставить без последствий. В Истамбуле стояли в основном гвардейские полки, в них служили представители лучших родов Империи. Средний османский жених не умел (и не учился) танцевать вальсы, говорить комплименты, писать стихи, прочитал за свою жизнь пару книг, а то и этого не было (не говоря уж о распространенности нездоровых отношений). На брачном рынке он уступал даже казаку, не говоря о гвардейце дворянской крови. Кроме того – в мусульманском браке жена на положении рабы, и молодые османки с удивлением узнавали, что у белых с севера оказывается не так. В то же время – в Стамбуле было полно девиц из семей бывших османских чиновников самых разных национальностей, полно дочерей и внучек обитательниц гарема, так что девушки в Стамбуле были очень привлекательны, тем более что многие знали французский, как и русская знать.

«Стамбульская» кровь была и у капитана Воронцова, одна его бабка была черкешенкой знатного рода, которую украл влюбленный в нее русский моряк, другая – дочерью крупного армянского купца из Стамбула, получившей высшее образование в Сорбонне. В отличие от Гвардии – на флоте на купчихах можно было жениться.

80

Такой формат действительно существовал

81

Комиссия по ценным бумагам САСШ

82

Несмотря на то, что это всячески замалчивается – Наполеон на Бородинском поле показал себя намного лучшим полководцем, чем Кутузов. Он трижды за день менял направление главного удара, плюс применил такую тактику как массирование артиллерийского огня. Кутузов же ошибся почти во всем – он и позицию выбрал неправильно (поле было пересечено глубоким оврагом, исключающим быструю переброску сил на фланги) и практически устранился от командования. Наполеон совершил решающую ошибку в конце – подозревая наличие у русских резерва, он не ввел в бой Старую Гвардию для полного разгрома русской армии.

83

Не придуманное

84

Россия и Германия обладали уникальными компетенциями в области самолетостроения. Например, был пассажирский самолет на 180 человек, который был способен приземляться и взлетать с земляных полос! Такой самолет в СССР разработало ОКБ Антонова для стран Африки – но понятно, все накрылось. Хотя ничего подобного не было и нет ни у Боинга, ни у Аэробуса

85

В этом мире Швейцария и Испания по договоренности Держав могли представлять интересы всех цивилизованных наций в местах, где по каким-то причинам у какой-то нации не было своего посольства или консульства. Например, они могли выдавать временные удостоверения личности тем, кто по каким-то причинам потерял свое и не может добраться домой

86

водители рикш. Само дополнение «-валла» означает работника, профессия которого связана со словом, к которому приставлена эта приставка

87

Британская индийская армия в отличие от русской, германской и т.д. по традиции получала в собственность землю, официально – «для самопрокорма». То есть, это были те же аракчеевские многократно проклятые «военные поселения» Николая I. Что интересно – если у нас они были отменены Александром II, то на территории британской Империи они не только развились, но и по факту стали каркасом для строительства нескольких государств (Пакистан, например)

88

В джунглях почти все продукты приходят в негодность, консервы есть не всегда. Прием армий, воюющих в этих местах – они брали с собой живых свиней, часто одурманенных снотворным или наркотиками, резали их по пути и тут же жарили и ели.

89

*В этом мире тоже были камикадзе, но другие. Они не пикировали на корабли, разница с обычными пилотами была в том, что они как раз приносили эту самую клятву – победить в бою или умереть.

90

Такие ограничения в Японии были, отменили их совсем недавно

91

ЛДПЯ возглавляет Генеральный секретарь и есть два бюро – политическое и исполнительное. Есть еще Финансовый комитет

92

В составе Академии наук Японии существовал Институт Наследного принца, который занимался проблемой образования и подготовки Наследного принца к принятию престола – фактически ВУЗ для одного студента. Неплохое кстати начинание, жаль, что у Романовых не было такого

93

Японские носки отличаются от европейских тем, что у них отдельно сделан большой палец, это надо, чтобы носить традиционную обувь, у которой нет шнурков

94

Во время революции Мейдзи был издан указ, согласно которому при дворе запрещалось появляться в традиционной одежде за исключением нескольких праздничных дней. Был регламентирован и костюм – британского покроя «Принц Уэльский» черного или темно-синего цвета. Однако, некоторые элементы одежды не были регламентированы и консерваторы в знак сопротивления например надевали традиционные носки. Или длина рукава – либералы носили сорочки с длиной рукава чуть ли не по большой палец, а консерваторы – короткие, по запястье или чуть выше, намекая на длину рукава кимоно.

95

Кайсеки – небольшое несладкое угощение чтобы приглушить голод перед чайной церемонией. Кайсеки должны быть не острыми и нейтрального вкуса, чтобы не испортить вкус чая. Кайсеки едят, когда кипятится вода для чая, а вместе с чаем или сразу после подаются омогаси – сладости к чаю

96

В числе прочих порядков было и массовое мужеложство. В училище царила жесточайшая дедовшина с избиениями и даже убийствами. В армейских офицерских училищах этого не было, потому что самурай, честь которого затронута обязательно жестоко отомстит, и все это знали

97

Японская закуска в коробочке, жареная курица с соусом и добавками. Самый японский стритфуд какой только есть

Кстати, довольно странно что такая система не прижилась нигде кроме Японии

98

Импорт в Японию был законодательно и жестко ограничен, например, с фабрик на материке ввозить можно было только по специальному разрешению и с огромной пошлиной, продукты питания можно было ввозить только по квотам. В Японии рис стоил примерно втрое дороже чем на материке, дорого стоили и все остальные товары. Но в Японии была специфическая экономика, так поддерживали своих. Например, появится дешевый рис, разорятся крестьяне, и откуда император возьмет воинов и моряков?

99

Напомню, что в этом мире на Нагасаки не сбросили атомную бомбу. Кстати, оцените как тогда шло время – между атомной бомбардировкой и тем когда в Нагасаки появились первые автомобили (до этого и лошадей почти не было, ездили на рикшах) прошло сорок лет.

100

То есть педофил.

101

Древний изуверский способ самоубийства – откусить себе язык. К нему прибегают когда нет меча или когда ты считаешь себя слишком виноватым для того чтобы сделать харакири

102

Местные божества

103

Дедовщиной

Content

Александр Афанасьев
Дальше живут драконы 2

Бремя империи — 8. Часть 2

Интерлюдия. Хюэ

Индокитай. Хюэ, старый город. 29 января 1968 года

Интерлюдия. Хюэ-2

Индокитай. Хюэ, офис миссии наблюдателей. 29 января 1968 года

Сайгон, Кохинхина. 13 июня 1979 года

Сайгон, Кохинхина. 14 июня 1979 года. Отель «Мажестик»

Сайгон, Кохинхина. 15 июня 1979 года

Кохинхина. Джунгли, племенная территория. 17 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. Опытовый лагерь. 20 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. Опытовый лагерь. 21–24 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. Опытовый лагерь. 30 июня 1979 года

Центральный Индокитай. Пномпень. Город у двух рек. 23 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 24 июня 1979 года

Японская Империя, губернаторство Карафуто. База ВМФ Японии. 24 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 27 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 28 июня 1979 года

Картинки из прошлого Царское село. 1979 год

Сиам. 20 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 28 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 29 июня 1979 года

Индийский океан. Ударный авианосец «Цесаревич Николай». 29 июня 1979 года

Остров Русский. Российская Империя. 29 июня 1979 года

Порт-Артур. Российская Империя. Штаб второй тихоокеанской эскадры. 30 июня 1979 года

Владивосток. Российская Империя. 30 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 30 июня 1979 года

Крым, Российская Империя. 30 июня 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 01 июля 1979 года

Рангун, Мандалай. 01 июля 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 01 июля 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 02 июля 1974 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 02 июля 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 03 июля 1979 года

Гонконг. 03 июля 1978 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 03 июля 1979 года

К востоку от Суэца. Афганистан, аэропорт Кандагар. 03 июля 1979 года

Джунгли, Центральный Индокитай. 03 июля 1979 года

Бирма, пограничная зона. 04 июля 1979 года

Япония, Токио. Особый район Тиёда, Императорский дворец. Дом ветров. Июнь 1979 года

Япония, провинция. Июнь 1979 года

Япония, Токио. Июнь 1979 год

Порт-Нагасаки

Гонконг

Эпилог. Граница Желтороссии и континентальной Японии. 30 апреля 1980 года

Примечания