Зинаида Гаврилова

Женщины

Сборник

Посвящается нашей любимой ээже.

Помним и очень скучаем!

…в кафе

Вы когда-нибудь обращали внимание, как на вас смотрят официанты, стоит перешагнуть порог кафе или ресторана, дорогого или сетевого, расположенного в центре города или где-то на периферии? Некоторые скользят по вам взглядом не пытаясь скрыть безразличия, другие изображают улыбку, глаза при этом остаются пустыми и равнодушными, а есть и те, кто просто пробегает мимо, а у вас остаётся полное ощущение себя как пустого места. Это должно быть всё потому, что опытные официанты с первого взгляда могут определить, что за птица залетела на этот раз и что от неё можно ожидать. Скорее всего, есть у них и свои нехитрые категории или обозначения, кодовые слова по отношению к любой категории посетителей. Наверняка, на кухне они так передают друг другу информацию: толстосум зашёл, пузатый и жадный, или ещё одна залетела, ничего не едящая и не пьющая – «мне тёплой водички с лимоном, пожалуйста»; или сидят эти «душа на распашку», уже пьяные и добрые – с них можно будет получить неплохие чаевые. Заходят в кафе и рестораны ЗОЖницы и пьяницы, диетчицы и обжоры, жадные и щедрые, высокомерные и очень простые, занудные и весёлые – всех не запомнить – да и незачем. Улыбнулся, качнул головой и дальше бежать по одному маршруту – кухня – зал, зал – кухня и так по кругу, пока смена твоя не закончится.

«Столовскую» еду на работе Алла на дух не переносила. От одного запаха, который настойчиво возвращал в школьное детство, воротило. А этот запах въедался в волосы, в одежду, в кожу и оставался в каждой клеточке тела на весь день. И, придя домой, Алла как можно скорее скидывала с себя пропитанные запахом вещи, принимала душ и лишь тогда могла снова свободно дышать. Она пробовала носить с собой еду из дома – сомнительная затея, как оказалось. То забудешь, то в сумке протечёт, то окажется слишком мало, а то, наоборот, не съесть. Вот и озадачилась Алла поиском приличного места для обеда рядом с работой. «Главное, – думалось Алле, – успеть прийти, поесть и вовремя вернуться на работу. Уложиться в отведённый час и не отравиться».

Заглянув то туда, то сюда, обойдя многие места «с именем», Алла без особой надежды как-то забежала в маленькое кафе, которое по началу даже не рассматривала из-за отдалённости от работы. Всё-таки до него дольше всего идти. Снаружи кафе ничем не выделялось: незатейливое название, простая вывеска и вход, немного спрятанный от основного людского потока. Но на удивление внутри было многолюдно. Алле сразу понравился запах – ведь запах для ресторана при первом знакомстве также важен как одёжка для человека. Необходимо, чтобы аромат сразу завлёк, очаровал и больше не отпускал. А в кафе пахло свежей выпечкой, густым кофе и немного специями. Заманчивое сочетание утренних и обеденных запахов.

Алла села за единственно свободный столик рядом с окном. Осмотрелась. Интерьер незатейлив. Деревянные столы и стулья, акварельные зарисовки на стенах, кое-где стояли небольшие вазочки с очевидно искусственными цветами. «Таааак! Салфеток нет. Пятна на столе», – сморщилась Алла. Но есть хотелось смертно, а времени на смену места совершенно не было – руководитель был в офисе и опаздывать никак нельзя. Алла ещё раз вздохнула, сморщила нос и с тоской стала ждать официанта, как иногда на работе приходилось ждать какого-то совещания или встречи – точно знаешь заранее кто и что будет говорить, а времени и усилий на разговор придётся потратить.

Алла упёрлась взглядом в окно – а там жуть и тоска – московская серость накрыла город, непрестанно моросил дождь, какой-то пьяница просил милостыню, а в аптеке напротив слишком яркая и броская бегущая строка предлагала скидки на лекарства от геморроя. «Мрак», – простонала Алла. Как же тоскливо начиналась для неё эта осень. Не послушав мужа, который отговаривал от работы, а наоборот предлагал куда-нибудь уехать отдохнуть, Алла твёрдо решила заняться самореализацией. Быстро нашла интересное предложение и устроилась пахать, как пашет большинство в этом городе. Сначала всё было довольно-таки неплохо – новый круг общения, чувство собственной важности и, конечно, небольшие, но свои заработанные деньги. Теперь же Алла жалела о своём решении – её мучили ранние и мрачные подъёмы на работу, раздражали все люди на свете, и особенно доводили коллеги в офисе, пробки утром, пробки вечером, какая-то вечная усталость и апатия, дождь и слякоть, грязь, серость и можно продолжать очень долго. А особенно на Аллу давило, убивало настроение и желание жить, данное самой себе обещание не есть сладкого и мучного.

А сейчас Алла сидела в кафе, где так вкусно пахло свежим хлебом, горячими круассанами и сдобными булками – ей даже казалось, что она чувствует хлебный мякиш у себя в руке, такой плотный, но податливый, слипающийся при сильном нажатии и тающий во рту.

Подошла официантка. Улыбнулась. Поздоровалась. Дала меню. Улыбнулась. Ушла. Потом снова вернулась. Приняла заказ. Ничего не записывала. Только внимательно слушала и кивала головой. В конце произнесла «хорошо» и быстро ушла. Снова вернулась – принесла хлеб. Алла разочарованно посмотрела на два ломтика. Конечно, к обеду бесплатно полагается не тот заманчиво пахнущий и вызывающий обильное слюноотделение хлеб, а лишь слегка засохшее и немного серое, совсем неаппетитное его подобие.

Официантка быстро вернулась. Принесла суп. Едва в тарелке показалось дно, официантка вернулась со вторым блюдом. Также быстро ушла. Алла наблюдала за ней. Её раздражали чёткие и быстрые движения девушки. Казалось, что официантка персонаж какой-то компьютерной игры. Все действия запрограммированы, прописаны. Она не может уклониться от хода или изменить схему движения. Вперёд – назад, вперёд – назад.

Снова вернулась. Траектория и скорость движения оставались прежними.

– Счёт, пожалуйста, – Алла подняла голову и посмотрела на официантку.

– Хорошо! – улыбнулась та.

Официантка быстро достала из кармана бордовую, слегка потёртую папочку и молча положила на стол. Ушла. Алла открыла папку и увидела там уже распечатанный счёт. Тщательно проверила все позиции – всё совпадало. Алла, к своему удивлению, разозлилась. Ей почему-то очень хотелось, чтобы официантка ошиблась, чтобы что-то сделала не так, чтобы поломались схемы и произошёл сбой в программе. Алла положила нужную сумму в кармашек папки. Немного посидела, подумала. И положила 200 рублей сверху. «Кто знает, а вдруг ещё приду сюда», – решила Алла. Для неё всегда было важно, что о ней думают другие люди и крайне значимо, чтобы думали хорошо. Алла любила дарить дорогие подарки подругам, а потом, слегка смущаясь и опуская глаза, слушать слова благодарности. А в ответ лишь произносить: «Ой, я лучше не буду говорить, сколько это стоит». Любила время от времени переводить незначительные суммы денег дальним родственникам, и расплываться в улыбке, когда те звонили родителям и говорили: «Что мы без нашей Аллочки делали бы». Алла старалась никогда не пропускать сборы средств для больных и нуждающихся в интернете, а потом с гордостью зачитывать мужу письма благодарности от благотворительных организаций. Такая уж она была «милашка и добряшка», как говорили подруги.

На протяжении двух недель Алла ходила на обед в это кафе. И в каждый визит ловила себя на мысли, что невозможно раздражается от официантки с милой улыбкой, с её предупредительностью и вежливостью. Вечное «хорошо», звучащее так спокойно и мудро, что, казалось, слово содержит дополнительный сакральный смысл, ведомый только хозяйке, произносящей его.

В один из не очень удачных дней у Аллы появилась мысль поискать новое место для обеда, но какая-то внутренняя злость и непонятно откуда появившаяся вредность, заставили её вновь прийти в кафе. Алла села за «свой» столик и стала ждать. Не успела она толком расположиться, как перед ней предстала «её» официантка и всё понеслось по уже известному сценарию: «Добрый день – Что будете заказывать? – Хорошо – Хорошо». А потом девушка снова исчезла также бесшумно, как и появилась.

«Опять ничего не записала. У неё хотя бы есть блокнот и ручка?!», – почему-то это очень раздражало Аллу. Официантка опять бегала от стола к столу, из кухни в зал по одним и тем же линиям, таким четким и быстрым было каждое движение, как будто все эти маршруты и действия были давным-давно вбиты ей в кору головного мозга. «Интересно, она уходит с работы? – подумалось Алле. – Одна и та же прическа, макияж, заколка для волос». Алла давно обратила внимание на эту защипку, поддерживающую причёску – такая уж эта вещь была несовременная, словно из бабушкиных закромов выуженная. «У неё даже униформа помята всегда в одних и тех же местах… или так кажется?», – Алла продолжала рассматривать официантку. Бесила её эта безупречность в работе, безошибочность действий, выверенность движений. А больше всего Аллу раздражала улыбка официантки. Она улыбалась всегда и всем. Молчала, но улыбалась. Улыбалась не просто ртом, а и глазами, руками, движениями своими. Всё в ней, казалось, улыбается. Всё светится. И нет в ней никакой злости, нет раздражения от работы, нет скуки или зависти. И все перед ней равны и всем она рада, будь то случайный студент, забежавший за горячим чаем, или постоянный посетитель, не жалеющий чаевых, или вот Алла вечно скучающая и всегда недовольная происходящим. Официантка вновь подошла, молча поставила тарелку с хлебом, потом принесла суп, забрала тарелку, принесла другую.

В кафе зашли новые посетители – мужчина и женщина, лет по 40 обоим. Дорого одеты, уж Алла в этом разбиралась. Как показалось девушке – муж с женой. Ну или пара, состоящая в отношениях. Разместились за столиком у входа. Они держались за руки и немного нервничали – оглядывались по сторонам, как будто выискивая взглядом кого-то, шептались, низко наклоняясь друг к другу, и то и дело проверяли телефоны. К ним подошла «Аллина» официантка. Пара заметно обрадовалась, мужчина даже приподнялся со стула при виде официантки и еле заметно поклонился. Девушка же улыбалась и что-то очень тихо говорила – Алла не слышала и по губам разобрать не могла. Вскоре мужчина снова подскочил, поклонился и протянул официантке почтовый конверт. Белая бумага промелькнула и исчезла в кармашке униформы. Затем, от неожиданности у Аллы выпал кусок мяса изо рта, мужчина крепко обнял официантку и долго не разжимал руки. Женщина же в это время вытирала салфеткой глаза, потом подумала и надела солнечные очки, закрывающие большую часть лица. Спустя пару минут посетители исчезли, так и не сделав заказ.

«Что за любовь такая к официантке?! Друзья, знакомые? Кто эти люди? Ну хорошо! – решила Алла, – посмотрим». Она первый раз в жизни испытывала такую, ничем не обусловленную, злость. Даже сама себе не могла точно объяснить, что именно ей не нравится в официантке, отчего она к ней пристала, почему вновь и вновь сюда приходит и садится за один и тот же стол. Ну работает человек и работает. Но нет! Алла словно хотела докопаться до чего, заглянуть глубже, чем было позволено, узнать то, что было скрыто за джокондовской улыбкой.

Официантка вернулась, забрала последнюю тарелку, потом снова подошла и, как показалось Алле, была готова уже достать из кармана фартука папку со счётом, но тут Алла вяло произнесла:

– Можно чай, пожалуйста?

– Хорошо, есть чёрный, зелёный, с чабрецом, мелиссой, мятой – очень быстро и с улыбкой произнесла официантка.

– Нет, пожалуй, лучше кофе, – Алла сама толком не понимала, какого результата от этого диалога она ждёт.

– Хорошо, американо, капучино, латте?

– Да! Только не на коровьем молоке, – капризный звук собственного голоса резанул слух Алле.

– Хорошо, овсяное, кокосовое, миндальное, – официантка улыбалась и смотрела на Аллу как на старого друга.

– Хочу сок! – неожиданно произнесла Алла. «Как же она меня бесит, такая правильная и услужливая, – вертелось в голове. – Бесит, бесит».

– Конечно! – улыбка, мягкость глаз. – Пакетированный, свежевыжатый, яблочный, апельсиновый…

– Нет! – перебила Алла. – Всё-таки капучино на кокосовом молоке.

– Хорошо! – официантка ушла.

«Хорошо, хорошо! – Алла скривила лицо. Попыталась передразнить официантку, – хорошо, хорошо! Другие слова знает? И как бы узнать, что это за люди были». Аллу сжигало любопытство.

Кофе пить совсем не хотелось. Она сделала пару глотков, оставила ровную сумму по счёту и ушла. Не оставила чаевые. «Почему?» – задавала сама себе вопрос по дороге на работу. Но ответа не находила. И думать об этом уже не хотелось, а мысли всё крутились в голове. «Как-то всё это странно! – к концу рабочего дня решила Алла. – И надо было чаевые оставить, а то будет думать, что мне денег жалко!».

На следующий день Алла снова пошла в кафе, но уже с чётким решением отблагодарить официантку и оставить ей побольше чаевых. Полюбившийся столик был свободен. На нём стояли новые цветы, тоже искусственные, но очень милые, весенние. Салфетница, солонка и перечница, меню в новой обложке – Аллу ждали, к её приходу готовились. Подошла официантка. Улыбка. Приветствие. После заказа – весёлое «хорошо».

Алла поела. Вкусно поела. И в кафе было так тепло и уютно. Любимые запахи свежей выпечки и молотого кофе. Алла размякла. Она чувствовала себя такой доброй и великодушной. Была готова всех обнимать, шутить и дурачиться. Официантка принесла счёт. Опять эта улыбка. Взгляд старого друга. Но Алла насторожилась. Вчерашние посетители не выходили из головы. «Ничего не пойму!», подумала Алла и физически ощутила, как что-то чёрное, злое и неприятное залезло в её тело. Захотелось крикнуть или обругать, сделать что-то гадкое, лишь бы вывести официантку на чистую воду.

– Я решила ещё пирожки заказать. Видела у вас в меню есть. Мне с собой. – Алла внимательно посмотрела на официантку.

– Хорошо! – улыбка и взгляд.

«Непонятно!», – Алла почувствовала, как невидимые щупальца начали сжимать голову. Рядом с висками затрещало, загудело, постепенно этот шум переместился в центр лба и разошёлся по всей голове.

– Мне 2 пирожка с мясом, 3 пирожка с творогом, 3 ватрушки, 1 пирожок с капустой.

«Господи, зачем мне всё это!», – но остановиться уже не было возможности. Алла продолжила:

– 3 булки с маком, 5 круассанов без начинки. «Раздам своим в кабинете», – решила Алла.

– Хорошо! – лишь произнесла официантка.

– Вы не запишете заказ? – не смогла сдержаться Алла.

– Нет, – улыбка. – Я запомнила. – Улыбка.

– А вы давно здесь работаете? – неожиданно спросила Алла.

– Да, очень, – официантка даже бровью не повела.

– И у вас со многими посетителями близкие отношения? – не могла остановиться Алла.

– Не поняла Вас – вроде как искренне удивилась официантка.

– Нет, ничего. Просто пришло в голову, – Алла уже жалела, что начала разговор. «Какое мне дело до всего этого?!», – уже про себя подумала она.

Официантка ушла. Алла пощупала голову. Постепенно шум в висках начал затихать. Стало намного легче дышать и думать.

Официантка принесла маленькие коробочки с выпечкой. Алла пыталась вспомнить, что там поназаказывала: пирожки, круассаны? Ей так хотелось поймать официантку на ошибке, уличить её, ткнуть в заказ и сказать «надо было записывать», но сама уже ни в чём не была уверена, запуталась, забыла.

Алла взяла коробки. Они были объёмные, с острыми углами и при ходьбе пытались либо уколоть ногу, либо зацепить колготки. Плюс ко всему на улице лил дождь. Хороший такой, позднеосенний дождь, с порывами ветра и мелкими льдинками, колющими все открытые части тела. Так Алла и плелась на работу: коробками закрывала лицо от ледяного дождя или шла бочком, чтобы подол пальто не так развевался на ветру, открывая замёрзшие ноги.

Вечером, собираясь домой, Алла схватила ещё влажное пальто и запах сырости, вонь от мокрой шерсти напомнили ей про официантку, неудачный обед, странный разговор и пирожки, быстро съеденные коллегами, и волна раздражения накрыла снова. Злая на саму себя Алла дала слово больше никогда не ходить в это кафе и не вспоминать про загадочную девушку.

После Нового года Алла забеременела. Это была долгожданная и счастливая беременность. Они с мужем ждали больше трёх лет. Зимние месяцы было решено провести дома. Алла наслаждалась положением, посещала врачей и мало о чём думала, кроме как о будущем ребенке. Но в марте, когда страхи и излишние волнения ушли, а врачи подтвердили, что беременность протекает как нельзя лучше, Алла решила вернуться на работу. Муж был против, но настаивать не стал. А для Аллы походы на работу стали своего рода терапией против скуки и способом убить время, которое текло невозможно медленно, а хотелось, чтобы оно пронеслось за один миг до долгожданной встречи с малышом. К тому же работать в таком положении было отдельным наслаждением: можно опоздать на работу – никто слово не скажет, лишь посочувствуют, что приходится добираться по пробкам, хочешь обедать больше часа – пожалуйста, надо обязательно есть не просто много, а желательно за двоих. И конечно, как к полноценному работнику уже никто не относится – ты просто некое украшение офиса, предмет для обсуждения и сплетен, а иногда и просто раздражающая бездельница. Женщины возраста матери оберегают и подкармливают, заваливают советами, учат как надо, рассказывают бесконечные истории, как было у них в те времена, когда толком не знали о существовании памперсов. Молодые девушки завидуют – мало того, что муж богатый, так еще и беременная и ничего не делает, и ходит тут, зарплату получает, нервирует всех. Мужчины-коллеги немного побаиваются – стараются близко не подходить. «Так можно работать!», – думала про себя Алла.

В один из таких хороших весенних дней Алла решила наведаться в «своё» кафе. Ностальгия и любопытство гнали туда. Сейчас она находилась в таком блаженном состоянии, в такой любви ко всему окружающему, что сама смеялась над собой из прошлой жизни, над злостью и неприятием бедной официантки, над подозрительностью и недоверием. «Интересно, работает ли она сейчас там? Нет, наверное. Всё-таки полгода прошло», – думала Алла по дороге в кафе. Солнце слепило глаза, не совсем грело, но задорно игралось и нежно обнимало, успокаивало, как бы говоря: «Всё будет хорошо, милая Алла!». И Алла улыбалась в ответ. «Ну и хорошо, если официантки не будет. А то это чувство неудобства и стеснения. Придётся что-то говорить. Не могу же я сделать вид, что не узнала. Да, хоть бы и не было. Спокойно посидеть, побыть одной хочется», – вела Алла беседу с самой собой.

Она зашла в кафе. Обстановка, интерьер, даже атмосфера – ничего не изменилось. Запах? Запах – тот же! Выпечка и кофе – Алла жадно втянула носом знакомые ароматы. Огляделась. Тааак. Официантки не было видно. Зато Алла сразу обратила внимание на мальчика, вернее молодого человека, который раньше работал здесь официантом, стажёром, который был явным неумехой и чуть что бегал за помощью к её официантке, вечно всё и везде не успевал, ронял посуду, спотыкался и просто вызывал жалость, теперь гордо стоял возле двери на кухню и командовал зазевавшимися коллегами. Администратор? Старший официант? Выглядел он намного солиднее, прыщи, бороздившие юношеский подбородок, исчезли, во взгляде появилась надменность, а в улыбке некая натужность и снисходительность. Алле почему-то стало неприятно. «Как так? Почему он? И где её официантка? Уволилась?», – задавалась она вопросами.

Алла прошла в зал и села за свободный столик. Любимое место возле окна оказалось занятым. Пришлось сесть в углу, но так было даже лучше – можно спокойно рассмотреть всех вокруг. К соседнему столику подошла молоденькая официантка. Алла её не помнила, а может быть раньше и не замечала. Очень неуверенная и стеснительная. Девушка несколько раз ошибалась с заказом, потом комично извинялась, в заключение перепутала приборы – к супу принесла чайную ложку, а ко второму блюду – маленькую десертную вилочку. Алле было её жалко, даже хотелось как-то помочь, взбодрить бедолагу, но нужные слова не приходили в голову. К слову, Алла не считала себя жестокосердной, может, немного равнодушной и безразличной, особенно к мало знакомым людям. Чужие беды не трогали. А лично у неё всё было отлично. Особенно сейчас – любимый муж, долгожданная беременность, благополучная жизнь.

Алла внимательно просмотрела меню – там появились новые блюда. Выбрала ассорти из брускет, последнее время тянуло на хлеб и разнообразную выпечку. А ещё очень хотелось пить. Что-нибудь цитрусовое и с газиками. Холодное. Со льдом желательно. Алла сглотнула слюни и с нетерпением огляделась. Когда же к ней кто-нибудь подойдёт?

«Вот это да! Она?», – Алла не понимала, радоваться ей или нет, сделать вид, что не узнала, или всё-таки улыбнуться как старому знакомому – тысячи мыслей пронеслось в голове, пока к ней со знакомой улыбкой шла официантка. Она выглядела ровно также, как и полгода назад – прическа, макияж, униформа – нет, всё-таки форма была поновее или такая же? Алла смотрела на официантку и сама не заметила как начала улыбаться.

Девушка подошла, поздоровалась и произнесла дежурные «готовы сделать заказ?». Она ничем не выдала, если оно, конечно, было, удивления по поводу возвращения Аллы, не нарушила дозволенной дистанции со старой знакомой – держалась ровно также, как и всегда, как и со всеми. А Алла расплывалась в улыбке. Она смотрела на официантку и радовалась, что она здесь, что никуда не делась, она такая же как и была. Такая своя, почти родная. И такая незнакомая и далёкая.

Алле бросилась в глаза одна деталь, которую раньше не замечала или, может, её просто не было. У официантки на груди висел маленький кусочек пластика, на котором трудноузнаваемыми, со странными завитушками, буквами было написано… Алла немного прищурилась. Никак не могла разобрать слово. Что же там??? Альбина! Имя! Как же она раньше не замечала?! Не обращала внимание…

Официантке шло её имя. Смуглая, с ровной гладкой кожей, немного раскосыми глазами и выступающими скулами Альбина походила на татарку или башкирку. Что-то явно восточное, не московское, угадывалось во внешности девушки. «Интересно, сколько ей лет, – думала Алла. – 28? Может 30? Но не больше!». Алла без стеснения рассматривала знакомую. Чуть широкие бёдра, но не толстые. Руки большие и мягкие. Кажутся очень тёплыми и домашними. Ногти явно без маникюра, но аккуратные, коротко подстриженные. Алла хотела поднять голову выше и заглянуть Альбине в глаза, но почему-то застеснялась и просто сделала заказ. В ответ родное «хорошо». Официантка немного замешкалась, что было на неё совсем не похоже. Потом улыбнулась чуть шире обычного и произнесла: «Давно вы к нам не заходили. Очень рада вашему возвращению». Снова улыбнулась и быстро повернулась спиной, чтобы уйти и выполнить обязанности. Алла лишь успела произнести в ответ какое-то невнятное: «Да, всякие дела были…». На этом и успокоилась.

Обед прошёл просто замечательно. Ничего нового не было сказано, но Алла почувствовала, как между ней и Альбиной установились отношения «старых проверенных знакомых».

Теперь вопрос куда пойти пообедать перед Аллой не стоял. Она с удовольствием шла в кафе, с улыбкой и радостью встречалась с Альбиной и, по возможности, садилась всегда за один и тот же стол. «Её» стол всегда был чище других, солонка полна, салфетки на месте. Обед приносился так быстро, что за соседними столиками посетители даже не успевали сделать заказ. А когда почти летняя жара установилась в Москве, и Алла с округлившимся животом тяжело и устало заходила в кафе, Альбина была наготове – на столе тут же появлялся полюбившийся цитрусовый лимонад, холодный и освежающий. Официантка помогала Алле садиться, подальше отодвигая стул от стола, приносила удобные подушечки под спину, включала и выключала кондиционер по первой просьбе. Алла же в свою очередь оставляла щедрые чаевые, и делала это, как себе признавалась, от всей души, искренне желая отблагодарить другого человека.

Совсем скоро девушки вышли за рамки отношений официантка-посетитель. При встрече тепло приветствовали друг друга, делились новостями, беззаботно смеялись. Каждый обед Алла по крупицам собирала жизнь Альбины. Из кратких разговоров она узнала, что официантка из маленького села республики Башкортостан, что у неё старые, патриархальные родители. Отец строг и даже деспотичен, мать набожна и кротка. Они никогда не навещали Альбину в Москве – для них поездка в столицу означает примерно тоже, что для любого другого человека полёт на Луну. Один или два раза в год у Альбины случается отпуск, и тогда девушка летит на Родину, к родителям. Конечно, она регулярно отправляет им сэкономленные деньги, но, сказать по правде, они особо не нуждаются: хозяйство, огород, пенсия. Хватает. Зимой бывает тяжело – дом отапливается печкой, туалет только на улице, баня раз в неделю – но родители привыкли, всю жизнь так живут. У Альбины есть две старшие сестры, но близкими их отношения назвать нельзя. Самая старшая лет 7 назад улетела в Америку на заработки. Там и осталась. Прилететь на родину и навестить родителей она не может – проблемы с документами. Работает там то ли нянечкой, то ли сиделкой. Сначала часто перезванивались, а сейчас если и поздравят друг друга с днём рождения, то уже хорошо. «Родители, конечно, обижаются. Она их любимицей была. Самая умная среди нас. Они в неё все силы и деньги вложили. Институт оплатили. А она вот так. Забыла про них. Дела ей нет до всех нас. Пришлёт иногда джинсы или куртку какую-нибудь за пару баксов – вот мы и должны радоваться!», – взволновано говорила Альбина.

Средняя сестра – «проблемная», как сказала Альбина. Были и наркотики, и алкоголь. У неё двое маленьких детей, но за ними стараются, насколько хватает сил, приглядывать бабушка и дедушка. Сейчас сестра пропала. На связь больше месяца не выходит. Уже и в полицию обращались, и сами искали. Нету. Никто ничего не знает. «Родители все извелись! Мать ночами не спит, молится. Отец по району бродит, ищет!», – рассказывала девушка. Сама Альбина больше всего за племянников переживает. Растут там сами по себе. Слоняются по улицам. Никому толком до них дела нет. «Подрастут – заберу к себе в Москву, хочу, чтобы институт окончили, чтобы учились», – призналась Альбина. Хотя к себе – пока это, конечно, сложно. Альбина сама в Москве живёт в маленькой комнате где-то на окраине города, снимает. Зачем приехала в Москву? Хотела учиться на врача, несколько лет подряд поступала в медицинский – не получилось. Стала работать – так и затянуло. Домой возвращаться не хочет, лучше здесь. Одной.

Алла слушала и слушала рассказы Альбины про семью, детство, про жизнь в Москве, и получала удовольствие от общения с девушкой. С одной стороны, она ей очень сочувствовала, но с другой, испытывала какое-то странное наслаждение от историй, пропитанных бедностью и болью, пропускала их через себя и на выходе ощущала сладкий привкус беды, случившейся хоть и рядом, но не с тобой. Так всегда трудно разогнать зевак от места аварии или другой трагедии. И чем горче несчастье, тем больше толпа, тем живее обсуждение, тем очевиднее общее ощущение радости, что с кем-то другим. Масса живёт своей жизнью, бурлит, колышется, и боль незнакомых людей, кровь, крики служат подпиткой для существования. Так и Алла осторожно погружалась в незнакомый ей мир горя и несчастья, заранее зная, что всегда может вынырнуть и глотнуть воздуха счастливой и благополучной жизни.

Альбина вопросы не задавала – ни про беременность, ни про жизнь знакомой. А что было спрашивать. Ответы и так бросались в глаза – красиво уложенные волосы, всегда свежий и аккуратный маникюр, кожа, светящаяся изнутри, одежда, обувь и сумки, кричащие о цене.

Странный случай произошел как-то в кафе. Алла по обыкновению обедала там. Поболтать с Альбиной никак не получалось: официантка носилась по залу, еле успевая менять тарелки и приносить новые блюда. А посетители всё шли и шли. И вот уже все столики заняты. Кто-то заглядывает с улицы, не находит свободного места и уходит. А вот две женщины, лет 30, зашли, поискали глазами столик, не увидели свободного, но остались ждать, уверенно присев на невысокий подоконник у входа. Внимание Аллы они привлекли сразу – во-первых, стоять и ждать столик в кафе было необычно, когда вокруг было полно других ресторанов, а во-вторых, говорили они по-английски. До Аллы легко доносились иностранные слова. Причём для одной из них этот язык был явно родным, а вторая, хоть и говорила безукоризненно, но акцент выдавал в ней даму местную. Алла прислушивалась – но разобрать точно, о чём говорили женщины, было трудно, зато можно насладиться грамотной английской речью. К столику вернулась Альбина. Извинилась, и сказала, что, если Алла больше не планирует ничего заказывать, то она готова рассчитать. Алла кивнула. Альбина явно спешила. Очень быстро убрала тарелки, протёрла стол. Достала папку со счётом и не отходила от Аллы, пока та не рассчиталась. Альбина ещё раз извинилась, объяснила, что очень тяжёлый день, и чуть ли не за ручки проводила Аллу к выходу. Уже на улице Алла остановилась – пальто было не до конца застёгнуто и весёлый ветерок норовился залезть поглубже. Пока пальцы пытались натянуть полы одежды на выпирающий живот и застегнуть пуговицы, норовившие тут же расползтись в противоположные стороны, взгляд девушки заглянул в окно кафе. Алла увидела, как Альбина посадила женщин, говоривших на английском, за её столик. Официантка улыбалась и уже никуда не спешила. Она долго что-то объясняла посетительница. Алла поняла, что одна из них, с русским акцентом, выполняет роль переводчицы. А так Альбина обращалась и смотрела исключительно на иностранку. Алла отошла в сторону от окна, так чтобы её не было видно изнутри, но выбранный угол позволял вести наблюдение за происходившим в кафе. Иностранка достала записную книжку, и принялась записывать. Казалось, что Альбина что-то надиктовывает. И чем дольше говорила официантка, тем ниже она наклонялась к посетительницам, как будто сообщая им секрет, который не должны услышать за соседним столиком. Под конец Альбина практически положила верхнюю часть тела на стол, но женщин это даже не смутило. Иностранка продолжала записывать, а русская женщина переводить, заглядывать в записи и что-то там поправлять. Прошло несколько минут. Наконец официантка поднялась, широко улыбнулась, Алле показалось, что она сказала «See you soon» и ушла. Больше она к этому столику не подходила. Заказ у посетительниц принимала уже другая официантка.

Алла пошла на работу и долго думала, что же это всё могло означать.

Прошло ещё несколько месяцев. Поговорить с Альбиной о произошедшем так и не получилось. Выглядело бы это странным и неуместным – ну как объяснить официантке, что Алла пряталась за углом и подсматривала за ней и другими посетителями в окно кафе?! В середине лета девушка засобиралась в декретный отпуск. Июль выдался жарким, температура в Москве доходила и до +35 градусов. Казалось, что можно было обжечься о воздух, похожий больше на расплавленную субстанцию, чем на газ, необходимый для существования всего живого на планете. Алла плохо переносила погоду – ноги отекали, дышать было трудно, тело потело и изнывало. Всё реже и реже приезжала она на работу доделывать оставшиеся дела. На обед выходить не было сил да особо и не хотелось. В голове постоянно крутилась мысль зайти в кафе и попрощаться с Альбиной. Может, обменяться телефонами? Алла хотела узнать, когда у девушки день рождения и потом прислать подарок. Или просто сказать ей, чтобы обращалась, если нужна будет помощь. Да деньги в конце концов просто дать. Или это не очень удобно? Алла не знала, как правильно поступить. Хотелось, чтобы было красиво, щедро, но не обидно для человека. Она думала, думала, перебирала варианты, а поход в кафе откладывался и откладывался, пока однажды утром Алла не проснулась в полдень у себя дома и не поняла, что всё – больше никуда ехать не надо, не надо спешить. Можно вот так валяться, потихоньку скупать вещи для малыша и ни о чём другом больше не думать. У неё, конечно, возникали мысли, как там Альбина, что она думает о её исчезновении, и Алла давала обещание заехать в кафе. Но жизненная суета и трепетное ожидание ребёнка заполнили сознание, и Алла забыла надолго и про кафе, и про официантку.

В октябре Алла благополучно родила дочку. Теперь всё в жизни крутилось вокруг ребёнка. Алла такого не ожидала – столько теплоты, нежности и добра излучало сердце – никогда не думала, что способна на такое. Реальность для неё потеряла значение – Алла как будто находилась под действием сильного наркотика.

Так прошло три года. Настало время что-то решать с работой – увольняться и сидеть дома, либо снова возвращаться в строй. Немного поразмыслив, поспорив с мужем, пережив две ссоры с ним, Алла сделала выбор в пользу работы. По крайней мере, она попробует. Если будет совсем тяжело и тоскливо без дочки, то всегда можно уволиться и вернуться к привычной жизни. Был найден частный садик, няня с наилучшими рекомендациями приглашена в помощь – и Алла со спокойной душой вышла на работу.

Первый рабочий день получился волнительным. Алла чувствовала себя первоклассником, нерешительно шагающим в школу. Но на работе мало что изменилось – пару человек уволилось, еще нескольких новых взяли. А так всё шло своим чередом. Алла наслаждалась офисной жизнью, рабочей суетой и неторопливыми беседами с коллегами. Она быстро влилась в новый ритм и чувствовала себя спокойно и уверенно – жизнь была яркой и насыщенной.

Мысли о кафе и об Альбине не посещали Аллу совсем. Выходить из офисного здания на обед уже не было необходимо. На работе наконец открыли несколько приличных мест – два кафе и столовую – Алла с удовольствием ходила туда с коллегами. Долго болтали и сплетничали.

Однажды Алла прогуливалась по району и не заметила, как дошла до «своего» кафе. Через витринные окна хорошо был виден внутренний мир когда-то любимого места: несколько столиков занято, официанты по обыкновению суетятся. Альбины не видно. Алла еще немного постояла: «Ну что я хотела?! Чтобы она здесь работала через три года?». Алла пошла в сторону работы. На душе было неприятно: «Всё ли с ней в порядке? Где она сейчас? Может, домой вернулась?». Алла старательно отгоняла чувство вины и мысли об Альбине. «Всё-таки надо было обменяться телефонами, на всякий случай», – долго думала она.

Алла проработала так больше года. И почти в те же самые посленовогодние дни она снова забеременела. Уже первое УЗИ показало, что будет двойня. Новость мечты. Алла не ходила – летала, парила. «Как же так?! Уже через несколько месяцев нас будет пятеро! Я буду многодетной матерью», – смеялась и плакала от счастья Алла.

Ещё после первых родов жизнь изменилась. Сама Алла изменилась – стала мягче, спокойнее, душевнее. Молодые безумные годы остались позади. Забылись набеги на ночные клубы, ушли в прошлое девичники в ресторанах, растворились во вчерашнем дне шумные гулянья по Москве. Теперь Алла испытывала радость и душевное тепло от ранних засыпаний в обнимку с малышкой, долгих прогулок по московским паркам, затяжных домашних завтраков с аппетитными блинчиками и оладушками. Во вторую же беременность Алла окончательно стала домашней, уютной и семейной. Сентиментальной и чувствительной. Её расстраивали бездомные животные на улице, она плакала над переживаниями героев в кино и видеть не могла страдания детей. Муж радовался таким изменениям. В его понимании, такой и должна быть хорошая жена и мать.

Алла хорошо переносила беременность, с работой прощаться не хотелось. Единственное, что невыносимо портило жизнь, так это токсикоз. В первую беременность такого не было. Сейчас же Алла испытывала сильнейшие приступы тошноты. Особенно неотвратимо они настигали в обеденное время и не оставляли ни малейшего шанса на полноценный приём пищи. Алла мучилась, худела, и уже врач грозился положить в больницу под капельницу. Она пробовала носить еду с собой из дома. Но если с утра она радостно упаковывала курочку с рисом, то уже в обед не могла смотреть на это блюдо. И так каждый день. Утром хотелось рыбы, в обед же сознание рисовало аппетитный кусок хорошо прожаренного мяса. Часто Алла вспоминала вкус любимого лимонада, цитрусовый и немного мятный, в меру терпкий и совсем не сладкий. Только в любимом кафе она такой пила. В подобные моменты на неё накатывала волна тоски. Хотелось снова зайти в уютное кафе, увидеть Альбину с ободряющей улыбкой, удобно разместиться на привычном стуле с мягкими подушками, и, конечно, залпом выпить холодного лимонада.

«В конце концов, что мне мешает пойти в кафе? Альбины там нет. Просто выпью что-нибудь вкусное и поем. Надо как-нибудь попробовать», – думала Алла. И вот в один из рабочих дней она направилась в кафе на обед.

Алла несмело зашла во внутрь. Старалась ни на кого не смотреть и быть самой как можно более незаметной. Села за столик, который никогда раньше не занимала. Почти на входе. Уткнулась носом в меню. Читала, перелистывала, снова возвращалась в начало – боялась и хотела поднять глаза – увидеть знакомую фигуру. Напрягла слух – может, услышит знакомое «хорошо»?

Наконец оторвала глаза от списка блюд. Огляделась. Всё-таки она давно здесь не была. Столы и стулья те же самые. Потёртости и царапины на многострадальном дереве приобрели более заметные и глубокие очертания, и походили на морщины старой индианки. Аааа. Вот! Заменили подушки на больших диванах. Яркие цвета не соответствовали спокойному, в бежевых тонах, интерьеру. Или наоборот? Радуют глаз? Придают игривости истрёпанному интерьеру? Алла не могла решить, нравятся ей или нет эти подушки. Исхоженный пол, знакомая витрина с круассанами и другой выпечкой, официанты в коричневой униформе – всё как будто тоже. Не было четырёх лет! Здесь этих четырёх лет не было! Гул людской болтовни обволакивал и немного убаюкивал. Через стол забавный мальчонка пытался построить лодку с парусом. Вход шли салфетки и зубочистки. Запах свежего хлеба и кофе успокаивал. Алле было хорошо. Кажется, она могла несколько часов сидеть здесь – наблюдать за мальчиком, прислушиваться к доносившимся с разных сторон разговорам, ловить носом любимые запахи.

Ленивым взглядом блуждая по запыленному окну, знакомой обстановке, скучным лицам официантов, Алла то возвращалась в прошлое, то вновь выныривала в действительность. Стоп! Алла встрепенулась, как будто услышала чью-то команду. Весь персонал кафе поменялся! Как же я сразу не заметила?! Нет того надменного прыщавого администратора, официанты все поменялись, новая уборщица тенью проскользнула в туалет. Алле вдруг страшно не захотелось видеть скучные лица персонала, слышать чужие голоса, принимать еду из новых рук. Какое-то чувство брезгливости… нет гадливости даже встало противным липким комком в горле. Лучше уйти. Не хочу!

Алла засобиралась. Ей надо было протиснуться между соседним столиком и стоящей спиной официанткой. Подождать, когда отойдёт? Взгляд упал на аккуратно собранные в хвостик волосы. Неееет! Так не бывает! Её Альбина? Знакомая заколка, чёрные брюки, чуть смятые на коленях, стоптанные то ли тапки, то ли кеды. Официантка продолжала стоять спиной.

Алла вновь засуетилась – окликнуть или незаметно уйти? Что сказать? Просто поздороваться? Официантка приняла заказ и быстро направилась в сторону кухни. Не заметила! Или сделала вид? Может, подойдёт ещё? Алла бесшумно опустилась на стул. Подожду…

К ней подошёл молодой парень – официант. Смешная чёлка изогнутой волной спадала на лоб. Макушка и другие, по идее волосистые, части головы розовели тщательно выбритой кожей. Официант был очень серьёзен, скуп на слова и эмоции. Взгляд постоянно гулял по сторонам, то ли от скуки, то ли от отсутствия интереса. Молодой человек принял заказ и ушёл. Алла не была уверена, что он её понял. Не была уверена до конца в том, что он способен понимать гастрономические слова и различать названия блюд.

Кафе обеднело на хороших работников. Вокруг одни юнцы. Суетятся, суетятся, наталкиваются друг на друга, а толку никакого. И совсем непонятно, что здесь до сих пор делает Альбина, да ещё и не в роли администратора или старшего официанта. Ну хоть что-то бы изменилось, хоть какой-то шажок вверх. Нет! Та же униформа, та же беготня с подносами. «Странно! – Алла не понимала в чём причина. – Почему она до сих пор официантка? Не справляется? Ну нет, конечно! Ещё тогда, несколько лет назад было ясно и понятно, что она лучшая здесь! Что же? Что же? Отсутствие желания что-то менять?». Алла пыталась поставить себя на место официантки. Но как ничего не понимала, так и не поняла.

Альбина подошла сама. Улыбка.

– Здравствуйте! Рада вас снова видеть у нас!

– Да… – Алла смущённо захихикала. – Привет! Вот пропала. Всё хотела забежать, но никак не получалось. Потом уже домашние дела совсем затянули. Ребёнок, муж, хлопоты, – Алла искала понимания в глазах Альбины.

– Конечно! Мои самые искренние поздравления с рождением…

– Дочки. У меня дочка родилась.

– Дочки! Как чудесно! Очень за вас рада! – Альбина повернулась, чтобы уйти.

– Спасибо! Теперь я снова буду заходить на обед. Вернулась на работу. Временно… Опять… – и Алла заговорщически показала на слегка выпирающий живот.

– Если вам что-то понадобится, позовите меня, – Альбина улыбнулась и исчезла.

Алла осталась одна. Официант со смешной чёлкой иногда подходил и задавал странные заученные вопросы. Как будто он на ней решил оттачивать своё мастерство. По крайней мере Алле так казалось. Сама она погрузилась в мысли. Чувство недосказанности осталось после разговора с Альбиной. Казалось, что совесть врывается в мозг и разбрасывает разложенные по полочкам принципы и правила поведения. Что не так?! Алла чувствовала, что сделала что-то не так, давно сделала, и никак не могла себя оправдать, примириться с собой.

Дни пролетали одни за другим. Алла, как и в первую беременность, ходила на работу для интересного и не очень напряжённого время препровождения. Любила Алла поболтать с коллегами, почитать в интернете всё, на что падал взгляд, долго обедать да и пораньше уйти домой.

Разговоры с Альбиной, когда случались, были пусты и суховаты. Ничего личного. Но однажды Алла, сама не особо понимая зачем это делает, ни с того ни с сего выложила Альбине, когда та в очередной раз подошла к столику:

– В этот раз будет двойня.

– Ух ты, – заулыбалась Альбина. – Ничего себе! Вот вам повезло! Поздравляю.

– Спасибо! – Алле было приятно.

– И как вы? Как себя чувствуете?

– Ничего! Нормально. Только живот быстрее растёт, чем в первый раз. И чувствую – спина начинает побаливать. А так всё хорошо.

Алла немного помолчала, а потом продолжила:

– Альбина, вы меня простите, что я так исчезла. Была неправа. Страшно мучаюсь из-за этого.

– Ничего! Я немного волновалась сначала за вас, а потом решила, что у вас непременно всё должно быть хорошо. И успокоилась. В конце концов, у вас могли быть свои причины.

После этого разговора отношения как будто наладились. Девушки подолгу разговаривали, насколько позволяли правила работы у Альбины, смеялись от души, делились новостями. Официантка была очень внимательна к Алле и её нуждам, предупредительна. Алла, в свою очередь, предлагала помощь. Может найти работу получше? Снять жильё поближе к центру? Родителям деньги переслать? Но Альбина от всего отказывалась и говорила, что у неё и так дела идут хорошо. Тогда Алла просто оставляла чаевые, иногда превосходящие по стоимости сам обед.

В студенческие годы у Аллы было достаточно подруг и друзей. Яркая, весёлая, компанейская, она привлекала однокурсников. С ней хотели дружить, отдыхать и веселиться. Многие молодые люди пытались ухаживать – красивая и жизнерадостная – с Аллой было легко и всегда немного празднично. Подруги ей, конечно, слегка завидовали – из богатой семьи да ещё и внешне многих превосходит, но дружить было приятно и иногда выгодно.

Студенческие годы прошли, и к университетским друзьям добавились коллеги по работе, приятели мужа и просто случайные люди – так круг общения Аллы рос и рос, раздувался как мыльный пузырь, пока не укололся о семейную жизнь и рождение ребенка и не лопнул безвозвратно. Друзья-мужчины естественным образом отпали, подругам стало с ней скучно. Новые заботы, увлечения и интересы не были близки холостым приятелям.

Из всех старых и новых друзей осталась лишь пара подруг, которые также как и она успели поменять статус, обзавестись семьями и родить по одному или двум детям. Алле нравилось обсуждать с ними мужей, вываливать друг на друга мамские заботы, смеяться над шалостями детей. Да и пить вино в красивых ресторанах с ними было легко и приятно.

С двумя такими подругами и решила встретиться как-то Алла. Давно не виделись, давно не обсуждали мужей и не хвастались успехами в жизни. Кристина и Жанна казались девушками миловидными и ухоженными, весёлыми и даже образованными. Но по счастливому стечению обстоятельств, работать им в жизни не пришлось ни дня. Сразу после окончания университета вышли замуж за однокурсников, мальчиков из хороших семей. Теперь эти мальчики трудились на высоких должностях в банках, а Кристина и Жанна выполняли роли успешных домохозяек с детьми и кучей свободного времени.

Алла позвала подруг в любимое кафе – рядом с работой, спокойно, уютно. Можно быть расслабленной, вдоволь наболтаться и не переживать как ты выглядишь. Алла привыкла к этому месту, а в других кафе и ресторанах чувствовала себя напряжённо и даже немного неуверенно – большой живот, отёкшие ноги, следы усталости на лице не оставляли надежд на привлекательный внешний вид.

Подругам кафе сразу не понравилось – потёртые стулья, явно не очень дорогая обстановка, да и винная карта оставляла желать лучшего. Но Кристина промолчала, Жанна тоже сделала вид, что не считает выбор места полным провалом – зачем расстраивать беременную женщину?! А вот в следующий раз за подбор ресторанов будут отвечать они.

– Я в это кафе хожу ещё со времён моей первой беременности, – начала Алла. – Очень его полюбила. Оно стало для меня каким-то домашним.

Кристина и Жанна повертели блондинистыми головами, округлили голубые глаза – за что же можно полюбить это кафе?! Но снова промолчали.

– Здесь очень вкусный кофе. Ещё всегда беру лимонад цитрусовый. А, и круассаны тоже что надо, – продолжала Алла. Она не замечала скучающего вида подруг. А те крутили головами и морщились! Круассаны? Какие круассаны? Кто в наше время ест круассаны? Они свой последний круассан съели лет десять назад. Сейчас не до круассанов. Сейчас надо быть не просто стройными, а сухими, только кожа и мышцы, ничего больше – это современное изящество. А Алле было всё равно. Она уплетала булки и пирожки, полнела и смотрела на весь мир немного иначе. Видела красоту иную, спрятанную от многих, но более значимую.

Тем временем к столу подошла Альбина и приняла заказ. Подруги не обратили на официантку никакого внимания. А Алла разулыбалась и тепло поприветствовала знакомую.

После пары бокалов вина Кристина и Жанна заметно захмелели и повеселели. Разговор временами тёк непринуждённо, временами натыкался на горячие темы, спотыкался о них и останавливался не в силах преодолеть препятствия. Подруги поспорили нещадно по проблеме детских прививок, дальше столкнулись лбами на теме закаливания и совсем замолчали, когда разговор коснулся вопроса питания малышей. Повисла пауза. Кристина и Жанна старательно приложились к бокалам. Алла же водила трубочкой по пустому стакану, на дне которого лежали безжизненные лепестки мяты и кусочки апельсина, и думала: «Ну зачем мне захотелось с ними встретиться? Сейчас уже давно была бы дома и возилась со своей малышкой!».

Вечер хотелось побыстрее закончить. Алла решила уйти с детской темы и вновь заговорила о кафе.

– Знаете, это место спасает меня от токсикоза. Пожалуй, единственное кафе, где я могу нормально поесть и где меня не тошнит. Иногда кажется, что токсикоз добьёт меня, и я слягу в больницу, но я прихожу сюда и каким-то волшебным образом съедаю здесь всё, что заказываю. И мне становится хорошо. – Подруги сочувственно улыбнулись, но Алле показалось, что натянутости было больше в улыбках, чем сочувствия.

– А ещё здесь работает самая лучшая в мире официантка. Кстати, она принимала у нас заказ, – Алла говорила вслух, но больше даже для себя. – Такая добрая, внимательная и заботливая. Мы с ней подружились. Она всегда и поможет, и подбодрит, и настроение поднимет. Работает лучше других, соображает быстрее, знает всю кухню – ни разу за эти годы не видела ни одного промаха с её стороны.

– Если она такая идеальная, то почему до сих пор в официантках ходит? – Жанна подняла голову от бокала.

– Я вот, честно говоря, тоже удивляюсь, – призналась Алла. – За эти годы могла она как-то продвинуться и просто поменять работу, уволиться, найти другое место. Не пойму, что её так здесь держит. С таким опытом работы и профессионализмом она могла бы работать в ресторане получше и, конечно, зарабатывать побольше.

– Амбиций, может, нет? – вяло предположила Кристина. Ей было ну вот совсем всё равно кто здесь и почему работает.

– А может у неё нет разрешения на работу и в стране она находится нелегально? – глотнула вина Жанна.

– Как понять нелегально? – Алла смотрела на подругу и не могла понять, что та имела в виду.

– Ну как-как? Как многие приезжие! Я по телевизору видела, что большинство из них находятся здесь нелегально, без документов или разрешений, – Жанне явно не нравилась тема разговора.

– Да она россиянка! Причём здесь приезжие?! – старалась не кричать Алла.

– Ну что ты психуешь! – теперь и Жанна начала слегка покрикивать, – Откуда мне знать кто она. Выглядит так… Сама понимаешь. Может, она из Узбекистана приехала или что там ещё есть? – Жанна с надеждой посмотрела на Кристину.

– Казахстан? – предположила та.

– Ну вот! Может, из Казахстана! Да и плевать, – фыркнула Жанна.

– Конечно, Жанна права. Сидит эта официантка на работе и радуется, что хоть Москву видит, в цивилизации живёт, – вступила Кристина. – И зачем ей что-то менять?! Уволится, а кто сказал, что место лучше найдёт. Таких много по Москве бегает в поисках работы. И тогда придётся ехать обратно в свой Ашхабад.

– Она из Башкортостана! – как-то странно взвизгнула Алла.

– Что Башкортостан, что Таджикистан или Узбекистан! – засмеялась Кристина.

– Мне показалось, что она говорит с акцентом! Как-то странно гласные произносит, слишком мягко, что ли, – и тут Жанна попыталась повторить речь Альбины.

Алла не могла дышать от злости. Негодование охватило её. Ярость пульсировала в мозгу короткими сигналами «бесят, бесят, бесят». Ей захотелось перевернуть на них стол, опрокинуть тарелки с едой, запустить чем-то тяжелым. Чтобы они заткнулись. Чтобы не видеть эти пошлые лица. А они продолжали ржать. Поддакивали друг другу. Отпускали шутки по поводу внешнего вида Альбины. Смеялись над одеждой. Глаза подруг от выпитого алкоголя стали стеклянными и похожими на кукольные. Накладные ресницы, как по команде, то взмывали вверх, то опускались. Рты неестественным образом разевались в диком хохоте. Губы Жанны от красного вина приобрели трупный фиолетовый оттенок, а зубы как будто исчезли. Вместо них только чёрные дыры. Когда Жанна открывала рот, чтобы в очередной раз извлечь из него дикие звуки, Алле чудилось, что какая-нибудь нечисть выползет из этой зловонной ямы. Казалось, всё вокруг – кафе с посетителями и официантами, улицы, дома, да и сам город – перестало существовать. Ничего не было видно и слышно – только две хохочущие куклы, клацанье чёрных зубов, мерзкие голоса. Алла, что было сил, сдавила уши руками и опустила глаза вниз. Ей было страшно смотреть на подруг. А ещё ей казалось, что Альбина слышит и видит их. И она понимает, о чём идёт разговор. Как остановить их? Как прекратить этот дьявольский гомон?

– Заткнитесь! – прошипела Алла. – Просто заткнитесь!

– Что? Что ты сказала? – первой возмутилась Кристина.

– Сама заткнись! – не сдержалась Жанна.

– Какие же вы дуры! Полные наитупейшие дуры! – Алла вдруг начала улыбаться. – Тупость ваше имя! – и она засмеялась. Ей стало легко и весело. Они же дуры! Это же так просто. И не надо их бояться. Они совсем не страшные. Пусть ржут. Ну дуры и есть дуры.

– У тебя гормоны весь твой мозг съели, – Кристина подскочила и начала одеваться.

– И выглядишь ты как бабка. Меньше жрать круассанов надо! – выпалила Жанна. – Такие вкусненькие круассанчики, попробуйте! Мммм! – гримасничала она. Потом тоже схватила пальто, сумку, опрокинула стул и направилась к выходу.

Подруги быстро и шумно, словно пробки из-под шампанского, вылетели на улицу. Алла осталась сидеть одна. Ей не хотелось сразу уходить, нужно было побыть одной, подумать, помолчать. Что это было? Это её подруги? Они всегда были такими? А я? Тоже такая? Почему раньше ничего не замечала? Не хотела? Боялась?

Дома Алла рассказала мужу про вечер и подруг. Муж никак не мог понять, что именно привело в бешенство Аллу и что же случилось с Жанной и Кристиной. Он хорошо знал подруг жены – милые, весёлые девушки. Обаятельные хохотушки. И причём здесь официантка и издевательский смех. Что именно привело к ссоре старых подруг мужу тоже было сложно уловить. Он списал настроение жены на гормоны, бушующие в организме. А у Аллы не было сил ещё что-то объяснять, и она легла спать, раздосадованная и на мужа и на весь прошедший день.

В апреле, когда до декрета оставалось пару месяцев, Альбина пропала. Алла не видела её в кафе больше двух недель. Раньше, если Альбина и брала выходные в будние дни, то это обычно был один или от силы два дня. Но чтобы больше двух недель! Это было странно. Алла начала волноваться за подругу. В очередной раз она винила себя, что так и не взяла у Альбины номер телефона. Как-то не до этого было. И Алла исчезать не планировала. А вот что пропадёт Альбина, такого Алла даже предположить не могла. «Вдруг она заболела? Или попала в больницу? Она же совсем одна в городе. Может, ей нужны лекарства… или деньги…», – Алла перебирала в голове разные варианты.

Прошло ещё несколько дней. Алла решила поспрашивать официантов в кафе. Те безразлично пожимали плечами и односложно отвечали: «Не знаем. Не видели». Тогда обратилась к администратору. Она его терпеть не могла. «Злобный маленький крот», – так Алла его прозвала за большие толстые очки и малюсенькие неразличимого цвета глаза под ними. А особенно за постоянные придирки к Альбине, пустые и грубые замечания. Но делать нечего. Пошла к нему. Тот через силу произнёс: «Не знаю, что случилось. Но директор предупредил, что её не будет больше месяца, и чтобы я на все смены подобрал замену». Ну хоть что-то. Значит директор в курсе. Алла продолжила наступать. Сунула администратору купюру в 1000 рублей и попросила у директора выяснить, что же случилось с Альбиной. Тот пообещал выполнить просьбу до завтра.

На следующий день Алла не стала ждать обеда, а пошла в кафе прямо с утра. Быстро нашла администратора и с нетерпением начала спрашивать: «Ну? Где Альбина?». Администратор вёл себя так, как будто вчера и не было однотысячной купюры, лихо спрятанной в карманах брюк. Мялся и уходил от прямых ответов: «Да, взяла отпуск. Не будет месяц. Уехала домой? Не знаю. Директор тоже не сказал. Но место за ней в кафе сохранено. Так что через пару недель должна появиться. Нет. Её личный мобильный директор запретил кому-либо давать. Мне надо работать. Извините». На этом всё. Но Алла немного успокоилась. Надо только подождать.

Она перестала выходить из офиса на обед. Ела на работе. Без Альбины в кафе делать нечего. Остальные официанты её раздражали и, как казалось, она им тоже была не особо по душе.

Когда по подсчётам Аллы отпуск Альбины должен был подойти к концу, она решилась заглянуть в кафе. Альбина была на месте. Всё как всегда: причёска, униформа, улыбка. Но что-то и сильно изменилось. Вид у Альбины был уставший. Она тяжело передвигалась по залу, а глаза светились не обычным добрым сиянием, а горели болезненным жаром как у человека, который много видел и очень устал от жизни. Алла расстроилась – может что-то с родителями или племянниками? А может у самой Альбины что-то серьёзное? Тяжёлая болезнь? Алла смотрела издалека на официантку и её разрывали два чувства, две стороны личности – одна сочувствовала подруге и желала помочь, а другая шептала тоненьким голоском в ухо – зачем тебе это надо? Чужие проблемы? Ты беременная и хочешь в это вникать? Она просто официантка из кафе! Да! Брать чужие проблемы на себя Алле очень не хотелось.

Алла села за любимый столик возле окна. Было понятно, что Альбина её ждала – сразу подошла с улыбкой и уже с готовым цитрусовым лимонадом.

– Здравствуйте, Альбина! Вы пропали. Я вас искала. Даже устроила тут мини-допрос всем сотрудникам. После этого они начали от меня шарахаться, – начала первая Алла. Альбина в ответ лишь улыбнулась. Большие синяки под глазами покрылись сетью из морщин.

– Вы уезжали? – не отступала Алла.

– Нет, в Москве была. Дела решала, – уклончиво ответила Альбина.

– Вид у вас очень уставший, даже вымотанный. Вы уж меня извините, – Алле показалось, что девушка не хочет продолжать разговор.

– Ничего. Тяжёлый месяц выдался. Будете заказывать как всегда? – Альбина развернула меню на странице любимых блюд Аллы.

– А мы можем где-нибудь поговорить спокойно? Не обязательно сегодня. Когда у вас будет перерыв, например! – Алле захотелось помочь девушке.

– Не переживайте! Со мной, правда, всё нормально, – быстро ответила Альбина.

– Да я не только из-за этого. Просто хочется посидеть, поговорить. Не захотите ничего рассказывать – и не надо, – Алла удивилась своей настойчивости.

– Ну тогда я с удовольствием. Завтра заканчиваю пораньше. В 7. Можно завтра? Как вам?

– Отлично. Тогда завтра в 7.

– А заказывать-то что будете? – Альбина уже отошла от столика, как вспомнила, что заказ так и не приняла. Быстро вернулась. Сначала официантка засмеялась над своей рассеянностью. Потом и Алла подключилась.

– Всё как обычно, – ответила Алла. Она улыбалась подруге.

На следующий день Алла сидела на работе в дурном настроении. Она не понимала, кто дёрнул договориться с Альбиной о встрече? Зачем эти посиделки нужны ей? Что она хотела этим сказать? К 6 часам вечера настроение совсем испортилось. Коллеги начали расходиться по домам, а Алле надо одной сидеть целый час на работе. Она устала и ей страшно хотелось домой. Вспомнила, что не предупредила мужа о том, что задержится. Стала ему звонить – мысленно молила его не брать трубку. Это была бы отличная причина не идти на встречу. Но муж взял трубку. Может, он не разрешит встретиться с Альбиной? Тогда она просто забежит в кафе и отменит встречу. Но муж, хоть толком и не понял, с кем Алла встречается, возражать не стал. Лишь заботливо попросил: «Будь аккуратной и осторожной. Если что – звони!». И повесил трубку. «Придётся идти!», – вздохнула Алла и приготовилась коротать время до встречи с Альбиной на работе.

Уже в 18:45 Алла была возле кафе. Заходить внутрь она не стала – не хотела навредить Альбине. Неизвестно как отнесутся коллеги к их общению вне работы. Начнут сплетничать или вредить как-то. Альбина задержалась, и Алла успела немного замёрзнуть.

– Спасибо, что подождали! Как назло, начались проверки перед самым окончанием смены. Но не будем об этом. Куда пойдём?

– А что-нибудь выберем. Здесь много всего, – ответила Алла, хотя сама тоже не знала, куда идти. Все заведения рядом были давно отвергнуты ею.

Зашли в какой-то бар. Было не очень шумно. Будний день. Заняли свободный столик возле окна. Сначала помолчали. Чувствовалось, что Альбине некомфортно. Но потом неожиданно она начала:

– Вы знаете, я же уже почти 10 лет живу в Москве, а подруг, да и просто хороших знакомых так у меня и не появилось. Снимаю комнату у одной доброй бабушки. Она с меня берёт совсем немного. Как она говорит, чтобы на жизнь хватило и достаточно. Мне кажется, ей нравится жить со мной. Вдвоём веселее. А я ей помогаю – покупаю продукты, стираю, убираю всю квартиру. Мне несложно. Да и старушку жалко. На самом деле, у неё и дети есть, и внуки. Она рассказывала. Но я ни разу их не видела. Наверное, они появятся, когда надо будет квартиру делить, – грустно улыбнулась Альбина. – Вот так мы с ней и живём. Друг другу не мешаем. Два одиноких человека. Зато знаем, что хоть мы есть друг у друга.

Алла слушала подругу и молчала. А что она должна была сказать? Что рассказать про свою жизнь? Может, про домработницу, которая приходит каждый день и выполняет всю работу по дому. Да, впрочем, Алла никогда в жизни не знала, что такое мыть пол или вытирать пыль, чистить унитаз и пылесосить. Спасибо за это сначала родителям, а потом мужу. Она могла что-то приготовить, ей даже нравилось. Но только чтобы порадовать мужа, а в дальнейшем и дочку. Что ещё рассказать? Про мужа? Про его доход, который по самым скромным подсчётам Аллы, в разы превышает месячную прибыль всего кафе. Что ещё Алла могла рассказать? Про семейные ужины в загородном доме? Когда собираются родители её и мужа, родственники, друзья семьи. Про эти весёлые шумные сытные вечера? Нет! Алла не хотела ничего этого рассказывать. Она сидела и молчала.

Замолчала и Альбина. Она углубилась в мысли. Алла чувствовала, что нужно что-то сказать, поддержать подругу. Но слова, которые приходили в голову, звучали либо слишком жалостливо и сентиментально, либо чересчур напыщенно и высокомерно.

Алла заказала себе и Альбине чай. Потом немного подумала и заказала подруге бокал вина. Альбина была не против. Сказала, что любит белое полусладкое. Алле хотелось угостить подругу чем-то вкусным и необычным, заказать что-нибудь, чего не было в кафе, но Альбина от всего, кроме бокала вина, отказалась.

От вина Альбина раскраснелась. Но ей это шло. Щёки не казались такими бледными, а глаза уставшими. Взгляд стал выразительным. Как показалось Алле, более прожигающим, проникающим прямо внутрь. Ничего не скрыть, не солгать, не утаить.

– Вы знаете, – вновь начала Альбина.

– Давай уже перейдём на ты, – улыбнулась Алла, – хотя бы в нерабочее время.

– Хорошо, – медленно произнесла Альбина и задумалась – как будто потеряла мысль, как будто что-то важное ускользнуло от неё. Тогда решила продолжить Алла:

– Альбина, я хотела тебе предложить… Ты знаешь, я же могу помочь тебе… Я продумала много вариантов, что можно сделать…

– Мне не нужна помощь – у меня всё хорошо! – вроде как обиделась Альбина.

– Да я понимаю. Я хотела другое сказать. Ты знаешь, если ты захочешь уйти из кафе, то есть бросить эту работу, то я могу помочь. Легко. У меня много хороших знакомых, друзей, которые связаны с ресторанным бизнесом. Я могу помочь устроиться на работу в хороший ресторан. Там и зарплата будет больше и чаевые. Плюс я могу договориться, чтобы тебя взяли не официанткой, а сразу администратором или выше. Какие там должности есть? – Алла внимательно смотрела на Альбину. Следила за реакцией. Ей очень не хотелось обидеть подругу и оборвать ту дружескую нить, которая их так неожиданно связала.

Альбина продолжала молчать. Лишь иногда подносила бокал к губам. Алле показалось это немного странно. По крайней мере, она другую реакцию ждала. Ну хоть не бурную радость и россыпь благодарностей, а достаточно было «спасибо большое», «ты так добра ко мне». «Что я тут стараюсь! Пытаюсь помочь! А она молчит!», – начала уже немного злиться Алла.

– Спасибо! – наконец произнесла Альбина.

«Ну хоть так!», – решила Алла. Снова повисла пауза. Алла со скучающим видом принялась осматривать бар. Людей чуть прибавилось. В основном мужчины. Пьют пиво. Шумно болтают. Скучно. Алле нестерпимо захотелось домой. В теплую постель к мужу и дочке. В уют, комфорт и, самое главное, безопасность. Спина немного ныла, тянуло низ живота. «Надо не затягивать разговор, – подумала Алла, – домой долго ехать!».

– Знаешь?! – вдруг неожиданно произнесла Альбина. Да так резко и жёстко, что Алла перестала глазеть по сторонам, а внимательно взглянула на подругу. Лицо Альбины стало суровым и мрачным. Алла смотрела на неё и не могла понять, где все эти годы знакомства Альбина так умело прятала эту сторону характера. Алла молчала. Ждала, что же дальше скажет подруга. А Альбина не заставила себя долго ждать и продолжила:

– Так вот! Меня жалеть не надо! Да, я уже почти 10 лет работаю в этом кафе. И работаю официанткой. Простой такой официанткой. И я готова так пахать ещё столько же, пока в кафе работает нынешний директор, мой давний знакомый и одновременно просто очень хороший человек.

«Ничего себе! Такого я представить не могла! Она его любит? Любовники? А как же жена?», – проносилось в голове Аллы. Она пыталась всмотреться в глаза Альбины, но в баре было слишком темно, чтобы увидеть какие-то эмоции или чувства. Лишь только сияние, небывалое горение раскосых глаз чувствовала на себе Алла. Тем временем Альбина продолжила:

– Мне много раз предлагали повышение в кафе. Я получала приглашение поработать в других ресторанов. Но мне это не надо. Я работаю не ради денег. То есть деньги мне нужны. Но мне хватает того, что я сейчас зарабатываю. Для меня важно другое.

– Что же? – спросила Алла. Хотя вопрос можно было не задавать. Алла почувствовала, что подруга хочет что-то донести, поделиться очень важным. И уже не остановится.

– Например, график работы, – произнесла Альбина. Мне важно, чтобы я работала с 12 дня и до 8 вечера. И выходные дни должны быть обязательно свободными. Наш директор позволяет мне так работать. А вот, например, администратор? У него совсем другой график. Другая ответственность. А мне она не нужна. Кто я? Простая официантка. Меня легко заменить. Вот не работала я месяц – никто не заметил. Никому плохо от этого не стало. Наш директор! Очень хороший человек. Он в курсе моих дел и забот. Всегда идёт навстречу, если я о чём-то попрошу. Всегда отпустит раньше, если надо. Или заменит кем-то хоть на месяц. Где ещё столько будут позволять?

Альбина замолчала. Алла пристально смотрела на подругу. Перед ней сидел другой человек: живой, страстный, с неподдельными эмоциями, со своими желаниями. Этот новый человек знал, чего хочет и как это получить. Нет, эта Альбина совсем не похожа на ту официантку, всем улыбающуюся и произносящую в течение дня только одно слово – «хорошо». Перед Аллой, как показалось, сидел сложный, совсем непонятный человек, узнать которого ещё предстоит. А может она закроется и Алла так и не узнает, чем живёт девушка, чего хочет, о чём мечтает. Ведь о нас больше всего могут рассказать не цвет волос или глаз, не наше поведение на работе или манера общения с друзьями, а наши мечты, наши тайные желания, то что скрыто, что спрятано глубоко-глубоко в голове или сердце, о чём не говорят иногда даже с самыми близкими друзьями, но что гложет нас каждый день и что ночью не даёт заснуть. Этот вечный двигатель существования человечества. «Скажи о чём мечтаешь, и я смогу нарисовать твой портрет! – подумалось Алле. – Я смогу прояснить все вопросы, открою все занавесы». И Алла молчала – ей так нужно было услышать продолжение этой исповеди, чтобы наконец сложить в голове пазл, добавить недостающие детали и увидеть всю картину целиком.

Спустя пару глотков вина Альбина продолжила:

– Я, когда приехала в Москву, была полна идей, ставила перед собой цели. Хотела поступить в университет, работать, зарабатывать большие деньги и так далее. Думала, пусть сразу не получилось поступить, буду пытаться ещё и ещё. А официантка – это лишь временно. Только чтобы дыры залатать. А получилось совсем иначе. Не лучше и не хуже. Просто теперь я по-другому уже не могу.

– И что же случилось? Влюбилась? – почему-то Алле показалось, что она задала очень бредовый вопрос. Ей стало стыдно и немного не по себе. Альбина засмеялась да так засмеялась, как обычно смеются над глупыми шалостями малышей – снисходительно и даже покровительственно. Алла почувствовала превосходство в смехе подруги. И ей опять стало не по себе. Первый раз за годы знакомства Алла осознала, что теперь Альбина находится выше неё, теперь она главная, и ей, Алле, отведена роль подчиненного, вынужденного смотреть снизу вверх, заглядывать в глаза, прислушиваться к словам более мудрого и опытного товарища, не подруги. Среди подруг все равны, а Альбина себя возвысила, подняла на другой уровень. Как это произошло? Почему?

– Нет, не влюбилась – снисходительно улыбнулась Альбина. – Я начала общаться с нашим директором и его женой. Сначала только по работе. Но потом они рассказали о том, чем занимаются помимо кафе. Оказалось, мой директор с женой и ещё несколько неравнодушных ребят ездят в дома для престарелых, в детские дома и хосписы. Старикам привозят книги, бытовые мелочи, одежду. Но самое главное, они проводят с ними время – играют, поют, разговаривают, читают книги. В детских домах и хосписах почти тоже самое. Вещи – это же лишь предлог. Самое главное, чего не хватает одиноким и брошенным старикам и детям – это простое человеческое общение. Смех, радость, веселье. Чтобы кто-то подержал за руку, искренне узнал, как дела, как здоровье. С интересом обсудил книги или фильмы, – Альбина посмотрела на Аллу. – Понимаешь о чём я? – несколько неуверенно добавила девушка. Алла мотнула головой, хотя она не то, что не понимала. Она была немного ошарашена рассказом Альбины. Алла не думала сейчас о стариках и брошенных детях. Она смотрела на подругу, слушала и не могла до конца осознать, что это ей рассказывает простая официантка, приехавшая сама в Москву из крошечного села, необозначенного ни на одной карте, сама еле сводящая концы с концами, одинокий и, казалось, особо никому не нужный человек. А тут такое. Алла была поражена.

– Я сразу загорелась этой идеей, – продолжила Альбина. – Тем более времени у меня было много. Особенно на выходных. И я стала ездить вместе с директором и его командой, так сказать. После первой же поездки я почувствовала, что это моё. Ощущения важности существования, эмоции от того, что кому-то нужен, переполняли меня. Ко всему прочему, у меня появились товарищи по делу, своя тусовка, понимаешь? Мы создавали группы в социальных сетях, организовывали встречи, обсуждали, что и для кого мы ещё можем сделать. Я была уже не одна – я стала членом команды! – тут Альбина улыбнулась. – И да, влюбилась в одного из волонтёров. Не без этого. Но это не главное. Так прошло два года или чуть больше. Я уже плохо помню. Как-то по нашим волонтёрским группам в интернете прошло сообщение, что очень нужна помощь в одном из московских Домов малютки. Это там, где находятся брошенные дети с рождения и до трёх лет. Потом их уже переводят в детские дома или специализированные учреждения, если есть какие-то проблемы с развитием или здоровьем, – Альбина еще немного помолчала. Алла боялась даже дышать – не хотела нарушить атмосферу откровенности.

– Так вот, – Альбина снова заговорила, – сначала мы возили туда памперсы, детское питание, одежду и прочее – ты сама знаешь, сколько всего нужно, – на слове «ты» Альбина в очередной раз запнулась. Нелегко ей давалось такое обращение. – Однажды руководитель отделения новорожденных – она всегда у нас принимала помощь и общалась лично – спросила, может ли кто остаться на ночь, подежурить. Зима была, персонал болел. Рук не хватало. – Альбина глотнула вина.

– Ты понимаешь? – голос Альбины дрожал. Алла чувствовала, как в подруге нарастает волнение. – Днём там много народу – персонал, нянечки, врачи, какие-то социальные службы постоянно снуют, а вот вечером… Когда рабочий день у всех заканчивается – коридоры пустеют. Такое ощущение, что жизнь вымирает. Пусто, очень-очень тихо и темно. Только приглушённый свет в коридорах, да стрекот какой-нибудь поломанной лампы на потолке. Обычно дежурит одна, иногда две нянечки. А там малыши! Понимаешь? – Альбина не стала дожидаться реакции от Аллы. – Совсем крошки. В основном от пару месяцев до года. На этаже 5 боксов, в каждом боксе по 7 человек. И это только у нас. Ну в смысле, на нашем этаже. Они, эти крошки, чувствуют, когда все расходятся, понимают, что остаются одни и затихают. Словно жизнь в них затихает. Они редко плачут, редко кричат или о чём-то просят. Тишина. А они живые! – голос Альбины стал звучать громче и резче. – Понимаешь?! Живые! Они хотят пить, они хотят есть, а самое главное – они хотят, чтобы кто-нибудь взял их на руки, подержал, крепко прижал к груди… Им надо слышать стук сердца, сердца родного человека. Они хотят, чтобы их поцеловали, хотят чувствовать тепло. Понимаешь? Они хотят тепла! Они живые! Но такие крохотные! Забытые всеми. Никому не нужные. Им нужно наше тепло! – даже в тусклом свете бара было видно, как глаза Альбины наполнились слезами. Алла же вспоминала, как по ночам иногда плакала её дочь. А потом малышка успокаивалась, стоило взять на руки. Как дочь протягивала к ней маленькие ручонки, как она любила класть кудрявую головку на плечо мамы или папы и так засыпать самым крепким и спокойным сном. И Алла очень хорошо понимала, о чём говорит Альбина. И сердце начинало быстро-быстро колотиться, а в глазах нестерпимо пощипывало от потёкшей туши.

Альбина немного успокоилась. Алла попросила официантку принести воды. Девушки молчали. Каждая думала о своём.

– Ну вот, – внезапно начала Альбина. – После того, как я там продежурила ночь, уже не могла ни о чём другом думать и ничем другим заниматься. Я сразу попросила директора перевести меня на график работы, чтобы вечера, ночи и выходные были свободные. Ну и утром мне разрешили попозже начинать, – Альбина улыбнулась. – Вот такая у меня тайна. Алла тоже улыбнулась. Теперь она многое начала понимать.

– Я прихожу туда каждый вечер, – Альбина говорила уже спокойно. – У меня два бокса – там совсем малыши. Самому старшему 7 месяцев. Недавно научился сидеть – ласково произнесла Альбина. – И вот так я с ними целыми вечерами и ночами. Выходные тоже там. Одни подрастают, их переводят в старшее отделение. Ко мне попадают новые. Такой круговорот. Честно, я очень сильно к ним привязываюсь. Потом с ними расставаться – это такая боль, душа рвётся наружу. Не знаю, что с ними дальше будет, кто встретиться им на пути. Кто сможет их прижать, обнять, поцеловать… Я бы их всех усыновила – но ты понимаешь, что это невозможно. Всё, что я могу дать им в данный момент, я даю. Я люблю их. Каждого. И всех вместе. А они любят меня. Они узнают мой голос, даже походку. Нянечки говорят, что стоит мне появиться в коридоре, как они начинают улыбаться, дрыгать своими крохотными ножками и ручками, гулить что-то на своём. Вот так… – Альбина снова улыбнулась. А в глазах появились отчаяние и тоска, что Алле самой захотелось прийти в этот дом малютки и обнять каждого ребенка, прижать к себе, шепнуть на ухо ласковое слово.

Альбина выпрямила спину. Она посмотрела на Аллу и, скорее всего, увидела в её глазах жалость. Приняла страдальческое выражение на свой счёт, потому что достаточно резко вдруг произнесла: «Меня жалеть не надо! Я люблю свою жизнь!». Алла смотрела на подругу и снова не узнавала её. Где та скромная и неприметная башкирская девушка с добродушной улыбкой, спокойными движениями и звонким «Хорошо»? Перед ней сидела уверенная в себе и в том, что делает, сильная духом и, когда надо, резкая в высказываниях, женщина. Алла по-новому изучала подругу. А Альбина продолжала:

– Я захожу в бокс – каждого беру на руки, прижимаю малыша к себе, разговариваю с ним. Спрашиваю, как дела, как день прошёл. Никто ли его не обидел. А он улыбается мне в ответ, показывает первые зубки, смеётся. Если кто-то себя плохо чувствует, бывают и колики, и зубки лезут – я качаю, целую, пою песенки – и ребеночку становится легче. Засыпает. Врачи на меня часто ругаются, говорят, что эти дети не для рук рождены. Не надо их приучать. Потом им тяжелее будет отвыкать. А я не могу по-другому. Мои малыши – они другие. Понимаешь? У них глаза другие, чем у детей из боксов, куда я не успеваю заходить, – Альбина нетерпеливо посмотрела на собеседницу. Наверное, ей казалось, что Алла не понимает всего, о чём та говорит. Альбина принялась заново объяснять мысль:

– Вот к нам в кафе часто заходят мамочки с детьми. И я смотрю на этих малышей и понимаю, насколько они отличаются от наших в Доме малютки. У детей с родителями глаза другие – эти глаза наполнены любовью. Понимаешь? Как сосуд наполнен жидкостью, которая переливается через край, так и материнское тепло, любовь и забота струится из глаз залюбленных детей. Они понимают, что их любят, что о них заботятся, и самое главное, что они в безопасности – и это осознание своей защищённости видно сразу. Дети в кафе свободны, непосредственны, открыты. Наши же дети, как маленькие зверьки, пугаются громких звуков, плачут при виде незнакомцев, боятся всего и дрожат. Да, они часто дрожат. И эту дрожь можно унять только приласкав их, взяв на руки. Понимаешь? Я стараюсь наполнить глаза моих малышей любовью. И пусть она не переливается через край, пусть сосуд ещё наполовину пуст, но я вижу изменения в них. Ночами они спят спокойно, когда я рядом. Днём они улыбаются, когда я им пою. На руках они перестают дрожать. Я пытаюсь… – щёки Альбины пылали, глаза горели. «Красивая!», – подумал Алла.

– Зато они у меня самые чистенькие, самые нарядные, самые-самые, – неожиданно весело произнесла Альбина. – Я договорилась с одной нашей, как называется… завхоз? Она отвечает за бельё, одежду для малышей. И мне всегда выдаёт всё самое-самое. Новенькое, чистенькое и красивое. Я ей приношу разные вкусности из кафе, а она для меня оставляет одежду и бельё получше. Очень часто благотворительные организации да и просто волонтёры привозят вещи – тогда у меня раздолье. Эта наша сотрудница меня пускает первой выбрать всё для моих малышей.

Алла постаралась как можно незаметнее взглянуть на часы. Было уже очень поздно, но прерывать Альбину не хотелось. Тогда она написала мужу короткое сообщение: «Ещё занята. Буду позже». А Альбина продолжала:

– Через какое-то время я рассталась с парнем. Он не понимал такую волонтёрскую деятельность. Для него помощь – привезти одежду, еду, приехать на выходных, пообщаться со старичками. Сначала мы часто ссорились, он обижался, когда я уходила вечером и возвращалась только утром. Потом устал он и я устала от ссор и недопонимания. В воздухе висел вопрос: либо отношения, либо малыши. А я уже не могла по-другому. И он ушел. Мне было больно, плохо, одиноко. Но каждый раз, когда хотелось поплакать и пожалеть свою жизнь, я вспоминала своих крох, как они меня ждут, прислушиваются к шуму в коридоре, крутят маленькими головками – и сердце моё разрывалось. Я летела к ним. А всё остальное было уже не важно.

– Но всё-таки как же твоя жизнь? Ты полностью подчинила её этому Дому. Когда-нибудь ты же захочешь семью, детей? – Алла искренне не понимала.

– Моя жизнь? А что моя жизнь? – Альбина задумалась. – А этот Дом и есть моя жизнь. У меня 14 детей. И пусть они меняются. Одни уходят, на их место приходят другие. Но они мои. Я молюсь за них. Я мечтаю, чтобы для каждого из них нашлась хорошая семья, тёплый дом. Чтобы их забрали любящие и добрые родители. Мне часто снится сон, что я как будто захожу на свой этаж в этом Доме, иду по коридору… Темно, очень темно… На ощупь пробиваюсь. И ничего не слышу. Тишина. Ни звука. Нащупываю дверь… Захожу в бокс. Это мой бокс? Не понимаю. Он пустой. Все люльки пустые. Ни одного ребёночка. Всех забрали? Ещё осматриваюсь. Не могу нащупать выключатель. Что-то щемит в груди. И я плачу сначала от радости. А потом завываю от тоски. Я снова осталась одна. Борюсь с этим чувством. И просыпаюсь. Так что здесь у нас всё взаимно. Они нужны мне, а я им. Да и такого, конечно, не произойдёт. Если усыновляют одного ребёнка, то на его место сразу приходит другой. Вот так.

– Ты одна там работаешь, помогаешь? – спросила Алла.

– Нет, кончено. Есть еще волонтёры. Они работают на других этажах, в других отделениях. У них свой график. Приходят, когда могут. Мы общаемся, делимся переживаниями или успехами, – улыбнулась Альбина.

– Успехами? – переспросила Алла.

– Ну да. У нас есть шутливое соревнование, соперничаем друг с другом, что ли, – засмеялась Альбина. – Суть в том, у кого за месяц больше усыновят малышей. Понимаешь, очень важно, чтобы их именно сейчас забрали, в таком возрасте. Чем старше ребенок, тем меньше у него шансов попасть в семью. Я хочу, чтобы их глаза успели наполниться любовью, чтобы родительское тепло проникло в каждый сантиметр их тела. Они ещё все такие… как ангелы. Чистые, невинные. Ты будешь их любить, и они тебя полюбят просто за то, что ты есть. А вот детский дом, мне кажется, отпечатывается в сознании каждого ребенка навсегда. Детдомовские дети – они другие. И навсегда останутся «детдомовскими детьми». А наших малышей ещё можно избавить от этого отпечатка сиротства и брошенности. Чем скорее, тем лучше! – Альбина посмотрела внимательно на Аллу. – Фуф! Я тебя совсем загрузила. На самом деле, я не хотела всего этого рассказывать и делиться переживаниями, – Альбина улыбнулась. – Я и на работе никому об этом не говорю. Только директор знает, как ты понимаешь. Начинаешь рассказывать кому-то о жизни и тебя считают либо странной, либо жалеть берутся. А я этого не люблю.

– Я так совсем не считаю! – искренне возмутилась Алла. – Расскажи ещё что-нибудь про малышей. У тебя любимчики есть?

– Нет, любимчиков нет. Просто некоторые дети посмешнее, что ли. Раньше других начинают эмоции показывать, смеются, гулят, с ними поинтереснее. А так – нет. Люблю просто всех. А ещё у меня вчера праздник был. Моего малыша забрали домой. Очень хорошая семья. Я так почувствовала… Я смотрю на человека и чувствую. Очень чувствую. Как бы кто ни старался, сразу вижу есть ли второе дно у человека или нет. Они, ну эта семья, хотели девочку, а у меня мальчик. 7 месяцев. Ещё чуть-чуть и переведут от меня в другое отделение. И я уже не смогу ни на что повлиять или что-то сделать. Надо было спешить. Да ещё и семья такая хорошая. Я малыша приодела, причесала. А у него такие смешные волосёнки – торчат в разные стороны и не хотят ложиться. Никак не хотят. Топорщатся в разные стороны. Я их водичкой приглаживала-приглаживала. Свою пенку для волос использовала – вроде получилось, – засмеялась Альбина. – Такой ангелочек. Румяный. Семья пришла, смотрит на него. А я только одно про себя повторяю: «Лишь бы волосёнки опять по сторонам не разбежались». Но всё хорошо. Забрали моего. Новые родители сказали, что от меня аура хорошая идёт и дети у меня все спокойные и домашние. Вот какой у меня вчера день хороший был. Поэтому позволила себе сегодня небольшой перерыв, с вами… с тобой встретиться, – поправила себя Альбина. – Попросила одну девочку, чтобы она к моим забегала. А на выходных уж я и целый день, и ночь.

– А вот тебя не было почти месяц! Что-то случилось? – вспомнила Алла.

– Да, были трудности. В нашем Доме малютки сменился директор. А с ним ушла половина персонала. Какие-то свои игры у них. Я не вникала. Так вот. Пришёл новый руководитель, сразу всё наладить не получилось. Людей не хватает, неразбериха сплошная. Кто за что отвечает – непонятно. Вот и пришлось мне там дневать и ночевать. Я же своих бросить не могу.

– Ну ты герой! – искренне восхитилась Алла.

– Да какой герой! Знаешь, ни один руководитель или там начальник какой, никогда не признается, что у него что-то не получается или идёт не так. Никто не признается, что нужна помощь. Особенно помощь волонтёров. Поэтому мы приходим незаметно, дежурим там, никуда не заглядываем, куда нас не пускают, и также незаметно уходим. Стараемся никому не попасться на глаза. А то вдруг подумают, что здесь проблемы. Нехорошо! – засмеялась Альбина. – Все знают, что мы работаем и много работаем, но делают вид, что справляются сами. Да мне и плевать. Я люблю, что делаю. А всё остальное – мелочи.

– И как тебе новый директор? – спросила Алла.

– Пока непонятно. Поживём – увидим. Старый мне нравился, был хороший, добрый. Но уж очень, как это сказать, советский, что ли. Понимаешь? Он очень верил в систему и что именно система поможет нашим детям, что они не пропадут, что вырастут нормальными людьми благодаря системе. И нам лишнего делать не разрешал. Даже запрещал.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Алла.

– Ну как что? Сейчас же есть столько способов рассказать миру об этих детях, о никому не нужных жизнях, об ангелочках, которые только родились, а уже глубоко несчастны, хоть этого не осознают. Сейчас есть телевидение, интернет, социальные сети. Как можно больше людей должны не просто говорить, а кричать о проблеме. Надо рассказывать, что есть такие дома, что здесь находятся крохи без родителей, без мам, что им нужен дом. И пока их душа жива, не огрубела и не растворилась в черноте нашей жизни, мы можем их спасти. Просто взяв их домой. Просто любить, просто заботиться. Крохи эти не должны лежать в рядок в маленьком боксе, им не должны мыть попу по расписанию и давать пить и есть согласно правилам, они не должны одеваться в одинаковые безликие одежды: мальчики в голубом, девочки в розовом. – Альбина резко замолчала и задумалась о чем-то. Алла тоже молчала. Ей уже давно пора было быть дома. Но прервать разговор она не решалась. Альбина посмотрела на Аллу. Долго не отводила глаз. Как будто проверяла что-то или испытывала подругу. Алле даже стало неловко под пристальным взглядом, начала демонстративно крутить головой, делая вид, что ищет официанта. Альбина наконец снова заговорила:

– Я тебе всё это не просто так рассказываю. Ты давно живёшь в Москве. У тебя полно друзей, приятелей или просто знакомых. При случае, пожалуйста, расскажи им всем о нашем доме. Напиши, если не трудно, в социальных сетях. Я тебе потом скажу точный адрес наш и дам ссылку. Пусть все увидят. Если пройти по ссылке, можно увидеть фотографии малышей. Напиши, что детям нужна мама, которая будет ласково называть их по имени, целовать пухлые щёчки, обнимать, обнимать и ещё раз обнимать.

Алла задумалась, потом сказала:

– Конечно, я всё сделаю. Но я хотела бы ещё что-то сделать. Можно я в субботу к тебе приеду, в дом ваш? Помогу, чем смогу. Что надо привезу. Говори, чего не хватает. Не стесняйся.

– Всё надо! – Альбина улыбнулась. – Вот всё. Ты же понимаешь. Нужно всё и всегда: подгузники, одежда, пелёнки, бутылочки, соски, питание…

– Я привезу, – перебила Алла.

– Да, спасибо тебе. Приезжай. Только заходи не с центрального входа. А сбоку, слева будет второй подъезд. Увидишь. Там сидит вахтёр, вахтёрша, вернее. По субботам там дежурит тётя Анфиса. Ты к ней подойди и скажи, что ко мне. Она тебя пропустит, а там уж я тебя встречу. Всё покажу и расскажу.

Так и договорились. Алла довезла Альбину на машине до ближайшего метро. Потом ехала в тишине, даже музыку не включала и всё думала о подруге, о брошенных детях и о своей семье. Перед глазами всплывали воспоминания – вот они с дочкой в роддоме. Малышка только родилась. А потом была красивая и пышная выписка. Дальше – они всей семьёй уже дома. А дома хорошо – тепло и уютно. Малышка крепко спит в кроватке, лишь иногда вздрагивает и будит себя ручками или ножками. Потом трогательно взмахивает ресницами, чмокает маленьким ротиком и снова засыпает под тихое убаюкивание. У мужа глаза счастливые. Алла ехала по вечерней Москве и наслаждалась воспоминаниями. Вдруг перед глазами возникло лицо Альбины. Глаза подруги горят, щёки пылают. Рот искажается в крике. И Алла слышит так чётко и громко, как будто Альбина сидит на соседнем кресле, оглушительный возглас: «Они живые! Понимаешь?! Они живые!». Алла зажмуривает глаза. Образ подруги не исчезает. Лишь рот Альбины то закрывается, то открывается, чтобы снова извергнуть пугающее: «Живые!».

Домой Алла попала, когда было уже за полночь. На телефоне десятки пропущенных вызовов от мужа и родителей. Как это она не слышала их?! Муж открыл дверь. Взъерошенный и взволнованный. Хотел было начать с возмущения и обвинительной речи, но увидел лицо Аллы. Остановился. Молча помог раздеться. Дочка не спала. Выбежала. Крепко-крепко обняла маму, что-то без умолку щебетала. До сознания Аллы долетали лишь отдельные слова: «Сегодня. Садик. Каша. Друг Ваня. Кукла…». Алла смотрела на дочку и слёзы, обильные, неиссякаемые, текли из глаз. Было трудно дышать. Хотелось крикнуть что-то, разорвать удушающий спазм в горле, но Алла боялась напугать дочь и только ещё крепче сжимала малышку в объятиях.

Глубокой ночью, когда дочка уже спала в уютной кроватке, Алла рассказала мужу о разговоре с Альбиной и желании помочь. «Хочу поехать в субботу в Дом малютки. Лишние руки пригодятся», – произнесла Алла. Муж встал, включил в спальне свет. Долго смотрел на жену. Затем медленно, аккуратно подбирая слова, словно разговаривал с ребёнком, произнёс:

– Мы можем отправить подгузники, одежду, пелёнки, что там ещё нужно… Я сам прослежу, чтобы всё было сделано как надо и в необходимом количестве. Мы можем перевести деньги на счёт Дома малютки.

– Отлично! Да! Как же я сразу об этом не подумала! Перевести деньги мы ещё можем. Ты молодец! – Алла возбуждённо и немного нервно тёрла ладони друг об друга. – Надо обговорить это с Альбиной! – уже про себя подумала Алла.

Муж начал ходить по комнате: взад-вперёд. Иногда останавливался и смотрел на жену.

– Так вот! – также медленно и с усилием произнёс муж. – Мы всё это можем сделать. Я это сделаю. Но я считаю, я убеждён, что самой тебе туда ехать не надо, тем более дежурить там или даже просто находиться. В конце концов, это стресс, помимо всего прочего. Ты, пожалуйста, не забывай, что тебе скоро рожать. Осталась пара месяцев. И ни одного ребёнка, а сразу двоих. И дома у тебя малышка. Совсем ещё крошка. Наша дочь тоже в тебе нуждается, скучает по тебе. А ты хочешь на все выходные куда-то там уехать! – муж снова остановился и посмотрел на жену – какой эффект произвели его слова? Алла опустила голову и молча слушала. Муж заметил, что её щёки блестят от стекающих слёз.

– Ну что ты хочешь доказать? И кому? – муж уже не сдерживал себя. Закрыл дверь в спальню, чтобы не разбудить криком дочь. – Почему эта жертвенность именно сейчас в тебе проснулась?! Ты заскучала? От скуки с ума сходишь? Ты ведёшь себя странно! – муж видел, что слова долетают до Аллы, но разбиваются у невидимую стену, которую жена мгновенно воздвигла между собой и мужем. Он продолжал произносить какие-то обидные выражения, надеясь, что чем больнее звучит слово, тем точнее оно должно попасть прямо в сердце, разрушить незримую стену и убедить Аллу в его правоте.

Начинало светать. Они так ни о чём не договорились. Муж обессилел и уснул. А Алла закрыла глаза и плакала, плакала. Тихо, почти беззвучно, без всхлипов и вздохов. Одними глазами. Алла видела перед собой серые палаты, маленькие комочки, завёрнутые в одинаковые простынки словно в смирительные рубашки, тёмные, почти чёрные коридоры и почему-то обшарпанные стены и грязные полы. Она слышала аптечный запах лекарств, вонь несвежих мокрых тряпок и прокисшего молока.

Потом Алла провалилась в сон. Ей приснилась дочь. Они отдыхают на даче в Подмосковье. На малышке надето воздушное белое платье, невесомое и почти прозрачное. Волосы заплетены в тугую косу, завязанную старой потрёпанной резинкой. Знакомая резинка. Где же она могла видеть такую? Алла напрягается, но вспомнить ничего не может. Малышка прыгает и резвится на траве, тёмно-зелёной, сочной, густой. Солнце, яркое и ласковое, заставляет жмурить глаза, но и согревает жаркими объятиями. Воздух наполнен запахами свежего хлеба и сваренного кофе. Наверное, ароматы из дома доносятся. Аллу разморило. Она лениво приоткрывает веки, смотрит на дочь, улыбается и снова закрывает их, погружаясь в мысли. Дочка кричит: «Мамочка!». Алла еле-еле распахивает глаза. Веки такие тяжёлые и совсем не хотят разлепляться. Дочка машет ручкой. Как интересно падает солнечный свет. Серо-голубые глаза дочки кажутся тёмными, почти чёрными. Алла пытается всмотреться в дочкино лицо, которое временами меняется и приобретает почти взрослые черты. Веки Аллы снова начинают слипаться. В голове проносится мысль: «Какой чудесный день. Как тепло! Как радостно! Какое счастье вот так полулежать в кресле, смотреть на дочь и ни о чём не беспокоиться». Алла слышит смех. Полностью открыть глаза нет сил. Сквозь ресницы она видит дочь. Малышка сидит на траве и улыбается. Алла кричит: «Доча, встань с травы. Платье испачкаешь». В ответ доносится послушное и такое знакомое: «Хорошо!». Алла вздрагивает, приподнимается в кресле и снова вглядывается в дочь. Теперь пухленькая ручка девочки держит бабочку, хрупкую, очень яркую, разноцветную. Бабочка взмахивает крылышками, но не улетает. Дочка кричит: «Мамочка, она живая! Смотри, она живая!». И тут ладошка дочки начинает сжиматься. Пальцы почти полностью сомкнулись над бабочкой. Видны только трепещущие крылышки. Алла взволновано произносит: «Не надо, дочка! Не надо! Ей же больно! Отпусти её!». Дочка сначала улыбается так ласково и добродушно. Но вдруг её лицо меняется. Щёки начинают гореть, взгляд становится злым и жёстким, и уже она яростно кричит: «Мамочка, если я её отпущу, то снова останусь совсем одна! Она моя теперь. Моя!».

Налетает ветер. Резкие порывы поднимают всё вокруг: песок, сухие щепки, листья. Воздух пахнет сырой землёй и влагой. На небе тучи мгновенно притягиваются друг к другу и уже совсем скоро огромной чёрной массой нависают над дачным участком. Капли дождя, напоминающие большие ягоды винограда, тяжело и гулко падают на землю. Надо прятаться. Алла с дочкой бегут в дом. Ноги как будто из ваты. Почему во сне всегда так трудно бежать? Дочка первая оказывается у дома. Алла тоже успевает нырнуть в прихожую и закрывает дверь. Почему-то хочется запереться на все замки. Алла поворачивается, а дочки нигде нет. «Доча! Малышка!» – как можно громче кричит она, но кажется, что слова даже не вылетают из горла. Алла медленно идёт по коридору. Темно. Душно. Хочется открыть окна. А где окна? Алла оглядывается. Вместо зефирно-белых стен она видит грязные, рваные обои, пол с протёртым лаковым покрытием, и мебель… Какая странная мебель! Где она могла такую видеть? Серо-голубая краска облупилась, некоторые стулья накренились из-за отсутствия сразу двух ножек, в стеллажах разбиты стёкла. Под ногами валяются старые чёрно-белые фотографии и порванные страницы газет. Алла снова кричит: «Дочь! Малышка моя!». Слова бездушным эхом возвращаются к ней. Почему так страшно? Она же на даче у себя! Где-то должен спать перед телевизором муж. Его родители, наверное, по обыкновению пьют кофе в столовой. Наконец она видит дочь. Малышка сидит одна на табуретке. Растрёпанные волосы грязными прядями спадают на лицо. Спина ссутулилась, а ноги поджаты, как будто девочка чем-то очень сильно напугана. На ней странное серое платье, шерстяное. Почему? Лето же! Дочка поворачивается к Алле и еле слышно, одними губами произносит: «Мамочка, забери меня!». Глаза малышки кажутся огромными от скопившихся слёз. Алла кричит. И просыпается. Бежит в детскую. Дочка спокойно и сладко спит в кроватке. Алла без сил, грузно опускается на пол и начинает рыдать. Откуда такой сон? Это всё нервы и рассказы Альбины. Может, муж и прав. Зачем ей это всё? Надо сидеть спокойно дома и готовиться к родам.

Сомнения мучили Аллу ещё пару дней. Но впечатления от тяжёлого сна стёрлись, и она решила всё-таки поехать к Альбине, как было договорено, в субботу. Алла заранее скупила детские товары в интернет-магазине. Сразу получила статус ВИП-покупателя и большую скидку на следующие покупки. Такого заказа интернет-магазин ещё не видел.

В субботу под предлогом необходимости поехать к врачу, Алла сбежала из дома.

Она подъехала к Дому малютки. С виду – ничего особенного. Здание похоже на детскую поликлинику или больницу. Пока Алла парковалась, позвонили из интернет-магазина: «Доставка будет в течение часа. Ожидайте». Ну ожидать, так ожидать. Почему-то внутри у Аллы всё было напряжено. Как в университете перед экзаменом. Вроде ничего плохого не ожидается, а страх и нервозность не дают успокоиться.

Алла решила сначала всё-таки зайти в Дом малютки через центральный вход. Сразу идти к Альбине не хотелось. Вошла в подъезд. Пропускная система. Дежурит охранник. Дядечка лет 60. Улыбчивый. Песенки напевает под нос. «Не могу найти второй подъезд», – соврала Алла. «Волонтёры? Помощь?», – сразу догадался он. Добродушный дядечка быстро объясняет как пройти. Алла ещё немного топчется на месте. Осматривает помещение. Ей представлялось нечто ужасное – грязь, мрак и серость. Коридоры, поглощающие свет. Стены, поглощающие звук. Дом, поглощающий детей. А на деле оказалось, что вполне себе светло и тепло. Стены окрашены в нейтральные бежевые и голубые оттенки. По углам расположены уютные диванчики тоже светлых тонов. Много живых цветов и солнечного света. Вот только пугают улыбающиеся герои из известных мультиков, нарисованные во всю стену. Тут и обаятельный Карлсон с капризным Малышом. Харизматичный Винни-пух с инфантильным Пятачком. Мудрая Сова и молчаливый Ослик. «Как будто в детском саду! – промелькнуло в голове Аллы – зачем эти рисунки здесь? Символы счастливого и беззаботного детства?».

Алла попрощалась с охранником и направилась ко второму подъезду. Нашла быстро. По большому счёту, описания Альбины вполне бы хватило.

Алла немного помялась на улице. Подождала, не приедет ли доставка. Одной заходить совсем не хотелось. Но машины с заказами не было видно. Да и совсем на улице никого не было видно. Пусто. Алла помялась и нерешительно открыла дверь. И тут же в нос ударил запах кислых щей, старой пыльной мебели и хлорированной воды. Вот это смесь запахов! Алла остановилась – туда ли она открыла дверь? Может это кухня или подсобное помещение? Но нет. На двери табличка: «Подъезд № 2». Алла зашла во внутрь и огляделась. Глаза, после яркого дневного света, не сразу привыкли к полумраку комнаты. Здесь уже не было весёлых и счастливых мультяшных героев на стенах, не было живых цветов и почти не было дневного света. Тускло. Очень тускло. Единственное окно показалось Алле грязным и узким. За обшарпанным столом сидела женщина. Алла прищурилась, но не смогла определить возраст вахтёрши. Сразу стало понятно, что не стоит здесь искать ни пропускной системы с турникетами, ни видеокамер, ни кондиционеров. Время в комнате остановилось. Создавалось впечатление, что и 50 и 70 лет назад стоял здесь стол, стены были покрашены в грязно-зелёный цвет, и сидела женщина. «Как будто время умерло. Его нет. Есть только эта женщина», – подумала Алла. Вахтёрша не шевелилась. Алле показалось, что та даже не посмотрела на новую посетительницу. Глаза женщины, как были уставлены в одну точку на серой стене, так и оставались неподвижными. «Она жива? Что происходит? – Алла почувствовала, как по телу пробежали мурашки. – Надо уходить. Чем скорее, тем лучше».

Глаза постепенно привыкли к темноте. За неподвижной женщиной-истуканом начинался коридор. В животе у Аллы больно скрутило. Потом отпустило. Потом снова скрутило так, что невозможно было набрать воздуха ртом. Невероятный спазм сковал тело. Алла с ужасом вглядывалась в коридор. Озноб сотрясал. Коридор, который она увидела за столом с вахтёршей, был один-в-один из сна: стены, пол, даже полуразбитая мебель – всё в точности повторяло недавний ночной кошмар. Только на полу не было ни старых фотографий, ни газетных обрывков. Алла смотрела, смотрела – всё дальше и дальше проникал взгляд. Она боялась того, что может увидеть, но и не в силах уже была отвести взгляд.

Раздался плач ребёнка, потом другого и ещё один. Затем подключились новые голоса. Крик, непрерывный, нарастающий крик. Уже у Аллы в голове звенело – казалось, детский плач проникает в самый центр мозга. Она захотела выбежать из этого жуткого места, снова попасть на свежий воздух, к живым людям, но не могла сдвинуться с места. Судороги сковали ноги. Как во сне, конечности не слушались, как будто сделаны из ваты. Пронзительная боль в животе, детский оглушающий крик, вонючий неподвижный воздух – Алле казалось, что сходит с ума. Она еле-еле сделала один шаг к двери, потом ещё один. Осталось совсем немного. Надо собраться с силами и выйти, выбежать, рвануть отсюда.

– Вам что здесь надо? – Алла увидела, как женщина-истукан начала подниматься. Она опёрлась массивными руками об стол и большими, бычьими глазами смотрела на Аллу.

– Какие большие руки! – почти вслух прошептала Алла.

Затем она скользнула взглядом по фигуре вахтёрши. Грузный и тяжеловесный верх спускался вниз большими складками. «Как перевёрнутая детская пирамидка! – Аллу даже насмешил облик неприятной женщины. – Сколько же кругов?!». Попытка посчитать провалилась – грузная фигура, постепенно сужаясь, ускользала под стол. «А ноги-то есть?» – Алла уже ни в чём не была уверена.

– Я к Альбине – произнесла Алла.

– Что? К кому? – произнесла женщина.

– К Альбине, – Алла почти кричала. Детские голоса не умолкали.

– Сейчас – вахтёрша начала крутить диск телефона. Алла успела разглядеть: 2–36…

Мгновение и в конце коридора показалась фигура. Алла, несмотря на крик малышей и звон в ушах, чётко услышала по-солдатски бравые щелчки каблуков. Кто это? Она интуитивно сделала еще пару шагов в сторону выхода. Щелчки приближались. Фигура нарастала. Альбина? Фигура вышла на свет! Альбина! Да! Это была она! И это не была она! «Официантка? Улыбающаяся и доброжелательная? Всегда готовая помочь и услужить? Скромная и неприметная?» – Алла не верила глазам. Перед ней стояла женщина: стройная, почти что тонкая, с чересчур прямой спиной и уверенным твёрдым взглядом. Она была одета в накрахмаленный белоснежный медицинский халат. Волосы убраны в причёску, очевидно тщательно продуманную и старательно уложенную. Алла даже не заметила как произнесла «Здравствуйте!». Раньше обращение к Альбине на «ты» давалось легко. «Здравствуй, Алла! Долго же мы тебя ждали!», – произнесла фигура уверенно и даже чуть насмешливо. Алла почувствовала холод. Она попыталась рассмотреть лицо Альбины. Может, там удастся найти знакомые черты? Лицо казалось застывшим, ненастоящим, восковым. Губы, белые, плотно сжаты, скулы, мраморные, напряжены. Глаз не видно – слишком много чёрного карандаша вокруг них.

– Я не очень хорошо себя чувствую. Поеду домой, – голос звучал сипло. Алле было тяжело говорить. – Но машина со всем необходимым для малышей скоро подъедет. Они уже звонили.

Пока Алла объяснялась, тень проскользнула к ней за спину. По тому, что стол в комнате пустовал, Алла догадалась, что это вахтёрша перегородила ей путь к выходу. Тишина. Альбина молчит. Только скулы слегка подрагивают от напряжения, да глаза горят в вороной оправе. «У Альбины же были хорошенькие ямочки на щеках. Куда делись? Как такое возможно?», – не могу сейчас об этом думать.

– До свидания, Альбина! – ждать ответа или другой реакции этой женщины не хотелось. Алла повернулась к двери. Но ни шагу вперёд или в сторону ей сделать не удалось – пред ней стояла вахтёрша. Массивная туша женщины жила своей жизнью: слегка колыхалась, бурлила и издавала странные звуки. Алла поняла, что это тело никогда и никого не пропустит без команды фигуры, выдававшей себя за Альбину.

«Я сейчас умру!», – Алла застонала. Звук её хриплого голоса наполнил комнату. А куда делись детские крики? Тишина. Только бурление и клокотания тела вахтёрши.

Зазвонил телефон. Боковым зрением Алла заметила, как фигура качнулась. Чей это телефон? Её телефон! Голосит и нещадно вибрирует её телефон! Алла быстро нажала кнопку принятия вызова – ей показалось, что вахтёрша протянула руку, пытаясь первой схватить телефон.

– Алло! – Алле захотелось крикнуть сразу «Помогите! Меня хотят убить!», но она сдержалась.

– Девушка! Мы подъехали. Куда заносить? – раздался весёлый голос курьера как будто из другой жизни и точно из другой реальности.

– Секунду подождите… – Алла плотно прижимала трубку телефона к уху. Боялась ослабить руку. – Привезли вещи для детей. Спрашивают, куда выгружать? – Алла снова не узнала свой голос. Сделать бы глоток воды. Губы потрескались. Было мучительно больно их разжимать.

– Пусть сюда несут! – произнесла фигура.

– Везите ко второму подъезду, пожалуйста. Вас здесь встретят! – В трубке телефона слышны только гудки. Отбой. – Я поеду. Мне надо, – как бы извиняясь, произнесла Алла. Фигура молчала, только смотрела прямо – то ли на Аллу, то ли сквозь неё.

«Где же глаза? Заглянуть бы в глаза Альбине. А то так черно вокруг!», – думала Алла.

– Здрасьте! Доставочка, пожалуйста, – весёлый голос курьера раздался в дверях. В комнату нерешительно проник дневной свет. Частички пыли, подгоняемые потоком свежего воздуха, весело закружились в лучах солнца.

«Воздух! Вот он воздух! Мне надо туда!», – Алла больше ни на кого не смотрела – только бы сбежать отсюда. Пока вахтёрша и фигура отвлеклись на курьера, Алла, стараясь двигаться как можно тише, протиснула большой живот в приоткрытую дверь и оказалась снаружи. Глаза заслезились от дневного света. Было трудно их открывать. Рядом слышалась болтовня двух грузчиков. Они разгружали курьерскую машину. Мужики смеялись, матерились, перекидывались пошловатыми шутками. До Аллы донёсся запах пота и недорогих сигарет. «Живые! Живые люди! Наконец!», – она благодарна посмотрела на грузчиков – как вовремя всё-таки они подъехали – и поспешила к машине. Только захлопнув водительскую дверь, Алла почувствовала себя наконец в безопасности. Хотела оглянуться, посмотреть на этот страшный второй подъезд, но не решилась. Ей показалось, что Альбина и вахтёрша вышли на улицу и наблюдают за ней. Нажала газ. Машина взвизгнула и понеслась.

Алла не помнила, как ехала. Пару раз точно она проскочила на красный свет, где-то свернула не туда, мужик в соседнем ряду почему-то грозил ей кулаком – всё это с ней происходит или не с ней? Сознание не знало ответа на этот вопрос. Наконец дом. Квартира. Алла замкнула дверь на все замки. Муж и дочка смотрят мультики. «Мамуля, это ты? Садись с нами! Мы тебя ждали!», – радостный голос дочки. Взволнованный взгляд мужа. «Сейчас!», – еле слышно произнесла Алла. Губы всё ещё не слушались. Она прошла на кухню, залпом выпила стакан воды. Дальше спальня. Свет не стала включать. Почти на ощупь нашла кровать, рухнула и отключилась.

– Алюсик, Аллочка! Проснись! Алла! – Алла приоткрыла глаза. Над ней склонился муж. Взгляд, да и весь облик его говорил о встревоженности. – С тобой всё в порядке? Ты как себя чувствуешь? – Муж пощупал лоб, потом щёки. Взял руку, как будто хотел измерить пульс.

– Который час? – Алле не хотелось ни открывать глаза, ни разговаривать с мужем.

– Почти 8 вечера. Ты спишь уже больше 6 часов.

– Принеси воды! – Алла приподнялась на кровати.

– Смотри, ты спала в верхней одежде! Сейчас помогу переодеться! Подожди! – муж пошёл за водой.

Алла выпила весь стакан. Сознание начало немного прочищаться. Муж продолжал держать за руки и иногда трогал лоб.

– Может, вызвать врача? Живот не болит? – рука мужа опустилась туда, где обычно прощупывались толчки малышей.

Алла снова закрыла глаза. Перед ней встала фигура. Альбина то была? Или не Альбина? Что там произошло? Может, мне это приснилось? Как всё это возможно?

Алла переоделась в домашнее и снова легла. Немного подумала и рассказала мужу, как всё было. Извинилась, что пришлось соврать утром насчёт врача. Она долго говорила – описывала дом малютки, вахтёршу, фигуру, которая была похожа на Альбину и совсем не была ею.

– Только я теперь не совсем уверена, что из этого было на самом деле. А может, мне показалось? Теперь я сомневаюсь… Страшный сон опять? Ничего не пойму! – пробормотала Алла. Муж начинал сердиться. По тому как у него заходили желваки на скулах, Алла поняла, что сейчас начнётся…

– Ну я же тебе говорил… – почти застонал муж… – Я же тебя просил! Никуда не ездить! Тем более одной! Как ты можешь! – муж буквально заставил себя замолчать. Встал, прошёлся по комнате. – С детьми всё в порядке? Ты чувствуешь шевеления? – голос звучал уже спокойнее.

– Как ты думаешь, это могла быть Альбина? – Алла как будто не замечала состояния мужа. Не слышала его вопросов.

– Кто мог быть? – желваки снова задвигались. – Да откуда мне знать?! – муж сначала взревел, а потом обессиленный рухнул на стул.

– Ты понимаешь, моя Альбина – тёплая, – бормотала Алла. – А эта фигура была как сталь. – Глаза Аллы закрылись, всплыли воспоминания. Она пыталась отделить явь от снов, но не могла провести грань. Перед глазами появлялась то дочка на стуле в пустом коридоре, то Альбина, то весёлый охранник из главного подъезда. – Я тебе не говорила, мне сначала наша дочка приснилась. А потом всё это произошло. Такой же коридор, один-в-один – стены, пол. Не пойму! – Алла разговаривала сама с собой.

Муж ещё раз сходил на кухню. На этот раз принёс кофе. Долго молчали. Но после ароматного напитка Алле полегчало. Шум в голове исчез. Появились силы встать и походить. Муж немного смягчился и как будто выбрал другую тактику поведения.

– Может, тебе показалось, что в этом доме твоя официантка какая-то другая. Ты привыкла видеть её в кафе. Кто она там? Персонал! Ей надо быть обходительной и чересчур вежливой. Сама понимаешь. А в этом доме иная обстановка и люди совсем другие. Там одно сплошное горе. У каждого ребёнка своя история, и она трагическая. Да что там. Конечно! Персоналу надо быть сильным, иногда жёстким, чтобы не сломаться… Видя всё это… Я так думаю.

– Там дети сильно кричали, – вспомнила Алла. – Так сильно, что я не могла выносить этот крик. Было жутко. Я испугалась. Очень сильно. И сейчас мне страшно. Я не могу… – Алла тихо застонала.

– Ну зачем ты туда поехала! Зачем?! – снова начал кипятиться муж. – Позвала бы меня! Я бы смог разобраться, что к чему.

Алла больше не спорила.

Спустя час уложили дочку спать. Муж пошёл смотреть футбольный матч. А Алла закрылась в кабинете. Достала ноутбук. Подумала немного и в поисковой строке быстро набрала название Дома малютки. В те доли секунды, что система загружалась, у Аллы проскочила мысль, что она не удивится, если этот дом малютки не найдётся. Что его не существует. А всё это ей привиделось. Но интернет быстро выдал нужные страницы. И первой же строкой стояла ссылка на электронный адрес Дома. Да! Это был он! Алла начала просматривать фотографии: фасад здания, территория вокруг, главный вход – всё было ровно таким, каким помнила Алла. Значит ей не приснилось. Она там была. Больше ничего интересного не нашла – стандартная справка о руководстве, контактные данные, информация для тех, кто хочет усыновить. Были ещё фото персонала – врачи, строгие и серьёзные, сидели за столами в кабинетах, пухлые добродушные нянечки в белых халатах позировали на фоне стены с Винни пухом и Пятачком, медсёстры, широко улыбаясь и открывая рот в неслышном лопотании, купали, переодевали, осматривали малышей. Все детки были как на подбор: розовые, пухлые, весёлые.

Алла немного подумала и снова вернулась на поисковую страницу. Вбила данные директора Дома малютки. Появилось много ссылок. Алла бегала глазами от строчки к строчке – образование, профессиональная деятельность. Интервью, выступления. Награды… Всё не то. Не интересно. Наконец наткнулась на социальную сеть. Да, у него была там страница. Можно посмотреть. Алла прошла по ссылке. Пробежала глазами. Наткнулась на папку «Фотографии» – много снимков с малышами. Толстоватый и лысый директор, широко улыбаясь, позирует в разных отделениях Дома, неумело держа детей на руках. Постановочные фото. Алле стало противно. Она уже хотела всё позакрывать, но увидела папку «Семья». Открыла. Пузатый директор, в повседневной одежде, то трудится на даче, то ловит рыбу у безымянной реки. Аллу привлекла одна фотография на природе, судя по всему жарят шашлыки. Директор обнимает за талию женщину. Она стоит полубоком к камере, лицо трудно разобрать. Подпись «сестрёнка». Алла долго всматривается в незнакомку. Светлые кудрявые волосы, нос с большой горбинкой, заострённый подбородок. Где же она могла её видеть. «Фигура хорошая, спортивная», – отмечает про себя Алла. Футболка, шорты – ничего необычного, но Алла продолжает изучать фотографию. Взгляд опускается на руки женщины. Вот оно! На безымянном пальце кольцо с огромным тёмно-бордовым камнем. Рубин? И Алла вспомнила то, что так долго пыталась поймать в своём сознании, что так долго искала в глубинах памяти. Точно такое же кольцо носит жена директора кафе, где работает Альбина. Как-то Алла по обыкновению болтала за столиком с официанткой. В кафе зашла женщина. Альбина заговорщически подмигнула Алле и прошептала, взглядом указывая на посетительницу: «Жена директора». Алла тогда внимательно осмотрела женщину. Всё в ней было обычное – и внешность, кроме сильно выпирающего носа с горбинкой, и джинсовая одежда и причёска. Единственное, что тогда отметила для себя Алла, так это кольцо. Огромный рубин сразу бросался в глаза. А ещё больше бросалось в глаза несоответствие внешнего вида и обстановки кафе такому драгоценному камню. Подобное кольцо уместнее бы смотрелось на женщине в вечернем платье, в огромном дворце, на высокопоставленном приёме. Уж Алла-то разбиралась в камнях. Но ей тогда подумалось: «Подделка? А может гранат?». И тут же разговор с Альбиной отвлёк от мыслей о жене директора. И вот снова то же кольцо и камень. И профиль «сестрёнки» директора уж очень напоминал профиль жены владельца кафе. «Что же там происходит? Что за странные совпадения!», – Алла копалась в мыслях и предположениях.

Крик дочки вернул Аллу к действительности. В детской уже был муж, успокаивал малышку. «Что-то приснилось! Да, моя маленькая?!», – нежно и ласково повторял муж. Дочка потёрла заплаканные глаза, зевнула сладко и протянула ручки: «Мамочка!». Алла сгребла дочь в объятия, крепко-крепко сжала и так замерла… Долго не могла разомкнуть руки. Уже и дочка начала шуточно капризничать – пыталась вырваться из затянувшихся объятий. А Алла продолжала прижимать дочку к себе, целовать сонное личико, вытирать слёзы.

Следующее утро началось спокойно. Алла выспалась и успокоилась. Муж, по всей видимости, тоже. За завтраком избегали конфликтных тем – наслаждались детской болтовнёй. К обеду Алла окончательно пришла в себя и решила окончательно закрыть тему Альбины и Дома малютки.

– Всё-таки ты думаешь, что это особенности её волонтёрской деятельности? – Алла тщательно подбирала слова. – Я имею в виду, что само это место и работа накладывают такой отпечаток?

– Что? Ты о чём? – муж оторвал взгляд от телевизора.

– Я всё думаю об Альбине!

– Аааа. Ну да, я так думаю. И тебе советую так думать.

– И ничего странного ты не находишь? Не видишь? – Алле нравилась невозмутимость мужа. Его уверенность и спокойствие оберегали и дарили ощущение безопасности.

– Да! – быстро ответил муж. – И ещё – я запрещаю тебе туда снова ездить, и в это кафе тоже больше не ходи. По крайней мере, пока не родишь, – немного помолчал. – Когда у тебя начинается декрет?

– Надо у врача уточнить. Она говорила что-то про 2-е июня.

– Тогда бери отпуск за свой счёт на оставшиеся дни. Займись собой. Хочешь, возьми маму и дочку – слетайте куда-нибудь, отдохните.

– Отдохнуть? Улететь из Москвы? – эта мысль понравилась Алле. Но она быстро себя одёрнула. – Нет! Ты что! На таком сроке уже нельзя. Врач точно не разрешит.

«Ну значит так и есть, – уже про себя подумала Алла, – всё нормально. Муж прав – надо подумать о себе».

– Ничего там нет – я тебя уверяю! – как можно спокойнее произнёс муж. – И в Альбине твоей ничего страшного нет. Ну приторговывает она волонтёрскими товарами. Что там? Бутылочки, соски, подгузники может перепродать – это всё. Не детьми же она торгует, – засмеялся муж.

Алла вздрогнула! Приторговывает имуществом? Альбина? Нет, не может быть. Она так говорила о детях тогда, в баре. Так их жалела. Хотя кто из нас без грешка. Ей же нужны деньги – одна в Москве. Пусть. Это её дело.

В понедельник Алла приехала на работу. Что-то делать было совсем лень. Поболтала с коллегами. Посидела в интернете. Выпила кофе. А часы показывали только полдень. Неожиданно вызвала начальница. Без обиняков сказала: «Алла, всё равно ты уже ничего не делаешь по работе. Я понимаю, тяжело. Поэтому бери отпуск и уходи. Хватит пугать сотрудников скорыми родами прямо на рабочем месте. На твой живот уже смотреть страшно». Алла сопротивляться не стала. Тут же написала заявление на отпуск, попрощалась со всеми и с лёгкой душой собралась ехать домой. «Заберу сама дочку из садика. Она обрадуется. Надо предупредить няню», – думала Алла.

Уже на выходе с работы в голову пришла неожиданная мысль: «А Альбина? Надо попрощаться. А то в прошлый раз вон как нехорошо получилось!». Но идти в кафе было страшно. Как разговаривать с официанткой? Вдруг снова начнутся видения, возникнут странные образы? Алла заставила себя пойти. Совесть говорила, что надо. Сказать просто «до свидания» и уйти.

Не успела Алла войти в кафе, как увидела Альбину – привычная униформа, волосы зачёсаны в хвост, скромная улыбка… Официантка тоже заметила знакомую, качнула головой в знак приветствия и скрылась на кухне. Алла быстро устроилась за любимым столиком, взяла в руки меню, которое уж точно знала наизусть – но надо было чем-то занять глаза, только бы не искать взглядом Альбину – как тут, прямо над ухом, прозвучал знакомый голос «пожалуйста!». Алла вздрогнула. На столе стоял любимый лимонад: минералка, апельсин, немного мяты и ещё какая-то травка. Ничего особенного, но спасение от приступов тошноты ещё со времён первой беременности. Не было ни одного посещения кафе, чтобы Алла не заказала любимый напиток. Даже зимой – просто поменьше льда. Вот и сегодня со знакомой улыбкой и приветливым «пожалуйста» Альбина поставила лимонад на стол.

– Привет! – начала официантка. – Вы в субботу так быстро уехали. А я так хотела показать вам наш Дом.

– Я плохо себя чувствовала. Очень плохо. Пришлось уехать, – неуверенно ответила Алла.

– Да-да. Я заметила. Вы меня напугали, честно говоря. Что-то повторяли всё время, но было трудно разобрать слова. Я потом очень за вас переживала. Анфисе Павловне тоже показалось, что с вами не всё в порядке.

– Анфисе Павловне? – не поняла Алла.

– Ну да. Женщина сидела за столом. Наша дежурная нянечка. Вы не помните? – удивилась Альбина.

– Нет-нет. Помню. Очень хорошо помню. Значит её зовут Анфиса Павловна?

– Да! Или можно по-простому – тётя Анфиса. Она у нас нянечкой работает. Иногда на вахте помогает, в гардеробе вещи принимает – осенью, зимой… А ещё она тёща моего директора, – уже весело добавила Альбина.

– Какого директора? – Алла внимательно взглянула на Альбину.

– Ну как какого? Директора этого кафе. Я её помогла устроить на работу туда, ко мне. Попросила за неё, – с гордостью произнесла Альбина. – Она тоже очень любит детей. Работой довольна. И директор мне очень благодарен. Всем хорошо.

– Любит детей? – переспросила Алла.

– Конечно. Это же понятно, – нетерпеливо пожала плечами Альбина. – Ой. Мне надо идти. За тем столиком уже давно счёт ждут. – Официантка кивнула головой в противоположную сторону.

Алла так и не сделала заказ. Неспешно пила лимонад и обдумывала всё, что сказала Альбина. «Тёща директора? – Алла вспомнила образ женщины-вахтёрши. – Любит детей? Работает нянечкой? Как странно всё это. И ещё эта „сестрёнка“, фото которой я нашла. Что за семейный подряд?».

Неожиданно вернулась Альбина.

– Я за нашей болтовнёй так и не приняла у вас заказ, – казалось, Альбина искренне смеётся. – Я сегодня очень рассеянная. Только что заказы перепутала. Первый раз со мной такое. Наверное, усталость. Уже сколько дней без выходных – то здесь работаю, то в Дом малютки бегу.

– А… Да. Спасибо, что вернулись. А почему на Вы снова? – старалась как можно дружелюбнее спросить Алла.

– Ну мы же с вами договорились, что на работе мне надо соблюдать… как это? Слово такое есть…

– Субординацию? – подсказала Алла.

– Наверное… – снова улыбнулась Альбина. – Так что? Как всегда?

– Да! – машинально согласилась Алла. – Хотя есть ей совсем не хотелось. Она мечтала снова оказаться дома. В безопасности. Здесь ей было плохо и немного страшно, особенно когда Альбина подходила к столику.

«Как так? Где я ошибаюсь? Не пойму! – Аллу начали одолевать воспоминания о Доме малютки. – Не могу об этом думать, не могу! Уходить надо. На воздух снова». Алла почувствовала, как ей становится плохо. Нестерпимая тошнота подступила к горлу. В голове начало гудеть так, что окружающие звуки превратились в один нескончаемый звон. «Бежать! Не думать больше никогда ни об Альбине, ни о Доме», – Алла не замечала, как повторяет и повторяет одни и те же слова.

Альбина вернулась. Алла старалась не поднимать на неё глаз.

– Вам снова плохо? – произнесла официантка.

– Что? Почему? – еле слышно переспросила Алла.

– Я за вами наблюдала. Вы совсем не кушаете. И дрожите немного… – Альбина протянула руку к Алле словно хотела убедиться в своих подозрениях.

Алла отшатнулась. Молчание.

– Вам скоро рожать? Потерпите немного, – Альбина подняла снова руку, но потом опустила её, и даже убрала за спину.

– Спасибо… Вы в субботу сами на себя не были похожи! – неожиданно произнесла Алла. «Зачем я об этом снова заговорила?» – пронеслось в голове. – Я вас не узнала.

– Да, белые халаты – требование руководства. Одежда неудобная и пачкается постоянно. Дети же. Но что же делать?! – Альбина смотрела Алле прямо в глаза.

– Всё в вас было другое – причёска, макияж. Даже осанка. Мне так показалось… – Алла старалась сохранить дружелюбный тон.

– Причёска и макияж – да. Я люблю на выходных немного времени перед зеркалом провести. Постараться украсить себя как-нибудь. А осанка? – Альбина засмеялась. – Нет. Это уж вам точно показалось.

Алла не поверила Альбине или не могла поверить – внутренние сомнения, противоречия, съедавшие саму Аллу, выискивали ложь в словах, движениях, позах официантки.

– Альбина, я уже на работу больше ездить не буду. Мы теперь нескоро, наверное, увидимся, – каждое слово Алла вытаскивала из себя как тяжёлую гирю. Хотелось просто встать и уйти. Не смотреть больше на официантку, забыть о ней. Но Алле требовалось подвести черту под разговором да и под всеми годами знакомства и постоянного общения. – Спасибо вам за доброту и помощь. Вы всегда внимательно ко мне относились, – Алла постаралась улыбнуться. И уже почти шёпотом добавила. – Вам всего самого доброго. Берегите себя.

– И вам спасибо за всё! – Алле показалось, что Альбина смущена. – Буду рада видеть вас снова. Здоровья вам и лёгких родов. Я уверена, что всё будет хорошо.

Алла хотела встать и направиться к выходу, но Альбина загородила путь – широко расставила локти, закрыв ими свободное пространство между столиками. Алла испуганно смотрела на неё.

– До свидания, Альбина. – «Вдруг она не поняла, что я собираюсь уходить», – уже про себя подумала Алла.

– Помните, я просила вас рассказать друзьям и знакомым про наш Дом малютки? Пожалуйста, не забудьте. Мы будем рады любой помощи. А если кто решится на усыновление, так сразу направляйте ко мне. Мой телефон у вас есть? Я всё сделаю, как надо. Весной и летом меньше помогают, да и деток совсем не забирают – все планируют отпуска, отдых. Не до нас. Понимаете меня?

– Да! – коротко ответила Алла.

– Ну и хорошо. Я вам верю! – Альбина улыбнулась. – До свидания!

Алла вышла на улицу. Пахло асфальтом, вымытым дождём, совсем юной зеленью, едва появляющейся из набухших почек, и согретой весенним солнцем землёй. Какой вкусный воздух. У Аллы закружилась голова. Счастье! Вот оно! Снова дышать. Быть свободной! Не испытывать страх! А просто впитывать этот наивкуснейший запах.

Вечером, за ужином, Алла рассказала мужу про последний разговор с Альбиной, про то, что она, Алла не верит ей и даже боится. И про просьбу официантки рассказать знакомым о доме малютки и о необходимой помощи. Муж ожидаемо отчитал Аллу за поход в кафе. Но и заметил, что ничего странного в поведении официантки не видит.

– Всем детским домам, домам престарелых всегда нужна помощь. И чем больше людей вовлечены в волонтёрскую работу, чем больше охват, тем, конечно, лучше. Есть много официальных благотворительных организаций, которые ежедневно осуществляют помощь всем социальным объектам. Можно проверить их счета, откуда приходят и куда уходят деньги. А связываться с какой-то официанткой, пусть и очень неравнодушной, большая ошибка. И не надо в это дело вовлекать наших друзей и знакомых… – Муж ещё долго, и как показалось Алле, с удовольствием, рассуждал о том, как построена социальная помощь в России. Плюсы и минусы. Потом переключился на Европу…

Алла устала слушать. Она начала раздражаться от его наставнического тона и равнодушных высказываний. Слух перестал воспринимать слова, и Алла погрузилась в раздумья: «Когда мне стало не всё равно? Раньше же по-другому было. Тихо. Спокойно. Сытно. Жизнь пила как хотела и сколько хотела. А теперь мне не всё равно. Не могу успокоиться. Думаю о брошенных детях. Об этом Доме малютки. Что там происходит? Почему было так странно в тот мой приезд? И готова я жертвовать своим „тихо“, отказаться от „спокойно“? Кажется, не могу иначе. Мне стало не всё равно. И именно Альбина нашла во мне ростки сострадания и сопереживания. Это она показала мне, что может быть „не всё равно“. А теперь моё „не всё равно“ направлено против той, которая возродила человеческую сущность. Сущность не быть живой куклой, смотрящей на мир большими плоскими глазами, и не бояться увидеть чужое горе и стремиться помочь, стараться исправить хоть малую часть того плохого, что есть в нашей жизни».

Алла очнулась. Как будто спала. Не сразу вспомнила, что было до погружения в мысли. Муж смотрел на неё с нескрываемым волнением:

– Алла, ты опять как будто отключилась! Что с тобой? Я говорю-говорю, а ты меня не слышишь! Да что с тобой происходит? Давай найдём психолога. Может, хоть его ты будешь воспринимать?!

– А Саня Жемчугов, друг твой, ещё работает в той адвокатской конторе? – спросила Алла, пропустив мимо ушей слова мужа про психолога.

– Да, а причём здесь он?

– Хочу поговорить с ним. Наверняка у него есть знакомые в полиции. Пусть разузнает у них, что в таких случаях можно сделать. Как проверить работу Дома малютки? Понимаешь? – лицо мужа вспыхнуло яркой краской. Тогда Алла добавила. – Ладно. Я сама ему позвоню. У меня есть его телефон.

– Алла! Аллочка! Я в ужасе от тебя! Ты должна думать о детях! О своих детях! Куда ты лезешь?! Да что с тобой в конце концов?! Я тебя не узнаю! – на последней фразе муж просто выдохся и замолчал.

– И хорошо, что не узнаёшь! – отмахнулась Алла. – Там сотни детей! Слышишь ты? Сотни! И я должна быть уверена, что с ними всё в порядке.

– Да с ними совсем ничего не в порядке, раз они там! Они не в порядке с самого своего рождения! Их жизнь не в порядке! – муж просто орал. – Но ты ничего с этим сделать не можешь! Ничего! Ни одна страна в мире, самая развитая и благополучная, не может с этим ничего сделать. Детей бросали и будут бросать. Вопрос лишь в том, насколько хорошо государство и общество может о них позаботиться. Такова жизнь. Да и плюс ты даже не уверена сама, что ты там видела или слышала, и кто и в чём может быть виноват!

На крик пришла дочка и прижалась к маме.

– Я просто позвоню Сане. – Алла обняла дочку, и слёзы покатились из глаз. Это были слёзы обиды и раздражения от человеческой скупости и пугающего безразличия мужа.

* * *

Альбина пришла в Дом малютки вовремя, как впрочем и всегда. Часы в сестринской показывали без пятнадцати восемь вечера. На улице давным-давно стемнело. Крупные капли дождя неистово бились об железный подоконник, осенний ветер же исполнял любимую жалобную песню. Альбина старалась всмотреться в оконную темноту, но холодное стекло, словно смеясь над человеческой беспомощностью, в ответ отображало её же силуэт.

Альбина не спеша переодевалась. Белый халат приятно шуршал и знакомо пах стиральным порошком. Сменные туфли излучали торжественность и величие, и лишь небольшие потёртости на коже выдавали в них дам возрастных. Комнатную тишину нарушали мягкий хруст одежды и лёгкое пощёлкивание каблуков. Альбина присела на продавленный диван, включила телевизор. Надоела тишина. Хотелось немного передохнуть и отвлечься. Яркая блондинка в шёлковом костюме, который совсем не случайным образом выделял выпуклые достоинства, передавала сводку чрезвычайных происшествий за неделю. «Странный подбор ведущей на такие новости!», – пронеслось в Альбининой голове. Тем временем красный рот девушки в телевизоре продолжал рассказ о преступлениях и иногда о наказаниях:

– В Москве была пресечена деятельность телефонных мошенников. Под видом сотрудников пенсионного фонда преступники звонили пожилым людям и обманным путём выманивали у них деньги… – Пауза. – В посёлке Петушки московской области полностью сгорел частный дом. Только благодаря своевременно подоспевшей помощи спасателей и пожарных удалось избежать жертв. Погорельцам уже предоставили социальное жильё. Причины пожара устанавливаются.

Рекламная пауза. Через три минуты тот же красный рот:

– Вы смотрите Чрезвычайное происшествие. В Москве на Садовом кольце произошло крупное ДТП. Водитель белого Мерседеса не справился с управлением и врезался в дорожное ограждение. Мужчина скончался на месте. Его спутница по дороге в больницу. Свидетели происшествия рассказали, что за километр до аварии на светофоре заметили, как водитель и его спутница спорят, даже ругаются. Женщина несколько раз пыталась открыть дверь и выйти из машины. Позже стало известно, что погибшими являются топ-менеджер одного из столичных банков и его жена.

Альбина выключила телевизор – отдохнуть и отвлечься не получилось. Она поправила причёску и вышла в коридор. Навстречу ей, тяжело перебирая ногами, спешила немолодая медсестра – дежурная по этажу.

– Альбина Ахметовна, подготовили два новых места в вашем блоке. Сегодня пополнение. Сообщили, что привезут двойняшек. Мальчики.

– Очень хорошо! То, что нужно! – улыбнулась Альбина. И щелчки каблуков, негромкие, но эхом разносящиеся по этажу, направились в сторону детского отделения.

…в кабинете

Ночь в их краях пугала заезжих особой густотой и сочностью. Казалось, она имеет плотский вес и форму – вот протянешь руку и почувствуешь мягкие, как вата, частички, а хочешь – можешь нырнуть в самую гущу и утонуть, пропасть навсегда. Она тебя заворожит как сладкая девица, а потом обманет, затянет в пропасть, так глубоко, что и не выбраться будет. Сгинешь. В такую ночь и здешний хозяин не захочет носу казать дальше двора, и собака любая забьётся в будку и лишь ухом по ветру начнёт водить, прислушиваясь к раскатистому вою то ли собрата с дальнего околотка, то ли волка голодного. А детишки любят прильнуть к промёрзшим оконцам, так что носы в поросячьи пятаки превращаются, и что есть силы пучить глаза в темноту – в такую ночь всякое может погрезиться – как страшно и жутко весело.

Маленькая Анжела стояла на улице высоко запрокинув голову. Дед всегда учил её: от такой ночи спастись можно – надо лишь смотреть на небо и взором пытаться за что-нибудь ухватиться – за потерявшуюся звёздочку, за месяц одинокий, а может просто за тучку, медленно проплывающую над головой.

Анжела боялась опустить голову и упасть в чёрную бездну. Ноги давно закоченели, пальцы в крошечных овчинных рукавичках начинали леденеть, но она как будто замерла на расчищенном от снега дворе, почти не двигалась, лишь всматривалась в далёкое безучастное небо, да прислушивалась к звукам ночи.

Во всей округе погас свет – дома притихли и, словно угрюмые и молчаливые сторожа бескрайних просторов, глядели черными глазницами старых окон в даль. Что увидеть они хотели? Что ждали? Убаюканные ветрами, укутанные снегами, они иногда потрескивали и завывали да так громко, что приводили маленькую Анжелу в оцепенение. Только большой и добротный, такой родной сруб выбивался из общей картины – в нём ещё горел яркий манящий свет, от него веяло человеческим теплом, он дышал жизнью.

Когда ноги перестали совсем ощущаться, а ладошки пронизали миллион острейших иголочек, Анжела решила забежать в дом. Бабушка и дедушка также сидели за накрытым столом. Даже ребёнок ощутил невидимое, неосязаемой напряжение, которое витало в воздухе. Бабушка посмотрела на Анжелу, всплеснула руками, сначала поворчала немного «дитё совсем околело», а затем уже звучным, слегка подрагивающим голосом спросила: «Не видать?». Анжела с ребяческим азартом и горящими глазами замотала головой – дескать не видать. Потом сняла варежки, начала шумно дуть, пыхтеть, на раскрасневшиеся, алые пальчики. Следом принялась за ноги – валенки оставила на месте, но стопами потихоньку пританцовывала и отбивала чечётку на деревянном полу. Немного согревшись, Анжела важно и торжественно сообщила: «Я снова на улицу!». Дед пробормотал: «Егоза!». Бабушка, без особой надежды, что её послушают, запричитала: «До последней косточки промёрзла же уже. Глянь на себя! Кожица уже синюшной стала! Захвораешь потом – будешь знать!». Но Анжела уже сунула одну руку в варежку, затем вторую и снова нырнула в ночную мглу.

Девочка ждала маму. Вернее маму и папу, но больше всё-таки маму – сама себе признавалась она. Прошло уже две недели, как соседский паренёк – шофёр здоровенной пыхтящей машины увёз маму в город рожать. «Скоро у тебя появится братик иди сестрёнка. Вот радости-то будет! – поясняла ей бабушка, – Надо только маленько обождать и мама воротится!». Вот Анжела ждала и ждала. Потом неожиданно уехал и папа. С тем же соседским пареньком. «За мамкой ушедши!», – торжественно сообщила бабушка. И снова Анжела ждала. Лежала с бабушкой на большущей истопленной печи и ждала, крутилась подле деда на заднем дворе и ждала, бегала к соседской девочке повозиться с собакой и ждала, даже во сне ждала. И вот наконец, в одно утро, когда Анжела ещё подрёмывала под тяжелющим родительским одеялом, воротился дед с почты. Звучным хлопком прибил какую-то бумажку к столу и возвестил: «Сёдня будуть!». Ох! Анжела тут же выскочила из-под одеяла, обхватила деда маленькими ручонками и прижалась сонным личиком к мёрзлой одежде. Как она ждала маму!

И вот сейчас она подрагивала на морозе, из последних сил сражалась со сном, но не сдавалась. Анжела время от времени прикрывала глаза и воображала, как мама, её мама, сейчас отворит калитку, увидит дочь, конечно, пожурит немного для порядка, дескать почему на морозе стоишь и до сих пор не в кроватке, а потом как сгребёт в охапку, как прижмёт к себе сильно-пресильно, так что не вздохнуть будет, а потом примется целовать всю: замёрзший нос, красные щёки, лоб, выбившиеся из-под шапки завитки рыжих волос. И так они будут стоять на морозе, крепко-крепко прижавшись друг к другу. Но потом бабушка, а может и дедушка, загонят их в дом, и уже там, в тёплой, вкусно пахнущей пирожками комнате она будет быстро-быстро рассказывать маме про всё на свете – про то, что она весь день их ждала, что она ничуточку не замёрзла, и что она даже есть не хочет, и спать не хочет. А ещё надо не забыть рассказать маме, как она помогала бабушке варить еду к их с папой приезду, как лепила пирожки с капустой, а для мамы – с картошкой, её самые любимые. И что дедушка научил гвоздь забивать, а бабушка вязать – правда, только крючком и то чуть, но она ещё будет пробовать и пробовать и обязательно свяжет маме красивый-прекрасивый шарф, а может даже и шапку, и варежки. А мама посмотрит на неё полными слёз глазами, и снова прижмёт к себе так сильно и нежно, как может только мама. А папа примется над ними хохотать громко и заразительно, шутить «ну что за сырость развели» или «смотрите, не утоните в своём болоте», а потом схватит дочурку и закружит её по всей комнате, и будет так весело и хорошо, как может быть только с папой.

Из дома донеслись звуки: захлопали двери, заскрипело старое крыльцо, затопали ноги. Сначала появился дедушка – непослушными дрожащими руками он накидывал на плечи военный бушлат и, слегка приволакивая раненную на войне ногу, спешил во двор. Дед кряхтел и ворчал на себя за нерасторопность и медлительность. Следом выбежала бабушка. Она успела набросить на себя шерстяной полушалок. В руках держала подвесную керосиновую лампу. Двигаясь уверенно и не по возрасту проворно, бабушка быстро обогнала деда и первая очутилась рядом с Анжелой. И только сейчас девочка услышала сначала далёкое урчание, затем ясно различимое рявканье, и через пару мгновений совсем близкий раскатистый рёв мотора. Неужели едут? Анжела пыталась вглядеться в ночь. Глаза от ветра и напряжения заслезились. Девочка попыталась смахнуть внезапно скатившиеся бисеринки, но варежки, деревянные от мороза, лишь больно царапали кожу. Показались огоньки. Неуверенные и еле различимые – они то возникали во мгле, то исчезали. Анжела от нетерпения больно прикусила губу. И вот наконец свет, яркий, мощный, непрерывный, осветил улицу и врезался в дом. «Приехали!» – взвизгнула Анжела, подпрыгнула на месте и что есть силы захлопала в ладошки.

– Мама? Это же мама? Бабушка! – девочка нетерпеливо теребила бабушкину руку.

– Поди, они! – щурясь от яркого света фар, ответила бабушка.

– Они! – уверенно произнёс дед и громко отхаркнулся.

Анжела отступила от бабушки с дедом так, чтобы взрослые не загораживали ей калитку и не мешали броситься к маме.

Машина остановилась у двора. Сквозь редкие доски забора, в свете фар показались фигуры – сначала из кабинки лихо и проворно спрыгнул папа, за ним, с другой стороны, соседский паренёк. Они крепко обнялись, и папа ещё долго жал двумя руками обтянутую кожаной перчаткой ладонь шофёра, и что-то говорил ему, потом снова тряс руку, и снова говорил – речь заглушал рёв мотора, а слова, подхваченные ветром, уносились в пустоту. Затем папа снова открыл дверцу кабинки и аккуратно положил на руку, согнутую в локте, свёрток. Другую руку протянул в глубь машины. На помощь поспешил шофёр. Анжела увидела, как они кого-то подтащили к дверце – МАМА. Тяжело и очень осторожно ставя ноги, опираясь всем телом на руки папы и соседского паренька, она спустилась на снег.

Анжела не видела лицо мамы, только шубу, очень плотно обтягивающую фигуру, немного даже расходящуюся на животе, и как будто снятую с другого человека. Шофёр поставил небольшой родительский чемодан на снег, крикнул «Будьте!» и прыгнул в машину. Мотор недовольно запыхтел, зафырчал, огни ещё раз осветили дом, и машина скрылась из виду.

Дед забрал у бабушки керосинку, распахнул калитку, и Анжела смогла наконец увидеть лицо мамы. В свете трепещущего огня оно казалось болезненным и уставшим, кожа под глазами посерела, а щёки лишились привычного цвета и не особо отличались по тону от снежного покрывала во дворе. Но улыбка… Улыбка была маминой, нежной и счастливой. Наконец родители закрыли за собой калитку. Дед освещал прочищенную в снегу тропинку и нёс вещи, папа по-прежнему держал на руке непонятный свёрток. Бабушка вдруг всплеснула руками, запричитала: «Да что же это такое! Совсем без кровушки осталась! Ох, ты!» и прижала маму к себе. «Сын! – донёсся до Анжелы гордый голос мама, – Альберт!». Бабушка снова всплеснула руками, подошла к папе и заглянула в свёрток. Девочка заметила, что бабушка кулаками принялась тереть глаза и шмыгать носом, потом резко вытянулась, как будто что-то вспомнила, и засуетилась: «Будет, будет во дворе стоять! Стужа такая. Промёрзнет же дитё. Дочура, скорее в дом! Дед, шевелись!». Бабушка, помогающая маме, папа, не отводящий взгляда от свёртка, дед, кряхтящий, то и дело сплёвывающий что-то на снег, ровным строем прошли мимо Анжелы и поднялись в дом. Дверь захлопнулась. Тишина тяжёлым покровом легла на двор.

Девочка стояла одна во дворе, смотрела на закрытую дверь, на яркие от зажжённого света окна и не понимала, что случилось. Из дома долетали отдельные слова, звуки, непонятный шум, но все эти звенящие помехи представлялись ненастоящими, воображаемыми, и как будто зарождались даже не здесь, а где-то на краю света. Анжела услышала смех, и опять ей почудилось, что хохочут незнакомые дяденьки и тётеньки далеко отсюда, может, в соседней деревне. Отныне все отголоски, все предметы вокруг неё виделись чуждыми и непонятными – дом, в котором она живёт сколько себя помнит, теперь пугал и вызывал незнаемые до селе чувства злобы и ревности, крыльцо, где знакома каждая царапинка и щербинка, выглядело опасным и гиблым. Девочка слышала голоса и смех не мамы и папы и даже не бабушки и дедушки. Это чужие, не её, просто они похожи на родителей и родных, просто они случайно здесь оказались.

Анжела никогда до этого момента не испытывала страха. Да, она боялась больших мышей, но всегда рядом оказывались папа или дедушка. Потом Анжела подросла и поняла, что стоит только громко застучать ножкой, и мышь, какой бы омерзительной она не казалась, сама испугается и убежит. Анжела боялась заходить глубоко в речку. Да и просто одной подходить близко к воде. Только с мамой за ручкой, но или с бабушкой, но лучше с мамой. А так она ничего больше не боялась. Даже огромных чужих собак. Даже когда незнакомая овчарка подбежала к ней и по-злому залаяла, папа тут же схватил Анжелу и поднял высоко на руках. Так они смеялись с папой, а ещё больше хохотали потом над бабушкой и мамой, когда рассказывали эту историю, а они уморительно хватались за сердце. Чувство настоящего страха было неведомо девочке. Но сейчас ей стало по-настоящему страшно. Рядом не было ни мышей, ни собак, но Анжела испугалась. Очень сильно. Какая-то сила сжала ей горло, другая – давила изнутри на живот. Из глаз текли слёзы. Ей было страшно и одиноко. Девочке показалось, что она одна в целом мире, никого больше нет. Никто не поднимет высоко на руках, не прогонит огромную мышь, не поможет зайти в речку. Никого нет. Лишь темнота вокруг. Анжела захотела закричать, позвать на помощь, но слова острыми ножами вонзались в горло и там застревали. Она так и стояла одна на заснеженном дворе, одна в целой Вселенной.

Сколько прошло времени, девочка не понимала. Да и как тут определишь? Она не чувствовала холода или голода, усталости и даже жалости к себе. Ничего не было. Пустота и одиночество, страх, перерастающий в ужас. Неожиданно на крыльце появилась бабушка. Анжела сначала не осознала, кто это и как здесь оказался. Ведь кругом же мрак и пустота. Бабушка подбежала к малышке и больно дёрнула за руку. Затем потащила в сторону дома. «Ну что ты здесь стоишь как истукан?! Я должна бегать за тобой?! Пожалела бы бабку свою!», – отчитывала она внучку.

Папа и дедушка сидели за столом, который выглядел неопрятным – грязные тарелки, полупустые миски из-под салата и солений, недоеденные куски пирожков и хлеба, засохшее вишнёвого цвета пятно. А было же так красиво и нарядно…

Папа и дедушка выглядели чудно. Мало того, что их лица раскраснелись словно они только вышли из парилки, так и весь облик отличался непривычной помятостью и неряшливостью. Мужчины растягивали губы в улыбке так, что было трудно собрать вместе снова, громко говорили и поднимали маленькие стаканчики. Стекло самодовольно звенело, жидкость отчаянно тряслась и быстро исчезала в широко открытых ртах.

Анжела стояла подле двери и смотрела на отца. Разве это её «папуличка», как она, немного по-детски картавя, любила называть папу. Очередной стакан быстро опрокинут в рот. Папа поднёс кусок сала сначала к носу – шумно и театрально вдохнул запах – и только затем впился в него зубами.

– Ааа! Лисёнок! Привет! – папа увидел Анжелу, стоящую возле двери. – Ну-ка подойди быстренько… Чмокни своего батю! – он сначала как-то по-глупому улыбнулся, а потом нарочито вытянул губы для «чмокания». Глаза отца пугали… Казались стеклянными, мутными и безжизненными. Папа вяло мотал головой из стороны в сторону не в силах закрепить на одном месте. Анжеле было неприятно на него смотреть.

Девочка отвела взгляд. Дед… Конечно, дедушка. Дедушка! Анжела захотела подбежать к нему, найти в крепких трудовых руках защиту от этого кошмара, почувствовать ту несокрушимую силу и человеческую мощь, которые всегда успокаивали и утешали, защищали и оберегали. Только дед мог строго остановить бабушку в порыве наказать внучку за шалость или провинность: «Это дитё! Отстань!». Или даже маме с папой дед часто повторял: «При мне мою внучку не трожь!». И всё! Дед – это защита! Такого деда ни у кого нет!

Но Анжела не смогла подойти к деду. Её начинало подташнивать то ли от голода, то ли от неприятных запахов, наполнивших комнату, а может от того, что она видела перед собой. Отец продолжал растягивать губы в мерзкой улыбке и дрожащей рукой разливать жидкость по заляпанным грязными руками стаканам. Дед застыл в пугающей позе – голова повисла на уровне груди, а шея согнулась словно не в силах была держать эту исполинскую мощь с не по годам огромной копной волос.

– Поздравь деда! Быстро! – взревел он. – Внук у меня! – голова немного приподнялась, а затем снова упала на грудь да ещё с такой силой, что Анжела по-настоящему испугалась, как бы она не оторвалась совсем.

Зазвенела посуда – бабушка ожесточённо мыла тарелки в умывальнике. Воды не хватало, и она поначалу тщательно скребла их то песком, то натирала щёлоком. И только после этого аккуратно окачивала водой.

А где же мама? Анжела водила глазами по комнате в поисках самого родного человека. Мама сидела в глубине комнаты на табуретке, устала облокотившись спиной об стену. Её сорочка была расстёгнута сверху так, что одна грудь целиком вывалилась, вторая закрывалась тканью. Мама кого-то держала в руках. Анжела пригляделась. Сначала она увидела только пелёнки, вернее, ткань завёрнутую непонятным образом. Ещё пригляделась – теперь разглядела свёрток голубого цвета с выглядывающей головой как у большой куклы. Голова плотно прижималась к маминому телу, иногда вздрагивала, время от времени издавала звуки, напоминающие мяуканье котят. Мама тогда вставала, делала покачивающие движения, что-то напевала и снова садилась. Она зачарованно смотрела на свою ношу.

«Мама!», – Анжеле показалось, что зов её был громкий-прегромкий, но отец и дед даже не повернули головы, бабушка продолжала натирать посуду. И лишь мама посмотрела на неё долгим взглядом, поднесла указательный палец к губам и… Анжела не услышала, но прочитала по губам, как мама произнесла «тссс».

Так картина одного зимнего вечера врезалась в память Анжелы на всю жизнь: и отец со стеклянными искусственными глазами, и дед с перебитой шеей, и мать с сосущим свёртком в руках.

В ту ночь Анжела долго не могла заснуть: подушка как будто была не её, шерстяное одеяло казалось чересчур тяжёлым да ещё и колючим, воздуха не хватало, иногда била дрожь. Отец громко храпел, мать даже не прилегла – свёрток пищал, чмокал губами, впивался в мамину грудь. Девочка тоже принялась – сперва неслышно, еле-еле, потом громче, ещё громче хныкать, шумно переворачиваться, пыхтеть, жаловаться. Наконец свёрток спокойно засопел в колыбельной – маленьком кузовке, который дед смастерил ещё для новорождённой Анжелы из сосновых и еловых дранок. Мама бесшумно прилегла рядом с отцом. Из соседней комнаты доносился безобидный рык деда. Анжела шёпотом позвала: «Мама!» Послышалось очень нервное: «Тихо!» Девочка снова: «Мамочка, ляг со мной. Мне холодно!» Мама вздохнула так, что перекрыла и храп отца, и рычанье деда. Подошла к кроватке дочки, подоткнула одеяло, положила сверху разноцветное покрывало, произнесла: «Спи! А то разбудишь братика!» и, аккуратно ступая на скрипучие доски, вернулась к отцу. Анжеле захотелось похныкать: «Мне холодно! Я не могу заснуть! Я лягу к вам с папой! Можно?» Девочка начала выбираться из-под одеяла и покрывала, шумно скидывала всё на пол, стучала ногами по деревянной кроватке и жаловалась на длинные подолы старой маминой рубашки, которые мешали свободно двигаться. Мама немного подождала, потом молча вышла из комнаты и вернулась уже с бабушкой. Та обхватила Анжелу за подмышки и потащила из родительской комнаты. Бабушка отличалась недюжей силой и сноровкой, и, несмотря на брыкания, кусания и отчаянное сопротивление, Анжелу быстро выдворили из комнаты детства. За девочкой звякнула щеколда.

На следующий день отец перетащил кроватку Анжелы в бабушкину с дедушкой комнату. Вход в родительскую часть дома, где теперь единолично господствовал свёрток, был запрещён. Разрешалось только, если сама мама звала – но это случалось не часто и только по нужде – допустим, присмотреть за свёртком, подержать его или покачать, пока родители были заняты.

Ещё через полтора года в семье появился новый свёрток. Назвали Алевтиной. И если до этого Анжела ещё собирала по крупицам родительскую любовь и заботу, то теперь связь с мамой и папой окончательно разорвалась. Дед болел, часто болел. Он редко вставал с кровати, выходил из дома, да и просто разговаривал. Единственным взрослым, с кем Анжела могла дружить, оставалась бабушка. Её она слушалась, ей подчинялась, к ней тянулась – страх остаться совсем одной заполнял Анжелу изнутри.

Семья Анжелы жила скромно, иногда бедно – мать не работала, трое детей, четверо взрослых. Один добытчик в семье – отец. Вот бабушка и научилась приторговывать разной провизией. То грибы в лесу насобирает, то ягоды, и разносит потом по знакомым, по соседям. А иногда и в город отвозит. Там спрос пуще и денег получить можно больше. Уходила она в лес когда утренний туман густой холодной пеленой покрывал землю, а возвращалась в ярких лучах солнца, заставляющих тяжёлые капли пота обильными ручьями катиться по лицу, спине, волосам. И каждый раз бабушка брала Анжелу с собой. На то было две причины. Первая, как говорила сама бабушка, две руки хорошо, а четыре её лучше. Больше рук – больше корзинок. А вторая причина – о ней Анжела старалась не думать, но бабушка каждый раз напоминала, стоило им выйти за калитку двора. «Сердце у меня плохое, слабое. Что случится, побежишь сама обратно, звать на помощь. Поэтому гляди по сторонам, запоминай дорогу!», – повторяла бабушка по дороге в лес.

Ранним утром, когда природа ещё спит – птицы не летают, звери не рыщут – шли они в лес. Анжела старалась запомнить каждое дерево, пенёк, канавку. Молиться она не умела, да и не знала, что это, но всей душой обращалась она к миру и просила. Просила только оного – чтобы с бабушкой всё хорошо было, чтобы вернулись они домой вместе. На всю жизнь запомнит Анжела мучительные походы в лес – километровые тропы, колючие злые кустарники, хлёсткие удары спящих деревьев. Тяжело было всегда: в начале лета, когда собирали они раннюю дикую землянику. Лютые комары, только проснувшиеся после зимней спячки, остервеневшие от голода, впивались в мягкую детскую кожу. Они прокусывали и плотные штаны и толстенные рейтузы, залетали в резиновые сапоги, пробирались под плотно завязанную косынку, нещадно кусали и пили кровь. Но ещё тяжелее было собирать клюкву или бруснику в конце сентября. По утрам на улице уже темно, хочется спать и не вылезать из тёплой кроватки. На траве, кустах, самих ягодах лежит лёгкий иней. Изо рта идёт пар. Анжела знакомыми тропами бредёт в лес. Садится возле еле заметного кустика и обрывает ягодку за ягодкой. Аккуратно, чтобы не помять. Без лишнего мусора. Бабушка не терпит в корзинке ни случайно попавших веток, ни листьев. «Место только занимают и товар хуже выглядит», – повторяла она. Красными от холода, заиндевевшими пальчиками срывает Анжела ненавистные ягоды. Пальцы не слушаются, не сгибаются, только трясутся. Как ненавидит она весь лес, каждый кустик и каждую травинку. Хочется плакать, но не получается. От этого становится только хуже, сильнее растёт в ней ревность и ненависть к брату и сестре: «Лежат сейчас дома, в тепле, мама готовит им вкусный завтрак. А она здесь должна сидеть. Почему? За что?». Как она злилась на маму и папу, сестру и брата. И только бабушку жалко, только за неё переживала. Главное, чтобы сердце бабушкино билось, чтобы она рядом вот так шумно вздыхала и тихо ругалась на клюкву и бруснику, норовившие сквозь пальцы проскочить и упасть на мёрзлую землю. Бабушка, дыши! Бежать через лес одной, пробираться через чащу, задыхаясь от страха – это то, во что невозможно поверить, но что вполне может случиться.

Незаметно началась школа. Анжела не находила общий язык со сверстниками, друзей не было. Зато учителей она любила. С ними ей было и интереснее и спокойнее. Девочка оставалась на дополнительные занятия, участвовала во всех кружках – всё, что угодно, только не идти рано домой. Учителя её хвалили, называли «прилежной» и «послушной». Особых трудностей в воспитании Анжела не доставляла ни дома, ни в школе – тихо, спокойно, никому особо не мешая, росла она, взрослела, знакомилась с жизнью.

Шло время, Анжела росла. Но её воспитанием так никто и не занимался. Бабушка иногда пыталась растолковать ей некоторые вещи, но все разговоры начинались со слов «в наше время», «когда я была такой как ты». Поначалу Анжела прислушивалась, но со временем подобные разговоры начинали её раздражать, а ещё спустя время вызывали откровенную неприязнь.

Воспитанием девочки, если можно так сказать, занималась школа с её традициями, законами и устоями. Анжела не любила одноклассников, особенно одноклассниц, и особенно тех одноклассниц, у кого всегда были выглажены фартучки, надеты ни разу не штопанные колготочки, и весёлые бантики, аккуратно вплетённые в волосы заботливой рукой. От таких девочек пахло домом, маминой любовью, беспечным детством. Как Анжела их не любила всех. Всех этих милых и воспитанных дурочек! Но в классе были и другие девочки, две девочки, которые в любое время года носили одни и те же колготки, штопанные-перештопанные, выцветший, с застиранными пятнами фартук, а в волосах красовались не игривые бантики, а ленты чёрного или коричневого цвета, связывающие нехитрую причёску.

Одну такую девочку растила только мама. Папа умер на производстве, получил тяжёлую травму. Помимо самой девочки в семье было ещё четверо детей. Кем работала мама одноклассницы Анжела точно не знала, но женщина также мыла полы в школе после окончания занятий. Школьники видели её каждый день с распаренными от воды ладонями, с набухшими тёмно-серыми венами по длине рук, на шеи, и с большими карими глазами, болезненно блестевшими над заострёнными скулами.

Вторую девочку воспитывала дальняя родственница. Где были её родители никто не рассказывал, а дети интуитивно побаивались спрашивать. Анжела однажды подслушала разговор двух молодых учительниц и по многозначительным восклицаниям и говорящим междометиям сделала вывод, что родителей одноклассницы посадили. И семья считалась неблагонадёжной и опасной.

Первую девочку с мамой-уборщицей Анжела не замечала. И жалко было семью, и грустно, но у неё самой ситуация тоже сложилась не из лёгких. Поэтому растрачивать сочувствие, делиться вниманием и заботой Анжела не считала нужным. А вот со второй девочкой было сложнее. Поначалу Анжела её избегала. Сказалось боязливое, осторожное и немного брезгливое отношение самих учителей к дочке «таких» родителей. Настроения подобные легко улавливала Анжела и быстро следовала им. А немного повзрослев, она начала откровенно презирать одноклассницу – Анжела отказывалась садиться с ней за одну парту, дежурить вместе или участвовать в командных соревнованиях. А в старших классах Анжела научилась активно следовать линии школьных партийных организаций, понимать «умонастроения общественности», как говорили на собраниях. Она яростно, не жалея себя, выступала на классных собраниях с требованием исключить девочку из школы, разобраться в её политических взглядах и донести информацию до городских партийных руководителей. Анжела требовала и требовала, выступала и выступала. Её часто хвалили – и за активную позицию, и за неравнодушие, и за преданность. А Анжела была рада стараться – школа заменила семью, дом, и друзей.

За это время умер дед. Смерть когда-то любимейшего друга и союзника принесла Анжеле облегчение. Из-за болезней дед требовал постоянного ухода и внимания. Мать смотрела за младшими детьми, бабушка быстро уставала и утратила ту силу и быстроту, отличавшие её ранее. За дедом приходилось ухаживать Анжеле – она натирала его дряблую желтоватую кожу кремами и вонючими мазями, втирала самодельные смеси в места, где нещадно ломили кости. Она следила, чтобы дед выпил лекарства, заставляла его ходить по комнате и разминать тело, гуляла с ним по двору. Она стирала неприятно пахнущую старостью и болезнями одежду, готовила лёгкие бульоны для отказывающегося работать желудка, вставала ночью и провожала деда в туалет на улицу, стояла возле двери и следила, чтобы дед не завалился и не упал прямо там.

Но это было не самое страшное. Анжелу гораздо больше пугала внезапно проснувшаяся на старости лет религиозность деда. Он громко молился по утрам и вечерам, демонстративно осенял себя и окружающих крестом, грозил всем карой божьей и в довершение ко всему откуда-то принёс старую потемневшую икону и водрузил её на тумбу в гостиной. Анжела боялась этих изменений в деде пуще любой болезни – а что если узнают в школе? Над ней будут смеяться одноклассники? Она утратит авторитет? А что если её исключат из пионеров? Запретят выступать на школьных собраниях? От этих мыслей Анжеле становилось физически плохо и где-то втайне, глубоко внутри себя, она, если и не желала смерти деду, то думала о том, насколько спокойнее ей было, если бы он перестал ходить и тихо лежал в кровати, бубнил молитвы себе под нос. Анжела как могла скрывала дедушкину религиозность. Дальше двора его никуда не водила, быстро кормила отдельно от всех, из комнаты не выпускала, если в доме были посторонние. Но вот дед умер и стало легче жить. В семье она никому нужна не была – можно снова спокойно пропадать в школе и на общественных работах. Другого и не хотелось.

В 18 лет Анжела вышла замуж. Андрей был старше на 10 лет. Кадровый военный, офицер, высокий, крепкий. Он сразу привлёк внимание девушки, завладел мыслями. Андрей жил в Ленинграде, а в их далёкий уголок приехал к другу, бывшему сослуживцу, в гости: рыбу половить, покупаться в холодной речной воде, подышать сосновым воздухом. Анжела не отличалась красотой и миловидностью: невысокого роста, плотная, с крупными, простыми чертами лица. Она легко бы затерялась среди сверстниц, но единственное, что её спасало от серости и безликости, так это густые, как стог сена, ярко рыжие волосы. Такую красоту нельзя было не заметить. Но не этим привлекла Анжела городского парня. Андрей заметил её взгляд – никто и никогда не смотрел на него настолько восторженно и преданно. Когда он начинал говорить, Анжела замолкала, любовалась им и восхищалась. Она впитывала каждое слово, а незнакомые – запоминала, чтобы дома найти в старом словаре и узнать значения. Она улавливала разнообразные интонации, научилась правильно реагировать на высказывания, искусно подстраивалась под настроение – слилась с ним и наслаждалась этим состоянием. А он чувствовал себя героем и одновременно Учителем, несущим свет просвещения в самые глухие места Родины. Через три недели после знакомства Андрей уехал. Но общение не прекратил. Писал письма, сложные и длинные, составлял списки книг, требующие прочтения, присылал ленинградские журналы, недоступные в провинции. Анжела страшно гордилась перепиской, тщательно выполняла все указания и в ответных письмах отчитывалась о проделанной работе. Ещё через полгода Андрей снова приехал, сделал предложение и увёз будущую жену в Ленинград. Анжела больше никогда не вернётся в свой дом, на свою улицу – ни похоронить бабушку, ни похоронить родителей. На прошлой жизни она поставила точку и никогда не вспоминала о ней. Лишь во сне иногда возвращалась она в ту далёкую чёрную ночь, когда маленькой девочкой стояла одна во дворе и не понимала, а лишь чувствовала как крушится её детский мир.

В Ленинграде началась новая жизнь. Жизнь-мечта. Хотя как она могла о таком мечтать, даже во сне не могла представить, что такое случится с ней. Ленинград. Муж – офицер. Большая квартира. Театры и музеи. Улицы и проспекты. Друзья мужа – образованные и интеллигентные семьи. У Анжелы не хватало сил и воображения всё это осознать и поверить. Так без высшего образования, без знаний и опыта, не обладающая культурными и общечеловеческими ценностями, Анжела попала в общество партийной и военной элиты Ленинграда.

Она быстро освоилась. Анжела поняла с кем и против кого надо дружить, как себя вести, где улыбнуться, а где и промолчать. И в скором времени стала абсолютно своей в компании друзей мужа. Нельзя сказать, что ею восхищались мужчины или особо симпатизировали женщины, но по-свойски она нравилась всем.

Так они с мужем прожили 5 лет. За это время Анжела родила двоих детей – мальчика и девочку. Потом начались переезды – новые города, новые гарнизоны. И такая жизнь нравилась Анжеле. Первый раз переехав из Ленинграда в Комсомольск-на-Амуре, она случайно попала в общественную организацию. И так всё завертелось. Теперь Анжелу было не остановить: комитеты, союзы, общества, объединения. В каждом новом городе она вступала в какую-нибудь организацию или в несколько сразу, заседала, выступала, клеймила и защищала. Жизнь её бурлила, не давала опомниться. Везде её знали, считались с ней и уважали за активность, неравнодушие, стремление защищать идеалы советского человека.

Теперь и дома ситуация изменилась. Раньше командиром и авторитетом в семье был Андрей. Анжела смотрела на него восхищённо и беспрекословно слушалась. Но со временем муж и его работа ушли на второй план. На первый вышла Анжела и её общественный и социально значимый труд. Спина выпрямилась, голова приподнялась, взгляд стал твёрже и жёстче, как того требовала работа. В голосе появились командные нотки и общий тон речей больше не терпел сомнений и ослушаний. Все – и дома, и на работе – подчинялись ей. А самое главное – её побаивались. Первый раз в жизни она чувствовала власть над другими людьми и их страх перед ней. Осознание значимости тёплыми волнами разливались по всему телу. Анжела любила жизнь.

Один случай окончательно изменил отношения в семье. Как-то Андрей вернулся домой после ночного дежурства. Анжела как раз собирала детей в сад, готовилась к работе. По тому как муж себя вёл, выглядел – сразу стало понятно – что-то случилось. Андрей был молчалив, угрюм и беспокоен. Старался не встречаться взглядами с женой, отвечал на вопросы невпопад или совсем их игнорировал. Анжела спешила и разбираться с настроением мужа ей не хотелось и не чувствовала необходимости. Вечером, когда все вернулись с работы и из садика, повторилось тоже самое. Ужин прошёл в тяжелейшем молчании и тревоге. Даже дети с их весёлой болтовнёй не могли спасти вечер. Анжела уже настойчивее расспрашивала мужа, но все ответы ограничивались обычными «нормально и хорошо». Жена продолжала давить, пока не услышала в ответ громкое и грубое «отстань», а кулак мужа с силой не опустился на стол. Даже дети притихли и боязливо смотрели на отца. Анжела поджала губы от обиды и замолчала на весь вечер. На следующий день, обзвонив несколько знакомых, обратившись к общим друзьям и сослуживцам мужа, Анжела уже более-менее поняла, что произошло.

Вечером, отправив детей поиграть в другую комнату, она усадила Андрея за стол на кухне, закрыла дверь, включила воду, да сделала напор посильнее и в самое ухо Андрея прошипела: «Выкладывай! Что с Донским случилось?».

Артём Донской был лучшим другом Андрея ещё со времён учёбы в училище. Интеллигентный ленинградец, с энциклопедическими знаниями, верный и принципиальный товарищ, честный офицер, он вызывал уважение и восхищение среди сослуживцев. Андрей же его обожал, ставил в пример детям, безоговорочно слушался и тянулся к нему. Анжела же этого восхищения не понимала, не одобряла. Тем более друг мужа уже давно опередил его в карьерных и служебных высотах. Ещё больше она не любила жену Артёма, тонкую, звонкую, остроумную и обворожительную Анюту, как её называли в компании. Часто можно было услышать такие диалоги: если кого-то приглашали на праздник или другое мероприятие. Первое, что спрашивал приглашённый: «А Донские там будут?». И получив утвердительный ответ, непременно старался попасть на праздник. Если же участие Донских было под вопросом, можно было не спешить с ответом. Такой праздник мог пройти совсем без гостей и без веселья. У Артёма и Анюты было двое детей. Они занимались в хоре, тренировались на стадионах, играли в театральных постановках. Ни одно городское мероприятие не обходился без их участия. Так что, можно сказать, что семью эту все знали, любили и уважали. И тут что-то случилось. И случилось страшное.

Андрей долго отпирался, но после того, как Анжела в очередной раз начала шипеть ему на ухо и произнесла одну фамилию, дескать он мне подтвердил, деваться было некуда. И Андрей начал рассказывать. Сначала тихо, потом повышая голос, потом ещё громче, за что неизменно получал тычки от жены в бок и слышал беспокойное «тише». Оказалось, на Артёма кто-то написал донос. В документе указывалось: «На вечере, посвящённом Дню Советской Армии, Артём Алексеевич Донской выпил изрядно, а потом громко во всеуслышание заявлял, что не гордится быть советским офицером в связи с многочисленными военными преступлениями, якобы совершёнными советскими военнослужащими в различных регионах страны и не только…». Анжела хорошо помнила тот вечер. Андрей с друзьями сидели за столом, да пили, да громко что-то обсуждали. Женщины с Анютой во главе сидели за другим столом, смеялись над собой, шутили над мужьями, умилялись детям. Одна Анжела не была своей не за тем столиком, не за другим. Она слонялась без дела по залу, то к мужу подсядет, то с жёнами поболтает.

– Ничего он такого не говорил! Я помню! – шептал на ухо жене Андрей.

– Ну как ты можешь помнить, ты был выпивши, – уже спокойно говорила Анжела.

– Я помню! – взревел Андрей. – Да просто надо знать Артёма, чтобы понимать, он никогда – слышишь – никогда такого бы не сказал! Он ОФИЦЕР! Он честен и верен себе, Армии, Родине.

– Вот заладил: никогда да никогда! – Анжела уже явно уставала от этого разговора.

– И кто мог такое написать?! – вдруг задумался Андрей. – За столом же сидели только наши, свои. Друзья… Кто? Кто мог это сделать?

– Да кто угодно! Вечно вы со своими «друзья», «товарищи». Это ты только идеалист, веришь во всё это. «Офицеры», «честь и достоинство»! Другим плевать на это! – снова шептала Анжела. – Повыше бы подняться, да получше жить – вот что волнует всех. А ты тут ноешь сидишь. «Не мог, не мог!», – передразнивала мужа Анжела. – Лучше бы подумал, как подсуетиться, чтобы занять место Артёма.

Андрей поднял голову и долго, внимательно смотрел на жену. Ужасная догадка осенила его:

– Это сделала ты?! – Андрей выпрямился во весь недюжий рост. – Ты? Тварь! – заорал Андрей.

– Успокойся! – не так уверенно уже произнесла Анжела. Она была явно напугана.

– Тварь! Узнаю, что это ты – а я узнаю – убью! Задушу своими руками! – и Андрей протянул ладони к шее жены.

– Не делала я, не делала, – отшатнувшись от мужа, произнесла Анжела.

За дверью заплакали дети, Андрей опустил руки. Воспользовавшись этим, Анжела выскочила из кухни.

На следующий день Андрей вернулся домой раньше обычного. Увидев мужа, Анжела не на шутку испугалась – лицо серое, безжизненное. Взгляд испуганный, блуждающий. Быстро поужинали. И снова дети были отправлены в другую комнату. Дверь закрыли, воду включили.

– Что? – только и спросила Анжела.

– Меня вызывают по этому делу! – голова Андрея опустилась на руки.

– Ну ничего, – пыталась приободрить мужа, – скажешь, что был пьян и ничего не помнишь.

– Что сказать? – Андрей явно не находил себе места. – Я скажу правду.

– Какую правду?

– Единственную! Что Артём такого никогда не говорил и не мог сказать! И точка! Это и есть правда!

Анжела засмеялась.

– Он мой друг! Тебе этого не понять! – грустно махнул рукой Андрей. – Когда дружишь, по-настоящему дружишь, а не так как ты – похихикать да посплетничать с такими же тётками как ты… Так вот! Когда дружишь – ты знаешь, уверен даже, что человек может сделать, а что не может. Ты веришь другу как самому себе, потому что он такой же как ты. С такими ми же мыслями, идеями и принципами. Он как твой брат близнец. Душой вы сроднились. И не знать друга своего значит не быть другом ему.

Анжела смотрела внимательно на мужа. А потом произнесла:

– Ты можешь сказать, всё что захочешь. Можешь там объяснять про друзей и про не друзей. Но если эта история затронет семью, меня и детей, то я пойду сама туда и скажу, что ты был пьян, не мог дойти до дома, бредил и был не в состоянии запомнить и осознать произошедшее. Понятно? – Анжела вышла из кухни, хлопнув дверью.

Андрей всю ночь просидел на кухне один, и лишь с рассветом голова упала на стол и он задремал.

Прошло два дня. Андрей и Анжела не разговаривали друг с другом. Но так было комфортнее для них обоих. Потом Андрей пропал. Сутки или более не появлялся дома. Анжела забеспокоилась. Начала искать мужа. Позвонила в часть. Сослуживец Андрея, который раньше был всегда приветлив и мил, которому Анжела помогла как-то получить путёвки в санаторий для пожилых родителей, теперь был резок и груб. «Не звонить сюда больше! Вернётся! Ждите!», – всё, что услышала Анжела.

И Андрей вернулся – грязный, измотанный, сгорбленный, как будто сложенный пополам. Анжела всматривалась в мужа. Что это в волосах? Пыль? Грязь? Нет… Седые волосы! Столько! Откуда? Закрылись на кухне.

– Они сказали, что я пойду следующим, – глаза полны страха, руки трясутся. Андрей не мог сидеть на одном месте. То вскакивал и ходил по кухне, то снова садился. Брал руку жены, гладил её, потом снова бросал.

– Анжелочка! Что же делать? Анжелочка! Как так? Как это может быть? Анжелочка, – повторял Андрей.

Анжела молчала, была спокойна и задумчива. Андрей смотрел на жену и её прямая спина, твёрдый взгляд приободряли.

– Так! – наконец произнесла Анжела. – Я знаю, кому надо позвонить. А ты в свою очередь подпишешь всё, что они скажут. И без всяких отступлений про друзей и офицеров. Ты меня понял?

Андрей молча кивнул головой.

– Хорошо, – произнесла Анжела.

– Анжелочка, а когда ты позвонишь? – засуетился Андрей. – Надо, наверное, поскорее?

Анжела молча вышла из кухни.

Андрея разжаловали на одно звание. Артём, Анюта и их дети исчезли. Никто не интересовался, что с ними и где они. На этом история закончилась.

После этого происшествия Андрей, незаметно для него самого, был задвинут на вторые роли. Когда спохватился, стало уже поздно. А может, ему и не хотелось бороться или что-то доказывать жене с её общественной и партийной махиной. Его пугала прыткость Анжелы, способность действовать не обращая внимание на совесть. Он стыдился себя, жены и её работы. Старался не думать об этом, опускал глаза каждый раз, когда слышал новые истории из общественной жизни жены. Сторонился друзей, молчал в компании. А потом и вовсе схоронился… Схоронился за спиной Анжелы. Он больше не переживал за семейные дела, потерял интерес к работе. Похудел, ссутулился, стал тише и менее заметным. Дети быстро уловили происходящие изменения в семье. Но особо не переживали. Мама была личностью авторитетной и её влияние распространялось на все сферы жизни. Дети получали, что хотели – путёвки в лучшие пионерские лагеря, билеты в театры и на детские мероприятия. А однажды маме удалось раздобыть приглашения на новогоднюю ёлку в Москву. Мама была героем. Маму надо было слушаться, но мама и всё могла. А папа? Папа что? Папа был добрым и тихим. Никого не ругал, не сердился. Еле заметно улыбался.

Потом Андрей начал пить. Также тихо и незаметно как и жил. Анжела испугалась поначалу – что за нож в спину?! В такой момент жизни, когда всё идёт как нельзя хорошо. Пьющий муж – офицер, это ещё страшнее чем дед, свихнувшийся на старости лет от религиозности. Теперь слишком много было поставлено на карту – жизнь детей, школа, работа, авторитет и власть. Всё могло исчезнуть в одночасье. Выгонят со службы, сделают выговор мужу – узнают все и уже не отмоешься. Анжела перестала спать ночами. Непонятные приступы страха неожиданно накатывали с такой силой, что сердце начинало биться в несколько раз быстрее, а рот открывался в тщетной попытке поймать хоть каплю воздуха. Анжела ругала мужа, била, угрожала, стыдила – тщетно. Она решила прятать бутылки или просто их выбрасывать – становилось хуже. Муж исчезал из дома на несколько дней и где он был, с кем – никто не знал. Возвращался домой молчаливый и угрюмый. Ничто не помогало. Дети переживали – дойдут слухи до школы, куда деваться тогда?

Но неожиданно Анжела успокоилась. Она вдруг поняла, что Андрей пьёт так, чтобы никого не подвести, никому не испортить жизнь. Он чувствовал переживания детей и жены, поэтому старался пить дома, закрывшись в своей каморке, куда его сослала Анжела. Закрывался он у себя на выходных, почти не выходил, да и никто к нему не заглядывал. А на утро перед работой умудрялся брать себя в руки и на службу уже шёл трезвым и свежим. Сослуживцы, конечно, обо всём догадывались, но закрывали глаза. Никаких нарушений дисциплины, и тем более устава со стороны Андрея не было. «Да и что лезть в чужую семью. Всё и так держится на слабых плечах жены», – сочувствовали Анжеле общие друзья.

Конечно, Андрея перестали повышать по службе, назначать на ответственные должности и как будто тоже сослали в дальнюю каморку – а он и не расстраивался. Ходил себе на работу, после – пил, снова ходил, снова пил. Так и жил некогда амбициозный перспективный офицер из Ленинграда в тени своей простушки-жены из забытого уголка Родины. Анжеле тоже всё нравилось – тихий муж не мешал, а партийная работа била ключом.

Так прошли годы. В середине 90-х годов Андрея, при первом удобном случае, списали. Союзы, комитеты и другие организации постепенно закрывались. Анжела впервые за многие годы оказалась не удел. Всё вокруг рушилось и ломалось. Идеалы, которым она беззаветно служила, которые с любовью поддерживала и пестовала, были попраны и выброшены за борт современной жизни.

Анжеле пришлось понять, что новое время не терпит хандры и скорби по прошлому. Надо было что-то делать, что-то предпринять. Новую жизнь гораздо легче строить в городе, где есть друзья, знакомые, есть на кого опереться. Анжела приняла решение ехать обратно в Ленинград, теперь уже Санкт-Петербург.

Родители Андрея с первого дня знакомства недолюбливали невестку и видеть семью сына у себя дома не хотели. Но бабушка и дедушка оставили единственному внуку трёхкомнатную квартиру в хорошем районе. Там семья и поселилась.

Поначалу было тяжело и непонятно. Но Питер оказался городом вновь гостеприимным и своим. Помогли друзья Андрея, бывшие одноклассники, сослуживцы – старого друга не забыли. Анжеле подыскали место личного помощника к руководителю крупного предприятия. Андрей же сразу заявил об отсутствии честолюбия и быстро согласился на должность охранника в какую-то компанию. Так проще и спокойнее.

Вроде бы всё устроилось. Правда, детям пришлось нелегко – мать своим авторитетом помочь уже не могла. Да и приехали они невесть откуда – надо было терпеть насмешки других ребят и программу в школе быстро навёрстывать.

Несчастнее всех чувствовала себя Анжела. Новая должность была не по ней. Анжела физически изнемогала, когда приходилось прислуживать, подносить кофе, выполнять поручения. «Кто такой личный помощник? – думалось Анжеле в то время, – ничего не решаю. Сижу здесь. Только и жду! Анжела Сергеевна, принесите кофе. Анжела Сергеевна, вызовите машину. Анжела Сергеевна то, Анжела Сергеевна это. Тошно до невозможности!» Так она и жила: с тоской шла на работу, с ещё большей тоской возвращалась домой.

В один из дней к руководителю пришёл обсудить рабочие моменты директор другого предприятия. С ним была личная помощница: девушка лет 28, с поступью королевы, с видом хозяйки положения. Пока начальники обсуждали вопросы за закрытыми дверями, Анжела Сергеевна от скуки начала разговор с посетительницей.

– Сколько вы уже работаете помощником? – поинтересовалась Анжела Сергеевна.

– Лет 5, наверное. Даже больше. Начинала, когда ещё студенткой была, – вяло ответила девушка. Она рассматривала со всех сторон ногти – ей было не до вопросов тётеньки с неестественно рыжими волосами.

– Долго! – протянула Анжела Сергеевна. – Не устали?

– А что устать? – теперь девушка открыла небольшую палетку с надписью Chanel. – Моя работа – лучше многих других работ.

– Да? Я вот раньше работала руководителем в разных организациях! Там было интересно – командуешь всеми, управляешь процессами. Выступаешь на собраниях, мероприятиях. А здесь сидишь и сидишь. Чай, кофе подносишь, – уже для себя говорила Анжела Сергеевна.

– Ну это у кого как! – засмеялась девушка, – У нас на предприятии все вот здесь у меня сидят! – и она красочно выставила вперёд кулак и немного им потрясла. – Мне хватает. Я могу и командовать, и управлять. А как все слушаются! Шёлковые!

Анжела Сергеевна смотрела на девушку так, как будто та заявила, что Земля круглая и вращается вокруг своей оси, хотя всем известно, что располагается планета на спинах трёх слонов. Анжела Сергеевна хотела что-то возразить, но просто не находила слов. Хотела расспросить, но было неловко, что эта молодая девчонка обогнала в жизненной искусности и ловкости её, Анжелу Сергеевну, опытнейшую женщину, с многолетней житейской закалкой.

Посетители ушли. Начальник уехал по личным делам. Анжела Сергеевна закрылась в приёмной и долго размышляла над словами девушки. И только сейчас, потихоньку, она начинала понимать все прелести работы личным помощником. Анжела Сергеевна осознала, что власть-то принадлежит не только тем, кто обладает ею в силу должности и назначения, но и тем, кто может умело и хитро использовать положение. «Главное – покумекать как!», – уже радостно думалось Анжеле Сергеевне.

Совсем скоро на предприятии работники – от замов до уборщиц – поняли, если хочешь решить какой-нибудь вопрос, достучаться до руководителя, получить премию или должность – все дороги ведут в приёмную к Анжеле Сергеевне. А тот, кто отказывался это принять, мириться с таким положением вещей, очень быстро лишался и материальных благ, и карьерных перспектив. И это ещё в лучшем случае. А были и те, кого просто увольняли и забывали как нерадивых работников. Вот где по-новому открылся талант Анжелы Сергеевны. И если раньше она то казнила, то миловала на виду у всех, с публичным порицанием и общественным осуждением, то теперь делала это тихо и незаметно. Вкус власти становился слаще и терпче. Она смогла найти подход и к руководителю. Теперь он был убеждён в незаменимости Анжелы Сергеевны, полностью ей доверял и всячески благодарил – то премию подкинет, то путёвку в санаторий даст. Жизнь у Анжелы Сергеевны наладилась. Да ещё так, что вспоминать прежние годы уже и не хотелось.

Если Анжеле становилось всё легче и легче пребывать в новой действительности, то Андрею современный мир было трудно принимать. Ко всему, жена и дети перестали его замечать. Сын и дочь как будто забыли слово «папа», а в разговорах употребляли короткое «он». Лично к нему не обращались, да и старались забыть о существовании родителя – только лишнюю комнату занимал.

Андрей потихоньку исчезал, растворялся в родном питерском воздухе. Сначала выпали волосы, потом зубы. Он худел и худел. Питьё водки не приносило отчаянно искомой радости, не помогало забыться. Лишь погружало в долгие сны, смешанные с воспоминаниями и обрывками реальности. Ему снилось детство. Он видел деда – гордый офицер, с неподвластной годам выправкой, сильный и могучий дед! Снилось, как дедушка забирает его из садика. Они неторопливо идут домой и дед рассказывает ему про друзей-сослуживцев, про бабушку, юную студентку-ленинградку, иногда про войну. Но всегда только про хорошее. Даже на войне было хорошее – долгожданное письмо от жены, которая ни словом, ни полусловом не выдала того горя и ужаса, что ей и внезапно повзрослевшему сынишке пришлось пережить в городе детства, друг, прикрывающий спину не по тому, что такой приказ, а по тому, что по-другому не может, люди бесконечно щедрые и отважные, страна – Родина. И так за разговорами они подходили к дому, и уже на первом этаже маленький Андрюша слышал запах самых вкусных на свете пирожков. Сладкий, сдобный аромат – аромат самого детства. Он обволакивал весь подъезд, стены, лестницу. Плотный и густой, казалось можно резать ножом и есть ложкой как наивкуснейший торт на свете. Андрюша жадно потягивал носом, шумно, со всех детских сил, вбирал воздух и на выдохе, абсолютно счастливый, немного картавя произносил: «Ммммм! Пиложками пахнет!»

А потом Андрею снилась кухня. Он уже сидит с бабушкой и дедушкой за столом и быстро уплетает мягкие, воздушные и ещё очень горячие пирожки. Сначала с мясом, потом с капустой, затем снова с мясом. И так по кругу. А на десерт – сдобную ватрушку. Бабушка так смешно умиляется и немного театрально всплёскивает руками: «Куда столько? Подожди! Пусть остынут! Горячие же ещё!». А дед хлопает внука по спине и говорит: «Пусть-пусть! Ешь, Андрей! Ешь! Мой внук вырастет большим и сильным. Самым сильным и смелым будет. Станет генералом! Вот увидишь, мать, станет генералом! Ещё каким генералом!». Бабушка смеётся. А дед уже задумчиво продолжает: «И детям своим, и внукам будет про нас с тобой рассказывать. И мы, мать, никогда не умрём. Мы будем жить вечно. Потому что Андрюша нас будет помнить, его дети своим детям про нас расскажут! Во какое бессмертие нас ждёт!» Дед с гордостью смотрит на внука и видит его взрослым, благородным человеком, в красивой офицерской форме. А как же иначе?! Это же его внук! Его Андрей! Надежда на вечную жизнь!

Андрей умер не дожив и до 50 лет. Тихо умер. Так тихо, что жена и дети спохватились лишь на третьи сутки. Андрея решили кремировать – и дешевле, и быстрее. А урну закопали рядом с могилами бабушки и дедушки. На похоронах присутствовала лишь Анжела Сергеевна. Потом, через много лет, дочка захочет навестить могилу отца, но не сможет отыскать среди заброшенных захоронений, полуразрушенных памятников и оград нужный ей клочок земли. Всё зарастёт травой и канет в вечность и сам Андрей, забытый женой и детьми, и его предки.

После смерти Андрея жизнь пошла обычной чередой. Анжела Сергеевна работала, дети учились. Семью продолжали поддерживать друзья Андрея: бывшие сослуживцы, однокурсники, приятели детства и юности. Не бросили вдову с двумя детьми. Друзья были рядом и когда Анжела Сергеевна потеряла работу во время кризиса, и когда потребовалась помощь детям при поступлении в ВУЗ, да и по другим разным вопросам – то лекарство редкое достать, то денег одолжить. Анжела Сергеевна чувствовала себя защищённой и довольно-таки счастливой.

Прошло 15 лет. В одно апрельское утро Анжела Сергеевна спешила на работу. Настроение было преотличнейшее. Проснулась она как всегда в 6:30. Спокойно позавтракала. К удивлению и нескончаемому удовольствию зятя дома уже не было. А зятя своего она не любила. Он её не просто раздражал – на дух не могла она его переносить. Один вид этого человека вызывал в ней бурю тяжёлых эмоций. Ненавидела она в нём решительно всё – внешность, манеру говорить, то как он сидел и стоял, как он ел и даже спал. Но больше всего – робость, мягкотелость и заурядность на работе, деспотичность и грубость дома. Ко всем дома – но только не к Анжеле Сергеевне. Она-то уж могла за себя постоять в отличие от слабовольной дочки.

Как Анжела Сергеевна в своё время старалась хорошо дочку замуж выдать! С кем только не знакомила. «Один из прошлых ухажёров уже дослужился до высокой должности в банке. Другой в министерстве отделом руководит. А этот так и сидит – главный специалист. Тьфу. Тошно и стыдно кому-то рассказывать. Денег не может заработать. Вот и приходится им всем теперь ютиться в одной квартире – в её квартире, между прочим. „Дай ему время. Он всё сможет“, – уговаривала дочка. „А теперь что? Сколько времени надо? Нытик и слабак! – думала Анжела Сергеевна. – Только дома и может командовать женой и детьми. А дочка ещё и слушается этого кухонного тирана, за себя и за детей постоять не может. На работе над ним смеются. Вот он дома и отыгрывается“». Конечно, Анжела Сергеевна могла дать ему отпор. Но иногда зять так расходился, что и на тёщу переключался. Слышала она через стенку, как он на дочку кричит: «Пора бы твоей мамаше квартиру освободить. Пусть катится куда-нибудь. Деньги-то у неё есть. Прижимистая старуха!». «Вот ещё. Не дождёшься. Это её квартира. От Андрея осталась. И никуда она отсюда не двинется. А лучше его выпру. Хоть дочери и внукам спокойнее жить будет!», – думала по дороге на работу Анжела Сергеевна. Строила планы, как от ненавистного зятя избавиться.

Вот сыном Анжела Сергеевна гордилась. Красный диплом университета, карьера, должность. Не без помощи мамы, конечно. Но это мелочи. «Он бы и сам всё сделал. Только, может, чуть медленнее», – полагала Анжела Сергеевна. Не женился пока. Но это даже и хорошо. Спешить не надо. А то по молодости можно влюбиться, жениться не обдумав всё. Лучше в зрелом возрасте. С умом подойти к этому вопросу. Вот сын у неё хорош – мать слушается. Глупостей не делает.

А ещё внуки… Они росли смышлёными, озорными и весёлыми ребятами. Внуков Анжела Сергеевна любила сильно и баловала как могла. И вот сейчас по дороге на работу она думала, как бы ей снова порадовать мальчиков. Скоро же 9-е мая. Любимейший её и внуков праздник. «Надо сходить на парад. Прогуляться по Невскому. Потом обязательно их любимое кафе – мороженое, тортики. А вечером салют! – планировала Анжела Сергеевна. – Замечательно будет. Все кричат „Ура!“, машут флажками, обнимаются. Такое всеобщее единение! Люблю такое!». Анжела Сергеевна мечтала: «Надо мальчикам ещё раз про войну рассказать, про фашизм. Забыли, наверное. Напомнить им, как наши сражались, как жизни отдавали за Родину! Да и про деда напомнить. Хоть и не воевал, но тоже военным был».

В голове теснились мысли. Одна выпроваживала другую, потом та, которую выгнали, снова возвращалась на место, и так по кругу. Вся в мечтаниях и размышлениях Анжела Сергеевна добралась до работы. Она любила приходить пораньше – где-то за полчаса до начала рабочего времени – обязательно до прихода руководителя. За эти утренние минуты Анжела Сергеевна успевала пересмотреть бумаги, почту, выпить кофе, подготовить приёмную, где она располагалась, и кабинет начальника к новому дню.

Приёмная для Анжелы Сергеевны была как дом родной. Она любила в ней каждый сантиметр, каждую деталь. Мебель для рабочего места и кабинета руководителя Анжела Сергеевна подбирала сама. Современные образцы ей категорически не нравились. Непонятный материал, странные модели. Анжела Сергеевна полагала, что, кабинет руководителя – только войдёшь – должен сразу внушать страх и почтение. А современные модели на это совсем не годились. Что за пластик? Стекло? Светлые оттенки? Полная ерунда. Мебель для цветочного магазина или салона красоты, но никак не для кабинета столь серьёзного руководителя. И Анжела Сергеевна решила обставить приёмную и кабинет мебелью серьёзной, значимой – дубовой, тёмных оттенков. Диваны и кресла сплошь кожаные. Садишься на них – приятно скрипят.

Стол в приёмной служил отдельной гордостью для Анжелы Сергеевны. Она его сразу заметила на складе. Этакий великан. Мимо не пройдёшь! Велела тут же перенести в приёмную. Стол выглядел массивным – хозяин пространства. С вековыми, казалось, потёртостями и царапинами. Дух прошлых времён. «Такой стол мог бы стоять и в кабинете Сталина, и у Берии – думалось Анжеле Сергеевне, – А теперь вот я сижу за ним!».

Одним словом, любой, кто входил в приёмную, мог легко подумать, что время здесь остановилось. Даже папки были красного, как многие привыкли, советского цвета. Единственное, что выдавало в обстановке современность, так это оргтехника. Но с этим Анжела Сергеевна ничего не могла поделать. Она лишь украсила компьютер георгиевской ленточкой, а ксерокс накрыла ажурными салфетками.

Да! Приёмная, даже кабинет начальника – это всё её территория. Чаще всего Анжела Сергеевна сама решала, о ком доложить, кого пустить, какие бумаги дать на подпись первыми, а какие можно отложить на потом.

Но в это утро, даже несмотря на глубокие раздумья о зяте, внуках, приближающемся празднике, Анжела Сергеевна заметила что-то странное ещё в начале коридора, только взойдя на этаж. Возле двери в приёмную стояли подозрительно новые вёдра с водой, мусор лежал не в обычном месте, да и шума было больше, чем Анжела Сергеевна привыкла слышать по утрам. Раньше неё в кабинет могла зайти только уборщица – маленькая скромная старушка, работавшая здесь как будто всю жизнь. Анжела Сергеевна так к ней привыкла, что порой и не замечала её присутствия. А старушка-уборщица в полусогнутом положении, боясь на Анжелу Сергеевну и взгляд поднять, быстро и очень тихо убирала кабинет и приёмную. Делала она работу не очень тщательно, но торопливо, стремясь уйти побыстрее, ничем не побеспокоив хозяйку.

Перед приёмной Анжела Сергеевна замедлила шаг. И стараясь не выдать своего присутствия, аккуратно ступая, подошла к двери. Обогнула мусор и вёдра с водой, и бесшумно, затаив дыхание, заглянула в дверной проём.

В центре приёмной, со шваброй в руках, кружилась совсем ещё молодая девушка интересной наружности. Чёрные густые волосы заплетены в тугую косу, подвижной змеёй уходящую ниже пояса. Раскосые угольного цвета глаза слегка подведены карандашом. На голове повязан яркий платок. Сама девушка одета в опрятный костюм-униформу. Анжела Сергеевна не могла сдвинуться с места и смотрела на девушку как на нечто диковинное и в то же время пугающее. А уборщица, казалось, никого вокруг себя не замечала. Кружилась по кабинету, ловко управляла шваброй и подпевала под нос еле уловимую мелодию.

Неожиданно девушка остановилась, повернулась и посмотрела на Анжелу Сергеевну огромными чёрными пятаками, широко улыбнулась, легко и радостно брякнула «Здрасьте!». Анжела Сергеевна вздрогнула, осмотрелась, поправила шарфик, игриво завязанный вокруг шеи, и в полной тишине протопала к рабочему столу. Тут следует отметить, что Анжела Сергеевна не то, что не любила приезжих и, как было принято называть, «выходцев из республик бывшего Союза», но страшно их опасалась. В метро рядом никогда не садилась – будь то единственное свободное место в вагоне, во дворе с работниками не здоровалась, хоть видела их каждый день на протяжении многих лет, да и в магазине к кассе не подходила, если там сидела девушка «непонятной» национальности.

И вот на работе… Нет, такого Анжела Сергеевна не ожидала. Раньше она просто делала вид, что этих людей нет. Можно не поздороваться, можно пройти мимо, сделать вид, что никого не видишь. А тут… В её кабинете. В её родной приёмной. Как так?! Да ещё нагло брошенное «Здрасьте!». «Ох, как же тяжело! – жалела себя Анжела Сергеевна, – Откуда она здесь? Кто её пустил? А где наша старушка? Не помню, как её зовут… – лоб сам собой начал морщиться. – Ладно, не важно. Надо подумать, что можно сделать с этим».

Между тем девушка быстро закончила уборку. Улыбнулась, но уже не так широко, как при приветствии, произнесла уже в дверях «До свидания!» и исчезла. Анжела Сергеевна дождалась, когда стихнут в коридоре шаги, и прекратится бряканье вёдер, схватила телефон и набрала административный отдел. Там перед ней быстро отчитались: прежний персонал весь уволен, заключён договор с подрядной организацией на весь комплекс работ, сама фирма и подбирает персонал, который у них будет работать.

– Да, работают профессионалы.

– …

– Да, у них все средства, химия – самого высокого качества.

– …

– Да, за каждым этажом закреплён определённый работник.

– …

– Если будут жалобы и нарекания, нужно сообщать сразу в подрядную организацию. Они быстро такие вопросы улаживают.

– …

– И да! Руководитель в курсе. С ним всё обсуждалось. Он и подписывал все необходимые бумаги.

На этих словах Анжела Сергеевна бросила трубку. Как она могла такое пропустить? Всё же проходит через неё. Просмотрела? Не обратила внимание?

Весь день Анжела Сергеевна старалась об этом не думать. А если и вспоминала, то отчаянно себя успокаивала: «Ну какая мне разница. Это же всего лишь уборщица. Буду приходить на работу чуть позже, так чтобы не сталкиваться с ней».

На следующий день Анжела Сергеевна уже не спеша ехала на работу. Приходить во время уборки ей не хотелось. И всё у неё получилось. К приходу на работу кабинет и приёмная были убраны, а девушки-уборщицы уже и след простыл. «Никого нет! Так-то лучше», – решила Анжела Сергеевна и со спокойной душой принялась за обыденные обязанности.

Так прошло ещё несколько дней. И хотя Анжела Сергеевна не видела уборщицу – всегда приходила немного позже – но её присутствие в кабинете до рабочего дня очень беспокоило Анжелу Сергеевну. Она каждый день отслеживала качество уборки, обходила кабинет – все ли вещи на месте, проверяла шкафы и тумбочки, столы и даже заглядывала за диван. Что она хотела найти, или, может, что не хотела увидеть – Анжела Сергеевна точно не могла объяснить даже себе, но всё равно проверяла и следила.

До майских праздников оставалось не больше двух недель. Анжела Сергеевна распланировала все выходные дни с внуками. На 9 мая составила интересную программу. Она жила в ожидании этих дней. Так ей хотелось побольше времени провести с внуками, сходить с ними на парад, рассказать о войне и о победе наших над фашистами. Сейчас они уже достаточно большие, чтобы понять всё, запомнить – была уверена Анжела Сергеевна.

В понедельник утром Анжела Сергеевна проснулась от криков. Она встала с кровати, сонная и немного растерянная, подошла к двери. И услышала достаточно чётко. Да, это опять он. Зять кричал на её дочь. Суть угроз было не разобрать, но до Анжелы Сергеевны долетали отдельные слова: «Мразь, Шалава, Сука». Потом шум, удар об пол. Дверь хлопнула, потом ещё одна, звук щеколды. Зять, по всей видимости, ушёл в ванную – поняла Анжела Сергеевна. Она быстро вышла из своей комнаты. В детской всхлипывали внуки. «Сначала дочку проверю, потом мальчиков успокою!», – машинально подумала Анжела Сергеевна. Она вошла в дочкину комнату. Анжела Сергеевна редко туда заходила, только когда зятя не было дома и не ожидалось его скорое возвращение. А когда-то это была её спальня…

Дочка лежала на полу, глаза широко открыты, устремлены в одну точку. Поняв, что не одна, дочка подняла голову, посмотрела на мать и распухшими губами, еле слышно прошептала: «Не лезь!». Затем она встала, поправила халат, подошла к шкафу. Достала мужа носки, рубашку. Всё это аккуратно разложила на кровати. Сняла с вешалки костюм. Анжела Сергеевна, хоть и старалась, не могла вспомнить, сколько было лет этому костюму. Но по её скромному и обывательскому мнению, фасон пиджака уже давно вышел из моды. На брюках были видны потёртости. Денег на новый костюм всегда не хватало. Да и зять считал, что покупать новое, пока пригодно старое – это неоправданный выброс денег на ветер. Дочка взяла портфель мужа. Аккуратно разложила по нужным кармашкам все документы и бумажки, удостоверение и проездной билет, очки и ручку. Молча поставила портфель рядом с одеждой, и только после этого снова посмотрела на мать и произнесла знакомое: «Не лезь!».

Анжела Сергеевна выскочила из комнаты и закрылась на кухне. Быстро приготовила завтра внукам. Дождалась, когда зять выйдет из ванны. Подошла к нему со спины и тихо, чтобы ни дочка, ни дети не услышали, прошипела: «Ещё раз – и посажу! Вот увидишь!». Зять посмотрел на тёщу, попытался засмеяться, но смех вышел натянутым и неестественным. Быстро развернулся и скрылся в комнате. Больше звуков никаких Анжела Сергеевна не слышала.

Как она была зла. Анжела Сергеевна злилась на себя, что допустила этот брак, что до свадьбы не разглядела гнилую суть будущего зятя. Как странно! Он тогда, как только начинал ухаживать за дочерью, казался тихим, умным и послушным молодым человеком. Всегда обходительный и вежливый. Ну как она ничего не заметила. Всю жизнь работала в коллективах, могла считать портрет любого человека, видела все пятна и даже маленькие пятнышки в душах людей – а тут промашка. Самая главная промашка в жизни! Анжела Сергеевна злилась и на дочь. Как можно из яркой, весёлой, такой влюблённой в жизнь, превратиться в жалкую молчаливую служанку-домработницу. Как? Как? Где она как мать проглядела в характере дочки эту покорность и совсем неуместное смирение? Анжела Сергеевна ехала в метро и никак не могла успокоиться. Одни вопросы в голове. И ни одного ответа. Даже на вопрос «Что делать?» ответа не было.

Поднявшись на этаж, Анжела Сергеевна поняла, что приехала рано на работу. Все кабинеты были закрыты, а коридоры пусты. «Надо попить кофе и успокоиться! Продумать всё. Решение где-то близко. Я чувствую!», – размышляла Анжела Сергеевна. Но резкий звон жестяного ведра прервал поток мыслей. «Уборка же идёт!», – поняла она.

Анжела Сергеевна, как настоящий разведчик, снова бесшумно и не дыша подошла к двери. Изогнувшись так, что её гибкости, несвойственной не фигуре и не возрасту, позавидовал бы любой гимнаст, просунула голову в дверной проём. Ну конечно! А кого она ещё ожидала здесь увидеть?! Как и несколько дней назад, перед ней была та же картина. Молодая девушка с длинной косой и большими угольно-чёрными глазами кружилась по приёмной. Тот же костюм – униформа светло-коричневого цвета, хорошо выглаженная и отлично сидящая на фигуре. Единственное, что выбивалось из общего образа уборщицы, были яркие, с золотым рисунком штаны, виднеющиеся из-под формы. Они казались лишними, очень неуместными в приёмной с дубовой мебелью и кожаными креслами. Штаны как будто жили своей жизнью – настолько они были приметными. Ткань словно играла, пела, издавала красивую восточную мелодию. Этой ткани было совсем чуть-чуть, она выбивалась из-под верхней одежды там, внизу, у самого пола, но всё-таки, представлялась самой яркой и живой частью кабинета.

Девушка обернулась, заметила голову Анжелу Сергеевну, в неестественном положении просунутую в дверной проём, сверкнула озорными глазами и громко, как старому доброму знакомому, бросила «Здрасьте!».

Анжеле Сергеевне пришлось покинуть укрытие. Проскрипев «Доброе утро!», тяжёлой поступью зашагала к рабочему месту. «Что же за утро такое?! Сначала этот придурок дома, теперь ещё Эта решила добить меня на работе! С зятьком я разберусь позже. Сначала надо поставить на место дамочку. Раздрастькалась она здесь!», – так нервно думала Анжела Сергеевна, уставившись в чёрный экран монитора.

Девушка молча продолжала мыть полы. Ловко водила шваброй, аккуратно обходила препятствия и углы. В кабинете запахло свежестью и мокрым деревом. Казалось, что уборщица всё делает как надо – не перебирает с моющими средствами – запах химии не ощущался совсем. Моет полы хорошо, ведёт себя тихо, работает бесшумно – только звон жестяного ведра и звук стекающей воды с тряпки выдавали присутствие другого человека в приёмной. Но Анжела Сергеевна продолжала раздражаться. Необъяснимым образом, сильно, накручивая себе саму. Она не могла объяснить в чём дело, что именно выводит из себя – национальность девушки, а может беззаботность и радостное настроение в такое тяжёлое для Анжелы Сергеевны утро. Но скорее всего то, что уборщица совсем не боится её, Анжелу Сергеевну, не трепещет перед ней, не юлит, а наоборот, ведёт себя просто и уверенно.

– Слушайте, девушка! – вдруг подняла голову Анжела Сергеевна.

– Асмира – перебила уборщица.

– Что? – у Анжелы Сергеевны сбилось дыхание. Она никак не ожидала, что девушка так бойко её перебьёт.

– Асмира! – повторила уборщица.

– Не поняла…

– Меня зовут Асмира, – широко улыбнулась уборщица.

Тут Анжеле Сергеевне совсем стало нечем дышать. Её глаза немного выпучились, а рот так широко открылся, что казалось, сейчас из него потекут слюни.

– Да мне всё равно, как вас зовут! – взревела Анжела Сергеевна. Давно, ой как давно, никто так быстро не выводил её из себя. Если только зять… Но это отдельная история, семейная.

– Как всё равно? – дружелюбно улыбнулась девушка. – Я уже пару недель здесь работаю, а мы до сих пор не познакомились. Я – Асмира.

«Она либо полная дура, либо специально хочет меня довести!», – решила Анжела Сергеевна, но оба варианта её не устраивали.

– Я не знаю, из какого аула вы сюда попали… – Анжела Сергеевна решила бить по самым, как ей казалось, слабым местам.

– Из Самарканда! – снова перебила Асмира.

– Что? – голос Анжелы Сергеевны дрогнул и как будто немного надорвался. По крайней мере, больше ничего она произнести не смогла.

– Это город в Узбекистане. Так вот я из Самарканда, а вы? Местная? Или тоже приехали? – Асмира с неподдельным интересом смотрела на Анжелу Сергеевну.

В это время один глаз Анжелы Сергеевны начал непроизвольно дёргаться. От этого окружающая картина тряслась и никак не могла встать на место.

– Я, – начала Анжела Сергеевна. Голос звучал тихо и немного сипло. Но она взяла себя в руки и дальше продолжила уже в привычном для себя тоне. – Я пожалуюсь на вас! – закончила предложение Анжела Сергеевна. – Да ещё как пожалуюсь! – ей так хотелось, чтобы девушка испугалась, чтобы начала трястись и извиняться. «Начнёт уважать! Чтобы она больше не смела глаз своих чёрных на меня поднять! Чтобы молчала и трепетала!», – думала Анжела Сергеевна.

– За что? Вам не нравится как я убираюсь? Скажите, я исправлю! – девушка растерянно крутила головой по сторонам. Посмотрела на пол и на мебель – пыталась найти недостатки в выполненной работе.

– Да! – ухватилась за мысль Анжела Сергеевна. А что? Очень даже разумно. – Вы ужасно убираетесь! – Анжела Сергеевна хотела продолжить, но не могла ничего придумать, подобрать нужные обвинения в адрес уборщицы. Она немного привстала с кресла, чтобы лучше осмотреться. Но не устояла и всей немаленькой массой рухнула в кресло, от чего то издало противный пищащий звук и немного просело. Асмира улыбнулась. А у Анжелы Сергеевны задёргался уже второй глаз, а подбородок задрожал.

– Вы! Вы! – взвизгнула Анжела Сергеевна. – Вы не протираете подоконники и не поливаете цветы во время уборки!

– Но… – начала было Асмира.

– Никаких но! Я непонятно говорю? – вновь взревела Анжела Сергеевна.

– Я хотела… Я хотела сказать, что у нас есть инструкция. И вот… – девушка нервничала, – и вот по этой инструкции мы должны протирать подоконники раз в неделю. И цветы поливать тоже раз в неделю, иначе им можно навредить. А я как раз три дня назад всё это сделала. Вот! Посмотрите! В горшках ещё земля мокрая. – Асмира указала на цветок, стоявший на полке как раз над рабочим местом Анжелы Сергеевны. – Мокрая земля. Потрогайте! – Асмира никак не могла успокоиться.

Анжела Сергеевна, почувствовала, что бой с уборщицей проигран. Сказать ей уже было нечего, да и времени совсем не оставалось. Скоро придёт руководитель, а она даже кофе ещё не пила. И столько бумаг, неразобранных, лежало на столе. Анжела Сергеевна чувствовала себя выжатой, а Асмира, казалось, успокоилась и начала снова бодро и весело улыбаться.

– Всё! Заканчивайте уборку. Уже время! Разболтались! Доделывайте всё и до свидания. – Анжела Сергеевна тяжело опустила голову на руки. Почему-то ей хотелось плакать.

Асмира исчезла минут через пять. На прощание сказала «Хорошего вам дня» и скрылась. Лишь в коридоре ещё какое-то время позвякивали жестяные вёдра.

«Моя голова сейчас лопнет! Да что же за утро такое?!», – Анжела Сергеевна тяжёлым мешком распласталась в кресле. Перед ней стояла кружка со вчерашним кофе. Забыла помыть и убрать. На кружке виднелся красный след от помады. Анжела Сергеевна смотрела на это пятно, алое, ровно повторяющее изгибы её узких губ. Она попыталась стереть помаду. Не получилось. Странно, раньше не замечала, что след оставляет именно здесь, только с одной стороны кружки. Даже краска самой кружки в этом месте впитала цвет губной помады и из ярко белого превратилась в розовый. В коридоре послышались шаги руководителя. Анжела Сергеевна безошибочно их определяла. Впереди ждал тяжёлый день.

Во время обеденного перерыва кто-то постучался. Обычно Анжела Сергеевна ела прямо за рабочим мостом. Руководитель в это время уезжал на встречи или закрывался в кабинете, обедал, отдыхал, а может даже и спал. По крайней мере, телефоны были выключены, двери закрыты. Анжела Сергеевна тоже закрывалась и открывала настежь окна – начальник не переносил запаха еды в приёмной. Обед проходил не спеша – это было её время. Никто из подчинённых не решался беспокоить руководителя и его помощника в обеденный перерыв. Анжела Сергеевна спокойно обедала и одновременно рыскала по просторам интернета – то внукам подарки искала, то новости читала, а иногда проверяла банковские предложения по ипотеке. Она мечтала подсобрать денег и купить дочке с мужем-тираном отдельную квартиру. С другой стороны, она опасалась отпускать дочь далеко от себя. Так хоть она могла сдерживать зятя. А если уедут? Кто защитит дочь? Конечно, убить её, покалечить – он был не способен. Зять сам боялся вида крови и ран. А вот измучить дочь, истерзать её – это было ему в удовольствие.

«Или лучше приложить усилия и развести их? Но как? Заплатить какой-нибудь девице, чтобы она соблазнила его и увела из семьи? Так он же трус! Испугается даже посмотреть на красивую женщину, ответить на флирт или уж тем более пригласить на свидание! Закомплексованный, трусливый червяк!», – думала Анжела Сергеевна.

Этот ход мыслей и прервал чей-то стук в приёмную. «Да что ж за день сегодня?!», – возмутилась Анжела Сергеевна. Сначала она хотела промолчать и никого не впускать. Но с другой стороны, может, и к лучшему – надо было отвлечься от дурных мыслей. «Войдите!», – крикнула Анжела Сергеевна.

Дверь открылась и в проёме появилась пухлая и розовощёкая физиономия Аркадия Юрьевича – молодого и наглого сотрудника. Анжела Сергеевна симпатизировала этому отпрыску питерской интеллигенции. Аркадий Юрьевич представлялся человеком умным, но в большей степени самоуверенным и амбициозным – качества, которые высоко ценила Анжела Сергеевна в мужчинах. Девушки-коллеги посмеивались над ним за то, что по утрам мать готовила завтраки, собирала обед на работу, а отец гладил рубашки и чистил ботинки перед выходом дражайшего сына. Уж откуда всем об этом было известно – история умалчивает. Но так судачили про него, кто-то посмеивался, кто-то не обращал внимание. А сам Аркадий Юрьевич, холёный и сытый, прибывал в офис, мало на кого обращал внимание, здоровался с избранными, пускался в разговор с единицами. Анжела Сергеевна смотрела на молодого коллегу и мечтала: «Вот бы такого мужа моей дочке! С таким не пропадёшь. Мальчик знает, что хочет от жизни!».

– Анжела Сергеевна, моё почтение! Знаю, я пришёл в святое для любого сотрудника время – в обеденный перерыв! – Аркадий Юрьевич изобразил жалобный вид, – Но слёзно прошу меня простить! Дело срочное, очень срочное! А так, вы знаете, я никогда бы не покусился на ваши драгоценные свободные минуты!

– Да-да, понимаю! Проходите! – благосклонно закивала головой Анжела Сергеевна.

Аркадий Юрьевич, улыбаясь, подошёл к столу. Он нарочито осмотрел Анжелу Сергеевну, заулыбался ещё шире. Затем, слегка приглушив голос, как будто делится каким-то секретом, проговорил:

– Анжела Сергеевна, вы великолепны как всегда. Многим нашим сотрудницам надо с вас брать пример. Столько стиля и элегантности! Как вам это удаётся? – Аркадий Юрьевич говорил и говорил комплименты, и одновременно думал как бы поскорее подсунуть просроченные документы.

Анжеле Сергеевне было приятно. Ей нравилось и внимание, и комплименты, да и само присутствие коллеги поднимало настроение. Анжела Сергеевна предложила чаю. Молодой человек согласился. Взяв в руки фарфоровую чашку с горячим напитком, Аркадий Юрьевич уже свободно и вальяжно, закинув ногу на ногу, развалился в кресле. «О чём бы ещё поговорить? Надо совсем заболтать эту рыжую бестию! А то она иногда бывает чересчур принципиальной и вредной. Отправит меня куда подальше с документами! Потом получай от начальника за просрочку! Как всё бесит!», – Аркадий Юрьевич улыбался, а внутри у него бурлило. Он каждый раз раздражался, когда приходилось идти в приёмную и просить эту недалёкого ума, по его мнению, тётку об одолжении. Почему он – выпускник одного их лучших университетов страны, отличник – должен заискивать перед ней, просить. «У этой тумбы с рыжими кудрями даже высшего образования нет!», – про себя возмущался Аркадий Юрьевич. Он старался в себе быстро давить такие мысли. «Пока так! Пока путь к руководителю лежит через приёмную. Надо значит работать с тем, что имеем!», – успокаивал сам себя Аркадий Юрьевич.

Они уже поговорили о погоде, которая совсем весенняя стала, о премии, ожидаемой к праздникам, о планах на майские дни. Молодой человек активно поддержал Анжелу Сергеевну в любви к 9 мая, к параду и праздничному салюту. Порекомендовал несколько вариантов хороших смотровых площадок, откуда «салют как на ладони» и решил начать наступление.

– Анжела Сергеевна, если бы вы знали, сколько работы последнее время. Сижу до ночи. Домой возвращаюсь, когда все уже спят.

– Да, понимаю, – уверенно произнесла Анжела Сергеевна, хотя она такого не то, что не понимала, даже представить не могла.

– Не на кого положиться, некому делегировать. Всё сам… – Аркадий Юрьевич помолчал, затем, почти шёпотом, чтобы «никто не услышал», – Вы же знаете, со мной в отделе сидят глупые клушки. 6 часов и всё – домой. А я один разгребаю завалы.

Анжела Сергеевна понимающе кивнула. Она тоже терпеть не могла этих «клушек» с работы.

– Так вот! Получилось… Ммммм… Случайно задержал один документ. Ну уже никак не успевал сделать вовремя. Честное слово. – Аркадий Юрьевич покраснел, от чего его пухлые и гладкие щёчки стали походить на наливные яблочки. – Можно к вам обратиться с просьбой? Я знаю, вы очень понимающий человек. К тому же вы прекрасно осведомлены, кто как у нас работает.

– Да! Это уж точно. Работа такая. Чем помочь могу? – Анжела Сергеевна довольно быстро поняла, к чему вёл молодой сотрудник. Но нисколько не разозлилась и была рада его выручить.

– Пожалуйста, зарегистрируйте этот документ задним числом! Допустим, позавчерашним. Можно? – Аркадий Юрьевич улыбнулся. На щёчках появились детские ямочки.

– Сделаю! – Анжела Сергеевна взяла документ.

– И положите его шефу так, чтобы он как можно скорее подписал. Занесёте документ сразу после обеда?

– Хорошо! Без проблем! – весело ответила Анжела Сергеевна.

Аркадий Юрьевич добился чего хотел. И вот уже, наверное, пора уходить. От обеденного перерыва оставалось минут 15. «Можно потратить время с пользой для себя. Вот, например, попить кофе с новенькой из соседнего кабинета. С виду ничего такая: фигура что надо, да и лицо не подкачало», – думал Аркадий Юрьевич. Но внутреннее чутьё, которое всегда помогало и часто спасало, подсказывало, что вот так сразу уходить не надо. Тётка может обидеться или забыть про его просьбу. Лучше уж добить это дело.

Аркадий Юрьевич сам себе налил ещё чаю. Посидел в кресле, проследил, чтобы документ зарегистрировали нужным числом, отпустил пару комплиментов трудолюбию Анжелы Сергеевны и под конец уже начал искать подходящие слова для завершения диалога.

– Ох! – Аркадий Юрьевич посмотрел на часы, – Время так быстро пролетело. Обед закончился. Надо возвращаться. Арбайтен, снова арбайтен!

– Да, конечно! Аркадий Юрьевич, было приятно с вами поболтать.

– Спасибо, Анжела Сергеевна, что в очередной раз меня выручили. Только на вас и можно положиться. – Молодой человек огляделся, вздохнул ещё раз и напоследок произнёс. – Аж уходить не хочется. У вас здесь всегда чувствуешь себя спокойно и уютно. «Не перебарщиваю ли я? – пронеслось у него в голове. Надо заканчивать!». – Отличный кабинет! Всегда чисто, аккуратно, всё на своих местах. Ну какова хозяйка – такой и кабинет.

Молодой человек направился к двери. Анжела Сергеевна сначала сидела спокойно, а потом вдруг резко качнула головой, как будто мысль пулей залетела в голову, посмотрела внимательно на коллегу и произнесла:

– Чисто? Вы находите? Мне кажется, качество уборки в последние дни стало не очень.

Аркадию Юрьевичу пришлось остановиться. Он развернулся, внимательно посмотрел на Анжелу Сергеевну и попытался понять, к чему это она? Какую реакцию ждёт?

– Да? – медленно начал Аркадий Юрьевич, прощупывая почву. – Ну у нас поменялся состав уборщиц. Вроде сейчас неплохо всё делают. Или вас что-то не устраивает? – поспешно добавил он.

И тут Анжелу Сергеевну понесло. Она громко и быстро жаловалась на уборщицу, которая портит ей каждое утро настроение только одним присутствием. И убирается она плохо, и опаздывает, хамит. И Анжела Сергеевна вынуждена страдать и переживать. И не знает, что делать. В самой клининговой компании отказались делать замену – нужны весомые доводы и доказательства. Она звонила и даже поругалась с ними. Может начальнику нажаловаться? Пусть он разбирается. Или что делать? «Аркадий Юрьевич, вы такой умный и сообразительный! Подскажите, как быть?», – она с мольбой в глазах смотрела на молодого человека.

Аркадий Юрьевич почувствовал лёгкое раздражение. Да нет! Почему же лёгкое? Он злился и злился сильно – на себя, на тётку, сидящую перед ним, на работу: «Ну почему я не ушёл сразу, как решил вопрос. Чёртова галантность! Придумал же проявить внимание, чуткость к рыжей тумбе! Надо было сразу валить. Уже бы кофе пил с той красоткой. А теперь – на, обсуждай какую-то уборщицу. Мало того, что весь обед здесь проторчал, так и в рабочее время сиди. А потом оставайся после работы, доделывай всё. Нет! Надо бежать отсюда!». Аркадий Юрьевич повернулся к собеседнице и брякнул, первое, что пришло в голову:

– Вам надо, чтобы уборщицу уволили. Тогда на её место пришлют замену – новенькую.

– Ну а как же уволить её? У них там своё начальство – нам они не подчиняются, – часто-часто захлопала ресницами Анжела Сергеевна, и комочки туши ровными точками легли под глазами.

– Ну придумайте что-нибудь! – уже не мог сдерживать раздражения Аркадий Юрьевич. – Придумайте! Сочините!

Анжела Сергеевна продолжала непонимающе на него смотреть. «Какой глупый вид у нее. Смешная курица!», – пронеслось в голове у молодого сотрудника.

– Фуф! – испустил возглас Аркадий Юрьевич. – Скажите, что она у вас что-то украла… Или, допустим, испортила имущество. Тогда её точно уберут… Анжела Сергеевна, я, конечно, очень извиняюсь, но мне надо идти. Сейчас ещё искать начнут. Хорошего вам дня! Пока! – Аркадий Сергеевич лихо махнул рукой и вышел. За дверью слышалось лёгкое поскрипывание его новых кожаных туфель. Но почему-то шаги не исчезли, поравнявшись с кабинетом, а проследовали дальше, затем свернули в коридор, и замерли в районе кафетерия.

Анжела Сергеевна ещё долго сидела молча, совсем не двигаясь. В голове носились мысли. Вернулся руководитель. Она без лишних слов подала документы на подпись, не забыла и про бумаги Аркадия Юрьевича. Всё сделала, как и обещала.

Голова трещала. Ей никогда не были ведомы муки совести. Жизнь научила Анжелу Сергеевну принимать решения быстро и решительно. Как тогда, в истории с Донскими… Но тут… Тут, конечно, сложная ситуация. Придётся согласиться на откровенную ложь. «Что же делать? Ну подумаешь ложь… Подумаешь, наговорю… Может, ей тоже лучше будет. Перейдёт на другое место работы. Украсть – это чересчур. Будут лишние проверки, разборки. Ещё сама попадусь. Нет! Надо действовать тоньше, быть умнее. Вот порча имущества по неосторожности – это то, что надо. Долго разбираться не будут. Просто заберут девчонку от нас и всё!», – рассуждала Анжела Сергеевна.

Следующие несколько дней Анжела Сергеевна старалась в разговоре с руководителем невзначай касаться темы уборки, и так аккуратненько незамысловато жаловаться на плохую работу и небрежность новой сотрудницы. Начальник ничего такого не замечал, но привык верить Анжеле Сергеевне на слово. Приказал помощнице позвонить в клининговую компанию и решить с ними все детали – пусть что-нибудь предпримут. Но, как известно, Анжеле Сергеевне этого было мало. Ей надо было действовать наверняка. Если уж она затеяла войну, то хотелось бы победить быстро и уверенно. «Вот я позвоню им, в компанию, пожалуюсь. А они просто выговор сделают, или премии какой-нибудь лишат. А эта девчонка по-прежнему будет приходить сюда и портить мне по утрам настроение. И всё это будет гораздо хуже. Мало того, что не уволят, так она всем своим видом будет мне напоминать о сделанном. А ещё хуже начнёт со мной разбираться. Дескать, зачем вы позвонили?! Да как вы могли?! О! Тяжело как! Надо наверняка. Чтобы раз и нет её больше. И можно будет готовиться к праздникам, ждать выходных с внуками. Остаётся, конечно, зять мой! Но с ним гораздо сложнее. Оставлю его на послепраздничное время!», – думала так Анжела Сергеевна.

Через пару дней начальник застал Анжелу Сергеевну в подавленном настроении. Работали они вместе давно, знали друг друга тоже достаточно долго, и руководитель по-доброму и с симпатией относился к Анжеле Сергеевне. Чем мог – помогал. Вдова же. А тут явно что-то было не так. После долгих расспросов Анжела Сергеевна нехотя рассказала, что у неё с самого утра не работает компьютер. И она совсем не понимает, что произошло. Вчера, уходя домой, она всё сделала по правилам – выключила как надо. А сегодня утром пришла и бац. Даже не включается. Анжела Сергеевна даже немного начала всхлипывать, так она переживала за компьютер. Начальник, как мог, успокаивал её. Дескать ничего страшного, бывает. Рабочий момент. Вызвали техников и отдали компьютер в ремонт и на экспертизу.

К концу рабочего дня вернулись компьютерщики и сообщили, что процессор не поддаётся восстановлению. В него каким-то образом попало очень много воды. Анжела Сергеевна никогда не мечтала быть актрисой, но, как ей казалось, врождённый актёрский талант, ни раз помогал в жизни. И тут случился её звёздный час. Начальник, услышав разговоры, вышел из кабинета узнать судьбу компьютера. Анжела Сергеевна слегка взмахнула руками, а потом тяжело опустила их на колени, покачала головой, и вслух, но как будто разговаривая сама с собой, начала монолог: «Ой, ну… Что же… Это она! Я ей говорила, и ни раз говорила, что она льёт слишком много воды на пол. Цветы, если посмотрите, одна вода, земли не видно. И тряпку плохо выжимает. И пыль зачем-то мокрыми салфетками протирает. Зачем? У нас тут и техника на полу стоит, процессор вот мой стоял. И вот, конечно, залила всё. Надо ещё принтер проверить, работает ли он. Теперь ничего не восстановить. А у меня в компьютере и документы важные, и файлы необходимые для работы! Ничего теперь нет! Всё заново делать надо! И жалко её, конечно. Но надо же бережнее к вещам чужим относиться!».

Когда Анжела Сергеевна притихла, руководитель дал распоряжение техникам подготовить новый компьютер. Потом он постарался немного приободрить помощницу. Произнёс несколько стандартных фраз и ушёл в кабинет. Мужчины из технического отдела тоже удалились. Анжела Сергеевна подождала не больше минуты и подошла к закрытой двери кабинета начальника. Прильнула ухом. Она хорошо знала руководителя, его привычки и манеру поведения. И совсем не удивилась, когда до нее донёсся голос шефа. Было понятно, что он позвонил в клиниговую компанию. Голос его становился всё громче и громче. И уже совсем не требовалось плотно прижимать ухо к закрытой двери – даже стоя посреди комнаты, можно спокойно услышать всё, что говорил, вернее выкрикивал, шеф.

На следующее утро Анжела Сергеевна с опаской ехала на работу. Как же она опасалась снова увидеть уборщицу… А если её не уволили? А если ей поверили? Теперь девушка будет стоять посреди приёмной и смотреть на Анжелу Сергеевну огромными грустными, может даже влажными от слёз, глазами… И заплачет… И будет плакать тихо, но очень горько. И во взгляде её Анжела Сергеевна сможет прочитать: «За что вы так со мной? Что я вам сделала? Как вы можете так с людьми поступать?». А ещё хуже, если уборщица набросится на неё с криками: «Это не я! Это не я! Я такого не делала! Вы же знаете! Вы всё знаете!». И будет кричать так, что сбегутся все коллеги, жаждущие крови Анжелы Сергеевны. «Наконец-то все они смогут насладиться её жалким видом, её поражением! Может, тогда лучше сразу извиниться… Сказать, что ошиблась? Так хоть никто не узнает и не будет смеяться. Сохраню лицо, авторитет…», – думала Анжела Сергеевна по дороге на работу.

Она поднялась на этаж, дошла до приёмной. Уже чувствовала, что уборщицы нет, но всё равно, небольшое волнение сохранялось. Набралась сил и открыла дверь… Никого! И никаких следов уборки! Анжела Сергеевна выдохнула. Ей показалось, что огромная глыба упала с плеч – такой она стала лёгкой и воздушной. Словно бабочка, она пропорхала к окну, открыла настежь ставни и с наслаждением втянула весенний тёплый воздух. Так она стояла возле окна и вдыхала запахи набухших бутонов сирени и молодой зелёной листвы – запахи пробуждающейся жизни. Через какое-то время – она сама точно не поняла, сколько простояла возле окна – Анжела Сергеевна пришла в себя. Выпила кофе, разложила бумаги по нужным стопкам и включила новый компьютер.

На электронную почту пришло письмо из клининговой компании. Снова необъяснимое волнение плотным эфиром наполнило всё пространство. Нестерпимо захотелось в туалет. Анжела Сергеевна встала и прошлась по кабинету. Закрыла окна – щебетания птиц и крики детей раздражали. «Мне всё равно ничего не будет! – убеждала себя. – Доказать ничего нельзя. Камер здесь нет. Это я зря так волнуюсь!».

Она села в кресло и осторожно, левой кнопкой мыши нажала на письмо. Читать. Заглатывая слова, перескакивая через предложения – Анжела Сергеевна в два счёта одолела письмо: «Приносим извинения… Будем разбираться… Нам очень жаль… За всю деятельность нашей компании, это первый случай… Можем вас заверить… Завтра прибудет замена… Ещё раз… И т. д…». Анжела Сергеевна закрыла глаза, откинула голову на спинку кресла и застонала. Щемящее чувство возникло где-то глубоко внутри груди, а глаза заволокло от подступивших слёз. Вся эта история закончилась. Утро вновь стало необычайно ярким и радостным. Анжела Сергеевна пустила звуки улицы в кабинет. Они больше не раздражали – ни звуки трамвая, ни детский смех, ни лай собак. В коридоре послышался топот и гул спешащих на работу коллег. Анжела Сергеевна была удовлетворена.

На следующее утро, как и обещала клининговая компания в письме, пришла новая уборщица на замену. Немолодая женщина, явно за 50, с ненатуральным ярко-жёлтым цветом волос. Она вяло и неохотно возила тряпкой по полу. С Анжелой Сергеевной новая сотрудница не поздоровалась да и никак не отреагировала на её приход. Женщина только хмурилась и как будто на что-то злилась. После завершения работы в кабинете остался стойкий запах грязной тряпки. А на полу ещё долго подсыхали разводы от мыльной воды. Но Анжела Сергеевна особо не расстроилась. Впереди её ждали праздники, парад победы и салют в ночном небе.

В последний рабочий день перед праздничными выходными новая уборщица плелась на работу. Накануне она здорово перебрала со своим «хахалем» – привыкла так его называть. Они, как следует, побуянили. Соседи вызвали участкового. Приятного мало. Ситуация усугублялась тем, что квартиру они снимали. И было бы ужасно остаться без жилья перед длинными выходными. Но сейчас, по дороге на работу, она не могла об этом думать. Совсем. Голова нещадно болела, трещала, расходилась по швам. Внутри что-то давило на черепную оболочку с силой стотонного груза. Руки тряслись и совсем не слушались. Неприятный гадкий вкус заполонил рот. Избавиться от него никак не получалось. Ни зубная паста, ни кофе не улучшили дело, а лишь растворились в липучем привкусе. И, судя по тому, что в метро рядом стоящая интеллигентного вида дама долго морщилась, а потом отошла к противоположным дверям вагона, запах, свидетельствующий о весёлой ночке, ощущали все вокруг.

«Только б не уволили, только б никто ничего не заметил!», – думала уборщица. Она так долго пыталась найти работу. Ещё дольше держалась и не пила в рабочие дни. Только на выходных. И то – в воскресенье – ни-ни. Ну только если с утра и только пива. Для поднятия духа. А этот дурак, хахаль её, всё испортил. Принёс литрушку, а потом понеслось. Да ещё и с кулаками полез. Ну что за дурак!

Она наконец дошла до работы. «Надо сделать уборку быстро, пока не пришла рыжая баба. Сидит в кресле как купчиха на базаре. Свысока смотрит. Она сразу поймёт и донесёт руководству. Надо спешить!», – поторапливала сама себя уборщица. Она налила воду на пол и принялась быстро развозить её по всему кабинету. Так получалось быстрее – не надо каждый раз тряпку выжимать, поласкать. И, вроде, пол весь мокрый. Так, что ещё? Пыль? Пыли, вроде, скопилось немного. Уборщица слегка нагнулась, чтобы на свету лучше разглядеть, где слой грязи бросался в глаза. Прошлась тряпкой по открытым участкам. Полки и стеллажи уже в другой раз.

«Всё! Собрала мусор, вроде, весь. Валить надо. Ухожу. В коридоре ещё тихо, никого не встречу. А по дороге домой пивка купить обязательно. Подлечиться. А то я так до вечера не доживу. Легче станет – позвоню хозяевам хаты. Авось не выгонят», – размышляла женщина. Она сложила весь скарб, рабочие принадлежности, и уже собиралась уйти, как взгляд упал на цветы. Всю неделю она ленилась и не поливала их. Не хотелось заморачиваться. И цветы сейчас выглядели вялыми и подсохшими, а кое-где опали листья. «М-да! Длинные выходные они явно не переживут! Точно сдохнут. И её обвинят…», – уборщица боролась с собой. Во рту уже чувствовался холодный горьковатый вкус пива. Жидкость бурлящим потоком расходилась по всему телу, проникала в самые дальние уголки организма, наполняла его, лечила, пробуждала к жизни измученное нутро.

Она себя поборола. Цветы польёт. Тратить силы и время на то, чтобы идти в туалет, набирать свежей воды в лейку, нести потом обратно по длиннющему коридору, она не станет. Можно же полить прямо из ведра. Там ещё много осталось. Всё сделает быстро.

Женщина взяла ведро и начала поливать цветок за цветком. Руки по-прежнему тряслись и не слушались. Вода лилась сильным потоком и норовила смыть все цветы вместе с горшками прямо на пол. «Плевать! – думала уборщица. – Вот ещё один горшок остался и валить!». Цветок стоял на верхней полке как раз над рабочим местом Анжелы Сергеевны. Женщине пришлось встать на носочки и сильно вытянуться, чтобы дотянуться до горшка. Она подняла ведро над собой… Наклонила его… Руки дрогнули, женщина пошатнулась и остатками воды из ведра хлынули на цветок. Жидкость мощным водопадом скатывалась с полки на стенку, со стены на пол и разливалась грязной лужей под рабочим столом. Уборщица, не боясь уже быть услышанной, громко выругалась. Затем схватила тряпку, кое-как протёрла полку, размазала воду на полу, поправила горшок и… бежать!

Анжела Сергеевна пришла на работу в свои привычные 8:30. В приемной и кабинете руководителя никого не было. Ощущался, ставший уже привычным, запах старых грязных тряпок. На полу виднелись маленькие лужи воды. По стене, рядом с рабочим столом, стекали струйки мутной жидкости, огибали неровности стены, проходили через розетку и исчезали где-то за плинтусом. Анжела Сергеевна поморщилась от запаха, но на лужи и стекающую воду не обратила внимание. Ей было не до этого – последний рабочий день. Наконец! Месяц выдался тяжёлым и чувствовала она себя вымотанной. Впереди выходные и праздники.

Анжела Сергеевна привычными движениями открыла настежь окна, сделала себе кофе, переобулась в сменную обувь – элегантные, но слегка потёртые туфли-лодочки. Все утренние ритуалы она совершала машинально, не задумываясь. За многие годы работы они превратились в ежедневную рутину. Она включила компьютер. Монитор, как всегда, долго не загорался, спустя минуты две появились привычные картинки и надписи.

И тут, конечно, Анжела Сергеевна, если нам дано было предвидеть судьбу, захотела бы, чтобы кто-то или что-то нарушил её рутинные действия, утренний ритуал. Но нет! В коридоре тишина и пустота. Пятница да и предпраздничный день. Люди не спешили на работу.

А может, предположим, было бы лучше, если неожиданно обвалился потолок, или случился пожар? Конечно, такие происшествия обязательно бы нарушили ход запланированных судьбой событий. Но потолок был на месте и хорошо держался. Запах огня не чувствовался. Пожарная сигнализация молчала. К большому сожалению для Анжелы Сергеевны, хотя она пока ничего не знала и не понимала, это было самое обычное заурядное утро. Но чаще всего в такие ничем не примечательные дни, что-то и происходит. Представим на минуту, что пятничное утро оказалось сразу, как Анжела Сергеевна вышла из дома, исключительно ужасным. Она могла споткнуться где-нибудь и упасть, повредить ногу или руку или всё сразу, могла попасть под машину или стать жертвой нападения, тогда она бы проклинала это утро как самое отвратительное, но осталась бы жива. И достаточно быстро оправилась бы. Но нет! Утро, как мы и сказали, к сожалению, было самым обычным. Скучным… До определённого момента. Хотя нет… Может, всё уже пошло не так в тот момент, когда хахаль принёс сожительнице литрушку? Или ещё раньше? Когда добрый и сочувствующий Аркадий Юрьевич подсказал, как избавиться от уборщицы? А может за много лет до этого пятничного утра, когда Анжела Сергеевна поняла, что может лихо и безнаказанно распоряжаться судьбами других людей? Где тот момент, когда уже ничего нельзя исправить, вернуть или поменять местами?

Но случилось как случилось. Уборщица перевернула ведро с водой на цветок. Жидкость потекла по стене, попала в розетку, наполнила там всё пустое пространство и только после этого пустилась дальше вниз, к полу. И вот, если бы что-то могло отвлечь Анжелу Сергеевну или задержать её на подходе к работе, то вода наверняка успела бы высохнуть. Или более того, ход событий изменился так, что Анжела Сергеевна не подошла бы совсем к этой стене, не пришла на работу, оказалась в другом месте. Тогда бы её история подвисла и наверняка начала развиваться совсем иным, неведомым для нас путём.

А пока Анжела Сергеевна, как упоминалось, включила компьютер. Затем привычными движениями порылась в сумке, достала телефон с зарядным устройством и… ничего не подозревая, как делала это каждый день, встала у стены, рядом с рабочим столом и оказалась в небольшой лужице. Ничего не заметила, нагнулась и, не думая ровным счётом ни о чём плохом, вставила зарядное устройство в розетку…

* * *

Темно. Очень тихо. Почему так темно? И почему так тихо? А ещё очень легко, как будто тело – пушинка, ничего не весит. Но уж очень темно. Страшно. Что делать? Пустота… Ничего вокруг. Тишина…

Анжела Сергеевна открыла глаза. Яркий свет ослепил. Пришлось снова закрыть. Теперь постаралась открыть аккуратно, не спеша и слегка. Взгляд, немного затуманенный, упёрся в потолок – судя по всему он когда-то был белым. А сейчас скорее серый… Большие лампы… Вот источник болезненно-яркого искусственного света. Одна лампа постоянно моргает, как будто подмигивает, приветствует. И звук странный, похожий на треск. Почему-то голова не поворачивается. Анжела Сергеевна попробовала приподняться – безуспешно. Она, насколько это возможно, скосила глаза – сначала вправо. Стена. И красная кнопка с надписью. Буквы сливались, не разобрать. Затем перевела взгляд влево – небольшой белый столик. Или тумбочка? Видна только шершавая исцарапанная поверхность. Анжела Сергеевна вновь попробовала повернуть голову. Не получилось. Двигались только глаза.

Взгляд остановился на тоненькой невесомой трубочке. Она брала начало где-то в районе тела Анжелы Сергеевны и поднималась наверх. Куда – было не достать взглядом. Капельница? Похоже на то. Больница? Что же случилось со мной? Почему не двигается голова? Анжела Сергеевна почувствовала как страх, неконтролируемый, оглушающий, волной накатывает откуда-то снизу и поднимается выше и выше. Появившийся из ниоткуда ужас заполнил всё внутри: желудок, лёгкие, гортань. И чем сильнее Анжела Сергеевна пыталась пошевелить головой или хотя бы поймать ощущения наличия ног и рук, тем мощнее и мощнее страх овладевал телом. Где руки? Где ноги? Анжела Сергеевна попыталась закричать, позвать кого-то, но звук – она точно чувствовала, как сжимает горло – отказывался выходить наружу. Ещё раз напряглась, сделала усилие, но ничего. Тишина… «Может, я слух потеряла? – пронеслась в голове обнадёживающая мысль. – Но нет… Я же слышу треск этой ужасной лампы!».

Неожиданно, откуда-то слева стали доноситься голоса. Анжела Сергеевна, как могла, скосила глаза, но ничего нового не увидела. Судя по тому, что звуки становились отчётливее, было понятно, что кто-то приближается к кровати. Прошло секунд десять, и Анжела Сергеевна смогла различить голоса. Один точно принадлежал дочери, второй – зятю. А третий… Третий был совершенно незнаком. «Мужчина, лет 60-ти. Приятный голос», – подумалось Анжеле Сергеевне. Она прислушивалась и прислушивалась. Но звук открывающейся двери всё равно застал врасплох. Что-то зашуршало. Бахилы, наверное…

– Давайте близко не будем подходить. Остановимся здесь, – прозвучал приятный баритон.

Анжела Сергеевна скосила глаза. Ничего. Попыталась крикнуть. Ничего. Поднять руку или ногу – тщетно. Судя по звукам, дочка и зять стояли где-то совсем рядом с кроватью. Анжела Сергеевна постаралась как можно сильнее вытаращить глаза, потом принялась усиленно вращать ими. Заставила себя поморгать. Получилось или нет? Затем снова вытаращила глаза. Всеми оставшимися силами она призывала дочь, умоляла её подойти к кровати, заглянуть в лицо. Анжела Сергеевна мысленно кричала, просила дочь взять за руку, обнять, успокоить, объяснить, что происходит. Ничего. Никакие вращения глаз, никакие усилия не помогали. Анжела Сергеевна, как ни старалась, увидеть дочь не получалось. «Хоть бы взглянуть на неё, хоть бы… Пожалуйста…», – бормотала про себя Анжела Сергеевна. Снова зазвучал баритон:

– Как я вам уже говорил, нам пришлось ампутировать кисть правой руки. Спасти её не удалось. Но это не самое главное. После сильнейшего удара током ваша мама потеряла сознание. Затем она упала и ударилась головой. Вследствие чего произошёл разрыв сосудов в головном мозге. Это привело к параличу обеих сторон тела. Как дальше будет развиваться болезнь, мы спрогнозировать не можем. Всё будет зависеть от неё и от вас. Важно понимать, что может потребоваться комплексная программа по реабилитации, в том числе двигательной, речевой. Но я никаких обещаний давать не имею право. Всё всегда зависит от конкретного пациента, его возраста, анамнеза, образа жизни, веса, наследственных предрасположенностей и так далее.

Анжела Сергеевна внимательно слушала, старалась не пропустить ни слова. И в то же время думала и надеялась: «Вот сейчас дочка подойдёт, возьмёт меня за руку. Может, просто погладит по голове. Посмотрит в глаза и скажет: „Ничего, мама! Мы ещё поборемся!“». Вместо этого снова зазвучал голос врача:

– С нашей стороны мы полный объём лечения проводим. Ваша мама находится в стабильном состоянии. Мы заканчиваем курс медикаментозной терапии. Затем, если состояние не ухудшится, выпишем маму домой. Вам необходимо будет подготовить квартиру для комфортного пребывания там пациента. Список реабилитационных центров я вам оставлю. Но также вам необходимо помнить о важности регулярных занятий дома. А сейчас я вынужден вас покинуть. Если у вас появятся вопросы – звоните. Мой телефон у вас есть. До свидания.

– До свидания, – наконец-то зазвучал голос зятя.

– Всего доброго! – прошептала дочь.

Анжела Сергеевна услышала, как за доктором захлопнулась дверь. И снова тишина. «Я снова осталась одна? Дочка тоже ушла?», – промелькнуло в голове. Но внезапно визгливый голос зятя нарушил тишину. Значит он и дочь ещё здесь.

– Так, – неожиданно по-командному начал зять, – к себе мы её точно взять не можем. Я еле выносил твою мать живую… А теперь? Мне что, каждый день смотреть на этот еле дышащий труп? Нет и нет! – голос зятя поднимался выше и выше, становился более визжащим и противным. – И потом у нас дети. Куда? Вот ты мне скажи куда мы её денем? Кто за ней будет смотреть? Ухаживать? Она же даже посрать, поссать не сможет по-человечески.

– Но это же мамина квартира. Мы в ней живём, потому что она нам разрешила, – голос дочки звучал слабо и неуверенно.

– И? Что теперь? – взвизгнул муж, – если она помрёт, то нам придётся делить квартиру с твоим братцем. Так хоть сейчас поживём нормально! – зять замолчал. Как будто задумался о чём-то. – Кстати! Твой братец не хочет её к себе забрать? У него квартира большая. И живёт он там один. Пусть забирает мать. Нам она не нужна. Звони ему, договаривайся! И лучше заранее. А то вдруг её прям завтра выпишут, живучую такую! Надо же! Так бахнуло током, что стена почернела, а ей хоть бы что. Дышит и дышит!

– Но брат же работает! Как он будет за мамой следить?!

– Мне плевать! Плевать! Плевать! Ты не поняла? Повторю – и он крикнул так громко, что у Анжелы Сергеевны зазвенело в ушах. – Плеееевать! Звони, я сказал!

Анжела Сергеевна закрыла глаза. Из уголков, по морщинам, петляя и прерываясь, текли слезинки. Маленькие, незаметные.

Тишину нарушили гудки телефона. Потом голос дочери:

– Да, привет! Нормально… Стабильное… Да, да… Здесь ещё… – дочка замолчала. По всей видимости говорил сын, но его слов не было слышно.

Анжела Сергеевна напрягала слух как могла. Вскоре вновь заговорила дочь. Она быстро пересказала разговор с врачом. Потом резко замолчала. Наверное, сын перебил. Снова голос дочки. Теперь он дрожал и прерывался. «Плачет!», – поняла Анжела Сергеевна.

– Но это же и твоя мать. Мы не можем взять всё на себя… – Пауза. – Денег таких у нас нет… – Пауза. – Да как ты можешь! – Пауза. – Да пошёл ты!

– Кстати, я готов помочь твоей матери разработать правую руку! – со смехом произнёс зять, – чтобы она смогла подписать завещание на квартиру в нашу пользу! Ну что там твой братец? Послал тебя и мамашу?

– Он не может взять её к себе. Готов напополам оплачивать сиделку… – дочь замолчала. Подумала немного и продолжила. – При условии, что мы прямо сейчас делим квартиру на две части.

– Ха! – наигранный хохот сотрясал больничный воздух, – ха-ха-ха! Да пошёл он! Я так и знал! Ну и семейка у тебя. Значит делаем так: отправляем мать в дом престарелых или хоспис… Как он там называется? За ней будут следить и ухаживать. Бесплатно! И ей весело будет – кругом такие же как она! – не то пошутил, не то серьёзно произнёс зять.

– Я так не могу! – дочь уже рыдала, не пытаясь приглушить тяжёлые всхлипывания, – это моя мама! Я не могуууу! – завывала она.

– Я тебе сказал! – начинал закипать зять, – В моей квартире её не будет! Только попробуй притащить этот испражняющийся труп домой! Я тебе покажу!

Анжела Сергеевна не могла увидеть, но почувствовала, как зять замахнулся. Но потом опустил руку – всё-таки больница: «Испугался! Трус поганый!».

– Так! Слушай меня: когда позвонят из больницы и скажут, что можно забирать – сделаем вид как будто везём домой. А потом тут же отправляем в хоспис! Поняла? Можешь сама выбрать в какой. Я в это лезть не буду. И там делай, что хочешь. Хоть целыми днями сиди в этой богадельни и разминай своей старухе конечности! – спокойно уже говорил зять, – Всё! Домой! И так торчим здесь полдня.

Дочь молчала. Слышны были только редкие всхлипывания. «Подойди ко мне! Дай хоть взглянуть на тебя! – умоляла Анжела Сергеевна. – Не могу тебя обнять, защитить не смогу!». Сердце её билось так, что разрывало грудь на части. Удары заглушали все другие звуки вокруг. «Подойди ко мне, пожалуйста!», – Анжела Сергеевна ощущала, как внутри почти безжизненного тела образуется дыра, пустота. И эта пробоина начинала болеть так, что хотелось выть. Выть как драная собака, которую ради веселья жестокие люди облили кипятком. Истошно голосить как бездомная кошка, у которой утопили всех новорожденных котят. Анжела Сергеевна тонула в боли, захлёбывалась и не могла больше дышать. «Подойди! Дочка! Подойди!», – лишь эти слово крутилось в голове.

Хлопнула дверь. Тишина. Анжела Сергеевна долго лежала с открытыми глазами. Пыталась справиться с болью, сделать вдох. Хотя бы один маленький вдох. Но не могла. Боль разрывала изнутри.

За окном что-то бухнуло. Затем загрохотало, засвистело. Потом снова и снова. Звуки нарастали. Оглушали. Беспрепятственно проникали в больничную палату. К канонаде присоединилось людское «Ура!», счастливое, весёлое, местами пьяное. «Салют! 9 мая!», – пронеслось в голове у Анжелы Сергеевны. Она вновь попыталась сделать вдох… Послышался свист. Он перешёл в хрип. Хрип. Ещё хрип. И всё исчезло! Глаза закрылись…

…в квартире

В квартире было покойно и тихо. Но безмолвие это казалось обычным, житейским: если прислушаться, то можно уловить тиканье часов, урчание холодильника на кухне. Где-то поскрипывал старый паркет, иногда потрескивали отходящие от стен высохшие обои. Анна Павловна ничего этого не слышала – по привычке, в летнее время, она с самого утра уже восседала на любимом балконе. Со второго этажа, где она проживала, можно было легко рассмотреть весь двор, разглядеть лица и даже детали одежды спешащих по делам соседей или просто прохожих.

На балконе проходила большая часть светового дня – и кофе здесь распивалось, и заказы выполнялись. Анна Павловна, хоть и была лет уже так двадцать как на пенсии, но без дела сидеть не любила. То свитер свяжет соседскому мальчику, то брюки подошьёт, то дырку заштопает. Работу такую она любила и выполняла быстро и весьма искусно, вот соседи и знакомые со всего района обращались к ней за помощью. Сарафанное радио выполняло необходимую задачу прекрасно. А Анна Павловна не жаловалась – и помочь может, и денег подзаработать всегда оказывалось кстати. А лишние средства не помешают. Она любила и красивую одежду себе купить, и на баночки-скляночки ничего не жалела. Издалека, видя густую соломенного цвета, почти не тронутую сединой, копну волос, многие принимали её за молодую женщину. Элегантно и женственно выглядеть даже в таком возрасте было для Анны Павловны делом посильным.

Вот и этим летним утром Анна Павловна по традиции уже восседала на балконе. Прямо держа спину, гордо смотря в мир, она неспешно попивала кофе. На часах не было и 9 утра, но в квартире находиться было уже тяжело – душно, жарко. Хотелось почувствовать пьянящую и жизнерадостную прохладу летнего утра. Анна Павловна отставила миниатюрную чашку и принялась за заказ. Неожиданно от работы и повседневных мыслей отвлекли шум, крики и вой сирен специальных машин. Женщина сразу поняла, что случилось нечто необычное – во дворе кружило слишком много зевак и лица их в большинстве своём были незнакомы, вдобавок постоянно подъезжали истерически завывающие машины – скорая помощь, полицейская машина, потом ещё одна полицейская. Двор шумел, гудел и колебался в едином дыхании толпы.

«Что-то определённо произошло! – решила Анна Павловна, – Дааа! Давно их двор перестал быть безопасным местом. Не то, что раньше, когда семилетка мог свободно разгуливать по площадке один, а мать лишь изредка посматривала на него в окно и звала на время обеда. Прошли те времена. Нынче и подростков везде родители сопровождают. Время такое… М-да! И вот у нас в квартире уже двойная входная дверь. А раньше… Можно было дверь на ночь оставить приоткрытой, подложить валик, чтобы она не хлопала, и наслаждайся сквозняком в особо жаркие дни. И ничего! Никто не боялся!», – размышляла Анна Павловна, следя за суетой во дворе. Это ещё она из-за работы своей всех соседей знает, со всеми здоровается. Даже знакома с теми, кто квартиру снимает – они тоже иногда приходят к ней, просят что-то подлатать. А так! Анна Павловна была уверена, что жильцы с 5-го этажа даже не знают, кто живёт на 1-ом. Раньше такого не было. Все жили вместе, дни рождения, проводы, Новые года – всё вместе. Всем подъездом!

Анна Павловна долго наблюдала за происходящим во дворе. Машины то подъезжали, то уезжали. Но народ не расходился, толпа взволнованно бурлила и гудела. «Что же там случилось?!», – не терпелось узнать женщине. Но поймать взглядом в людской массе кого-то знакомого, чтобы остановить и расспросить, не получалось.

Солнце перевалило за полдень, когда Анне Павловне удалось перехватить первые новости. Конечно, было понятно, что произошло нечто страшное. Слухи, разносимые соседями, это подтвердили. Ночью убили девушку. Кто-то со спины воткнул ей острый предмет в шею. Кто и с какой целью – неизвестно. Такие новости дошли до Анны Павловны. Убитую во дворе знали. И Анна Павловна была с ней знакома – девушка как девушка. Лет девятнадцать. Звали Таней. Как вспоминалось, ходила она в рваных джинсах и наушниках. Взрослое поколение соседей недолюбливали Таню. Вела она себя нагло и вызывающе, мало с кем здоровалась, а остальных не замечала. Анна Павловна не была исключением. «Выскочка! – говорила она сыну. – Хамка и грубиянка!».

Вечером забежала соседка и рассказала подробности – она как раз была с самого утра в гуще событий:

– Подошла я как можно близко… А так там, конечно, огорожено было… Смотрю, батюшки! Лежит в странной позе, полубоком, а ноги согнуты. Как будто бежит куда-то. Вокруг кровище. Море… Одежда вся перепачкана. Рубашка, наверное, раньше была голубого цвета. А сейчас и не определить… Джинсы все тоже заляпаны кровью. Только на попе вышивка золотится, чистая совсем, в форме семёрки. Странно, что не в виде единицы. Танька же наша всегда хотела быть номером один! А вот оно как получилось… А народу, народу сбежало, – без остановки причитала соседка. – Как теперь жить?! Страшно на улицу выходить. Того и гляди, тебе сзади тоже нож воткнут. Ужас, ужас!

– Так это был нож? – решила уточнить Анна Павловна.

– Да кто ж его знает… Просто кровищи столько, как будто ножом. Милиция приехала.

– Полиция… – поправила Анна Павловна.

– Милиция-полиция. Ничего, конечно, не говорит. Ходили там, всё измеряли, фотографировали. Потом стали опрашивать – кто что видел. А я им говорю: что мы могли видеть! Все спали! Правильно же? Что же это делается, Анна Павловна! Как теперь во двор выходить? Детей выпускать?

Соседка ещё немного попричитала да поскулила над жизнью и ушла. Анна Павловна с большим облегчением закрыла за ней дверь – аж голова разболелась. Осталась одна. Снова подумала о Таньке. Нет, она её не любила. Чересчур наглая. И эта рваная одежда. Странный ор, доносящийся из наушников. Не музыка, а звуковая вакханалия. Танька часто, пьяная, возвращалась домой под утро. Непонятно кто её подвозил. Иногда, шатаясь, сама доходила до подъезда. Анна Павловна видела из квартиры – ей плохо спалось, вот она и сидела на балконе – в хорошую погоду, в плохую – возле окна. А ведь девчонке и 20 не было. Родители ей ничего не запрещали, дескать молодость.

Анне Павловне немного взгрустнулось. Она вспомнила свою юность и молодость. Единственный ребёнок в семье. Отец – ветеран войны – взращивал дочку в строгости. Мать, тихоня и смиренница, в воспитание единственного чада не лезла. А только повторяла, почти с набожным страхом: «Ты, дочка, отца слушайся! Он войну прошёл. Его злить не надо!». И Аня не злила. Хотя, иногда ой как хотелось, особенно в старших классах надеть и юбку понаряднее, и с подружками на танцы сходить, и подольше погулять в летнем саду или ещё что. Всего не вспомнишь. А не работать постоянно в огороде и в доме не прибираться. Не было у Ани, как ей казалось, ни беззаботного детства, ни весёлой юности. Только школа и дом, в котором правил отец, единолично и подчас жёстко. Сколько Аня себя помнила, просыпались они во все дни недели и в любое время года в 6 утра. И нельзя было задержаться в постели в выходной день или просто покапризничать. Отец быстро пресекал любые признаки лени и праздности. Как стукнет огромной ручищей по столу или стене, как гаркнет командным голосом, так Ане и в голову не придёт противоречить отцу, который терпеть не мог бездельников и лоботрясов. Дома требовал от жены и дочери трудолюбия и старательности в домашних делах. Аня, будучи школьницей, очень любила дополнительные занятия или уроки – это была чуть ли не единственная возможность избежать нескончаемой работы по дому и в огороде. А летом – деваться было некуда. Приходилось трудиться вместе с отцом и матерью.

Жили они, как казалось Аньке, скучно и однообразно. Дни рождения не праздновались. Только на дочкины именины мать каждый год пекла нехитрый пирог с яблоками. Да отец приносил с работы какое-нибудь лакомство – то пряник, то леденец. Даже когда Анька подросла и мечтала о кукле большой-пребольшой, с закрывающимися глазами, отец как будто не замечая этого, всё равно дарил сладости. «На, дочка! С праздником!», – сдержанно произносил отец.

– Может, подарим Ане куклу или матрёшку какую? – как-то спросила мать.

– Пустое это. Баловство! – не задумываясь ответил отец.

– Подружки все её с куклами бегают, – не унималась мать. – А она у нас как сиротка какая – ни игрушек, ни обновок. Всегда в сторонке от общих затей, глазки опустит и мнётся, играть не с чем, – заплакала мать.

– Глупости! Я с 7 лет отцу со скотиной помогал. Матери – с братьями. Не до игрушек было. И в башку мою не приходило подарки у родителей клянчить. А подрос – так сам себе из дерева выстрогал такую саблю, что вся детвора обзавидовалась.

На этом разговор и закончился. Мама на этом не успокоилась и за ночь сшила дочке две куклы. Из старой юбки – маленькую принцессу, с длинными золотистыми волосами. А из папиных брюк – принца. И даже на голову приспособила корону из проволоки. Загляденье. Папа походил, походил, посмотрел на новые дочкины игрушки и заперся в сарае. Через пару дней принёс Аньке кукольный домик, сбитый из досок. Разукрашенный, пролаченный, вкусно пахнущий древесиной. И в домике этом стояли и стулья, и кровати, и диван, и стол. Всё такое настоящее, только уменьшенное в размере. Чудо-чудное.

Как-то зимой, Аня училась тогда в 10 классе, запаздывала она домой. Мальчишки рядом со школой залили водой длиннющую горку. Лёд быстро скрепился и получилось такое отличное место для катания, что ни один школьник не мог пройти мимо, не попробовав съехать хотя бы раз. На ней можно было и на портфеле лететь вниз, и на попе, на картонке – да на чём угодно. Горка несла вниз с такой скоростью, что только успевай уворачиваться от слегка припорошенных снегом пеньков и кустиков. Аня летела с горки на каком-то куске от картонной коробки. Ветер бил в лицо, частички снега и льда больно кололи щёки и глаза. Волосы растрепались и мешали следить за спуском. Шапку Аня потеряла ещё где-то на первых клочках горки. Она неслась вниз, визжала от страха, хохотала над собой и даже похрюкивала от восторга. Наверху кричали ребята: «Давай, Анька, давай! Вперёд!». И Анька летела и ни о чём больше не думала, как о горке, кочках, на которых высоко подлетаешь, веселье и счастье. Она могла так кататься бесконечно – только она и длиннющий спуск.

Аня очнулась нескоро. На улице стало темно, зажгли фонари. Ребят на горке осталось немного – большинство уже разошлись. Она схватила портфель и быстро, насколько позволяли неуклюжие валенки и тяжёлое пальто, понеслась домой. Аня скинула в передней обувь, шапку, верхнюю одежду. Влетела в комнату. Отец, взволнованный и заметно нервничающий, стоял с ремнём. Мать сидела на табурете в углу и кончиком шерстяной шали вытирала глаза. Отец молча схватил Аню и одним движением кинул на кровать. Рука с ремнём поднялась над головой, чтобы быстро упасть и обжечь ледяное тело девочки ударом дублёной кожи. Но отец замер. Он смотрел на Аню так, как будто видел первый раз. Растрёпанная раскрасневшаяся дочь лежала на кровати и тяжело дышала. Грудь, по-женски полная и крепкая, то поднималась, то опускалась. Старая узкая юбка обтягивала крутые бёдра. В эту минуту Ане совсем не было страшно. Она вызывающе смотрела на отца: «Дескать, ну ударь меня! Ударь! Не боюсь я тебя!». Анька злилась – на мать, сидящую в углу и не заступающуюся за дочь, на отца, который так с ней обращается. А он смотрел на неё и не мог поверить, что перед ним совсем взрослая дочь.

Отец опустил руку, развернулся и ушёл. На улице хлопнула дверь в сарай. Ночью, когда Аня уже спала, он разбудил мать, дал денег и велел купить дочери новую юбку. А ещё, стараясь не показывать волнения и озабоченности, приказал смотреть лучше за девочкой и не пускать её куда не надо. «А то …!!!», – не закончил мысль отец, но матери и так было понятно.

Анна Павловна очнулась от воспоминаний. Встряхнула головой. Тугая коса, обёрнутая вокруг головы, больно давила на затылок. Что-что, а вот волосы с возрастом, если и стали чуть хуже, то другим было совсем незаметно. О таких волосах каждая женщина только мечтать могла: густые, крепкие, цвета сочной пшеницы. Конечно, сейчас и седина появилась, но было немного и то только возле висков. Подруги всегда завидовали её шевелюре: «Анька! Ну у тебя и волосы! Роскошь! Такими волосами любого мужика можно свалить наповал». А она смеялась в ответ: «Не только свалить, но и задушить, и к себе привязать на веки вечные!». Анна Павловна до сих пор гордилась волосами. Да и не только. Ей было к восьмидесяти, но выглядела, как говорится, на отлично. А талант к рукоделию помогал одеваться красиво и элегантно и в почтенном возрасте.

Минула середина лета. Анна Павловна, по обыкновению, сидела на балконе. Вязала себе яркую шаль на зиму. Шарфы – скучно и надоели. Сколько она этих шарфов уже связала. А такую шаль можно и обернуть вокруг себя, и жилеткой сделать, завязав концы узлом на спине. Да и просто на голову накинуть в морозные дни. День обещал быть жарким и шумным – суббота – всем известно. Ватаги ребят уже носились по двору, кто-то из соседей суетился возле машины, набивая её дачным скарбом. Суета вокруг убийства Таньки потихоньку улеглась. Преступника, как рассказывали во дворе, пока не нашли. Но полиция работает. Народ в страхе долго жить не может, вот и их двор вернулся к обычному состоянию. Дети гуляли, мамашки наворачивали круги с колясками, пенсионеры судачили возле подъездов. Вспоминали историю с убийством лишь когда отец или мать Танькины появлялись на улице. В такие минуты весь двор как будто замирал – слышался лишь лёгкий шелест перешёптываний. Стоило родителям исчезнуть из поля зрения зевак, как все оживали и возвращались к занятиям, так неожиданно прерванным. Но даже такая реакция на мать с отцом несчастной девушки сходила на нет. «Да! Всё забывается, всё стирается», – думала Анна Павловна, погружаясь в жизнь двора.

Шум, хохот, крики, грохот отвлекли Анна Павловну от грустных мыслей. Она привстала и перегнулась через балконные перила, чтобы получше разглядеть виновников шума и, может, прикрикнуть на них. Из подъезда как раз выходила толпа людей, возбуждённых и потных. В основном молодые и незнакомые. В конце показались соседи – пожилая пара с первого этажа. Последними вышла двое – женщина вся в белом держала под руку невысокого тщедушного вида с большой проплешиной на голове мужичка. Анна Павловна сморщилась от вида блестящего и немного бликующего лысого котелка.

«А! – вспомнила старушка. – Светка же замуж выходит. Мать её говорила». Анна Павловна внимательно разглядывала жениха – комичного, но добродушного, как ей показалось. «Костюм дорогой, туфли тоже. Хотя сидит всё как-то неказисто! – пронеслось у неё в голове. – Ну, конечно! Третий раз же замуж выходит. Всё богатого искала. Два предыдущих мужа посимпатичнее были, но, видно, бедные. Не пришлись ко двору. Нашей Светке красивую жизнь подавай. Ни дня же баба не работала. Всё мужика искала. И вот нашла! Ну, девка, даёт. Плешивый – не плешивый, а деньги у него водятся!».

Анна Павловна снова перегнулась через перила. Её раздражали мужики с лоснящимися потными лицами, бабы с одинаковыми завитушками вокруг расплывшихся лиц и раскрасневшихся щёк, то ли от жары, то ли от выпитого. «Пошло! Как это пошло! – смотрела на них Анна Павловна. – Лишь Светка ведёт себя спокойно! Мало улыбается. Выглядит как скала, об которую разбивается море пьяных эмоций, ничуть не побеспокоив каменного величия и достоинства. Держит лицо и стать! Породистая девка. Этого у неё не отнять».

Анна Павловна смотрела на Светку и завидовала – молодости её завидовала. Но ещё, в чём было трудно признаться, раздражала способность молодой женщины быть гордой и лёгкой, любить себя и свободу, иметь столько возможностей и запаса жизненных сценариев. Хочешь так поверни жизнь, а не хочешь – сделай наоборот. Не понравилось – развелась. Захотела – вышла замуж снова. Никто не мог остановить или что-то запретить. Плевала она на всех и, Анна Павловна была уверена, Светку ничуть не волновало мнение других. Как бы ей, тогдашней молодой Аньке, хотелось быть такой – свободной, жизнелюбивой, бесстрашной.

Пока под окнами кричали «Горько!» и слышались хлопки вылетающих пробок, Анна Павловна снова погрузилась в воспоминания юности, полной надежд и веры в будущее. «Вот сейчас закончу школу и всё! Свобода! Уеду учиться, и пропади пропадом этот дом, улица, весь городок со всеми обитателями!», – мечтала Анька.

В школе она обожала химию, биологию, отлично разбиралась в анатомии человека, часами сидела в лаборатории и проводила опыты. Побеждала в конкурсах и олимпиадах. «Светлая голова. Талантливая девочка», – говорили учителя. Аня мечтала стать врачом и не просто абы каким. А хирургом. Спасать людей, перекраивать им тело, давать новую жизнь, заставлять дышать. Она готовилась к поступлению в институт с жаром и даже фанатизмом. Ближайший медицинский находился в Ленинграде. Аня никогда ещё там не была, но точно знала, что полюбит огромный город всей душой.

Неожиданно воспротивился отец: то ли денег не хватало на поездку и на все необходимые траты, то ли действительно испугался за дочь – как она будет одна на новом месте, а вдруг что-то пойдёт не так. Пропадёт! Аня так до конца и не поняла. Мать пыталась переубедить отца, но, как всегда, безуспешно. «Нет! – жёстко, как отрезал, сказал отец. – А вздумаешь сама что-то сделать – забудь тогда навсегда, что у тебя есть дом и родители!». Анька хотела бежать, но разум остановил: «Куда с 5 рублями в кармане собираешься?! Дальше захудалой станции Бологое не доедешь!». Она осталась в родном городе. Но от мечты не отказывалась. Решила год поработать на местной ткацкой фабрике, скопить денег и рвануть в такой далёкий манящий Ленинград. Тогда её никто не остановит. «Подождать год. Всего лишь год! И всё – свобода, учёба, другая жизнь, – уговаривала себя Анька. – Потерпи, потерпи. Ты справишься!». Так она про себя и решила.

Прозвучал последний звонок, отгремел выпускной бал и пошла Анька работать на ткацкую фабрику. Первые два-три месяца чётко придерживалась плана – деньги откладывала. Прятала их в старом сундуке под ненужными тряпками. Себе оставляла пару рублей – на обеды и всякие мелочи. По ночам, когда родители засыпали, тихо, чтобы никого не разбудить, садилась за учебники и повторяла, повторяла всё – химию, биологию, анатомию. Ложилась, чтобы уснуть на три-четыре часа, и вставала вновь на работу. Тяжело, но стиснула зубы и шла к мечте.

Глубокой осенью на фабрику пришла работать Ленка, не слишком симпатичная, но зато весёлая и неунывающая девушка. Они сразу понравились друг другу и сошлись буквально за неделю. Не разлей вода. Ленка любила шумные компании, весёлые танцы и молодых людей. А они любили её – так отдаваться жизни, следовать природе, не бояться осуждения окружающих – могла только Ленка. И жизнь Аньки начала, не сразу, но меняться. Отец сопротивлялся как мог переменам в жизни дочки. И стращал её, и угрожал. А в ответ только: «Уйду жить в общежитие. И деньги ваши мне не нужны!». И отцу пришлось сдаться. Не сразу, но ослабил хватку. Реже ругал за поздние возвращения домой, да и особо уже не вмешивался в дела Ани. То ли понял, что молодой горячий дух взаперти не удержишь, то ли решил, что дочь воспитал, дорастил до восемнадцатилетия и можно немного выдохнуть. Как бы там ни было, а Анька наконец получила такую долгожданную и неведомую до селе свободу.

Ох! Анька начала дышать… И воздух этот, и новый вкус самой жизни наполнили существо, пропитали тело, раскрыли женское нутро, подарили яркие черты внешности. Она, незаметно для всех, превратилась в красивую женщину, нетронутую ещё и влекущую, манящую к себе. От неё исходил тот аромат юной девы, который мог свести с ума любого юнца, мог встревожить сознание самого опытного мужчины. Анька до конца не понимала своей красоты и притягательности – могла хохотать и дурачиться как девчонка, но от непосредственности такой, аромат молодой женщины становился только богаче и вкуснее, незаметно проникал в глубь мужчины, оставался на языке, в носу, во всех порах, человек наполнялся им и уже никак не мог избавиться от него. Светящиеся глаза Аньки, заливистый смех, лёгкий румянец пухленьких щёк врезались в память мужчин навсегда.

Новая жизнь притягивала девушку сильнее и сильнее, завлекала и не собиралась отпускать. Теперь зарплата Ани уходила на наряды, косметику и развлечения. «Ничего! – думала она. – После Нового года снова начну копить. Успею! Что мне много денег нужно на Ленинград?!». Внезапно со стола исчезли учебники и тетради. Их место отвоевали зеркальца, духи, румяна, прочая косметика и всевозможные заколочки. Анька всё реже садилась за книги… И реже вспоминала о мечте… «После Нового года, – думала Аня. – Всё после Нового года! А сейчас ещё можно погулять и повеселиться. Успею. Успею подготовиться и деньги накопить успею!».

Ленка познакомила подругу с разными компаниями. Они теперь появлялись на всех самых шумных вечерах. За Анькой ухаживали мужчины. Но её мало интересовало любовная кутерьма. Гораздо слаще было ощущать свободу и почти вседозволенность. Да и строгое воспитание отца давало о себе знать – Анька подпускала парней настолько, чтобы не появлялись дурные слухи и репутация красивой и неприступной не была испорчена. Такая игра «не перейди черту» или «подпусти, но держи на расстоянии» добавляла в жизнь девушки сладкое пьянящая чувство азарта. Ох, как это было весело, молодо и страстно.

Под Новый год Аня познакомилась с Алексеем. Один приятель привёл в компанию друга детства, который только вернулся из армии. Алексей уже устроился работать в местный автотрест водителем грузовика. Аня долго наблюдала за новым парнем со стороны. Иногда приходилось спешно отводить взгляд, чтобы никто не заметил интереса. Алексей был высокий – на голову превосходил всех парней в компании – и очень крепкий. Рельефное тело выделялось под самыми толстыми свитерами. Редко улыбался и чаще молчал, чем вступал в разговоры. Аня долго не могла понять, что манит и приковывает внимание в этом человеке. Потом, после очередной встречи, размышляя ночью уже дома, в постели, закрывая глаза и представляя нового знакомого, его тело и глаза, жесты и походку, Аня неожиданно поняла, что это был страх. Страх как перед огромным диким зверем, хищником во всей завораживающей силе и красоте.

Когда-то давно, в школьные годы, Аня блуждала с отцом по лесу. Собирали грибы, ягоды. Девочка сильно устала и пыталась похныкивать, давая знать отцу, что хочется домой. Неожиданно она услышала негромкое, но пугающее, нечеловеческое, почти дикое «Тс!». Аня подняла глаза на отца. Тот стоял в стороне и подавал ей какие-то знаки. Девочка растерянно повертела головой – в паре метров от неё стоял медведь. Животное тяжело дышало, переступало с лапы на лапу, словно покачиваясь в такт неведомой музыке, вертело носом и к чему-то принюхивалось. От медведя исходил пар – тяжёлое, плотное марево. Аня, как завороженная, не дыша и не двигаясь, следила за дикой необузданной природой. Хищник двигался плавно и спокойно, по-хозяйски обходя владения. Где-то глубоко внутри живота Аня почувствовала боль – как будто неведомая сила скрутила все внутренности. Тошнота подступила к горлу. Хотелось закричать во весь рот и рвануть подальше от зверя. Но ноги вросли в землю, во рту пересохло, губы дрожали. Слёзы потекли из глаз. Девочке захотелось закрыть лицо ладонями, чтобы не видеть медведя, но тело не слушалось, руки безвольно висели вдоль тела. Краем глаза Аня увидела, как отец спокойно, ничем не нарушая лесную тишину, достал из кармана нож. Он поднял руку с оружием над головой… Уверенно и твёрдо наступая на мягкую и влажную, покрытую мхом, землю, направился в сторону дочки. Под ногами потрескивали сучки и старые ветки. Наконец отец подошёл вплотную к Ане и закрыл спиной. Девочка не могла больше видеть медведя, но ощущала, что тот так и остался стоять на месте. Отец замер. Так они и притихли втроём и, казалось, что кроме них в целом свете больше никого и не было. Природа не дышала, наблюдая за противостоянием отца и зверя. Медведь ещё немного постоял, размял лапы, смахнул ярко розовым языком мелкие испарины с носа, немного наклонился вниз, как бы отдавая дань уважения человеку, заслонившим собой ребёнка… Развернулся и направился в чащу леса. Скоро его огромная, исторгающая жар спина скрылась за стволами елей. Прошло ещё, наверное, минуты две и стихли звуки потрескивающегося сушняка. Отец опустил руку с ножом, согнул колени и тяжело завалился на землю. Он запрокинул голову и смотрел в небо. Губы его шевелились, произнося неразборчивые слова, на лбу выступили капельки пота. Аня не двигалась. Она смотрела, не мигая, на дальнее дерево, за которым последний раз мелькнула косматая шерсть медведя.

Вот и сейчас, спустя годы, Анька поняла что новый знакомый внушает ей тот животный страх, который она испытала тогда, в детстве, столкнувшись в лесу с огромным медведем. Что-то было дикое и звериное в этом Алексее. И это животное нутро приковывало и не позволяло надолго отвести взгляд.

Вскоре Аня осознала, что приглянулась новому знакомому. Алексей недвусмысленно дал это понять спустя две недели после знакомства. На одном из вечеров, где собрались многие друзья, он при всех неожиданно сильно и грубо притянул её к себе. Крепко удерживал за талию – Аня через одежду чувствовала каждый мускул его мощной руки. Девушка едва ли могла дышать. Алексей по-хозяйски осмотрел Аню с головы до ног. Губы его искривились в нечто, напоминающее улыбку, и громко, чтобы все слышали, произнёс: «Хороша!». «Застолбил!», – с усмешкой прошептала Ленка одной из подруг. Аня же, смущённая и раздавленная грубостью, еле выкарабкалась из лап Алексея. Она потом ещё долго ощущала всем телом силу его рук, и чувствовала как огнём полыхают щёки.

Старые приятели и ухажёры решили обходить Аньку стороной. Как пояснила Ленка, все очень боялись Алексея и не хотели с ним связываться. А что новый их приятель положил на Аньку глаз – было для всех очевидно. «Поэтому ребята предпочитают не лезть, чтобы не вызывать гнев противника!», – объясняла Ленка.

Аньке, конечно, такое положение вещей льстило. Сильный и видный парень обратил на неё внимание. Подруги смотрели с завистью, ребята боялись подходить. Девушка, того не желая, стала самым обсуждаемым человеком в компании. Вскоре, несмотря на отсутствие ухаживаний и вразумительных предложений, Алексея и Аньку начали называть парой. Молодой человек воспринял это как сигнал к действию. Его притязания на Анькино тело приобрели явный характер. А её ситуация пугала, но и забавляла. Аня не очень понимала, как должны выглядеть и строиться отношения. Опыта и знаний не было. Зато было огромное желание выглядеть взрослой и самостоятельной. И она полагала, что Алексей знает, как надо. Так значит так! А молодой человек мял её невинное тело, иногда аккуратно, а чаще – грубо и сильно. Никакого удовольствия такие ласки Аньке не доставляли, но она лишь улыбалась в ответ, краснела и опускала глаза. Его тяжёлые руки господствовали над молодым телом: грубо хватали за грудь, то сжимали, то отпускали податливую плоть, залезали под юбку и хозяйничали там, щупали и трогали везде, куда проникали, оставляя после себя долгие многоцветные синяки. Анька чувствовала и страх, и стыд. Но с кем поделиться? Кому пожаловаться? Девушка шутливо, опасаясь гнева, вырывалась из рук Алексея, бежала домой, а потом ночью не могла заснуть – боль и стыд разрастались с небывалой силой. «Почему? Почему мне не нравится? Что со мной не так?», – думала и думала она вновь. «Надо подождать! Может, дальше лучше будет!», – каждый раз решала Аня.

Прошла зима. Наступила весна. Жизнь Аньки утратила былое веселье и яркость. Девушка перестала ходить на танцы, посещать шумные компании, веселиться с друзьями. Даже Ленка видела подругу только на работе. Алексей строго дал понять, что не одобряет забавы и увеселения. Не дело это для молодой девушки. И теперь свободное время Аня проводила либо с ним, либо дома. Алексей часто куда-то исчезал, уезжал без предупреждения из города. Потом возвращался и дарил ей подарки. Подробностей Аня не знала – все разговоры пресекались. Но это время «без него» она ценила гораздо больше, чем дни, проведённые «с ним». В счастливые свободные вечера она доставала любимые учебники, просматривала старые записи и тетрадки. Повторяла химические формулы и анатомические понятия.

Как-то после работы, когда Алексей снова куда-то исчез, Ленка решила прогуляться с подругой и проводить до дома. Девушки смеялись, вспоминали ушедшую беззаботную осень, обсуждали друзей и знакомых.

– Ух как мы веселились тогда! Помнишь? – с жаром произнесла Ленка. – Я не успевала спать. Да и не хотелось совсем.

– Бессонные ночи и такие счастливые дни, – поддержала подругу Анька.

– Теперь всё по-другому! – произнесла Ленка.

– По-другому! – эхом отозвалась Анька.

– Ты его любишь? – неожиданно спросила Ленка.

– Люблю? – снова повторила слова подруги Анька. – Не знаю!

– Почему тогда не уйдешь от него? Раз и всё…

– Не знаю… Мне и так нормально…

Девушки дошли до Анькиного дома. Сухо попрощались – Ленка немного обиделась, не получив ответы на вопросы. Аньке же не понравилось, что лезли с расспросами, которые и так не давали спокойно спать. Ленка побежала в кино. А Аня ещё долго стояла возле дома и прокручивала в голове одни и те же вопросы: «Почему не ухожу? Люблю? Привыкла? Боюсь его? Да какая разница! Подарки его точно люблю! – сама над собой захохотала Анька. – Зачем сейчас всё решать?!».

В конце апреля Алексей появился вновь после очередного загадочного исчезновения. Аня как раз выходила с работы, когда заметила молодого человека. Его фигура неизменно выделялась на общем фоне: рост, мощь, ширина плеч. Аня немного расстроилась – не удастся сегодня прогуляться спокойно и насладиться наконец разгулявшейся весной. Алексей выглядел на удивление весёлым и даже улыбался чаще обычного. Сильно прижав Аню к себе, он ткнулся острым небритым подбородком в шею девушки и прошептал: «Скучала?». Аня кивнула головой и попыталась выбраться из плена. Ничего не получалось – кольцо из рук только сильнее сжималось. «Я скучал!», – жарко дыша шептал Алексей. Аня огляделась по сторонам. На них смотрели, их обсуждали. Она чувствовала, понимала – не по-доброму обсуждали. «Ладно! – Алексей наконец ослабил хватку. – Пошли!».

Но к удивлению Ани он повёл не домой, а в парк. Купил мороженое – ей и себе. Нашёл укромную скамейку в глубине парка. «Сейчас опять начнёт!», – брезгливо подумала Аня и как можно сильнее сжала ноги. Но Алексей спокойно сидел и ел мороженое. Вернее, как ел – в три укуса проглотил его.

Аня смотрела на Алексея и думала, чего можно ждать от него на этот раз. Взгляд упал на кадык. Большой и острый, он клиновидным камнем выпирал на шее. Аня хорошо изучила Алексея, его привычки, поведение, манеры. И она знала, что особенно активно кадык начинал двигаться и резко выделяться, когда молодой человек злился, выходил из себя. Тогда кадык словно цепной пёс пытался сорваться с места и разорвать всех в клочья. А сейчас он спокойно, как будто свернувшись комочком, лежал на месте и был почти незаметен.

– Я вот что решил, – наконец начал Алексей. – Через три недели поженимся.

Аня смотрела на него и не понимала, о чём это он говорит: «Поженимся? Кто поженится? Это же всё была такая игра, развлечение. И ничего более! Как можно жениться?».

– Ты не бери в голову! – тем временем продолжил Алексей. – Я сам всё устрою. И расходы, кстати, тоже беру на себя!

Молодой человек был явно доволен собой. Он подставлял лицо весенним лучам солнца, жмурился от яркого света и улыбался. Даже тяжёлые черты лица – крупный нос, большой рот с тонкими губами, густые кустистые брови – как будто смягчились и выглядели не так пугающе.

Аня пыталась подобрать слова. Но ничего не получалось. «Как сказать ему, что он сошёл с ума?! Что и в мыслях у меня не было с ним связываться надолго! Я хочу учиться! Не нужна эта свадьба! Смешно! Глупо! Нелепо!», – проносилось в голове. Аню начал бить озноб. Она сидела на лавочке рядом с мужчиной, которого не знала и, конечно, не любила. «Как так получилось, что мне говорит о свадьбе совершенно посторонний для меня человек? Куда подевались мои мечты и планы? Куда делась я сама?», – задавалась вопросами Аня.

– Алексей, так неожиданно, – девушка начала издалека. – Я даже немного растерялась. Но я не хочу замуж. Ты же знаешь, я поеду в Ленинград… – Аня запнулась, – поступать. Я тебе говорила! – голос дрожал, дыхания не хватало. – Я хочу быть врачом. Я не хочу замуж. Прости.

Алексей очень внимательно посмотрел на Аню, а потом засмеялся – громко, как-то по-злому. Неожиданно хохот оборвался. Мясистые пальцы, густо покрытые чёрными жёсткими волосками, схватили девушку за шею. Мгновение – и Анино лицо вплотную соприкоснулось с небритым подбородком Алексея. Изо рта воняло табачным дымом и гнилостью нездоровых зубов. Мутно-серые глаза оставались холодными и неподвижными, зато губы то плотно сжимались, становясь бледными, бескровными, то искривлялись в ухмылке.

– Врачом? В Ленинград? – слюни вылетали из его рта и покрывали Анино лицо. – Кто тебе сказал, что я отпущу? – руки сильнее сжали шею девушки. Вместо лёгкого дыхания слышались хрипы и стоны. – Я сказал – свадьба через три недели. А то… – пальцы надавили на нежную ямочку между ключицами, – … никто не найдёт! Поняла?

Мимо прошла девушка с коляской. Испуганно взглянула на них, потом ускорила шаг и исчезла за поворотом. Алексей наконец отпустил руки. Аня беззвучно плакала.

– Хватит рыдать! – уже спокойным голосом произнёс Алексей. – Со мной не пропадёшь! – ухмыльнулся и поцеловал Аню в губы. Затем залез в карман и достал деньги.

– Вот! Возьми! Купи себе что надо к свадьбе, сшей платье. Делай, как хочешь. Но чтобы всё прилично было. Пусть знают, какую бабу я замуж беру. Завидуют, сволочи!

Аня взяла деньги. Смотрела на них и не могла сообразить, сколько держит в руке. Точно больше зарплаты раза в три. «Вот это да! Какое платье можно сшить!», – Аня успокоилась.

Алексей встал со скамейки и не спеша направился к выходу из парка. Немного погодя обернулся и крикнул:

– Да, забыл сказать. Можешь на свадьбу родителей позвать. И всё. Остальная твоя шушера мне не нужна. Насмотрелся уже.

– А как же Ленка? – крикнула Аня.

– Пошла она… – и Алексей уверенно зашагал по дорожке.

Аня осталась одна. Она смотрела на деньги и ни о чём не думала. Вернее мыслей было много, но никак не получалось собрать их в кучу и выбрать главные. А другие, не столь важные – оставить на потом. Аня потёрла шею, та сильно болела. Пришлось завязать платок повыше, возле самого подбородка, чтобы скрыть следы от хватки Алексея. Разноцветный шёлк невесомой пеленой прикрыл проступающие синяки, которые придётся пудрить и закрашивать до самой свадьбы.

Анна Павловна еле очнулась от воспоминаний. Поморщилась. Как давно, даже во снах, она не возвращалась в дни молодости. Двор был пуст – лишь пару мальчишек гоняли мяч вдалеке. Под окнами лежал мусор – одноразовые стаканчики, бумажные салфетки, разноцветные ленточки и праздничная шелуха – свидетельства утреннего свадебного переполоха. Разболелась голова. Анна Павловна захотела прилечь, отдохнуть. Но не получилось. Домой вернулся сын. Чаще всего он валялся дома, перед телевизором. Но иногда выходил и где-то шлялся по району. Чем занимался – не говорил. Да Анна Павловна и не спрашивала. Устала. Устала от переживаний, а может и правды боялась.

– Мать! Что поесть? – знакомый бас раздался на кухне. – Я устал.

– В холодильнике! Сам поищи! – резко ответила Анна Павловна и закрыла дверь в комнату. Сил не было слушать раздражающее шебуршание сына.

Анна Павловна лежала в кровати. Приятно пахло домашними цветами и летней зеленью. Лёгкий ветерок озорно заигрывал с занавесками. Старушка завернулась в тёплые объятия одеяла и спокойно уснула.

Аня пришла в себя только у новоиспечённого мужа дома. Всю свадьбу она пребывала как в тумане. Ей казалось, что этот пьяный разгул видит лишь со стороны. Не её жених, не её гости. Она спит? Смотрит кино? Алексей заказал лучший в городе ресторан. Позвал гостей. Она никого из них не знала. Одинаковые лица… Мужчины… Женщины… Красные, хмельные… Пляшут, кричат… Это ужасное слово «Горько!». Кто его выдумал? Для чего? Кому на потеху? Аня каждый раз вздрагивала, когда гости в пьяном угаре поднимали замасленные стопки, стаканы, фужеры и надрывались, словно стараясь перекричать друг друга, словно существовало негласное соревнование, кто громче, кто чаще, ухнет «Го-рь-ко!». Лишь родители её, чужие на празднике, тихо сидели в сторонке. Тарелки были пусты. Ножи и вилки, нетронутые, лежали на местах. Мама то и дело промакивала уголки глаз чёрным платком. А отец положил голову на грудь и упёрся взглядом в рубашку, которая надевалась по исключительным случаям. В последний раз Аня видела её на папе в день похорон деда. Девушке захотелось подбежать к родителям, обнять их, прижаться к твёрдой груди отца и сказать: «Я вас люблю! Я буду вас слушаться. Заберите меня домой! Я хочу домой! Пожалуйста!». Но вместо этого она лишь старалась держать спину ровнее и твёрже смотреть на раздухарившихся гостей.

У Алексея был приземистый старый-престарый дом. Аня никогда не бывала в нём прежде. Кажется, Алексей говорил, что дом достался ему от бабки. Аня стояла посреди комнаты и растерянно оглядывалась. Пахло сырым деревом и спиртом. Стол, два стула, печка и комод. Дверь… Скорее всего, во вторую комнату. Обои выцветшие, с неразличимым рисунком. На полу – дырявая рогожка. В углу, возле печки стояли её вещи. Нехитрый скарб: сумка с одеждой да узелок с книгами, учебниками. Сзади послышались шаги Алексея:

– Печь растопи! Не чувствуешь дубак какой! – скомандовал муж.

«Бежать! Куда? К родителям? Найдёт, притащит обратно. Скандал будет», – думала Аня. Она скинула пальто и, как была, в свадебном платье, взялась за дрова и печь. Огонь сделал своё дело – дерево весело потрескивало. Вскоре в комнате стало теплее и уютнее.

– Домом завтра займёшься! – снова произнёс Алексей. Он уже сидел за столом и размеренно попивал водку. Стакан то поднимался, то опускался. – А сейчас спать! Раздевайся. Хватит таращиться на меня. Пора посмотреть, что там у тебя прячется! – Алексей самодовольно захохотал.

Было больно! Аня кричала, билась, сопротивлялась. Алексей лишь натужно дышал и двигался. Резко, сильно, грубо. Раз за разом пробивал себе путь вперёд. Лицо его краснело и искажалось в вожделеющей гримасе. Со лба капал пот.

Когда всё закончилось, Алексей отвалился и сразу уснул. Аня же вскочила с кровати и выбежала из дома. Она раненой волчицей металась по двору и выла не в силах остановить муки. По ногам текла кровь. Изорванное свадебное платье алыми лоскутами развевалось на ветру.

Алексей запретил общаться с Ленкой да и со всеми старыми друзьями и приятелями. К отцу с матерью отпустил спустя три недели после свадьбы. Пришлось упрашивать.

Когда Аня вошла в родительский дом, мама замерла – перед ней стояла скорбная фигура неузнаваемой женщины. На заострённом сером лице гостьи выделялись глаза, обжигающие сердце матери бездонной тоской. Женщина была одета в длинную чёрную юбку, закрывающую щиколотки, и серую бесформенную рубашку, как будто снятую с мужского плеча. Волосы убраны под косынку. «Аня? Дочка?», – хрипло произнесла мама. Отец подошёл к буфету, взял графин с водкой и налил полный стакан.

В этот день Аня долго сидела у родителей. Никак не хотелось уходить, покидать отчий дом, полный детских воспоминаний, тепла и любви. Мать ни о чём не спрашивала. Отец молчал. Зато Анька болтала обо всём – о погоде, о фабрике, о девочках – обо всём, только не об Алексее. А что сказать им? Рассказать как она ненавидит дни, а ещё больше ночи, когда муж диким зверем набрасывался на неё и заставлял делать такие вещи, о которых она каждое утро заставляла себя забыть, не думать, не вспоминать, а то можно сойти с ума от чувства стыда и мерзости к себе самой. Что ещё рассказать им? Какая она была раньше дура, как она могла променять родительский дом на этот ад. Почему она не берегла то скромное, неприметное, но такое необходимое как воздух счастье, которым была раньше наполнена её жизнь.

С тяжёлым сердцем прощалась она с родителями. Обещала чаще заглядывать. Просила не волноваться за неё. Напоследок обняла крепко отца и мать. И вышла вон. Домой Аня вернулась, когда на улице уже было темно. Запыхавшись, вбежала в дом. Кислый запах лука, солёных огурцов и водки ударил в нос. «Алексей!», – нерешительно позвала мужа. «Пришла, сука?», – раздался грубый голос. Дальше всё смутно – красные стеклянные глаза. Волосатая рука поднимается вверх. Удар наотмашь. Звон в ушах. Аня падает. Потом темно.

Анну Павловну разбудил шум и крики. Старушка встала, прислушалась. За стеной работал телевизор. Громкие звуки доносились с улицы. «Что там опять стряслось?», – Анна Павловна направилась на балкон. Остатки сна, неприятные воспоминания мешали голове ориентироваться и соображать. Спустя пару мгновений на свежем воздухе женщина поняла в чём дело. Свадьба Светки! Вернулись! К утренней компании присоединился фотограф. Анна Павловна отчётливо слышала щелчки фотоаппарата – камера работала без паузы, без отдыха. Светка была всё так же свежа и хороша. Немного холодна. «Скучно ей, что ли? – подумала Анна Павловна. – Конечно! Третья свадьба! Дура, не понимает, как повезло, что живёт сейчас. В моей молодости разводов не было. Стыд и позор только. Проще было сдохнуть, чем развестись!».

Возле подъезда гостей встречали родители молодожёнов. Одна пожилая пара держала большой и какой-то неестественно гладкий и блестящий, как будто залакированный, каравай с крошечной солонкой посередине. Другие родители держали поднос с праздничными бокалами, наполненными шампанским. Гости громко, перебивая друг друга, кричали «Горько!». Первым к караваю наклонился новоиспечённый муж. Он долго ширил рот, прикладывался с разных сторон и таки откусил огромный кусище, чем весьма был доволен. «Утвердился! Дурак!», – ухмыльнулась Анна Павловна. Светка же тихо подошла, наклонилась и словно поцеловала каравай. «Откусила она что-то?», – пронеслось в голове Анны Павловны. Потом снова звучали крики «Горько!». Но Светка больше позировала фотографу, чем отвечала на поцелуи мужа.

Молодожёнам торжественно поднесли бокалы с шампанским. Тут уж Светка, то ли пить хотела, то ли душа требовала веселья, схватила бокал и залпом выпила шипящий напиток. Взмахнула рукой, словно царевна-лебедь, и бросила хрусталь об землю. И разлетелся он на мелкий осколки, и заиграли в них лучи солнца в свои неведомые игры. Светка же скользнула взглядом по мужу, посмотрела на родителей пристально, повернулась спиной к толпе… Сделала три шага и рухнула на землю.

Кто-то вскрикнул, кто-то ахнул… Фотограф продолжал делать снимки. Щёлк да щёлк – трещал фотоаппарат. Муж подбежал, начал хватать за руки, трясти неподвижное тело, бить по щекам. К нему присоединилась мать Светки. Она то заламывала руки, то кричала, то билась головой об ноги дочери. Гости теперь притихли и, казалось, протрезвели. Таращились на невесту. Кто-то догадался позвонить в скорую помощь. А красавица Светка лежала бездыханно на грязной жёсткой земле в ослепительно белом платье. И гордым видом своим показывала, что плевать она хотела и на гостей, и на мужа, и на всю суету вокруг себя. Замерла навсегда. Лишь её рука в фатиновой перчатке, вышитой затейливым кружевом, ещё переходила от мужа к матери, потом к отцу, и обратно. Они целовали родную ладонь, обливали слезами, подносили к сердцу и к губам. Никто из них не замечал, что кружевной узор на перчатке причудливым образом походил на цифру восемь.

Анна Павловна еле оторвалась от происходящих событий во дворе и выбежала с балкона. Побежала в комнату сына.

– Саша, Саша! Слышишь меня?! Что произошло! – Анна Павловна рывком открыла дверь. Сын, не отводя взгляда от телевизора – смотрел очередной боевик – сделал большой глоток пива из кружки, которая уютно примостилась прямо на животе, и произнёс:

– Что?

– Светка только что гуляла на своей свадьбе и, кажись, тут же померла. Прямо на улице!

– Какая ещё Светка? Где умерла? – взгляд наконец перешёл на мать.

– Какая-какая! – передразнила мать. – Твоя Светка. Любовь несбывшаяся. Лежит вон теперь рядом с подъездом, пока ты тут пиво попиваешь.

– Как? Да ну тебя! Бред! – сын попытался сделать безразличное лицо. Но встал, подошёл к матери вплотную. – Врёшь?!

– Иди сам посмотри!

Сын животом отодвинул мать с прохода и прошёл на балкон. Женщина за ним.

Приехала полиция и скорая. Толпа во дворе увеличилась в несколько раз. Но гости со свадьбы были по-прежнему легко различимы. Нарядная одежда, причёски и макияж у женщин и дорогие костюмы у мужчин – выделяли их на фоне зевак-соседей, выбежавших в чём были на звуки происшествия. «Да! Новости у нас быстро распространяются по всем квартирам!», – произнесла вслух Анна Павловна. Сын никак не отреагировал на слова матери. Он смотрел в одну белую неподвижную точку во дворе. А мать принялась в деталях описывать события сегодняшнего утра и дня.

Анна Павловна всё рассказывала и рассказывала. На словах «упала на землю как подкошенная» она внимательно посмотрела на сына. Пухлое лицо его не выражало никаких эмоций. Только большой нос заострился, да подбородок как будто выдвинулся сильно вперёд. Все черты лица оставались неподвижными, словно не было в них жизни совсем, словно слеплены они были из воска, лишь отцовский кадык ходил ходуном – только в нём и оставалась жизнь. «Интересно, о чём он думает? Горюет ли по любви своей? Или злорадствует – так не доставайся же ты никому?», – думала Анна Павловна.

Сын ещё постоял немного на балконе. Когда тело Светки накрыли чем-то тёмным и с балкона казалось тяжёлым, он молча развернулся и вышел. Мать догнала его уже в коридоре.

– Что делать собрался? – обеспокоенно спросила она.

– За пивом схожу. Закончилось! – произнес сын и хлопнул дверью.

Анна Павловна осталась одна. Что поделаешь… Сын давно стал её болью, злостью, страданием.

Анька научилась прятать синяки и ссадины под толстенным слоем пудры, ну и само собой под одеждой. Не всегда, конечно удавалось скрыть все следы ночных развлечений мужа, но большинство знакомых к таким вещам относились с будничным пониманием. Кому из женщин не доставалось от отцов или мужей, братьев или парней в маленьком городке. Мать, видя дочь в таком состоянии, молча плакала. От отца старались всё скрыть. Иногда мама не выдерживала и принималась упрашивать: «Уходи! Беги! Убьёт тебя когда-нибудь. Калекой сделает». Аня отмахивалась: «Не даст! Не пустит! Найдёт! Главное, чтобы папа ни о чём не догадывался!». Мама в ответ молчала. Но обе чувствовали, что отец тяжело страдает и переживает. Да и внешне стало заметно, как глава семьи сильно изменился со дня свадьбы – постарел, что ли, исхудал. Зато отношения Ани с родителями стали намного глубже и сердечнее, чем были до замужества. Родители остались, пожалуй, единственными людьми в жизни, от которых она получала душевное тепло, заботу и любовь.

Как-то после очередного ночного кошмара, Аня не выдержала и направилась в милицию. Безучастный дежурный выслушал, удивился по каким причинам бабы бегают в отделение и направил в соседнюю комнату писать заявление. Дверь нужного кабинета была приоткрыта. Сильно пахло табаком и мужским потом, грязным бельём. В тесной комнатушке сидело двое – молодой, ещё безусый, с большими по-детски распахнутыми глазами. Второй… И тут Аня невольно сделала два шага назад. Второго она сразу узнала. Он был на их свадьбе, много пил и пару раз лез обниматься к Алексею. Потом милиционер приходил к ним домой. Муж тогда выходил во двор. Как догадалась Аня, чтобы она ничего не слышала. Мужчины долго разговаривали, курили, жали друг другу руки. Аня ещё раз взглянула на знакомого милиционера, развернулась и тихо, чтобы её никто не услышал, направилась к выходу.

– Что ты так быстро? Решила не писать заявление? – захохотал дежурный. – Правильно! Бьёт – значит любит.

Аня молча прошла мимо.

– Стерпится – слюбится! – уже вдогонку донёсся весёлый голос дежурного.

На улице Аня задышала полной грудью. Она посмотрела вокруг. От здания милиции расходилось три дороги. Одна, как помнила Аня, шла к автовокзалу. Вторая – проходила рядом с родительским домом. А третья упиралась в их с Алексеем двор. «Забавно! Три дороги – три жизни. Вроде выбор есть, а на самом деле, его нет. Лишь мираж другой жизни», – подумала Аня и повернула на третью дорогу.

Аня забеременела. Любви больше в семье не стало, но появилось пуще страхов и тревог. Аня понимала, что теперь она не одна – надо будет суметь защитить не только себя, но и ребёнка. Алексей как будто был рад. Улыбался, болтал много, мечтал о том, какой сын-богатырь у него родится. Жену больше не трогал.

Когда Анька была на шестом месяце беременности, к ним в дом пришёл тот милиционер. Алексей долго с ним разговаривал во дворе, потом зашёл в дом, взял какие-то вещи и буркнул: «Пару дней меня не будет. Никому ничего не говори!». Вернулся спустя неделю. Пьяный и злой. Набросился на Аньку. Ох, досталось ей в ту ночь. К утру разболелся живот, потекла кровь. Шатаясь, задыхаясь от боли, она добралась до соседнего дома. Знакомый мужичок отвёз в больницу. Там она провела больше месяца. К удивлению самих врачей, Аня выжила. Беременность тоже сохранили. Когда же её выписали, возле больницы ждали только отец и мать. Родители одолжили у кого-то машину. Аккуратно усадили дочь и повезли к себе домой. Аня попыталась сопротивляться:

– Надо мне домой. Злиться будет.

– Больше не позволю! – просипел отец.

Мама положила руку Ане на колено, другой рукой обняла за голову и прошептала:

– Не переживай! Не надо! Ты должна беречь себя и ребёнка.

В родительском доме Аня только скинула обувь и верхнюю одежду, упала на кровать, свернулась калачиком, насколько позволял живот, и провалилась в сон. Она не почувствовала, как отец поцеловал в лоб, как мама поправила подушку и накрыла одеялом.

На следующий день появился Алексей. Он влетел в дом без стука, не снимая обуви, не здороваясь.

– Так! – зло процедил он. – И что мы тут делаем?!

– Алексей, прости! – спешно начала Аня. – Вчера так устала, что уснула прямо здесь. Ты меня прости. Пойдём домой.

– Пойдём, конечно, домой, – весело сказал Алексей. – Будем разговаривать, почему ты мужа не уважаешь и ночуешь, где попало.

Мама, всё это время стоявшая в углу комнаты, бросилась к Алексею, сложила руки в молитве и, сглатывая слёзы, заговорила:

– Не тронь её больше! Хватит! Пожалуйста! И так чуть не убил! Хоть бы дитё своё пожалел, изверг!

Кадык Алексея принялся ходить ходуном. Уж Аня знала – плохой признак. Как она ненавидела этот его кадык – непомерно выпирающий, острый, жуткий, отвратительный кадык.

– Уйди с дороги! – взревел Алексей и толкнул мать.

Мама пошатнулась, попыталась схватиться за буфет, но руки скользнули по гладкой поверхности и она упала. Аня, ещё слабая и беспомощная, неуклюжая и медленная, встала между мужем и матерью.

– Ух ты! Смелая моя! – захохотал Алексей. – Сейчас я тебя научу на чьей стороне всегда должна быть жена. Он поднял руку… Две женщины – мать и дочь – в едином порыве наклонились друг к другу, спеша взаимно укрыть самого дорогого человека.

Но удара не последовало. Вместо него раздался крик.

– Не тронь! – в комнате стоял отец. Руки его тряслись, глаза горели.

– Аааа! – весело протянул Алексей. – Старый вояка. Ну здрасьте. Давно не виделись. А я тут твою дочь воспитываю. Пытаюсь ей растолковать, что приличная жена должна дома ночевать, с мужем. Ты вот как считаешь? Прав я или не прав? – он задиристо ухмыльнулся.

Аня помогла маме подняться. Они прижались друг к другу и со страхом смотрели то на Алексея, то на отца. Отец же стоял молча. Казалось, он не слышит издёвок зятя. Сосредоточенно о чём-то думал.

Воспользовавшись паузой, Аня обратилась к мужу:

– Пойдём, Алексей! Пожалуйста. Я всё поняла.

Тот взглянул на жену. Немного смягчился:

– Ладно! Пойдём, – почему-то смягчился Алексей. – Но запомни… Ещё раз! – и он так крепко сжал пальцы в кулак, что на руке косточки побелели, а вены взбухли, и погрозил сначала Ане, а потом повернулся и к матери.

– Не сметь трогать мою дочь! – не своим голосом взревел отец.

Девушка обернулась к отцу. Он был бледен и тяжело дышал. На лбу выступили капли пота. Алексей же, словно огромный зверь, занял всё пространство между ней и отцом. Ане показалось, что она снова маленькая девочка и стоит в чаще леса. И видит большущего медведя. Он источает пар, иногда открывает пасть и шатается из стороны в сторону. И папа… Как тогда… Тем же движением руки откуда-то выхватил нож и занёс его над зверем, теперь уже над Алексеем. Лицо отца обострилось. Зубы сжались так, что был слышен скрежет. Отец застыл, только грудь то поднималась, то опускалась. Алексей, несмотря на рост и размеры, быстро и ловко подскочил к отцу. Тот и опомниться не успел, как рука зятя перехватила его кисть с ножом и так крепко её сжала, что оружие безвольно упало на пол, глухо брякнув об дерево. Дальше тишина. Рука Алексея по-прежнему сжимала кисть отца. Аня видела, папа не выдерживает, лицо его покраснело, колени задрожали. Послышался стон.

– Алексей, миленький! Прошу! Умоляю! Отпусти! Не надо! – Аня бросилась на колени и схватила мужа за ноги. Она смотрела на него снизу вверх глазами полными отчаяния и бессилия и всё повторяла: «Отпусти! Умоляю!».

Наконец Алексей разжал пальцы. Свободной рукой отец обхватил искорёженную кисть.

– Вот так-то, вояка! – произнёс Алексей. Он ногой отпихнул беременную жену и направился к выходу. Аня бросилась за ним.

Папа умер через месяц. Хоронить его пришли только Аня и мама. Первомайские дни стояли тёплые, но по ночам легкий морозец не давал земле окончательно прогреться. Мужики, которым мама заплатила за помощь, отчаянно били лопатами по не оттаявшему грунту. Две одинокие, потерянные женщины стояли на пронизывающем ветру, отчаянно обнявшись. Только друг в друге теперь они искали защиту, поддержку и тепло. Наконец выкопали яму.

– Вам придётся надбавить. Уж больно долго возились! – сказал главный из мужиков. Мама молча кивнула.

Гроб опустили в яму. Первой подошла мама. Она долго стояла на краю, мерно раскачивалась в такт порывам ветра и, казалось, хотела упасть в эту яму и навеки остаться рядом с отцом. Мама что-то шептала, поднимала глаза к небу, затем опускала вниз. Небо, доселе ясное и безоблачное, покрылось мрачными тучами. Заморосил дождь.

Мать наконец отошла. Аня взяла горсть земли и тоже подошла к могиле. Только сейчас она поняла – папы нет. Нет папы. И больше никогда не будет. Не будет его сильных рук, не будет спокойного голоса, не будет заботы и тепла. Всё! Кончено! Теперь уже точно вся прежняя жизнь бесследно канула. И осталась только могила, да одинокая мать, такая же бессильная и слабая перед лицом страшной реальности. «Папа!», – Аня прокричала заветное слово. И оно прошло через всё нутро. И сильнейшим ударом вонзилось в сердце. Аня зарыдала. В голос. И ей не хотелось успокаиваться. Ей так нужны были эти слёзы! И этот дождь, усиливающийся, хлыстающий по лицу. Вода должна очистить, смыть всю грязь и боль последних месяцев. Растворить бесконечный ужас жизни. Мама обняла дочь:

– Он был очень хорошим человеком. Преданно защищал Родину. Честно, усердно работал. Но не сумел стать хорошим отцом. Это не его вина. Ань, не держи на него зла. Его так воспитывали. И он считал, что так правильно. Он тебя любил больше всего на свете. Прости его, дочка. Он так переживал и съедал себя за то, что сделал что-то не так, что не смог защитить и уберечь тебя.

– Нет, мам! Ты не поняла. Я его очень любила, очень. А никогда не говорила ему этого. А теперь всё! Папы нет и никогда не будет! Всё! – и Аня снова зарыдала.

Порывы ветра поднимали вверх подол пальто, срывали платок с головы. Две женские фигуры, одетые во всё чёрное, стояли на краю свежей могилы. Крепко держались друг за друга – и не было больше в мире никого кроме них двоих. И осознавали они настоящее и боялись упустить последнего человека, за которого можно держаться не только руками, но и душой. Со стороны казалось, что это две большие птицы смотрят на свежую рыхлую землю, вдыхают запах дождя и не хотят двинуться с места. Они ждали, мечтали, что ветер поднимет их тела вверх и понесёт пушинками над грешной землёй, и останется навсегда позади и это кладбище, и этот городишко, и вся земля, заполненная зверями и людьми.

Ещё через месяц родился Александр. Аня хотела назвать сына в честь отца, но Алексей не позволил. «Александр! Точка!», – вот и весь разговор.

Рождение ребёнка изменило Анино состояние. Теперь она все силы отдавала заботе о сыне. Алексей к ребёнку не подходил. Но Аня была и рада. Это её сын, только её. Она верила, что душа отца обрела новую жизнь в теле младенца. Теперь надо только защитить его, уберечь. И главной опасностью для сына, конечно, был его родитель.

Первые года три, если сын громко плакал или капризничал, или Алексей был пьян и не в духе, Аня брала маленького Сашу и, как говорится, от греха подальше уходила с ним к маме. Но чаще приходилось укрываться с мальчиком в сарае на заднем дворе. И там под дружное жужжание комаров и мух, пощёлкивание сверчков, шебуршание мышей она нежно убаюкивала сына на руках. И так засыпали они там вдвоём, два крошечных беззащитных существа.

Саша рос весёлым, любознательным и умным мальчиком. Любил книги – сколько их было перечитано на заднем дворе – про дальние страны, путешествия, моря и океаны. В тёмном холодном сарае открывался новый мир, полный любви и дружбы. Это было самое счастливое время. Вместе с мамой они мечтали о странствиях и приключениях, грезили о дворцах и замках, воображали себя то отважными героями, то рыцарями, то первооткрывателями новых земель и морей. Саша интересовался всем: природой и окружающим миром, техникой и искусством. Задавал много вопросов, любил разговаривать с мамой и бабушкой. Отца боялся и держался всегда в стороне.

К 7–8 годам всё изменилось. Аня винила себя, упрёками разрывала сердце на части. «Не уберегла! Ничего не сделала! Трусиха несчастная!», – ругала себя. Добрался-таки отец до сына. Не раз попадался маленький Саша под горячую руку отца. «Делать из тебя мужика буду!», – твердил Алексей. И, как поняла Аня, выбил отец что-то очень важное, большое из сына, и даже не из головы его, а из сердца самого. Убил он всё то живое, жаждущее и мечтающее, что дала мальчику природа. Уничтожил он в сыне Большого Человека, каким ребёнок мог стать. И даже не руками погубил, не жестокостью, а жизнью, примером и отношением своими.

Стал Сашка равнодушным, временами агрессивным, совсем бесчувственным. Ничего ему не хотелось, перестал мечтать и интересоваться. Забросил книги. Конечно, произошло всё это не сразу. Но мать каждый раз чувствовала, как обрываются нити, по которым кровь, бурля и кипя, разносит жизнь по всему телу. Пустота образовывалась вместо этих нитей, ничем не заполняемая, а только поглощающая то новое, живое и радостное, что время от времени всё-таки появлялось в жизни Сашки.

Анна Павловна застонала:

– Ну что за день такой! Сплошные воспоминания. Не могу. Устала.

Сына дома не было.

– Ещё не вернулся… На улице пиво пьёт, что ли? Горе моё!

Анна Павловна решила перебрать заказы. Тут брюки подкоротить, тут свитер связать, салфетки вышить, куртку зашить. «Что-то много скопилось. Надо работать, а то сплю весь день!», – решила она. Но за работу не села, пошла к соседке. Интересно стало – может та знает подробности, что со Светкой всё-таки случилось.

Но соседка ничего нового не рассказала. Посидели просто. Пожаловались друг другу на детей. У соседки с невесткой были плохие отношения. «Ну как?! Ну как мой сын мог жениться на этой… Видно же сразу, что колхоз! Ни бэ, ни мэ… Двух слов связать не может. Сидит целыми днями, чаи гоняет. Хоть бы работать пошла!», – всё причитала женщина.

Когда Саше исполнилось 10 лет, Аня снова забеременела. Вернее она беременела и до этого несколько раз, но неизменно всё заканчивалось выкидышами. Она и до 10 недель не донашивала. Аня как будто и свыклась с мыслью, что больше детей не будет, да и не хотелось ей. «Зачем рожать ребёнка? Чтобы он мучился, страдал?», – думала Аня. А тут уже и за тридцатую неделю срок перевалил. Аня берегла эту беременность как могла. Мечтала о девочке. Саша совсем стал безразличным ребёнком, и Ане так хотелось родить близкого человека, отдушину свою. Когда у Алексея случались припадки ярости, она его только об одном просила: «Только не по животу!». Аня и во сне видела свою девочку. В мечтах скупала ей все возможные наряды, заплетала косы, обнимала и целовала. Через силу заставляла себя не вязать и не шить милые вещицы заранее.

Иногда Аня начинала паниковать и сомневаться: «Зачем я рожаю?! Чтобы он изуродовал ей жизнь, на мелкие кусочки искромсал её маленькое сердце! Я же этого не вынесу!». Аня начинала замирать от ужаса, представляя как огромная мозолистая отвратительно волосатая рука мужа поднимается над крошечным тельцем дочки.

«Нет! Я не допущу этого! Придумаю что-нибудь. Обязательно. Я должна спасти нас всех!», – решила Аня. И она начала думать. Беспрестанно думать. Сколько идей и планов созревало в голове, сколько мыслей мелькало. И в конце концов она придумала. План сложился. Надо было ещё додумать детали, убрать сомнения, но общая картина была ясна. Аня впервые за многие годы была счастлива. Она нашла выход и почувствовала такую лёгкость и свободу, что уже не боялась ничего. Только дождаться момента!

На 37 неделе родилась девочка. Мёртвая. Врачи просто развели руками… Так бывает… Может, стресс. Может, ещё что сыграло роль. Аня всё поняла.

Малышку решили похоронить рядом с дедом. Папина могила выглядела нарядной. Пушистый снег закрывал её почти полностью. Ни одной травинки, ни веточки, ни мусора – ослепительно белое полотно. Оставались не закрытыми только папины глаза на портрете. Они смотрели строго и одновременно нежно на двух женщин. Аня и мама вновь, как много лет назад, чёрными статуями стояли возле могилы.

Мать сильно постарела. Глубокие морщины изрезали вдоль и поперёк лицо. Некогда ярко голубые глаза превратились в белёсые пятна на измученном лице. Из-под тёмного шерстяного платка выбивались пряди седых волос. Она смотрела только на портрет мужа – и, вероятно, не замечала ни разгорячённых работой мужиков, ни вырытую крошечную могилку, ни дочку, серой тенью колышущуюся на ветру.

Анино лицо казалось чересчур гладким и безжизненным. «Камень. Холодный мёртвый камень! – смотрели на Аню могильщики. – Даже слёз не видно!». «Прирасти к земле, остаться тут навеки с папой и дочкой, замёрзнуть, покрыться чистым снегом, и исчезнуть для всех. Навсегда. Навеки вечные. И никогда не возвращаться в дом, полный адовой тоски и боли! – думала Аня. – Но есть ещё Сашка. Без меня он пропадёт. Надо… Надо… Потерпеть!». Мужики приостановили работу и с сочувствием смотрели на неё. Мать отошла от папиной могилы и крепко обняла дочь: «Тихо! Не надо, дочка!». А Аня продолжала, сначала шёпотом, а потом во весь голос, и громче-громче, а потом уже кричала, с надрывом, истошно: «Потерпеть! Потерпеть!».

На 40-й день после смерти дочки Алексей начал пить с обеда. К шести часам вечера он был уже изрядно пьян. И если обычно в таком состоянии ему хотелось с кем-нибудь повздорить да вымести злобу, то сейчас он чувствовал себя плохо, настолько плохо, что было одно желание – лечь и не двигаться. «Что это со мной? – думал он. – Как будто дурно. Не допил, что ли? Или заболел? Водка плохая? Надо ещё выпить». Алесей пошарил в шкафу, заглянул в сервант. Пусто. Бутылок больше не было. «Надо сходить за новой. Но что-то ноги ломит. Да и снега по колено, чтоб его!», – начинал он расходиться.

– Анька, мать твою! Ты где? – проорал он. Аня вышла из соседней комнаты, где помогала Сашке делать уроки.

– Отвечай! Что за водку ты мне подсунула! Убью! – продолжал реветь Алексей.

– Откуда мне знать! Ты водку сам тащишь домой! – глядя прямо в глаза мужу ответила Аня.

– Что-то худо мне! Надо выпить! Есть где?

– Нету! – отрезала Аня и развернулась к двери.

– А ну стоять! Что ты такая смелая сегодня? Быстро пошла мне за второй! Быстро! – орал Алексей.

Аня накинула платок на голову, надела пальто, сапоги и хотела уже выйти, как вспомнила: «Сашка! Нельзя его оставлять!». Она тихо прошмыгнула мимо Алексея, схватила сына и потащила к выходу. Тот сначала сопротивлялся, ныл, дескать куда тащишь, не хочу. Но мать глазами показала на отца: «Смотри! Останешься – хуже будет!», и тот, вроде, согласился. Пыхтел, но одевался. Аня была уже на улице, а Сашка всё не выходил! «Замешкался? Или отец перехватил?», – переживала Аня. Наконец сын появился. «Шапку не мог найти, – объяснил он. – Пойдём, мама. И к бабушке зайдём. Можем не спешить. Отец уже готов». Сашка заметно повеселел.

Так они и сделали. Сначала пошли в магазин, а на обратном пути заглянули к бабушке. Та сидела одна в темноте. Судя по холоду в доме, печку не топила и навряд ли что-то себе готовила. Но увидев дочку с внуком принялась суетиться.

– Аня, а ничего, что ко мне зашли? Не разозлится? – внезапно испугалась женщина.

– Ничего. Уходили – он уже был пьян. Уснёт скоро.

Чай пили молча. Аня была встревожена, хоть и старалась этого не показывать. Мать чувствовала настроение дочери и переживала, как бы худа не было. Один Сашка болтал – рассказывал несмешные истории про одноклассников да учителей. Громко смеялся и обижался, что взрослые не реагируют на его шутки.

Настало время уходить. Аня долго прощалась с мамой – женщины обнимались, подбадривали и успокаивали друг друга. Саша от нетерпения и усталости уже начал дёргать мать за рукав. Дорога домой заняла больше времени. Сын еле плёлся и бурчал что-то под нос. Аня тащила Сашку, уговаривала идти быстрее, заметно нервничала. Несмотря на вечернее время, вокруг суетился народ, куда-то все бежали, кто-то кричал – женщина ещё больше испугалась. Аня уже то прикрикивала на сына, то умоляла его: «Пойдём быстрее. Что-то случилось. Я чувствую!». Когда повернули на свою улицу, Аня сразу увидела их дом – часть основного здания и весь сарай полыхали огнём. Вокруг столпились соседи и случайные зеваки. Подъехала пожарная машина, за ней скорая и милиция. Небо приобрело красно-серые, кое-где жёлтые и немного белые оттенки.

Дом горел весело и по-мальчишески задорно, словно красовался и хвастался новыми красками. Брёвна громко потрескивали, пламя огня кружилось в загадочном танце, стёкла окон отражали яркие вспышки. В целом картина была помпезной и величественной. Аня поймала себя на мысли, что никогда не смогла бы представить, насколько этот старый захудалый домишко может торжественно и гордо исчезать с лица земли.

Саша испугался. Мальчик уткнулся лицом в мамино холодное пальто и громко всхлипывал. Аня отвела сына к соседям. Те искренне сочувствовали и с готовностью согласились присмотреть за Сашей. Аня вернулась к дому – хотела убедиться, что тот полностью растворился со всеми внутренностями. «А где же он?», – внезапно вспомнила Аня о муже. Лёгкая тень надежды осветила лицо.

К Ане подошёл милиционер – на неё как на хозяйку дома указали соседи. Он принялся быстро задавать вопросы: кто мог быть в доме в момент пожара? Где была она? Исправна ли печь? Не ссорились ли с соседями или ещё с кем? Аня взволнованно оглядывалась и лишь повторяла: «Муж там, муж оставался там!». Милиционер решил пока её не беспокоить – проявил сочувствие. Лишь подтвердил пожарным, что в доме находился мужчина.

Через час пожар потушили или он сам затих, поглотив всё во дворе. Кое-где ещё дымились чёрные поленья, кое-где виднелись слабые почти исчезающие язычки пламени, но было уже понятно, что огню не разойтись, не подняться с былою силой. Ещё через какое-то время – Ане трудно было осознавать происходящее – вынесли завёрнутое тело Алексея или то, что от него осталось. Всё! Конец! Всё!

На Аню смотрело множество любопытных глаз. Кто-то сочувствовал, кто-то ждал рыданий и слёз, кто-то уже предчувствовал долгие пересуды. Аня терялась – не понимала, как ей нужно вести, что делать. Но вовремя прибежала мама. Новость о пожаре добралась и до неё. Она обняла дочь, а та с огромным облегчением спрятала ликующее лицо в маминой одежде. Аня долго так стояла, прижавшись к маме и шепча ей: «Мама, всё! Ты понимаешь, всё!».

На следующий день какие-то официальные службы начали проверки и расследования. Аню вызывали, опрашивали соседей, даже к матери приходили с вопросами. Но вскоре Аня получила бумагу, в которой среди множества слов и непонятных заключений, вынесла для себя главное: «Состояние сильного алкогольного опьянения, неаккуратное обращение с огнём, отравление угарным газом». На этом и была поставлена точка.

Соседи потом рассказали Ане, что сразу после пожара по пепелищу долго ходил какой-то милиционер. «Как будто что-то искал. Заглядывал в обгоревший шкаф, в уцелевший вековой сундук, – делилась наблюдениями соседка. – Злой такой был, пинал вещи и ругался – слышно было даже через окно».

Как разобрали завалы, вывезли весь мусор и оставшийся хлам, Аня решила в последний раз пройтись по двору. «Что же искал тот милиционер?», – всё не могла понять Аня. У них в доме никогда не было ничего ценного. Украшений Алексей не дарил, деньги в дом не приносил – по крайней мере Аня их не видела. В сарае, который полностью уничтожил огонь, был спуск в погреб, где хранились овощи да фрукты, консервы да ненужные в обиходе кастрюли и банки. Аня еле-еле нашла почерневший от огня люк, заваленный остатками брёвен и землёй. Нащупала щеколду, отодвинула её и потянула ручку. Крышка на удивление легко поддалась. По старой шаткой лестнице Аня спустилась вниз. Нет, ничего из этого она брать не будет. «Да гори оно всё снова огнём!», – ругалась про себя женщина. И тут взгляд Ани упал на жестяную коробку размером с книгу. Алексей вечно носился с этим ящичком, никому не давал, ключ от него где-то прятал. На всякий случай прихватив коробку с собой, Аня вылезла из погреба и покинула это место, чтобы никогда-никогда, даже в кошмарных снах сюда не возвращаться.

Дома пришлось, конечно, попотеть над коробочкой. Она и резала замок большим ножом, и пилила, и пыталась топором разрубить, наконец получилось. Содержимое оказалось неожиданным – фотографии того милиционера с незнакомыми людьми. И деньги. Много денег.

«Что же делать? Что делать? Милиционер этот может вернуться, будет искать коробку! Догадается, что я её первая нашла», – тревожилась Аня. Она заставила себя успокоиться. И стала думать. Потом резко подскочила, побежала на почту. Там оформила заказное письмо, вложила в него все фотографии и, указав адрес районного отделения милиции, отдала работнице. «Только можно обратный адрес не указывать?», – попросила Аня. Девушка в окошке подозрительно оглядела посетительницу и сердито ответила: «Нет! Читайте правила!». Тогда Аня продиктовала несуществующий адрес – выдумала название улицы, изменила свою фамилию и имя. Девушка ничего не заподозрила. Поставила необходимые штампы, приклеила марки и крикнула: «Следующий».

«Так! Что же делать с деньгами? Может, те фотографии и ничего не значили, а главное – это деньги? Отдать их! Кому? В милицию?», – думала Аня. Но интуиция ей подсказывала, что надо действовать по-другому.

Решение пришло в голову само собой. Аня схватила пустую коробку, в которой хранились деньги и фотографии, вышла на задний двор и рядом с туалетом закопала её – что не уничтожил огонь, похоронит земля. Затем села шить. К нескольким трусам пристрочила кармашки. Рассовала деньги. Далее собрала необходимые вещи. Пожитков получилось немного. На следующий день с мамой и Сашей направилась на автовокзал. Никаких сожалений и лишних сомнений. Аня сидела в автобусе, оглядывалась на исчезающий вдали городок и наконец была счастлива.

Жизнь Анны Павловны текла по своему обыкновению тихо и размеренно. Осень сменила лето. А там и зима пришла. Про Светку начали забывать. Лишь иногда соседи судачили, передавая друг другу вымышленные подробности расследования. Саша всё так же гулял, лежал на диване, пил пиво и особо не беспокоился о завтрашнем дне. Иногда он помогал матери – разносил заказы, забирал деньги, покупал необходимую фурнитуру, выполнял мелкие поручения. Время от времени выручал соседей – приносил, относил, прибивал, что-то вставлял – получал за это деньги, так и существовал. Их было только двое на всём целом свете – мать и сын. Бабушка умерла лет десять назад. Вот и держались они друг друга, поддерживали и очень боялись потерять единственного своего, родного человека.

В этот день Саша вернулся домой злой и нервный. Мать вышла встретить его в коридор – он должен был забрать деньги в соседнем доме за выполненный заказ. Сын молча отдал матери деньги, себе оставил пару сотен.

– Ты что такой злой? Что-то случилось? – поинтересовалась Анна Павловна.

Саша лишь махнул рукой в ответ. Он прошёл на кухню, достал из холодильника закрытую бутылку с пивом, знакомым лёгким движением руки скинул крышку, и жадно приложился к горлышку. Бутылка была опустошена. Саша открыл рот и выпустил поток воздуха, сопровождаемый отвратительным звуком. Крохотная кухонька, которая казалась ещё меньше, когда в ней находился Саша, наполнилась запахом пива. Анна Павловна поморщилась и хотела было уйти – когда сын начинал себя так вести, она не могла на него смотреть, уж очень напоминал отца. Но он заговорил:

– Представляешь, поднимаюсь я по лестнице… Ну к этой Анфиске шёл. Так ещё за два пролёта до квартиры слышу, как опять кричит и плачет её сынишка. Зашёл к ним, а эта дрянь, оказывается, лупила его какими-то проводами или шнурами. Хотя при мне – ни-ни. Вся такая хорошая. Тьфу! – громко сплюнул Саша.

Мать пересчитывала деньги.

– Просто мразь какая-то, – продолжал Саша. – Мальчонка дрожит весь, на ногах и руках красные кровавые следы. А она мне строит глазки да приговаривает: «Ваша мамочка – просто кудесница. Лучше неё никто не шьёт и не вяжет». Мразь! Так и харкнуть в её рожу хочется.

Анна Павловна хорошо знала эту семью. Анфиска – местная руководительница, занимала высокую должность в районной администрации. Муж её – школьный учитель истории. Двое детей, как полагается – старший мальчик, лет 7, и малышка лет трёх. Всем нравилась семья, считали её образцовой. Дети всегда причёсаные, одетые хорошо, воспитанные. Папа по выходным гуляет с детьми, мама готовит сладости. Потом относит их учителям и воспитателям. «Ну что за семья! Что за родители! Золотые просто!», – говорили во дворе и в школе. И только ближайшие соседи по подъезду, да Анна Павловна с Сашкой знали – пришлось узнать, услышать, увидеть, что творится за закрытыми дверями. Анфиска любила суровые методы воспитания, легко и быстро расходилась и лупила детей чем ни попадя. Особенно доставалось старшему. Анна Павловна удивлялась, как этой дряни удаётся так долго сохранять лицо, и как легко из милой мамочки она превращается в настоящего истязателя. Муж не пытался вмешиваться, держался всегда в стороне. То ли сам боялся, то ли был согласен с методами воспитания.

Анна Павловна много заказов выполнила для этой семьи: брюки подшивала, свитер вязала, салфетки вышивала, модные береты шила. И каждый раз, приходя к ним в дом и видя наполненные страхом и болью по-детски невинные глаза мальчонки, она невольно возвращалась в прошлое, в кошмар свой и сына.

Соседи пытались обращаться в милицию, но неизменно забирали заявления. Анфиска была женщиной с властью и с ней, как объясняли в отделении, опасно ссориться. Приходилось закрывать глаза и уши, и надеяться, что само собой всё закончится.

После Нового года, в середине января, установилась морозная погода. Анна Павловна почти не выходила из дома – слишком холодно да и улицы плохо расчищали от снега. Женщина пересматривала любимые книги по химии, биологии, анатомии – старые школьные спасти не удалось, сгорели во время пожара. Да Анна Павловна и не жалела на это деньги – продолжала скупать интересные исследования по любимой тематике.

Вот и сейчас, когда женщина углубилась в чтение, в квартиру постучали, потом позвонили. Сына дома не было и Анна Павловна сама открыла дверь. Перед ней стоял мужчина лет 35, приятной наружности с умными искрящимися шаловливым огоньком глазами. На немой вопрос женщины представился. Следователь. Анна Павловна испугалась: «Что-то с Сашей!». Она облокотилась об дверь и чуть слышно застонала. Мужчины подхватил её за руки и помог пройти в комнату. Старушка опустилась в кресло. Она тяжело и быстро дышала, а воздуха всё равно не хватало. Наконец произнесла: «Сын?». Следователь удивлённо посмотрел на неё, а затем быстро произнёс: «Нет-нет». И продолжил:

– Анна Павловна? Правильно? Я по поводу Анфисы Андреевны Алёхиной. Вам имя знакомо? – старушка мотнула головой. – Хотел вам задать несколько вопросов.

Как поняла Анна Павловна, что-то случилось с Анфиской. Следователь лишнего не говорил, лишь задавал вопросы:

– У Анфисы Андреевны в ежедневнике на сегодня стояла пометка «забрать заказ у АП». То есть у вас. Правильно я понимаю? – Анна Павловна снова мотнула головой.

Дальше вопросы посыпались очень быстро: «Что за заказ? Приходила ли она? Как она выглядела? Была ли она испугана или подавлена?». И так далее. Женщина отвечала уверенно и бодро. «С Сашей всё нормально. Это главное!», – думала она. Следователь узнал, что хотел. Поблагодарил и ушёл. Анна Павловна осталась снова одна. «Любопытно! Надо у соседей разузнать, что там произошло!», – решила старушка.

Выяснить подробности удалось лишь через неделю – до этого соседи сами задавали друг другу одни и те же вопросы, а ответов ни у кого не было. Но постепенно картина начала проясняться. Появились слухи, что Анфиска покончила с собой. Выпила снотворного, написала записку, что дескать «устала и всё надоело, муж не любит, дети не слушаются», налила себе вина, легла в ванну с горячей водой и уснула. Но как там было на самом деле, никто из соседей точно не знал. Потом стали говорить, что Анфиска ещё себе вены порезала: «Раны такие аккуратные, будто хирург делал!». Так или иначе Анфиски не стало. Детей забрала к себе мать мужа. Анна Павловна видела, как совсем не старая, одетая в дорогую шубу женщина выходила из соседнего дома с детьми Анфиски. Девочка радовалась снегу, подбрасывала вверх пушистую вату, и старалась поймать ртом снежинки. Мальчик же был растерян и подавлен. Незаметно для взрослых он вытирал слёзы маминым шарфом, на котором был вышит причудливый орнамент из повторяющейся цифры девять или шесть, если перевернуть другой стороной.

Анна Павловна долго смотрела в окно. К вечеру погода совсем испортилась, началась метель, да такая, что не стало видно и дома напротив. Когда она хоронила Алексея, была такая же погода, вспомнилось старушке. Аня сначала не хотела идти на похороны мужа. Но потом, приняв доводы мамы о том, что люди судачить будут, возникнут ненужные слухи, Аня согласилась. Мама пошла с ней.

Как только гроб опустили в яму, Аня с мамой решили уйти. Не стали они ни землю в могилу бросать, ни цветами новый холмик прикрывать. Могильщики потом сами воткнут небольшую палочку с дощечкой, на которой неровным почерком выведут имя умершего, дату рождения и смерти. Пройдёт время, и сорная трава покроет могилу, дощечка потрескается, ветер, дождь и солнце сотрут буквы и цифры. И ещё быстрее изгладится из памяти людской имя Алексея, его дела и жизнь. Посетитель кладбища случайно наткнётся на безымянную могилу, без интереса посмотрит на выцветшую табличку и ничего не сможет на ней разобрать, кроме цифры один, которая словно не подвластна ни погоде, ни времени. Нестирающимся клеймом будет гореть она на безымянной могиле.

Анна Павловна тяжело вздохнула. Длинную жизнь она живёт. Всех родных и близких, кроме сына, похоронила. Образ отца постепенно стёрся из памяти. Остались лишь детские воспоминания, в которых папа всплывал молодым и красивым, но неизменно строгим, даже суровым. Образ матери запечатлелся в сердце навсегда. Аня была рядом до последних дней. Мама умерла ночью так тихо и незаметно, как и жила. Аня и Саша лишь к обеду спохватились – что-то бабушка из комнаты сегодня не выходит…

Даже Ленки уже давно как нет. Умерла она рано. Не успела ни замуж выйти, ни детей родить, зато как метеор пронеслась по жизни, оставив яркие воспоминания о весёлой беззаботной молодости и мимолётном счастье.

И вот осталась Анька с сыном вдвоём. На целом свете не было другого родного и близкого человека. «Какое-то вселенское одиночество. Крупинка я. Верчусь почти 80 лет в жизненном потоке и никак покоя не могу найти, – думала Анна Павловна. – Но надо держаться. Надо пожить. Без меня Сашка пропадёт, сгинет безвестно, исчезнет в пустоте. И могилы своей не обретёт».

Анна Павловна закрыла глаза. Лучше поспать. Веки закрывались, голова болела. Что-то звенело и гудело в районе висков. Женщина вздохнула и провалилась в сон.

* * *

Анна Павловна потёрла глаза. Что за странный сон! Да ещё такой долгий. Сколько она спала? Такое ощущение, что всю жизнь. Старушка еле-еле подняла голову. Грязные седые волосы падали на лицо. Взгляд упёрся в заляпанное окно, наполовину заклеенное газетой – добрый жест со стороны сына – так она хоть не горит под прямыми лучами полуденного солнца. Анна Павловна огляделась – на полу крошки и мусор, рваная салфетка – и нет, конечно – он не вынос ведро. От этого в комнате стоял тяжёлый запах человеческих отходов. По стене деловито полз таракан. Тёмно-коричневый, почти чёрный, размером, наверное, с маленькую черепашку. Ему и дела не было до Анны Павловны. Чувствовал себя хорошо, хозяином комнаты. Из кухни доносились пьяные голоса – мужские и женские – звон посуды, ругань и крики. Анна Павловна опустила голову. Захотелось снова уснуть. Почему он её тогда не убил, а лишь переломал всё тело? Лежала бы она сейчас рядом с мамой и папой на заснеженном белом-белом кладбище. И было бы так тихо и хорошо.

В коридоре послышались шаги. Вошёл Саша. Лохматый и небритый. Рубашка застёгнута криво, кое-где не хватало пуговиц, и из-за этого был виден белый волосатый живот. Комната сразу наполнилась запахом водки и пота.

– Ну что, мать? Проснулась? – деловито пробасил сын. – Вставать будешь? Помочиться хочешь?

– Ты не вынес ведро! – заметила Анна Павловна.

– Ээээ! Да, забыл. Гости пришли. – сильный грохот на кухне прервал разговор. – Отец веселится! – засмеялся Саша.

Грохот продолжился. Потом послышались испуганные крики.

– За нож схватился! – также деловито произнёс сын.

Неожиданно всё стихло. Саша помог матери подняться. Схватил её за подмышки, и одним движением усадил на ведро, накрытое сверху широкой доской с дыркой. Анна Павловна уже давно перестала стесняться сына. Она опиралась о кровать и смотрела на постель – грязно-жёлтая простыня с разводами. Саша часто забывал про мать и её нужды. «Наволочку не меняли месяц, наверное», – подумала женщина.

– Саша, может, ты ещё раз попробуешь поговорить с отцом? Зачем я вам?! Тебе лишние хлопоты! Отвезите меня в дом престарелых или подобное место. Мне там лучше будет. И тебе проще!

– Кх! – хмыкнул в ответ сын. – Мать! Ну ты же знаешь – он не согласится. Тебя не будет – не будет твоей пенсии. Да у него каждый раз праздник, когда эти твои работники приходят. Служба эта… Деньги приносят, продукты, – Саша почесал затылок. Рубашка в районе подмышек была мокрая.

– Всё? Закончила? – Саша снова подхватил мать и перетащил на кровать. Саша, здоровый и сильный, легко справлялся с высохшим тщедушным телом матери. – Пошёл! – и сын направился к двери.

– Когда снова придёшь? – без особого интереса спросила Анна Павловна.

– Ой, мать! Не знаю. Там Верка пришла. Крикнешь, если что. Отец скоро отрубится, так что кричи – не бойся.

Саша растянул рот в улыбке. Анна Павловна увидела кривые, кое-где с чёрными пятнами зубы.

– Давай, мать! Не скучай! – и дверь захлопнулась.

Анна Павловна закрыла глаза в надежде снова заснуть. Но вместо сна перед глазами мелькали воспоминания: детство, юность, отец и мать. Картинки сменяли друг друга – красивые лица, счастливые люди. Потом всё исчезло. Темно. Анна Павловна почувствовала, как проваливается в бездонную яму. Она опускается ниже и ниже, и, кажется, вот сейчас, вот уже она коснётся дна… Но дна всё нет. И она продолжает погружаться. Мрак кругом. И только холодные бесцветные глаза Алексея как сигнальные огни, то появляются, то исчезают с разных сторон.

Анна Павловна закричала. Вздрогнула и проснулась. В окно ярко светило солнце…

Content

Зинаида Гаврилова
Женщины
Сборник