Александр Плетнев

Проект «Орлан». Выход на «бис»

© Александр Плетнев, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Часть первая

Пролог

И если жить, не бахвалясь, не жалясь,

Что-то растратив, что-то обретя…

Лишь может сетуя, что сроки подужались

В шкале «жил-был – …развязка бытия».

Рисуя бескрайние во́ды океана (где бы ни было… когда бы ни было), убегающую полосу кильватера и высокий серый силуэт 15-тысячетонного крейсера проекта 1123 «Кондор»…

…это можно было бы подать как отдельную историю, если бы всё, что предшествовало, и всё, что последует, не тянуло за собой какие-то и даже более чем определённые «хвосты»… и некоторые моменты, каковые и упоминать было бы не обязательно, но и не сказать нельзя.

Включённые в повествование «пространства событий» и «времена́ событий» – те, которые «там», «здесь» и, возможно, «где-то ещё», скорей перекликающиеся, нежели подвластные центробежной силе множащихся вероятностей, произвольно-неожиданно прорисуют новые сюжетные линии. И факты, ставшие таковыми, обретут любопытные интерпретации.

Переход ТАРКР[1] «Пётр Великий» через «прокол реальностей» спонтанным, но отнюдь не случайным образом не мог не туманить (и беспокоить) головы военно-политического руководства страны. И умы учёных мужей тоже не мог, бередя горизонтами новых открытий.

И, собственно, не стоило удивляться, что они попытаются повторить, непраздно считая: «Где раз – там и два! И почему бы не воспользоваться этим пока пусть неизученным явлением?! Если не больше – приложив ум, знания и технологии, приручить и поставить на службу».

Другое дело, что «природа феномена» писала свои правила, поиск «аномалии перехода» привёл изыскателей в Индийский океан, привязав и к месту, и ко времени – не на своей территории, в открытом море, в международных водах. Где близость военных баз НАТО (американской Диего-Гарсия и французской на острове Реюньон – одним ближе, другим немногим дальше, но всё в доступности для их базовой патрульной авиации) всегда допускала появление чужого разведчика – поглядеть: «…чего это тут русские?..»

Этим объяснялось ограниченное количество судов, задействованных в операции, дабы меньше привлекать внимание: это примелькавшееся в данных акваториях океанографическое судно «Академик Лаврентьев», ведущее научную разведку и указавшее «главные маркеры места»; а также выделенный перестраховками всегда бдящих военных СКР[2] «Рьяный», оказией отстаивающийся на рейде порта Виктория столицы Сейшельских островов.

Но на первом месте – главный и непосредственный участник эксперимента крейсер «Москва». И было бы вполне обоснованно (так как речь идёт о главном герое) на всё взглянуть с точки зрения и эмоциональным восприятием его командира – капитана 1-го ранга Скопина Андрея Геннадьевича.

Для него…

Природа эксперимента захватывала дух и в какой-то степени пробуждала упрятанные в чулан черепной коробки уже ставшие ностальгическими сожаления:

– Уйти. И вернуться…

«Во всех случаях это могло бы стать эпохальным событием, и даже торжественным… как первый полёт в космос, – задумывался в короткие урывки перекура Андрей Геннадьевич, – не являйся это строго секретной операцией, где имена и звания в особом или закрытом доступе. Ко всему с неизвестной переменной: получится – нет?.. без оглядки на обещания товарищей из НИИ в расчётной адресности „перехода“ и какой-то там высокой, однако далеко не стопроцентной вероятности успеха.

Что ж, Гагарина тоже забрасывали на орбиту с готовностью при провале миссии наглухо закрыть любое упоминание о попытке и о прямом исполнителе соответствующим грифом. Но это так, к слову. Тут другой по масштабу случай. И там, где затронуты большие стратегические и геополитические замыслы, афишировать лишним никто не станет. Ставки здесь на самом высочайшем уровне».

Ещё за сутки до подхода к Сейшельским островам командиром корабля будет вскрыт секретный пакет, содержащий чрезвычайный приказ Генштаба.

Свои инициирующие инструкции получит находящийся на крейсере офицер особого отдела – полковник КГБ, назначенный в предстоящей миссии ни много ни мало официальным делегатом от высшего управляющего органа СССР.

И на данном этапе непосредственно на самом корабле в курсе всего дела будут только они двое. Для остального личного состава, включая старших офицеров боевых частей, старпома и заместителя командира по политической части, ситуация будет доведена уже по факту произошедшего.

– Я бы даже сказал свершившегося! – заметит тогда «просевший» в глубоком раздумье и, что уж – в прострации, Скопин, – и весь экипаж, получается – «играть втёмную». Оставляя в неведении до последнего момента «здесь», и только по успешному переходу – «там»… Представляю, каково им это будет – осознать и принять «переход». Переход во времени, пространстве и… кто его знает, с каким ещё эффектом.

– Эпопея-опупея, – флегматично поддакнул особист.

Капитан 1-го ранга лишь склонил голову…

Поначалу, будучи повязанным стереотипами (гэбня и прочее), он воспринимал назначенного на крейсер офицера особого отдела очень так, предвзято. Затем немного, как говорится, обтёрлись, и отношения в целом сложились почти доверительные. Конечно, больше вызванные общими секретами. Ещё каперанг подозревал, что непринуждённость полковника была порой искусственной. Но это уже тонкости…

Так или иначе, планируя, организаторы операции-эксперимента учитывали и такого рода шероховатости, как реакция участников на стресс.

Во-первых, экипаж в этот поход комплектовался с особым тщанием – подбирали людей с устойчивой психикой, не обременённых семьёй и наличием детей. Уж насколько это было возможно.

За этой предусмотрительностью командир корабля видел два оправдания: радикально – в штабе планирования не исключали «дороги в один конец». Вместе с тем был здесь и иной здравый смысл: по примеру пришельцев с ТАРКРа «Пётр Великий» всех людей после перехода «туда – обратно» однозначно придётся на неопределённое время поместить в социальный карантин. И (или) отправить в отдалённые и закрытые гарнизоны мест службы. Как неугодные источники запретной информации.

Совсем интересным и, верно, творческим показался ход с психологической подготовкой личного состава к самой «фантастической» сути дела.

Оказалось, что на крейсере читали!

Наличие каких-то художественных книг в корабельной библиотеке «попаданческого» жанра Скопин, разумеется, не заметил. Попросту не захаживая туда. Чего он там не видел. В каюты к офицерам, кубрики к мичманам «в гости» также никогда не стремился. А на постах, на пультах в томительные вахты старши́ны и матросы, да и офицеры при появлении командира всегда дисциплинированно предпочтут держать под рукой какую-нибудь регламентную методичку. Может, только по уходу начальства снова достав что-то развлекательно-увлекательное. И то не факт… служба.

«Глаза ему раскрыл» полковник особого отдела – в его служебном ведении была реализация этой темы:

– Взгляните-ка. Ничего не напоминает?

Пролистав несколько экземпляров, что называется, «по диагонали», узнал явно списанное с того, что они привезли из «двухтысячных» в электронном виде: в основном классика попадания в роковой 41-й, круша немчиков-фашистов. Не обошлось и без другой классики – «русско-японской 1905 года». Здесь уж, несомненно, обработанное советскими писателями-редакторами, сводя в итоге к революционно-ленинским преобразованиям.

«Короче, „руководящая и направляющая“ и тут влезла, – оценил он не без кривой иронии, – кто бы сомневался».

Особист между тем акцентировал:

– Эти так, для массовки. Они и в общедоступной советской печати появились, кстати. А вот исключительно для нашего случая – главный агитационный ресурс, должный сложить у экипажа правильное мнение. Сюжет попадания в будущее, где силы капитализма подточили Страну Советов изнутри злокознями диссидентов и прочих деклассированных прозападных элементов. Обрисовывается Россия, очень напоминающая ту, вашу.

– А не рискованно описывать развал СССР? Попади такой намёк к господам из ЦРУ, тем, которые в теме «корабля-пришельца», могут выводы сделать…

– Во-первых, там всё далеко не однозначно, внесены умные закладки, имеющие двоякое толкование. Ко всему концовка: северный материк за океаном в полном ядерном пепелище. Как итог: пусть подумают, прежде… Но прежде всего, книга не выйдет за пределы корабля. Мини-тираж в мягкой – обложке.

– Политрук наш, когда читал, поди, очумел от таких литератур? – глумливо хмыкнул Геннадьич.

– Как есть очумел. Как есть, говорит, западная провокация. Как допустили?! Кто позволил?! – подыграл особист, зная о неприязни кэпа к замполиту. – Я его остудил. Он-то нужный спрос и создал, дав задачу комсоргам провести на собраниях разгромное обсуждение и осуждение, показав полную несостоятельность подобной альтернативы. Ну и мои подчинённые интерес подкрепили. Чтоб очередь стояла, чтоб ажиотаж создать. Чтобы кто из экипажа – если не любитель (в нашей самой читающей) – тем в кубриках непременно пересказали, за обсуждениями и травлей баек. В целом произведение прописано исключительно художественно, но в ходе приключений, боевых стычек, шпионских игр параллельно показывает весь негатив той вашей ударившейся в капитализм России. Жратвы-де навалом, но химия. Платная медицина. Гомосятина. И то, как олигархи народ нагнули. И то, как американцы страну нагнули… при власти продажных демократов и прочих эффективных менеджеров. В общем, мне ли перечислять. А всё для того, чтобы, когда попадём «туда», наш личный состав не шибко питал иллюзии и заранее понимал, что скрывается под глянцем и цветными картинками.

– Контр… упреждающая агитка, – с пониманием кивал каперанг, – только ерунда всё это, я думаю. Как только мы там «вынырнем» – в две тыщи каком-то… Свяжемся с Морским штабом, затем с правительством… Нас мигом в отстой в закрытую акваторию отведут, за ноздрю к кнехтам привяжут… И усё! Стои́м, ждём. Экипаж будет видики-шмидики смотреть до усрачки, чипсами давиться, и никаких экскурсий. Тамошнему руководству советские моряки нафиг не впали. А потом, как уж там, и когда уж там, и если уж, надеюсь, договоримся с кремлёвским истеблишментом… так сразу обратно сюда – в 1985-й…

– А что, если мы вообще не попадём в ваш мир? – после молчаливой паузы вдруг спросил полковник. – Что, если время линейно, и линия эта одна. И мы уже безвозвратно изменили реальность.

– Став убийцами истории, – задумчиво откликнулся Скопин, – хм, и создателями нового «светлого» будущего. Вот и узнаем…

* * *

И об этом – о книжках альтернативных историй, можно было не упоминать, если бы далее в повествовании к одной из… ему, А. Г. Скопину, не предстояло обратиться.

Пока же…

Рисуя раскинутые безбрежные во́ды океана, убегающую полосу кильватера и высокий серый силуэт корабля, он проецировал его – крылатого «Кондора», неизбежно уходящего в одиночное плавание, в самом большом смысле слова – в странствие.

И чем ближе был «момент истины» – время, когда предстоит нажать кнопку, любые, как это обычно бывает, ранние мнительные перестраховки теперь казались очень даже обоснованными.

Сейчас он уже не оспаривал, соглашаясь с резоном отправки в подобное экзотическое путешествие не гражданского, пусть и научного судна, а боевой единицы. Военный корабль всяко более устойчивая, могущая постоять за себя платформа.

– Правда ПКР «Москва» на «бойца-одиночку» тянет не очень…

Памятуя по аналогии «перепрыг» «Петра Великого» из вполне себе мирного Баренца прямиком в зону Фолклендской войны, каперанг не исключал какую-нибудь подобную каверзу и в этот раз:

– Выкинет где-нибудь в Средиземке под прицелы бомбящих Сирию или Ливию (где перманентно «горячо») американских АУГ или израильских F-16, и изворачивайся как хошь!

А вчера в дурном сне вообще нарисовалась картина – советский вертолётоносец в озере Мичиган посреди Соединённых Штатов! Вот картина-то!

Потому в решении командования «обеспечить корабль б/к[3] сверх штатного расписания, по всем имеемым видам вооружения» видел здравую предусмотрительность. Которая, если по-честному, наводила и на далеко не спокойные мысли.

«Может, эти „а вдруг“ волновали и вышестоящих отцов командиров? И лишние мускулы, уж какие бы ни были, не помешают?! Доводя комплекты, особенно на „пэвэошку“, практически до двух бэка: ЗУРы[4] к „Шторму“, снаряды к АК-725… у СССР, типа, много[5]».

Всё это добро (или частично) можно было, между прочим, загрузить ещё в Севастополе. А не тащить вдогонку. От того сложилось впечатление, что решение о дополнительных боеприпасах принималось в Генштабе или поэтапно, или едва ли не спонтанно, в последний момент.

Ещё более неожиданным стало распоряжение, касающееся «приблудившегося» на палубе «Москвы» штурмовика вертикального взлёта-посадки Як-39.

…Там, за тысячи километров у себя в кабинете главком флота вдруг хлопнет по столу ладонью и, ничего не объясняя, руководствуясь одному ему ведомыми соображениями, просто скажет:

– Пусть будет! «Як» оставьте!

Спецрейсом на Сейшелы пригонят Ан-22 военно-транспортной авиации, который доставит необходимое эксплуатационно-техническое и ремонтное оснащение для «вертикалки» и не менее избирательно подобранное подвесное вооружение.

– Похоже, в штабе подкинули мне самолёт из соображений «на всякий пожарный». Как потенциально дополнительный инструмент, – делал свои выводы Скопин.

Конечно, боевая ценность одиночного «Яка», «формально» входящего в состав авиагруппы вертолётоносца, была сомнительна. Ко всему, летательный аппарат, который нельзя убрать в ангар, предполагал определённые (в плохих погодных условиях) трудности с обслуживанием. Но как основной минус – ограниченные возможности из-за взлёта только в вертикальном режиме – СВВП[6] на сугубо вертолётной палубе, что «собаке пятая нога».

Кстати, вместе с дополнительным оборудованием на замену лётчику-строевику приехал другой пилот, из ОКБ Яковлева – строгий и немолодой по виду мужик в погонах старшего лейтенанта.

Очевидно, мотивация командования здесь опиралась на расширенные навыки специалиста из ОКБ по новой (или обновлённой) машине, сравнительно недавно поступившей в войска.

* * *

В штабных приказных предписаниях о ходе эксперимента давалась далеко не исчерпывающая информация. О технической стороне, по логике, должен был поведать прибывший с «Академика Лаврентьева» сотрудник специального НИИ – доктор наук. Скопин (…можно я вас буду называть Док?) слушал этого упоённо вещающего товарища, уже и не пытаясь вникать во все тонкости, однако доподлинно понимая, насколько в исследовательских выкладках всё сплошь теория, тогда как практика…

«Тогда как практику ждут именно от нас».

До уха донеслось:

– …покуда не смогли дать валидную результирующую составляющую, пришлось бродить по акватории, буквально на ощупь выискивая напряжённости в линиях магнитного поля. Ха-ха!.. в общем, не Ньютон – лентяй под деревом, подбрасывая яблоки вверх, но на обусловленной фазе, буквально ткнули пальцем в небо и угадали.

– Неужели настолько всё… – каперанг неопределённо повёл в воздухе рукой, эту самую неопределённость и выражая.

– Ну… у нас и прицел и палец хороший – про-ткнём, где надо.

– Главное, чтоб сверху ничего не полилось.

Увлечённый собеседник как и не услышал. А потому, уже в который раз обыграв дурным воображением самые вычурные варианты, Геннадьич счёл попытать учёного:

– И всё же, по вашим хотя бы умозрительным расчётам – куда нас? В Бермудский треугольник? Или вовсе – подвигом безымянной подводной лодки сядем килем в степях Украины?

…Пробормотав под нос, коверкая, как помнил щиру мову:

– Представляю, как обрадуются «самостийные» от такого подарка радяцких москалей[7].

Шутка шуткой, но из памяти вдруг всплыли бетонно-силосные элеваторы, нередко виденные на Кубани – возвышающиеся, точно «плывущие» над полями авианосцы. Так и крейсер ему предстал – просевший форштевнем в пахоту, вздымаясь развалом бортов и высоченной надстройкой.

– Натура нон фацит сальтус, – услышал в ответ.

– Что?

– Есть такая неустаревающая аксиома: «Natura non facit saltus». С латыни там, мол – природа склонна к последовательности. В нашем случае я бы сказал – природа мягко стелет. И видимо, сама выбирает гибкую среду и хороший проводник – воду. Так что никаких украинских степей.

Однако с точным местом на шарике, как уж было, когда из северного полушария в южное… или возможно, из «нашего наоборот» – из тропиков экватора опять в серые воды Баренцева моря… Тут, извините, прогноз, как у синоптиков. Что говорится: «Когда Луну видно, так и дурак долетит. Барон любит, чтобы потруднее», – и доктор снова рассмеялся, довольный удачной крылатой вставкой[8].

– Хорошо, что подкинули мысль, – озадачился своим командир, – надо подумать о форме одежды на случай внезапных холодных морей. И на всякий случай приготовить корабль к возможным климатическим изменениям.

* * *

Время подходило к исходу.

С «Академика Лаврентьева» (там-то кому надо знали, на что идёт крейсер) дали судовым тифоном отходной сигнал, отворачивая, удаляясь на безопасное расстояние.

В трёх кабельтовых по траверзу задал движение СКР «Рьяный», выводя дугу на «норд», следуя на своё назначенное место. На «сторожевике» тоже отвыли. Протяжно и прерывисто.

– Точно прощальные кличи, – тоже подал голос немного нелепый в своей цивильной одежде на ходовом мостике крейсера доктор наук.

Скопин взглянул в его сторону с укором, чтоб не болтнул ничего лишнего при других офицерах, не посвящённых в суть эксперимента.

Томились погодя… – из расчёта времени в зазор между пролётами рейсовых пассажирских бортов.

Как раз на радаре «вели» воздушное судно. Далеко. В стороне. Но всё же…

Ядерный взрыв, пусть малой мощности и маловысотный, всё равно давал характерную белую шапку разбегающейся ударной волны, особенно заметную с большого эшелона. Пилоты гражданских авиалиний вполне могли зацепить краем глаза. Хуже только, если появятся «специальные гости» – американский «Орион»[9]. Потому и подёргивало нетерпеливо, когда же эта высотная инверсионная полоска в небе наконец-то уберётся прочь подальше.

– А что, – снова завёл взволнованный и от того на нервах словоохотливый штатский, – на наш зарядик тоже распространяется запрет об ядерных испытаниях в трёх средах?

– А мы не испытываем. Применяем, – мрачновато и со значением поправил офицер-специалист 6-го отдела РТБ[10]. Именно в его ответственном ведении была установка новых внутрикорпусных детонаторов на штатные боеголовки для возможности инициации ядерного заряда на любых заданных высотах. Довеском на якорной стоянке у Сейшельских островов на борт крейсера приняли спецгруз – контейнер с соответствующей маркировкой. Внутри четыре изделия (с запасом) – специальные боевые части ступенчато изменяемой мощности в доступном эквиваленте от 0,2 килотонны до сорока.

– В 1979 году в районе островов Принца Эдуарда, принадлежащих ЮАР, а это, между прочим, по планетарным меркам совсем неподалёку, – негромко и словно нехотя промолвил кэп, – американский спутник, специализирующийся на орбитальном мониторинге несанкционированных ядерных испытаний, зафиксировал характерную для атмосферного ядерного взрыва двойную вспышку. Чьих это рук дело, так и осталось невыясненным. Официально. Но все догадывались…

И подвёл итог:

– Конечно, нас вычислят. Была бы хоть какая-никакая облачность…

По расшифровке приказа на применение ЯБЧ была произведена положенная процедура: из сейфов командира и замполита доставались пакеты, содержащие разблокирующие ключи. В третьем погребе крейсера, отделённом от других хранилищ свинцовыми переборками, в устройстве барабанного типа размещалось восемь ракет 82Р для комплекса «Вихрь». Каждая запиралась двумя шифрозамками, только после раскрытия которых механизмы могли произвести подачу на направляющие ПУ (пусковой установки).

Сейчас на одной из ракет штатная головка была демонтирована, офицер РТБ установил специальную, настроив регулировкой внутрикорпусного детонатора необходимое значение килотонной инициации. А также высоту и дистанцию, на которой произойдёт подрыв.

Утро набирало силу. Жарко, по-южному светило солнце. В «него» и целились – устойчивый западный ветер определил направление пуска.

– Начать предстартовую подготовку.

В носовой части корабля ПУ «Вихря» выполнила процедуру заряжания, подав из погреба на одну из направляющих подготовленную ракету… заёрзав, выставляясь на углы по горизонту и высоте. Дистанция подрыва – километр – вполне достаточно на установленные 0,2 килотонны для ударной и радиационной безопасности.

Лились в уши чётко-монотонные доклады и отчёты: с поста РЛС, от командира БЧ-3, похрипывало радио с «Академика», подтверждая какие-то там необходимые параметры.

– Можно, – засвидетельствовал доктор наук.

На крейсере всё, что надо, задраено, принайтовлено, радиотехнически обесточено, все наблюдающие натянули защитные очки.

– Пуск, – негромко отдал распоряжение Скопин. Дождавшись рёва стартовика, накрывшего клубами дыма всю ба́ковую часть корабля, и только тогда уж сам обезопасил глаза.

Вспышка взрыва всё равно проникла отсветом, мигом добежав отдалённым ударом по ушам.

Потемнело и… вновь нахлынуло всепроникающим свечением. Которое, отбелев по-молочному, растекалось, исходя…

«Что? Это оно и есть?!!» – снимать очки на всякий случай не торопился.

Накатило звоном в ушах…

«Похоже, оно?..»

…вдруг повеяв холодом и серостью.

«Оно!»

Морфоза

Ничего не происходило.

Нет, конечно!.. что-то произошло – резко и ощутимо упала забортная температура.

«Разменять экваториальное солнце на северные холодные широты… где-то в ожидательном подсознании почему-то такой вариант и рисовался. Чёрт его знает, почему?» – капитан 1-го ранга Скопин до крайности пытливо и внимательно вбирал любую привходящую информацию. В том числе прислушиваясь к своим ощущениям.

Ещё не ёжилось в повеявшей стылости. Стенки-переборки ещё сохраняли накопленное тропическое тепло. Но в том, что сейчас наблюдалось за стёклами ходовой рубки, было что-то иное: солнца не видно – серое однородное небо; серые во́ды – поверхность моря неестественно гладкая, точно маслянистая – длинные волны тягуче перекатывались… ни ряби, ни клохтания, ни всплеска.

По всем показаниям и работе механизмов – корабль двигался. Обороты на валах, согласно докладу, остались прежними, но на лаге ход упал на узел.

«Под воздействием внешних факторов? Какое-то сопротивление среды?»

– Я такого не помню, – едва слышно, под нос, пробормотал каперанг, силясь вспомнить – как оно там было, когда они на «Петре». «Тогда в глазах метелики гуляли. Может, похожий эффект в тот раз попросту выпал из внимания, пока экипаж аврально колотило?»

Экипаж…

Боковым зрением: справа старший помощник – раскрасневшийся, явно на взводе, из-за спин нервный замполит, тут же особист, округлённые глаза офицера РТБ. И совсем колоритный в эмоциях «штатский» – Док, взъерошивший волосы у себя на голове. Он и выдал то, что у самого вертелось на уме. Ну, или что-то похожее:

– Это же буфер. Буфер меж… – И не знал, что сказать – «меж чем». Или язык прикусил.

«И правильно – молчи уж… до поры».

Однако старпом расслышал и мигом срисовал какой-то скрытый подтекст:

– Кто-нибудь объяснит, что происходит?..

«Ну вот, – скакнула неудобная мысль, – только сейчас этого мне не хватало!»

Несложно было догадаться, что крейсер к чему-то готовят. Двойной б/к просто так не загружают. Опять же – высоколобый муж с ящиками аппаратуры, в придачу с контейнером зловещей маркировки – спецзаряды. Разумеется, вопросы у экипажа, особенно у старпома и замполита, являющихся прямыми заместителями командира корабля, зрели и напрашивались. Все они спотыкались о грифы секретных директив Генштаба, полностью ограничивающих допуск.

Согласно инструкции руководящего Центра, довести до старшего офицерского состава – «куда их Родина послала», до́лжно было уже по факту успешного перехода.

«Вот именно что – перехода „успешного“! А судя по виду за пределами корабля – что-то пошло явно не так. И что говорить сейчас людям, когда сам пока ничего не понимаешь?»

– Радиация в норме, – уже по второму разу известил дежурный офицер.

«Очень так, буднично, для слова „радиация“, с учётом ещё и странного окружающего пейзажа», – заметил по ходу Скопин.

Однако сам о последствиях ядерного взрыва не особо-то волнуясь. Сейчас его занимал эфир.

«Услышим ли на радиоволнах двадцать первый век?!»

Радист гонял аппаратуру по диапазонам, растерянно сообщая о полном отсутствии каких-либо сигналов, уже греша на выход из строя приёмных контуров. Даже «белого шума» как такового не было. Даже отголосков статики…

– Вы понимаете, – горячо зашептал на ухо учёный, – это же своеобразный тамбур межвременья! Пока мы здесь, а я полагаю, это ненадолго, необходимо включить мои приборы в активное сканирование для замеров характеристик! Это место требует особого и отдельного изучения.

«Чёрта с два», – ответить не потрудился. Только отрицательно мотнул головой.

В рубке от людского присутствия тесновато, гудела вентиляция, гоняя неумолимо остывающий воздух. Но дышалось по-странному спёрто.

Жестом дав понять вахтенному матросу – тот споро разблокировал задрайки, командир двинул к двери, распахнул, выйдя…

Вперился, дёргая спичечный коробок, нашаривая сигаретную пачку – машинально, по привычке. Так и не закурив…

«Да тут до мата, етижи-пассатижи… рукой подать!»

Атмосфера снаружи показалась вообще какой-то безвкусной. Не освежающей, невзирая на холодок, а будто вытягивающей из тебя жизненное тепло. Визуально видимость простиралась всего мили на две и… те самые блеклые маслянистые волны.

От всего этого становилось жутковато, вызывая в памяти что-то ассоциативное. Что-то похожее вертелось в голове.

Здесь и сейчас (если этому «здесь и сейчас» подходили такие понятия), ступив на территорию, запредельную для человеческого понимания, рассудок бессознательно искал спасительное объяснение неведомому. Даже из области фантастики. Лишь бы обрести хоть какие-то точки опоры и избежать паники.

«Ага – вот! Вспомнил: будто бы мёртвый мир „Лангольеров“[11]. Однако, как там Док сказал – „тамбур?“ Буфер? Подозреваю, что всё наверняка прихотливей и сложней, и мы проникли в некие пространственные координаты, выходящие за измерения, доступные человеческой науке».

Последняя прозвучавшая мысленно формулировка вызвала ироническую улыбку.

«Начитался в детстве фантастики. Прихоть разума, несвойственная вояке-служаке с одной извилиной от фуражки. Да и непозволительная, когда ты прежде всего командир боевого корабля и у тебя под началом семьсот с лишком душ. М-да, без права отвлекаться на вольное воображение».

Распределение полномочий в предстоящей миссии было чётко регламентировано штабом: полковник особого отдела, при всех его регалиях и статусе, по сути, начальник экспедиции.

«Наверное, в Кремле не нашли никого поважней, – подумалось с ехидцей, – не нашлось шишки поважней или при бо́льших погонах. Хотя что я о нём знаю, в конце концов. Есть вещи, которые нельзя доверить исключительно военным. Дипломаты и политики порой смотрят на дело более гибко, а особист вполне может олицетворять собой разностороннего специалиста. Научную часть двигал понятно кто. И я… – „водитель телеги“: в моей ответственности корабль и вся мореходно-походная часть. Так или иначе, с правом на волевые решения в экстремальные, сиречь военно-опасные ситуации».

Последующая мысленная гримаса возникла импульсивно: «Мы „пушечное мясо“ на острие науки, государственных доктрин и политических интересов. Всё в куче».

За спиной затопало, пыхтя – кто-то торопился.

– Товарищ командир, там!..

Сунулся назад в рубку и, уже переступая комингс, почувствовал загулявшую под ногами качкой палубу. И ещё – затылком, боковым зрением!.. – оглянулся…

Накатило на миг (миги!) – отдалив перспективу, за что цеплялся глаз… точно бинокль перевернуть, и… колыхнув кровяным прибоем в голову, вернуло обратно, неповторимой оптической иллюзией.

Серые краски сменились на… серые. Но это был уже другой оттенок. Живой. Появились запахи, хлынув в ноздри морским – солёным, йодистым. Стылым.

Тело наконец взбунтовалось на резкое климатическое изменение – только теперь ощутил, как кожа в безрукавке форменной «тропички» пошла мурашками.

Корабль подхватили серьёзные, бьющие в скулу накаты, горизонт раздался в стороны, явив неприветливый, увитый белыми барашками волн океан.

– Вот значит как. Мрачная Дева Атлантика, – каким-то чутьём, но почему-то убеждённый, что это именно она.

Крейсер шёл, едва выдерживая пять узлов, соблюдая полное радиомолчание, РЛС в режиме пассивной локации – всё для мер предосторожности, в целях по возможности не «светить» себя… где бы они ни объявились.

Единственное, что было в работе, это ГАС[12] – тоже на предмет безопасности – на случай под-водных сюрпризов. Например, рифов или отмелей.

В каких во́дах – в море или в океане окажется киль корабля, оставалось только гадать (немного говорливая уверенность товарища учёного не внушала уверенности, скорей давала пищу для сомнений), но желательно, чтобы подальше от чужих и недружественных берегов.

…Услышал:

– Товарищ командир, думаю, вам будет любопытно послушать радио! Не понимаю, ерунда какая-то…

«А вот теперь момент истины!»

Корабль обрёл опору. В настоящем. Он – нет. Уверенности, тем более спокойствия, и до того не было, теперь и подавно. Прошли ли тут те три года, что прошли там в СССР? Или потоки времени рассогласованы? Или вовсе разнонаправлены, почему бы нет? То, что синхронизации по датам от Рождества Христова нет и в помине, так это уже было понятно по переходу «Петра», когда их из поздней осени – в весну. И по годам – никакой математической закономерности.

«Надо было всё же проинструктировать радиста более предметно. Лучше уж какое-никакое плохонькое объяснение, чем никакое вовсе. Чтобы сразу имел представление, с чем предстоит встретиться. Ну да ничего. Сейчас разберёмся».

Экивоки неизбежности

Скрепя сердце, сердцем скрипя – оно чуяло – «сердцем чую», стуча в груди…

Быстрые решения…

– Док! Мы можем обратно?! – первая реакция на услышанное в наушниках.

В наушниках: всё новостное поле радиоэфира акцентировалось на одной теме – войне!

Пойманный на устойчивой волне диктор национального канала США бравадной скороговоркой (трудно поддающейся быстрому переводу) разглагольствовал об успехах американских ВМС против Японии на Тихом океане и… ничего конкретного – боевые действия за атоллы и какие-то острова Филиппинского архипелага с малоговорящими (кто не в теме) названиями.

Поиск дальше по шкале приёмника шипением и прорывами морзянки остановился на другом англоязычном, где, наконец, как само собой разумеющееся проскользнула так необходимая дата: «…сегодня на двадцатые числа октября 1944 года войска под командованием фельдмаршала Монтгомери ведут упорные бои общим направлением на запад и центр Германии…»

Тысяча девятьсот сорок четвёртый! И этим всё сказано!

За кормой не просто мили – годы… и извивы невообразимых путей-дорог – из реальности – к пугающим альтернативам. Мироздание сыграло по своим правилам, по бог знает каким законам неумолимой и безжалостной физики, клацнуло челюстью и осклабилось, спустив их по ветке времени ещё на… четыре десятка лет! Вот так!

Во как!

Быстрые решения… но выуживая из диапазона Москву со сводкой Советского Информбюро, первым был простой и честный посыл: «В ВОВ?[13] Но почему тогда не в „сорок первый“, по закону-то – жанра?»

Впрочем, ужимки недоумения отступали, находя и в данном варианте вполне рациональные зёрна: уж насколько теперь всё становилось запутанным с этими переходами, но определённо не поспоришь – для СССР 1944 года крейсер, напичканный опережающими даже на десяток лет вперёд оружейными системами, несомненно, был бы хорошим технологическим заделом. И не только.

В голове даже проскочили какие-то комбинации в послевоенном устройстве миропорядка, которые мог бы разыграть Сталин, получи… и тут главный аргумент неоспорим. Рисовалась картина почему-то взглядом военных атташе США и Великобритании: усатый диктатор Дядя Джо в полувоенном френче, понятно, что с трубкой, говорящий неторопливо и с непременным акцентом: «Мы тоже имеем и могли бы применить ядерное оружие. Ещё в Германии. Могли в Маньчжурии против Квантунской группировки империалистической Японии. Но советским вооружённым силам не нужны столь разрушительные бомбы, чтобы разбить любую вражескую армию. Это оружие массового истребления. Варварское оружие». И предложит иностранцам съездить на полигон, где им и продемонстрируют…

«Кое-что из наших запасов в арсенале „Вихря“».

На этом все благие державно-прогрессорские помыслы у капитана 1-го ранга Скопина заканчивались. Трезвый взгляд на вещи порождал лишь – тоскливое понимание, с какими сложностями теперь предстоит столкнуться.

«Для начала надо дойти».

Мощность приёма радиопередатчиков США и Канады говорили о том, что сейчас они где-то на севере Атлантики. Опытному штурманяге теперь, когда стали известны необходимые исходники, определить относительные координаты, а затем и точные, труда не составит. Но по-любому северные порты СССР являлись безальтернативным местом, куда им оставалось и следовало править корабль. Попытаться проскочить незамеченными задворками высоких широт. В одиночку.

Кронштадт?.. – даже не рассматривался! Это путь сквозь полыхающую в Европе войну. Узостями, проливами, где помимо всего прочего кишмя кишит расставленными минами. А незнакомый силуэт корабля будет приманивать в прицелы всех кому не лень, все противоборствующие стороны.

В условиях текущей войны и по северному маршруту пройти чисто скорей всего не получится: насыщенный трансконтинентальный морской трафик, нацистские U-боты[14], патрульные корабли и авиация «союзников»[15].

А в порту Мурманска ждут злые до шпионов и провокаций чекисты. Опыт уже был, с легализацией в советском 1982 году, и Скопин не без смятения представлял (не представляя), каково же им будет здесь и сейчас – какими взглядами будут смотреть «энкавэдэшники» на фантастический рассказ о пришельцах из будущего: «Кто такие? Откуда такие? Кто-кто?!.» Тогда как главный «параноик» сидел в Кремле… и можно без кавычек – оправданно! Оправданно, зная тенденции послевоенного противостояния, которое сложилось между Западом и СССР. Страна переживала тяжёлую войну, конец которой был не за горами, и помимо фашистских недобитков уже начинали вести свои подковёрные игры британская, американская разведки.

«Хотя корабль… целый корабль! – это аргумент. Но вот под советским флагом… Появиться под военно-морским флагом СССР в советском порту, когда данного крейсера в реестре нет и не значилось – сразу поставить себя в нелегальное, провокационное положение. И уязвимое. Явиться под флагом нейтрала? Типа мы от тётушки Чарли из Бразилии. И пока будут разбираться, попробовать выйти по инстанциям на высшее руководство? Пф-ф… даже в абстрактной версии это выглядит коряво и несообразно. До Сталина достучаться из любого положения будет непросто. И не факт, что товарищ Джугашвили отреагирует адекватно».

Почему-то на приём к Сталину «стоять – бояться» ну вот никак не хотелось.

– Док! Мы можем обратно?! Мы не там… нас вышвырнуло в «сорок четвёртый». На дворе Великая Отечественная…

* * *

«Обратно» – с ходу, по горячему следу, как надеялось, оказалось невозможным. Включённая на сканирование научная аппаратура никаких аномалий уже не обнаружила. Даже остаточных намёков или отголосков. Стрелки приборов лежали в левом положении, и ни одна не дрогнула, не сошла с нолей. На развёртке осциллографа ни пиков, ни впадин – прямая линия.

– Дырка схлопнулась. И впору предполагать, что этот сфинктер-клапан вообще работает в одну сторону, – заметно расстроенно объявил Док, по озадаченному выражению лица явно пристраивая ещё один элемент к своим головоломкам.

Потом, правда, обнадёжил, что не исключает вероятности нащупать что-нибудь в дальнейшем…

«По пути? – дорисовывал версии Скопин. – Если по пути попадётся „удобная“ аномалия, подрывом ещё одной ЯБЧ махнуть… Вопрос – куда?»

Вдруг пришла догадка, что его порыв «по-быстрому вертать обратно» был опрометчивым!

«А какие гарантии, что мы вернулись бы в 1985 год? Нет, смотрим: „Петром“ непреднамеренно вышло вниз, в смысле – в прошлое на тридцать четыре годка. Сейчас сразу на сорок почитай. А вдруг обратно или вверх по шкале времени вообще не предполагается?! И следующий будет тоже вниз. А? Ещё минус на сорок? Вот-вот! – аккурат в злополучную РЯВ[16]».

Гипотеза на этом скоротечном сравнительном анализе показалась столь стройной, что захотелось немедленно поделиться своим соображением с участниками их «блиц-совещания в узком кругу».

Он и поделился, вызвав ответный взгляд у товарища учёного – уважительный и… немного растерянный.

«Что, Док, пугает перспектива никогда не вернуться?» – озвучивать не стал, пустое. Но мысли скакали дальше, по дороге необратимости.

«И допустим. Что?.. – явимся к царю-самодержцу, все сплошь красные командиры? Противоречий не избежать. Да и не в том дело. Техническая база России 1904 года крайне низка, чтобы рассчитывать на скорую и продуктивную отдачу (это если задумываться о прогрессорстве). А там, далее – ожидаемая череда революций, избежать которые… – получится ли? Нет? Возможно, что и нет. И тогда можно попасть под маховик русского бунта, бессмысленного и беспощадного. Выходит, что послевоенный Советский Союз стабильней и предпочтительней? Выходит, что так».

Откашлялся для проформы и осторожно заметил:

– В любом случае искать какие-то новые проходы дело скорей всего небыстрое. И не в ресурсах. Сейчас надо решать насущные проблемы. Тоже далеко не прозаичные.

– Что будем говорить экипажу? – принуждённо выдавил особист. – В первую очередь офицерскому составу. Все прекрасно видят – что-то произошло.

– Да. Трудно было не ощутить резкий переход из тропиков в северные широты, – язвительно подметил каперанг. Тут же пожалев – желчь не по адресу. Да и прав был полковник. Дисциплина дисциплиной, но затягивать с разъяснением обстановки было нельзя. Слишком уж всё выходило за рамки обыденного. Копящиеся вопросы в любой момент могли лопнуть нарывом. Сейчас необходимо выбрать общую стратегию и в темпе решать – что и кому из команды можно рассказать, а чего знать им совсем необязательно.

– Экипаж и корабль – это ваши приоритеты, товарищ капитан первого ранга, – холодно произнёс полковник КГБ, – единственное, я бы не акцентировал, то есть категорически умолчал о конкретной цели эксперимента. Никто не должен усомниться в том, что мы контролируем процесс. Всё идёт по плану. И уж тем более следует обойти вопрос возвращения.

Мрачен был полковник. Все его инструкции летели в тартарары. Всё придётся перестраивать буквально на ходу, полностью пересматривать не просто планы, а смыслы экспедиции. Импровизировать. Смотреть на картину более широко, нежели было установлено изначальной задачей.

Но Скопин не сомневался, что оборотистый особист Вова уже просчитывал варианты встречи с пращурами.

Перевёл взгляд на циферблат наручных часов – тридцать минут как они уж здесь. Целых полчаса как «серое» сменилось на… серое.

Крейсер на малом шестиузловом ходу, в незнакомых водах, в пассивном режиме своих радиотехнических средств, по состоянию «Боевой тревоги», в состоянии ожидания…

– Надо определяться наконец…

И выругался. Мысленно. Не так он себе это представлял.

Пройди всё, как было запланировано, последовательность действий у него, как у командира, была внятно прописана: перво-наперво выход на командование флота через радиоузел «Кактус»[17], по шифр-коду ТАРКРа «Пётр Великий». Наверняка переполошив там всех (ещё бы – пропавший крейсер объявился)! А то, что вместо него другой, с этим как-нибудь уж объяснился бы. В штабе ВМФ, может, и посомневались, но однозначно бы прикрыли в итоге, залегендировав вымпел – …давно списанный корабль… давно списанной страны.

Уникальный силуэт «Кондора» на океанских маршрутах вряд ли избежит случайных зрителей – кто-то, с любого «торгаша», да и сыпанёт в тырнэт фотки-видео. Поначалу принимаемые за фейки, но… вскоре «поохотиться на призрак из прошлого» – поглазеть, всё одно бы сбежались чьи-нибудь ВВС и ВМС под заведомо недружественными флагами.

«В любом случае „там“ я был бы „дома“, и единственный на крейсере имеющий представление о текущей реальности. Мог выбирать курс и действовать на своё авторитетное усмотрение. Сейчас… – Геннадьич одёрнул себя: – Вот именно! Надо думать о „здесь“ и „сейчас“ – единолично уж не потяну. Нелишне будет организовать походный штаб. Подтянуть к допуску (частичному допуску) старпома и замполита, хотя бы из субординационных соображений – всё-таки прямые заместители командира. Задействовать всех, кто обладает хоть какой-то компетенцией по данному историческому периоду: на срочную перспективу сделать подборку всего, что касается военной сферы (ТТХ самолётов, кораблей, субмарин); затем, когда дойдём до „бе́рега“, понадобится знание политических конъюнктур».

* * *

– Командирам боевых частей собраться в кают-компании, – проорала корабельная трансляция.

Скопин заметил, что вахтенный офицер пропустил слово «срочно», однако в его голосе и без того было что-то нагнетающее.

Нагнетать поневоле приходилось и самому. Что бы ни ожидали от него услышать подчинённые, каперанг вполне себе отдавал отчёт, что одним сухим уставным подходом здесь не обойдёшься.

Однако возобладала вбитая погонами привычка… а попросту: собрать старших, зачитать приказ, поставить задачу – «разойтись, выполнять».

Затем можно ещё выступить по «трансляшке», пошокировав остальной экипаж «командирской белой горячкой» – что-то типа: «Товарищи моряки, мы прокатились на машине времени в прошлое! Поздравляю!» Но как бы там ни было, дальнейшая работа с личным составом, по дивизионам, дело «бычков»[18] и их замов – озадачить соблюдением дисциплины и боевого порядка. И Геннадьич не сомневался (опыт-то уже был): чем моложе пацаны – младшие офицеры и мичмана́, старши́ны и рядовые, тем легче воспримут. Так как проще смотрят на жизнь – вперёд и без оглядки.

И вообще, психическое состояние людей – это прерогатива замполита, так сказать, «инженера человеческих душ». Вот пусть и занимается.

Единственное отступление, дабы облегчить прелюдию, сделал вначале.

Накануне, ещё «на той стороне», в паузе ожидания на крейсере крутили совсем свежий зарубежный фильм – «Филадельфийский эксперимент» (ещё один зачёт руководству в мягкой подготовке экипажа к специфическим неожиданностям).

Отсюда и зашёл:

– Так вот, товарищи офицеры. У американцев это всё кинофантастика и страсти-мордасти в сюжете. А у нас по-настоящему!

Следом что-то там докладчиком поддакнул Док, в заумных терминологиях. Не подкачал и замполит, уже «обработанный» особистом, толкнув пламенную речугу, в стиле: «Партия и правительство доверили нам важную миссию, на передовом рубеже науки и прогресса!» (Когда только успел текст состряпать?..)

Реакция «аудитории» не выходила за рамки ожидания – безусловный эмоциональный набор: отвисшие челюсти, озабоченный и возбуждённый ропот – пережёвывали, переваривали. Дисциплинированно. Без истерик. По-военному.

Командиру же… сейчас ему было плевать на рефлексии. Он вообще хотел избежать излишних дискуссий о технической стороне эксперимента (экспедиции, операции, миссии… выбирай по вкусу). Целях. Сути. Замыслах!..

Обходя и тот момент, что если всё, как заявлено – в оптимальных параметрах, то почему они не где-нибудь поближе – в Баренце, а у чёрта на рогах в Атлантике, со всеми вытекающими сложностями?..

– Товарищи офицеры, я жду от вас полной собранности…

«…жду от вас полной собранности и…», «и»-продолжение с языка не слетело. Имея острую потребность в любой информации по текущей реальности Второй мировой войны, Скопин, однако, не позволил себе показать некомпетентность.

«Мы же подготовлены. У нас же всё под контролем, мать его. Всё идёт по плану, как пытается изобразить особист».

Короткая пауза командира осталась заметной лишь многоточием…

– Цель – Мурманск! Полторы тысячи миль в условиях идущей мировой войны! Которая охватывает и наш маршрут. Пусть Германия на исходе и практически разбита, немецкие субмарины всё ещё сохраняют потенциал. Особенно базирующиеся в Норвегии. Опять же, люфтваффе и остатки какого-то надводного флота.

– «Тирпиц» англичане потопили 12 ноября сорок четвёртого, – подкинул не сдержавшийся командир БЧ-1[19].

И Скопин поставил галочку в уме: «Ну, вот и первые знатоки прорезаются»… улыбнувшись одобряюще, мол, принял к сведению – в теме.

Продолжил:

– Наша задача стои́т так: дойти до подконтрольных СССР вод, по возможности не ввязываясь в войну. Здесь, где доминируют силы антигитлеровской коалиции, в конце концов, справятся и без нас. Напротив, всячески следует избегать контактов с англосаксами. Надо объяснять, почему?

Поясню. Наш расчётный курс предполагается проходом северными широтами и неизбежно попадает в полосу ленд-лизовского трафика, следующего из Канады и США в советские порты. Будет непростительным легкомыслием исходить из того, что нам удастся проскочить совсем уж незамеченными. Сейчас (в данный момент) мы находимся в пределах четырёхсот миль к юго-западу от Исландии, в зоне действия базирующейся на острове патрульной авиации США. Небо, как видите, подзатянуто, но тем не менее… В любой момент нас может обнаружить какая-нибудь противолодочная «Каталина»[20], имеющая, кстати, радар на борту. Океан только кажется пустынным. Особенно когда молчат наши РЛС. Они потому и молчат, чтобы не «светиться» лишний раз. Минусом пассивной работы радиолокационных средств – собственная уязвимость.

Однако… На данном рубеже, кроме английских и американских ВМС, ну, может быть, ещё канадцев, из надводного никто не ходит. Кроме их ВВС никто не летает. Какой толк в том, что мы раньше обнаружим какую-то воздушную цель? Разведчика. Не сбивать же. Сами англосаксы, при всех оговорках, всё же не станут стрелять, прежде не удостоверившись в принадлежности незнакомца. Нас попытаются идентифицировать. Странная надводная архитектура крейсера (полкорабля, полпалубы) однозначно привлечёт внимание. Орудий, артиллерии у нас, даже по меркам вспомогательного крейсера, считай, что нет. Зато лес антенн. И если не светить Ка-25…

Небольшая пауза – дать осмыслить, упорядочить и принять данность.

…и можно дальше:

– А тут уж как есть – военное назначение корабля никуда не спрячешь. Разумеется, наводящие вопросы у них возникнут! Сочтут гидроавианосцем. Пусть бы. Пусть с самолёта увидят флаг… ну, там… помашут рукой… Может, парой слов с ними в эфире перекинемся. Ответим: «Русские!» Почему бы и нет?! Мало ли чего сейчас перегоняют в СССР. Помню: эсминцы, линкор «Архангельск». Правда, это из Великобритании. Из США́[21] – тральщики, фрегаты, лёгкий крейсер «Милуоки»[22]. Всех силуэтов пилоты могут и не знать. Но однозначно – прилетят на базу, доложат. Там начнут разбираться, созваниваясь по инстанциям. Вплоть до того… – что им помешает напрямую обратиться в Москву и поинтересоваться: «Есть ли такой корабль в реестре?» И когда нынешний главком флота Кузнецов удивится и скажет: «Нет, знать таковых не знаю» (от нас откажутся, даже не подозревая, от чего)… Вот тогда наш сомнительный статус даст союзничкам все – основания на подозрения. И досмотр…

По офицерам пробежался возмущённый ропот…

– А что вы думали?! – фыркнул зло. – Они тут, здесь по месту, в Атлантике «сорок четвёртого», как ни крути, бесспорно – хозяева. Воздушный разведчик улетит, но явится какой-нибудь HMS или USS[23], коли поблизости окажется. И вероятно, что окажется. С артиллерией и инспекцией: «Кто такие? Предъявите документики, господа рейдеры под чужим флагом!»

То, что он ляпнул про «допустить чужих на борт», это так, вертелось в голове одним из умозрительных вариантов: если на них выйдет быстроходный крейсер и англосаксы посмеют «тормознуть» военный корабль под флагом СССР.

«Показать, что мы действительно русские? Ерунда всё это. Любые состряпанные документы – филькина грамота. Любая надуманная легенда: корабль на перегоне или некий секретный „Сталинский экспресс“, не выдержит критики. Будь мы хотя бы классическим крейсером под стать эпохе, а не „полкорабля, полпалубы“. Мимо такого не пройти. Как скоро они, взглянув на лес антенн, сообразят, что наш „Кондор“ выбивается из формата?»

Чем больше Скопин обдумывал вероятные и логические сценарии встречи с американцами или англичанами, тем больше склонялся к мысли, что показывать им себя никак нельзя.

«Мы для них сюрприз… и приз – плиз. Ценный».

По правде говоря, он готов был сбивать любые воздушные разведчики. А от встреч с надводными кораблями, пользуясь преимуществом РЛС, считал, вполне сносно можно уклоняться.

Проблема была в том, что, сбивая «союзников», они выводили ситуацию на тонкие грани.

«Потянуть за собой дурной след исчезающих самолётов, а то и случайных свидетелей полёта ЗУР – тем самым ступить на скользкий путь прямого противостояния. И тогда за „советского летучего голландца“ могут взяться всерьёз, с полным основанием записав во враги. Не дай бог, рассорив Сталина с союзниками. Чёрт!.. Проскочить бы Исландский рубеж… А уж там выйдем на оперативный простор. Мимо Ян-Майена, Медвежьего[24], забирая выше к северу, к Полярному кругу, в Баренцево море – в зону ответственности советского флота».

Исландский рубеж – оперативный район, пролегающий от берегов Гренландии до северной части Великобритании. Включая Фарерские острова. Проход между Исландией и Фарерами шире Датского пролива[25], однако ближе к Британскому архипелагу, с заведомо более плотным присутствием патрульной авиации англичан. А радиоразведка у англичан, включая развёрнутую службу радиопеленгации, поставлена наилучшим образом.

Что безмерно радовало – метеосводка, дающая неплохие шансы, – с воздуха, по крайней мере визуально, их будет затруднительно увидеть. Просветы в облаках были, но небо затягивало порой так, что нижняя кромка опускалась до ста метров и… всё говорило за то, что погода будет только портиться.

«Сигнальную вахту обязательно усилить! Повышенное внимание акустиками. Ход будем держать умеренным, так что возможность слушать окрестное море, на предмет посторонних винтов, у нас будет. А когда начнёт неизбежно темнеть… Ночью, конечно, в условиях и без того туманной взвеси, без РЛС будет опасно. Не хотелось бы налететь на кого-то впотьмах. С другой стороны…»

С другой стороны, с языка так и лез избитый ярлык: «Не так страшен чёрт, как его малюют!»

«И чего я в самом деле?! Не переоцениваю ли я возможности нынешних средств радиообнаружения? Напрасная перестраховка?! Не спорю, короткое, с отмеренной периодичностью включение (в режиме „однообзор“ – один круг на развёртке „Ангары“[26]) верно заявит о себе, как о каком-то мощном неизвестном источнике излучения. Пеленгация даст какое-то направление на источник. И приблизительную, но отнюдь не достоверную дистанцию. И?..»

Безбрежность океана, когда дальность радиогоризонта 36 километров, а визуально и до десяти не дотягивает, была совсем не кажущаяся.

И если действовать безупречно…

* * *

Под ногами мягко «загуляла» смешанная (одновременно бортовая и килевая) качка – крейсер выписывал плавную дугу, разбивая волны подставленной правой скулой.

Определились. В целом коллегиально, но больше, конечно, за мнением командира, выбрав переход через Датский пролив. Полагая, что там будет менее оживлённо в плане судоходства, а коли их разглядят (да наверняка) расставленные американцами в Исландии и Гренландии радиолокационные станции, то не станут бить тревогу – крупная засветка никак не может быть немецкой субмариной.

Какая-никакая, но определённая логика в этих прикидках была.

Собственно, до того чтобы втянуться непосредственно в Датский пролив, так, чтоб по правому траверзу за горизонтом терялись исландские берега, а по левому паковые льды Гренландии, на 12 узлах шлёпать ещё часов пятнадцать.

Сами «эрэлэской» всё же разово «мазнули», готовые это делать периодически по необходимости – на зелёном экране навигационного локатора оббежавший по кругу луч поискового вектора пока ничего не выявил.

Осназовцы (радиоразведчики) доложили, что чётко слышат только береговые радиостанции, но похожих на корабельные или самолётные поблизости не идентифицируют. И вообще-де в данном районе наблюдается плохая проходимость радиоволн. В связи ли с погодными условиями, либо тут так называемая «локационная яма».

«Ну и добре».

Раздав ещё какие-то дополнительные распоряжения, Скопин, прихватив навигационный журнал, направился к себе в каюту. Надо было спокойно посидеть над заполнением, расписав всю последовательность происходящего, указав теперь не только настоящее место, координаты, курс, но и дату – 1944 год.

Вследствие «перехода» они не только оказались в другом часовом поясе, но и «перескочили» с раннего утра за полдень. Это тоже требовалось отобразить, скорректировав корабельный распорядок.

До слуха доносились фоновые звуки: металл задраек, голоса, хождение-топот, дурные децибелы боцмана, подвахтенные, вахтенные – кто ещё не успел, переодевались, сдавая «тропичку» каптёрщикам.

Готовность по кораблю объявили по состоянию «2». Нельзя держать людей в долгом напряжении.

Он даже не подозревал, насколько скоро снова придётся пробить «боевую тревогу».

С первым встречным

– …она была вся такая, знаешь… не просто женщина – вагиня!!!

– Может, богиня?

– Не-е, именно вагиня! И несла она себя в… в массы, так сказать, с чувством, с толком и расстановкой!

– Замёрзли, старшина?

– Никак нет, – тот одёрнулся, смутился, понимая, что командир умудрился «подкрасться» незаметно, услышав праздный трёп на посту.

– Вижу, замёрзли. Вы эти свои пижонские перчаточки смените на рукавицы. Пальцы, когда вместе – друг дружку греют.

Командир…

Скопин только порадовался адаптивности парней, которые вон… – как ни в чём не бывало: смену погоды – смену места («поменяли» океан) проглотили… о бабах треплются. А смену времени – с 1985-го на 1944-й, конечно, ещё не осознали до конца. В радиорубке единственные ловят какие-то передачи, приоритетно на английском, и морзянку – тоже что-то далёкое и как бы нереальное.

…порадовался и отвлёкся немного, в мыслях:

«Безусловно, в фальшивых негодованиях либералов о правах индивидуума есть своя неоспоримая правда – служивые для правителей и генералов всегда были мясом! Чего стоит одна терминология: „забрить в солдаты, воинская повинность, срок службы“. Что князи, что цари, что руководящая партия – гнали не спрашивая. Так было испокон веков – отправляли за „Землёй Санникова“. Оправданно? Наверное – да. Потому что правда не однобока, и в тепличных условиях индивидуума – выживание рода, нации, страны, не обеспечишь. Пожалуй, только вот в такие походы-эксперименты правильно было бы всё же посылать добровольцев».

Через час с небольшим по-прежнему 12-узлового хода боеготовность по кораблю снизили. Послабление по понятным причинам не коснулось сигнальной вахты, что сейчас бдела на продуваемых площадках.

В привычке выходить на мостик, чтоб перекурить, каперанг зябко поёжился. «Как говорится, „насладитесь“ контрастом: только-только вот плавились под палящим солнцем, и корабль шёл посреди бирюзовой синевы тропических широт… А теперь на тебе, пожалте в противоположность – серо, уныло и определённо тянет на морозец. Зато трюмачам, надо думать, будет послабление», – кинув взгляд, кстати, не вниз, где те самые трюмы, а вверх.

Крейсер выполнял предусмотренные на всякий случай (довольно растянутые и почти символичные) противолодочные зигзаги. На смене галса ветер бросал порывами, срывая горячий выдох сгораемого в топках мазута вниз на палубу. Козырёк газохода, совмещённый с грот-мачтой дымовой трубы, заметно покрылся копотью.

Чадило как-то уж чрезмерно. Не понравилось.

«Какие-то неполадки котлотурбинной установки? Если верить формулярам, основную беду – трубки главных котлов и паровую арматуру, на СРЗ[27] заменили полностью и качественно, должным образом, „отрепетировав“ всю, будь она ладна-неладна, ЭМУ[28]. И?.. И по хорошему счёту, и по идее, и правильно отрегулированными горелками – мазутный котёл для питания паровых турбин вообще должен дымить минимально. А?..»

Попавшийся в проходном коридоре начальник службы БЧ-5[29] (его каюта, причём с выносным пультом всех главных манометров и датчиков, находилась напротив командирской) успокоил:

– Это ж обычное дело при переходе с одного эшелона на другой – наружная чистка трубной системы главных котлов. Прожигом «отдыхавшего» эшелона МО[30] выгоняет остаточный нагар.

Добавив с философской флегматичностью:

– Ремонт на корабле, особенно в моём хозяйстве, вечен…

– Знаю, знаю, – потрафил Геннадьич, повторяя уже не раз слышанное, – «его нельзя прекратить, можно только на какое-то время приостановить».

Расставляя приоритеты напрямую по боевым частям корабля в новых сложившихся обстоятельствах, он, конечно, уделил необходимое внимание и БЧ-5.

Зная, как много зависит от этого уравновешенного инженера[31], капитана второго ранга, в ведении которого три дивизиона, делящихся на пять групп, и действительно прихотливое хозяйство, и действительно забот по горло… его Скопин честно пред-упредил:

– Не мне вам указывать по вашей части, понятно, что холодные забортные во́ды, несомненно, снимут лишнюю нагрузку с ГЭУ[32], но расслабляться не сто́ит. Может сложиться так, что придётся бежать на полном газу. И не один час.

Кавторанг всё понял правильно и не оставлял возможности проведения предупредительных профилактических работ.

Далее Скопин заглянул к себе. На минуту… поворошив бумаги в сейфе – вдруг командование припасло на такой вот исход какие-то директивы (скорей для самоуспокоения, все документы он знал наперечёт). Просмотрел и книжные полки (на тот же предмет – может, что полезное?) – там стандартно: устав, международные своды, служебная и корабельная техническая документация.

Посетовал: «Вот бы где не помешала цифровая интернет-библиотека. Хотя в таком раскладе и Гугл в угол поставит».

Затем мимоходом дал текущие бытовые распоряжения копошащемуся в баталерке вестовому, и… ноги снова вынесли в ходовую рубку.

Там всё спокойно, в рабочем режиме.

Под отчётно-докладной бубнёж старшего лейтенанта на вахте – беглый взгляд на выносные индикаторы, готовый зацепиться лишь за нештатные показатели – не доверять спокойствию несущих вахту оснований не было.

Придрался:

– Что с дворником?

Снаружи на иллюминаторное остекление рубки кропило водяной забортной пылью. Одна из щёточек двигалась с натугой, запаздывая.

– Загустела смазка, – в виноватых и скорей предположительных тонах промямлил старлей.

– Разберитесь.

На столе: карты с навигационной прокладкой, курсограммы, планшеты с данными БИП – основное от акустиков и поста РЛС. Пролистал, просмотрел, прикинул время очередного включения обзорного радара – через десять минут.

«Разворошить окружающее палкой РЛС-излучений?» – ему всё никак не давало покоя лишний раз «светить» своими «киловатто-герцами».

Насколько он знал, помнил… пеленгаторы имелись не только у англичан и американцев. На германских подлодках тоже стояли пассивные устройства, имевшие неплохую эффективность против английских трехсантиметровых станций… да-да, память, выковыряв из глубин, неожиданно подкинула детали именно об этих британских диапазонах.

«Километров за пятьдесят, около того, „Телефункены“ немчуры наверняка секут. Что же тогда говорить о больших чувствительных корабельных или базово-стационарных антеннах англосаксов».

Говорить о принципиальной классификации ныне существующих РЛС, работающих в активном режиме, тоже не приходилось. Наличествующая на крейсере картотека корабельных радиостанций потенциальных оппонентов такую древность не охватывала.

«Ну, там… рабочие частоты наверняка варьировались от дециметровых и выше. До полутора метров. В любом случае…»

В любом случае капитан-лейтенант, старший в дивизионе радиотехнической разведки и РЭБ[33], получил специальный приказ, быть готовым по приказу ГКП[34] немедленно в широкодиапазонном спектре подавить любые посторонние РЛС и радиопередачи.

«Разумеется, „на той стороне“ подобное глушение будет воспринято со всей подозрительностью и однозначно как недружественный акт. Но тут остаётся смотреть по обстоятельствам и обстановке – с одиночками патрульными корветами или против примитивного самолётного радара можно и по-играть».

Мысли оборвали…

– Товарищ командир! Антенный пост «Ангара!» Докладывают…

Намеченный в периодичности «мазок» локатора вдруг выявил слабую метку. Старшине-оператору даже показалось, что… показалось. Второй «круг» ему был запрещён.

Выслушав доклад дежурного офицера, Скопин засомневался. Запросил акустиков.

Те ничего кроме фоновых звуков океана не слышали. Как и на посыл акустического импульса, ответно-отражённого эхосигнала не поступило. Что неудивительно: гидрология в диапазоне, близком к поверхности моря, в условиях волнения, однозначно была неудовлетворительная, а предполагаемая цель – скорей всего что-то малоразмерное, возможно с малой осадкой.

На мостике посовещались: радар дал пеленг и ориентировочное расстояние – в оценке общей диспозиции выходило, что, выдерживая прежний курс, неизвестный объект «проплывёт» мимо по траверзу.

– По мне, так пусть плывёт. Однако подождём немного и… поглядим с другого угла.

Вытерпев ожидание чуть менее получаса и пять миль, снова включили обзорный радар. Результат удивил – метка проявилась на прежнем месте.

«Всё правильно, – реабилитировались акустики, – оно не двигается. Работу винтов с такой дистанции мы услышали бы».

Сразу посыпались предположения:

– …айсберг, отколовшийся от пака Гренландии.

– …дохлый кит, терзаемый вездесущими чайками.

– …брошенная, полузатопленная посудина в дрейфе…

– …не забываем, мы, как-никак, в зоне боевых действий. Это может быть и спасательный вельбот с уцелевшей командой с потопленного германской субмариной «купца»![35]

Не без удивления Скопин подметил, что эта версия штурмана нашла в ли́цах собравшихся на КП офицеров живой интерес. Особенно когда тот предложил выслать на разведку вертолёт.

«Или всем так не терпится повстречать аборигенов? Чтобы, наконец, непременно убедиться на живых доказательствах в том, что мы действительно там – в „заявленном тут“?! А если там и впрямь бедолаги с отбившегося от конвоя транспорта? В силу вступают неписаные и писаные морские правила, обязывающие оказывать всякую возможную помощь людям, терпящим бедствие. Пф-ф! И на кой ляд нам какие-то пассажиры на борту, в наших-то стеснённых условиях?[36] И непременные хлопоты?.. Ссаживать их потом по пути на какое-нибудь подвернувшееся судно? Или тащить аж до са́мого Мурманска, где судьба (допустим, это будут канадцы) в режимном СССР сложится неизвестно ещё как… даже держи мы их как пленников, чтоб не увидели чего не нужного».

– А не думали вы, что там, – мотнул он головой в примерном направлении, – всплывшая нацистская подлодка?

«Узники» глубин

К исходу 1944 года действия германских кригс-марине в Атлантике утратили чёткость организации.

Миновали «золотые времена»[37] результативной тактики «волчьих стай». Небритые «мальчики папаши Дёница»[38] вновь возвращались к «свободной охоте».

И всё чаще лодки не возвращались. Противник демонстрировал доминирующее техническое превосходство. Гнавшие свои конвойные «стада» овчарки-эсминцы оборудовались новейшими гидролокаторами, в составе караванов, как правило, стали ходить эскортные авианосцы, самолёты патрульной авиации оснащались бортовыми радиолокаторами, способными засечь даже выдвинутый из воды перископ.

* * *

В узких и тесных отсеках…

Это был первый выход U-1226[39] в боевое патрулирование на атлантические коммуникации, и складывался он неудачно.

Путь из базы Хортен в Норвегии в заданный квадрат развёртывания занял три недели. При пересечении Атлантики экипаж сознательно избегал неоправданных по риску контактов с кораблями противника. Ближе к Исландии вражеское давление только усилилось – патрульные «Либерейторы»[40], даже ночью засекая РЛС одиночную малозаметную цель, производили бомбометание, вынуждая U-1226 всякий раз скрываться под водой.

Дело усугубила череда технических неисправностей – сбои в работе шноркеля[41] (очевидно, залипание клапана). Что в итоге послужило причиной вынужденного всплытия субмарины. Всплытия в дневное время суток.

Беспокойный океан вытолкнул выдувшую лишний балласт лодку на поверхность, заурчавшую солярным выхлопом, – истощившиеся аккумуляторы неизменно требовали подзарядки. Неожиданно в работе дизелей послышалась неустойчивость, заметная даже непрофессионалу. Старший механик тут же доложил о возникших проблемах и необходимости срочно заглушить двигатели, причём оба. Впрочем, обещая всё исправить… мигом.

Два девятицилиндровых «MANа», стоящих на серии IXC/40, замолчали. Субмарина легла в дрейф, периодически запуская электромоторы, выводившие лодку из положения лага, выправляя нос на волну. Болтало изрядно.

Между тем обещанное «мигом» стармеха затянулось. И только относительная удалённость от чужих берегов и военных баз (в подтверждённом расчёте штурмана всплыли они где-то в четырёхстах милях к юго-востоку от Исландии) являлась успокаивающим фактором, что им удастся остаться вне внимания противника.

Верхняя вахта, вперёдсмотрящие, внимательно следила за небом, за горизонтом… – одетые в тёплые вязанные под горло свитера, накинувшие поверх тяжёлые прорезиненные плащи, привязываясь к рубке специальными ремнями, чтобы их не смыло волной за борт.

Внутри же, в узких отсеках при болтанке не обходилось без того, чтобы кто-то да не приложился об торчащие вентили, различные патрубки и клапаны.

Даже за три недели похода стеснённая утроба подлодки вновь пропиталась сопутствующими запахами человеческих тел, ароматами камбуза, вонью вездесущей солярки…

Успевший отрастить сантиметровую щетину экипаж, рядовой состав, меняющий койку с соседом – с вахты в подвахту (только командир располагал отдельной каютой), выходил наверх по одному – высунувшись в рубочный люк, выцедить папиросу, получить в лицо солёными брызгами, глотнуть свежего воздуха, поглядеть на белый свет.

Какую-то дурную предначертанность видел во всём этом обер-лейтенант цур зее[42] Август-Вильгельм Клауссен, командир U-1226, подмечая, как безвозвратно, просачиваясь между утренней вахтой и вечерней, уходит время… в свои 25 лет, невзирая на привитую за годы войны оцениченность, всё ещё не утративший склонности к лирическим отступлениям: «…будто забортная вода фильтрацией в прохудившихся уплотнителях, точно вот как эта промозглая северная Атлантика сквозь его толстый свитер и двубортную кожаную куртку».

Последняя директива командования, переданная положенным кодом (не придерёшься), однозначно давала понять, что дела на суше приняли совсем уж безысходный оборот.

– Die Flinte ins Korn werfen?[43] – прозвучало из его уст поговоркой, уходящей, наверное, ещё во времена ландскнехтов. Смысла впрягаться за Гитлера в этой бойне обер-лейтенант уже не видел.

Мысли о возвращении домой… ностальгические образы далёкого Фатерлянда перечёркивались реалиями сводок с фронтов – сжимающихся тисками с запада и востока. И никакая высокопарная болтовня Геббельса не могла уже затмить горькую правду, лишь предвещавшую большую военную катастрофу рейха.

То, что Германию ждёт незавидная участь, это понимали уже даже самые наивные и упёртые.

«И будет нам как бы не похуже, чем после Великой войны[44]. Тут не прикроешься тем, что не имеешь никакого отношениям к разнузданности головорезов из СС на славянских землях. Здесь на западном направлении мы тоже порой, и давно уже, обходимся с противником далеко не по-джентльменски. И коли погибать от рвущихся вокруг глубинных бом, в окружении тонн воды – то всем скопом, в стальном гробу – одним на всех».

…год назад на U-469 сгинул брат Эрнст.

«Если не гибель… – плен?»

Ходили слухи и прочие выуженные из эфира обещания озлобленных британцев, готовых мстить за свой «вчерашний» бессильный страх перед «волчьими стаями», за потери торгового флота и жертвы среди гражданских моряков[45].

«Неизбежные в таком деле жертвы», – передёрнулся Клауссен, будто желая оправдаться. И с радостью отвлёкся от тягостных дум – очередная «голова на перекур», высунувшаяся из люка, сообщила, что у оператора радара есть новость – что-то засёк в своих диапазонах.

Выругавшись, обер-лейтенант поспешил вниз, спускаясь по скоб-трапу, стягивая лоснящуюся влагой одежду. Пользоваться стоящим на лодке FuMO[46] в режиме активного поиска он запретил, полагая… обоснованно полагая, что враг может наводить свои силы на активное излучение радара. Тем более что дальность его действия была, по-честному, никакой.

Ведающий тонкой аппаратурой обер-маат[47] дисциплинированно пользовался только пассивным радиолокационным обнаружителем и сообщал, что уловил характерный для работы РЛС всплеск. Правда, сигнал был короток и больше не фиксировался.

Подождав немного, общим мнением этот «звоночек» хотели уже списать на вероятный скачок напряжения в радиоэлектронных потрохах приёмника. Однако подтверждение о наличии поблизости противника – надводного корабля – пришло и от акустиков.

– Работа эхолота. Далеко. Но сила импульсов в пике велика. Военный! – безапелляционно заявил старший поста́, логично мотивируя: мощной активной гидролокационной системой мог располагать только боевой корабль.

Через некоторое время он уловил и шумы винтов.

Определяясь на ориентир неизвестного источника и, главное, достаточно большую удалённость, обер-лейтенант оценил степень угрозы как низкую, решив, что пока можно посидеть наверху. Не столько переживая за чью-то мощную гидроакустику (в данном случае в надводном положении лодка была в большей безопасности, поскольку волнение на море должно создавать помехи прохождению акустических сигналов вблизи поверхности), сколько опасаясь работы вражеского радара.

Новый импульс не замедлил отобразиться на приёмнике минут через тридцать. Дверь радиорубки была открыта, и «слухачи» свободно поддерживали голосовую связь с центральным постом. Акустик в своих наблюдениях был ещё более уверенным, определяя чёткий пеленг на шум:

– Что-то крупное. Два винта или более. 12–14 узлов. У него немного странные эволюции: явно рисует противолодочный зигзаг, но довольно растянутый. Я бы сказал, спрямляет. Если останется на прежнем курсе, пройдёт мимо на удалении, милях в шести. Очень так предсказуемо пройдёт.

…и повторялся, не снимая наушников, вращая маховик поисковой настройки гидрофонов:

– Очень мощные посылы эхолота. Однако нас не замечает.

– Или мы ему неинтересны, – обмолвился обер-лейтенант, протянув: – В шести милях?..

– Можем его взять? – воззрился второй офицер, догадавшись, к чему примеряется командир.

– Как-то всё просто. Может, охотник… подбирается к нам?.. – иду, дескать, по своим делам, никого не вижу, никого не трогаю. Что, говорите, Эрвин?.. – Атаковать? У нас батареи на две трети севшие. Кстати! Запросите стармеха – сколько эта чёртова пауза с дизелями может тянуться?!

Из машинного отделения ответили: «Ещё не-много».

– Да чтоб его!.. А конкретней?.. – не дожидаясь ответа, Клауссен потянулся за висящим на крючке непромокаемым плащом, решив скоротать время сигаретой, вновь поднявшись наверх, на мостик.

– Внимание вахта – смена, – чередом оповестила трансляция.

– Разрешите заступить? – нарисовался припухший ото сна обер-боцман – четвёртый вахтенный офицер.

– Валяй.

Дизеля заработали спустя пятнадцать минут. По корпусу лодки пробежала перебойная дрожь при запуске. Затем они затарахтели чуть ровнее, накручивая на коленвалах.

– Эй, там. Малые обороты, – гаркнул вниз обер-лейтенант.

2200-сильные MANы издавали невероятный шум внутри лодки и сильную вибрацию. Казалось, что их слышат на пол-океана.

Особенно вражеские акустики. Серая дымка осенней Атлантики скрывала их там, где-то с правых носовых углов.

Клауссен лишь бросил в ту сторону короткий взгляд, щурясь навстречу пронизывающему ветру и не надеясь что-то разглядеть, если уж верхняя вахта с биноклями молчала… – видимость ни к чёрту.

«Пройдёт стороной? Пусть идёт, кто бы там ни пёрся траверзом. Тем более в свете последней обезоруживающей директивы штаба. А вот что делать нам вообще?..»

Тут он ещё не принял решения.

«Надо обдумать».

ПКР «Москва»

Выдержанная тишина в рубке «Ориона»[48] подчёркивалась мерным гудом аппаратуры, паразитическими всхлипами, издаваемыми «трансляшкой», и негромкими комментариями боевого расчёта.

За пультом сосредоточенные операторы. В доступе планшетка с подводной обстановкой. Сверху два монитора, один показывал на синем фоне бегущие сверху вниз точки – посылки-ответы импульсов. Второй отсвечивал пассивно-зелёным. На панели станции джойстик управления, отклонением которого реагировала стрелка исполнения поворота гидроакустической антенны.

Старший смены прежде всем сделал выговор:

– Так, орлы. Народ на «Ангаре» что-то засёк, а мы ушами хлопаем. Мне нужен результат. Ориентир нам дали. Слушаем, смотрим.

Крейсер, выдвинув из специальной ниши под килем внушительных размеров обтекатель ГАС[49], продолжал идти на двенадцати узлах…

И на мнение ответственного офицера гидроакустической группы: если там наверху – на КП, хотят, чтобы они на такой дистанции что-то адекватно словили, для поискового мероприятия это всё же слишком большая скорость – собственные винты и шум механизмов сильно мешали чуткой работе акустиков.

– Есть! – воскликнул один из операторов, выпрямившись в спине, вжимая лопух наушника рукой. – Что-то там шуршит, с заданного направления.

– Точно?

Старшина на мгновение замер, придерживая наушники, и подтвердил:

– Точно. Они сбавили обороты, но… нет, теперь я их не спущу. Могу точно указать и пеленг, и дистанцию.

Лейтенант схватился за трубку корабельной – связи.

* * *

Винто-соосный рокот ушедшего в разведку Ка-25ПС быстро затих. Равно как и силуэт вертолёта, вскоре потерявший очертания, рассеявшийся за расстоянием и дымкой.

Всё осуществилось оперативно и организованно…

«Явно подогреваемое общим энтузиазмом, – счёл для себя капитан 1-го ранга Скопин, – только и ждали моего согласия».

Он и готов был с ними согласиться, понимая, что перехват в эфире далёких адресных и безадресных радиостанций не принимается на стопроцентную веру – их нельзя пощупать, тем более увидеть собственными глазами.

Ему же никаких других подтверждений не требовалось. Было уже как-то…[50]

Хотя в своём решении он склонялся к другой мотивации.

«Стремление избежать любых контактов сродни „накрыться одеялом с головой – авось пронесёт мимо“… и, в общем-то, не очень правильно. Конечно, вылезая на рожон, мы можем себя скомпрометировать, но… Идёт война, это обостряет агрессивное внимание всех участников всех воинствующих сторон. Мы не можем игнорировать какие-то неочевидные, потенциальные факторы, которые запросто могут оформиться в прямую угрозу. Следует держать нос по ветру».

– Меняем курс? – услышал он негромкое.

Переспрашивая:

– Что?

Оказывается, про «держать нос по ветру» выскочило у него бормотанием вслух, и вахтенный, приняв буквально, решил всё же прояснить.

– Нет, нет. Идём прежним.

На пульте ГГС[51] загорелась лампочка связи с вертолётным ангаром – принял старпом – дежурный офицер БЧ-6[52] детализировал предварительные распоряжения: экипаж «вертушки» проинструктирован на предельную осторожность и соблюдение радиомолчания. В том числе уточняя, что на крайний случай (как необходимая мера для экстренной поддержки связи) мощность их бортового УКВ-радио-передатчика «прикрутили» вполовину – дальность действия не будет превышать шестидесяти километров.

Помощник поднял вопросительный взгляд…

Командир молча кивком одобрил… – вполне адекватная мера.

U-1226

Встречные волны беспрепятственно перекатывались поверх полупогружённого корпуса субмарины, хлёстко разбивались о рубочные выступы, беспощадно обдавая ледяными брызгами всех, кто нёс верхнюю вахту.

Вырванный ветром чужеродный звук сразу насторожил…

Обер-лейтенант Клауссен тоже постарался отстраниться от резонирующей вибрации дизелей и всеобъемлющего клокота океана, обращаясь в слух.

– Оттуда, – неуверенно проговорил один из вперёдсмотрящих, взявшись за бинокль, водя им в поиске на северные румбы, – жужжит, гад… похоже, что…

Зудящие тональности приближающегося двигателя нарастали.

– Вижу! Вон он – низко! Бреющим! Самолёт! – матрос-сигнальщик, энергично жестикулируя, указал направление.

Теперь и командир U-1226 смог поймать в свой «Цейс» показавшийся из дымки нечёткий силуэт… к собственному смущению, замешкавшийся с отдачей необходимой в данном случае команды.

Зато вышколенный расчёт 20-мм зенитного автомата FlaK, смонтированного на платформе в задней части рубки, мешкать не стал… и незамедлительно по боевой готовности открыл огонь, огласившись пороховым треском и лязганьем затвора.

…В насыщенный влагой воздух умчал дымный фееричный след выпущенной очереди, чуть изгибающий траекторию на излёте… в цель?.. мимо?..

Обер-лейтенант Клауссен, получив очередную порцию брызг, сбивших ему фокус наблюдения, всё же успел увидеть, как вражескую машину резко повалило в сторону, просаживая ещё ниже к воде, где она исчезла в туманной взвеси…

Гортанный крик кого-то из матросов «Попали! Мы её сбили!» в конце фразы дал неуверенную слабину…

…и обер-лейтенант наконец проорал ту самую, доннерветтер[53], необходимую команду:

– Алярм!!! Погружение! Срочное! Всем покинуть мостик!

Германские подводные лодки, как всяко и практически прочие, ныряли под воду за счёт перестановки рулей глубины и заполнения балластных цистерн.

Субмарина типа IXC/40, к которой относится U-1226, была способна скрыться с глаз менее чем за полминуты.

При срочном погружении перекладкой рулей возникал довольно большой отрицательный угол дифферента – все, что не закреплено, сыпалось в сторону носа.

Череда коротких распорядительных и исполнительных окриков, чертыханья тех, кто не успел – ухватиться для равновесия – под этот сопутствующий «аккомпанемент» Клауссен, привычно устроившийся в центральном отсеке, искал причину своего промедления наверху.

Собственно команда на срочное погружение при воздушной опасности должна была выполняться едва ли не по умолчанию. Только это их и спасало в течение последних дней от неожиданных атак вражеской противолодочной авиации.

«Звук, – сообразил обер-лейтенант, – это был не четырёхмоторный „Либерейтор“ или „Усталая пчела“[54]. Да и не „Каталина“. Так стрекотать мог только небольшой тихоходный самолёт. Например, биплан, поднявшийся с помощью катапульты с борта корабля». Только поэтому они оставались наверху, а не нырнули точно мыши по одному в нору люка.

Удовлетворившись своей почти бессознательной реакцией, мысленно назвав её «профессиональной», Клауссен примирительно согласился: «Маленькую лоханку-амфибию вполне можно было и сшибить. Натасканный расчёт и открыл огонь, без предварительных окриков, самостоятельно».

– Это был корабельный поплавковый разведчик-биплан? – спросил он у старшего сигнальной вахты. – Я плохо разглядел.

– Ганс говорит, что-то похожее на автожир или геликоптер. Нас предупреждали, что американцы имеют такие на вооружении, – обер-фенрих[55] пожал плечами. – Возможно, зенитчикам удалось его зацепить.

Оба непроизвольно взглянули вверх, представляя пятьдесят метров воды, отделяющие субмарину от поверхности, и выше – враждебное небо.

Сбили или нет – неизвестно. Загрохочут ли над головой глубинные бомбы? Даже маленький гидроплан вполне мог нести парочку. Технически был способен и геликоптер. Сколько минут прошло? – Тишина…

Тишину нарушил акустик:

– Корабль по пеленгу 20 увеличил ход!

…Помолчав напряжённой паузой, снова заговорил о мощных звуковых посылах чужого гидролокатора:

– Проклятье. Это не обычные «звоночки дьявола»![56]

Спустя некоторое время он с тревогой сообщил о том, что дистанция начала уменьшаться. И продолжает сокращаться. Из чего следовало, что вражеский корабль сменил курс и двинул в их сторону.

Намерения его были понятны.

ПКР «Москва»

В ходовой рубке крейсера коротко брошенное экипажем Ка-25 сообщение: «База, – борт „четыре-четыре“, попали под зенитный огонь неизвестной подлодки…» разом колыхнуло атмосферу.

С языка командира так и просилось гавкнуть: «Ну что, мать его, получили доказательства?!»

Не стал. Требовательно зачастил вопросами:

– И?.. Под какой огонь – пулемётный? Пушечный? Или наоборот – ПЗРК? Чего молчат?

– Радиомолчание, – промямлил объяснение лейтенант, отвечающий за связь, заметно сбитый с толку этим «наоборот» командира, дурацким в нелогичности.

– Или они уже в воде бултыхаются, в спасжилетах? – давил кэп.

Летёха потянулся к пульту – дать команду связистам… и отдёрнул руку – дальность действия Р-860[57] на «Камове», как известно, «прикрутили». О том, чтобы ограничить мощность излучения корабельной радиостанции, речи не велось. Распоряжение о «радиомолчании» на крейсере никто не отменял.

Выручил пост «Ангары», у которого произошло очередное включение на обзор, вовремя «опознав» низковысотную цель по заданному пеленгу как свою «вертушку». По данным радиометристов, Ка-25 возвращался.

Картинку актуально «дорисовали» акустики, чутко отслеживая «контакт»:

– ПЛ[58], судя по всему, погрузилась. «Берём» её во всех режимах.

– Фу-ты ну-ты! – выдохнул облегчённо Скопин… попавшая в переделку «вертушка» заставила пережить несколько нервных минут. – Старпом, командуйте: лево руля, ход до восемнадцати, а вообще на слух и потребность акустиков, чтоб «контакт» не потеряли. Они же пусть дадут дистанцию: цель – субмарина, выходим на шесть тысяч и накрываем из РБУ[59].

После коротких исполнительных репетований крейсер, качнувшись лагом к волне, становился по ветру. Две носовые установки реактивных бомбомётов в автоматическом режиме производили зарядку стволов глубинными бомбами.

Отдавший необходимые распоряжения помощник, однако, выразил сомнение:

– Цель? А если это британцы или канадцы? Или американцы по ошибке?..

– Сигнальщики, видимость по горизонту? – командир проигнорировал вопрос.

Погодные условия оставались неизменными: насыщенный влагой воздух непосредственно над самой поверхностью моря сводил дальность визуального наблюдения в четыре, от силы в четыре с половиной мили. В зависимости от направления – на север или на юг. Выше хмарились низкие серые облака, местами попадались просветы.

– Кажется, наблюдаем «вертушку», – доложили сигнальщики с мостика.

– Нормально. Вертолёту отсигнальте ратьером – (думаю, мощный прожектор они увидят) – пусть остаётся в воздухе в барраже.

Подумал: «Забьём лодку – соберут трофеи… для сомневающихся».

И глянул на сомневающихся.

– С чего бы тут быть канадским ПЛ? Или британским? Против кого им тут воевать? А если и даже – с какого перепугу они бы стали сразу палить по воздушным целям, когда здесь кроме союзнической авиации, никакой другой нет? Нет. Немчура́ это! Влепили и аусвайса не спросили.

У янки же подплав вообще, по-моему, в основном оперировал на Тихом океане. Там у них Локвуд, адмирал, рулит – низводит транспортный тоннаж империи самураев до мизера. Да и боевым не брезгует. Как раз примерно в конце ноября американская «Арчерфиш» должна утопить только что вступивший в строй авианосец «Синано» – переделку из линкора, что-то около семидесяти тысяч тонн. Прямо где-то под боком у островов японской метрополии, не сильно-то и вспотев.

«Зачем вспомнил? Зачем сказал? Память иногда подкидывает такие штуки, не относящиеся напрямую к делу. Хотя, кто его знает, что может пригодиться из тех имеемых знаний по нынешнему периоду (так и хочется добавить „историческому“) – тут любая информация военно-ценная».

К нему быстро вернулось невозмутимое спокойствие. Реакция – скоропостижное решение «атаковать субмарину», пусть и вступив в противоречие со своими же прежними установками «не ввязываться в войну», далось легко.

Легко, но не легкомысленно: цель одиночная, в заведомо проигрышной позиции.

«В конце концов, куда ей там – подлодке „давно прошедшей войны“ – тягаться против электронной и боевой начинки, отстоящей в развитии на поколение. А у нас, в конце концов, историческая справедливость – наши мёртвые, не вернувшиеся с фронтов Великой Отечественной, погибшие в концлагерях, под оккупацией, нас бы не поняли. И экипажу нужно встряхнуться. И проникнуться пониманием – куда попали. Ещё бы последом трофеи взять, что-нибудь эдакое: вытащить из соляровой воды промасленный нацистский флаг или китель, чего уж там, самого капитана цур зее, с железным крестом, с орлами и свастикой».

Напоминало ему это всё, правда… – как-то с атаки на ПЛ у него уже однажды начиналось[60].

U-Boot

Уходить на бо́льшую глубину обер-лейтенант Клауссен не торопился.

Вражеский корабль был ещё сравнительно далеко, чтобы опасаться с его стороны прямых противолодочных действий. Времени для манёвра оставалось достаточно.

Не последовала до сих пор и воздушная атака, и командир U-1226 всё более склонялся к удобной позиции, что они либо повредили, либо действительно смогли сбить гидросамолёт.

«Или, как уверяет верхняя вахта, геликоптер», – поправился Клауссен.

Тот самый сигнальщик Ганс, кстати, после недолгих колебаний, смущённый от собственной неуверенности, поделился ещё одним своим наблюдением:

– Герр обер-лейтенант, не совсем ручаюсь, но, по-моему, я заметил у него на фюзеляже опознавательные знаки, очень похожие на красные звёзды большевиков.

Здесь действительно можно было бы усомниться… если бы не наводящие моменты, связанные с перехватом в эфире.

Весь радиотрафик военного назначения «союзники» тщательно шифровали. Для прослушивания вражеского радиообмена на субмарине имелось два специальных приёмника. Один из которых, как правило, в дальнем походе настраивали на волну любой широковещательной станции, подключая к системе внутрилодочной трансляции, скорей для развлечения экипажа.

Интересней было ловить переговоры радиоточек патрульных самолётов или гражданских судов. Последние шифром не пользовались и могли сболтнуть что-нибудь полезное в плане информации.

Одно такое сообщение заинтересованный повышенной импульсивностью переговоров Клауссен услышал лично, сам надев наушники, подстраивая верньер настройки потрескивающего и подвывающего радиоприёмника – кто-то дважды, прежде чем его забило бесперебойной «морзянкой», протараторил рифмованной скороговоркой прямого текста: «Этэншн, этэншн! Рашин-капер-шипс он комуникэйшн»[61].

«Русские?!»

Признавая упорство англичан, равно как и поднявших свой технический уровень американцев, обер-лейтенант вдруг обнаружил, что воспринимает русских, руководствуясь исключительно пропагандой от господина Геббельса, кричащего, что «красные варвары на Восточном фронте оплачивают свои победы исключительно горой собственных трупов».

Любая бравада на берегу, здесь в море, под водой и тем более под обстрелом, приобретала иной оттенок. Потопить неуклюжий транспорт куда как проще. Эскортное прикрытие конвоев вносило в эту задачу свои сложности, и престижные привилегии – записать на свой счёт боевой корабль.

Сейчас выбор сам шёл в руки.

Акустик начинал «увеличивать» тоннаж неизвестного судна, со знанием дела заверяя, что шумы, издаваемые любым транспортом от быстровращающихся винтов военного корабля, он уж отличит:

– Класса не меньше тяжёлого крейсера. По-прежнему не фиксирую присутствия какого-либо эскорта.

Отсутствие эскорта превращало корабль-одиночку в заманчивую цель.

Так почему бы нет?! Тем более что лучший способ избежать нападения – напасть самому.

До сих пор U-1226 не произвела ни одной атаки. И это, признаться, задевало двадцатипятилетнего Августа-Вильгельма Клауссена. Громкая победа подняла бы его авторитет в глазах экипажа. Да и в собственных глазах.

– Взять их на пенную дорожку?.. – будто прочитал мысли командира второй офицер.

В течение следующих десятка минут лодка активно маневрировала, а экипаж, взвинченный командой подготовки к атаке: «Achtung! Auf Gefechtststionen!», забе́гал, заскользил в тесных проёмах люков, занимая боевые места.

– Акустик?! – запрашивали с центрального поста, получая обнадёживающее:

– Цель сохраняет прежний генеральный курс. «Контакт» поддерживаю устойчивый.

– Машинное! Какова плотность аккумуляторных батарей?

Принимая и оттуда доклад, не самый… но вполне терпимый.

Большая дистанция до цели позволяла растянуть все отработанные манипуляции, подходя к делу с выдержанным тщанием. Впрочем, нормативы и тут соблюдались – команда соскучилась по боевой работе.

– Глубина 12, тихий ход, поднять перископ… опустить перископ, – прильнув к окулярам, только лишь для того, чтобы убедиться – видимость по горизонту сохраняется прежней и не позволяет обнаружить цель визуально. В то время как угроза быть замеченным с воздуха вполне сохранялась.

– Глубина на 30. Угол погружения 10 градусов… выравниваем.

– Шумы усаливаются.

– Зигзагом?

– Как водится. Не особо они утруждают себя зигзагом. Предсказуемо. Слышу их чётко. Пеленг 25, скорость 16–18.

В притихшей тишине (не тавтология) слышалось привычное шуршание забортной воды, обтекавшей обводы субмарины, ноющие звуки электромоторов, бормочущий голос матроса, следящего за глубиной погружения, сдавленное покашливание простывшего второго вахтенного офицера.

– Зарядить носовые аппараты: «один», «два», «три», «четыре», торпеды парогазовые, самонаводящиеся, – мягко и негромко, будто смакуя сказанное, распорядился Клауссен. Наблюдая, как на панели счётно-решающего прибора управления торпедной стрельбой загорались пронумерованные контрольные лампочки готовности.

– Задать последовательность пуска и интервал.

Большая дистанция, волнение на море и какой-никакой зигзаг вражеского корабля усложняли расчёт атаки. Боцман вручную вводил данные: скорость и курсовой угол цели, её положение (справа или слева по курсу лодки); окончательный выбор скорости торпед, глубины их хода и, главное – атакующий режим.

Ставку здесь обер-лейтенант делал на полученные малой партией новейшие торпеды G7as с активной системой «Flachenabsuchender Torpedo» в модификации T5[62].

– Ход малый. Скорость шесть узлов. Пеленг на цель – тридцать семь. Дистанция – четыре семьсот. Угол атаки – двадцать.

– Что? Что там, акустик? – немедля уточнял вахтенный, услышав возглас из соседнего отсека.

– Цель – левый коордонат, дистанция уменьшается.

– Руль лево на десять.

Считывая курс по репитеру компаса, рулевой сориентировал лодку в указанном направлении.

– Атаку производим по акустическим данным, – объявил командир, положив ладони на ручки перископа, в привычке, лишь бы куда-нибудь их деть… нервишки начинали натягиваться. Произнося с растяжкой:

– Четырёх… подвухторпедный залп носовыми… с временным интервалом в пять секунд!

Второй вахтенный, сопя простуженным носом, подтвердил чередой оповещений:

– Контроль. Пуск! Пошла номер один. Вторая… аппарат номер три, вышла!..

Два мягких толчка…

Лишённую веса торпед лодку подбросило носом вверх, тут же компенсируя принятием воды в балласт.

– «Угря» им под ватерлинию! – не удержался угрюмой ухмылкой боцман[63].

Ему вторили кто во что горазд:

– Воткнуть «свечку» в борт.

– Аппарат «два» – пуск! Четвёртая… – пуск!

Лодка снова вздрагивала… снова донося характерное шипение из носового отсека – сжатый воздух, вытолкнувший торпеду, во избежание выхода воздушных пузырьков наверх, стравливался во-внутрь.

– Погружение на сто метров, – сразу же следовал приказ обер-лейтенанта, почти скороговоркой вносящего уточняющие корректировки, – курсовое уклонение 15 градусов вправо. Смена позиции. Перезарядить аппараты, торпеды электрические. Акустик, внимание – слушаем!

ПКР «Москва»

Какое-то вымученное противоречие: будучи полностью уверенным, не видя никаких сложностей с выполнением задачи, соблюдая полное и внешнее спокойствие… вдруг изгонять из головы недобрые спонтанные образы.

То, что скрыто с глаз, всегда таило в себе затаённую неясность, настораживая.

Крейсер давил океан на «восемнадцати», разбивая попутные накат за накатом, неумолимо вбирая дистанцию к намеченным шести тысячам.

Цель впереди, нацистская субмарина – порождённое небывалым экспериментом эхо прошедшей войны, и в то же время голая и злая реальность.

Пилоты «Камова» уже попада́ли там под обстрел, убедившись воочию.

И уже мчали оттуда, с носовых углов, пущенные ею торпеды. Опять же, отсюда из рубки, лично ему, невидимые, не слышимые. Фиксируемые лишь акустиками, ведущими обратный отсчёт в суммарно встречных скоростях.

Их (одну из…) по каким-то прихотям жанра увидели всё те же вертолётчики, снова нарушив радиомолчание:

– Торпеда! Видим след!..

Стремительно бегущая на глубине метра три-четыре, оставляющая за собой пузырящуюся кавитацию, которая, вспухая к поверхности, извивалась белой прыгающей по рельефу волн дорожкой.

– Пусть убираются с директрисы! – гавкал (а иначе и не скажешь) приказ Скопин.

Установки РБУ «Смерч» заряжены… подняты… развёрнуты… замерли в выдержанных углах горизонтального и вертикального наведения. Прибор управления стрельбой автоматически задавал значения глубины подрыва…

Минуты до команды на залп!

– Цели в зоне поражения.

И когда, накрыв их заслоном глубинных бомб, акустики на время оглохли, вследствие множественных подводных детонаций… из всей этой какофонии операторы гидроакустической станции вынесли промежуточный вердикт – одна торпеда осталась непоражённой. Что было некритично – производилась штатная перезарядка РБУ – реактивные снаряды один за другим в механической очерёдности вгонялись в пакет стволов, уже готовые снова ввестись в действие. Довершить дело…

Вот тут гидроакустический пост неожиданно «сбил прицел»:

– Цель совершила уклонение! – «проседая» в контроле за ситуацией, покуда нарабатывался новый алгоритм атаки – буквально и всего лишь десяток тикающих секунд, пока шёл расчёт по упреждению и другим параметрам в системе целеуказания и наведения.

В этот сиюминутный интервал его всё же дёрнуло: «Ну, ничего ж себе, сука, нежданчик от кригсмарине! Управляемая?!»

Впрочем…

Впрочем, этим всё и ограничилось.

Торпеда, как обстоятельно доложили с поста «Ориона», «вышла на циркуляцию малого хода в пределах семи узлов». И была без труда уничтожена.

«На дистанции шесть кабельтовых», – внесёт запись в журнал вахтенный офицер.

Капитан 1-го ранга Скопин даже вскинет бинокль – взглянуть сквозь остекление рубки: череда опадающих всплесков за километр по носу корабля.

– Слышу я, слышу, – разумеется, не пропустив обращённое к нему «товарищ командир».

– Товарищ командир, подлодка… цель номер один в зоне поражения!

Крейсер уже вышел на необходимый для удара рубеж. Однако к немедленному применению была готова только одна РБУ. С ходовой рубки было видно, как кинематика отстрелявшейся по торпеде второй бомбомётной установки затеяла «механический танец» перезарядки[64]. Три минуты по нормативу.

«Не стоит ждать даже эти три, – посчитал Скопин, – гансы всадили первую порцию с большой дистанции. Сейчас поймут, что безрезультатно, заправят торпедные аппараты по новой, пальнут повторно. Возись потом… трать боеприпасы».

Коротко отдал распоряжение:

– Уничтожить субмарину.

…подхваченное расчётами БЧ-3[65]:

– Стрельба в настоящее место цели… пеленг… дистанция… залп!

Новая пачка зарядов посекундного отстрела (12 стволов – 2,4 выстрела в секунду) реактивным рёвом ушла по касательной вдаль, где-то там, в заданном месте и глубине «прокипятив» воду…

Командир снова поднял бинокль, однако на дистанции пяти с лишним километров мало что разглядев.

Корабль продолжал буровить океан, акустики прислушивались, в рабочем говоре «ходовой» – докладах и командах, ни намёка на повышенный тон, всё чётко и сухо. Однако Геннадьич угадывал в этой сдержанности и толику сомнений в принадлежности субмарины.

– Радио от «вертушки», – известил офицер на связи, – свидетельствуют уничтожение ПЛ.

– Цель поражена, – наконец дали положительный результат и акустики.

– Отбой атаки.

– Ага-а! – с нарочитым довольством воскликнул каперанг, заметив оптикой чуть в стороне точку вертолёта. – «Свидетельствуют», говорите? Отсемафорьте им: пусть снимут с воды что-нибудь свидетельствующее – кого мы там утопили.

Ка-25ПС

Они сегодня оказались прямо-таки зрителями в первых рядах.

И… повезло им, когда в неадекватной оценке предполётного инструктажа: «соблюдать осторожность», едва не подставились под очередь из 20-миллиметрового FlaK – сбившись с пеленга, прозевав выплывший из марева по левой стороне вытянутый силуэт подлодки, мигом озарившийся вспышками выстрелов.

Немец, тот воспринимал окружающее серьёзно, с должной бдительностью, иначе и быть не могло – 1944-й, война.

Всё могло закончиться и хуже. Но установленный ниже на уступе рубки U-1226 зенитный 37-миллиметровый полуавтомат остался не задействованным, вследствие перекатывающихся и захлёстывающих волн. К тому же цель оказалась нетипичной, наводчики взяли неправильное упреждение, болтанка не дала нормально прицелиться. Да и опомнившийся командир субмарины практически сразу приказал погружаться.

Жужжала неслышимая (сами-то в наушниках) «Красногорск-16» – ручная кинокамера фотолюбителя старшего мичмана из техников БЧ-6, полетевшего «пассажиром».

«Камов» висел над волнами. Позицию заняли в полутора километрах, снимая взбитый подводными взрывами океан.

Неожиданно среди кипящих всплесков показалось что-то существенное…

Все дружно ахнули!

Лодку вытолкнуло наверх – в пенных выбросах бурлящей воды геометрия чёрного корпуса будто пошла на излом.

Или показалось?

«Ничего, – старшина старательно сохранял равновесие, чтоб не дрогнуло изображение – не упустить впечатляющих кадров, – проявленная плёнка покажет».

Субмарина недолго оставалась на поверхности, задирая носовую часть, избитая обшивка окончательно утратила запас плавучести и… минуты не прошло – ушла на дно.

Сообщили об увиденном, предупредив. Направив вертолёт – пройтись над местом, посмотреть.

Океан рисовал на своей беспокойной поверхности длинные пенные полосы, вытянутые, влекомые по ветру. Жирное масляное пятно, образовавшееся на месте катастрофы, стало расползаться – его было видно издалека.

Уже ближе примечали и немногочисленные всплывшие обломки – унылое и безжалостное свидетельство гибели нескольких десятков человек[66].

Борттехник, выглядывая в приоткрытую дверь, словно уловил возникшее общее настроение и молчаливую паузу, проговорив по внутренней связи:

– Нам ли переживать за фашистов…

– А фашистов ли? Ты веришь, что…

– С «Москвы» опять лампой морзянят, – перебил возгласом старшина, кроме всего прочего отвечающий за репетование сигналов с корабля.

– Что передают?

– Ща, погодите, строчат сигнальцы, как из пулемёта. Есть, понял. Чёрт! Разматываем лебёдку. Попробуем подцепить что-нибудь из обломков. Приказано.

– Интересно, и как они там себе это представляют? Нам что, с багром вниз спускаться?

– Я вижу! – воскликнул борттехник. – Там кто-то есть! Шевелится. Выживший.

– Опа-на! Пленный супостат?! Будем брать? Вадим Иваныч, у тебя пистоль наготове?

Круги на воде

– Право на борт. Возвращаемся на прежний курс. Снизить до двенадцати.

Всё ещё сохраняя инерцию 18-узлового хода, крейсер при перекладке ощутимо кренился. По завершении коордонаты, после положенных и сопутствующих «Отводить», «Одерживать», «Прямо», рулевой громко подтвердил:

– На румбе 340 градусов.

Приближающийся вертолёт исчез из поля зрения, забегая за корму – крейсер будто специально поставлял полётную палубу для посадки.

– Пойдёмте, что ли, взглянем?.. – предложил Скопин полковнику КГБ, который, кстати, всю эпопею с подлодкой молчком простоял за спиной.

Из ходовой в ангар надстройки, куда должны были принять «вертушку», – совсем рядом – спуститься тремя трапами ниже, чуть пройти коридором. Пока топали, успели перекинуться «парой фраз», вкрадчивой инициативой особиста:

– Побили лежачих?..

– Вы про лёгкость, с какой мы уложили «немца»?

– Так сказал ваш старший штурманской части.

– Были бы «лежачие», если бы мы подняли пару заряженных гидробуями и глубинками противолодочных Ка-25. А так… почитай честный выход один на один. Но призна́юсь, не ожидал, что они там, в U-боте, такими прыткими окажутся. Нет, то, что кригсмарине стали первыми применять самонаводящиеся торпеды, это я ещё из курсов помню. Однако британцы в своих хрониках (историю пишут победители) как-то обтекаемо отзывались об их эффективности. Наверное, в силу своей склонности не превозносить противника, – Геннадьич пожал плечами. – Но… наши-то деды-прадеды, даром ли говорили: «немец – вояка серьёзный». Так что хорошо.

– Хорошо?!

– Конечно. Будет нам уроком – не так просты аборигены. Поделом. Мобилизует.

– А что там на ваше об успехах американцев во Второй мировой войне против Японии… штурман тоже как-то уж жи́во отреагировал, – в мягких паузах «комитетчика» проглядывалось что-то ещё, кроме праздного любопытства.

– Жи́во?! Командир БЧ-1 у нас товарищ, зело интересующийся военной историей, войной на море, в силу своей флотской специальности. А масштаб морских сражений, что происходили на Тихом океане, несравним с другими театрами военных действий. Драки были жёсткие: крейсерские бои, дуэли эсминцев, линкоры, авианосцы против авианосцев. Кораблей потоплено с обеих сторон немерено. В Союзе как-то об этом подробностями особо не баловали. Из политических соображений. Чтобы не превозносить заслуги «союзников», да чтоб советский народ не вздумал «возлюбить ближнего». Нам-то, понятно, в военных училищах обязательный разбор известных морских кампаний всяко проводили. Но по мне так, без захватывающих изысков. Поэтому…

– …Ой, – Скопин даже приостановился от удивления, – да вы никак капитан-лейтенанта в диссидентстве заподозрили?!

…и не скрывал сарказма:

– И вы туда же?.. Это ж замполитово дело. Или шпионов, казачков засланных ищете? Из ЦРУ?

– Из ГРУ, – резко пробурчал особист.

– Сейчас что КГБ, что ГРУ, с ВМФ в придачу – одинаково. Здесь мы все в одной лодке, – не стал обострять Скопин. Не вдаваясь, передразнил ли так полковник или серьёзно озабочен наличием на корабле коллег-конкурентов из разведки.

Тем более что пришли уже…

* * *

«Крейсер потопил чью-то подлодку» – об этом по кораблю успело расползтись. Народу в ангаре – «посмотреть на живого фашиста» – собралось с перебором.

При появлении командира те, которых тут не должно было быть, «постарались стать невидимыми». Хотя выразилось это скорей в том, что, кроме двух караульных матросов с автоматами и пары медиков, остальные попросту расступились, открывая начальству доступ к вызволенным из воды.

Руководивший корабельным лазаретом капитан медицинской службы практически закончил предварительный осмотр, тут же отчитываясь:

– У одного все признаки умеренной гипотермии: невнятная речь, оцепенение[67]. Второй в норме, – спохватываясь – к окружающим: – Эй, кто-нибудь даст им наконец что-нибудь тёплое?

Немцы сидели полураздетые. Одного трясло, он горячечно бормотал – жалкое зрелище. Второй явно оказался покрепче – смотрел прямо, почти с вызовом.

Никакой нацистской атрибутики на них, кроме размашистого орла на майке со свастикой, не было. Но советским морякам и лётчикам и этого, очевидно, вполне хватало, чтобы реагировать крайне сурово. Что-либо из сменной одежды нести пленникам особо не спешили. Кто-то даже бурчал, мол, «теперь после фрицев драить палубу» – в стороне валялась комком мокрая груда немецкого тряпья, спасательные жилеты и что-то похожее на дыхательный аппарат, видимо использованный для спасения из тонущей лодки. Всё это уже успело запачкать линолеум разводами соляры.

«Надо же, сколько в наших людях укоренилось ненависти к фашикам», – почему-то удивился Скопин. Наряду с этим тоже почувствовав это – пара самых что ни на есть настоящих гитлеровцев (особенно вот этот борзый) определённо разбередили «старые дедовские раны» и у него.

Всякое любопытство вдруг угасло. Задерживаться тут он не собирался, тем более что «трансляшка» голосом вахтенного вызвала командира на мостик.

Обернувшись к особисту, каперанг указал на пленных:

– Интересуют? В качестве объектов информации?

Не дожидаясь ответа, увидев примчавшего впопыхах замполита, решил перекинуть на него всю свалившуюся случаем возню:

– Товарищ капитан третьего ранга, организуйте размещение и допрос пленных. Есть у нас кто силён в германских наречиях?

* * *

Информация поступила с поста РТС[68], всё тем же круговым обзором антенны МР-310 «Ангара-А».

– Три отметки. По пеленгу 270 градусов. Надводные, – по возможности сжато докладывал старший офицер боевой части, – взяли их на предельной дальности – по радиогоризонту. По всем признакам «зацепились» за кончики мачт. Если в повторе – ранее с того же ориентировочного пеленга в пассивном режиме фиксировали неоднократную обрывочную работу неопознанных РЛС. В общем-то… не считая ещё нескольких, с нескольких направлений. Ко всему «Восходом»[69] на норде уверенно засекли воздушную цель. Эту далеко, четыреста километров.

Выслушав, Скопин пожал плечами:

– Было бы странно, если бы в районах, прилегающих к Исландии, не кружили патрульные самолёты, странно было бы не встретить ни одного корабля на конвойных маршрутах. Подождём. Следующее освещение обстановки для определения курса и скорости обнаруженных надводных целей произвести с минимальным интервалом – десять минут.

…раздумывая: «А не поднять ли тупо Ка-25, который „возьмёт“ своей бортовой РЛС по дальности все 200 кэмэ?»

Почти… уже почти готовый на каждый «чих» дёргать БЧ-6 взлётно-посадочными операциями. Впрочем…

«Впрочем, десять минут можно и подождать».

Хотелось затянуть пару тяг табачины, но не хотелось выползать наружу в ветреную холодрыгу. А в «ходовой» у них здесь не курили. Сам правила установил.

– Вахтенный, организуйте чаю, что ли. С лимоном.

Его маяло этими десятью минутами ожидания, как и сосущей заядлой зависимостью. Потворствуя которой, он выкрутился простой уловкой:

– Я в штурманскую. Туда мне чай.

Двинув в соседнюю рубку. Там, по-хозяйски отщёлкнув задрайку иллюминатора, чуть приоткрыв, можно было «подышать улицей», стряхивая пепел в баночку, что держал тут, позволяя в вольности своих пенатов, командир БЧ-1. Заодно обсудить с ним сложившуюся текущую обстановку.

Тем более что штурман, как и положено, был в теме, и уже отметил на своей карте все озвученные ориентиры:

– Судя по снятым параметрам, предварительно, эти «три» должны быть чем-то крупным. Обычный конвой? Если так, то малые суда, включая низкорослые эскортные кораблики, ещё невидимы, «прячутся» за горизонтом.

– Вопрос в том, Алексей Иванович, как нам лучше уклониться от встречи и разойтись каждый по своим. Можно поднажать и пробежать за несколько миль у них перед носом. Можно тормознуть, чего бы я не хотел, и увязаться вслед. Узок Датский пролив, вот что мне не нравится. Как зажмут нас там…

– Рассчитать «пунктир» восточнее Исландии? Не вопрос, – штурман с удовольствием вкурился в процесс, принимая благодарным кивком протянутую командиром кишинёвскую «марлборину»[70].

Десять минут прошли живо, и с поста «Ангары» обновили данные, озадачив и даже сбив с толку: всё те же три засветки, без какого-либо сопровождения, на хорошем ходу… что не увязывалось в представление о классических конвоях. Оставалась неопределённость и с их курсом…

– Они с равным успехом могут проследовать Датским проливом. И в любой момент ничто им не мешает отвернуть к востоку – маршрутом меж Исландией и Фарерами. Мы же, на мой взгляд, – штурман карандашом вольно водил по карте, – оказываемся в неопределённой, подвешенной позиции. Чтобы наверняка избежать пересекающихся курсов, оптимально вообще отвернуть к югу и дрейфовать в ожидании, пропуская этот чёртов конвой.

– И нет никакой гарантии, что следом за этим не идёт другой, – выразил сомнения Скопин, – шарахаясь от каждого, мы так никогда не выберемся из этого района.

– В любом случае следует держаться от них на «вытянутой руке РЛС». Какой бы там у них ни стоял радар, он заведомо хуже нашего. Пока же они, как я понимаю, идут в практическом «пассиве». Но, даже углядев одинокую засветку, вызовет ли это у них ненужные вопросы? Вполне могут принять за скоростное трансатлантическое транспортное судно «капельной перевозки», как сейчас это называют. Эти трое и сами идут на приличных крейсерских узлах, полагаю, чтобы нивелировать опасность атаки субмарин. А я читал, что во времена «битвы за Атлантику» по правилам противолодочной обороны категорически запрещалось сбрасывать скорость в открытом море, даже ради спасения тонущих людей. Станут ли они отвлекаться и обращать внимание на нас?

– То есть пропустить их и тихой сапой скользнуть по следу?

– Достаточно не лезть на их носовые курсовые углы – именно там будет вестись противолодочный поиск, вдруг окажись у них какие-то самолёты.

* * *

Скорость снизили до унылых девяти узлов. Скорректировали и курс, отвернув для разрыва дистанции – чтоб держаться на пределе действия РЛС. Да и взапределах. Так, что даже заявленные «кончики мачт» пропали с развёрток. Периодичность включения радиолокационной станции увеличили до прежнего интервала.

– Не нравится мне эта волокита, – делился на мостике своим скепсисом командир, всё больше склоняясь к тому, чтобы отказаться от намерений следовать Датским и свернуть в «широкие ворота» меж Исландией и Фарерскими островами. Причём сейчас же, пока есть преимущество, опередив отслеживаемые три неизвестных судна броском – вперёд.

Старпом возражал, поддерживая соображения штурмана по данному вопросу. Дополнительно аргументируя тем, что в гонке на больших хода́х на ГЭУ крейсера ляжет ненужная нагрузка. Если это дело вдруг затянется.

– Вы извините, Андрей Геннадьевич, но я корабль лучше вашего знаю. И что бы там ни обещали на СРЗ о качестве проведённых работ, в отрыве от дома материальную часть лучше поберечь.

– Продолжайте, – старательно нейтральным тоном проговорил Скопин, видя, что ершистому помощнику есть что сказать.

– При всём при этом я не склонен сгущать опасность, исходящую от англичан или американцев… в конце концов сейчас они союзники СССР, а мы идём под своим законным флагом. Хотя соглашусь – разного рода недоразумения могут возникнуть. А потому, чтобы избежать таковые, следует вести контроль за надводным и воздушным пространством более активно, всеми наличными средствами. Развернуть пост дальней обстановки, с использованием вертолётных РЛС…

– Вызывайте командира БЧ-6, – коротко приказал Скопин. Не говорить же, что и сам подумывал об этом давеча. Попутной досадой отметив: «Старпом, метивший на место командира крейсера, сейчас-то наверняка осознаёт, что не по его Сеньке шапка всё это… Всё это чрезвычайное приключение, иначе и не скажешь. Однако по инерции продолжает дуться за своё несостоявшееся капитанство».

* * *

Подполковник, заведовавший авиационной частью, прибыл на мостик быстро, запыхавшись, спешил. И как-то с ходу перехватил инициативу, об инициативе же и доводя:

– Поступило предложение от ИТС[71] убрать «Як» с открытой палубы. Сделали замеры, самолёт вполне становится в верхний ангар. Вертолёты опустим вниз, но чтобы всё в «нижнем» компактно разместить, две-три «вертушки» придётся подвергнуть частичной разборке – снять лопасти, демонтировать хвостовые части. В результате полным составом авиагруппу задействовать, конечно, уже не получится, но ведь нам сейчас чрезвычайная оперативность в ПЛО[72] особо не горит, как я понимаю?

Дежурную пару – один ПС и один ПЛ – сможем поднимать в воздух, как и положено по нормативу. Полную тактическую поисковую четвёрку, думаю, тоже без серьёзных заминок. Будет некоторая проблема со штатным разделением ангара противопожарными шторами, на случай аврала… точнее, с одной из штор[73]. Но ребята ещё помозгуют, посуют технику туда-сюда – втиснемся. Оттащим невостребуемые машины в угол.

– Поддерживаю, – без раздумий дал добро командир, – за «волчьими стаями» нам не гоняться. Четырёх машин для работы, случись потребность, хватит за глаза. Зато самолёт будет в сухости и тепле.

– Второе, – ещё не закончил командир авиационной части, – как моё мнение, надо провести с «Яком» взлётно-посадочные мероприятия. Пока погода терпит.

– Какая в том надобность?

– Считаю, что, если моя БЧ «подросла» включением в состав СВВП, пренебрегать дополнительным ресурсом… м-м-м… негоже. Сделаем контрольный взлёт, посадку, чтобы убедиться в технической готовности и оперативности обслуживания машины. Чтобы быть уверенным в использовании штурмовика как боевой единицы, в конце концов! По необходимости.

– По необходимости?

– Например, в качестве того же разведчика Ка-25 слишком уязвим, тихоходен и подвержен опасности быть сбитым из какой-нибудь пукалки. Вот как недавно…

– Это даже можно подвести под конкретную задачу. С пользой, – вступился за высказанное предложение старпом.

Скопин сразу понял, о чём ведёт речь помощник. Не пытаясь прогнозировать полезность единственного самолёта на борту, причём с единственным пилотом, в принципе, тоже считал совершенно верным иметь «вертикалку» не просто в виду, а в деле.

«Случись что и… мало ли что».

Резоны лежали на виду – слабенькая по ТТХ[74] в своей современности реактивная машина вертикального взлёта и посадки, здесь в нынешних условиях против винтовых да поршневых оппонентов играет новыми красками.

«Скорость за тысячу километров в час – считай, что наш штурмовичок сразу переквалифицируется в истребитель».

Надеялся, что применять в данном качестве самолёт не придётся. А вот как высокоскоростной разведчик?..

Многое тут упиралось в квалификацию пилота.

«Чем он рискует? – рассуждал каперанг. – Вый-дет на пеленг, держась по кромке видимости, на большой скорости, так, чтобы на чужаков посмотреть и „звёзды“ не показать. В целях маскировки сделать небольшой крюк и зайти со стороны Исландии. И уходить туда же. Тут натыкано: и американцы, и англичане, и канадцы – пусть меж собой разбираются, чей это шальной ероплан. Если увидят. Да и выяснять, думаю, не станут – однозначно „свои“, кому тут быть. Вот только…»

– А что если в состав этих «трёх» входит эскортный авианосец? Могут перехватить…

– Попытаться перехватить, – поправил старпом, – с его скоростными характеристиками, да кто за ним угонится. Тем более никаких воздушных целей в ближней зоне мы не засекали.

– Это ещё ни о чём не говорит, – ответ, в общем-то, так, от навязчивости побурчать, не от желания оспорить. Андрей Геннадьевич подошёл к столу с навигационной картой, на которой в том числе были отмечены все зафиксированные по радару неопознанные «цели». Тяжело опёрся руками…

«Что ни говори, эти чёртовы неопознанные „на соседней улице“ мне уже мозоль в голове натёрли. Кто такие?! Непонятность. И как любая непонятность – настораживает. Штурман прав, повязанный конвоированием эскорт на нас отвлекаться не станет. А эти «три икса» по признакам уж больно смахивают на боевые корабли. И глянуть хотя бы одним глазком на них определённо не помешало бы. Чтобы иметь в виду при построении своих дальнейших планов и прокладке безопасного маршрута».

Ну, не привык он оставаться пассивным наблюдателем в ожидании, когда само разрешится. Чуть склонил голову, обозначив внимание к подчинённым, командир, молча кивнув, мол, давайте…

– Тогда я… разрешите, – подполковник, взяв эбонитовую трубку переговорного устройства, прямо из «ходовой» отдал распоряжение ангарной службе: «Начинайте».

– Но прежде, – оговорился кэп, – я хочу переговорить с пилотом. Он в ангаре? Схожу. Заодно гляну, как разместился штурмовик.

* * *

По пути навстречу с низов попался замполит. С докладом, наверное…

– Что рассказали пленные? – опередил Скопин, приостанавливаясь…

– U-бот, бортовой – 1226, тысячу двести тонн полного водоизмещения, командир Август там какой-то Клауссен. Базировались на норвежский порт. В походе три недели. Сектор патрулирования к югу от Исландии. Сказали, что собирались повторить атаку, но не успели выйти на рубеж, так как аппараты зарядили электрическими торпедами, у которых дальность пять тысяч.

– Вона как, – оскалился Скопин, – всё правильно я…

– Что с ними теперь?

– Да что… за́ борт их, коли больше ничего ни интересного.

Заместитель командира по политической части вытаращил глаза…

– Да шучу я. В карцер. Придётся кормить выкормышей Дёница. До берега. А вы в «ходовую»? Знаете, сделайте хорошее дело. Надо будет обязательно объявить по корабельной трансляции о потоплении нацистской подлодки… для поднятия духа экипажа, так сказать. Как раз ваша стезя.

* * *

«Як» уже стоял внутри, только закатили, закрыв створки ангара.

Радостные «самолётные» техники (ещё бы – обслуживать в тёплом закрытом помещении) стащили прорезиненный чехол, деловито распахивая регламентные лючки, и уже подводили шланги для заправки топливом.

Самолёт, сразу видно, «категории ноль» – новый. «Краска ещё липнет!» Нигде заметных сколов, как оно нередко бывает по кромкам плоскостей, или облезшего покрытия, особенно в условиях морской эксплуатации.

В светло освещённом ангаре семнадцатиметровая в длину машина была развёрнута чуть по диагонали.

«И даже не сказал бы, что совсем уж впритирку, – навскидку оценил каперанг, – точно тут и родилась».

Вспоминая вдруг свой первый автомобиль: когда с вечера загнав в гараж, а утром открывая – его встречал, словно конь в стойле, красавец «Прелюд»[75]… клал руку на капот, произнося мысленно: «Вещь!»

Так и этот блестящий свежей краской, доведённый до своего, наверное, максимально возможного технического совершенства и аэродинамических форм, аппарат.

Несмотря на охаивание при жизни диванными интернет-экспертами, этот СВВП фирмы Яковлева ему нравился.

– Вы его так намеренно задом загнали, чтобы удобней было выкатывать на полётку?

– На самом деле так удобней было и закатывать, – пояснил начальник ТЭЧ, – сподручней подруливать носовой стойкой, ставя вкось. Оказался длиннее Як-38 почти на метр.

– Здесь изменена носовая часть – в конкретном варианте штурмовика под установку ЛТПС[76]. Для сохранения центровки удлинили и хвостовую часть, – это уже подвязался пилот, незаметный в своём повседневном техническом комбинезоне.

«Вот его-то мне и надо».

– Товарищ старший лейтенант, надо обсудить задачу, – приглашая отойти в сторону. Вновь обращая внимание на смурное выражение лица пилота. Даже угрюмость, показавшаяся ему прямо-таки нездоровой.

«Что это – недовольство номинально гражданского человека, вдруг без каких-либо предупреждений призванного, включённого в секретный научный проект? И как выяснилось, заброшенного за полмира и вообще чёрт знает куда?»

Ознакомившись с личным делом, он знал, что присланный командованием лётчик, Митиков Юрий Иванович, досель числился в запасе, работая в ОКБ Яковлева испытателем. Специалист по «вертикалкам», неоднократно участвовавший в отработке полётов с авианосца. В том же досье говорилось о его поездке в Афганистан в составе экспериментальной эскадрильи Як-38. В зачётном списке вылеты на боевую штурмовку моджахедов.

«То есть командировки в ВС[77] для него не редкость. Или здесь кроется подоплёка психологического характера, лежащая в профессиональной специфике?»

Попались ему как-то любопытные измышления, где сравнивались психотипы пилотов обычных самолётов и пилотов геликоптеров. Вертолётчики описывались как люди нередко замкнутые, настороженные. Причина в специализации: вертолёт – это такой летательный аппарат, который если вдруг что-то в нем откажет, падает безоговорочно. Не спланируешь, как на самолёте. И катапульт нет.

Вертолётчики всегда с подозрением прислушиваются к своему тарахтящему агрегату, в любой момент ожидая неприятностей, имея в запасе лишь секунды, чтобы сбросить шаг винта или предпринять другие действия, избегая катастрофы.

«А если проводить аналогию – большой процент аварийности СВВП приходится как раз таки на „вертолётные” режимы полёта. Тем паче что „Як“ конь, в какой-то мере мало объезженный. Может, поэтому?..»

Летун смотрел в молчаливом вопросе – какие будут обоснования полёта.

Скопин вкратце довёл, что счёл нужным, стараясь придать разговору содержание предполётного инструктажа, уж насколько морской офицер мог давать советы по авиационной специфике дела.

Всё это выглядело как набор сугубо благих рекомендаций, вместе с тем каперанг и сам оценивал: насколько пилот соответствует задаче, в состоянии ли будет отличить боевой корабль от торгового судна? Для наглядного ознакомления имелись печатные издания по истории флотов, с фотографиями кораблей Второй мировой войны – распознать. Все, что было под рукой.

Техническая сторона обеспечивалась офицерами группы боевого управления: пеленги на цель, дистанции, маршрут выхода и отхода, радиолокационное сопровождение, приводные маяки, карта погоды.

– Знаю я свои возможности, – отвечал старший лейтенант, не повышая градус интонации ни на йоту, – по дальности, с учётом крюков в сторону Исландии, в боевой радиус вписываюсь. Тем более что по вооружению можно обойтись встроенной ГэШа[78], подвески будут пусты, без лишней нагрузки. Пилотажно-навигационное оборудование даже в условиях погодного минимума вполне позволит выйти на цель. Не думаю, что будут какие-то сложности и на обратном пути отыскать свой корабль. На край есть система ближней навигации и автоматический радиокомпас.

– Если прикидываться «местными», может, следует закрасить опознавательные знаки? – предложил кто-то из офицеров БЧ-6. – А то и вовсе нанести английские.

– Не надо ничего закрашивать. Ничего они всё равно не смогут разглядеть. Посмотрю издалека, насколько можно, одним глазком, и назад. Неплохо было бы фотоаппаратуру, для большей достоверности, но…

На это только развели руками, тут дальновидное руководство дало промашку – ничего такого в подвесной номенклатуре к «Яку» не оказалось.

– Дадите бинокль, тоже сойдёт, – пилот переключил внимание на подготовленную метеорологом сводку, закачав головой. – Боюсь только, из-за низкой и плотной облачности придётся снизиться. Что ж, пройду не над ними, а в стороне, по траверзу. Видом сбоку даже будет проще распознать.

– Хочу дополнительно акцентировать, – настаивал кэп, – полёт следует провести в высокоскоростном режиме. Корабли могут нести катапультные самолёты. Не исключаю и палубную авиацию…

По лицу собеседника трудно было понять – принял ли он предупреждение с должным вниманием. Поэтому на всякий случай додавил:

– «Корсар», палубный истребитель, разгонялся до 700 км/ч, по-моему. Между прочим, американские «Мустанги» в корейскую войну пару раз исхитрились «поймать» на свои пулемёты реактивные «миги». То есть, высматривая корабли внизу, не следует забывать и о воздушной опасности. Как там говорил маэстро Титоренко?.. – «…крути головой на 360 градусов»[79]. И мы в свою очередь акцентируем внимание за обстановкой. В экстремальном случае будем готовы нарушить радиомолчание, предупредив об угрозе.

В конце он не удержался (неулыбчивость старшего лейтенанта оставляла тягостное впечатление), спросил:

– Хотите сказать, что вы не подписывались на такую БС?[80]

– Достаточно и присяги, – всё так же мрачно ответил лётчик. И добавил: – Все мы много чего подписывали, включая особому отделу: «обязуюсь докладывать…».

Что прозвучало, в общем-то, в знакомых намёках, и не удивило…

* * *

Наблюдали с СКП[81].

Всё происходило отработанно и синхронно. «Бульдозер»[82] выкатил Як-39 на взлётную позицию. Пилот ещё раз обошёл машину, с последней проверкой. Взобрался по лесенке в кабину, пробуждая системы от внешнего источника электропитания, начав предварительную гонку двигателей.

Автоматика гидравлики завалила леерное ограждение полётной палубы. В воздух упредительно поднялся Ка-25ПС, оттянувшись, повисая за кормой. Руководитель полётов что-то положенное вещал в громкоговоритель, обслуживающий техперсонал в основном обходился жестикуляцией руками, перекрикивая царящий шум.

Ходовой мостик одерживал корабль на волну. Дежурный внимательно следил за тем, чтобы «колдуны»[83] сохраняли нужное направление, надутые упругим устойчивым ветром не бились в порывах.

Пилот дождался отмашки на старт, теперь дело было в его личном решении.

Стоящий на тормозах штурмовик ещё увеличил обороты, раскручивая турбины, кроя палубу горячим маревом исходящих газов. Движки «вертикалки» издавали такой визг, что в закрытом помещении СКП приходилось повышать голос.

Очевидно, пилот набрал необходимую тягу, самолёт динамично оторвался – на метр… на два, на струях двигателей немедленно и плавно переходя в горизонтальное скольжение.

По ушам прессовало не просто визгом – верещанием.

Взлёт происходил на левый траверз под острым углом по курсу, достаточно дистанцируясь от громады настройки, избегая образуемых ею воздушных завихрений.

В какой-то момент самолёт качнуло боковым порывом ветра под правое крыло. Несильно. «Як» просто круче отвернул от корабля, неизбежно ускоряясь в переходном режиме, всё больше полагаясь на аэродинамическую силу плоскостей.

Было видно, как захлопнулась верхняя створка подъёмных двигателей.

– Обратили внимание, как его потянуло на крен! Надо будет проанализировать и отрепетировать этот взлёт на́бок. Учесть «розу ветров» – встречные, огибающие потоки, – услышал Скопин, оценив компетенцию командира авиационной части вопросительным взглядом.

– Я на «Киеве» в «младших» по БЧ-6 походил, – пожал плечами подпол[84].

Рванувший «низким стартом» штурмовик быстро превратился в исчезающую точку, набирая до приличных скоростей.

Уже покидая СКП, командир услышал по трансляции торжество замполита о боевых заслугах экипажа. Отметив, что проставленное акцентом: «…получили уникальную возможность внести свой вклад в Великую победу над фашизмом» несёт интересную коннотацию. Даже похвалил, мысленно: «Удачный ход. Знает, знает товарищ партийный работник, на какие кнопки надо нажимать».

* * *

Вернулся на мостик, держать руку на пульсе, уверенно усевшись в массивном командирском кресле. Нагнетая, накручивая пилота и себя, капитан 1-го ранга Скопин всё же полагал, что тридцатиминутный от силы полёт не доставит каких-то неприятных сюрпризов.

На пульте внутрикорабельной связи загорелся вызов из ангара. Вахтенный снял трубку, выслушав, доложил. Суть: обеспечившая взлёт штурмовика «вертушка» присела на палубу, экипаж поспешил сообщить, что обзор бортовой РЛС «за радиогоризонт» лишь подтвердил уже полученную информацию: «Три НЦ[85], радиоконтрастные, – подчеркнув, – очень „жирные“ засветки». Никаких других, сопутствующих обнаружить не удалось».

Вахта на мостике сохраняла канал с постом РТС постоянно открытым, выведенным на «громкую». В этот раз никакого «однообзора», антенны «Ангары» последовательно «вели» палубный штурмовик, транслируя данные на индикаторы системы привода, где на мерцающем зеленоватым отсветом экране вектор движения «метки-цели» тянул кривую линию трассы самолёта, резво приближающуюся к месту нахождения чужих кораблей.

– Наш в зоне местоположения противника, – коротко донесли радиометристы.

– О как! «Противника», значит, – поелозил в кресле командир. Сделав замечание. – Что ещё это за такое «наш»?!

В общем-то, всё шло штатно, если это слово применимо к такой далеко нештатной ситуации в целом. Як-39 пролетел вблизи и над местом «чужаков», на относительно небольшой высоте. Затем его метка растворилась в помехах от поверхности океана – уходя в правый разворот на западные румбы (именно «на западные», никоим образом не на пеленг крейсера), тем самым ещё удалившись, штурмовик скрылся за радиогоризонтом.

Время его ожидания не превысило расчётных минут.

Вновь метка воздушной цели обнаружилась уже направлением на северо-восток, самолёт уходил в сторону Исландии. Всё согласно плану. Единственное, оператор РЛС сообщил о затруднениях с идентификацией.

В следующий миг всякое спокойствие улетучилось! На радаре появилась ещё одна засечка!

– Цель номер два по пеленгу 270! Курс на сближение с… целью «номер один»! Скорость…

Радиометристы быстро определили, что скорость у «номера два» примерно 900 километров в час.

– Этот наш?..

Выходило, что операторы РЛС ошиблись, перепутав «цели»: следующая на северо-восток – чужая, в то время как цель № 2 – совершивший разворот «Як». И он будто бы, если сопоставить векторы движения на экране радара, выходил на перехват.

Метки на экране РЛС сошлись, сливаясь и… расходясь, так мимолётно, что весь порыв командира (тут уж плевать на радиомолчание) распорядиться «срочно связаться с пилотом» попросту не поспел.

– Наблюдаю разделение! Номер один пеленг… дистанция… Цель номер два: дистанция на удаление, смещение к норд-осту, смена эшелона.

В этот раз «эртээсники» точно установили через систему радиолокационного распознавания «свой-чужой», что резко ускорившийся, набирающий потолок самолёт несомненно Як-39.

На языке у Скопина так и вертелось, едва не срываясь: «Мне кто-нибудь объяснит, что это, мать его, было?! Что он там изобразил? В атаку выходил?!»

Это шло вразрез со всеми приказами и намерениями сохранять своё инкогнито.

С другой стороны…

«Сами виноваты… прохлопали. Выход штурмовика на чужой самолёт в дурной видимости вполне мог носить случайный характер. Здесь же, пока разобрались с „метками-целями“ на радаре, там всё уже тю-тю. Короче, как всегда – в лучших традициях: обнаружили, опознали, сопроводили… прое@&али. Ничего. Сейчас. Скоро вернётся и сам всё объяснит».

«Як» возвращался.

Взглядом с крыла

Навигационный расчёт оказался точным. Серый абрис первого корабля выплыл из марева слева по носу штурмовика. Пилот немедленно отклонил машину вправо, стараясь лавировать на нижних границах плотных облаков и на пределе видимости. Математика тут по-дилетантски была проста: «Если я их вижу, едва угадывая силуэты, то маленький самолёт останется незамеченным наверняка».

Следом за первым проявились очертания второго судна. Вид сбоку как нельзя лучше обозначил характерную для боевых кораблей линейно-возвышенную схему: контуры надстроек, расположение орудийных башен.

Он даже не стал выжидать, когда «выплывет» третий мателот, прервал визуальный контакт, отвернув в сторону.

Оценить размеры увиденных кораблей издалека было сложно. Но для себя старший лейтенант решил, что это были линкоры. Как минимум линейные крейсеры. Отметив, чисто на эмоциональном восприятии, что издалека их неопознанность – эдакая тёмная масса железа, выглядела вполне грозно.

На скорости 900 километров в час разворот на обратный курс охватывал широкую дугу. Ему необходимо было просвистеть несколько километров на северо-восток, имитируя уход в сторону Исландии. Затем, снизившись до «бреющего», спрятавшись за радиогоризонт, отворачивать на базу. Сиречь на палубу ПКР.

Чего он всё-таки не ожидал, так это встретить кого-то ещё и в небе (не было никаких данных о воздушных целях перед вылетом, как не поступило и других обещанных предупреждений с КП по факту вероятной опасности).

Цель показалась практически по курсу, и Як-39 однозначно нагонял. Скорость схождения (пока сохранялся большой разрыв дистанции) ещё не ощущалась, и, прежде чем убраться в сторону, старший лейтенант вновь быстренько извлёк из ниши сбоку сиденья бинокль, поднеся к лицу, не без труда стабилизируя картинку в фокусе… самолёт слегка потряхивало.

Характерный силуэт – распластанный крест прямокрылого моноплана мощная двадцатикратная флотская оптика буквально «подбросила» к глазам.

Навскидку определив, что чужой самолёт, похоже, одноместный (какой-либо турели сзади не наблюдалось), но каплевидный фонарь наверняка даёт прекрасный обзор, старлей поспешно поддёрнул «Як» выше, прячась в рассеянной вате подбрюшья облачного слоя.

Что-то его смутило.

Всё от ожидания. Детали чужой машины, может быть, и остались за гранью точечной оценки: тип самолёта и всё такое, но опознавательные знаки для того и наносятся на фюзеляж и крылья, чтобы их было видно.

Ожидал встретить белые звёзды американских ВВС. Либо английские – красный круг в синей окантовке. Или же на худой конец отличающиеся от метрополии кленовые листочки канадцев. Здесь же зацепилось за глаза что-то красное и цельное. Японские круги? Бред! Бред, потому что увиденное показалось до боли знакомым.

Красные звезды!

Поэтому и не прекращал преследовать, нагоняя. Надеясь, что оглянись оппонент – не заметит. Сам-то, уйдя в обложную полосу сизых облаков, уцепившись лишь за тёмный ориентир в пелене (отведи взгляд – потеряешь), намеревался плавно вынырнуть и всё же посмотреть повнимательней, с кем встретился.

Разгонные качества реактивного самолёта действовали на него как уверенная гарантия преимущества.

Вообще он, Митиков Ю. И., лётчик-испытатель и старший лейтенант из запаса, чувствовал себя очень уверенно. Щекотливая мысль, что сейчас кто-то так же, как и он, подкрадывается к нему сзади, отметалась как полностью необоснованная… (что бы там ни говорил кэп-каперанг о «корсарах» и прочих «мустангах»).

Приблизившись скачком, он прибрал скорость, примеряясь к более медленному визави. Затем отдав чуть ручку от себя, вывел штурмовик из мчащих навстречу рваных мглистых клочьев. Вскинув громоздкий бинокль: «Тудыт твою мать! Так и есть!»

На фюзеляже и хвостовом киле летящего впереди самолёта чётко прорисовывались красные звёзды! Под остеклением фонаря шевеление – пилот башкой вертит. Однако явно не замечая того, что происходит позади… – выдерживая полёт на прямом курсе, лётчик явно сконцентрирован больше на водной поверхности… даже заметно, что подавшись вперёд.

«Разведчик! – понимает Митиков. – На такой, достаточно низкой высоте и высокой скорости только успевай обозревать летящее под капот море».

Глянул на свои приборы – 500 км/ч.

«По нынешним меркам для винтового поршневичка немало…»

Жизненный опыт и опасная работа давно на-учили его избегать ненужных рисков. Однако в голове как чёртик из табакерки выскочила авантюрная мыслишка: «А если?..»

Подкрепляясь упрямым: «Я должен удостовериться, иначе зачем вся затея с разведкой».

Выверенным отклонением ручки управления он увёл штурмовик вниз, так чтобы попасть в «мёртвую» зону летящего впереди самолёта, заходя из-под хвоста. Догоняя. И так же резко и, как считал, изящно и играючи всплывая, вновь уравнивая на мгновение скорости, становясь почти крылом к крылу…

Опознавая, наконец: «Як-3!»

Реакция пилота поршневого истребителя была естественной на неожиданность – он как-то дёрнул головой, точно не веря, «подвисая» на две-три секунды, вытаращившись. Рефлексы опомнились, и переворотом, показав голубое брюхо и плоскости, «троечка» отвалила в сторону, стремительно оттягиваясь назад.

«Сейчас он виражнёт и зайдёт мне в хвост… маневренность у него под стать, – в свою очередь понимает Митиков, двигая РУД[86] на максимальные обороты двигателя, – хорош испытывать».

Як-39 реактивно разогнался до скоростей, недоступных винтовому самолёту, уходя, пропадая за расстоянием и кучевой серостью.

* * *

За те недолгие несколько минут, что было ему лететь обратно, и послушный «Як» удерживался автопилотом и высотометром над самыми волнами, Юрий Иванович перебирал в голове произошедшую короткую встречу (не забывая вертеть головой вокруг, насколько позволял обзор из кабины – чем чёрт не шутит встретить ещё что-нибудь на маршруте).

Линкоры, советский самолёт в синем окрасе морской авиации, довеском к выловленной немчуре из потопленной субмарины – всё это многое меняло.

Неприятное, гнетущее чувство непонимания, и неприятия, и недоверия, когда они вдруг совершили некий прыжок из тропиков в северные широты, нашло своё окончательное подтверждение.

«Не спи… в общем, не наврал кэп. Мы в прошлом. Точка над пресловутой „i“ поставлена».

Чуял, что вся эта катавасия – куда их занесло, надолго, если не вообще… безвылазно. От того неожиданно ожесточаясь, безотчётно сваливал своё раздражение на командира корабля.

Да, незаслуженно.

Да, тот такой же исполнитель воли высшего командования. Но такова уж людская природа – искать выход гневу на первого и ближайшего ответственного.

Ко всему что-то в нём подозревало, что начальство, включая корабельного особиста, чего-то недоговаривает.

А уж вопрос, откуда здесь Як-3, он придержит на потом, намереваясь переадресовать… кому надо. По прилёте. Тем же – в штурманской БЧ.

«Тоже мне, умники».

На крейсере

– «Ходовая», СКП!

– Есть, «ходовая!»

– Разворачиваю штурмовик для завода на посадку. Курс…

– Вас понял. Исполнительный курс – 20.

Возвращающийся Як-39 вышел на визуальный контакт и даже мелькнул в остеклении ходовой рубки – стремительный тёмно-синий силуэт просвистел траверзом, для захода с кормы, когда и сам крейсер довернул на ветер.

– Ходовая, СКП!

– Есть ходовая!

– Удерживать курс корабля!

– Вас понял, курс 20 удерживаю!

Все эти переговоры обеспечения посадочной операции шли практически мимо его ушей и вмешательства – занимались те, кому положено. Скопин оставался сидеть в командирском кресле, с некоторым томлением считая минуты: время на посадку, необходимые послеполётные процедуры, затем короткий переход по трапам-коридорам из ангара на КП – пилоту с докладом.

Информация добежала раньше: «Линкоры!..» – должно быть, первое, что услышали от пилота, когда тот сел на палубу, опередив по телефону из ангара, соединившись с мостиком.

Андрей Геннадьевич выполз из кресла, подойдя к смотровым иллюминаторам на левый траверз, вглядываясь в исчезающую за дымкой перспективу серого океана и серого же неприветливого неба.

Там из-за горизонта наплывали три очевидно крупных и уже однозначно известно боевых корабля, встреча с которыми не сулила ничего особо положительного.

«Издалека и крейсера можно принять за линкоры… что для нас не существенно и без особой разницы».

Отлипнув от иллюминатора, ещё раз запросил обстановку в эфире, ориентируя на ближнюю зону.

Ответ не замедлил: три неизвестных судна по-прежнему шли молча – ни работы РЛС, ни включений на передачу радиостанций.

«Чёрт его знает. Может, так у них положено – предосторожность даже в контролируемых ими водах – не быть запеленгованными германскими субмаринами?»

Дверь в «ходовую» лязгнула. Подумал, что это лётчик уже (так шустро) притопал. Нет. Перед глазами возник молодой лейтенант из группы РТР[87].

– Товарищ командир, – офицер казался немного смущённым, – разрешите…

– Что? Давайте быстро.

– Я всё это время в приёмном радиоцентре прослушивал эфир: очень насыщен локальными шифрованными сообщениями военного характера. Однако в частных переговорах и периферийных сообщениях, случается, проскакивают передачи прямым текстом, зачастую обрывочные и довольно эмоциональные. Сводящиеся, как я понял, к тому, что в результате действия каких-то рейдерских сил на морских коммуникациях в районах северной Атлантики сложилась непредсказуемая и угрожающая обстановка.

Собственно, всё это можно отнести к операциям германских субмарин, но меня смутило одно сообщение. Какой-то оператор неизвестной радиоточки прямо высказался. Цитирую: «…по всем признакам в ближайшие дни, а может и часы, грядёт морское сражение с участием линейных кораблей и авианосцев». Не знаю, можно ли доверять данным перехватам, касается ли это Атлантики, или здесь всё же подразумевается тихоокеанский театр, но доложить счёл обязанным.

Увидев, что командир сделал нетерпеливый жест, мол, «принято к сведению», лейтенант поспешил ещё донести:

– А вот на частотах широковещательных радио-станций… боюсь оказаться невежей, но что-то не увязывается с моими знаниями по истории. Что-то происходит в Европе…

– Товарищ командир, – окликнул вахтенный офицер.

Скопин, подумав лишь: «А что там, в Европе? Прорыв в Арденнах. Вот поди и вся буча…» – переключил внимание:

– Да.

– Цель номер один исчезла с радара в месте пеленга кораблей. По всем признакам, самолёт совершил посадку.

«Либо на воду, если это штатный катапультный гидро, либо на палубу… авианосца?»

Ответ на этот вопрос мог дать вернувшийся пилот. Как раз поспевший, тиснувшийся в дверь прямо в лётном комбинезоне. И кэпу стало не до лейтенанта из радиоразведки. Впрочем, получившего благосклонного пинка:

– Спасибо, лейтенант. Позже. Продолжайте слушать эфир. Если будут какие-то новые факты, обязательно информируйте.

* * *

Доклад лётчика был последовательным и обстоятельным:

– Первый корабль я рассмотрел хорошо, удобным ракурсом в профиль: две носовые башни ГК; две трубы, разнесены – задняя ближе к грот-мачте. Идущий в кильватере вслед за первым просматривался уже хуже, но навскидку – однотипный. Общее впечатление, в пропорциях габаритов это корабли класса не меньше линейного крейсера. Далее маячил силуэт третьего, однако я счёл достаточным…

– Что там у вас произошло в воздухе? На радаре мы зафиксировали близкий контакт с чужим ЛА[88].

– Это был классический Як-3, – произнёс старший лейтенант, спокойно, даже не пытаясь выставить встречу с краснозвёздным самолётом в данном месте как что-то из ряда вон.

– Чего?! – Геннадьич сначала подумал, что неправильно расслышал, или речь вообще шла о чём-то другом, настолько абсурдным казалось даже представить советский фронтовой истребитель здесь за тысячи миль от аэродромов. Однако одного взгляда в упрямые глаза пилота хватило, чтобы понять – имелось в виду то, что имелось – не оговорка, не шутка, полная уверенность в своём заявлении. И спокойствие это, скорей, поставное.

– Да вы ошиблись, – только и промолвил. А логика, шустро обыграв в голове варианты, тут же отыскала простейшее объяснение: «Британский „Спитфайр“ вполне схожий, в общем-то. В морском варианте, разумеется. А значит, третий в составе корабль носитель палубной авиации, иначе откуда взяться колёсному истребителю».

…и попытался прояснить:

– В БИЦ[89] по данным с РЛС уверены, что самолёт совершил посадку. Выходит, что на авианосец. Какой-нибудь «Сифайр»?[90] Сами подумайте, откуда Як-3 может быть в Атлантике?!

– Я потому и подлетел ближе, чтобы посмотреть в упор. И уж разбираюсь, чтобы отличить! – Митиков заметно повысил тон, начиная заводиться, выпалив. – Это ваше штурманское БЧ ошибается!

– В смысле?

– Не знаю… может, после эксперимента-перехода, чтоб его, вся навигационная аппаратура выдаёт белиберду. Вплоть до того, что компасы с ума посходили, показывают не в ту сторону, а мы…

– А мы?..

– Мы же, вероятно, где-то в Баренцевом море. Иного объяснения я не нахожу. Встреченный мной «Як» скорей всего был Як-9 с литерой «Д», даже «ДД» – дальнего действия, принадлежащий какому-то полку морской авиации, обеспечивающему патрулирование на северных конвойных маршрутах в зоне советской ответственности. Исчезнуть с радара он мог, попросту пропав за радиогоризонтом, уйдя низким профилем в сторону берега. А радиометристы что-то напутали.

Скопин краем глаза увидел, как скептически покачал головой старпом, внимательно прислушивающийся к разговору – не одному ему все заверения пилота виделись заблуждением.

«Мало ли что там, в небе могло сиюминутно привидеться».

Даже при всех невероятных допущениях против одного голоса лётчика выступала вся команда БЧ-1, да и радиотехническая служба.

«В навигации, в определении своего местоположения, конечно, можно допустить погрешности – мили, несколько десятков миль, но не так же…»

Его снова отвлекли на очередной доклад с радио-локационного поста:

– Фиксируем излучение РЛС по тому же пеленгу. По общим параметрам – судовая. Не подлежит классификации.

– Ну вот, засукатились, – проронил каперанг, – вас тот пилот, конечно, тоже успел разглядеть?

Старший лейтенант лишь кивнул, неубедительно пожав плечами.

«Напортачил ты, конечно, старлей, с этим своим подлётом в упор», – досадливо осудил Геннадьич. Выговаривать не стал. Попытался подумать за противную сторону: тут, склоняясь всё же к «британской версии» (американских палубных самолётов с жидкостным двигателем он не припоминал), рисовалась сцена нелепо оправдывающегося перед начальством какого-нибудь флайт-лейтенанта Королевских ВМС, тоже убеждённо встретившего в небе «краснозвёздного призрака».

«Ему, разумеется, не поверят (ещё бы), и…?»

Капитан первого ранга снова пробовал спрогнозировать ситуацию…

Весь предшествующий анализ обстановки, подкреплённый выводами штурмана, строился, опять же, на оценке «за противную сторону в угоду своих желаний».

И это было неправильно.

Он ещё не успел определиться, как лучше поступить: свести работу корабельных РЛС к минимуму? Сменить на всякий случай курс? Посоветоваться с помощниками?.. Только рот открыл…

Противная сторона предприняла свои ходы.

Боевой информационный центр экстренно выдал новые данные, обнаружив три последовательно появившиеся ВЦ уже по известному пеленгу… то есть авианосец на «соседней улице» поднял какие-то самолёты. Отслеживание перемещения двух по определению констатировало обычное патрулирование – вылет в сектора на очевидном маршруте следования. И не взволновало. По третьей воздушной цели радиометристы сразу стали отсчитывать сокращение дистанции, определяя общий вектор её движения направлением на ПКР.

– А вот этот, по всей видимости, к нам. На пеленг нашей РЛС? Засветились мы всё-таки.

– Дать полный ход, сменив галс? – вызвался старпом.

– Они от нас в пятидесяти милях, – кисло протянул командир, – эти девяносто километров для самолёта, пусть и рыская в поиске – минуты. Для «Эвенджера»[91], запросто оборудованного радаром, мы в любом случае будем как на ладони…

…вздыхая:

– Видимо, у нас её и не было, оптимальной альтернативы проскочить необнаруженными.

– Тревога? – запросил старпом.

– Да. Но…

За этим командирским «но» крылась совершенно отвратительная неопределённость: как поведут себя «союзники»? И как на это реагировать? – по факту контакта или же превентивно?

Что, конечно, не изменило стандартного завывания по внутрикорабельной системе оповещения, окриков сопутствующих команд и докладов о готовности – корабль взводился на изготовку.

* * *

Шансы идентифицировать чужой самолёт с возможностью разборчиво разглядеть опознавательные знаки были невелики. Всё зависело от того, насколько близко подлетит разведчик, чтобы равным образом решить свою дозорную задачу.

От себя Скопин считал обязательным посмотреть лично, полагая, что и его глаз, немало нахватавшийся по теме, будет ценен (не так-то много чего нашлось на корабле по «союзной» морской авиации Второй мировой войны – для тех же сигнальщиков, чтобы расторопно и наученно смогли опознавать силуэты). Ему даже приходилось держать в голове «уверенность» пилота Митикова о «красных звёздах»… исходя из соображений «чем чёрт не шутит!»

Прихватив бинокль, кэп направился на выход, на сигнальный мостик, натягивая подсунутую кем-то из дежурных матросов тёплую тужурку вахтенных.

Снаружи встретил противный ветер, норовящий тут же забраться под одежды, «запахивающий» все обшлаги и воротники.

Сверху рокотал висящий прямо над крейсером (метров сто пятьдесят) Ка-25, поднятый для дальнего РЛС-обзора по надводным целям.

Сигнальщики отреагировали на появление командира деловито – не отвлекаясь, развернув двадцатикратную бинокулярную трубу, ориентируясь на западное направление.

Данные сопровождения с поста РЛС транслировались в ходовую рубку и бесперебойно дублировались на сигнальный мостик – самолёт «вели», его ожидали. Опытный старшина, прильнув к резиновому налобнику бинокуляра, осторожно водил по горизонту, рассчитывая на объект в низком профиле.

– Долго он что-то. Обещали с минуты на минуту, – услышал Скопин, приметив, что вслед за ним на мостик выбрались ещё часть офицеров.

– …может, пройдёт мимо… не заметив?

«Ну, да уж…»

Серьёзно рассчитывать, что высокий, особенно в надстройке силуэт «Кондора» ускользнёт из внимания дотошного наблюдателя, когда видимость по горизонту оценивалась в среднем в десять километров… тут, в общем-то, и гадать не стоило.

«С минуту на минуту» витало в воздухе. В прямом смысле.

Радиометристы фиксировали, что самолёт «плутал» галсами. Мелочь вроде бы, но это давало повод думать, что «та сторона» небезупречна с точной пеленгацией, и разведчик имеет общее направление поиска, в сравнительно широком коридоре. Скорей всего это и давало ту небольшую отсрочку скорой развязки.

Расчёты стрельбовых РЛС контролировали ситуацию ещё с дальнего рубежа, оповестив подобающим: «Цель в зоне поражения». Левобортная башня АК-725 шевелила стволами, выбирая углы согласно исходным данным с поста управления. Команда на открытие огня, разумеется, купировалась особыми обоснованиями.

Отчёт по дистанции, высоте, пеленгу на цель уже вёлся непрерывно – слишком близко! Самолёт, продолжая оставаться невидимым в практически сплошном облачном покрове, ко всему отклонился в сторону, проходя мимо траверзом… в какой-то момент он, сменой эшелона, просто вдруг вывалился из серой пелены. Всего лишь в четырёх километрах. Совершил какие-то дёрганые манёвры с крыла на крыло, будто характеризуя реакцию экипажа на внезапное обнаружение корабля. И торопливо ушёл в облака, скрываясь.

Этих недолгих пары минут хватило, чтобы командир даже в простой бинокль сумел рассмотреть «красные кляксы» на фюзеляже и крыльях:

– Всё-таки…

– Вы понимаете что-нибудь? – вопрос адресовался, может, и не ему, но каперанг огрызнулся, впол-оборота к старпому:

– Ни рожна я не понимаю! Значит, не ошибался наш…

Митиков находился тут же на мостике…

– Юрий Иванович, – совершенно искренне поспешил обратиться Скопин к лётчику (видел он, каково тому далось проглотить небрежное неверие), – прошу извинить.

– Да ничего уж. Я даже сам погодя начал сомневаться.

– Так бывает: правда страдает на расстоянии, – совсем уж примирительно проговорил Андрей Геннадьевич, – как вы думаете, что смог увидеть разведчик? Я имею в виду что-нибудь идентифицирующее нас: флаг, надпись «Москва» на борту?..

– Если только в бинокль. И то не факт. Как-то он быстро уж… боялся под зенитки попасть?

– Вот и меня это напрягает.

Ухмылка мироздания

Штурман категорически отверг версию с «Баренцевым морем», аргументировав свою компетенцию простыми и исчерпывающими доказательствами.

Однако и самолёт с красными звёздами в этих далях был не галлюцинацией.

С приёмного поста доложили о перехвате короткого сообщения, на русском, выдав вольное предположение:

– Похоже, экипаж самолёта-разведчика, сообщил об обнаружении нас.

«Стало быть: и Митиков оказался прав, и штурманская БЧ – нет, не может ошибаться! Что же получается?.. – терзался в раздумьях капитан 1-го ранга Скопин, пытаясь найти хоть какое-то правдоподобное и разумное объяснение. – Блин, аж дым из головы – как так?.. откуда так?! Мать его так!»

Мозг цеплялся за привычные маркеры, из серии «неизвестные странички истории», уже начиная придумывать какую-то невероятную реальность, где Рузвельт «подарил» ленд-лизом Союзу пару артиллерийских кораблей и какой-нибудь авианосец из эскортной серии, которых дядюшка Сэм наклепал больше сотни. Вот их и гонят.

«Тогда почему не „Хеллкэт“[92] или любой другой штатный самолёт палубной авиации США? Что было бы практично и логично со всех сторон».

Группа фоторазведки успела произвести несколько кадров, ещё мокрые снимки легли на стол, исхитрившись на таком расстоянии дать относительно чёткие контуры планера и фюзеляжа. Судить по которым о типе самолёта было всё же гадательно, однако это явно была не лобастая звездообразным двигателем машина. Так что сейчас уж не верить старшему лейтенанту Митикову оснований не было.

– Як-3 или «9ДД» в морском варианте, базирующийся на авианосец, входящий в состав быстроходного соединения, – медленно проговаривал Геннадьич, чувствуя, как «червячок», который обычно «сомнений», грыз дырочку к каким-то совсем неожиданным предположениям. Что-то недоброе брезжило в голове, но он ещё надеялся втиснуть свои догадки хоть в какие-то реалистичные рамки.

«Наверняка найдутся объяснения или вскроется чья-то ошибка».

Честно, он желал любых объяснений: «Пусть сошёл бы с ума весь состав БЧ-1 и перевернулись в полярности все компасы, только бы… Чтоб меня! А про что там давеча пытался мне донести?..»

– А где этот лейтенант из РТР, что заходил на мостик?! Антипенко, по-моему. Дежурный, а ну-ка вызовите его ко мне…

И не стал дожидаться, пока отыщут, как выяснилось, сменившегося с вахты офицера, сам, на импульсе, отправился на командный пост связи, неосознанно, да и осознанно понимая – времени на инерцию нет.

Уже там, в приёмном радиоцентре, с ходу, с порога запросил:

– Так! Что необычного было в эфире? Всё… всё что касается обстановки в Атлантике! И вообще, об обстановке…

– Вот, – капитан-лейтенант, непосредственный начальник БЧ-4[93], точно ждал, подсовывая журнал, куда заносились все результаты радиоперехвата, пускаясь в комментарии, – мы всё списывали на неверный перевод. Но чехарда только накапливалась. А когда словили Совинформбюро голосом Левитана…

Выхватив, пробежав глазами по текстам, с отметками вещательных станций, большей частью из США и Британии, командир плюхнулся в кресло, натягивая наушники, решив сам послушать:

– Чаю нальёте?..

С первых же фраз, на первой же волне, стало понятно, что с исторической фактологией что-то не то.

Говорилось о подписании «сепаратной капитуляции» Германии перед лицом США и Великобритании; об отказе Советского Союза принять условия, выдвинутые западными членами Коалиции союзных государств; о коварстве Сталина, решившего захватить Европу… чего, разумеется, сговорившиеся Вашингтон и Лондон позволить не могли; об образовании «новой Коалиции стран свободных демократий», выступившей единым фронтом против надвигающейся с востока коммунистической угрозы.

«Только этого нам не хватало! Заблудшая реальность, где Вольф договорился с Даллесом?![94] С продолжением?! Сценарии которого, наверное, кошмаром мерещились Сталину с самых начал правления: страна в кольце врагов… и эпатажный Черчилль уже изливается речами о новом крестовом походе на большевицкую Россию?..»

Верньер настройки приёмника прыгнул на очередную вещательную частоту, заговорившую нью-йоркским радиоцентром: «…массированный налёт 8-й воздушной армии США по наземным объектам на занятых советскими частями территориях в Восточной Пруссии и Польше… Ожесточённые воздушные схватки с русскими истребителями в небе Дании и на границе с Голландией… Коалиционные войска: 1-я американская армия, британские, канадские, французские дивизии взломали оборону „красных“ в центральной Германии и продвигаются вперёд…»

Упоминалось о переходе вермахта и люфтваффе в полное подчинение Объединённому командованию «союзников» в интересах наступательных операций, и диктор без стеснения совершенно цинично списал тевтонцев, назвав «пушечным мясом под копытами и траками азиатских орд».

Слушать бравадные захлёбы англосаксонских ведущих, когда эмоциональная составляющая затмевала информационную, полностью ассоциируясь с языком врага, было донельзя противно.

Каперанг с досадой выругался – всё предстало гораздо хуже, чем он даже предполагал. Оказаться в таком раскладе во враждебных водах…

– Полностью враждебных, – завороженно пробормотал Андрей Геннадьевич. Взыграв запоздалым воображением: «Хороши бы мы были. Стакнулись бы случайным образом да в незнанке с каким-нибудь занюханным лёгким крейсерком под чужим флагом. Да так, что не отвертеться от встречи. И?.. Включили бы положенного дурака: „Мы-де русские, союзники, Сталин – Рузвельт – Черчилль, второй фронт, дружба-жвачка“. А они нам без разговоров в упор из всех стволов! Или „Либерейтор“ сверху бомбочку…»

– Мы угодили в самое пекло событий. Сейчас для любого встречного наш краснофлотский флаг точно лакмусовая бумажка немедленно загорланить в эфире: «Волки, ату их!»

Вспомнил о зажатой в руке кружке чаю. Выпил – вкус отсутствовал.

«Стоп! А как же Як-3?! И три… да, именно три корабля?! Не с ними ли связана заявленная в эфире британским каналом ВВС …блокирующая операция Флота метрополии в Атлантике против „красных“ рейдеров?»

В голове точно вспыхнуло озарением: «Твою ж мать!..» Вытащив из того сонма впитанной по жизни информации совсем уж какие-то неожиданные фантастические измышления… ненаучные, неподкреплённые обоснованной последовательностью и логикой. Отвергая…

«Да ну на хрен! Чушь. Абсурд. Гротеск реальности и альтернативных сочинений!»

Нет. Сама идея множащихся вероятностей бытия, в базисе всех уже случившихся лично с ним историй, не вызывала полного отторжения, в избитой формулировке «этого не может быть, потому что не может быть».

Но то, что вдруг вырисовывалось сейчас – это вообще иная грань, выверт, корректирующий даже самые смелые «квантовые теории», заставляющий поглядывать в сторону чуть ли не теологических концепций.

Случайно поймал себя в зеркале: видок растерянный-растерянный… ворочая в голове килограммовую мысль: «Если мироздание допускает такие выкрутасы…»

…договаривая в задумчивости вслух:

– …то рушится само понимание мироздания.

– Не понял? – дёрнулся капитан-лейтенант, подумав, что командир обратился к нему.

– Так. Ничего, – мотнул головой, – не до вас…

Сорвался как ужаленный на выход: «Этот фрагмент в этой невообразимой мозаике надо непременно проверить!»

Помчал к себе в каюту… – как всегда людям для пущей уверенности нужны какие-то вещественные привязки – увидеть глазами, пощупать руками. Находя некую скрытую символическую подоплёку в том, что из тех немногих личных вещей другого века, дозволенных быть взятыми цензорами КГБ, в его «походном чемоданчике» оказалась досуговая книга Анисимова «Вариант „Бис“».

* * *

Совпадения ухмылялись.

Схватив уже изрядно потрёпанный томик, листая второпях и находя всевозможные стыковки с тем, что слышал в эфире, капитан 1-го ранга всё больше проникался убеждением: «Не знаю, куда мы попали, но уж точно ПОПАЛИ! Сказать – этого не может быть?! Для этого нет материальной, физической основы?! Ну-ну, сторонние привходящие безусловности говорят о другом. Имеем то, что имеем. Чёрт возьми, сколько ещё „этого не может быть“ должно произойти, чтобы наконец понять – может! Невероятное притянуло к себе совсем невероятное! Вот же, всё сходится: три боевых корабля, палубные истребители с красными звёздами. И если так, то эти три: линкор „Советский Союз“, линейный крейсер „Кронштадт“ и „Чапаев“, авианосец. Эскадра Открытого океана под командованием вице-адмирала Левченко. Нужны ещё факты? Нужны! Так! Сегодня 20 ноября. Так, выходит, что они ещё перед проходом через Датский пролив. И по координатам и по их курсу – самое то!»

Возможно, будь у него больше времени (а он просто спинным мозгом чувствовал наступающий цейтнот), его бы завело в дебри сомнительного анализа. Сейчас же глаза застила именно эта версия, не позволявшая каким-либо другим даже поднять голову.

Так бывает, когда мозг фокусируется на одном – вгоняя в перекрестье, тогда как всё остальное уходит на периферию, выпадая из поля зрения.

Тут важно, чтобы эта «одна версия» оказалась правильной. Или если уж на то пошло, единственно верной.

Шалое воображение, избалованное кинематографом двадцать первого века и игровыми компьютерными компиляциями, вдруг вознесло его птичьим полётом, где видом сверху резала океанские волны остроносая фигурка противолодочного крейсера, одиночки-скитальца «Кондора».

Затем переносом на пятьдесят миль в сторону под крылом прорисовывался кильватерный строй во главе угрюмого бронированием линкора. Там, в недрах его стальных переборок и палуб, флагманский походный штаб и сам адмирал-командующий пытались найти правильные решения.

Так же, как он тут.

«Но только я, и больше никто другой, хоть как-то догадываюсь и представляю, что происходит. Свинство ситуации заключается в том, что… вот же гадство!»

Наконец этот напрашивающийся вывод обрёл осмысленные очертания: в новооткрывшихся реалиях проскочить необнаруженным одиночкой уже просто не получится, поскольку Флот метрополии и все сопутствующие союзнические силы всесторонне мобилизованы на поиск и уничтожение эскадры советских рейдеров! В этом случае противолодочный крейсер непременно попадает под общую раздачу. И как уж там сложится…

«Большой драки нам, наверное, не избежать. И потерь тоже. Не избежать. Если не вовсе… – капитан 1-го ранга Скопин прекрасно осознавал сильные и слабые стороны своего корабля, – а вот если…»

Собственно, это «если» вытекало из очевидных и логически оправданных постулатов выживания – прибиться к стае! Иначе говоря, войти в состав советской эскадры.

«Как только это организовать, чтобы всё прошло с наименьшим трением? Ведь выйти вот так с бухты-барахты на связь – это буквально ставка ва-банк, в надежде на правильную реакцию советского адмирала и его штаба. А она-то, реакция, как раз таки может оказаться обратно противоположной желаемой».

Все эти мысли роились в его голове, в то время как ноги опять несли в радиоузел. По сути, он уже сделал для себя выбор. И для всего корабля. И экипажа.

Мельком глянул на время. После улёта разведчика прошло не более двадцати минут. Просвистело, и не заметил.

* * *

– На каких частотах перехватили сообщение самолёта-разведчика?

– На коротких, – ответил в готовности сам командир боевой части, капитан-лейтенант, – длина волны 25 метров.

– Какое будет покрытие нашей передачи по дальности, если мы выйдем на этой же частоте?

– Сейчас проходимость радиоволн, судя по приёму других радиостанций, связанных метеоусловиями, только ухудшается. Но отражением от ионосферы нас далеко услышат.

– Мне надо чтобы не далеко, – сделал упор на «не» каперанг. Развернул вращающееся кресло, подсаживаясь сбоку к пульту. Уже привыкнув к маленькому бардаку в подразделении (на вахте все хрустят ржаными сухариками), машинально зацепил и себе пару кусочков, хрумкая, перемалывая в уме тезы: «Это была самолётная радиостанция, там коротковолновка вполне уместна. Наверняка на кораблях для связи внутри походного порядка (внутриэскадренной) имеются и какие-то резервные каналы – станции с малым радиусом покрытия. А нам что? Нам даже частоты знать не обязательно, приёмная вахта, как положено, ведётся в широкополосном диапазоне, услышать они нас должны по-любому».

Сухо распорядился:

– На передачу работаем на ультракоротких. Слушаем по всей полосе. Внимательно.

Старшина-оператор бойко пощёлкал тумблерами, запуская аппаратуру, настраивая на нужное, уступая место командиру корабля, видя, что тот потянулся к гарнитуре.

Форму запроса Скопин выбрал самую прямую:

– Противолодочный крейсер «Москва» вызывает линейный корабль «Советский Союз».

Рассчитывать на моментальный ответ не приходилось, снова чётко и настойчиво отправляя в эфир:

– ПКР «Москва» вызывает ЛК «Советский Союз».

Замечая, что стоящий сбоку капитан-лейтенант даже бровью не повёл на вдруг откуда-то взявшийся ЛК «Советский Союз» и какую-то осведомлённость кэпа:

– Молчат. Может, сменить частоту?

– В их интересах использовать радиосвязь, действующую лишь в пределах прямой видимости.

Повторив вызов ещё несколько раз, Андрей не без досады отметил, что, вероятно, всё будет не так быстро и гладко, как он полагал. Уступив своё место оператору (не самому же сидеть сиднем за пультом, занудно долбя запросами), велел:

– Продолжай вызывать в том же порядке.

Однако покидать радиорубку не собирался: «Если ответят, когда ответят, я должен быть на подхвате, сразу повести переговорный процесс».

Связался с «ходовой», попросив вызвать начальника особого отдела по громкой внутрикорабельной связи в радиорубку. Срочно. Полковника КГБ пора было поставить в известность обо всех новых обстоятельствах, тем более уведомив, согласно регламенту полномочий, об ожидаемых переговорах.

«Вот только ума не приложу, как оптимально сжато и доходчиво довести ему весь расклад. Пока всё обрисуешь, пока приведёшь все сошедшиеся факты… Хорошо бы главное доказательство вот сейчас ответило в эфире, подтвердив мою догадку, и никого не надо было бы обрабатывать, доказывая и убеждая».

Особист постучался в дверь буквально спустя минуту, наверное, оказавшись поблизости. И сразу напряг, расслышав громко вызывающего в эфир оператора, едва вникнув в содержание:

– Вы что удумали? Управление кораблём – ваше. Контакты с представителями власти – моё! Какой ещё такой линкор «Советский Союз»?

– Боюсь, что всё гораздо сложней и хуже, чем я предполагал. Могу лишь сказать, что теперь, в сложившихся обстоятельствах, мы вправе считать союзников по антигитлеровской коалиции своими прямыми противниками.

Отошли в сторону, пошептаться…

Надо отдать должное, информационную бомбу комитетчик принял стойко, даже в лице особо не переменился (всякие там – округлённые глаза и прочее), будто был готов услышать всякое. Разве что вначале пытливо глянул – кэп серьёзно или так.

Да и Скопин не стал вываливать на голову весь ушат – всех нюансов, надавив на своё исключительное прозрение:

– Я догадываюсь… знаю я, кто и что там. Мы попали в такую передрягу, что в двух словах и не расскажешь.

– Ни в сказке сказать, ни пером описать, – принуждённо, заглядывая вдаль, промолвил полковник.

– В точку.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Подмывало ляпнуть «понятия не имею», что было бы всё же честней.

Нет, убеждённости, что «соседи» именно советская Эскадра Открытого океана, было не занимать. Сейчас на повестке стоял и беспокоил человеческий фактор: как поведут себя Левченко и его штаб?

«Они же сейчас наверняка, зная, как было с „Бисмарком“, видят за противником всю последовательность действий так: обложить завесой кораблей слежения, которые наведут главные силы. Стянуть петлю тройным перевесом. И тогда – хана. И тут я со своим вызовом в эфире… Блин, наверное, лучший способ облажаться не придумаешь. Не поверят ничему и весь сказ. В лучшем случае решат, что это какой-то вынужденный или хитрый, нестандартный ход бывших союзников».

– Так, есть! Тащ камдир[95], что-то есть! – надеждой оповестил оператор. – Стучат группой шифрованных знаков. Что будем отвечать?

– Дай сюда, – кэп перехватил трубку, без раздумья пролаяв:

– ПКР «Москва» – флагману Эскадры Открытого океана: мы не пользуемся данным кодом.

Прислушались… по-дурацки уставившись в блоки аппаратуры – на подрагивающие стрелки шкал…

– Опять тарахтят кодировкой.

– Чёрт. Это может тянуться вечно, пока нас…

…прервали:

– Товарищ командир, вас «ходовая»!

Каперанг взял трубку внутрикорабельной связи:

– Слушаю.

На том конце был старпом:

– Они подняли самолёты… три, четыре, пять, шесть…

– Это ударная группа, – догадался вслух Скопин, досадуя внутренне: «Ну, вот тебе и реакция Левченко. Это атака! Не прошло и получаса. Чёрт. Да у них наверняка и сомнений никаких не возникало – любой чужой корабль по определению вражеский наблюдатель, избавиться от которого будет самым правильным делом. Несмотря ни на что. Несмотря на русскую речь в вызывающем эфире от какого-то неизвестного ПКР. А получасовая пауза всего лишь время на организацию и подготовку авиа-группы к налёту».

Почувствовал резкое боковое смещение – корабль менял курс, открывая носовые углы для установок ЗРК – всё правильно, старший помощник действовал так, как велела необходимость обстановки и понятие потенциальной угрозы. Боевое маневрирование.

– Цель воздушная, групповая, – тем временем звучало в трубке, – примерно двенадцать единиц. Направлением на нас. Угроза атаки, считаю необходимым…

– Без моего приказа не стрелять! – категорически приказал каперанг.

Услышав сдавленное ответное «Есть», немедленно вернулся к радиостанции. Теперь важность вытащить ту сторону на контакт подстёгивалась срочной необходимостью предотвратить, непременно пред-отвратить воздушное нападение!

– ПКР «Москва» флагману Эскадры Открытого океана: отзовите самолёты! Ваше решение ошибочно. Повторяю…

Старпом между тем рулил: дрожь под ногами говорила о раскручивании турбин до максимальных оборотов.

«Толку. Намного отбежать не успеем. Тем более что они нас худо-бедно пеленгуют по радиопередаче».

Снова заморгала кнопка вызова ходовой рубки. Нажал:

– На связи!

– Командир! Надо бить! Иначе они войдут в мёртвую зону «Шторма».

– Не стрелять, я сказал!

Запальчиво переключаясь на эфир:

– «Советский Союз», отзовите самолёты! Ваше решение приведёт к фатальной ошибке. Мы вынуждены будем задействовать ПВО, стрелять по своим! Потеряете и «раковскую» шестёрку, и истребители сопровождения, если те намерятся произвести штурмовку! Ребята погибнут почём зря!

Вот сейчас старший по БЧ-4 капитан-лейтенант смотрел на командира, ничего не понимая, как на малость свихнувшегося: что ещё за «раковская шестёрка»?

А он (Скопин) специально, уже признаться, начиная отчаянно искать хоть какие-то точки соприкосновения, чтобы достучаться до оппонирующей стороны, вызвать недоумение и вытащить на диалог![96]

– Противолодочный крейсер «Москва» ВМФ СССР вызывает флагман Эскадры Открытого океана линейный корабль «Советский Союз»…

Наконец в динамике приёмного канала, выведенном «на громкую», что-то хрипнуло, точно кашлянув:

– Нет такого крейсера в составе флота СССР.

– Ну, наконец-то! – отжав тангенту симплексной передачи, произнёс Геннадьич, не скрывая вздох облегчения, лихорадочно придумывая, чтобы выкинуть ещё – поубедительней.

– С кем я говорю? – снова прорезалось на приёмной волне, опередив.

– Капитан первого ранга Скопин, командир корабля, – отозвался немедля, ликуя: «Клюнуло! Сработало! А голос-то властный. Уж не сам ли командующий на проводе. Ах, была не была».

– Гордей Иванович, – обратиться к вице-адмиралу напрямую, по имени-отчеству, это тоже была запланированная уловка. Сомнительная немного, так как где-то в душе скреблось: а вдруг там вовсе не Левченко?!

– Гордей Иванович. Мы не можем допустить атаку на крейсер. Случится непоправимое и самолёты будут сбиты. Погибнут люди. Советские люди. Любое боестолкновение по недоразумению между нами только на руку врагу. Поскольку ситуация в Атлантике складывается непростая и опасная. По нашим данным эскадра Флота метрополии в полтора десятка вымпелов под командованием адмирала Му́ра недавно дозаправилась у Фарер и двигается наперехват. С учётом того, что в составе у англичан три линкора и два ударных авианосца, маршрут восточнее Исландии чреват скорым боем в невыгодной конфигурации. Проход Датским проливом тоже чреват, но тут уже будут варианты.

Выпалив это почти на одном дыхании, он глубоко вдохнул, хотелось вновь обратиться по имени-отчеству, но боялся, что будет перебором. И кстати, на «товарищ адмирал» тоже боялся услышать какое-нибудь: «Тамбовский волк тебе товарищ, контра».

– Кто вы? – на той стороне по-прежнему были немногословны.

– Противолодочный крейсер «Москва» специального заказа. На перегоне. У нас своя задача, секретная, независимая от задачи вашей рейдерской операции. Изменение обстановки на европейском театре военных действий застало нас в море. Неожиданно.

На том конце «провода» молчали, явно осмысливая услышанное, и Скопин решил подстегнуть ещё:

– Волны используемого сейчас УКВ-диапазона распространяются до ста пятидесяти километров, что не гарантирует от случайной пеленгации переговоров противником. Не хотелось бы демаскировать наше присутствие. Радиообмен надо свести к минимуму.

– И что вы предлагаете?

Скепсис, заметный даже сквозь хрип фоновых помех исходящего передатчика, настораживал, заставлял колебаться: «Не слишком ли легко там, на противной стороне пошли на контакт? Это всё могло быть лишь игрой коварного адмирала: потянуть время. Да и просто, чёрт возьми, из выжидательного любопытства».

Сейчас ему уже доложили, что предпринятым на полном ходу уклонением приближающуюся группу самолётов удалось немного обмануть – они следовали на прежний пеленг, заметно отклонившись в сторону. Но это наверняка лишь временная отсрочка. Скоро обнаружат и скоординируют атаку. В довесок висящий в воздухе «Камов» зафиксировал бортовым радаром, что один из чужих кораблей покинул строй, двинув на сближение.

«А это „Кронштадт“, – не сомневался каперанг, – стандартная тактика: нанести повреждения в воздушной атаке, а быстроходный линейный крейсер выделен на добивание. Как быть? Если от авиации мы как-то отмахнёмся, то сближения, подставляясь под дула артиллерии, допускать никак нельзя. Рискнуть не кораблём, но малым?»

Капитан 1-го ранга утопил тангенту на передачу:

– Готовы ли вы принять вертолёт на борт? С делегатом, для непосредственной встречи?

Склонил голову в ожидании, дыша почему-то тяжело, как загнанная лошадь, в пике напряжения невольно задерживая дыхание, в контроле своих интонаций – не сбиться, прислушиваясь к ответному молчанию.

На том конце молчали…

– Долго думают, – почему-то шёпотом проговорил особист, – сейчас они свяжутся со Ставкой, со штабом флота. Там им, понятно, накрутят яйца, что Москва одна, и это столица, а не какой-то там ПКР.

– Нет, – покачал головой Геннадьич, – не будут они выходить дальней связью. Должны понимать – вмиг запеленгуют. А мы пока не давали никаких поводов думать, что слили в эфир их координаты. Если они, конечно, внимательно прослушивают частоты.

Приёмный канал по-прежнему стоял на «громкой». Динамик издал щелчок – на том конце включились на передачу. Коротко хрипнуло:

– Принято. Ждём геликоптер.

Сигнальщики уже видели их.

Атакующие эскадрильи успели рассыпаться, перестраиваясь фронтом, явно собираясь зайти с разных ракурсов… что ещё немного отсрочило неизбежную стычку.

Медлительные, особенно на расстоянии, винто-поршневые монопланы казались совершенно неубедительными как угроза. Что, конечно, в доле своей было иллюзией. Те же две спаренные АК-725 для этого времени, конечно, хороши, но… любой прорвавшийся истребитель даже своим пушечно-пулемётным огнём, стегани по «тонким» из алюминиево-магниевых сплавов надстройкам крейсера – неприятностей не оберёшься. А то и полыхнёт, как бумага.

Им всё же дали «отбой».

Практически миновав формулярную минимальную дальность действия ЗРК «Шторм» – семь километров, самолёты вдруг начали отворачивать.

Угроза ещё оставалась. Потому что неизбежной инерцией воздушного маневрирования дистанция успела сократиться до пяти, а некоторые машины оказались и вовсе в трёх километрах от корабля. Однако там наверху в кабинах истребителей и бомбардировщиков народ сидел серьёзный. Никто дурака валять не стал – получив приказ «прекратить атаку», лётчики постарались выдерживать курс, не пересекающийся с недавней целью, обходя стороной.

Всё равно провожаемые стволами орудий.

Ва-банк

– Аларм, – ровно и негромко произнёс капитан 1-го ранга.

Слишком уж ровно для термина, изначально несущего в себе сигнал чрезвычайности. Тем более что спокойствия не было и в помине – брошенное следом особисту: «Ко мне в каюту!» прозвучало резко, в приказном тоне, чего между ними не водилось.

На деле же ощущение утекающего времени продолжало давить, и кэпу попросту было не до сложившихся порядков.

В голове зрело текущей дилеммой: «Времени у нас час – договорённость отсрочки. И мне нужен этот час! На организацию. Лететь…»

Он даже приостановился, мысленно споткнувшись на этом «лететь»… и следующий за ним по пятам полковник в свою очередь чуть не налетел сзади.

Решение, кому отправляться на встречу, вытекало из простой и бесстрастной очевидности: «Мне! Никто другой, кроме меня, не обладает достаточным пониманием ситуации! Я не могу допустить, чтобы тот же особист по незнанию и неподготовленности прожопил всё в самом начале. Когда все будут на ножах, подозревая в каждом оброненном по неосторожности слове подвох и засаду. Тем паче целый командир корабля на переговорах это аргумент от первого лица! Пренебрегать которым в нашем далеко не однозначном положении было бы неправильно».

– Да, – тихо повторил он вслух, – лететь надо непременно мне. Придётся оставить мостик. Невзирая на устав.

Прогоняя чередой далее: «Вторым номером возьму замполита. Он хоть и парадный карьерист, но с виду как раз такой – очень соответствующий своему образу: комиссар с головы до ног! Одним словом, тоже будет своего рода визитная карточка – убедительный коммунист-партиец, в котором должны увидеть своего. А вот полковника КГБ я бы уговорил остаться. Да. При всём уважении к протоколам, обязывающим офицера особого отдела присутствовать на официальных встречах с „местными“, Вова всё же по другим делам. В то время как на повестке дня, если в гостях всё пойдёт положительно, будут стоять сугубо морские и боевые вопросы – чисто моя прерогатива. Да и адмиралу там до того ли будет?.. Думаю, он тоже не уполномочен вести такого рода переговоры, граничащие с государственным масштабом».

Все эти соображения Андрей Геннадьевич и изложил полковнику, сдержанно объяснив, почему тому лучше остаться на корабле. Подытожив:

– Так что, Владимир Николаевич, мне на встречу лететь по-любому. Вам же рисковать смысла не вижу.

Тот принял. С пониманием. Лишь заметив:

– Честно, я всё время, едва мы оказались не там, где планировали, а в 1944 году, пытаюсь себя поставить на место моих нынешних коллег – сотрудников НКВД, и чиновников рангом выше, вплоть до самого главного… ну, вы понимаете. И… В общем, теряюсь. Непросто будет настроить аборигенов на правильное и, главное, быстрое принятие сложившихся фактов. А тут так и вовсе – где-то не пойми где в океане, вдали от баз и берегов – то, чего здесь быть не должно…

– Мне придётся быть очень убедительным, – тягуче выдавил кэп.

Призадумался. Сделанное замечание дало новую пищу для скепсиса и смутных опасений, что пока он тут организуется, всё может обернуться вспять, возвратившись к исходному положению.

«А ведь и правда. Каково там адмиралу Страны Советов в третью годину Второй мировой войны в дальнем океанском походе?! Он достоверно знает, что их эскадра и ещё несколько судов снабжения, разбросанных по точкам координат, это все, что есть в Атлантике из советского водоплавающего. Наверняка сейф переворошён, все секретные пакеты вскрыты – никаких других „домашних заготовок“ штаба ВФМ от Кузнецова или дальних замыслов Сталина (с Берией в придачу) нет. Значит, сказочки?! Значит – враг?! И что предпримет? Пораскинет сомнениями, плюс советчики походного штаба подсуетятся, возьмёт да и передумает. И тогда… И тогда срежут доверчивый „Камов“ без затей на подлёте из зенитки. Подберут из воды тех, кто уцелеет. И начнут пытать в корабельных казематах местные аналоги особого отдела – товарищи из СМЕРШ».

– Да. Придётся быть убедительным, – повторил со вздохом Геннадьич. Добавив: – Если нас раньше не угробят к чёрту…

– В смысле?

– Вот потому и нельзя нам вдвоём. Если что-то пойдёт не так – рухнет вертолёт, или чего хуже – собьют, случайно или намеренно, крейсер останется обезглавленным на важную информационную составляющую. Ту, о которой известно только нам с вами. Старпом, конечно, встанет у руля. Но он же ничего, ни черта не знает, не в курсе, допуском не вышел. Кто у нас ещё? Только товарищ учёный, который хоть как-то в теме, а по сути, сугубо цивильная фигура, штафирка, не имеющая права голоса. И как тогда сложится судьба крейсера и всего экипажа, бог весть. Кстати…

Приоткрыв дверь, каперанг окриком вызвал вестового, что соседствовал в баталерке подле командирской каюты:

– Быстро сюда ко мне «пассажира»[97], в смысле учёного-профессора, в смысле Дока, – окончательно уточнил, зная, что на корабле к тому прижилось именно это прозвище, от одного вида: «пиджак, очки с диоптриями». – Знаешь, где его искать?

С гражданским товарищем на корабле случались иногда казусы. Практически безвылазно сиживая у своей аппаратуры, выходя лишь постоловаться или ещё за какими-то редкими надобностями, доктор наук в рассеянности постоянно путался в коридорах корабля. Шутники-доброхоты уже однажды завели его с жилых палуб «вам прямо, налево и вниз по трапу» в агрегатную на низах, где тот… ну, в общем, не важно.

– Так точно! – уже спиной проорал убегающий матрос.

Вернувшись к разговору, Скопин, наконец, предложил то, что в принципе давно пора было сделать:

– Знаете. Я думаю, надо вводить в полный курс дела старпома. Ответственность за корабль с меня никто не снимает, но на кону у нас рискованное предприятие. И раз уж на то пошло, командиру должна быть адекватная замена, обладающая всей полнотой информации. Замполита тоже придётся подтянуть.

– Не возражаю, – не без нотки сомнения обронил особист. И уже уверенней: – Сейчас ваша компетенция в приоритете. Вам и решать.

Не присаживаясь за стол, каперанг внутренним телефоном запросил мостик по текущей обстановке (хотя и пяти минут-то не прошло с момента последнего запроса). Затем вызвал к себе в каюту политработника.

В ожидании ответа вернулся к озвученной выше проблеме первого контакта:

– Как нам быстро и безошибочно убедить аборигенов, кто мы и что мы? Хорошо мечтателям от жанра попаданцев – показал ноутбук с ярчайшими в цвете и чёткости фильмами-картинками. Тут любой бы проникся аргументом-артефактом. А у нас ныне техника не шибко смотрится, в плане футуристичности. Железяки. И геликоптеры, и реактивные самолёты, всё уже есть сейчас. С чем явиться? Какой у нас доку́мент?.. – усы, лапы, хвост кота Матроскина?

– У меня в каюте есть видеомагнитофон, – вызвался особист, – импортный.

– И что? На кассетах у вас что? Художка? Тоже, поди, вся импортная. Её покажем штабу советского адмирала? «Терминатора» или тот же «Филадельфийский эксперимент?»

– Согласен. Глупость сморозил.

– Выходит, что самый наглядный аргумент – сам ПКР «Кондор». Пятнадцать тысяч тонн водоизмещения оригинальной не от мира сего корабельной архитектуры с надписью «Москва» на борту. Но для этого надо показать наш красивый профиль самому адмиралу. Вот только соваться под стволы орудий я бы покуда воздержался. Пока не встретимся, не покажем друг другу лица «ху из ху». Пока не поручкаемся.

Загорелся вызов с «ходовой», каперанг перещёлкнул вход на громкий динамик. Выслушал доклад обстановки. Выходило, что не всё так и плохо. На момент.

Один самолёт остался. Явно в качестве наблюдателя. Пилот барражировал, как, наверное, считал, на безопасном расстоянии. И, в общем-то, мало кого волновал. Фиксировали ещё несколько воздушных целей, видимо – секторальной удалённой разведки. Что тоже их пока не касалось.

А вот угроза стремительного броска «Кронштадта», соберись Левченко всё же пойти на радикальное разрешение ситуации, сохранялась: метка на бортовом радаре висящего в небе Ка-25 продолжала смещаться с общим вектором на сближение. Медленно. То есть линейный крейсер прибрал прыть, слегка спрямив свой курс на параллели.

– Похоже, в выжидательной позиции, – прокомментировал своё понимание чужого маневрирования особист. Вдруг решив прояснить для себя: – И всё же я не совсем возьму в толк! У нас же современный боевой крейсер, передовая для этого времени радиоэлектроника, системы РЛС-наведения, управляемые высокоточные ракеты. Неужели мы настолько уязвимы против оружия давно прошедшей войны?! Вот на данный, конкретный момент! Я, конечно, не предлагаю вступать в конфликт с соотечественниками, но…

– Только удирать, – безапелляционно перебил каперанг. Попробовав немудрёно обрисовать очевидные для него вещи, в которых не моряк особист мелко плавал: – Дистанция между нами сорок пять миль. Даст полный ход – наши максимальные двадцать семь узлов против тридцати трёх линейного крейсера не смотрятся. Хотя в затяжную погоню им завязываться не с руки. Тем не менее. Дальность стрельбы его ГэКа точно не помню, но кабельтовых двести пятьдесят будет. Это больше сорока кэмэ. Успеет ли «Кронштадт» накрыть «Москву» залпами главного калибра… но и ему в равной степени не поздоровится. Нам придётся ответить. В крайнем случае старпом поступит как должно, чтобы уберечь корабль и экипаж. Будет вынужден использовать все доступные средства. Скажу так, крайние средства. И тогда… горе побеждённым.

Чёрт, как бы в этот определяющий всё час (дайте нам этот час!) не довести до безумной бойни… стрельбы своих по своим.

Постучались. Вестовой «пригнал» учёного, вежливо замешкавшегося на пороге.

– Проходите, проходите, – понукнул его хозяин каюты, – здравствуйте. Садитесь. Удивлю вас безмерно и… скажу сразу: все наши ожидания и планы, все наши предварительные расчёты, включая уже скорректированные по факту 1944 года, полетели в очередное мусорное ведро. Касательно вас, Док, настал черёд поговорить за метафизическую сторону вопроса – гипотезы, всякие лжеучения… шутка. Хотя не до шуток.

– Лжеучения? – откликнулся немного озадачено учёный. – К науке, которую я…

– Угу… в данный момент представляю, это не имеет никакого отношения.

– Я к тому, что до данного эксперимента занимался только теорией.

– Вот-вот… теоретик, – съязвил кэп, – выслушайте сначала. И не перебивайте, пожалуйста. Времени у меня в обрез. Постараюсь кратко.

Донести и обрисовать общую идею парадокса получилось быстро, поскольку не пришлось приводить доказательства про всякие «корабли да самолёты», а только ключевые факты. Да и сосредоточенно внемлющий слушатель с учёной степенью словил суть моментально:

– Сама концепция вторжения пришельцев из будущего в прошлое или наоборот, а по определению из другой реальности в любую другую, подразумевает теорию ветвящихся вселенных в так называемых точках бифуркации.

– Да это бы ладно, – воскликнул тронутый за живое Геннадьич, покрутив перед носом собеседника напечатанным в двухтысячных годах томиком, – самое поразительное вот! Всё идёт по описанному здесь сюжету – в книге, изданной как альтернативная фантастическая реконструкция.

– Интересно, – протянул неподдельно заинтересованный учёный, взяв книгу, как какой-то инопланетный гремучий артефакт, – вы говорите, выдуманная альтернативная история? Не понимаю только…

– Будь я проклят, если понимаю больше вашего. Я думал, что всё это… – кэп повёл рукой, подразумевая весь корабль и весь секретный эксперимент по перемещению, – всё это будет эпизодом повести. А выходит целая одиссея! Воистину «Одиссея» заблудших во временах и пространствах! Гомер-сказитель отдыхает со своими историческими поэмами.

– Хм! Вы прям замахнулись. Хотя и в этих аллегориях можно усмотреть некие последовательные цепочки. И свою логику. Я обязательно об этом подумаю.

– Обязательно подумайте. Это ваше дело думать над физикой дела. Секунду…

Его отвлёк вызов по внутрикорабельной связи:

– Да. Понял. Сейчас буду, – положив трубку, делясь с особистом, – в кают-компании уже собрались.

Поглядывая на тикающий настольный будильник, в ожидании, когда же появится старпом, решив ещё подкинуть Доку по теме:

– Данная ойкумена (мир, где стечением пред-определённых обстоятельств вчерашние союзники стали врагами) ещё до точки нашего появления имела изменённую, отличную от естественной хронологии историю, и все предпосылки к тому. То есть она не является следствием нашего вмешательства. Подчеркну, вмешательства из «восьмидесятых». Однако была прописана беллетристикой в «двухтысячных». У меня вопрос – как в принципе всё это согласуется и переплетается?! Знаете, Док, такого рода совпадения, если только вдуматься в физику процессов, немного пугают, заставляют усомниться в реальности всего сущего – не продукт ли это чьего-то воображения?!.

– Ынтерэ-эсно… любопытная концепция, – медленно, всё в том же задумчивом ступоре проговаривал учёный, – хм, и вполне уместна. Могу навскидку выставить сразу три версии. Или теории, если хотите…

– Сейчас не хочу, – всплеснул руками Скопин, – предположения, теории, гипотезы, эксперименты… это вы ж у нас человек науки. Вот и вперёд, отрабатывайте авансы.

В дверях обозначился замполит.

Молча махнув рукой «за мной», командир двинул на мостик, решив там уж, одним махом, чтоб не повторяться, посвятить в дело и старпома.

В этот раз говорить пришлось минут десять, всякий раз упреждая наводящие вопросы, что так и рвались из уст старшего помощника. На каком-то пункте тот даже не выдержал, сорвав с языка:

– Брешете ведь…

Замполит переносил тяготы молча, но переволновался изрядно, то и дело смахивая со лба пот.

Итогом…

– Вот здесь, – командир подал старпому блокнот, – я составил общий обзор за всеми значимыми событиям, которые ожидаются по ходу пьесы. Расставил все маркеры по действиям Левченко, и особенно касательно дислокации и движения противника. Изучайте пока. Постараюсь после ответить на все возникшие по ходу вопросы и прояснить неясности. Об этом я буду говорить и на тактической «летучке» со старшими офицерами корабля.

* * *

Ввести в курс дела остальной офицерский состав командир собирался в определённых допустимых рамках. По состоянию поджимающего времени, попросту императивно выставив основные положения сложившихся обстоятельств… подобно тому, как на войсковых учениях или штабных играх назначают исходно-условные диспозиции, близкие к реальным, но допускающие интерпретации.

…не собираясь поднимать и принимать уточняющие вопросы – ешьте, что дают.

…снова обращаясь к ресурсу приказа и подчинения.

К вящему удовольствию замечая, что и народ уже не так бурно реагировал на очередной выкидон командира. То ли перестав удивляться…

То ли (это он уже предположил субъективным наблюдением): «Советские люди с их-то верой в светлое будущее к 1985 году „застоя“ уже немало оказались биты бытом и смотрят на жизнь более утилитарно, нежели воспитанное на компьютерных игрушках и виртуалах поколение двадцать первого века».

И уж в любом случае капитан 1-го ранга решил не затрагивать некую «альтернативную тему». Чтобы не путать и не вводить в смущение людей – тем, в чём пока и сам не до конца разобрался.

Не собирался влезать и в научные дебри.

«Вот вернусь, потолкую с профессором-доком, что он там выдвинет в теориях, тогда может…»

Кривясь принуждённо – эта его мысленная установка «вернусь» всякий раз отзеркаливала оговоркой «если вернусь». Действующей скорей по принципу заклинания от сглаза – не говори гоп…

«Бляха-муха, хоть пальцы в крестик загибай!»

Более того, при всех попытках самоуспокоения, ставя задачу, раздавая инструкции и назначения на время своего отсутствия, ему неизбежно приходилось держать эту тягостную вероятность в уме… Вероятность, что команде, возможно, придётся разгребать без него.

Предоставляя общий план, он прямо на подвешенной большой карте старался обрисовать общую расстановку баланса сил. Где есть потенциальные друзья и их радиоотклики. И есть враги – всё пространство коммуникаций доминирующих на театре англосаксов: их эскадры, развёрнутые одиночные корабли патрульной завесы, линии и сектора пересечений, другие ориентиры.

Всё, собственно, «срисовывая» с повествования в книге.

«Лежащие на её поверхности приятные факты тешили иллюзии, что всё должно пройти как по писаному. Сейчас все вероятности – за ней, за этой „информационной библией“. Но так ли это?» – эти мысли посетят его позже, когда он полноценно задастся вопросом: «А насколько правильно будет считать информацию, заложенную в альтернативной ветке, неоспоримой? Это ж всё-таки не формальный документ – художественная литература».

Вгрызаясь в тему с дотошностью: «По уму, следовало бы изучить текст под другим ракурсом, посмотреть на прописанные эпизоды уже с точки зрения не развлекаловки, а оценочным погружением в новую реальность. Нам же теперь в этом жить, чёрт побери! Провести редактуру, выделив полезную и нужную информацию, претендующую на документальность. Всякие факты и фактики, разбросанные по сюжету – их-то проверять и перепроверять. Что-то и вовсе отнести к неким скрытым смыслам, ставя пометки и вопросы в узловых или сомнительных точках.

И идти дальше.

Провести системный анализ развития ситуаций, по каждому боестолкновению и последствиям. Просчитывать варианты и шансы уже с новой позиции, в новой редакции, вписав в уравнение ещё одну фигуру – ПКР. И его уже необратимое вмешательство в события».

В очередной раз взглянув на часы, командир крейсера «Москва» капитан 1-го ранга Скопин отметил, что вот и всё – выделенный, назначенный самому себе лимит времени заканчивался. Внутренне настраиваясь, собранно.

Давно доложили – «вертушка» готова.

Преисполненный серьёзности замполит уже упаковался по всей форме.

И ему – командиру, и самому надо было предстать при всех регалиях… встретят-то, верно, по одёжке. Тут, конечно, понимая, что некоторые изменения в морской форме сразу бросятся в глаза.

«Ничего не попишешь. Знали бы, что всё так обернётся, запаслись бы необходимым. Вплоть до царских мундиров из музеев».

Вновь заскочив к себе в каюту, перебрав библиотеку, пересмотрев всё в сейфе, прихватил с собой какую-то документацию… доказательные материалы ещё несостоявшегося будущего.

Было ещё одно, главное бумажное доказательство.

«Чёрт, а ведь весьма неоднозначное. Как это будет выглядеть, приди я с книженцией: вот вам! Помыслить трезво – ну бред же. Кстати, где наш чекист Вован?»

Уже из ангара распорядился:

– Выйдите по УКВ на абонента. Передайте, что мы вылетаем. Ориентировочное время прибытия… через полчаса, – буркнув, – чтоб не сбили сдуру.

– Скоро начнёт темнеть, – голос из-за спины.

Обернулся – полковник КГБ.

– А, вот вы!.. Наконец. Успели?

– Так точно. Почти. За малым.

Полковник не пошёл на «летучку», буквально вцепившись в книгу: «Я хочу пропустить это через фотокопир. Для себя. Для изучения материала», угнав к себе в каюту. Где, надо сказать, был неплохо экипирован, в дополнение к видику и ещё какой-то явно секретной кагэбэшной аппаратуре, самым настоящим «ксероксом»[98].

Время подошло к 16:40 на местной широте.

– Как я понимаю, возвращаться вам в полной темноте.

– Разберёмся, – меньше всего Скопину сейчас хотелось думать о дурном.

По-серьёзному сопереживающий особист не сдавался:

– Так ли нам обязательно войти с ними в контакт?.. Вот так рискуя?! Пусть шли бы, как шли, своей дорогой. Насколько я понял из сюжета – всё у них прошло достаточно гладко. Эскадра Левченко смогла отбиться, прорвавшись к своим берегам. Нам же не лучше ли было выбрать свой маршрут? Либо же проскочить вслед за событиями, используя имеемые знания и лучшие средства радиолокации?

– Ну как вы не понимаете, – укорил нетерпением кэп, – мы в настоящий момент в ловушке обстоятельств. Вся Атлантика, какая бы она обширная ни была, сейчас, как растревоженное осиное гнездо. Ловят их, а перепадёт нам. По закону подлости. Прорываться самим? Я даже не берусь просчитать шансы! Смотря с какими силами нам пришлось бы столкнуться, на каких условиях – разрозненные стычки или массированные атаки. До какого предела мы истратим оборонительный и атакующий потенциал, до какого рубежа.

И вдруг мимолётно, просто представил.

Нескончаемая по счёту атака палубной авиации! Звёздный налёт! Тающий боекомплект – зенитных ракет. Задрав стволы, долбят взахлёб АК-725! В небе росчерки, разрывы, горящие, сбитые, падающие самолёты! Уже поверженный на излёте изломанным крылом[99] «Корсар» врезается в антенны надстройки.

Как следствие – пожар, какие-то вырубившиеся системы, отказы средств обнаружения и ведения огня! В то время как из-за горизонта стягиваются крейсера со сворой эсминцев, паля, паля…

«…случайным шальным снарядом отправляя нас в ещё один нокдаун! И мы, отбиваясь до последнего, творим чёрное… последним доводом!»

– Не знаю, – Скопин покачал головой, – для этих годов мы, конечно, вундерваффе[100], но будь я проклят – скорей вундервафля. Не по профилю нам. Честно? Я бы ставил только на удачу. Так что на данном этапе Левченко со своей эскадрой нам нужен больше, чем мы ему. Без них мы обречены на бой с поражением.

И покачал мечтательно головой:

– Эх… ну почему не провалиться сюда на «Петре Великом», тот который ТАРКР. Вот там-то моща была, настоящий имперский крейсер на атомной тяге – здоровенный океанский киллер, начинённый ракетными батареями. С «Гранитами» наперевес разогнали бы всю эту англосаксонскую «союзную» свору на раз.

– Товарищ командир, – вклинился вахтенный, – получили «квитанцию». Ответили: «Принято. Ждём».

Это заметно взбодрило:

– Вот видите. Теперь-то, если всё срастётся, надеюсь, «наши мёртвые нас не оставят в беде», м-да, «…наши павшие – как часовые»[101].

В приоткрывшуюся створку ангара заглянул кто-то из техников, призывая на погрузку. Снаружи доносился свист раскручивающихся роторов.

Снаружи изрядно трепал ветер.

Вертолёт взлетал без заблаговременной смены курса корабля, не обращая внимания на розу ветров, не зависая над палубой, быстро отваливая в сторону от побочных вихревых эффектов.

Ведомый двумя членами экипажа, Ка-25 уносил командира и замполита в рискованную прогулку, на сомнительную встречу, к далеко непростым переговорам.

С этого порога события стали развиваться совсем в другом ключе[102].

Часть вторая

Безызбежные обстоятельства

Мы все стоим на плечах предков.

Фигура командира, гранитно восседающего в кресле ходового мостика или там многозначительно что-то рассматривающего на прокладочном столике в штурманской, производила впечатление на рядовых и офицеров крейсера. Нужное и правильное впечатление.

А он же… лезло всякое в голову.

Для него день, ночь – сутки прочь, дробились на фрагменты, что-то выхватывая вниманием – важное, что-то пропуская второстепенным, что-то оставляя «заметкой на полях», на опосля.

Всё ещё экзотично было позиционировать и видеть противолодочный крейсер проекта 1123 «Кондор», сошедший со стапеля в 1965 году, в составе Эскадры Открытого океана – кораблей, достроенных и спущенных на воду в разгар минувшей войны. Тут же оговариваясь: неважно где и неважно в какой из, как оказывается, редакций этой, нынешней, войны. Из какого бы там космогонического «мифа» не явился один, чтобы встретить не менее «мифических» других.

Тут ещё и особист на общей волне, напросившись на рюмку «чаю», ненароком подкинул эмоциональным:

– Насколько он всё-таки враждебен… могучее животное Океан. Эта бесконечная солёная вода, разлитая по планете.

Атлантика поздней осени кроме дурных погод иных не предполагала. Хватало стремящихся с северных широт ветров. Свой колорит наверняка накладывала и близость скованной льдами Гренландии.

– Это ваше, про «Одиссею»… коли подумать, – полковника, наверное, очень порывало высказаться. Постфактум, – только сейчас начинаю понимать: дорога без возврата. Без возврата?

– Да, – только и промямлил в ответ.

– Ну, вам-то не привыкать нырять в прошлое, – это сошло бы за легкомыслие, если бы не пасмурный вид, – опыт, как говорится, уже есть…

– Ничего общего…

Особист бубнил что-то ещё. Немного несобранно – выпить «крепкого» и крепко подумать не вязалось. Паузы после реплик будто просили всякий раз подтверждений. И каперанг, сам больше склоняясь к крепкому чаю, всякий раз бросал короткие и не-охотные «да».

В итоге прорвало и его:

– До недавнего времени и я полагал, что прошли те времена экспансий в пределах и за пределы известной ойкумены. Когда мореплаватели проживали (и переживали) походы, дальние морские экспедиции к ещё неизведанным землям, как целые жизни и целые судьбы. В людской памяти оставались лишь вернувшиеся, а сколько пропало, сгинуло на морских просторах, или же ступивших на нехристианские, языческие земли…

И он всё-таки махнул залпом полные стописят:

– Мы плывём не как триста лет назад колумбовские изыскатели – за открытием новых земель. Это не поход-кругосветка, и не Ноев ковчег – здесь нет «вторых половинок». Мы куча мужиков у чужих берегов. И многие совсем молодые, толком не вкусившие соль земли, но уже вобравшие соль моря. Более полутыщи мужчин, отрезанных от остального мира и суши на утлом… да-да! – по меркам океанских пространств, в объёмах палуб, кают и помещений – на утлом судне! И наравне с этим – «войсковая часть», боевой организм, собранный, заключённый в стальную коробку, плывущую по волнам. Забили до отказа этот металлический водоплавающий муравейник… человейник, с якобы оправданными задачами под одной общей задачей и непонятным в глобальном понимании предназначением.

Что океан?.. Беспощадная красота стихии, искушающая нашу судьбу – случится ему, он убьёт нас без задней мысли. Смерть всего лишь бессознательный инструмент природы. Худший противник – это противник разумный, тот, который за пультами боевых комплексов или там, у казёнников разнокалиберных орудий. Те, кто по ту сторону шахматной доски. И все мы, в чужих и дальних морях, для того чтобы сойтись в неизбежной драке. Как в природе – самцы сходятся в схватке ради…

– Ради?..

– Ради навалять вражине-конкуренту! Чтобы получить права на территорию охоты и кормёжки. И на право спариваться, скажем уж на всякий случай, – выдавил улыбку Геннадьич.

Приоткрыл иллюминатор, немедленно засквозивший холодом, вторгая в командирскую каюту тяжёлую и мерную поступь пятибалльной силы природы.

Чу, к этому всеобъемлющему гуду прибился отдалённый и наплывающий, и начинающий доминировать рокот поискового вертолёта.

…Капитан 1-го ранга Скопин, прикрыв глаза, впустил в себя этот звук… и вчерашние воспоминания. Когда, захлопнув за собой сдвижную дверь Ка-25, оказавшись внутри грузового отсека, он летел навстречу обстоятельствам. На встречу с людьми, которые были далеко не книгопечатными персонажами, существуя и когда-то, и ныне сейчас.

Рандеву

Если подумать за пилота барражирующего самолёта-разведчика Як-9ДД, наверняка он старательно и во всех подробностях рассматривал чужой определённо специфичной конфигурации корабль. Отделившийся от его палубы летательный аппарат, направившийся в сторону дислокации эскадры, не мог не привлечь внимания. И уж тем более изумлённый интерес вызвал поднявшийся вслед, с той же короткой палубы, самолёт – сначала невероятно вертикально, затем плавно и не менее фантастически переходящий в горизонтальный режим.

Это был тот самый остроносый самолёт со скошенными крыльями, с которым он ранее накоротке повстречался в воздухе.

Реактивная машина совершила демонстрационный круг, немного сблизившись, точно показывая себя, и вернулась на свой корабль-носитель, повторив тот же вертикальный трюк только уже с посадкой.

* * *

Палубный штурмовик Скопин приказал поднять и показать намеренно. Как демонстратора опережающих технологий. Для пилота самолёта-разведчика. Пусть доложит начальству по возвращению на свой авианосец.

Винтовой «Як» предсказуемо увязался сопровождать Ка-25, дав вволю полюбоваться хрестоматийным изяществом легендарного истребителя. То ходящего кругами, то пристраивавшегося сбоку, уравнивая скорость с тарахтящей на максимальных 220 км/ч «вертушкой».

– Красавец, – услышал капитан 1-го ранга в наушниках, заведённых на внутреннюю связь, – прикатим в Союз, наверняка Сталин захочет на нас посмотреть лично. Попрошу Виссарионыча обязательно сохранить десяток-два экземпляров фронтовой авиации. Всех моделей. И не только для музеев. Самолётов-то было наклёпано будь здоров, а куда после войны всё делось? Смотришь фильм «В бой идут одни „старики“» – всё замечательно, всё в тему. И даже и вроде бы уж и привык, что «яки» в кадре ненастоящие, и пусть бы себе – не обращаешь внимания… А всё равно глаз кривит натуральностью.

Ещё одним развлечением предстал «Кронштадт», вскоре обозначившийся вытянутым низким профилем в стороне по правому борту.

Линейный крейсер миновали, пройдя за его кормой на удалении около пяти километров.

А впереди по курсу уже наплывал флагман-линкор, в кильватере которого прорисовывался авианосец.

Сопровождавший «Як» точно того и ждал – отвалил, уходя на круг посадки. Даже доброжелательно перед этим качнув крыльями.

«У него должно быть уже припекало по топливу, раз он…» – едва лишь подумал Скопин. Всё его внимание сейчас занимал приближающийся стальной гигант под флагом ВМФ СССР, снова слыша по внутренней связи впечатлительный возглас пилота:

– Ё-моё!

– И ё-твоё! – не удержавшись, брякнул кэп, растеряв в незатейливой игре слов изначальную иронию. Добавив мысленно: «И чем ближе, тем… ё-твоёмней».

Застывшее в движении на серой поверхности океана нагромождение металла, что раздвигало воду обводами, будто слоновьей поступью, притягивало взгляд, пленяя ум, обуревая чувства!

«Что ж, некая поэзия присуща и железу».

Блымнувшее откуда-то взявшейся прорехой в облачности солнце подсветило, окрасило картину: сохраняя общие аспидно-серые тона, делящиеся на тени и выпуклости надстроек, дымовые трубы, приплюснутые орудийные башни; линию борта линкора разбивал на фрагменты «ослепляющий камуфляж» раскраски.

Пилот «Камова», описав пируэт, заходил к цели путешествия с кормового угла, медленно параллеля, нагоняя, сближаясь борт в борт.

Слева под винтами проплывал массивный распластавшийся палубой корпус. Внизу, приглядеться, достаточно людно – побоку холод и ветер, очевидно, каждый из экипажа, кто имел повод оказаться на верхней палубе или высунь нос в технические проёмы и выходы, не отказал себе в любопытстве посмотреть на диковинную стрекозиную машину.

Зрели и с крыла мостика… высокие ранги.

Поначалу, издалека, расположение мачт и надстроек на линкоре создавало впечатление невозможности осуществить посадку. Скопин уже был готов спрыгнуть на палубу в режиме зависания. С портфельчиком.

Ближе…

– Там на носу по борту от башен ГэКа чемодан можно посадить, – отметил пилот, – не думаю, что по месту будут сильные завихрения. Площадка большая и не торчит ничего.

В районе мостиков надстройки заморгало сигнальным фонарём.

– На корму приглашают, – считал световую морзянку борттехник.

Пилот исполнительно отыграл управлением, чуть клонясь тангажем на хвост, оттягиваясь назад, зависая, оценивая возможности на кормовой оконечности корабля.

Здесь их уже ждали. Копошились фигурки команды, расчищая площадку, отводя направляющие салазки катапульты в сторону на допустимый угол. Приняв меры, чтобы не мешала стрела крана.

– Тут у них гидро базируются, наверняка есть и чем принайтовить. Сяду, – принял решение командир «вертушки».

– Что он говорит? – уже изготовившись, подавшись ближе к сдвинутому проёму двери, у Скопина съехал лопух наушника, впустив в перепонки докучливый шум винтов и трансмиссии вертолёта.

Борттехник (тут же в грузовом отсеке) был в гарнитуре на длинном проводе, оторвавшись от портативной кинокамеры, снимая зрелищные кадры, проорал на самое ухо:

– Всё нормально. Сядем.

Киносъёмка была не частной инициативой мичмана. Это был прямой приказ командира – вести любую фото- и видеофиксацию: «Если нам удастся вернуться, понадобится полный отчёт… и доказательства, где мы были, в какой ситуации оказались и что предпринимали. В конце концов, с нас, с меня потребуют подробный рапорт за все потраченные боеприпасы, включая сами знаете какие. Если вдруг к тому дойдёт».

Пилот уверенно повёл машину вниз.

Фигурки в чёрных бушлатах внизу засуетились. Принимать подобное им не приходилось, и они без затей использовали уже привычные жестикуляции крановщиков – «майна», отмахивая флажками. Какие-то совсем смелые «стойкие оловянные солдатики», не понимая всей опасности вертолётных винтов, «лезли под колёса»… пока снижающаяся машина сама их не разогнала – когда над твоей головой громыхающая молотилка, тут поневоле отпрянешь.

Вертолёт коснулся поверхности ладно – четырьмя точками шасси.

Капитан 1-го ранга, стащив спасательный жилет, отстегнув страховочный зацеп, мигом выскочил, пригибаясь, перебирая ногами на безопасные метры.

Замполит, не отставая, следом.

Встречала их пара офицеров, в том числе и вооружённый наряд. Старший, с четырьмя звёздами капитан-лейтенанта, выступил вперёд. Нарочито сохраняя вежливую строгость (при исполнении), если и отвлекаясь на геликоптер, завывающий, притягивающий взгляд – люди-гости были куда как важней.

Сразу же последовали взаимные представления, скупые и рваные приветствия (на продуваемой палубе половину слов уносило ветром).

– Капитан первого ранга Скопин, командир противолодочного крейсера «Москва».

Ответное утонуло во ввинчивающейся в уши ротации геликоптера:

– …простите, товарищ капитан первого ранга, но мы обязаны вас обыскать.

– Разумеется, – Геннадьич обратил внимание, как споткнулось в голосе говорившего это формально-официальное «товарищ», – мы не вооружены. Прикажите, пожалуйста, своим людям: надо принайтовить вертолёт. А то ненароком сдует за борт. Пилоты подскажут, как и что.

– Сделаем, – каплей окриками, жестами обозначил задачу старшему палубной команды, возвращая внимание к прибывшим: – Пройдёмте.

Быстрым шагом двинули в сторону носа.

Но прежде Скопин, вскинув голову, успел проникнуться гигантизмом трёх нависающих стволов кормовой башни главного калибра: почти полуметровые в диаметре[103], с закрытыми заглушками жерлами, развёрнутые по-походному. Тем не менее всё в этом замершем железе говорило о готовности к бою в любой момент.

Затем они по одному нырнули в отворенную поджидающим матросом дверь в возвышении юта.

С кормы в район миделя, где, должно быть, и располагался салон адмирала, надлежало пре-одолеть полкорабля. В тусклом освещении судовых плафонов открылся характерный лабиринт узких коридоров, проходов, с тянущимися вдоль стен кабель-каналами, выкрашенными в серое трубопроводами, сходных трапов, дверей с грубой поворотной механикой задраек.

Геннадьич без удивления отметил, что подобная неподвластная времени «мода» на внутреннее корабельное «убранство» сохранится и в двадцать первом веке.

Всю дорогу никто не проронил ни слова, лишь впередиидущий офицер возгласами предупреждал попадавшихся навстречу матросов сторониться. С учётом топающего позади вооружённого наряда шествие больше походило на конвоирование.

Наконец добрались. Капитан-лейтенант постучался в дверь, тиснувшись вовнутрь, отсутствуя томительных семь-десять минут, объявившись вновь, пригласив, всё так же вежливо и лаконично:

– Можете войти.

Скопин ступил, переступил, срисовывая фоном стандартный интерьер салона, с висящим на стене портретом вождя, и трёх встречающих офицеров. Решительно шагнув навстречу, козыряя, представляясь.

Левченко он узнал и выделил не только по большим вице-адмиральским звёздам на погонах[104] (тем паче два офицера «свиты» командующего стояли на втором плане), просто сразу было видно, кто в полноте власти и кто во всей полноте ответственности.

Строгость взгляда адмирала тяжелила тому веки, что можно было списать на тягости похода и утомлённость. Наряду с этим что-то в этом оценочном взоре проглядывалось ещё, заставляя усомниться в собственных позициях, порождая какие-то неуютные ощущения, словно оказаться перед придирчивым экзаменатором.

«А ведь я-то не хухры́-мухры́, продвинутый пришелец из грядущего. Более того – из продвинутого будущего… другого, мать его, уже цифрового века. Чего ж тогда так-то?..»

Эти мятежные амбиции он сдержанно загнал на дальнюю полку. В мыслях же…

В голове, как водится, скоротечно и непроизвольно мельтешило, доискиваясь до причин этой неожиданной рефлексии:

«А если подумать – какое эхо-расстояние между нами – то, что разделяет нас? По сути, целая эпоха! Глядя на этих людей, понимаешь хотя бы то, что они ходили, да и продолжают ходить под прессом Сталина и НКВД. И не только…»

Он просто физически ощущал исходящую от них социалистическую харизму военного, мобилизованного СССР, выдержавшего жестокую и затяжную войну.

«Здесь и смертельная усталость, и вера, и упрямая убеждённость в своих силах – то самое „пасаремос“![105] Ветеранов, повидавших всякое. Это история.

О да! История им ещё устроит… припишет то, чего и не было. Они же ныне, преодолев свои заблуждения и страхи, и кризис первых лет войны, обретут, что до́лжно. И тогда в их устах вполне уместно рядом будут смотреться и уважительная оценка врага: „немец мужчина серьёзный“, и отнюдь не в браваде брошенное бывалым бойцом пренебрежительное: „пленный немчик“. Потому что всё так и было, всё так и есть – и немец в конце авантюры Гитлера был уже не тот, и советский солдат заматерел опытом. Опытом вживания и опытом побеждать.

И пусть здесь, в этой редакции, врага немало прибыло – вдвое, втрое и более… пока что, за редким исключением, ни английские, ни американские генералы особо выдающихся тактических способностей не показали. Прагматичные „звёздно-полосатые“ уверенно давили неограниченным промышленным ресурсом, создавая многократный перевес в силах. Англичане… тем хотя бы не откажешь в последовательном упорстве.

Можно было смело утверждать, что ни одна армия в конце 1944 года не устояла бы против Красной. Правда, на море… На море опыт „союзников“ и те же ресурсы, и та же техническая составляющая во многом превосходили советский потенциал. Флот США уже достиг мультидержавного значения, то есть перекрывал все остальные флота мира, вместе взятые. Не спишешь со счетов морские традиции „Владычицы морей“, даже если она уже с приставкой „экс“.

Нынешний же ВМФ Страны Советов, в бремя Великой Отечественной, это даже не Императорский флот России. Не те, далеко не те масштабы».

О военном таланте самого Левченко судить Скопин не брался. На данную ситуацию вообще больше беспокоясь за налаживание продуктивной взаимосвязанности. Очень рассчитывая, что тот будет смотреть на вещи взвешенно, не принимая скоропалительных решений.

«И то, что я здесь, на переговорах, это уже хороший показатель. Хватило Гордею Иванычу, наверное, неудачи в Финском заливе за глаза[106]. Как там, у Анисимова (уж насколько можно ссылаться на художественную импровизацию автора) – когда Сталин помянул командиром Эскадры Открытого океана адмирала Трибуца, Кузнецов ответил, что Трибуц „…героически поведёт эскадру на врага и с чувством исполненного долга отрапортует, что та погибла, но не сдалась“. То бишь за Левченко авансом усматривается иной, более разумный и гибкий подход. Не так чтобы “Сталин дал приказ, и мы с криками да на ура!..“, в боязни, что потом партийное руководство ему ат-та-та сделает. В том числе и за несанкционированный контакт не пойми с кем. Короче, не станет прятаться за обезьяньим трио: „Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу“.

…Добавлю от себя: „ничего не знаю“. Нетушки: вижу, слышу, знаю… скажу ли?.. Скажу ли я?! Сочту ли нужным рассказать всю нашу невероятную правду до корочки? Нет, выложить версию о феномене, о том, что мы пришельцы не от мира сего, придётся в любом случае. Но вот про альтернативную фантастику… пожалуй, это будет перебором».

Все эти прихотливые соображения мелькнули в секунды, пауза была недолгой.

Из-за спины вице-адмирала выдвинулся офицер, капитан 2-го ранга, представившийся ранее начальником штаба эскадры, предложив визитёрам снять верхнюю одежду, указав куда пристроить.

Скопин сразу просёк, что за этим проявлением гостеприимства скрывалась другая подоплёка – наступал предвиденный кризис, который был неизбежен при прямом личностном контакте. И видел, на что нацеливались взгляды визави – его флотская форма. Те изменения и нововведения, которые она неизбежно претерпела за послевоенные годы. То, что должен был заметить ещё встречающий вертолёт капитан-лейтенант, обязательно донёсший до начальства свои наблюдения. Ещё по шинелям.

А теперь и на кителях, когда они с замполитом воспользовались предложенной вешалкой.

Рядиться в парадное они не стали, специально прибыв в повседневной, но отличий хватало с лихвой. Те же погоны… иной рисунок плетения и форма звёздочек, как и их расположение.

В текущей хронологии погоны в советскую армию и флот вернули совсем недавно, в январе «сорок третьего». И только на следующий год нововведение стало реализовываться в войсках. Однако напрасно было рассчитывать, что здесь и сейчас нестыковки в обмундировании чужаков примут за какие-то нюансы реорганизации. Скорей наоборот. Вкупе с другими незначительными на взгляд дилетанта мелочами, которые для «военной косточки» отнюдь не мелочи, вопиющие нарушения налицо.

Сам командующий, кстати, молчал. Создавая образ мудрого и невозмутимого командира, не спешащего с выводами, прежде не получив всей полноты информации.

Впрочем, кому задавать вопросы у него было. Начштаба кидал украдкой взгляды на адмирала – начинать? Второй из свиты (из него так и пёрло офицером особого отдела НКВД) и вовсе вострился, точно цепной пёс, торжествуя, мол: «Вот так вы и прокалываетесь, господа шпионы, – на мелочах. И откуда вы такие, якобы советские, маскарадные?» – просто угадывал его мысли Скопин, замечая: «То, что одному взыскательная дотошность, другому бдительность, третьему уже вердикты… и такая неожиданная возможность заработать медальку по профилю».

Вместе с тем от всех этих оценочных гляделок веяло каким-то осторожным дипломатическим драматизмом – хозяева ждали в первую очередь обязательных заявлений от гостей. Что по логике было верно – в конце концов, кто был инициатором встречи?

Портфель с документами начинал жечь руку – толку от них, «при современном развитии печатного дела на Западе»[107].

Пора было переходить к главному – откуда и кто они. Не медля.

«И если начинать, почему бы не таким образом, не с этого, коли уж на виду и просится».

Предвосхищая наводящие вопросы, Скопин провёл рукой по выправке, поясняя спокойным и нейтральным тоном:

– Повседневная форма старшего офицерского состава ВМФ СССР, введённая согласно приказу № 250 Минобороны от 1 ноября 1973 года…

– Чего-чего? Семьдесят третьего? – передёрнул начальник штаба, наверное, посчитавший, что ослышался.

Бесшумно вошедший лейтенант, видимо имевший приоритет срочности, положил перед адмиралом какую-то сводку, после прочтения которой Левченко поднял взгляд на посетителей, не истратив интереса:

– Наш пилот-наблюдатель любопытно описывает ваш корабль. И самолёт, взлетевший с палубы без разбега. Что за машина?

– Як-39. СВВП – самолёт вертикального взлёта и посадки. Палубный штурмовик с реактивными двигателями. Хотя для нынешнего времени вполне себе истребитель с максимальной скоростью 1200 километров в час.

Лица присутствующих недоверчиво вытянулись. И непонятно – на «вертикальность» неизвестного в серии «Яка», или на его запредельную скорость, «для нынешнего времени»… – или на эту оговорку?

Однако надо было добивать:

– Ладно, товарищи, – Андрей Геннадьевич тяжело вздохнул, выкладывая точно ношу, – начну без обиняков, поскольку времени на раскачку у нас не так уж и много. Как вы смотрите на произведение Уэллса «Машина времени»?..

…И не давая рта раскрыть, хотя челюсти у товарищей отвисли и фигурально, и напрямую – такого-то уж точно никто не ожидал…

– Да-да, фантастика. Но прогресс не стоит на месте. И когда-нибудь задумки в головах и на бумаге начинают находить воплощение в металле. Представьте, что через сорок лет наука найдёт возможность отправки корабля в прошлое…

Наступает оторопелая тишина, недолгая, прерываемая возгласом начштаба:

– Издеваетесь?! Ну, знаете, это переходит все, даже немыслимые границы!

Адмирал жестом оборвал его, вперившись на пришлого капраза:

– Вы хотите сказать, что вы из… из будущего?

Скопин словил нотки усмешки и всё-таки, как ему показалось, обескураженности:

– Так точно. И чем быстрей вы примете это за факт, тем быстрей мы перейдём к насущному, к конструктивным делам выживания.

– Выживания?..

– Товарищ вице-адмирал. Практически весь британский флот вышел из мест базирования в Атлантику. В британском адмиралтействе прекрасно видят, что вариант отхода у советской эскадры один – северные порты. Все, что смогли выделить американцы, канадцы, брошено на коммуникации – перекрыть и блокировать возможные маршруты русских рейдеров. Даже французские корабли участвуют в охоте. Подробности?

Какие-то из одиночек патрульной завесы уже остались позади за кормой: лёгкие крейсера «Уганда» и «Белфаст». Кстати, тяжёлый «Суссекс», который должен быть в этом секторе, пустила на дно германская субмарина. И об этом в британских штабах, наверное, даже ещё не известно. В Датском проливе развёрнуто несколько американских ПЛ. На выходе из которого, к северу, болтается канадский фрегат «Ланарк».

Но первоочерёдная угроза исходит от эскадры адмирала Му́ра, встреча с которой практически неминуема. В составе: три линкора типа «Кинг Джордж V», два эскадренных авианосца «Индефатигейбл» и «Формидэбл», три крейсера, включая тяжёлый «Норфолк», и девять эсминцев. Второе соединение, под командованием контр-адмирала Бонэм-Картера, состоящее из линейных кораблей «Рамиллиес», «Малайя» и «Уорспайт» с четырьмя эскортными авианосцами, оперирует у юго-западной оконечности Ирландии. И ещё десятки единиц: дозорных кораблей, базовых патрульных самолётов, летающих лодок… Из океана пора убираться, прорываться к северным широтам, к северным портам СССР.

По лицу адмирала пробежало тенью – было видно, как упоминание сил противника увело его внимание от всяких там фантастик к приоритетам реальных угроз. Затем до него, видимо, стало доходить, и он задался вопросом: «Откуда бы такая поразительная информированность? Враньё? Провокация? Или…»

…накоротке взглядом Левченко

Не воспринимал мозг. Не то что всерьёз, а вообще… не получалось принять это вздорное «мы из будущего» – не лезло ни в какие ворота, ни в какие рамки…

«Даже явление Христа и то виделось не таким бы чуждым. А на войне многие, даже завзятые материалисты начинают ненароком креститься».

Казалось, что вот-вот сейчас этот эпатирующий каперанг снимет с лица своё двусмысленно проникновенное выражение и…

«Или даст нормальные объяснения – и пусть окажется действительно своим, как обещал в эфире: крейсер спецзаказа, на перегоне. Или…

Особист вон упорно убеждён, что это происки врагов. Ряженые белоэмигранты или, хуже того, предатели. Но в таком случае, будь всё это инсценировка врага… – присылать эмиссаров с риском для их жизни? И какова тогда цель подобного визита? Расписать, какие против нас стянуты силы? А то я не знаю, что у нас земля под ногами горит, точней океан под килем. Предложат спустить флаг? Наивно…

Пугая развёрнутыми в Датском проливе субмаринами, хотят сбить нас с выбранного маршрута? Заговорить зубы и заманить в западню? Сейчас КОРы[108] и Як-9 дальнего действия прочёсывали окружающее пространство в поисках других сюрпризов. А уж городить про машину времени… слишком вычурно, нелепо и абсурдно. Но если так…»

О боевых возможностях чужого корабля со слов пилота-разведчика судить было сложно. Тот мог поручиться только за пару двуствольных башен небольшого калибра по обоим бортам на шкафуте. Отметил какие-то непонятного назначения установки в носовой части и небывало развитое антенное оборудование. А вот самолёт профессиональной оценкой получался явно высоких характеристик.

Геликоптер же он и сам наблюдал с крыла мостика. Летательный аппарат показался немного нелепым, неаэродинамичным, скорей от привычки к классическим схемам. При этом определённая техническая доведённость и, правильно будет сказать – серийность, за машиной проглядывалась. В той уверенности, с которой она управлялась, уж точно.

«Да и у этого капраза уверенности не занимать. Что ж, пусть травит свою байку дальше. А мы послушаем. Глядишь, сболтнёт чего лишнего».

Адмирал вернулся к диалогу:

– А других…

– А других историй, менее экзотичных, не будет? – услышал Скопин.

Вопреки ровному тону прозвучало это как «может, хватит вешать лапшу на уши?». Адмирал начинал терять терпение. Хуже – не стал осекать «энкавэдэшника», от которого не укрылась интонация командующего, и он, будто только того и ждал, зашипел, зашёлся неприязнью, мол, «да чего их слушать, взять за жабры – мигом выложат всю правду-матку».

Дело принимало неприятный оборот, зрея крутыми мерами со стороны хозяев.

Наверное, впервые за всё время миссии Андрей Геннадьевич оглянулся на своего молчаливого «статиста»… до сих пор замполит практически не обмолвился ни словом.

«И почто я его брал только».

Надо было не отпускать инициативу, гнуть свою линию и как-то заставить поверить, убедить противную сторону в своей версии.

«Что слова? Лучшее доказательство наглядное – увидеть. А лучше бы руками пощупать. Ну?.. Что?.. Смешать колоду и раздать по новой?..»

Он умиротворяюще поднял руки:

– Я прекрасно понимаю ваш скепсис и неверие. Однако иной правды у меня нет и не будет. И я по-прежнему буду настаивать на том, что наше появление здесь – целого корабля, является следствием эксперимента по перемещению во времени. Доказательства? Скажу честно, что-то пошло не по плану. Учёные рассчитывали совершить переход в будущее. Однако получился прыжок в обратной полярности. И мы оказались здесь. Оказались, по сути, неподготовленными. В том числе в доказательной базе – кто мы такие и откуда. Но кое-что показать, что вас заинтересует и, надеюсь, убедит, у нас имеется. Можно организовать прямо сейчас.

…и сделал глубокий вдох – короткий монолог одним волнением высосал весь воздух из лёгких.

* * *

Собираясь на переговоры, он каких только вариантов не передумал. Мечтал о ноутбуке с картинками (до которого, увы…), отверг продвинутый импортный видеомагнитофон кагэбэшника, а простое решение лежало на виду.

Буквально перед самым вылетом его вдруг озарило: «Фильмотека крейсера! Обычные ленты под кинопроектор. Учебная и пропагандистская документалка киностудии Минобороны СССР по военно-флотской тематике. Что-нибудь из серии „Океанский щит Родины“ или в этом духе!»

Выбрали, покумекав с ориентирующимся в теме штурманом, пару подходящих, взяв с собой и бобины с плёнками и кинопроектор (малый из офицерской кают-компании)… уповать на то, что форматы окажутся совместимы с нынешней, здешней аппаратурой не стали. Хотя борттехник, который, кстати, профессионально умел всем этим хозяйством управляться, уверял, что стандарты остались неизменны.

Организовать камерный просмотр в адмиральском салоне труда не составило.

Результаты превзошли все ожидания! Настолько всё оказалось сообразно. И с точки зрения информационной подачи. И как зрелище. Даже на той условно-цветной плёнке не самого чёткого качества… на искушённый взгляд Скопина. Не отказавшего себе процитировать классика:

– Из всех искусств для нас важнейшим является кино…

Ухмыльнувшись про себя: «Что ни говори, и тут Ильич не подкачал!»

Наблюдая со стороны, с каким вниманием адмирал и остальные военморы воззрились на экран, он попытался поставить себя на их место, взглянуть как бы их глазами. Полагая, что там, в головах, наверное, «Ах!» и «Ох!»…

А видел гордость. Гордость за то, что: «Вот как всё будет! Вот каких вершин достигнет!..» Тень этого величия падала и на них. Стоящих практически у истоков.

Обе взятые ленты очень удачно отобразили общее развитие ВМФ СССР, показав основные типы и классы кораблей. Включая и морскую авиацию. В том числе и палубные Як-38, взлетающие с тяжёлого авианесущего крейсера, и всё те же вертолёты Ка-25 на мелькнувшем в кадре ПКР «Москва». Продемонстрировав наглядную боевую мощь: артиллерийские, торпедные стрельбы, ракетные по воздушным целям, атомные подводные лодки и пуски из-под воды.

Всё это вместе, под бодрый голос диктора, создавало правильное впечатление, исключая сомнения, что это какая-то постановка – масштаб и объёмность говорили сами за себя. Особенно когда в режиссуру фильма-агитки уместно вписали работу боевых расчётов, будни личного состава – простых советских моряков и офицеров.

Даже непримиримый и как положено недоверчивый «энкавэдэшник» признал, что…

– Такое подделать – много времени потребует…

Породив ещё одно наблюдение: «Эти люди живут ещё в относительно наивное время только нарождающихся медиатехнологий. Их объяснимая в этом плане восприимчивость, однако, крепко компенсируется хронической подозрительностью. Но одно верно – фальсифицировать подобную кинохронику?.. Ради чего и кого?»

Особый отдел на линкоре, надо отметить, даром времени не терял. Пока суть да дело – переговоры, товарищи от контрразведки попытались завести располагающие беседы с экипажем «вертушки». Пригласив тех в тёплые низы́, где сиживали пилоты гидросамолётов – типа к коллегам в гости, на чай с сухариками. И даже спирт по-свойски предлагали.

– Но мы ни-ни, – потрясал головой борттехник, с совершенно серьёзным и немного испуганным видом (видимо, его зацепила атмосфера), – и лишнего тоже ничего не болтали. Всё как вы нам на инструктаже…

* * *

Сорок минут (два по двадцать), пока стрекотал кинопроектор, не показались особо томительными. Гнетущее ощущение подгоняющего времени, спровоцированное, как теперь понял Скопин, неуверенностью в успехе миссии, отпускало.

Поэтому вдруг предложенное хозяевами «обсудить за столом» (в том плане, что за перекусом) каперанг воспринял уже без прежнего драматизма.

Намеченные вопросы координации и взаимодействия могли затянуться на неопределённые часы. Надвигающаяся ночь не обещала предвиденных проблем со стороны противника. Да и непредвиденных вроде бы тоже.

«Если только наши выходы в эфир на УКВ каким-то образом не запеленговали. К чему это может привести? А чёрт его знает!»

Взглянул на часы – через сколько там стемнеет?.. «Москва» должна была успеть подойти засветло. Надо было показать корабль адмиралу, во-первых. Да оно и спокойней так, когда все друг друга видят и никто «не прячется» во мраке.

Соответствующие распоряжения он передал старпому прямо из радиорубки линкора, немного поиграв в конспиратора, оговорёнными заранее условными фразами: дескать, всё нормально, начальные результаты переговоров положительные.

Стол, накрытый в адмиральском салоне, оказался, в общем-то, так себе – почти классический комплексный обед: первое, второе, компот. Из всей прихотливости – коньяк, который «хлебосольные» хозяева щедро разлили по стаканам. Прежде всего себе.

Всегда высматривающий побудительные подоплёки Геннадьич углядел в этом навязанном столованье потребность паузы: «Им надо. Надо переварить увиденное, услышанное. Пока и желудок переваривает… психологические сто грамм. Ну и метафоричность совместной трапезы никто не отменял – сближающий ритуал. Надеюсь, что так».

Пытаясь просчитать визави-аборигенов, он натыкался на трудно постигаемые мотивы и последствия.

«Слишком уж нестандартная ситуация. Слишком уж много чего недосказанного и недопонятого. Блин, тут иной раз трудно угнаться за ходом даже своих мыслей, а уж за другими… Врага, наверное, и то понять проще было бы».

После кинопросмотра на пришельцев поглядывали, как на… «пришельцев». Даже неизбежное любопытство растерялось перед лицом свалившегося на голову факта.

Никто не задавался простодушно-наболевшим: «Когда закончится война и победит ли мировой коммунизм?» Из фильмов и без того вполне становилось ясно – всё осталось на прежних кругах, империалистический Запад по-прежнему противостоит СССР, советский флот на страже Родины, показан основной, если не главный враг – US NAVY.

Томительная щепетильность момента сохранялась, подчинённые адмирала не лезли «поперёк батьки», батька…

Левченко, у которого наверняка тоже в голове мельтешило пытливым калейдоскопом, вопросов хоть отбавляй, вычленил один из… наверняка не самый животрепещущий:

– Когда вы по радио заявляли, что собьёте все наши самолёты… Всё произошло бы именно так, как показано к фильме? Залпы ракет и…

– Да. Наши зенитные средства позволяли нейтрализовать всю вашу атакующую группу подчистую, – честно признал каперанг. Для полной честности просились уточнения – ограничения по секторальности и зональности ПВО крейсера. Это ещё ему предстоит.

Включением ресурса «Москвы» в общую задачу эскадры, разумеется, потребуется предоставить все необходимые данные о боевых возможностях ПКР. Информируя в том числе и о недостатках. И лимитах.

«Несомненно, за счёт ЗРК „Шторм“ противовоздушную оборону мы бы обеспечили. Вопрос – до какой поры? – Скопин сейчас молился на командование флота, на главкома, волевым решением которого участвующий в эксперименте корабль снарядили почти двойным бэка. – О да, сто пятьдесят зенитных ракет это, конечно, больше чем по штату, но и… как же мало! А если всё пойдёт не по сценарию? Или по сценарию, но злым стечением обстоятельств придётся выложиться сверх максимума? Как соблюсти баланс – экономя ЗУРы, и не допустить даже намёка, чтобы какой-нибудь шальной „Эвенджер“ сумел прорваться на линию атаки?.. Первым делом, мы обязаны прикрыть себя».

– То, что из Атлантики надо уходить, это нам и самим известно, – вновь заговорил Левченко, старательно сохраняя выдержанность и всё же неуловимо подобравшись, вспыхнув во взгляде: – А мы пройдём? Прорвёмся? Вы ж знаете, как будет…

«Вот оно чё! – немедленно догадался Скопин. – Собственная судьба вопреки всему на первом месте! Для них-то и изначально весь океанский поход, без оглядки на условный оптимизм „штабной кальки“, был не на грани, а за гранью. А моя ориентировка – что там, в общей сложности стянули „союзники“ против зарвавшихся русских, так и вовсе вогнала во фрустрацию. Призрак „Бисмарка“ уже застит им глаза. Хотя… чего ещё было ждать? Для главного здесь интересанта – Великобритании, это вопрос прямой репутации. И? Что сказать? Что прошли? Как в книге? Но там такое везение – книга она и есть книга».

Как бы он сам ни хотел верить в исход, что описал автор, как бы ни хотелось обнадёжить этих людей вырванной у судьбы победой, подсознание подсказывало не спешить с оценкой.

Не спешил, и в этом колебании всё получилось само собой. Раздумчивое молчание, всего минуту-две, было принято за трагический ответ. Лица сидящих напротив помрачнели, осунулись. У Левченко блеснуло в глазах… тоской, надеждой, тоской и констатацией: «Я так и думал. Чудес не бывает».

А капитан 1-го ранга намеренно ещё и присолил:

– А чем, вы считаете, должен был закончиться подобный рейд – в сорок четвёртом году на пике могущества флотов «союзников?» – С его стороны это была чистая спекуляция. Ответом, содержащимся в самом вопросе, он задавал условия, предопределяющие общую уязвимость советской океанской эскадры. И как бы закономерный исход…

Зачем это ему было надо?

Уязвимость «крейсера-одиночки», будь он хоть трижды супероружие из будущего, тоже не скроешь. Очевидно. Поэтому, не видя иного выхода, кроме как отдать свой вымпел под руку Левченко, требовалось сохранить статус. Компенсируя. Мотивируя – порознь нам не пройти.

«Проглотили наживку? Походу – да. И пусть я информировал, что мы здесь случайно, ошибкой расчётов учёных… у любых событий, странных, неожиданных, невероятных, есть своя причина, логичная обоснованность и скрытая „божественная“ подоплёка. И сдаётся, кое-кто из здесь присутствующих сегодня поверит в провидение. Ибо явление „потомков из счастливого будущего, непобедившего коммунизма“ даёт небезосновательную надежду и шанс.

Стыдно ли так манипулировать героическими предками? Вовсе нет. Эту партию надо ещё разыграть, для начала. Потому что, предвзято ли, но неуверенность у него оставалась. Неуверенность в последовательности линии адмирала. И его штаба. Особенно если вмешается политическое руководство и поступят какие-то разнарядки из Ставки. Знаю я, как оно бывает: пока глаза в глаза – всё нормалёк… укачу я к себе на мостик, тут-то и начнут грызть адмирала усатые червяки джугашвилевских сомнений».

Однако теперь можно было начинать толковать о деле.

Включение ещё одной боевой единицы в состав эскадры и само по себе вносило дополнительные переменные и возможности. В целом же потенциал такого корабля, как многоцелевой крейсер с ракетным вооружением, мог изменить тактический рисунок в локальном сражении, так и общий оперативный баланс.

Заговорив о взаимодействии, оценивая, насколько вообще «Москва» вписывается в соединение, Скопин, разумеется, не видел свой корабль в линии. Точно так же, как и приданный эскадре авианосец, в бою ПКР должен был держаться обособленно, включённый в общую систему обороны. Минимум, обязываясь обеспечить убедительный мониторинг воздушной, надводной и подводной обстановки.

Ударные возможности капитан 1-го ранга обозначил как ограниченные, обосновывая изначально противолодочную специфику крейсера. Что, несомненно, будет актуально при прохождении Датского пролива. Не исключая обнаружение шальной немецкой субмарины и на других участках маршрута.

«По уму же, – рассуждал Геннадьич, – при правильной организации, „Кондора“ следовало бы назначить кораблём управления. Флагманом. Исключительно за счёт более совершенного радиолокационного оборудования и других радиотехнических средств. Только всё это останется в умозрительных пожеланиях. Левченко на такое не пойдёт, во-первых. Во-вторых, только представить толпу штабных офицеров во главе с вице-адмиралом, оседлавших „коробочку“, блуждающих там-сям по кораблю, непременно вступающих в контакт с личным составом… Исторические нестыковки сразу всплывут наружу. Привходящих и закономерных разборок не избежать. Оно мне надо, на данном-то этапе?»

Даже планируя отправить на линкор офицера-координатора по связи, он и тут видел ту же проблему – командированный оказывался на чужом корабле один на один с местными контрразведчиками…

«Которые начнут его донимать на досуге „душевными разговорами“, как пить дать».

Как бы там ни было обеспечение надёжной оперативной связи стояло в приоритете. Взаимодействие, согласованность – ключевые составляющие любой военной операции, где участвуют разнородные силы.

Считая, что радиоэлектронная аппаратура сороковых годов, установленная на кораблях эскадры, уступает по параметрам той, которой располагает ПКР, Скопин был готов поделиться.

По-хорошему просилось наведение закодированного канала, как минимум с флагманским линкором. Однако говорить о предоставлении ЗАС-аппаратуры не приходилось, по понятным причинам.

Пока же, как универсальное средство он предлагал использовать радиотелефонные УКВ-радиостанции Р-860–1, входящие в бортовое оборудование «Камовых» (в штатном расписании ЗИПов и ремкомплектов таковых было достаточно). Мощность там небольшая, зона действия в пределах видимости и не менее ста километров, как раз для внутриэскадренных, походных переговоров… главное – безотказная при разных влажностях и температурах, неприхотливая и простая, местные радисты освоят без труда.

– Быстрый информационный обмен будет крайне необходимым во время ожидаемого боя с соединением адмирала Му́ра. Прямой выход на КП «Чапаева» так же важен, особенно при отражении воздушных атак. По большому счёту неплохо было бы иметь прямой выход и на самолёты авиагруппы. Например, если при организации ПВО потребуется оперативно перенаправлять истребители-перехватчики. Либо же наоборот – убрать их из зоны зенитно-ракетного огня. На радаре все метки одинаковы… если не оборудованы ответчиком «свой-чужой».

– Какова эффективность ваших противовоздушных средств? – встречно осведомился адмирал. – В морских доктринах у тех же англичан существует термин «крейсер ПВО». Можно ли рассматривать ваш корабль в этом качестве?

– Эффективность ЗРК «Шторм» для нынешних реалий будет достаточно высока, без переоценки – одна ракета один сбитый самолёт.

– Изрядно, – уважительно промолвил начштаба.

Секунду подумав, Скопин всё же решил сделать важную для него поправку, уточнив, что общий штатный боезапас – 96 управляемых ракет. Намеренно проинтонировав «96», как «всего лишь»… надо было развеять ненужные иллюзии по поводу «крейсера ПВО», дав понять – боекомплект небезграничен. Не хотел он выкладывать все карты на стол, оставляя себе резерв НЗ. На всякий случай и вообще.

– К недостаткам отнесу минимальную высоту поражения – сто метров. То есть выходящие в атаку на бреющем торпедоносцы оказываются вне зоны перехвата. Поэтому работать ракетами предпочтительно на дальних границах зоны поражения. В том числе чтобы не путаться с воздушным заслоном своих истребителей. Иначе говоря, правильно будет разделить рубежи обороны, ранжируя и совмещая наши компетенции.

– О каких дистанциях идёт речь? – решил уточнить Левченко, дав знак начальнику штаба сделать отметку у себя, чтобы в дальнейшем всё согласовать с командиром авианосца.

– Максимальная дальность действия – 55 километров. Проредив атакующие эскадрильи «Индефатигейбла» и «Формидэбла» ещё на марше, хотя бы на… двадцать… тридцать самолётов, задача истребительному прикрытию эскадры облегчается в разы.

Он и здесь эти многоточия выделил специально (достиг ли его намёк насчёт «двадцати, тридцати» понимания?..), на самом деле готовый потратить на отражение воздушного налёта англичан до пятидесяти ракет. Плюс-минус. Этого должно было хватить. Оставшееся количество ЗУР вписывалось в штатное расписание боекомплекта, и как ни странно, именно эта «штатность» оказывала на него успокаивающее действие, если вдруг…

«Если вдруг возникнут непредвиденные, или скажем так, „непрописанные“ угрозы», – отвлечённо помыслил Геннадьич. Не заглядывая, не загадывая покуда – что там может оказаться у англичан неучтённого в оперативном доступе, на коммуникациях, поблизости, в той или иной степени представляющее опасность.

«А действительно – что? Неожиданно „всплывший“ ещё какой-нибудь авианосец с ударной авиагруппой, прозорливо выдвинутый на перехватывающий рубеж? Или же стоит ждать спорадических ночных атак? Американцы на Тихом океане очень эффективно использовали „Каталины“ – выкрашенные в чёрный цвет (отсюда их прозвище „Чёрные кошки“), оснащённые новым совершенным радаром и радиовысотометром, обеспечивающим возможность бреющего полёта „вслепую“: экипажи глушили моторы, безмолвно планируя, неожиданно сбрасывая бомбы или торпеды на неожидающих подвоха японцев. Англичане могли… по крайней мере могли попытаться устроить нечто подобное. Вкупе с бомбардировщиками морской авиации… что-то у них должно было базироваться на норвежские аэродромы. Даже люфтваффе оттуда же нельзя было исключать».

Всё это он пока откладывал на дальний задел: «Будет день, будет пища».

Сейчас его волновал один из узловых моментов эпопеи Эскадры Открытого океана – предстоящий бой с линкорами Му́ра в связке с быстроходным отрядом контр-адмирала Гонта. Встреча с которыми могла стать серьёзным испытанием и для ПКР «Москва». Даже уповая на приоритеты брони и калибров Левченко.

Для артиллерийских дуэлей противолодочный крейсер был совершенно неприспособлен. И совершенно неуместен. Как, наверное, любой специализированный авианесущий корабль. Хуже того, спроектированный уже в доктринах высокоточного управляемого оружия, «Кондор» относился к категории «картонных» кораблей и не обладал практически никакой конструктивной защитой. Инженерный компромисс защиты выразился в буферных бортовых коридорах, гофрированных продольных и поперечных переборках, днищевых и бортовых цистернах специальной конструкции, устроенных так, чтобы при любом боевом повреждении корпуса судно сохранило остойчивость[109].

Выполненная из сплава АМГ надстройка, лёгкого, но пожароопасного, «голые» – совершенно уязвимые антенны РЛС… об этом ему даже говорить не хотелось.

А пришлось.

Пришлось, считай, что пересказать (пусть кратко) историю послевоенных тенденций флотов, испытывая неожиданное чувство неловкости за небезупречность своего корабля.

«Корабля из будущего, ёпта».

На этом фоне просилась демонстрация достоинств. Что ж… обязательно обозначил способность «Шторма» отработать и по надводным целям. Обязательно же подчеркнув, что 125 килограммов осколочно-фугасной боевой части ракеты, при всего шестидесяти килограммах ВВ[110], нанесут урон если только эсминцу. И то – смотря куда попасть.

Здесь он также готов был тратить ЗУРы:

– Дальность стрельбы ЗРК по морским надводным целям ограничивается радиогоризонтом, то есть не превышает тридцати километров, что вполне приемлемо для боя на коротких дистанциях. «Вычёркиваем» даже два-три эсминца – меняем слитность атаки Гонта.

Однако, выкладывая и перечисляя ТТХ боевых комплексов, номенклатуру вооружения крейсера (всё пойдёт в общий котёл), он не сказал… ни словом не обмолвился о спецзарядах комплекса «Вихрь». Табуируя ядерную тему категорически. Для себя. И для всех остальных… не искушая никого до срока радиоактивным пугалом.

За время совещательного разговора дважды наведывался тот самый адъютантствующий лейтенант с правом текущих и экстренных донесений… склоняясь к сидящему за столом адмиралу, о чём-то осведомляя, нашёптывал вполголоса. На лбу Левченко пролегала морщина, потупившись, он явно решал там у себя в голове какие-то ребусы.

Скопин всё же сумел уловить, услышав…

– С «Кронштадта» передали, что уже видят…

«А наш адмирал всё же осторожничает, выдвинул вперёд свою бронированную кавалерию. И не предупредил, чтобы я успокоил старпома. А тот и не запаниковал, всю обстановку и без того прекрасно отслеживая с помощью РЛС. И судя по скорому появлению, „срезал угол“, – Геннадьич стрельнул взглядом на часы, – даже поднажав».

В другой раз явившийся вестовым лейтенант уже не скрытничал:

– Товарищ вице-адмирал! На траверзе гости.

Под набрякшими веками командующего мелькнуло интересом – хотел посмотреть. Однако сдержался. Понимая, что будет лучше, когда подойдут ближе:

– Сойдёмся до шести кабельтовых, сообщите.

О «шести кабельтовых» уже доложил матрос, посланный сигнальной вахтой:

– Товарищ вице-адмирал. Как вы просили. Чужой корабль в непосредственной близости.

– Что ж, – отреагировал Левченко, поднимаясь из-за стола, призывая, – пойдёмте, взглянем на ваш ПКР… «Кондор».

* * *

За бортом уже начало сгущаться, темнея по горизонтам, о чём было извещено, потому, облачаясь в шинели, собрались немного суетно, торопливо направляясь наверх.

Высыпали из корабельного нутра на смотровую площадку. Тут уже был кто-то из не приставленных к делу молодых офицеров, завидев командующего, немедленно посторонившихся.

По рукам пошли бинокли.

Корабли сближались на параллельных галсах, сходясь кабельтов за кабельтовым.

«Конвоируемая» держащимся позади уступом линейным крейсером «Москва» маневрировала аккуратно, каждую эволюцию предваряя флажным семафором.

«Конвоируемая»… – сторонним взглядом можно было подумать, что так и есть. И пусть башни главного калибра у «Кронштадта» стояли «мирно» на нуле – вдоль оси, орудия вспомогательной артиллерии топорщились под углом, что тоже регламентировалось походным порядком… но кто бы сомневался, что внутри там всё на стрёме – штатные расчёты и снаряды поданы.

Холодный ветер и предвкушаемое зрелище заметно оживили лица.

– Крейсер? Полные пятнадцать тысяч тонн, говорите? – переспросил начальник штаба эскадры. – Больше, чем у «вашингтонцев»[111].

Скопин не ответил, не поняв вообще – к чему это было… Лишь бы что сказать?

Объяснял же – класс корабля, как и назначение, несмотря на общее «крейсер», несравнимы.

Вскоре убедились наглядно…

На двух с лишним кабельтовых бинокли уже были не нужны – «Кондор» проекта 1123 предстал во всей своей конструктивной специфичности.

Привычные оценивать боевую мощь по стволам, невзирая на выше озвученное, на корабль смотрели и с любопытством, и с нескрываемым сомнением. Видимо, в ожидании представляя нечто более грандиозное.

Предвосхищая наводящие вопросы, капитан 1-го ранга начал пояснять функции той или иной установки, назначение антенных постов. И всё равно был завален, отвечая…

– …да, вы правильно догадались – отбойники от стартовых факелов ракет.

– …вот те, как вы выразились «яйца» – это закрытые обтекателями станции радиоэлектронного подавления.

– …на топе антенны двух РЛС воздушно-над-водной обстановки, ниже уступом стрельбовые…

– И одна башенка на шкафуте, – снова высказал разочарование начштаба, как будто всего час-полчаса назад командир крейсера не давал подробный перечень того, чем располагает.

Единственное, что подробных технических характеристик АК-725 он как раз таки не озвучивал…

«А для этого времени „прошедшей войны“ АК-725 очень даже продвинутое оружие».

– Их у нас две, – акцентируя внимание, – две побортные спаренные установки, калибр – 57 миллиметров. Сопряжены с высокоточной системой РЛС-наведения и управления огнём. Сто выстрелов в минуту на один ствол. Электроприводы наведения по вертикали-горизонтали обеспечивают скорость реакции – 30 градусов в секунду. Табличная баллистическая дальность – 8400 метров, по высоте 6,7…

Выпалил как по писаному, добавив:

– Ну и плюс неконтактный радиовзрыватель в снарядах.

– Радиовзрыватель?

– Да. Срабатывает при близком пролёте от цели, поражая разлётом осколков. У англосаксов уже есть. Но в СССР по ленд-лизу не поставляли[112].

На полётной палубе «Москвы» происходило заметное движение: стоял на стартовой площадке Як-39, дежурный «Камов» зашевелил лопастями на раскрутку, быстро набирая необходимые обороты. Поднявшись в воздух, вертолёт позиционно завис по корме.

Левченко обернулся в молчаливом вопросе: «-Зачем?»

«Небольшое шоу, дубль два», – мысленно усмехнулся Геннадьич, бросив краткое:

– Вертолёт спасательный. Страховка при взлётно-посадочных мероприятиях.

Резкий звук двигателей изготовившегося штурмовика уже доносился явственно, высокими нотами. Все жадно уставились – что дальше…

Вертикальный отрыв с плавным переходом в горизонталь – «Як» набором скорости ушёл вперёд по курсу эскадры – несомненно, произвёл должный отклик. Кто-то присвистнул:

– Да с такими аппаратами полётная палуба и вовсе не нужна!

Адмирал степенно промолчал. На говорившего зашикали.

– Самолёт специального режима взлёта-посадки у нас вне штата, – решил уточнить Скопин, – плата за вертикальность – сожжённый на старте керосин. Как следствие, снижение радиуса действия.

И замолчал секундами…

Ушедший к горизонту Як-39 возвращался, чёрной мухой приближаясь со стороны носа, стремительно нарастая, из сомнительной «мухи» превращаясь уже в нечто…

Митиков специально разогнался до приличной скорости. Проходя близко, низко. Не по головам, конечно – дистанцируясь, но по высоте примерно где-то на уровне мачт, рёвом, раздирающим свистом…

Эффект демонстрации самолёта вызвал едва ли не больший интерес, чем сам крейсер, спровоцировав всякие «что да как?».

Скопин отвечал сдержанно, не став развивать. Чего хвастать не по делу.

Он тогда, ещё вначале, едва осознав про «сорок четвёртый год», запросил все данные по самолёту и списку его вооружения, чтобы иметь представление, что имеем. Заботой щедрого руководства там оказалось вполне себе… Но даже зная все эти плюсы, сейчас он мало представлял себе, как наиболее рационально использовать не вписанную в боевое расписание единицу.

«В сложившихся условиях один „Як“ – это немного, но, чёрт возьми, и не мало! Это тебе и перехватчик, и бомбёр, и ракетная установка. Пусть и не обладая особо большим радиусом, он заведомо превосходит оппонентов в скоростных качествах. Помимо встроенной 30-мм пушки, подвесные контейнеры с 23-мм, или НУРСы[113] – убойный аргумент против всяких там „Эвенджеров“ и „Либерейторов“. В ударном варианте… там самое продвинутое – управляемая ракета Х-25 „воздух-поверхность“, то бишь в нашем случае „воздух-корабль“. Боевая часть 140 килограммов, при скорости 850 метров в секунду, одной только кинетической составляющей уж что-нибудь класса эсминец пригвоздить можно влёгкую. Дальность применения в десять километров подразумевает практическую безопасность атаки, не входя в интенсивную зону вражеской ПВО. Но… только вот именно, что „подразумевает“. Рисковать единственным экземпляром? Несущим в себе передовые авиационные наработки? На „Камове“, конечно, стоят турбовальные двигатели, но это совсем не то, что на „Яке“. Англичане-то уже не допустят продажи роллс-ройсовских, как их там?.. забыл. „Нин“[114] вроде бы… На чём тогда полетит легендарный Миг-15? И, кстати, Х-25 всего четыре единицы, две из которых в противорадиолокационном варианте. Выпуляем ценный ресурс… и что?»

В голове трафаретно складывалось: «Нет, всё это – несомненный подарок военно-промышленному комплексу СССР. Или как тут они сейчас?.. – наркоматы. Есть что показать товарищу Сталину. К доброй ли ночи помянутому? Вон как давеча в разговоре адмирал и его окружение напрягались при имени Хозяина. Прям физически ощущалась тяжёлая длань Вождя».

На этом он исчерпал запас патриотизма.

* * *

Сумерки окончательно сгустились, сначала поглощая очертания, а затем и все виды. Обменявшись сигнальными ратьерами с флагманом, ПКР сместился во фланг, занимая назначенное место в строю.

Высокие ранги командного состава сошли с мостика, возвращаясь в адмиральский салон. Предстояло ещё многое обсудить. К работе по необходимости привлекли офицеров штаба, дав им пока поверхностные разъяснения по поводу «вдруг объявившегося крейсера».

Если смотреть на все инсайдерские знания как на данные разведки, без всяких там метафизик, дальнейший разговор проходил на языке военного планирования, в требованиях, отвечающих реальной обстановке, рассматривая оптимальные решения по всем известным узловым точкам… не забывая, что «сценарий» допускает (может допускать!) уход от «известных» фактов, и что от мироздания следует ждать любых ухмылок.

* * *

– Итак, Мур отступит?.. – констатировал Левченко, склоняясь в интонации больше на вопрос, чем на удовлетворение.

– По разным причинам, – Скопин решил всё же придерживаться «генеральной версии», – если рассматривать первостепенную задачу британского адмирала в навязанном артиллерийском сражении – утопить либо нанести несовместимые с дальнейшим сопротивлением повреждения… то ни черта́ у него не выйдет. По крайней мере в тех донесениях, что сохранились в архивах Минобороны, корабли Эскадры Открытого океана получили от артогня те или иные повреждения, особенно достанется «Кронштадту», однако эскадренный ход был сохранён. Остановить вас им не удалось.

Ныне же дополнительные козыри несомненны. В позитив запишем бесспорное преимущество по освещению РЛС-обстановки. А также общую информированность о замыслах противника. Как следствие, исходя из предопределённых представлений о местонахождении линкоров Мура и тактической позиции отряда Гонта, будем иметь возможность разыграть бой в более выгодной для нас конфигурации. Однако есть некоторые и некие оговорки. И я сейчас не говорю о лежащих на поверхности обстоятельствах, если, например, изменить ход событий кардинально – отказаться от Датского пролива и двинуть Фарерским…

– Я вас понял, – глухо проговорил вице-адмирал, – в этом случае мы столкнёмся с совершенно новым позиционным раскладом, добровольно отказавшись от заблаговременных знаний. Такой вариант приемлем лишь, если мы достоверно будем уверены в благоприятном исходе.

– Совершенно верно. Но я… о другом. Даже разбивая приоритеты на два первоначальных этапа, в первую очередь – на встречный бой с линейными кораблями Флота метрополии, затем неизбежно столкнувшись с палубной авиацией, лично я не стал бы загадывать на «дальше», поскольку дальше – исходя от результатов вышеупомянутых боестолкновений. Ещё один корабль в составе эскадры, это новый фактор, способный внести не только объективные, но и субъективные моменты. Моменты случайностей.

…Его внимательно слушали…

– Вы же не будете отрицать, что на больших дистанциях отклонение траектории снаряда приобретает пропорционально большие величины. Представьте, что какой-нибудь комендор на «Кинг Джордже», краем глаза отвлечётся на дополнительную цель, дрогнет… рука, целик. И снаряд, который там… – каперанг сделал неопределённый жест в сторону, – пролетел бы мимо, в новой редакции отклонится на градус, на полградуса… и попадёт! Бог его знает, куда попадёт. Нет, я атеист и всегда придерживался научного подхода, но чтоб меня…

– Поправка на «И», – негромко промолвил Гордей Иванович[115].

Геннадьич пожал плечами. В русле сделанных допущений он готов был «поговорить» и об этом – плевать на материализм товарищей. В моряцкой профессии, как и в любой другой, где присутствуют риски и баланс случайностей, всегда наблюдалась склонность к предрассудкам. Однако не сегодня. Не сейчас.

* * *

Склянки отбили 22:00, на линкоре сменялась вахта.

Сказать бы, что обсудили всё и вся, распланировав, исчертив карты и кальки… – нет! Умаялись до чёртиков. Кроме прочего, испытывая разномнения и преодолевая диссонанс «будущего и прошлого».

В конце (условном), когда распустили штаб, оставшись в начальном приватном составе, коньяк «на посошок» показался лекарством, при общем непротивлении сторон (привет от Ильфа – Петрова[116]).

Скопину захотелось даже что-то сказать оптимистичное, типа тоста за здравие. В голове звучал Левитан с уместным в данной ситуации «Победа будет за нами!».

Не произнёс. Сочтя: «Пафосно. Хотя для них-то это вовсе не штамп. Э-эх, испортил меня и толерантно-циничный двадцать первый век».

Досель он не разрешал себе ни на йоту поднять градус тона, и без того завладел аудиторией. Обошёлся простым:

– Время играет на стороне противника, стягивающего всё больше кораблей и авиации. Но без сомнения, теперь всё сложится иначе. Надеюсь, мы их сильно разочаруем.

Ещё обговаривались всяческие организационные вопросы, уточнялись детали: эскадренное управление, коды связи (доставку радиоаппаратуры отложили на утро), возможный обмен офицерами по тактической координации.

– Не могли бы вы оставить киноплёнки? – созрел с просьбой Левченко после того, как склонившийся к адмиралу начальник штаба что-то набормотал ему вполголоса. – Хотелось бы ещё раз ознакомиться, более подробно.

Скопин против того, чтобы оставить, а попросту «подарить» фильмы, ничего не имел, однако пред-остерёг – не расширять избыточно круг посвящённых лиц, упирая на последствия.

– Последствия?.. – не подумав переспросил начштаба.

– Для общего употребления лучше придерживаться версии «крейсера спецзаказа». Вы же не желаете своим людям по возвращении в Союз надолго стать «невыездными?» – пояснял каперанг, не обращая внимания на то, что адмирал чуть поморщился на несколько фамильярное «Союз». – По прибытию и корабль – «секретный, с экспериментальным вооружением», и все члены моего экипажа станут одной большой тайной. Вся история будет под колпаком НКВД и под личным контролем сами знаете кого.

Вмиг посмурневшие строгостью лица явственно говорили о том, что в этом отношении, по возвращению на Родину, иллюзий никто не испытывал.

Уже совсем перед отлётом, оказией, чисто из любопытства:

– Товарищ вице-адмирал, можно вопрос?.. Чем вы руководствовались, позволив совершиться этой встрече? Существование какого-то «крейсера на перегоне» не прописывалось ни в каких руководящих документах, не вязалось ни с какой логикой. Мы могли оказаться хитрой ловушкой, да мало ли чем?..

Левченко задумался, припоминая последовательность событий…

– Работу вашего радара мы фиксировали, однако точного пеленга и дистанции дать не могли. Ещё… немало сбивало с толку ваше радиомолчание. Англичане, равно как и американцы, здесь в этих вода чувствуют себя вполне уверенно, чтобы не вести какого-то радиообмена. Пусть и кодированного. Говорите, ваш штурмовик произвёл разведку эскадры? Сигнальщики пролёт не заметили. Як-9 выполнял плановое секторальное патрулирование. Ваш лётчик очень смело сблизился. Рисковал. Нашему приказ был: «Кого бы ни встретил – сбивать», так как ближе к Исландии, погода там – непогода, любой патрульный самолёт противника, как правило, оборудованный радаром, это гарантия нашего обнаружения. И хорошо, что лётчики там, в небе меж собой сумели как-то разойтись, не ввязавшись в бой.

– Ворон ворону глаз не выклюет, – подстелил Геннадьич, сам же подумав: «Что-то немного не сходится в показаниях летунов».

– Вернувшийся на авианосец пилот описал чужую машину как нетипичную. Однако, согласно сделанным выводам профессиональных лётчиков, такой самолёт не мог иметь большой радиус. Где-то должен быть носитель. Совпало – кратковременным включением радара очень удачно удалось засечь, как неизвестная метка воздушной цели исчезает, сливается с поверхностью примерно в сорока километрах по пеленгу на ост. Оставлять на фланге неизвестную опасность мы не могли. Пробили тревогу. Подняли поисково-ударную группу.

– А что вас всё же толкнуло отменить атаку и попытаться обратиться к диалогу?

– Да как что?.. Ваша осведомлённость о «раковской» шестёрке. То, что мы потеряли два бомбардировщика, даже в Москве не знали. Нет, допустим, это могло быть известно врагу… вполне и наверняка – они же сбили их. И тут вы чуть себя не переиграли, между прочим. Честно, я даже не знал, что и думать. В целом же слишком путаная получилась комбинация. Нарисовать на крыльях самолёта красные звёзды, а на борту корабля название «Москва», подняв советские флаги, скажем, американцы или британцы, конечно, могли бы, но… смысл?.. А уж дальнейшее – сверхъестественное… Приходится принять на веру. В противном случае мы бы с вами не разговаривали.

Адмиральский салон линкора «Советский Союз», гости уехали…

– И что скажете, Гордей Иванович? Верите?

Адмирал, казалось, не услышал вопроса, вглядываясь в тёмный провал иллюминатора – тьма таращилась невидимыми глазами, клаустрофобно сужая границы, таясь паранойей. Отведя взгляд, недоумённо посмотрел на помощника, пожевав губами:

– А разве всё не стало очевидным? Или у вас, Иван Ефимович, опять возникли сомнения? Вы же и так всю дорогу подбрасывали в сторону пришельцев наводящие провокационные реплики.

– Есть такое дело. Специально я. Коль наш особист стал манкировать своими обязанностями – быть профессионально подозрительным и злым. Что и говорить, всё было красиво, особенно наглядная демонстрация, это я больше про фильмы. И про вертолёты, и реактивный истребитель. И в само́м облике крейсера что-то из ряда вон… незаурядное. Однако Америка и Британия вполне способны создавать подобные технологичные новинки. А флаги и надписи на борту устроить легко, разве нет?

Левченко покачал головой, чуть сутулясь, дыша короткими вздохами, точно экономя. События не прошли даром, в нём окончательно засела усталость. Соглашался… погружением: «Да, с виду всё было красиво и убедительно. Но вот делегация отбыла, оставив киноплёнки, притягательные непременным повторным просмотром. Оставив осадок и странное ощущение, будто ничего и никого и не было. За бортом глубокая ночь, ты разлепил глаза… а всё просто приснилось».

По-хозяйски подошёл к иллюминатору, распахнув, впуская холодный отрезвляющий воздух, вглядываясь… Нет, конечно, не увидев тёмный силуэт пристроившегося траверзом корабля. Однако там, на его месте точно подтверждением непризрачного существования коротко отбило вспышками ратьера… эскадры перекликались.

По правде, сейчас после некоторого времени анализа, и у него роилось всякими противоречиями. В попытке более пристрастно взглянуть на всю историю минувшего дня.

«Сначала огорошили самим фактом „пришельцев из грядущего“ (мне проще бы поверить, что это запасной план – сюрприз Ставки и штаба ВМФ, о котором нас „забыли“ уведомить). Следом „убили“ итоговым провалом всей нашей рейдерской операции. Гибелью. Затем наделили уверенной надеждой, что всё обойдётся: вместе, мол, мы прорвёмся. И тут же охладили, что реальность может „поплыть“ вследствие субъективных моментов. А ещё…»

А ещё «внутренний моряк» в нём противился нелогичности того, что в неведомый поход отправили корабль, как бы он сам выразился, «не по профилю», не на все случаи жизни: сравнительно тихоходный для оперативной единицы крейсер с двадцати семью узлами максимального хода. По сути, и слабозащищённый. При всех его несомненных достоинствах.

«В какой-то момент он может стать не столько подспорьем… обузой», – вдруг всплыло из тех невнятных беспокойств и предвидений, которые накатывали точно туманным приливом, пульсируя в висках головной болью. Эти мысли можно было бы отдать на откуп дотошным аналитикам-штабистам. Но как потом будут на него смотреть?!

«Всему требуется хотя бы минимальное обоснование и объяснение. Понятие „я чую“ здесь не по делу».

Задумавшийся командующий немного потерял нить разговора. Помощник вновь привлёк внимание:

– Я говорю, вот и закрадываются чёрные мыслишки: является судно с названием непременно «Москва». Ещё бы «Лениным» нарекли. Вы ж и сами, полагаю, неспроста уцепились за проектное обозначение «Кондор»? Да?

– Да, – согласился Левченко, – «Москва» меня немного смущает. Но не потому. У меня какая-то путаница в голове – с Москвой-столицей. Потому я и предложил капитану первого ранга для упрощения в оперативных внутриэскадренных циркулярах по возможности использовать именно «Кондор». Нагрузка по новым вводным и данным и без того велика…

– Да уж, словечки у него и обороты речи порой проскакивали явно не нашенские, – осклабился помощник.

– Так времени-то сколько прошло, – возразил адмирал, – язык меняется. Сколько мы приняли от той же неметчины: бутерброд, вагон, шток, – выдал он так лишь, навскидку, пожав плечами.

– И дюже вумный, так и козыряет. Точно не кап-раз какой-то, а прям из академий Генштаба.

Придирчивость помощника нашла неожиданный отклик защитить недавнего гостя.

– А он и не должен быть заурядным, в такой-то экспедиции. И как раз-таки был вполне убедителен и лаконичен. Брехуну понадобилось бы больше красноречия. А вы что ж, Иван Ефимович, всё ещё подозреваете белоэмигрантов? Из Парагвая? Аргентины?

– Просто чую я, чего-то он недоговаривает. По мне, так провокация какая-то. Влепить бы им полным бортовым залпом и забыть…

Адмирал обернулся, немного деревянно – всем корпусом. В этот раз его удивление было неподдельным.

– Да шучу я, – смягчил кавторанг, хотя в его тоне не проглядывалось и толики легкомыслия. Наоборот, он подобрался, становясь серьёзным и каким-то напружиненным: – Может, нам настроиться на волну Главного морского штаба и…

– Что и?..

– Товарищ вице-адмирал, – надавил официально, весь подобравшись начштаба, – я думаю, надо доложить в Москву.

– И о чём мы расскажем? О том, что давеча приняли к факту? И как они со своих кремлёвских колоколен воспримут подобное заявление? Сочтут нас тронувшимися умом? Или подумают, что мы уже в плену и несём… уж не говорю совершенно нелепую чушь, но дезинформацию? Не менее нелепую. Или хуже, учинив радиоигру и проверку, и впрямь прикажут утопить их… и такое может статься. Что в таком случае? Не выполнить приказ? Ссылаясь на непонимание Москвой реальной обстановки? Запишут в предатели. Нет. С командованием пока связываться не будем. Хотя бы потому, что мы сразу выдадим себя противнику, своё местоположение… мигом запеленгуют. Не хочу я себя загонять к решениям, о которых потом пожалею. Вы вообще понимаете важность доставки данного корабля со всей его боевой начинкой в базу? Вы об этом не задумывались?

– Эта штука, Пэ-Ка-эР, – кавторанг намеренно по слогам произнёс классифицирующую аббревиатуру, – если поверить всему, умеет ещё кое-что. В физику перехода во времени за злободневными проблемами нас так и не посвятили… и вряд ли это компетенция командира крейсера, кстати, лично выехавшего на встречу. Не боитесь, что они в любой момент – фьють, только и видели?..

Левченко не ответил, его взгляд лишь затуманился ещё одним беспокойством – о таком он и не помышлял, теперь ставя в уме ещё одну вероломную галочку.

«Согласен, командир, покинувший борт вверенного корабля в походе, это не по уставу, недопустимо ни при каких обстоятельствах… Полагаю, пока не вскрылись эти самые обстоятельства. Тут бы всё и оправданно – оказавшись в ситуации буквальных военных действий, кому как не командиру, несущему прямую ответственность за свой корабль, принять непосредственное участие в боевом планировании. С одной стороны. А с другой… у подобной экспедиции должен быть отдельный руководитель. Хм, и вернувшемуся капитану первого ранга сейчас, видимо, тоже задают встречные вопросы».

Обрекаясь на войну

– И как?..

Совещание штаба в кают-компании, устроенное Скопиным по возвращению, усматривало текущие оперативные задачи – распоряжения на ночную вахту и прочие цэу. На большее у него попросту не осталось нервных сил. Утром он собирался засесть основательно, сейчас же предварительно раздал офицерам лишь общие кроки – к чему следует готовиться. Исчерпывающей краткостью, как и своим донельзя вымотанным видом предваряя всякие наводящие уточнения со стороны подчинённых.

Вопрос особиста практически был единственно принятым. Да и то вынужденно, оглядываясь на конфиденциальность высоких полномочий.

Собственно, полковника КГБ, наделённого в данной экспедиции ещё и административными функциями, больше интересовали общие впечатления от поездки: как приняли, адекватность, прогнозы на контакты с правительственными инстанциями на Большой земле.

– Какая была реакция на книгу?

– Никакая. Я не стал им говорить об этом. Вообще.

– Даже так? Почему?

– А вы представьте, каково им было от свалившейся на голову фантастики?! Тут и одного «корабля из будущего» выше крыши! И что я – возьми ещё и усложни?! Дразнить доверчивость: здрасьте, вы живёте по сюжету какой-то там книги?! Хорошо хоть, ошарашенные от первой сенсации, куда подальше не послали. Не стал я забивать головы ответственным командирам, когда у них этой ответственности и без того по самое не хочу! Я вообще им таку-ую похреноту закинул, уж не знаю, справедливо или нет… короче, сказал, что эскадра домой не дошла, и всем им… «не добраться им до порта»[117].

– Жёстко.

– На войне первым избавляются от сочувствия. И не всегда только к врагу.

Особист приостановился, выжидая…

Пришлось пояснить, упростив мотив:

– Не хочу, чтобы они расслаблялись прежде времени, – прикусив губу. – Чтоб никто не расслаблялся.

На мгновение возвращаясь (мысленно) на линкор, вспоминая реакцию Левченко, обронившего: «Мы знали, что идём на смерть».

Осмысливая…

Слово «смерть» в устах адмирала прозвучало отрешённо и буднично. Однако не надо было обладать какими-то особыми познаниями в физиогномике, чтобы не увидеть перекошенную мимику в непрозвучавшем: «Где?.. Когда?.. Как?..»

Оно, кстати, так тогда и не прозвучало. Напрямую. Наверное, слышать, слушать о своей гибели и разгроме вверенных ему кораблей мучительно не хотелось. Сторонясь, словно от табу.

Это избавило Скопина от надобности импровизировать. На месте.

Впоследствии, конечно, придётся что-то рассказать, выдумать «неслучившиеся истории». Возможно, сославшись на и поныне засекреченные подробности – будто что-то там нехорошее произошло у англичан, будто и советская историография замолчала какие-то неприглядные факты… общим сюжетом: эскадре довелось заявить о себе, погремев залпами, наведя шороху, утопив что-то и кого-то. В итоге же повторив злополучную судьбу соединения адмирала Лютьенса[118].

– Но так-то, по-человечески, вижу, стакнулись, – вернул к разговору полковник, шумно втянув носом, намекая на исходящий от кэпа алкогольный запах.

– И ни в одном глазу, – уловил экивок Геннадьич, – им там от всех событий как в бездонную бочку лилось, мне же в гостях от коньячных угощений никакого удовольствия, постоянно контролируя, чтобы не окосеть лишкой.

– Так может того, – Вова щёлкнул пальцем по горлу, – я бы не прочь. Тоже весь перекипел на нервах.

– Всё бы вам до командирских запасов, – проворчал каперанг.

Впрочем, не отказывая. Уже у себя в каюте «плеснув по чуть-чуть», махнув не чокаясь, ощутив, наконец, как его по-настоящему начало отпускать напряжение:

– Завтра с утра отправим на корабли Левченко УКВ-станции и специалистов-радийщиков…

– Я слышал.

– Предварительно с ними надо будет провести плотную беседу по историческим фактам… и новым фактам.

– Я понял.

– Они там на полтора часа, час, а то и меньше – достаточно, чтобы обучить краснофлотцев «премудростям» работы с Р-860, настройкам и элементарному ремонту. Плюс шифры и кодировка для дальней связи, если предстоит разделиться. Потом вернутся, – Скопин испытующе взглянул на особиста, – однако на долгосрочную в штабе Левченко от нас необходим офицер по координации. Абы кого я послать не могу…

– У меня есть надёжный человек. Старший лейтенант из группы радиотелеграфистов, – полковник, по сути, «отдавал» своего внедрённого сотрудника, получив благодарный кивок.

– Ещё не всё. Левченко тоже пожелал отправить к нам на корабль своего офицера. И подозреваю, что это будет ваш коллега из особого отдела. Короче – один – один. И тут ваша компетенция. Что не так? – вскинул брови Скопин, увидев скривившееся лицо собеседника.

– Почему моя? – угрюмо возразил полковник. – Нам что важно? Чтобы он не наткнулся раньше времени на нестыковки в хронологии разных реальностей. В той же корабельной библиотеке или случайным образом от бесед с кем-то из экипажа. То есть за гостем нужен постоянный пригляд. Нужен тотальный инструктаж экипажа. Всю эту возню-опеку лучше поручить замполиту, я считаю.

– И всё же от вас будет необходим профессиональный контроль.

– Само собой.

– Значит, решили, – будто сняв с повестки ещё один дилеммный пункт, кэп налил «вторую», уже щедро, до краёв. После которой и «поплыл»: – Поглядел я на них там, на линкоре. Сама атмосфера, ощущение… Такое ощущение, что нам теперь не тысячи миль до северного порта плыть, а точно целую эпоху пережить. Будто узнать, или познать, что есть бессмертие.

– Ого. Это как ещё?..

– А так: грызёшь дырку в пространстве, и возможно в воображении. И вуаля! Перед тобой некий мир. «И Ленин такой молодой, и…» всё остальное.

– Но это ж не так. Точнее, совсем не так. Хотя допускаю, сколько здесь возможностей для импровизаций.

– Неужели? – ощерился Скопин. – Когда мы – корабль уходящей к закату империи, выйдем с эскадрой из боёв, прибудем в базу, бросим якорь, сойдём на берег, то попадём из огня да в полымя – в «мягкие лапы» Берии и к его дознавателям. «Эй, моряк, ты слишком долго плавал». А? А вот вы?..

– Что «а вот я»?

– Вы готовитесь к встрече с коллегами из НКВД? Там-то, боюсь, вытянут даже то, что мы давно забыли или пожелали забыть. А потом… Потом нас на суд Сталина!

– На суд?

– С приходом в базу, ступив на землю, перешагнув пороги Кремля и, может быть, Лубянки, мы только увеличим наше бремя. Информацией о «Петре» располагают трое: вы, я и… слабое звено Док. И пусть он знает лишь о факте перехода некоего корабля из будущего, без конкретных подробностей этого самого будущего… мои-то знания о распаде страны безнадёжно исчерпывающие. Стыдоба. Сталин на рубеже «сорок пятого» собрал СССР практически в имперских границах. Только что без скандальной шляхты (и пся крев бы с ней), да финнов за мелочью… А что мы? Мы к «девяностым» снова разосрали страну по кускам.

– То у «вас» – разосрали, – надавил полковник, – а у «нас» всё уже сложится иначе.

– Ой-ли?! В 1985 году Союз уже «болел», даже у «вас», как бы там ни сказалось последствиями пришествие «Петра». Так что, чую я, ответ нам держать перед Хозяином придётся. Мама, роди меня обратно!

– Вы уж очень мрачно всё рисуете.

– Готовлюсь к худшему, кстати, глядя на нашего заместителя по политической части.

– А что с ним?

– Переговоры я вёл почитай в одиночку. Замполит никак не помогал и… похоже, уже зарабатывал себе очки. Но да и пёс с ним, – Геннадьич тяжко вздохнул, махнув рукой, мол, пото́м…

Устраивать долгие посиделки он не собирался, налив «по третьей», категорически призвал закругляться:

– Всё, бар закрыт.

Ему неимоверно хотелось спать.

Вырубился как никогда. Не слыша, как шебуршал после в каюте вестовой, запоздало наводя порядок, впотьмах, балбес, грохотом уронив стул; не услышав громкого боя тревоги, что зашлась спустя час, и как разрядили РБУ…

Не сюрпризы

Место «Кондора» в походном ордере определялось согласно оперативной необходимости и его прямым назначением корабля противолодочной обороны – дистанцируясь впереди по курсу кильватерной колонны.

Сейчас, в режиме «ухо востро», ключевыми боевыми расчётами были посты РЛС и ГАС. Операторы гидроакустической станции «Орион» «прощупывали» море на уверенную десятку миль. В целом ориентируясь поиском на носовые курсовые углы – эскадра держала пусть и экономическую, но достаточно приличную скорость хода, исключавшую возможность какого-либо преследования вражеской субмариной даже в надводном положении.

В связи с этим, однако, условия акустического сканирования были далеки от благоприятных, приходилось старательно отсеивать шумы своих винтов, винтов мателотов, фоновый шум неспокойного взбаламученного океана.

Всю поступающую информацию тщательно обрабатывали в БИУС[119].

В 00:23 акустики уловили слабый сигнал. Погодя взяв на чёткое (чуткое) сопровождение импульсы работы чьей-то двигательной установки. А через двадцать минут предоставили ориентировочную классификацию – «кусты»[120] уже «вкусили» германский дизель (дизеля, и особенно дизеля субмарин времён войны имели не то чтобы свой характерный акустический почерк, они попросту грохотали).

Обнаружение «надводной малоразмерной цели» подтвердили и с поста навигационной РЛС. Определили точный пеленг и удаление – в пределах семи миль.

Ребята ещё толком не перестроились с высоких боевых характеристик торпед «времён противостояния с НАТО» и поспешили забить тревогу.

Управлявший кораблём старпом на возможность вражеской торпедной атаки в сложившихся условиях смотрел скептически: разделяющая дистанция, волнение на море… соединение советских кораблей попросту проследует мимо, быстро и беспрепятственно разрывая контакт. Всех неприятностей, что могла доставить неизвестная субмарина, это сообщить (кому следует) о зафиксированных акустических шумах некоего быстроходного, очевидно боевого отряда, проследовавшего таким-то курсом, с такой-то скоростью, таким-то составом.

– Передайте на флагман, – кавторанг набросал краткое сообщение для сигнальной вахты.

Погружённая в ночь эскадра томилась радиомолчанием, перекликаясь лишь скупыми световыми сигналами: отморгал лаконичный доклад с крейсера… ответом зачастил запрос на уточнения… получив таковые.

Старпом по-прежнему оценивал степень угрозы как минимальную и, возможно, готов был отказаться от лишних телодвижений. Однако стоящий за старшего по эскадре командир «Советского Союза» капитан 1-го ранга Иванов Алексей Игнатьевич решил иначе. Есть враг, есть возможность его уничтожить, есть возможность посмотреть в деле «новеньких».

– Взялись обеспечивать ПЛО, обеспечивайте, – промолвит он с прищуром, переговариваясь с офицерами на вахте, – а «немец» то или бывшие союзники… наши здесь не ходят.

Чего он не учёл, так это то, что будет такой фейерверк!

Получив распорядительную светограмму, крейсер покинет ордер, совершая бросок на дистанцию поражения цели из РБУ-6000.

На мостике «Союза» наблюдали, с ожидаемым любопытством – и как же оно там будет?..

По прошествии десяти минут кромешная тьма озарилась залпами «катюш», вереницей уходящих в баллистическое угасание!

Иванов, совершенно не смущаясь подчиненных, выругается, выразив общую мысль: «Вот тебе и скрытность перехода!» Подумает об опрометчивости собственного распоряжения, о том, чтобы отменить…

Не успеет. На горизонте больше не отсвечивало.

Всё уже было кончено.

Усыпанная ворохом бомбоснарядов субмарина исчезнет с радара.

Когда рассеются последствия детонации глубинных бомб (схлопнутся тысячи квитанционных каверн, очищая звуковой канал), акустики зафиксируют характерные всхлипы воздуха, исходящего из утративших герметичность отсеков, и мрачные стоны сминаемого давлением корпуса. До дна там было более километра.

Ещё один номерной U-бот, пропавший без вести.

В другой жизни они бы разошлись: советская эскадра благополучно прошла бы мимо, даже не заметив позицию субмарины, «серые волки»[121] кригс-марине, может быть, «облизнулись», проводив недоступное для адекватного перехвата быстроходное соединение боевых кораблей. История, какая б она ни была, не записала ни строчки.

В этот раз немцам попросту не свезло.

Утро, ноябрь, двадцать первое

Я, смеша, спешу смешать

Доброе и плохиша.

Из-за пределов каюты донеслось громкоговорителем «трансляшки»…

Прислушался!.. – что-то рутинное, по распорядку, потому не обеспокоившее, но окончательно пробудившее. Глянул на крупно светящиеся цифры электронных часов, свидетельствуя: «Всё равно пора. Чего, спрашивается, до сих пор не подняли?..»

Это была мысль ещё в полудрёме, на отрыве от подушки. Но голова уже-уже грузилась делами.

«Подъём, товарищ капитан первого ранга!» – Скопин заставил себя сползти с койки.

В дверь наконец поскрёбся вестовой.

* * *

Заявившись на мостик, кивнув ответно на всякие положенные «здравжелаю», вольно поинтересовавшись: «Как дела на пароходе?..» – командир потянул к себе вахтенный журнал, вскользь пробегая глазами по последним записям.

Последовал краткий, но обстоятельный доклад старпома… подытожившего:

– Кроме субмарины («кусты» претендуют на стопроцентно германскую), других происшествий не было. Остаток ночи прошёл спокойно. Акустики – чисто. Горизонт и воздух – чисто!

– Где мы сейчас?

– Прошли вот это место, – помощник указал последнюю отметку на штурманской прокладке, – через два с половиной часа будем в точке поворота.

Скопин примерился, сориентировавшись: отсюда эскадра ляжет на курс 50 градусов, увеличив скорость до 25–26 узлов, собственно начав форсировать Датский пролив.

Отмечая походя: «То, что в близком рассмотрении (например, свесив голову за леера – и встречная волна проносится мимо борта) кажется вполне себе хорошим броском, перспективой сверху в масштабировании большой навигационной карты – всего лишь медленно ползущая свой тысячемильный пунктир эскадра. А у нас тут вскоре в ожидании самолёт-разведчик с Исландии… – если по плану-сценарию „Каталина“ всё же объявится в районе одиннадцати утра над южным входом в Датский пролив, оставшись незамеченной, обнаружит эскадру, отстучав „квитанцию“ на базу. А уж оттуда ретрансляцией информация дойдёт до адмирала Му́ра».

Сам-то Геннадьич успел вновь пройтись по событийным фактам книги Анисимова, более внимательно и более тщательно ещё раз «подбив» по возможности точные даты и временные узлы. Непосредственно же этот момент дался исключительно путём сопоставления и вычитания упоминаемых часов-маркеров, которые, опять же, наверняка «гуляли» в плюс-минус-погрешностях.

«В контексте, – рассуждал далее, – прокол с „Каталиной“ не приведёт к каким-то немедленно неприятным последствиям. Однако и этого обнаружения вполне можно избежать, я думаю. Да нет, обязательно следует избежать. Левченко я уже предупреждал, но без конкретики. В любом случае самолёт-разведчик мы „возьмём“ на РЛС-сопровождение ещё издалече. И в любом случае необходимо выработать какие-то рациональные контрмеры».

– Аппаратуру на отправку подготовили? Людей?

– «Укавэшки» – да. С назначенными связистами особист и замполит работали почитай весь остаток ночи. Думаю, заинструктировали до́ смерти.

– Доставку согласовали? – кэп мотнул головой в сторону кормы, имея в виду идущие следом корабли эскадры.

– Так точно. Я договорился свести вместе кодовые книги. О линиях автоматизированного управления, конечно, приходится только мечтать. Но всё уже подготовлено. Ждали лишь, когда станет чуть светлее… погода портится, – всё невербальное выражение помощника давало понять, что коль уж командир на мостике – ему теперь и распоряжаться.

Час ещё был ранний. В рабочем полумраке ходовой рубки за угловатыми контурами корабельного интерьера таились глубокие тени. И за остеклением, видом на горизонт – солнце пряталось в беспросветной серости неба. Казалось, что рассвет только-только где-то нарождался.

Ветер с северных румбов крепчал. Корабль разбивал встречные волны, полностью покрывая носовую оконечность вздыбленной пеной.

– Метеопрогноз не ахти какой, барометр падает, – снова завёл старпом, – в метровом диапазоне РЛС по горизонту характерная засветка – плотная облачность. Выше к северу возможны осадки со снежными зарядами.

– А что там мателоты? Строй держим тот же?

Захотелось взглянуть. Сунулся было к оптическому визиру, но осёкся – там вид не тот. Засобирался выйти наружу, озаботившись напялить чего-нибудь потеплее, выискивая взглядом тёплую тужурку вахтенных. Судовой врач уже докладывал, что резкий переход из тропических +30°С в суровую Атлантику дал о себе знать простуженными носами и прочими симптомами. И не только у сигнальщиков, по долгу службы торчащих на верхних мостиках.

– На левый, – направил помощник, подсказывая, откуда будет более удобный вид.

ПКР сейчас шёл примерно на 20-градусном курсовом углу правого борта флагмана-уравнителя[122]. Поэтому вытянутые разомкнутым кильватерным строем корабли просматривались удобным ракурсом, не сливаясь: линкор, погоняющий форштевнем мощную волну, следом однотипным силуэтом «Кронштадт», дальше уже немного размытый очертаниями (если без бинокля) «Чапаев».

Краем видимого куска полётной палубы крейсера – черпал воздух лопастями на прогреве движков Ка-25. Однако не торопясь взлетать. Посадка вертолёта в сумеречном освещении на серые и от того визуально смазанные необорудованные линкорные площадки, несомненно, дело излишне рискованное…

– Но уже можно, – решил Скопин, – вполне.

Вернулся в помещение «ходовой», дав соответствующую разрешительную «отмашку».

И не отпустил оттарабанившего вахту старпома, попросив пока побыть на месте – будет нужен. У самого на этот день было запланировано много чего организационного, помимо уже назревающих дел.

– Говорите, замполит и особист работали ночью? Отдыхают? Придётся их поднять. Вызовите сюда.

Улетели развозные «вертушки».

Перемаргивались световыми сигналами корабли.

Командиру успели принести горячий кофе и что-то наскоро неприхотливое на кус.

Ждать, пока прибудут вызванные офицеры, пришлось минут тридцать.

* * *

– Как принял новость народ?

– В смысле?..

– На бронированных соседей уже насмотрелись все кому не лень, полагаю. Какие разговоры ходят? Какие слухи расползлись? Что доносят?.. – кэп не стал договаривать, изображая деликатность. У особого отдела на корабле информаторов наверняка должно быть более чем достаточно, особенно в данной экспедиции. Да и у замполита «кадров на содержании» хватает. Вопрос был задан обоим, поясняя:

– Нам ничего не остаётся, как втянуться в эту «игру насмерть». Прежде чем выступить перед личным составом с официальным заявлением обо всём происходящем вокруг, в том числе зачитывая приказы и ставя задачу, мне хотелось бы прозондировать, какие царят настроения. А также «подбить» версии – надо как-то объяснить, откуда вдруг у Советского Союза в «сорок четвёртом» взялись современные линкоры и авианосец, тогда как в наших книжках по истории ничего и в помине не было?!

– А если рассказать правду? – просто предложил старпом.

– Правду?! – вскинулся Скопин, однако тут же вернувшись к «вполголоса» (в замкнутом помещении ходовой рубки говорить приходилось негромко, чтобы рядовые вахтенные «не грели уши»). – Иную правду русскому человеку можно рассказывать только матом. Или прилизать её предварительно для удобоваримости.

– Умеете ж вы, – усмехнулся особист, – хлёстко выразить. По поводу настроений, могу удостоверить, что задумка экспертов управления[123] с психологической подготовкой экипажа к неожиданностям перехода сработала. Сработала применимо к ситуации: начитались «альтернативок» из корабельной библиотеки и уже рассуждают по кубрикам, как будут толкать прогресс Союза Советских и Сталина уму-разуму учить…

Полковник не скрывал иронии в интонациях.

На что неожиданно возмутился замполит, выразительно напомнивший, какой сейчас год, особенно подчеркнув, что речь идёт не абы о ком, а о Верховном Главнокомандующем!

– Сейчас такими вещами не шутят, товарищи, чревато… сами понимаете.

Скопин отвернулся, скрывая эмоции, – всё-то оно так, только вспомнились «здравицы» замполита на застолье у адмирала о «верности делу партии и любви к Вождю народов», с трепетом в голосе.

«Нет, там, на линкоре в атмосфере Великой Отечественной это смотрелось очень даже уместно… а вот „вернувшись в 1985 год“, на ПКР, уже несколько иначе. С моей же циничной колокольни „двухтысячных“, так и вовсе!..»

Личный служебный опыт в лестнице военной иерархии приучил его прислушиваться вот к таким тонкостям.

«Должность политработника на большом корабле это всегда карьерное местечко. А когда тут, да впереди, да такое замаячило!.. Уж не прочит ли наш замуля протолкнуться в первый ряд на презентацию в Кремле к Виссарионычу? Ме́тя себя в советчики и советники! Не удивлюсь. Теперь-то он точно будет всесторонне подчёркивать своё присутствие на крейсере в „руководящем триумвирате“, м-да…»

Замполит, меж тем приняв молчание командира за одобрение, разгорячился:

– Я тут подготовил кое-что, что правильно будет донести до личного состава. Техническую и научную сторону я, конечно, обошёл, но в плане расстановки политических акцентов, нашего долга перед Родиной, где бы ни было, когда бы ни было…

Выслушав краткие тезисы заместителя, ожидая неизбежные плакатные штампы пропагандиста, Скопин неохотно признал, что в целом у того всё составлено верно, при всех оговорках.

«Но „азимут на курс“, иными словами, общее умонастроение на корабле – в кубриках, в дивизионах, в постах БЧ, завсегда задаёт командир. Сообщить экипажу, что придётся сражаться и, возможно, насмерть, должен командир».

– Объявите малый сбор. Свободных от вахты. В нижнем ангаре.

Томография теизмов

…значение Творца, которого ты возвышаешь и восторженно наделяешь.

После обращения к экипажу (напрямую в ангаре и по трансляции к тем, кто на вахте) в промежутке у него состоялся спонтанный, однако неожиданно содержательный разговор, инициированный учёным. Выглядел тот взъерошенным и загадочным, будто ему открылось некое великое откровение, зайдя по своему обыкновению с предисловия и немного несвязно… волновался:

– Труды научной братии иной раз склоняются всего лишь к подтверждению простых фактов, и это большая удача, когда мы понимаем, что делаем. Случается, мы наблюдаем то, что не можем объяснить, а так тщится, – горькая усмешка, – а так тщится ослепить всех новым открытием, получить некий сокровенный ключик, найти правильную замочную скважину, чтобы отворить нужную дверь среди вариантов в пространстве решений…

– И вот она, орёт младенцем едва родившаяся истина? – с усмешкой подхватил Андрей Геннадьевич. – Иногда, чтобы докопаться до истины, нужна отнюдь не лопата.

– Вот именно, особенно когда разгадка скрывается в других, возможно в небесных сферах. Чем проще кажутся ответы, тем сильней подозрение, что всё далеко не так просто. Сократ на этот счёт был более краток: «Я знаю, что ничего не знаю». Охотно бы разделил эту иронию. Вот вам, кстати, известно такое понятие, как «квантовость»?

– Мёртвый-живой кот Шрёдингера?[124]

– Надо же, – уважительно поджал губы учёный, – знаете! Да, оно самое. Квантовые объекты могут существовать одновременно в нескольких состояниях и в нескольких местах. Что подразумевает многомерность. Ту самую альтернативу. Честно говоря, во всех этих увлечениях книжными альт-историями по полям прошедших войн я увидел лишь слабость, желание безнадёжного реванша и утешения в фантазиях. В отличие от нормальной научной фантастики, где могут укрываться интересные идеи и будущие открытия. Но вот, по-вашему, есть ли какое-то адекватное… я не говорю теоретически-допустимое либо же научно-рациональное – адекватное объяснение: как такое вообще возможно – существование ветки реальности, списанной с чьей-то беллетристской фантазии?

– Так это ж вы сейчас тут пытаетесь изложить какую-то версию, – встречно отреагировал каперанг, испытывая затаённое разочарование – у него ёкнуло надеждой, что товарищ от науки так настырно зацепился за разговор, потому что нашёл какие-то ответы и алгоритмы возвращения. Если уж не в «двухтысячные», то хотя бы в «восемьдесят пятый». Чем чёрт не шутит.

«Не шутит. Наверное, ещё вчера, появись такая возможность, счесали пятки отсюда, только бы нас и видели. Но сегодня, сейчас, после контакта с предками (поправлю – с предками этой реальности), после личного общения, договорённостей и обещаний… как бы это выглядело?» – подумалось ему, кроме всего прочего. Всё же сочтя нужным спросить:

– И что у нас с шансами, отыскали путь домой? Правильным проходом, без сопутствующих сюрпризов?..

– Я пытаюсь, – лицо учёного стало виноватым, – пробую разобраться – почему, какие вкрались переменные в расчёты и саму теорию? Что мы не учли? Что мы не знали и знать не могли. И не обязаны были… если по-честному. Мои возможности здесь, на корабле, ограничены. Надеюсь, привлекая ресурсы и научную базу даже нынешнего СССР, я смогу…

– Э-эй, Док! Спуститесь на землю. Мечтаете дополнить ещё одну клеточку в таблицу Менделеева? Думаете, прагматик Сталин станет вкладываться и отправлять корабли неведомо куда без отдачи? Никуда он нас уже не отпустит.

Скопин снисходительно склонил голову. Глядя на этого «штатского», поглощённого своими парадоксами, приходило понимание, что «обладателя учёных степеней» мало тронула внезапно грянувшая военная обстановка, с вполне реальной опасностью погибнуть, как и неясные перспективы в «сталинском СССР».

«И, наверное, это правильно. Каждому своё. Каждому решать свои задачи».

– У вас какие знания, Док? Прикладные? Фундаментальные? О «слойке» Сахарова[125] представление имеете? Вот и будете заниматься. И хорошо, если не в шарашке.

С упоминанием «шарашки» учёный совсем растерял свою уверенность. Однако ненадолго. Его мимика лишь мельком отразила борьбу с дурными догадками, во всяком случае, отринув покуда отстоящие проблемы:

– Позвольте, я всё же вернусь к началу.

– Давайте уж…

– Тема не совсем по моему профилю. Но в свете имеемых фактов, учитывая специфику нашего эксперимента, а главное результат, пришлось что-то вспомнить, проштудировать некоторые материалы, из того немногого, что я взял с собой в дорогу. По существу, речь пойдёт в некотором роде о понятии экзистенции и антропном принципе[126]…

– А понятней?..

– Повторюсь: каким-таким образом писательские выдумки реализовались в реальность? По соображению, ключевой здесь фактор – человек, индивидуум. Его ощущения мира, представления о мироздании и… созидание. Наукой установлено, что процессы, протекающие при функционировании нервной системы человеческого мозга, так называемая «химия мозга», одинаково реагируют на реальность и на фантазии, сиречь выдуманные сущности. Известно, что наши мысли оказывают влияние на окружающее. Отсюда вытекает вопрос: не становятся ли представления о мире, то, каким мы его видим, то, как мы его осмысливаем и, возможно, додумываем, самим миром? Где каждая мысль уже немножечко реальна. А при создании некоего усилия, определённых условий, при особо сложившихся физических обстоятельствах – реальна совсем не немножечко?!

– Вы тут что-то наподобие демиурга удумали? Мол, мысль материальна и всё такое?..

– Да, потому что я уже не знаю, что и думать! – под циничной ухмылкой кэпа Док смутился, будто стыдясь «ненаучности своего прозрения». – Скажу более: ещё вчера у меня подобных идей и быть не могло! Всё это переворачивает самые смелые теории…

– Да ничего это не переворачивает! Тема не нова́. Читывал я в своё время что-то похожее, где якобы великодумами мудрецов рождаются вселенные, что писатели – люди-человеки высоких помыслов, безграничны в своих возможностях, творцы типа магов да богов. Нет, Док, вы увлеклись: эмоции и предрассудки, вера, мистика, как и прочие религии, всегда давили на разум, вводя его в сомнения.

– Это всего лишь тезис…

– Но не факт.

– Знаете, – немного взвинтился доктор наук, – когда ты как естествознатель вникаешь в суть, детали и тонкости физических процессов, где как под микроскопом открывается неведомое, начинаешь понимать, насколько всё сложно и одновременно выверенно устроено. Приходит осознание, что выстроить такую систему одним лишь естественным ходом эволюции немыслимо. Поневоле начинаешь верить в некую управляющую структуру.

– Верите, что нами манипулирует Всевышний (какая честь!), а не просто набор случайностей?

– Концепция «Бог» засела в нас глубоко в закоулках мыслей и первобытных страхов. Однако концепция Творца – это тоже наука, которую мы попросту пока до конца не обсчитали. Но нам ли, как говорится, довольствоваться только предопределённым, не тщась превысить пределы. О, да! Советская наука отвергает библейское понимание творения вселенной, и человек есть продукт естественного отбора…

– Человек произошёл не от обезьяны, а из детства, – попытался разрядить неожиданный накал Скопин. С улыбкой. Эмоциональный выплеск собеседника навеял ответные образы. Захотелось закурить, эдак – вдумчиво. Он и закурил, выпустив дым бередящих дум на волю:

– Говорят, что, если встать тихонечко за спиной у вселенной и чуть дыша прислушаться, отсеивая реликтовые шумы, вздохи чёрных дыр и квазаров… И приглядеться! То можно увидеть на периферии зрения отражение другой, параллельной… или ещё какой-то – ветвящейся, дивергирующей, однажды альтернативно придуманной и, к неожиданности самого Творца (и не обязательно того, что с нимбом на голове), реализованной. Это я, Док, у кого-то зачитал. Красиво, вот и запомнилось. Пф-ф! Если это Бог, то этот сукин сын сыграл с нами дурную шутку. Нет. Не верю я ни в Бога, ни в чёрта, ни в бога-душу-мать. Я по-настоящему не верю даже в науку – в том эквиваленте, который проецируется ныне. Впрочем, как и прежде. Наука тоже гибка, непостоянна и даже по-своему продажна. Сколько «верных» теорий и доказательств сменили свою полярность по прошествии времён и новых взглядов. Взять, к примеру, теории эфира в физике, затем научно отвергнутые… а затем, почти в аналогии, появляется вновь «придуманная» гипотетика – «тёмная материя». И то ли ещё будет.

– Для военного вы слишком уж интеллигентны, – осторожно подметил учёный.

– Ну-ну, «интеллигент несчастный»[127], – с удовольствием вспомнил Скопин. – Нет, Док, в вашей версии вы меня не убедили…

– Я не убедил самого себя, – взгляд доктора наук поплыл, он машинально потеребил разложенные на командирском столе листы (скопированные из книги «Бис» важные текстовые моменты, помеченные черново «вопросиками» и «красными» обводами), мельком вчитался, как-то вдруг дёрнулся, забормотав что-то под нос, затем вытаращился на кэпа: – А если это как-то завязано на вас?! Неспроста же сошлось вот именно так: книга из вашего мира, и лично ваша, зачитанная до потрёпанности, взятая сюда, когда и вы сами тут…

– Спасибо, Док. Снимаю «шляпу Боярского». То есть теперь демиург – я.

– Не обязательно. Например, вы стали проводником идеи. Катализатором… или усилителем? Здесь вполне может сыграть синергетический эффект.

– Угу, если вы хотели, чтобы я спросил, «что такое синергетический эффект»? Да, я спрашиваю.

– Усиливающее действие двух или более факторов, существенно превосходящее простую сумму действий каждого из указанных факторов.

– А, так, ща переварю… ага, вразумил: типа засело у меня в голове сюжетом, так? Во время открытия портала-перехода создались определённые физические условия. Мироздание перетасовало колоду и… на тебе! Сюрприз… от горя ума и бедовых думок. Чепуха! Притянуто за уши. С такими загибами нас на Звезду КЭЦ[128] закинуть могло. Я как раз тогда перед всем делом, увидев у кого-то из вахтенных на пульте, взял полистать, ностальгируя детством… Но это так, к слову. Я выскажу свою версию. Можно?

Учёный только моргнул…

– Создать что-то силой воображения? Эдакая симуляция?..

– Тотальная симуляция! – подчёркнуто уточнил Док. – Целый мир!

– А по силе ли? Не думаю, не верю. Согласен, история вышла из-под пера автора, из его головы. Факт! Но! Ему просто было дано описать то, что уже есть: уже существующую альтернативную реальность, где у Союза к 1944 году имеется океанский флот, создались все возможности для постройки крупных кораблей (для этого, кстати, должны были быть весьма серьёзные предпосылки, в первую очередь технические), и где, соответственно, по-другому сложилась вся военно-политическая обстановка, приведшая к новой войне уже с бывшими союзниками. Каким образом было дано? Да хотя бы увидел во сне. Подглядел. Творческим озарением, сам того не понимая.

– Как Менделеев периодическую таблицу? Хм, похоже. Родом я из Нижнекамска, и, знаете, там у нас был один чудак…

– Оставим, Док, ваше нижнекамское детство, у нас тут иные камни… подводные. В рамках моей же версии. И они не дают мне покоя.

– ???

– Вот вы Менделеева помянули. Он же не увидел всю свою таблицу целиком, я полагаю? Однако наверняка поняв основные принципы – зависимость свойств элементов от заряда и атомной массы, сумел выстроить правильную систему. А если и наш автор увидел там в своих снах лишь фрагментарные кадры, а остальное дорисовал? Разумеется, сообразно логике. Но и сообразно своим желаниям.

– Поясните…

– Есть у меня немалые сомнения: а насколько мы можем доверять художественному «произволу»? Слишком уж всё хорошо сложилось для советской эскадры. Весь этот рейдерский поход авантюра. Как есть авантюра. Это ощущается даже в настроении повествования. Тут бы мне не путать прописанные факты и совпадения, но некоторые моменты за советскую сторону держатся на факторах случайных удач и общего везения. С погодой, например, с тем же британским тяжёлым крейсером, потопленным германской субмариной… Пока, до текущего момента, по тексту всё вроде бы сходится. Но дальше, когда по всем правилам и логике, согласно стратегической предопределённости, давление «союзников» только должно консолидированно усилиться, достигнув напряжения высших пределов… боюсь, автор тут попросту подыграл Левченко. И я не удивлён. В сюжетных потребностях альтернативного жанра – вполне нормальное патриотическое желание победить. Потому что в хороших историях «наши» всегда побеждают. А уж что там нас ждёт по-настоящему… хм, да, в тротиловом эквиваленте, бог весть. Этот поезд и без того мчится по вымышленным рельсам, а тут мы ещё по шпалам на своей дрезине, – увидев непонимающий взгляд, каперанг качнул головой. – Метафора.

– Творим историю, не ведая, что творим, – вздохнул учёный.

– Можно и так, – Скопин озабоченно отвлёкся на часы – с минуты на минуту его призовут на командный пункт. По всем расчётам (со всеми огрехами) краснофлотцев уж должны были поднатаскать в пользовании радиостанциями и уже наладить каналы связи.

Впереди был важный участок маршрута, близ Исландии. Нельзя было не считаться с тем положением, которое занимал этот скалистый остров, являясь узловым местом на линии трансатлантических коммуникаций.

– Пора закругляться, Док. Будет что нового в теориях, а лучше на практике, информируйте.

Проснулась трансляция: «Командиру просьба срочно прибыть…»

За иллюминатором вновь пророкотало движением вертолётов. Всё пока шло по распорядку, как планировалось.

Датским проливом

Заполучив в своё распоряжение корабль, специализирующийся на борьбе с субмаринами, командующий эскадрой вице-адмирал Левченко, тем не менее, не собирался отказываться от своих первоначальных решений. Возможно перестраховываясь, или же ещё по каким-то причинам…

Как бы там ни было, противолодочные операции при форсировании пролива решили проводить совместными силами: на «Чапаеве» дожидались своей очереди к подъёмникам бомбардировщики Су-6, в ангаре «Кондора» готовились к вылету экипажи Ка-25ПЛ.

Снаружи…

Назвать это «день» язык не поворачивался – не день, сплошные непрекращающиеся серые сумерки. Небо давило сверху плотными до черноты тучами, рвано клубящимися под порывистым ветром, который гнал увитые барашками волны, безбожно раскачивая корабли. Видимость по горизонту ограничивалась едва ли в десять километров. И кто бы поспорил, для кого сложней и опасней в таких погодных условиях взлетать, и особенно садиться на шаткую палубу: для монопланов лёгкого авианосца, сцепляя тонкие смычки крюка и троса аэрофинишёра… или для стрекозы-винтокрыла – поймать в зависании углы стабилизации. Однако если самолёты могли надеяться на обнаружение субмарины только в надводном положении, или же под перископом, что крайне сложно во взбаламученном море, то Ка-25, по крайней мере, способны были зависнуть с ГАС и качественно прослушать глубину.

Но прежде следовало разобраться с ожидаемой к прилёту «Каталиной». Для этой цели на полётной палубе авианосца грела двигатели пара «Як-третьих» из дежурного звена. Поднимать всю «четвёрку» адмирал из экономии авиационного топлива не разрешил, полагая, что на неуклюжую амфибию и двух хватит.

Ориентировку на перехват обеспечивал крейсер «Москва». Обладая дальностью обнаружения воздушных целей свыше трёхсот километров, было бы непростительно не засечь вражеский самолёт ещё на отдалённых подступах.

Время, когда летающая лодка канадских ВВС передаст сообщение о приближении советской эскадры к южному входу в Датский пролив, «вертелось» вокруг одиннадцати утра, по местному времени. Командир крейсера лично «держал руку на пульсе», заверив подчинённых – офицеров из группы ОНВО[129], что «цель» непременно появится. Сам же в своей уверенности подумывал о том, что…

«Вот наступает ещё одна „проверка по тексту“ – будет разведчик или нет? Хотя… с другой стороны, чтобы в небе близ Исландии, где базируется несколько мотивированных эскадрилий англосаксов, да не кружила хоть бы какая-нибудь одинокая крылатая лайба?.. Даже с тем, что погода практически нелётная?.. В то время как на театре такой там-тарарам – „русские рейдеры на коммуникациях“?! Странно бы было. А ещё… Ещё это экзамен… скажем, предварительный экзамен, перед Левченко. Как бы там убедительно ни выглядели наши доводы, на которые и сам адмирал и его окружение потрясённо покивали, всё же приняв нас за безумную данность, о полном доверии говорить не приходится. Хм, подозреваю, что он так легко согласился с нашей концепцией походного построения – ПКР впереди „головным“, только потому, что так удобней держать нас под прицелом».

– Товарищ командир, кажется, что-то есть, – прервал его мысли вахтенный.

Метка на экране радара по ожидаемому пеленгу появилась не раньше расчётного. Но и не позже. Объяснение этому находили самое простое: в состоянии затянутого низкими тучами неба воздушному разведчику неизбежно приходилось «ходить» ниже их кромки, опускаясь порой до ста пятидесяти метров над уровнем океана, только так экипаж мог адекватно и относительно беспрепятственно следить за водной поверхностью. Понятно, что самолёт до какой-то поры, пока не сблизился, оставался вне зоны видимости за радиогоризонтом.

В информационном центре крейсера группа АБУ[130] отслеживала элементы движения цели:

– Змейкой идёт, – после непродолжительного наблюдения констатировал оператор РЛС, – довёл галс… поворот на новый. Локальное патрулирование. По «доплеру» смещение общим вектором на нас.

С палубы концевого «Чапаева», довернувшего полурумбом на ветер, уже взлетали «яки».

Истребители проходили вдоль линии кильватерного построения, не торопясь с набором вы-соты…

– Всё не насмотрятся, – ворчливо и понимающе подмечал кэп, выглядывая в боковые иллюминаторы ходового мостика на проносящиеся с воем один за другим краснозвёздные монопланы. Лица пилотов за остеклением фонарей выдавали любопытство, косясь на проплывающий под крылом крейсер.

Уходящие вперёд по курсу эскадры «яки» быстро истончались в узкие силуэты, сохраняя меж собой тесный интервал – крылом к крылу, чтобы в любом случае поддерживать меж собой визуальный контакт – выход на цель предполагал полёт «вслепую», когда противник мог укрываться в облаках. Лучшей тренировки – отработать информационное и боевое взаимодействие с постами наведения и целеуказания крейсера, как перехват вполне себе уязвимого самолёта-одиночки, для пилотов не придумаешь. Особенно если знать, что впереди ждут серьёзные драки с превосходящими силами двух тяжёлых авианосцев англичан.

Отягощаться лишним звеном в цепочке радиокоманд – непосредственно через диспетчера-контролёра «Чапаева» или КП флагманского линкора, никто по разумению смысла не видел. Там лишь внимательно слушали эфир, не вмешиваясь. Управление полётом велось напрямую с командного пункта «Москвы».

Для боевых расчётов крейсера вывести истребители на где-то идущего в облаках разведчика особой сложности не представляло. Электронно-вычислительный комплекс корабля обрабатывал данные РЛС по пяти координатам: курсовой угол, дальность, высота, курс и скорость цели, по тем же параметрам обеспечивая автоматизированное наведение перехватчиков.

Рации у пилотов стояли на приём, радиомолчание «нарушал» оператор, выдавая указание на пеленг, дистанцию и эшелон.

– Растрезвоним в эфире, на коротких волнах, – слушая его бубнёж, обронил Скопин.

– По всем признакам прохождение радиосигналов скверное, – осторожно парировал командир БЧ-7, находящийся тут же на ГКП, – может статься, до Исландии дойдут лишь обрывки.

– Может статься, – выделил недовольно кэп, – на патрульной лоханке тоже могут гонять шкалу на приём, слушая в широком спектре.

Траектория выхода на цель «рисовалась» из соображений потребности пилотов атаковать противника с хвостового ракурса, так им было удобней, привычней, без оглядки на оборонительное вооружение вражеского самолёта. Опять же, бортовая РЛС «Каталины» «смотрела» вперёд.

В боевом информационном центре на планшете воздушной обстановки выводили две линии: плавные галсы разведчика и «кривую погони» перехватчиков, уже подходивших к рубежу атаки. На экране РЛС засечки цели и пары истребителей, слившихся в единую метку, неотвратимо сближались. Скорость схождения варьировала в пределах ста пятидесяти километров в час.

– Цель – 600 метров впереди, эшелоном ниже на сто, – поневоле заводился напряжением оператор, диктуя в эфир данные, – сближение! Сближение 500 метров! Четыреста! Он перед вами!

Пилот «Каталины», вынужденный держаться под сплошным ковром нависающих облаков, поджимался к самой их нижней кромке, стараясь выдерживать насколько можно высотный обзор.

Преследователи же догоняли ста метрами выше, тем самым оказываясь практически полностью скрытыми в пелене. Ведущий пары гвардии майор Алексей Алелюхин[131], прекрасно понимая опасность нарваться на встречные трассеры стрелков задней полусферы, полностью положившись на команды наводчика – «слепой полёт», рассчитывал на внезапность, уверенный, что более крупную машину он всяко заметил первым.

Тёмное размытое пятно впереди появилось враз, стремительно обретая очертания! Чуть клюнув носом, пробив облачный слой, «яки» выскочили на идущий низом двухмоторный самолёт.

Алелюхин, в доли секунды оценивший вывод его пары как идеальный, в доли же секунды углядев «королевские»[132] круги опознавательных знаков, наконец, нарушая радиомолчание, гаркнул ведомому: «Атака!», с ходу открывая огонь из всего бортового оружия.

От распластанной крыльями летающей лодки посыпались куски обшивки фюзеляжа, сверкнуло крошевом остекления блистера стрелка, правый двигатель на крыле-парасоле вспыхнул, пустив тонкий шлейф дыма.

Одновременно в тесной паре ударил ведомый, добавив…

«Яки» пронеслись выше, расходясь в разные стороны. Однако ответного огня лётчики не заметили – внезапность была достигнута полная.

Уже оглядываясь на вираже нужного, не нужного, второго захода, гвардии майор с удовлетворением констатировал бесповоротно валящийся вниз вражеский самолёт, не успевший толком разгореться от полученных повреждений… так и рухнувший в воду тучей брызг.

Они ещё прошлись над местом падения, подтвердив в подбитом двухмоторную летающую лодку типа PBY американского производства[133] (амфибия, имея свой заведомый запас плавучести, тонула медленно), в том числе доложив, что видят что-то похожее на спасательный плотик.

С флагмана промолчали. Отвлекать тот же «Кронштадт» с генерального курса, вынуждая делать крюк, чтобы подобрать кого-то с воды, сейчас, когда эскадра спешила на прорыв узостей пролива, Левченко посчитал категорически неприемлемым. Только топливо жечь. И никто на мостике флагмана по этому поводу даже и словом не обмолвился – на войне как на войне.

Прослушивая радио в широком диапазоне, служба перехвата успела зафиксировать экспрессивный, оборванный на короткой ноте в момент атаки выход в эфир – череда очевидно кодовых цифр. Сомнений, что это могло означать, не было. Оставалось гадать, успел ли попавший под удар экипаж «Каталины» передать что-то полноценное.

И видимо, что да… успел.

«Яки» уже возвращались на авианосец, когда с поста РЛС «Москвы» сообщили о приближении нового гостя – воздушной цели с пеленга на Исландию.

За противника…

И ранее, и погодя в ближайшее время советская эскадра не прошла мимо Исландии незамеченной. Опираясь на десяток радиолокационных станций, аэродромы берегового командования и патрульный флот, «союзники» плотно контролировали окружающее водное и воздушное пространство… если бы не всё та же дурная погода, нарушившая не только нормальную работу радиотехнических средств, но расстроившая всю связность пеленгаторной сети в данном районе. Распространение радиоволн в неоднородной, насыщенной влагой среде дождевых, а порой и снежных шквалов было крайне отвратительным и ухудшалось пропорционально расстоянию.

Вместе с тем от операторов дежурных расчётов не укрылась достаточно интенсивная активность неустановленных РЛС. Кроме всего прочего, удалось уловить неоднократный подозрительного происхождения выход в эфир на коротких волнах. Помехи мешали разобрать что-либо определённое, а выявленные азимуты радиоперехвата дали группу почти параллельных линий, поскольку принявшие сигналы станции были расположенными слишком близко друг к другу… точки схождения оказались очень приблизительными, не исключалась и ошибка при обработке данных. Необходимы были уточнения – взять азимут с кардинально другого направления, например с контрольной точки авиабазы Нарсарсуак в Гренландии, принадлежащей вооружённым силам США.

Связаться с американцами по каким-то причинам, возможно метеорологическим, не удалось.

Короткий сигнал патрульной «Каталины» канадской эскадрильи, принятый не в самом лучшем виде, в том числе вследствие атмосферных помех, не подлежал однозначной трактовке. Интонации радиста, к сожалению, лишь констатировали что-то чрезвычайное, возможно, что-то произошедшее с гидросамолётом. Кстати, вполне допускающее катастрофу по навигационным причинам… приходилось учитывать всё ухудшающиеся метеоусловия.

Канадцы были упорны. В небе у них оставался ещё противолодочный «Либерейтор», ведущий секторальное патрулирование к юго-востоку от Исландии. Непогода вынудила экипаж прервать миссию и возвращаться на аэродром. Самолёт буквально оказался под рукой – к ориентировочному месту, где по всем расчётам оборвалась связь с «Каталиной», ему было полчаса лёту. С берега распорядились провести осмотр указанного места, не забыв предупредить о подозрительном исчезновении летающей лодки.

Пилоты четырёхмоторной машины осторожно держались в облаках, где, полагаясь на бортовые радары, рассчитывали оставаться незамеченными, пока не прояснят обстановку. И вовремя обнаружили опасность – чужие истребители выскочили на чистый участок неба, попав в поле зрения стрелков оборонительных пулемётов, немедленно открывших интенсивный ответный огонь, вынудив тех отвернуть.

На выходе из атаки один из вражеских самолётов получил несколько пулевых попаданий в плоскость и хвостовое оперение.

С крыла «Кондора»…

– Пилоты передают – это четырёхмоторный Б-24 «Либерейтор». Атаковали неудачно, один из «яков» повреждён. Возвращается. Противник ушёл в облака, контакт потерян.

– И что? Истребитель не завалит бомбер? – раздосадованно завёлся Скопин. Сам же пытаясь прояснить позиции, листая брошюру с силуэтами и таблицами ТТХ самолётов противника (с ним поделились на линкоре). – Так, В-24 «Liberator», до десяти пулемётов в обороне, включая крупнокалиберные… э-э-э, да, не поспоришь, серьёзный аргумент. Да и четыре движка – попробуй такого в одиночку. Что ж, пусть поднимают ещё пару перехватчиков. Наведём снова.

– Как я понял, – старший радиотехнической группы, сам того не ожидая, оппонировал за соседей, – на палубе «Чапаева» как раз подготовили к вылету Су-6. А тут ещё срочно надо принять подбитый «Як». Всё это, видимо, мешает немедленному взлёту дежурного звена. Истребители, конечно, справятся, но противник настороже и огрызается серьёзно. Можно потерять по глупости и машину… а то и пилота. Катапультный гидро Бе-4 в такую волну посадить на воду проблематично…

– Если не чревато, – задумался кэп, отвлекаясь. – Тут, если только наши Ка-ПС… Ну да, для такого рода операций Ка-25 в спасательном варианте лучше не придумаешь.

Делая себе заметочку: «А у нас их… только один и ещё один. Переоборудовать ещё одного, что ли? Там делов – снять поисковую аппаратуру (облегчит килограммов на шестьсот) да смонтировать лебёдку, запасные есть. Так, не забыть…»

…возвращаясь к возникшим противоречиям:

– И всё же шмалять высокотехнологичными и дорогими ЗУР по поршневым самолётам – тут обменный курс не в нашу пользу! В ситуации массированного налёта, тогда цена сопоставима – прозевать хотя бы одно попадание 250-килограммовой бомбы в антенный пост нам дорого будет стоить, но…

– Нас проверяют, – неожиданно выдал догадку командир БЧ-7, – хотят оценить эффективность применения зенитных ракет.

– Думаете? – с сомнением переспросил каперанг. Пожимая плечами, мол, может, и так. – Смысл вообще его теперь сбивать, коли уж засветились. Впрочем, этот гад может нести бомбы или торпеду. Ладно… передайте, мы его сделаем. Пусть отзывают перехватчики. «Яку» покинуть сектор.

– Товарищ командир! – призвал старший группы управления ракетным оружием. – Уже можно бить. Мы сопровождаем и селектируем цели. Засветка «Либерейтора» заметно жирнее истребителя. Ошибки быть не может.

* * *

В сюжете разыгравшейся драмы не хватало благодарных зрителей. И так уж получилось, что заметавшийся на эшелонах разведчик оказался в одном просвете слоистых облаков с уходящим в размашистый круг «Яком».

Майор Алелюхин успел насладиться зрелищем момента попадания ракеты, коротким и неожиданным росчерком догнавшей, перечертившей курс четырёхмоторного самолёта оранжевой вспышкой непрямого поражения цели. «Либерейтор» загорелся, недолго успев протянуть, его неуклюже опрокинуло, заваливая на крыло, увлекая вниз.

Тем и закончилось.

Нет, конечно, не закончилось.

«Так и так англичане узнали место нахождения советской эскадры, – тревожно размышлял капитан первого ранга Скопин, – только теперь ценой потери двух самолётов. Но ведь второго быть-то не должно было!.. Хорошо, допустим, прилёт второго разведчика спровоцировала пропавшая без следа, а по факту что-то там откричавшая в эфире „Каталина“. А что, если и британский адмирал что-то выкинет вне ожиданий? Вопрос – что? Что ещё пойдёт не так?»

* * *

На штурманских картах казавшийся неторопливым «пунктир» всё более втягивал корабли в «воронку» сужающегося Датского пролива.

В плане перехода боевого соединения эскадренная скорость (назначенная) ориентировалась на самый тихоходный корабль.

Изначально самым тихоходным считался «Советский Союз».

Флагманский линкор, увившись распорядительными флажками, задал движение 25-узловым ходом. Оставляя себе резерв ещё на пару единиц… если потребуется поднять.

Поднять назначенный эскадренный ход допускалось. В экстренных случаях. Например, при отражении воздушного налёта… а кратковременно, возможно даже, более предельных величин.

Свои предельные величины навязывал и крейсер «Москва».

Собрав старших дивизионов и групп БЧ-5, Скопин чётко обозначил приоритеты их зоны ответственности:

– Темп! Нам придётся переть на полных оборотах, и очевидно долговременно. Не только при форсировании пролива. Боевое маневрирование на полном ходу при встрече с силами англичан неизбежно! Опять же, надвигающийся шторм – для нашей «коробки», с такой парусностью… на одной машине, сменяя эшелоны, не походишь. Нагрузка на ГЭУ будет немалой, посему потребуется ввести дополнительную офицерскую вахту. Озаботьтесь выделением людей… следить, чтобы не «сели» котлы, как и всё остальное в вашем хозяйстве.

– Радует хоть то, что забортная температура – наша. Низкая[134], – добавит командир уже в конце, отпуская ответственных офицеров.

Некоторую долю оптимизма придавал и тот факт (уж насколько Скопин помнил историю службы «Москвы»), что обе турбины крейсера отработали до самого конца карьеры без каких-то особых нареканий. Ко всему корабль к такому амбициозному проекту всё-таки готовили с особым тщанием, руководство СРЗ ручалось за проведённые работы по отладке машинно-котельных установок.

27 узлов, такую свою максимальную скорость указал Скопин адмиралу при составлении плана перехода, а по сути прорыва соединения к родным берегам. Увидев, кстати, кислые мины на лицах флагманских офицеров. Оправдывая не самые выдающиеся ходовые параметры тем, что противолодочному кораблю, у которого основное оружие вертолётная авиагруппа, высокая скорость особо требуется.

«В принципе, наверное, мы могли бы „выжать“ и двадцать восемь с половиной, как в лучшие времена крейсера на мерной миле госиспытаний, – вдогонку, уже сам на сам рассуждал каперанг, – правда, при этом там возникала такая тревожная вибрация на корму, что за последствия никто не ручался. Так что долговременный скоростной режим надо постараться избегать. А наши „честные“ 27 – узлов могут стать тормозом для эскадры. Но прежде всего для нас. Левченко, между прочим, из-за экономии топлива тоже всё время идти на полных ходах не может. Как бы того ни требовала сложившаяся ситуация неизбежного стечения обстоятельств. Обстоятельств, когда превосходящий в силах враг на хвосте. Тут уж простая логика загнанных облавой подразумевала… да банальное она подразумевала – бежать, огрызаться по возможности и бежать. Оторваться от линкоров Му́ра на как можно большее расстояние. Какие тут могут быть позитивы? И – будут ли?

Британский адмирал был вынужден завязать ночной бой, якобы полагаясь на бесспорное преимущество английских артиллерийских радаров новейших модификаций хорошо себя зарекомендовавших типов 281 и 279. Так вроде… Но наши-то РЛС лучше. Пусть в качестве средства артиллерийского наведения их использование и сомнительно.

Поднажать, суметь разорвать дистанцию на десяток лишних миль? – Мур догонит чуть позже, ближе к рассвету. И всё начнётся практически в дневное время суток. Здесь тоже проглядывался один сомнительный фактор – вдруг англичане по светлому смогут разобрать, что в составе „красной эскадры“ не два больших линкора типа „Советский Союз“, как они полагали, а один. А второй гораздо меньший линейный крейсер. Это запросто подвигнет британского адмирала, вопреки полученным в ходе боя повреждениям и потерям, продолжить погоню[135].

Соблазнительно вообще бы избежать встречи с канадским фрегатом, который будет патрулировать на северном выходе из пролива и сообщит о появлении русских. Тогда может получиться совсем неплохо – англичане до поры нас попросту потеряют.

Утопить как-то неожиданно этот „Ланарк“, что ли?.. Не дать ему выйти в эфир, забить передачу средствами РЭБ? Для этого надо, во-первых, быстро „считать“ характеристики его передатчиков. Ко всему интенсивная работа мощного излучения наверняка будет запеленгована и укажет на наш след. А уж если Мур всё же разберётся в ситуации и наконец-то нагонит советскую эскадру, то навяжет нам бой в самой невыгодной конфигурации – аккурат комбинированным ударом, навалившись всем скопом: три „Кинг Джорджа“, плюс быстроходный отряд контр-адмирала Гонта, а сверху палубные бомбёры-торпедоносцы с двух тяжёлых авианосцев. Вот тогда будет совсем весело! Нет. Драться надо ночью!»

Всё это они успели всесторонне обговорить с Левченко и его флагманскими офицерами, единодушно придя к мнению: уж как бы ни хотелось поймать другие шансы и удачу, лучше врага бить по частям. Коли так само сложилось.

Обсуждал он всё это и со своим походным штабом. Обратив внимание, как переглядывались подчинённые, когда разговор заходил о превосходстве британцев в силах. Нетрудно было догадаться, что ребята задавались вопросом: «Почему? Почему, имея в распоряжении такой весомый аргумент, как комплекс „Вихрь“ с ядерным зарядом, не использовать его против линейных сил противника, сняв эту угрозу кардинальным образом?» Однако видя, что командир данную тему даже не поднимает, сдержанно молчали. Явно догадываясь, что неспроста.

* * *

«Кондор» по-прежнему лидировал в авангарде, открыв гидроакустическую вахту.

Рассчитывать на мегаваттный энергетический потенциал ГАС «Орион» в максимальной дальности обнаружения субмарин полноценно не приходилось. Гидрология малых глубин (позиционно оптимальных для подлодок) вследствие естественных помех предштормящего моря была скверная.

Впрочем, многого и не требовалось. Операторы-акустики, работая в режиме активного зондирования, «брали» эхопоиском уверенные семь-восемь миль – ближнюю зону. Уверенно же гарантируя: «Мышь не проскочит!»

Среднюю и дальнюю зоны обеспечивали Ка-25. В плане поиска, как и уничтожения «дизелюх» пилоты «вертушек» тоже каких-то особых трудностей не видели. Работа штатная, по заведомо слабому противнику.

Проблемой был порывистый и коварный ветер, превращавший взлёты и посадки с пятачка на палубе в «цирк с конями».

Всякий раз для осуществления запуска вертолётных звеньев в воздух на мостике перекладывали руль, правя на ветер, чтобы свести к минимуму возникающие над полёткой завихрения. Теряя при этом, кстати, кабельтов общей дистанции относительно идущего следом флагманского линкора. Приходилось всякий раз накидывать узел, выравнивая заданный интервал. Довольно напряжённый и рваный ритм.

– Идём, как… когда-то это называлось форзейлем, – вспомнил вышедшее из морского обихода словечко штурман.

– Так ли?.. «Быстроходное судно, плывущее впереди эскадры для наблюдения за неприятелем», – уточнил записную формулировку кэп. – Хотя, если учитывать, что своими радиотехническими средствами мы как раз и выполняем функцию наблюдения за окрестностями, то согласен, в принципе так и есть. Высоко сидим, далеко глядим…

…и скривился. Почему-то к этой прибаутке ему захотелось прибавить циничного мата.

Линейные корабли – серая очерченная линиями и углами масса брони, орудийных башен и стволов – следовали в сомкнутом строю друг за другом точно два монолита. И волны нипочём. По крайней мере, так казалось, глядя с крыла мостика за корму по линии кильватера – бодучие форштевни легко раскалывали любые накаты, разбивая в пену и брызги.

В хвосте колонны уже разомкнутым интервалом – «Чапаев», которому тоже при взлётно-посадочных операциях приходилось выписывать похожие эволюции доворота на ветер. Только продолжительней – «Су-шестые» делали по два, три захода, прежде чем пилотам удавалось «поймать» палубу. Перестроенный из лёгкого крейсера авианосец обладал паспортной скоростью свыше тридцати – узлов и переносил эскадренное отставание легче. Быстро навёрстывая.

Вот и сейчас наблюдая за ним в бинокль – принимая самолёты, корабль выкатился из кильватера на ветер – воочию зрели, с каким трудом вцепилась за посадочный крюк очередная «сушка».

– Погода, конечно, не очень лётная.

– Мягко сказано. Для менее опытных пилотов она и взаправду нелётная.

Вид ушёл в сторону, «Кондор» «поехал» на волну.

Сложный погодный минимум. Задувая с «норда», хмарясь до черноты, полностью теряя горизонт, облачность – нижняя кромка примерно 150–200 метров.

На море воздействие ветра на вертолёты обусловлено сочетанием группы переменных факторов: ходом и качкой корабля, влиянием надстройки и края палубы. Взлёт по инструкции разрешался при ветре не более восемнадцати метров в секунду. Между тем стрелки корабельных измерителей скорости ветра подбирались (в пике порывов) к делениям 27–30 м/с.

Четвёрка противолодочных Ка-25 снялась резво и удачно – один за другим, сразу набирая горизонтальную скорость, назад по отношению к корабельному курсу. И уж затем, оказавшись в более предсказуемой воздушной среде, развернувшись, попарно обгоняли носитель траверзами, удаляясь. Удаляясь тёмными силуэтами, чтобы там далече развернуться в поисковый порядок.

– Работаем, – лаконично передал в эфире командир первой тактической четвёрки.

Минутами позже подъёмник выставил наверх ещё одну «вертушку» – эта должна была перевезти на флагманский линкор группу офицеров – одним координатором по связи не отделались, предстоящий бой с соединением адмирала Му́ра потребовал анализа и корректировки со специалистами из БЧ-2 (ракетно-артиллерийской) и группы управления (БЧ-7).

Ветер только усилился, ветроуказатели так и кидало в припадке порывов.

«Камов» стоял, закреплённый цепями, молотил соосьем, пилот ожидал, должно быть, каких-то своих чуек. Вот, наконец, видимо, поймал момент, отмашкой – отдали талперы, поддёрнув машину, заученно уходя в сторону. И вдруг, уже сместившись за срез палубы, резко просел, потеряв воздушную подушку!

…выправив положение едва ли не над самой водой!

На мостике облегчённо выдохнули!

– Ах-х ты, пуля холостая! Ай-яй-яй, видали, как его, а?..

* * *

Первую добычу «взяли» общими усилиями.

Сначала отметились самолёты с «Чапаева», ушедшие вперёд прочёсыванием поверхности океана. Средний показатель ветра составлял около 15 м/с, что соответствовало шести-семи баллам – волны изобиловали пенными барашками, уж как минимум делая перископ трудноразличимым. Тем не менее один из экипажей раковской эскадрильи заметил тёмный ориентир на сером фоне волн и сбросил пару стокилограммовых бомб… на всякий случай.

Результат остался бы неизвестным, если бы не взявшие эстафету Ка-25 – опущенная с борта вертолёта ГАС зафиксировала слабые (из-за дальности) невнятные звуки. Оператор-акустик всё же предположил цель. Затем дав чёткую ориентировку:

– Контакт!.. Есть контакт! Пеленг 300! Дистанция… уточняю… Дистанция пять тысяч двести!

Су-6 продолжал кружить над местом, но оператору навести на точку, понятно, было проще всего (общий канал связи). Подоспевшая «вертушка» сыпанула глубинные бомбы! Эффект оказался неожиданным – ещё не разошлись круги на воде от детонации, как атакованная лодка всплыла, даже не под рубку – поплавок с сильным дифферентом на корму, раскачиваясь в болтанке.

Пилот отбомбившегося «Камова» всё же поспешил отойти в сторону (помня случай с германской субмариной, едва не сбившей медлительный геликоптер из зенитных орудий), дав в свою очередь коллегам на поршневой машине довершить начатое.

Экипаж бомбардировщика не замедлил. Две «сотки» легли рядом, одна прямым попаданием… по неподвижной мишени грех было промазать.

По сути, первый же эпизод удачной нейтрализации субмарины стихийно определил наиболее правильный подход к дальнейшему взаимодействию: «Су-шестые» на скорости 300 км/ч расходились веером, перекрывая широкий сектор по курсу эскадры, барражируя, высматривая. И может быть, ещё однажды какой-то из экипажей азартно и злорадно огласится, углядев пенные усы за перископом: «Вот она, родимая!»

«Вертушки» шли вторым эшелоном, «протраливая» воды активными импульсами опускаемых ГАС и россыпью гидробуёв, «опорожняясь» глубинными бомбами. Не оставляя шансов. В этом плане «стальные гробы» Второй мировой против вертолёта с передовым оснащением совершенно беззащитны. Масляные пятна соляры на волнах были тому необратимым доказательством.

* * *

Втягиваясь всё дальше в узости пролива, для советского соединения наступал строжайший режим радиомолчания, даже на ультракоротких волнах – слишком близко пеленгаторные станции, и скоро, на выходе, где-то совсем рядом правым траверзом пройдут линкоры Му́ра.

Пилотам Великой Отечественной не привыкать перекликаться жестами, понимая друг друга по покачиванию крыльев…

У экипажей «холодной войны» были свои наработки взаимопонимания.

Четыре часа от контрольного точки встречи с «Каталиной»…

Пятый час… шестой…

Шестой час напряжённой работы противолодочного поиска.

Менялись вертолётные звенья, разделённые на четыре тактические группы (по четыре машины).

Каково же было лётчикам эскадрильи Ракова, которые почти не имели такой возможности, работая «внатяг» лишь сменными тройками, практически не вылезая из кокпитов, получая короткий передых, пока техники проверят машины, пока заправят, пока подцепят новые бомбы на узлы подвески.

В 17:30 по местному времени коротким тридцатисекундным включением РЛС, зная, что где-то здесь на выходе из пролива должен патрулировать канадский фрегат, с «Кондора» засекли надводную цель.

– Это тот самый? «Ланарк»? И?..

Отбили светограммой на флагман полученные данные по обнаруженной цели.

Потратили некоторое время на обсуждение – как быть. Обойти дозорный корабль врага виделось проблематичным – стоял на пути, слишком большой, пришлось бы делать крюк.

Левченко, однако, пытался искать варианты, предлагая всё же склониться вправо, взяв на несколько миль восточней. Скопин, которому быстро «нарисовали» ориентировочные пунктиры на тактической карте, видел обстановку более ясно и сдержанно возражал, приводя аргументы против этих лишних миль.

Конец спорам (представить полемику в цепочке репетований и обмена световой морзянкой) положило вторичное включение РЛС, обнаружившей восточнее ещё одну метку.

– Что это ещё за блу́да?

Засечка была достаточно крупной, чтобы исключить субмарину в надводном положении. Ко всему с того направления запеленговали работу радара. Плохонького… но всё же. Ещё один патрульный сторожевик? Скорей всего.

– А вдруг это какой-то из кораблей эскорта эскадры Му́ра. И?.. – не вдруг предположил Скопин, затылком чувствуя… да, уже затылком – надеясь, что неумолимый британский адмирал всё-таки за кормой. Изгоняя эти свои навязчивые «и» подальше к лешему.

«Ланарк» потопили быстро. Вот только выкинуть в эфир свою передачу-предупреждение короткой серией кодированных цифр чёртов «канадец» всё же успел.

* * *

Миновав тот условный рубеж выхода из пролива на широкие воды, выделенный только символичным курсором на штурманских картах, интенсивность противолодочного поиска снизили. И уже далее, когда вероятность наткнуться на вражескую субмарину уменьшилась до величин относительного пренебрежения, Левченко, наконец, разрешил прекратить вылеты.

Су-6 возвращались – смертельно уставшие лётчики бомбардировочной эскадрильи. Рулевые на «Чапаеве» ловили ветер для приёма самолётов… – в два, три, четыре приёма это удавалось[136].

Роились над посадочными площадками Ка-25, примеряясь зависанием. Все четыре машины сумели уложиться в пять минут. Ангарная служба БЧ-6 и того меньше, споро спустив в ангар подопечных, поспешив и сами убраться в нижние помещения. Погода, спору нет, была не для прогулок по верхней палубе.

Сила ветра только росла. «Кондор» испытывал все «прелести» особенности своих носовых обводов, имевших V-образную режущую форму – роя клипером набегающие накаты, корабль порой не желал взбираться на волну, разбивая её форштевнем, погружаясь носом во вздыбленную пенную взвесь, то и дело орошая просоленным крапом бак.

Небо оставалось таким же – серым, чёрным, а впереди прятками зрели вечерние сумерки, и наступающая на пятки ночь.

В преддверии

Ночь настигла уж далеко по выходе из Датского пролива.

Ночь… – в какую вахту: в «собаку» ли[137], или совсем уж ближе к рассвету?.. – обещала быть архиважной и ответственной.

Скопин подумал, что надо бы выкроить часок-другой, заменой старшим помощником, и немного отдохнуть, отбившись неурочно.

Пока же привычно решил проветрить башку выходом на сигнальный мостик – курнуть. Воюя с брызгами и мигом промокшими сигаретами.

«Вчерашние» тропики совсем выветрились из головы и из воспоминаний. Будто и не было ничего. После жаркого Индийского Атлантический океан северных широт – серый, холодный, казалось, совсем уж разошёлся не на шутку.

– Ох и болтает! Почти штормуем? – спросил с доброжелательностью, вернувшись в ходовую рубку.

– Разве это шторм, – подхватил вахтенный офицер, – чтобы нас выбить из колеи, понадобится поболее, нежели шесть-семь баллов на грудь.

– Шторм штука неприятная, – жмурился на горячий кофе кэп, балансируя в тягучей качке. – Эй, рулевой, останови планету. Дай командиру кофе попить не расплескав.

Матрос за штурвалом (явно не первогодок) только улыбнулся – командир своим, уж запримеченным, необычным стилем общения и броскими фразочками успел снискать уважуху у простого личного состава.

– Шторм штука неприятная. Помотает, – повторил меж тем Скопин, – но уж пусть так, чем…

Махнул рукой, не став развивать. Он уже знал, сколько примерно и точно, кто и как… – доложили. Начинал взвешивать и анализировать.

«Сколько их было-то? Если верить (ах, опять вот это)… если верить книге, то должно было пять! По тексту: „…позиции как минимум пяти заблаговременно развёрнутых в проливе американских подводных лодок“. Что значит „минимум“? А сколько максимум? Наши вертолётчики достоверно записали на себя четыре уничтоженные субмарины. Масляные пятна на воде и всё такое… И ещё одну зачислили „потерянной контактом“ – сиречь недостоверно. Но скорей всего кранты ей. Провалилась на дно.

Как ни странно, лётчики эскадрильи Ракова тоже претендовали на поражение минимум трёх. С достоверностью там, конечно, не всё так однозначно. В их реалиях, без нас, скольким вражеским субмаринам удалось помешать выйти на пуск торпед, осталось неизвестным. Эскадра ломилась на большой скорости. Не удивлюсь, если какие-то подлодки попросту не успевали, например. Возможно, какая-то из необнаруженных даже атаковала. А сигнальщики и акустики того же концевого „Чапаева“ в таком бурлящем море на хороших да переменных хода́х попросту не заметили торпед, которые прошли за кормой.

Так или иначе, факт остаётся фактом, и без нас, и тем более ныне с нами – проскочили. Прошли точно гребёнкой, подчистив всех, кто там под водой и над…»

– Товарищ командир, – оборвал мысли вахтенный офицер, – акустики зацепили кого-то. ПЛ, говорят.

– Ещё одна?!

* * *

Взяли её корабельной ГАС «Орион». «Контакт» фиксировался на курсовых носовых углах – семь-восемь градусов левого борта.

– В надводном, под дизелями, – докладывали операторы, уже окончательно поднаторевшие в акустической сигнатуре, присущей нынешним субмаринам, – курс 320, скорость – примерно 10 узлов, дистанция 6 миль. Дистанция сокращается в угловых значениях.

Сообщили командующему.

«На ваше усмотрение», – гласила ответная светограмма с «Советского Союза», то есть, согласно изначальной установке: уничтожение по факту обнаружения, по возможности и способностям, без дополнительных запросов на разрешение.

– Вот иезуитский жук, – хмыкнул Скопин, передразнив: – «На ваше усмотрение».

– ?!. – посмотрел в немом вопросе вахтенный офицер.

– Ну, вот же, – кэп указал на карту прокладки маршрута, – у нас по плану перехода сейчас должен быть поворот на два румба вправо. Если повернём и если наш новый «контакт» – субмарина – останется в прежней позиции, то эскадра пройдёт, пропустив её траверзом на дистанции примерно… в те же одиннадцать кэмэ. Так?

– Ну да.

– Приказ на смену курса, однако, не поступил – идём прямо. Зная дальность наших РБУ, штабные Левченко легко просчитали, что мы сможем дотянуться до этой ПЛ. Надо только чутка довернуть, «на наше усмотрение».

– Так что? Довернём? Или идём прежним?

– Как же, прежним. Товарищ адмирал немного двусмысленно, однако и вполне определённо, дал понять, чего желает. Командуйте склонение влево на два градуса. Такова уж наша карма, сиречь предназначение – искать и топить подплав.

На ходовом мостике вдруг стало тесно, из «штурманской» заглянул командир БЧ-1:

– Плановый поворот отменяется? Куда нас повело в этот раз?

Вслед за ним оттуда же нарисовался замполит и прикомандированный офицер из штаба Левченко – капитан-лейтенант. Всё его пребывание на крейсере больше сводилось к крайнему любопытству – экскурсиям, знакомству с работой боевых частей корабля. Разумеется, любой выход и перемещение чужака неизменно сопровождался либо лично замполитом, либо кем-то из его прямых помощников.

– Ловим подлодку, – благосклонно пояснил Скопин. И обратился непосредственно к гостю: – Если вы хотите посмотреть на работу операторов станции «Орион» более основательно, то вам лучше будет спуститься непосредственно на гидроакустический пост. Правда, отсюда лучше вид на стрельбу из РБУ.

Капитан-лейтенант остался на ходовом.

* * *

Неизвестная субмарина никак не реагировала на посторонние корабли, как бы те ни шумели своими винтами. Объяснялось это вряд ли беспечностью её экипажа.

– Они нас не слышат. За собственными дизелями. Пока не подойдём ближе. Идут в надводном, потому что полагаются на паршивую погоду, поэтому не боятся авиации. Я к тому, что это немцы, – высказал догадку Скопин, – к тому, что, если англосаксы вложились в подводную завесу в узостях пролива, какой смысл держать ещё одну лодку так далеко от выгодной позиции и базы?

Крейсер вобрал ещё милю, выходя на допустимую дистанцию для стрельбы из РБУ-6000. Операторы ГАС «Орион», уже не стесняясь, включили станцию на активный режим.

Лодка сразу стала маневрировать, что было зафиксировано, и невольно подставила свой борт под фронтовой удар эхосигнала.

Огневой расчёт шёл в автоматическом режиме, операторы лишь устно подтверждали то, что и так было видно на выносных индикаторах командного пункта.

Обе носовые реактивные бомбометные установки отзалпировали на предельных углах наведения, накрыв не проглядываемую визуально цель.

Спустя минуту после того, как прочистились звуковые каналы, акустики услышали всё, что надо, идентифицировав ожидаемый результат:

– Цель поражена.

– Вот так. Проглотили и не поперхнулись, – прокомментировал Скопин, возможно излишне беспечно, ему вдруг захотелось немного поиграть на публику. А точнее на «товарища из прошлого». Тот, правда, впечатлительного виду не подал, промолчал. Очень такой выдержанный товарищ.

– Честно, – пережёвывал дальше кэп, – этого «немца», что мы сейчас приговорили, я бы лучше оставил целым.

– Это почему же? – капитан-лейтенант всё же отреагировал.

– Английская эскадра была бы как раз у него на пути. Вдруг Гансу за перископом, да и лёг на́ душу торпедный треугольник – линкору под ватерлинию?! Впрочем, ждать, что командир субмарины пойдёт на подвиг во славу сгинувшего рейха, когда Мур там прёт всем стадом, с эсминцами эскорта? Сомнительно. Предположу даже, что шли эти нацики напрямки в Южную Америку, куда-нибудь в Аргентину на ПМЖ.

– Пээмжэ?..

– Вот, кстати, товарищ капитан второго ранга, – не останавливаясь, выделил Скопин замполита, – а что там наши кригсмарин-пленные? Что за типы́? Допросили? Что-нибудь интересное выяснили?

– Один нижний чин, обер-ефрейтор из верхней вахты, вперёдсмотрящий. А вот второй, что понаг-лей, лейтенант, назвался «вторым офицером». Хотел непременно поговорить с командиром… с вами.

– Пошёл бы он! Чего захотел, – Скопин брезгливо фыркнул, – сколько ему – годков двадцать пять? Чуть больше? Сосунок. В «сорок первом» нас за людей не считали, а тут, видите ли, «поговорить»! В «сорок первом» я бы ещё поглядел на его гонор, чтобы обломать! А сейчас… С проигравшими не сюсюкаются. Тем более что война выиграна не здесь, а на полях. Под Сталинградом и Курском. Да. Может, германцы и высокопрофессиональны как вояки, но драться привыкли на комфортном европейском ринге. А в свальной крестьянской драке им кобзда пришла. Рядовой пехотный Ваня перегнул их через колено. Короче, передайте этому нацику, что руна «хакенкретц»[138] себя дискредитировала.

– Руна хакец… чего?!

– Ничего. Плюньте.

«Чего-то меня понесло, – внутренне поклеймил себя Геннадьич, – наверное, присутствие офицера из героического „прошлого“ страны толкает на патетику».

– Вахтенный, командуйте поворот.

«Кондор» переложил руль, возвращаясь на генеральный курс, нагоняя, вновь встраиваясь в походный порядок.

С флагмана отбили фонарём распоряжение о смене курса.

Уже почти на исходе дня.

Огонёк ратьера на сигнальном мостике линкора ещё частил запросом по результатам атаки. Для них крейсер-мателот – тёмный силуэт на сером фоне практически слившихся двух сред. С кораблей эскадры наблюдали отдалённые стрельбы реактивных бомбомётов – побежавшие по дуге светоросчерки. Видели…

* * *

Чего не увидели в сгущающихся сумерках, так это чрезвычайное происшествие на полётной палубе ПКР.

Намечался ещё один челночный рейс. Надо было забрать офицеров, отправленных на флагман для подготовки и согласования действий в предстоящем ночном бою.

Руководитель полётов сообщил на ГКП о готовности «вертушки», мостик подтвердил готовность к повороту на курс взлёта. Экипажу Ка-25 была дана соответствующая команда. Пилот, предвзлётно, привычкой инструкции проверил ручку «газ-шаг», потянув её на себя, тем самым уменьшив давление семитонной машины на палубу корабля, компенсируя её вес подъёмной силой винтов.

В процесс вмешались сторонние факторы: качка, резкий порыв бокового ветра, что в принципе должен был учитывать лётчик. «Облегчённый» подъёмной силой геликоптер вдруг посунулся – боком, поперёк полётной палубы, в сторону правого борта… Противоскользящая сетка, зацепившаяся за колёса, пошла внатяг, крепления, не рассчитанные на такие нагрузки, оборвались. Вертолёт только повлекло дальше, покосив креном не менее пяти градусов. Именно в этот момент елозившая правая – задняя стойка шасси зацепилась за сетчатый колпак палубного светильника, выступающего примерно на три-четыре сантиметра. Это увеличило опрокидывающий момент и… Ка-25, окончательно потеряв равновесие, с грохотом повалился на палубу! При этом лопасти не прекращали своё бешеное вращение, забившись о палубу, ломаясь, лопаясь соосным пере-хлёстом, сея вокруг разрушение и хаос.

Нелепо лежащий на боку летательный аппарат беспомощно застрял в леерном ограждении правого борта, свешиваясь за борт примерно на треть хвостовой частью.

Первый сигнал поступил, как ни странно, из ангара, там, в коридоре ВАКС[139] услышали сильные удары по подволоку (над головой непосредственно полётная палуба и ВПП – взлётно-посадочная площадка).

И только потом спало секундное оцепенение у наблюдавших из «стекляшки» СКП, вдавив тревожную кнопку, запустив заголосившую сирену и оповещение: «Аварийная тревога, пожар вертолёта на полётной палубе».

Это уже потом первые очевидцы составят последовательную картину произошедшего, по трезвой оценке. Но на сиюминутный момент динамика ЧП не оставляла времени для долгих раздумий: из пробитого подвесного бака растекалось топливо! Угроза пожара виделась более чем актуальной – авиационному керосину вспыхнуть много не надо!

Аварийная партия и технический персонал ангарной службы среагировали быстро, немедленно введя в действие установки ПГВ-600 воздушно-пенного тушения, ударив струями сразу из трёх пожарных гидрантов, заливая поверженную машину, практически полностью покрыв её пеной, задавив на корню любое возгорание – оно… просто не успело.

Из верхней части пенного холма, образовавшегося над аварийным вертолётом, показался кто-то из экипажа – выбирались через свободную дверь пилота. К ним кинулись помогать, спуская вниз… пронесли получившего серьёзные ушибы штурмана.

Думали, что обошлось без смертельных жертв, однако…

По уму было бы осветить место происшествия… требования по светомаскировке исключали такую возможность. Пострадавшего, сразу не замеченного из-за тени палубного тягача, обнаружили в стороне, у ворот верхнего ангара. Им оказался техник эскадрильи, лейтенант. Матросиков, наткнувшихся на тело, трясло, первичным осмотром констатируя ужасный конец – обломок лопасти снёс верхнюю часть головы – болтался какой-то слипшийся ошмёток, всё было залито кровью. Примчавшийся медицинский наряд поспешил унести лейтенанта в санчасть.

Уже там выяснилось – жив, лишившись части скальпа, по всей видимости, получив при ударе и сотрясение мозга[140].

Между тем аварийные работы наверху продолжались. Лужи керосина смывали струями пожарных шлангов. Вертолёт в том же положении – на боку (правые стойки шасси надломлены) волоком подтянули тягачом к лифту, выполняя приказ – «немедленно убрать с палубы в ангар». Там уже лебёдками и штатными цепными транспортёрами оттащили подальше в сторону, изуродовав бедную машину окончательно.

– Ремонту не подлежит, – хмуро доложил старший БЧ-6, понимая – взбучки не избежать – его епархия.

Командир крейсера, спустившись с мостика для личного осмотра, смотрел на вещи не менее пасмурно.

Требовалось установить причину происшествия. Офицеры эскадрильи уже суетились, пытаясь оправдаться, списывая потерю на вихревые потоки у надстройки, на несогласованность с манёвром корабля, на усталость – экипаж равно со всеми был задействован в поиске субмарин.

Сам пилот молчал, терзаясь, уже понимая свою вину – не следовало облегчать вертолёт при таких порывах ветра. Надо было сразу взлетать.

Скопин же, отринув до поры клокочущие психи, решил покуда отложить «разбор полётов». Сухо распорядился:

– Вертолёт разобрать на запчасти, – буркнув под нос: – По винтику. Всё равно по прибытию в Союз какую-то машину раскурочат в профильном КБ[141] для изучения. Вот и будет им… пособие.

И ушёл, спиной показав своё крайнее недовольство. Сутулясь грузом предстоящих дел.

Но сначала заглянул в медблок. Понимая, что больше для проформы.

Так и оказалось – вся служба, включая санитаров, закрылась в операционном кабинете, как понял из объяснений дежурного матроса, пациент под наркозом, ему зашивали голову, вливали кровь и что-то там ещё… состояние тяжёлое, но вроде бы стабильное.

Вернувшись на КП, после недолгих колебаний решил пока не доводить об инциденте адмиралу. Сочтя неприглядный факт плохой рекомендацией для крейсера и его экипажа.

«Потом. Сейчас не до того».

Согласно последней сводке, пост РТС фиксировал устойчивую и продолжительную работу постороннего радара. Брали пеленг, грубо – 240 градусов, то бишь за кормой. И это явно не береговой стационар с Исландии.

«Погоня? Она самая! Ищут, пытаются нащупать исчезнувших русских?»

Сигналы пока ещё были слабыми, что говорило о достаточно большой дистанции…

«Сотня миль? Более? Надолго ли?»

Самое паршивое, что не было никакой уверенности – пеленгация некоего источника сигнала могла принадлежать…

«Да кому угодно она может принадлежать! – мысленно накручивал себе Геннадьич. – Мало ли какое корыто под флагом „содружества“ там излучает налево-направо. А тот, на кого мы больше всего думаем, взял да и поднажал, да срезал где можно, да вышел напересечку! И вот, через некое время окажется на носовых курсовых углах, или на траверзе! Здрасьте – пожаловали!»

А ещё было паршиво то, что своими РЛС приходилось «светить» по минимуму.

– Даже если диапазоны частот наших радаров не соответствуют практикуемым ныне, – стараясь быть детальным, доводил командир радиотехнической службы, – приёмники пеленгаторов, как правило, настроены широкополосно. Общая перестраховка тут будет не лишняя.

В довесок выяснилось, что эта разница в рабочих частотах ставит крест на возможности подавления британских радаров наличными средствами РЭБ, поскольку стоящие на борту «Москвы» специализированные станции МП-152 «Гурзуф» затачивались согласно послевоенным тенденциям на более оптимальные в работе сантиметровые диапазоны, в то время как нынешние британские системы по преимуществу функционировали в метровых.

Средства РЭБ даже не перебивали существующие ныне грубые каналы связи.

Все инициативные предложения перенастроить аппаратуру «варварским способом» специалисты отвергли, так как интегрировать средства радиоэлектронного противодействия крейсера на нужные параметрические режимы без полной замены ВЧ-тракта, активных и пассивных выходных элементов, оказалось невозможным.

Пока же, коротким включением по кругу развёртки, всё указывало на то, что горизонт чист.

Пока.

Геннадьич вгляделся во тьму. И не обязательно за корму… – где? Где-то там за километрами непроглядности прут три линкора под командованием – адмирала…

«А как там у него, кстати, полное имя? Что-то там: сэр Генри… блин, не помню».

Читая Анисимова, он всегда почему-то представлял адмирала Му́ра крупным, с солидной ряхой мужиком (пусть неаристократичное «мужик» к сэру совсем не вяжется).

Уж потом ради интереса взглянул в тырнете: на чёрно-белых фото подтянутый сухопарый офицер, заострённые черты лица, припущенные веки, при мягком взгляде, чем-то даже располагали.

Сейчас, будучи уже здесь, в этом 1944 году, он не мог сказать, откуда возникли и всплыли эти образы – из выдуманных историй, подкреплённых историческими фактами, или из логики ситуации – что должно быть именно так, а не иначе.

Но он точно видел это, всё происходило именно так: …в недрах флагманского линкора британского соединения, в адмиральском салоне…

На противной стороне

Опираясь в динамике художественного повествования на действие и декорации, фактор человеческих переживаний с этими постулатами, безусловно, будет стоять вровень. Поэтому, подумав за командующего оперативным соединением Флота метрополии адмирала Генри Рутвена Му́ра[142], следовало заглянуть хотя бы на несколько часов ранее, захватив и его последовательность прожитых эмоций: от суровой и надменной уверенности и скрытых терзаний, мимолётно минуя досадное разочарование, обязательно возвращаясь к непреклонной решимости довести дело до конца.

Именно так…

В адмиральском салоне флагманского линкора «Дюк оф Йорк», просторные апартаменты которого вполне позволяли совместить традиционное чаепитие (с чем-нибудь там, принесённым вестовыми – например, легкомысленными бисквитами) и главенствующий в центре помещения большой стол, устеленный тактическими и полномасштабными картами, совещания офицерского состава оперативного штаба флота происходили регулярно, всякий раз и на любое изменение обстановки.

Ещё вчера в обоих адмиралтействах – американском и британском – могли только предполагать, куда далее последуют советские рейдеры. Кто-то из штабных высоких чинов будет убеждённо доказывать, что действия вражеской эскадры на неочевидном направлении перехватить нельзя. На полном серьёзе даже выдвигалась версия, что русские двинут дальше на юг, имея целью Владивосток на другом конце света.

– Северная Атлантика под нашим полным контролем, «иваны» должны это понимать не меньше нашего. К своим северным портам вчерашними конвойными маршрутами им гарантированно не пройти!

Мур же, проводя объективное сопоставление «союзных» ресурсов и протяжённости атлантических коммуникаций, смотрел на общую картину более придирчиво, осторожно воздерживаясь от поспешных заявлений. По крайней мере, в своих докладах наверх.

Вариант «на Тихий океан» так и вовсе даже не рассматривал, считая пустыми домыслами кабинетных крыс, которые попросту не в состоянии дать правильную оценку сложившегося на тихоокеанском театре положения.

Нет, слепо верить громким заявлениям американцев, конечно, не стоило, однако после Мидуэя и немногим после всё говорило о том, что флот США практически и фактически доминировал в регионе. Развернувшаяся на другой стороне глобуса масштабная битва за Филиппины должна… обязана была принести полную победу «звёздно-полосатым», учитывая, сколько сил и с каким перевесом они задействовали в операции.

«Проскочить русским в свои дальневосточные базы американцы попросту не позволят. В конце концов, – уже чисто абстрактно размышлял адмирал, – в Тихоокеанской кампании принимают участие и корабли Королевского флота. Была бы и им „охота на индюшек“, так, по-моему, янки окрестили свои успехи у Марианских островов. А уж если представить те несколько тысяч миль, которые предстояло бы преодолеть эскадре русских вокруг Африки, через Индийский океан… тут и говорить нечего. Ах, ну да – помним! – злополучная эпопея злополучного Рожественского. Так это только закрепляет. Не пойдут они по старым граблям».

Собственное упоминание давних событий: катастрофа России в 1904 году в конфликте с японцами (особенно в том, что касалось морских сражений), последующий мизерный опыт российского императорского флота в Первой мировой войне – каких-то там незначительных и не очень эффективных стычек на Балтике и на Чёрном море, только утвердили его во мнении, что с английскими моряками, имевшими вековые традиции и немалую боевую практику, русские тягаться никак не могут.

«Тем более в линейном бою, – припечатывал Мур, – и уж во всяком случае, в линейном бою больших калибров. Американский „Беннингтон“ и какие-то потопленные корабли его эскорта не показательны».

– Любому военному конфликту, – со значительным видом вещал командующий Флотом метрополии своим флагманским офицерам, – предшествует длительный угрожаемый период. Любым серьёзным военным операциям предшествует предварительная подготовка, сосредоточение или развёртывание сил. Это относится и к провальной миссии 1915 года в Галлиполи, и к нашему триумфу в Таранто![143] Неожиданность того же Пёрл-Харбора связана просто с неочевидным направлением удара – весьма рискованной, в плане боевой устойчивости, операцией.

То, что наша разведка прошляпила постройку, подготовку и ввод в действие советских тяжёлых кораблей, то, что мы проморгали выход вражеской эскадры в океан, устроившей террор на торговых путях, это непоправимый просчёт. Позорный просчёт! За который уже заплачено кровью и… я думаю, ещё будет. Как бы там ни было, иного пути для русских, как прорываться на север, я не вижу. И здесь, я полагаю, у них шансов немного.

– Однако они учли трагический опыт «Бисмарка» и отправили в составе линейных сил воздушное прикрытие – пусть лёгкий, но авианосец.

– Это нас не остановит.

– Пока что всё у них получалось как нельзя лучше, – осмелился подать голос тот же офицер.

– Это нас не остановит, – повторил адмирал, шамкая губами, двигая желваками, точно сдерживая рвущееся наружу ожесточение… неизвестно только на кого, – история с «Бисмарком», хм… Будь я проклят! Выбери Лютьенс отход к Норвегии, от возмездия он, конечно, не ушёл бы, но реалии сложились бы иначе. Хотя бы потому, что выше к северным широтам погода заведомо хуже, сводя к пропорциональному минимуму действия авиации. Однако дойчи двинули к берегам оккупированной Франции, где их смогли стреножить даже наши архаичные «авоськи»[144]. Так-то, джентльмены. Так-то! Нам это в своих дальнейших выкладках непременно следует учесть.

* * *

А вскоре, а следом пришло экстренное сообщение от канадских служб в Исландии, патрульная авиация которых столкнулась в небе с краснозвёздными истребителями.

А где самолёты, там и все остальные – все корабли пропавшей и наконец объявившейся советской эскадры… теперь уже явно и, без всякого сомнения, выбравшей Датский пролив.

Три линкора серии «King George V», форсируя механизмы, вгрызались рублено-прямыми форштевнями в волну, правили на встречный курс перехвата. На британских кораблях сыграли «тревогу», изготовив орудия к бою. Соединение контр-адмирала Гонта рвануло на 25-узловой скорости, склоняясь к югу, намереваясь поймать русский авианосец, который должен, завяжись бой линкоров, отделиться от основных сил, сторонясь артиллерийской дуэли тяжёлых калибров.

Время шло – хронометры накручивали свой бег по циферблату. Лаги отсчитывали «проглоченные» мили. Едва ли в эти часы кто-то из членов экипажа, даже те, кому было положено отдыхать после смены в межвахту, сомкнул глаза, ворочаясь в койке или гамаке. Те же, кто нёс службу, пребывали на адреналиновом взводе, настроившись, сконцентрировавшись, в уверенности и трепетном предвкушении: «Скоро, час-два, вот-вот и… начнётся!..»

Что ж… на выходе к северу из Датского пролива русских не оказалось… ни слева, ни справа, ни впереди, ни сзади, радары обмануть не могли, коли визуальный горизонт (то его беспросветное подобие) был чист.

«Где? – задавались вопросом расчёты дозорной вахты, бравируя: – Ну и где эти большевицкие бронированные лоханки?»

В ходовой рубке – навскидку и в точной штурманской математике элементарные вычеты от точки координат, переданных погибшей «Каталиной» (взяв за минимальную переменную среднюю продолжительную эскадренную скорость, приплюсовав сюда же погрешность на противолодочном зигзаге), «выводили» корабли «красных» не только на радарную дистанцию… по всем выкладкам они уже должны были появиться визуально, чёрт побери!

Это «чёрт побери!» звучало и в умах и на слуху у всех наблюдающих, ожидающих, озадаченных не на шутку.

Командный состав давно поднялся в ходовую рубку, то и дело запрашивая вперёдсмотрящих сигнальной вахты, либо же лично выбираясь на продуваемые мостики, прикладываясь к мощным бинокулярным трубам.

Сам адмирал, хотя и дал себе зарок никоим видом не показать подчинённым сомнения, начинал нервно покусывать губу. Его-то адмиральское «чёрт побери!» имело, наверное, самый больший эмоциональный вес… особенно когда сквозь зубы и клокочущие думы.

Слышал, как сцепились меж собой флагманские офицеры – кто-то уже выдвигал версию, «подогрев» фривольной подначкой «ставлю десять шиллингов», что русский визави-адмирал, будучи обнаруженным, вдруг решил сделать финт и отвернул от Датского пролива, полным ходом кинувшись в обход Исландии, намереваясь всё же прорваться к Фарерским. И уже вымеривали линейкой мили, высчитывая время, подразумевая за противником ряд оперативных комбинаций, оценивая перспективы, споря и аргументируя, даже переругиваясь… вежливо.

«Нет, – размышлял Мур, – какие бы ни были непредсказуемые или же нелогичные в своих поступках русские, делать сейчас такой большой крюк, обходя Исландию с южной стороны с сомнительной перспективой выгадать себе лучшие шансы, они не станут. Не должны. Поскольку должны понимать – Флот метрополии в море, и что за ними идёт полноценная охота, в масштабах, сравнимых с операциями по нейтрализации тяжёлых германских рейдеров. И все пути-отходы перекрыты».

– То есть, – с долей цинизма констатировал адмирал, – говорить здесь о каком-то оперативном искусстве, к сожалению, не приходится. Все наши действия и ходы укладываются в классическую доктрину «больших кулаков» и грубой силы. Того же «Бисмарка» в итоге затоптали массой и весь сказ.

Усевшись в кресло, в который уж раз перелистав справочник иностранных флотов последнего издания в разделе «Россия», он вновь пробегал глазами по официально заявленным тактико-техническим характеристикам линейных кораблей проекта 23 (как их обозначали в Советской России).

На бумаге это были очень серьёзные корабли, претендующие на звание «супердредноут» – более шестидесяти тысяч тонн водоизмещения. К примеру, полное водоизмещение «Кинг Джорджей» тянуло лишь на 43 768 тонн.

– Делает ли это линкоры противника более живучими? По логике? По логике – да. Огневая мощь? Да. Тут тоже не всё однозначно. Общий вес залпа ГК трёх британских линкоров ненамного больше того, что могут выдать пара «Советских Союзов». Практически сравнимо.

«Но ведь не всё определялось номинальными цифрами, – снова возвращался к своим упрямым позициям озадачившийся англичанин, перечисляя в уме доводы, – во-первых, выучка британских экипажей неоспоримо лучшая, я в этом уверен! Далее… у нас более совершенные системы наведения огня и другие технические нюансы: мы можем стрелять чаще, корректирно, держа противника в постоянном напряжении, имея тридцать стволов главного калибра против восемнадцати».

Тут же делая себе отступ: «Однако с весом 16-дюймового снаряда – более двух тысяч[145] – не поспоришь! Одного-двух метких попаданий будет, наверное, вполне достаточно, чтобы вывести из строя любой из моих кораблей. А уж если…»

…Сэр Генри Мур резко переменился в лице – факт исключительной гибели линейного корабля его величества «Худ» всплыл сам собой, породив неуютное признание: «Призрак „Бисмарка“ будет ещё долго преследовать Королевский флот».

Адмирал даже поднялся с кресла, якобы размять затёкшие ноги. Попросил у кого-то из вахтенных бинокль, долго и внимательно всматривался в горизонт – напряжённая атмосфера, царящая в ходовой рубке, сказалась и на его выдержке:

– И всё же. Невзирая на все наши обоснованные и стройные расчёты – где они? Где эти треклятые корабли треклятых русских?!

На тот момент командующий оперативным соединением Флота метрополии не знал, что именно сейчас собирался совершенно трагично потонуть канадский фрегат. И что его линкорам придётся совершить полный разворот на 180 градусов. Вновь ложась на курс перехвата. Только уже в роли догоняющих.

Радиограмма «Ланарка» обрывалась на полуслове, едва начавшись, но две кодовые буквы, обозначавшие контакт с искомым противником, успели уйти в эфир.

Потом, позже поступит дополнительная информация, в этот раз от береговых служб – ни одна из американских подводных лодок, занимавших позицию в Датском проливе, не вышла на связь в контрольное время.

«Точно метла, – тихо бесился адмирал, – идут, подметая за собой всё что попадётся, топя надводное, топя подводное, сбивая воздушное…»

Мур прочертил на карте линию движения советской эскадры, где уже были обозначены крестиками достоверно известно погибшие корабли и суда, пропавшие самолёты. В том числе и без вести… исчезнувший «Суссекс» он, кстати, тоже списывал на счёт советской эскадры.

«Да уж… разыскивая чёрную кошку в тёмной комнате, будьте готовы набить шишки об углы – мебели».

– Биться будем ночью, джентльмены, – весомо объявил адмирал, обведя свирепым взглядом подчинённых, – догоним и навяжем им бой. Тридцать узлов максимального хода кораблей типа «Советский Союз», что указаны в справочнике Джейн, это дезинформация большевиков. Несложный расчёт специалистов, сопоставивших водоизмещение и мощность силовой установки, указанных в официальных таблицах, вывел не более двадцати восьми форсированного хода. И скорей всего непродолжительного.

С их авианосцем, перестроенным, полагаю, из лёгкого крейсера, разделается быстроходное соединение контр-адмирала Гонта. Свяжитесь с ним. Ему надлежит в том числе обойти линейные силы врага траверзом с последующей торпедной атакой с подбойного с нами борта. Эсминцами и крейсерами: тяжёлый «Норфолк» выступит в роли лидера, с задачей отвлекать огонь артиллерии неприятеля на себя.

Оговорив ещё ряд моментов, сам Мур вдруг представил себе эту торпедную атаку на огрызающиеся огнём суперлинкоры, несущие помимо девяти 16-дюймовых орудий ещё и по дюжине 100- и 152-миллиметровок.

Начавшие уж поглядывать несколько свысока после своих побед на Тихом океане американцы не постыдились поделиться тем, как один из этих монстров, занимаясь методичным уничтожением бездарно подставившегося «Беннингтона», залпами вспомогательного и универсального калибров разогнал лёгкие силы эскорта, не дав тем прицельно пустить торпеды. А затем походя в несколько залпов растерзал лёгкий крейсер. На закуску.

«Экипажам соединения Гонта, рядовым матросам и офицерам его величества придётся выложиться в полной мере, чтобы достать торпедой ватерлинию хотя бы одного, – и адмирала принуждённо передёрнуло, – кому-то из них ещё придётся отдать последние распоряжения в боевых рубках своих гибнущих кораблей».

Неидеальные реализации

В 22:00 Скопин ушёл с мостика, передав вахту – «командирить» заступил старпом.

Озвучив все положенные текущие распоряжения, указав, когда следует его поднять по расписанию, а когда непременно, каперанг спустился в БИЦ. Там тоже наговорил всякого нужного цэушного. И только тогда отправился к себе в каюту. По пути ещё обратив внимание – корабль точно вымер… что, в общем-то, обоснованно и правильно: все, кто при деле – на постах, все, кто сменился, рассосались по кубрикам и каютам. Личный состав был предупреждён – ночью, после середины, ближе к рассвету ожидается огневое соприкосновение с противником и… все, без дураков, понимали: колокола громкого боя отыграют для всех, будь ты в подвахте или положено дрыхнешь перед заступлением.

В «офицерском» коридоре (простому рядовому составу тут ходить заказано, разве что «пролететь» и то очень-очень быстро) увидел, как из каюты особиста украдкой высунулся матрос, быстро прошмыгнув к сходящему трапу.

«Ага, – догадался, – очередной агент-стукачок нашего недремлющего товарища чекиста. Ну-ну». Как вдруг узнал ушастую черепушку своего постоянно приставленного вестового.

– Вот же сукин сын!

Вслед в дверной щели появилась голова особиста…

…которого немедленно захотелось подковырнуть, заскрипев делано вкрадчивым голосом:

– Здра-авствуйте, товарищ полковник. Что-то вы в последнее время редки́ на мостике и вообще. Совсем исчезли с радаров. Вижу, работаете не покладая рук.

– Работаем, – туманно и кисло отреагировал «комитетчик», поняв, что попался на щекотливом моменте, тут же начав «вилять»: – Ничего сто́ящего, Андрей Геннадьевич. Уж извините – формальности. Таковы приказы, которые никто не отменял, между прочим… а вдруг вернёмся. Галочки в «дело» ставить по-прежнему надо.

Скопин насупился, кивая всё с тем же «ну-ну».

В итоге, стремясь загладить свой профессиональный конфуз, особист выставил пол-литру.

– Только без фанатизма[146], – милостиво согласился кэп… странно, но негодование, как быстро вспыхнуло, так быстро и улеглось.

Однако, уже расположившись в командирской каюте, не отказал себе в маленькой гадистой выволочке, вытащив зашкерившегося в баталерке вестового:

– Боец, сюда… Что за убожество на лице?

Тот молчит, матросской чуйкой просекая дурное настроение «шефа» – моргает виноватым видом и глупейшим, хотя сообразил сразу, что вопрос об усах – столь тщательно выращенной годковской[147] привилегии.

– Марш отсюда. И лицевые тестикулы свои – сбрей. Сегодня же.

Вестовой поспешил раствориться, точно привидение.

– Стоять! – вдогонку. – Сгоняй на камбуз. Командиру чего-нибудь к чаю. Крепкому. Ты понял? Мигом.

– Парня этого, кстати, даже не я привлекал, – продолжал как бы оправдываться полковник, – его ещё до меня взяли в… сотрудничество. Да вы сами, Андрей Геннадьевич, должны понимать, кем являетесь и откуда явились – чтобы вас просто так выпустили в море, тем более в такую экспедицию, да без пригляда соответствующих о́рганов? А у вас проколов, кстати, хватает – всяких фразочек из вашего капиталистического лексикона. Многие в экипаже уже подметили. А ведь мы едем, сами знаете, в какую страну, да ещё и с историческим вывертом. Здесь своя история, мы привнесём свою – из 1985 года. А в нагрузку на ваших лично плечах висит ещё одна, которая местным товарищам совсем не понравится. Полный винегрет, не находите?

– Угу. Всё перемешается точно в миксере: та жизнь, эта, хронология оттуда, инсайд отсюда. Сталину бедолаге со всем этим будет разбираться то ещё дело. Ничего, Берии поручит, тот разрулит.

– Вот вы опять! А замполит уже предупреждал, помните?.. Осторожней упоминать имя…

– Всуе? – усмехнулся Скопин, катая в руке стакан. – Замполит… мне его служебное рвение сейчас до лампады. Корабль находится не на учениях и не в заурядном походе, мы в состоянии войны. Народ с вахты на вахту, без продыху. А он: «Надо провести общее комсомольское собрание, надо провести партийное, надо…» Я ему: «Товарищ капитан второго ранга, как иудей иудею – иуйди!»

– Чего-о-о?!

– Да шучу я, шучу. Короче…

* * *

Короче… так и так долго не сидели, сказано было «без фанатизма». Командир крейсера по побудке хотел иметь свежую голову… не такую, как сейчас.

– Мне подъём в три по местному. Там через час-полтора как раз события аккумулируются, подходя к пику, когда водоплавающие соотечественники Шерлока Холмса должны будут нагнать нас и типа оседлать, доводя дистанцию к дальности своих орудий. Ну и завертится. И решится, кто кого… Как будем разруливать?.. Не думаю, что вам нужны все тонкости боевого планирования. Собственно, их и нет, тонкостей. Даже в плане радиоэлектронного обеспечения. То же сведе́ние данных наших РЛС с работой центрального артиллерийского поста «Советского Союза», задача, заведомо представляющая крайнюю проблему. Поэтому…

Скопин вильнул взглядом. Тонкости, конечно, были. Просто считал пустой тратой времени нагружать всем этим офицера КГБ, мало что понимающего в тактике и в управлении морских сражений. Тем более в линейных артиллерийских… – не его специфика, не его профиль.

– …поэтому решили не мудрить. Наладили дополнительный канал связи управления, набросав общие кроки последовательности действий. И общий план… как без него. Ну и провели виртуальные военно-интеллектуальные упражнения на тему, как бы нам их так, чтобы они нас в ответ никак. Только сами, наверное, знаете – после первых выстрелов все планы летят к чёрту.

На последних словах он уже неприкрыто зевал.

Завязка

Проснулся не по будильнику, несколько раньше, прислушиваясь к тишине. В том смысле, что корабль всё ещё пребывал в режиме ожидания предстоящих событий.

Только вода за бортом шумит, пенится, да гудят под ногами механизмы – профессиональной вскидкой – узлов восемнадцать-двадцать…

Приспустив козырёк-светофильтр на иллюминатор, включил настольную лампу, полусонно снуя, механически совершая привычные дела в ставшей привычной обстановке – очередной в ряду похожих кают… вот, наконец, дожившись до командирской.

Брился медленно, мозг просыпался, размышляя…

Слетавшие на флагманский линкор офицеры вернулись с тем же ощущением, что испытал ранее и он – буквально прикоснувшись к великому прошлому Великой войны. Говорили, рассказывали, что на кораблях эскадры личный состав готовился умирать. Мол, вплоть до того, что находили время, приводили в порядок форму, чтобы перед боем быть переодетыми в чистое – традиция, уходящая в старину…

«К чему готовлюсь я?..»

Свою походную повседневку, едва ли замурзанную – исключительно на собственный придирчивый взгляд, он с вечера сдал в чистку.

Сейчас на спинке стула висел новенький, ещё ни разу не надёванный китель.

«Серьёзно?..»

* * *

Вполне себе серьёзны были лица офицеров в ходовой рубке.

– А мы за вами как раз послали, – старпом даже слегка подался вперёд при появлении командира, спеша доложить.

– Текущая обстановка…

Скопин внимательно слушал, оценивая наглядность на тактическом планшете с прокладками курсов, где были чётко прорисованы пунктиры движения противника по соотношению к советской эскадре: кто-то не поленился, нанеся три точки, три линкора, за подписью «Мур». Позади. Нагоняющие. Не строго позади – наползающие с кормовых курсовых углов левого борта. Дистанция до них была ещё приличная – 27 морских миль (50 километров). Второй отметкой уже единым значком – «Гонт», – тоже ещё не вышедший на траверз, но уже заметно подравнявшийся. Здесь крайняя циферка удалённости – 33 километра.

– Смотрю, давно их…

Замечание могло показаться неопределённым, но помощник не потерялся:

– Да. Поначалу прокладку за противника вели сугубо по вычислениям радиометристов, используя ресурсы БИУС. Просчитали их ещё, когда они были за радиогоризонтом замерами интенсивности работы РЛС-источника с разницей в интервале времени: они приближаются – динамика принимаемого излучения растёт. Погрешность в прохождения радиосигналов в нестабильной среде, конечно, присутствовала, однако её в расчёт можно было не брать. Всё это позволило нам оставаться в пассиве, дабы раньше времени не дразнить гусей, – капитан 2-го ранга устало улыбнулся, – а час назад с небольшим «взяли» их «Ангарой» – на пределе, за кончики мачт. «Мазнули» лучом в режиме однообзора и расписались – всё на ладони! И тут такое дело… в БИЦе, подбив диспозицию, настаивают, что надо начинать уже сейчас. И я считаю – пора, потому как…

– Погодите-ка, – остановил командир, вновь обращаясь к карте.

В основе изначального и, признаться, немудрящего плана, опирающегося на предварительные знания и высокие показатели радиолокационного оборудования «Кондора», предполагалось просто не дать британским линкорам завязать бой выходом в охват «головы» советской эскадры. И пока что вся картинка укладывалась в ожидаемые и расчётные рамки.

– Командующему?..

– Разумеется. Все данные неукоснительно отправляются на флагманский линкор.

– Что ж, как «рояль в кустах», в том числе информационный, мы себя оправдываем, – пробормотал Геннадьич.

– Рояль? В кустах? – не понял помощник.

– Не важно, – не стал разводить кэп, – сейчас, говорите?.. Я не понимаю, какой смысл начинать сейчас? Дистанция ещё аховая, пусть на манёвре сближения немного втянется. У «Союза» заявленная дальность пальбы указана где-то аж за 45 кэмэ, только разброс там будет такой, и точность, что… Смысл? Не доведя дистанцию хотя бы до тридцати пяти, смысла кидать снаряды я не вижу. В чём интерес?

– Интерес в том, – рдел нетерпением старпом, – что англичане тоже радары включают периодически и накоротке, менее полуминуты. Видимо, тоже осторожничают, не желая спугнуть противника, понимая, что если примитивные русские локаторы их и не видят, то излучение запеленговать на большей дистанции вполне допустимо.

– На дальности 27 миль для радаров «Кинг Джорджей» мы скорей всего всё ещё недосягаемы.

– Пусть. Не важно. Важно то, что Мур «подсвечивает», выдерживая чёткую периодичность – каждые полчаса, минута в минуту. Вот на этом можно удачно сыграть! В эти «слепые» полчаса делаем резкий поворот на 90 градусов, выводя Левченко на «палочку», накрывая «голову» Му́ра залпами ГК, – старпом взял карандаш, махом пририсовав на планшете манёвр эскадры.

Скопин впился глазами в начертанную схему. В предварительных планах этого не было.

«А ведь вполне может выгореть, чёрт меня побери! Последовательная дискретность в работе британских РЛС – неожиданный бонус от джентльменов. Полчаса хорошая фора – при нашем повороте на 90 градусов, англичане, прущие где-то на 27 – узлах, заметно сблизятся. Допустим, на такой дистанции радары „Союза“ и „Кронштадта“ всё ещё будут бесполезны… как, впрочем, надеюсь, и британские. Во всяком случае, вряд ли они будут надёжно удерживать цели для стрельбы. А вот мы, „Кондором“, своими средствами, сможем кое-что сделать. Дав какое-никакое, но целеуказание. Вот тогда больший калибр „Союза“ себя и проявит. И дело не в максимальной дальности 406-мм: тяжелее снаряды, насколько я понимаю, лучше кучность. Ответные 356-мм англичан, несомненно, будут уступать…»

– Нужно начинать сейчас, – донёсся нетерпеливый голос помощника, – во-первых, ситуация в любой момент может стать уже не такой благоприятной. Второе – проблема в соединении, что приближается справа.

– Вижу. Гонт. Уже начал выходить нам на траверз, поскольку более быстроходен. У Гонта мы скорей всего уже на экранах. Свой флаг он несёт на тяжёлом крейсере «Норфолк» – не знаю, какие РЛС стоят на «графстве»[148], но, полагаю, ненамного хуже, чем на кораблях первой линии, сиречь на линкорах его величества, чтоб им…

– Проблема в том, что если Мур держит периодичность включения РЛС в полчаса, то Гонт не так педантичен. И они не синхронизированы, что ограничивает «слепой» интервал. Увидев резкий манёвр советских линкоров, что предпримет Гонт? Бросится на сближение? Нарушит своё «инкогнито» и радиомолчание, чтобы предупредить своего командующего?..

– К этому времени мы уже должны крыть залпами ГК линкоры Му́ра, – просёк, что хочет донести помощник Скопин. – Ага! Вижу!

Импровизированная таблица с периодичностью включения британских РЛС была нанесена прямо на планшете. Там же циферками – характеристики: частоты, длительности импульсов.

…Быстро оценивал, считая в уме: «Получается, что после поворота на „кроссинг“ у Левченко будет не полчаса, всего минут двадцать. Не много – охват „головы“ выйдет не полным, под углом. Однако и не мало – какое-то время у бриттов кормовые башни всё же будут закрыты. Как быстро отреагируют англичане?»

Загадывать он не брался, но надеялся, что боевые расчёты «Кингов» в какой-то степени расслаблены, поскольку для них противник ещё далеко, не в зоне действия орудий.

«Они верно и вовсе ещё не заряжены. Конечно, развернуть башни с походного положения на носовые углы недолго… дать первый ответный сгоряча. Но опять же – им придётся экстренно маневрировать под огнём, какое-то время уйдёт на увязку данных радара и артиллерийского директора, неизбежные поправки, то да сё… Так что на несколько безответных залпов вполне можно рассчитывать».

– Сыграем на опережение?.. – озвучил вслух.

– Совершенно верно. С флагманом уже согласовано. Перемигивались светограммами (та ещё задачка) минут сорок, прежде чем всё уяснили и утрясли: пока обсчитали дистанции, пока обозначили курсы, высчитали хронометраж. Но ухватились они с ходу, сразу увидев возможность получить преимущества ещё в завязке боя. Потому как ответ уже дали – готовы. Они, как я понял, уже давно сидят как на иголках, всё по-боевому, по штатному расписанию. Казённики заряжены. Пары́ развели. Поворот надо будет совершить, как только англичане проведут очередное включение-выключение РЛС. А это… – старпом взглянул на таблицу, сверив с наручными часами, – через восемнадцать минут.

– Уже?!! Через восемнадцать?! Издеваетесь?! Трубите аврал!!!

* * *

Прокатившийся по кораблю ревун боевой тревоги взвинтил экипаж, как водится, срывая людей где-то там с коек, в кубриках и каютах, заставив подобраться и тех, кто уже нёс вахту. Вместе с тем, судя по немедленно поступавшим докладам о готовности, Скопин понял, что дежурные расчёты на боевых постах старпомом были уже «накручены», предупредительно. Вдруг испытывая неприятное ощущение досады от того, что важные решения приняли без его участия.

– Меня следовало сразу разбудить, как только наметились подвижки на изменения от запланированного.

– Поначалу всё было неопределённо, а потом враз выстроилось, – в интонациях кавторанг даже не пытался оправдываться.

– Как же, и сорок минут перемаргивались ратьером, – бросил ядовито командир, подавляя в общем-то необоснованное недовольство.

Уселся во вращающееся кресло, позволив старшему помощнику продолжать начатое. У самого в голове ничего конкретного – слишком резкий переход от послесонного расслабона и сразу, без раскачки, в активную фазу. Мысленно лишь проговаривая: «Всё начнётся раньше. Бой начнётся раньше. Как и закончится. И закончиться он должен по инициативе британцев. Когда английский адмирал выведет свои повреждённые корабли из-под огня. По нашим… хм, по нашим самым оптимистическим прогнозам и расчётам».

Один из вахтенных, мичман, уже замер на изготовку с хронометром, отсчитывая маркеры до момента включения в работу радаров противника, бубня текущие минуты. Мерцали «в ожидании» выведенные в ГКП индикаторы обзорных РЛС. Служба пеленгации должна была вестись и на флагманском линкоре, и команда о начале боевого манёвра должна была прийти с него, однако старпом весь подобрался, готовый немедленно отдать распоряжение сигнальной вахте – сообщить (продублировать) на КП эскадры о зафиксированных контактах и любых неожиданностях.

– Внимание! – раздалось из динамика – радиометристы. – Обнаружено излучение РЛС по пеленгу 243 градуса. Длительности импульса в передах двойки, классификация цели, согласно параметрам, прежняя. Время: 10… 20… 30 секунд. Контакт прервался.

Старпом молча, лишь кивком обозначил распоряжение… и там, снаружи, на выступе открытого мостика (так чтобы смогли видеть за кормой в кильватере) дежурный матрос спешил отбить светоморзянку, клацая металлическими подвижными жалюзи сигнального фонаря.

Сразу поступил встречный доклад – на флагманском КП подтвердили приём, в свою очередь, отдавая исполнительный приказ. «Советский Союз», предваряя свой манёвр частящим ратьером, покатился влево, задавая движение на перестроение.

Кильватерная колонна, все четыре тёмных силуэта, рассы́пались: «тяжёлая бригада» – линейные корабли, удерживая строй, следуя друг за другом, заложили резкий последовательный поворот, начиная раскручивать механизмы на максимально возможный ход, выдвигаясь на решительное сближение с противником. Шедший до сего момента во главе «Кондор», отделившись на время от ордера, ложился на параллельный галс, пропуская тяжёлые мателоты левым бортом, в интервале не более полутора кабельтовых.

Не усидев, Скопин сполз с кресла и теперь стоял, удерживаясь за столик с картой курсовой прокладки, оценивая начертанные штурманом эволюции: «Далеко не тривиальные эволюции, к слову сказать, для несплаванных меж собой кораблей, с учётом достаточно сомкнутого строя».

– Держать на корму! – услышал отданную рулевому команду.

Перевёл взгляд, различая сквозь остекление и полумрак ходового мостика, как в полной темноте, мимо – сначала прошёл линкор… неосвещённый, казавшийся эфемерной гранитной глыбой, попавшейся на океанском пути. Следом, интервалом, неотличимым силуэтом, высясь пирамидальным нагромождением надстройки, проследовал «Кронштадт». По невидимым фалам линейного крейсера кверху поползли едва различимые лоскуты стеньговых вымпелов.

«Традиция. В виду неприятеля. Перед боем. Да кто там на них обратит внимание в кромешной темноте да на запредельных дистанциях. А где авианосец?»

Бросил взгляд вправо, разумеется, ничего уже не увидев. Являясь «концевым» в кильватере, «Чапаев» прошёл дальше за кормой, ненамного сойдя с курса, практически сохраняя прежнее генеральное направление. В предстоящем бою больших калибров ему не место, но и отрываться далеко от главных сил было нельзя.

«Лёгкий авианосец будет болтаться на шкентеле[149]. Да и нам погодя бежать в его сторону. Прежде всё же попробовав разыграть один из запланированных экспромтов».

Схема 1

Речь шла о само собой напрашивающейся идее использовать радиотехнические и вычислительные средства ПКР для выдачи целеуказания на запредельных дистанциях в условиях ночного боя. В основе замысла, в невозможности технически согласовать системы наведения[150], лежала тригонометрия. Имея точные данные сопровождения целей посредством РЛС «Кондора», беря в формулу стабилизированный интервал между мателотами, получали необходимые углы расчёта дальности и направления уже непосредственного для орудийных платформ – линкора и линейного крейсера.

С точки зрения операторов РЛС, всё выглядело очень просто: твоя нулевая метка в центре круга развёртки, в непосредственной близости боевая позиция «Союза» и «Кронштадта», с которыми шли в выверенной связке (курс, скорость, плечо), а на периферии экрана три жирные метки целей. Расчёт в БИЦе шёл в автоматизированном режиме с привлечением специализированных электронно-вычислительных комплексов, это было одним из условий, что всё получится. Быстродействие ЭВМ обещало минимальные погрешности с момента выработки данных и передачи их на центральный артиллерийский пост каждого из линейных кораблей. Правда, данные передавали «вручную» – диктовкой в эфире набора цифр.

Разумеется, ещё на штабном разборе все сошлись во мнении, что рассчитывать на эффективную реализацию замысла можно только в самом начале, пока корабли будут выдерживать чёткий строй. Потом уже, в боевом маневрировании, под ответным огнём, сохранить оперативную связность станет невозможно.

«Далее им придётся перейти на свои средства наведения. Ага – „сама, сама, сама, сама…“[151], тьфу ты, бляха-муха, вот же дурь в голову лезет, – Геннадьич подивился. – В любом случае цели мы им подсветим, обозначив. А уж советские дальномеры, того-этого периода, в отличие от радаров, вполне на уровне мировых стандартов».

Пока же все четыре корабля интенсивно перемигивались световыми сигналами, обменивались уточняющими показаниями для удержания строя.

Радиомолчание будет нарушено с первыми залпами. Точнее за минуту-две до… когда информация с БИУС пойдёт прямым радиоканалом на центральные артиллерийские посты.

Тёмные туши линейных кораблей изготавливались к стрельбе: башни главных калибров неторопливо ворочались, правя из походного положения вдоль оси на левый борт, задирая хоботы орудий на максимальное возвышение.

Дождавшись крайней контрольной точки, на «Кондоре» врубили РЛС, «высветив» метки целей – британские линкоры, идущие в традиционном походном порядке сомкнутого строя. Вычислительной машине в боевом информационном центре понадобились секунды, чтобы провести автоматизированный обсчёт данных, выдав необходимое решение. Операторы тут же считывали в микрофон точные цифры дистанции и пеленга на распределённые цели – непосредственно и конкретно для «Советского Союза» и «Кронштадта».

Законы баллистики

Нажатием на рычаг «колоколов громкого боя» личный состав флагмана советской эскадры изготовился к сражению ещё полчаса как…

Сигнал к повороту, приказы и объявления по переговорным устройствам, перевод башен главного калибра с положения «на ноль» в боевое – всё это отозвалось новыми звуками людского и корабельного движения. В забронированную рубку главного командного пункта, куда перебрались все старшие офицеры, даже каким-то образом прорвались приглушённые свистки боцманской дудки, должно быть откуда-то из жилых помещений.

Левченко вглядывался в черноту ночи, где за далью дистанции, неукоснительно вбирающей кабельтов за кабельтовым, шла невидимая британская эскадра.

«Думая, что она невидимая, – командующий вернулся к штабному столу и карте, на которой по данным, предоставленным группой освещения надводной обстановки «Кондора», были смоделированы все перемещения эскадр, – а они вот… можно сказать, на прицеле».

Управление боевым маневрированием вице-адмирал передал Иванову – командиру корабля, с распространением и на мателот – «Кронштадт». Тем не менее всегда готовый вмешаться распоряжениями по эскадре, если обстановка изменится кардинальным образом от запланированного. Поэтому сейчас, в эти несколько минут перед «самым-самым», он мог немного отвлечься на сторонние рассуждения, взвешивая, задаваясь взыскательным вопросом: сколько в этом их броске навстречу британской эскадре расчёта, а сколько допущений?

«Положиться на радиолокационную и вычислительную технику потомков, на профессиональную уверенность собственных специалистов, на опыт и интуицию старшего артиллериста линкора Бородулина (на последнего едва ли не более всех). На азартный оптимизм молодых офицеров, ухватившихся за возможность реализации пресловутого (ага – „золотое“ чаяние любого флотоводца) кроссинга. Неожиданно обрушиться на ничего не подозревающего противника… а не этого ли хотел оппонирующий британский адмирал, опираясь, как он считает, на свою более превосходную радиолокацию? Аналогичным примером: англичане в сражении у мыса Матапан в Средиземном море, пользуясь радарами в ночное время суток, вышли на идеальную позицию против итальянских крейсеров, по существу безответно и безнаказанно расстреляв их. И очень этим гордятся.

А что сейчас имеем мы? Исходя из справочных цифр? На каждом из „Кинг Джорджей“ по десять стволов калибра 356-мм… при массе снаряда 721 килограмм. Однако наш 406-мм превосходит английский в полтора раза. По массе. И дульная энергия, и бронепробиваемость. И точность… – просто благодаря большей кинетической энергии снаряда, дающей на той же дистанции меньшее рассеивание. Ко всему у нас длина ствола пятьдесят калибров против английских «сорока пяти». Даже 305-мм орудия «Кронштадта» с длиной ствола 55 вполне себе способны потягаться с британскими.

Беда в том, что большая дистанция огня всё равно даёт очень малый расчётный процент шанса поразить противника. И полузалпами для пристрелки нормально не отработаешь, поскольку нам кровь из носу в первых же минутах боя надо обрушить на врага как можно больше. Добиться хотя бы одного серьёзного попадания, в какой-то степени наудачу… ну-ну, помечтав о нокауте „Худа“. Потом бы довести дистанцию до 120, а лучше 110 кабельтовых, когда собственный артиллерийский радар начнёт надёжно удерживать цели. Британские, кстати, возьмут нас раньше, мать их так!»

Левченко и не заметил, как выругался вслух, и, видимо, излишне громко, что стоящий ближе всех офицер вопросительно покосился: «Что-то не так?..»

Командующий мотнул головой, мол, не отвлекайтесь.

Линкор уже развил полный возможный ход (матрос при репетире «машинного» минут десять как уж озвучил набранное максимальное число оборотов). Давно отщёлкнуты тумблеры, заведя артиллерийские механизмы в рабочий режим, подтверждая готовность всех трёх номеров башен ГК и соответствующих погребов, ожили сигнальные лампы ориентировки носового КПД (командно-дальномерного поста).

Адмирал услышал возбуждённо заговоривших, перекликающихся флагманских и дежурных офицеров – пошла информация с «Кондора» (передаваемые напрямую в центральный артиллерийский пост данные, разумеется, дублировались и в боевую рубку).

Всё делалось по возможности быстро, чётко, даже на каком-то лихорадочном взводе.

Полученные цифры: координаты и параметры движения цели – курса и скорости – вводились в ЦАС (центральный автомат стрельбы). Получая в четвертьминутную паузу выработку полных углов вертикального и горизонтального наведения, плюс вычеты продольного упреждения на перемещение цели и на собственный бег линейного корабля.

– Сошлось! – оповестил ответственный лейтенант.

Сошлось и у Бородулина, который упрямо вёл свои исчисления по старинке, колдуя над величинами с логарифмической линейкой и баллистическими таблицами.

Команда на открытие огня уже прозвучала: «По готовности!»

Звон артиллерийского гонга предупредил о – залпе.

Сигналом гироскопического устройства в момент стабилизации корабля на ровном киле относительно горизонта автомат замыкает цепь, дежурный артдивизиона перекидывает рубильник, включая «зелёный» свет на башенных символах, подтверждая разрешение на стрельбу.

Надсадным рёвом по ушам, отдачей в корпус линкора, всполохом в рубочную щель по глазам, «Советский Союз» гахнул главным калибром!

За кормой в кильватере флагману вторил «Кронштадт»!

Бой начался!

Сотрясение залпа точно пробило дыру в небе, прорвавшуюся ливневым дождём. Сигнальщики и расчёты дальномерных постов наверняка костерили погоду, вглядываясь в темень, чаяньем – не появится ли вспышка попадания?

Снаряды ещё летели, громыхнуло вторым… третьим – максимальная скорострельность «Советского Союза» на этих углах возвышения составляла шесть трёхорудийных залпов в минуту, паля через каждые десять секунд. И чуть больше полуминуты, чтобы засылаемым в ночь 1108-килограммовым «чемоданам» преодолеть более чем тридцатикилометровое расстояние до целей.

Возглас лейтенанта, ведущего по хронометру отсчёт полёта снарядов, совпал со звонком автоматического счётчика – первые упали! …и вкус ожидаемой победы сменился горечью – никаких вспышек на горизонте. Промах?..

Дать ответ – что?.. как?.. впустую, или хотя бы накрытием?.. мог только, опять же, пока мог только странный видом корабль с развитым в единственной надстройке антенным оборудованием, носящий название столицы Страны Советов, но упрямо называемый Левченко «Кондором».

– И?.. – вице-адмирал бросил нетерпеливый взгляд в сторону специально размещённой аппаратуры связи, из громкоговорящего динамика которой и велась подача информации.

На том конце будто услышали. Лаконично оповестили:

– «Союзу» – накрытие. Первый по носу «головного», второй… третий – перелёт, целик сбит вправо пять!

По идее, корректировка с ПКР должна была вестись индивидуально для линкора и индивидуально для линейного крейсера, по отдельным каналам связи. Однако флагманский командный пункт намеренно информировали полной мерой:

– «Кронштадту» – накрытие, недолёт с правого борта цели в пределах двух-четырёх единиц!

…И снова пошли цифры поправок – на упреждение, в соотношении собственного движения и перемещения противника по углу и дальности.

Учитывались все вносимые извне поправки – исправно поступающие данные РЛС «Кондора», работала своя корабельная инженерия и электроника – совмещались графики «самоходов» ЦАС.

Репетир центрального поста наводки показывает необходимые выверенные совпадения. Вновь звучит команда «Огонь!», посылая следующую порцию… – в математическом расчёте, в теории вероятностей и пресловутой поправки на «И», в ожидании хотя бы «единственного» в эллипсе рассеивания – и это уже дорогого будет стоить!

Вахтенный находит минуты занести необходимые строчки в журнал боевых действий.

Четвёртым залпом дождь как резко начался, так резко и прекратился, будто небо истощилось. Это позволило сигнальной вахте разглядеть размытые за дальностью в пронизанной влагой атмосфере едва видимые отсветы. Нет, не попаданий.

Англичане открыли ответный огонь.

Home Fleet

Заявляя десять часов назад: «Биться будем ночью», адмирал Генри Мур, конечно, не загадывал, что русских непременно удастся догнать раньше, чем наступит рассвет следующего дня. Однако…

– Нам придётся держать самый полный ход, до последнего узла, – командующий окинул яростным взглядом присутствующих флаг-офицеров, – это значит…

Лица подчинённых выражали полное понимание проблемы – что это значит: расход топлива у линкоров типа «Кинг Джордж», особенно на форсированных режимах, серьёзно превышал проектные значения. Восполнив запасы у Фарерских островов, эскадра уже была вынуждена совершить бросок к Исландии. Как и сейчас, догоняя противника, британские линкоры прожорливо сожгут в топках тонны нефти, нехватку которой, если преследование затянется, придётся непременно учитывать.

– Это значит, что разобраться с проблемой советских рейдеров нам надо за один раз. Решительно и бесповоротно! Если не уничтожить, то нанести кораблям «красных» такие повреждения, при которых они не смогли бы поддерживать высокий темп движения. И тогда мы их не выпустим из Атлантики!

– Сэр, – подал голос один из офицеров, – не следует ли в таком случае оповестить контр-адмирала Бонэм-Картера. Учитывая тихоходность кораблей, коими он располагает, заранее озаботиться выдвижением его соединения на исходный рубеж, образовав тем самым вторую линию завесы на пути неприятеля?

– Вы сомневаетесь, что мы справимся своими силами? Даже если «иваны» каким-то непостижимым образом, – адмирал намеренно использовал именно это слово «непостижимым», – сумеют сохранить свой боевой и мобильный потенциал, мы всё равно не слезем с их хвоста, плевал я на топливо! В конце концов, у нас есть авианосцы! Комбинированный удар, когда можно будет включить в дело палубную авиацию, их доконает. Надеюсь, погода к тому времени это позволит, м-да…

Мур отвернулся, будто пытаясь что-то рассмотреть за остеклением рубки, где царил неприветливый штормовой мрак.

Приближающийся с севера ураган сводил на нет все полётные операции, включая и воздушную разведку. Поэтому приданные линейным силам «Индефатигейбл» и «Формидэбл» он ещё вчера отослал назад к востоку, дабы исключить любую возможность сближения линкоров неприятеля с авианосным соединением.

«Не хватало нам ещё повторить ошибку янки. Участь „Беннингтона“ незавидна».

– Сейчас у нас, джентльмены, в главной повестке стоит задача – отыскать вражескую эскадру. А уж когда заговорят пушки…

* * *

Отыскать их…

Конфузно разминувшись с кораблями большевиков на исландском стыке, можно было запоздало понять, что теперь-то, вырвавшись на оперативный простор, оторвавшись от преследователей почти на сто миль вперёд, русские могли выбрать любое направление.

Не любое.

На самом деле выбор тут у них невелик, и пред-угадать маршрут было несложно – стремясь к своим северным базам, общим направлением на норд-ост, любые отклонения выше к северу либо же к востоку определялись лишь тем, насколько советский адмирал готов рискнуть: сре́зать путь и пройти по касательной ближе к норвежским берегам, где его наверняка (он должен это понимать) будет легче перехватить… или же потерять время обходом по большей дуге, поднимаясь к Полярному кругу, в равной степени повышая шансы «союзных» сил успеть расширить зону блокады, насытив оперативные линии патрулями и дозорами.

Так что, руководствуясь простым геометрическим расчётом в выборе курса, оперативный штаб британской эскадры, возглавляемой адмиралом Муром, уж несколько часов как имел примерное представление о противнике. Получив и первые ориентиры. Неприхотливый способ радиопеленгации периодического включения неопознанных радаров (по всем признакам выдававших свою военную принадлежность) прекрасно работал и у английских специалистов – сориентировав приёмные антенны на азимут некоего источника излучения, дав первые определения. Пока без дистанции, однако получение данного параметра было делом времени. Никто на британской стороне не сомневался, что корабли Флота метрополии неукоснительно нагоняют неприятеля.

– Это они, – под усталыми от недосыпа припущенными веками адмирала таились бесы, сэр Генри Рутвен Мур не скрывал торжествующей улыбки, – это, несомненно, они. Кому же быть ещё. Теперь нам нужна дистанция – насколько далеко они оторвались…

* * *

Уточнения по дистанции мог дать контр-адмирал Гонт, который по всем расчётам вполне уже был способен установить радиолокационный контакт с преследуемыми. Однако пока сохранявший положенное радиомолчание.

В 03:30 Гонт его нарушил. Во-первых, указав текущее местоположение противника относительно своей позиции…

…Штабные офицеры кинулись к карте, нанося необходимые поправки. Мур слышал, как они увлечённо переговаривались. Капитан-лейтенант Элксенсон, флагманский штурман штаба эскадры, признал, что ошибся в своих предварительных выкладках:

– Они оказались ближе расчётного. Не выдержали долгий темп? В конце концов, у них, так же, как и у нас, могла возникнуть проблема с недостатком топлива! Особенно если они поднажали в Датском проливе. Вот теперь и вынуждены перейти на экономический ход.

Однако основной мотивацией Гонта выйти на связь было сообщить, что в составе вражеской эскадры четыре единицы – на экране осциллоскопа поискового радара тяжёлого крейсера «Норфолк» операторы фиксировали четыре метки.

– Судно снабжения? – предположил всё тот же Элксенсон. – Они встретили танкер? Вот и ещё одна причина отставания – транспорт их задерживает. А перекачать топливо на такой волне не представляется возможным. Сэр…

Командующий наконец обратил внимание на подчинённого.

– Сэр. Русские держат, по оценке, не более двадцати узлов. На такой скорости мы можем потянуть время, чтобы начать перед самым рассветом. Или поднимать экипажи по боевой тревоге уже сейчас?

Адмирал уставился на карту с прокладками курсов, выделяя текущее положение британских сил относительно противника.

Элксенсон смекнул и, наскоро вымеряв линейкой расстояния, дополнительно сделал надлежащий расчёт по времени и дистанциям.

Мур задумался. «Да. До русских оказалось ближе, чем полагали. Однако всё ещё далеко. Если всё останется в прежних скоростях, когда сближение с врагом дойдёт примерно до 45 000 ярдов[152], вот тогда с помощью радара» уже можно будет что-то увидеть самим».

Тихо промолвил:

– Рано. Нам ещё надо будет обойти их по траверзу.

«А там посмотрим, как лучше: довести дистанцию до 30 тысяч ярдов[153], когда уже с помощью артиллерийского радара более совершенной версии можно будет уверенно сопровождать цели и…

И? Или всё же растянуть погоню, чуть убавив ход? Особой экономии топлива это не даст, но можно будет задуматься о плюсах сумеречного боя – словить эфемерную выгоду занимающейся на востоке зари, которая подсветит вражеские корабли, тогда как мы всё ещё будем на тёмной стороне. Это вполне может сработать в нашу пользу. Да. Пожалуй, так и сделаем»[154].

Адмирал вдруг заметил себе, что это будет первый случай групповой стрельбы сразу трёх «Кингов» по надводной цели – событие, в штабах считавшееся досель маловероятным.

«Если дело дойдёт до столкновения в светлое время суток, наконец пригодится оснастка снарядов специальными красителями. Будет любопытно[155]. А Гонта надо попридержать. Его эсминцы добьют торпедами повреждённые корабли „красных“… хм, точно верные фокстерьеры, догрызающие дичь».

И «расписался»:

– Нет, джентльмены, в любом случае объявлять боевую тревогу пока рано. Нечего изводиться в ожидании за два часа до начала сражения.

Тем не менее, при всех оговорках, для высшего офицерского состава какой-либо паузы – расслабиться – не предусматривалось. Сам командующий лишь ненадолго отлучился по личным делам, скоро вернувшись в боевую рубку.

Там их всех и застало.

* * *

Английские радиометристы (назовём их тоже так) сработали вполне квалифицированно – вновь зафиксировав излучение неопознанной РЛС, сразу обратили внимание на отклонение по пеленгу.

Включение собственного радара «Тип 273» с первого же «взгляда» обозначило три метки по горизонту. Чёткий приём длился не более секунды – экран вдруг пошёл рябью помех, делая принимаемые сигналы неявными. Списав неполадки на естественную интерференцию, операторы попытались восстановить тонкие настройки капризной аппаратуры, и… они попросту не успели донести адекватную информацию до КП – срочные доклады расчётов пеленгаторных и радиолокационных станций совпали с ворвавшимся в боевую рубку сообщением от сигнальной вахты:

– Наблюдаем слабые световые проблески по горизонту румбом справа по курсу!

«Слабые проблески»… – на дальности в тридцать километров, в метеоусловиях ниже всякого минимума иной трактовки и не предполагалось. Они (сигнальщики) вообще могли за дождевыми срывами ничего не разглядеть. Они и не разглядели первые два, увидев только третий залп, когда оно там по низам схлынуло, прочистилось, слегка прояснив.

Выразить, как всё это предстало в глазах и осмыслении Генри Му́ра и большинства его командного состава, можно только одним словом – кошмар! Тем более что английское «nightmare» имеет самую ту трактовку – «ночной кошмар»: снаряды прилетели из темноты, из ниоткуда! Откуда совсем не ждали! И совершенно внезапно!

В течение считаных секунд боевую рубку наполнили перекрывающие друг друга доклады и сообщения, ещё не осмысленные – в оторопи, в неверии «что за чертовщина?!», как в повышенные тона людской говорильни вклинился стремительно нарастающий свист, переходящий во всё заглушающий рёв, оборвавшийся гулким, сотрясающим все органы восприятия грохотом! Прямо и правее по носу корабля в пределах ста и двухсот ярдов из кипящего волнами океана взметнулись три разлапистых пенных колосса!

Секундами погодя проревело снова, упав уже где-то за кормой.

И ещё! И ещё выло, нарастало и гухало – русские били и по второму мателоту.

Голоса… запросы… призывы! – ответственных офицеров в рубке флагмана эскадры было достаточно, чтобы начать реагировать. Немедленно!

Только (так бытует), когда есть кто-то старше тебя в звании и должности, невольно идёшь в его кильватере, ожидая, что скажет авторитарный командир. Выглядевший сейчас не лучшим образом. Ещё бы…

Конечно, Мур был потрясён, но…

Времени на обдумывание не было, собственно, как и не было какого-то особого ступора или растерянности – просто неожиданность есть неожиданность! В вены прыснуло адреналином, в затылке запульсировало избытком крови. От него ждали приказов.

– Лево руля!

Рубка огласилась возгласами разбегающихся распоряжений.

– По эскадре!.. – спешно восполнял Мур – в горле заклокотало уточняющими распоряжениями: на смену курса, на увеличение скорости, на…

«Лево руля!» – решение, казалось, продиктованное инстинктивным порывом – отвернуть, выйти из-под накрытий, последующим осмыслением находило рациональные обоснования. И это не была оправдательная подгонка своего «спонтанного» под «сложившееся реальное». Всё он делал правильно. Сейчас на него работал весь его сорокалетней опыт службы в Королевском флоте.

Анализом вдогонку он уже более-менее сложил «картинку», ещё не на карте Элксенсона, но в уме: каким-то, чёрт возьми, непостижимым образом (снова это слово) русские его переиграли – неожиданно развернулись навстречу, совершив форсированный бросок на дистанцию огня. По сути, выполнив финт, планируемый им самим, накрыв «палочкой» его корабли, оказавшиеся относительно противника под острым курсовым углом. Злая шутка заключалась в том, что всё это давало основание предполагать: «Радары у русских на уровне, а то и лучше британских. Иначе как?..»

О том, чтобы переть дальше, стремясь максимально быстро сократить дистанцию до оптимальных и приемлемых тридцати тысяч ярдов, он даже и не помыслил. Выскочить из-под прицельного продольного огня следовало в любом случае!

Да, уклонение вправо выходом на контркурс, в разности скоростей, сбивало прицел неприятелю практически стопроцентно. Но здесь же, чисто академически рисовались сомнительные пунктиры – могло быть и так: последовательный поворот вправо выводил корабли эскадры поочерёдно под точку накрытия, а поворот «все вдруг» и того хуже – створил.

«Нет, всё я сделал правильно! – Приказ „руль влево 45 градусов, курс – 315“ ставил эскадру на параллельное схождение с русскими. – Вот вам и классический эскадренный линейный бой. И углы кормовых „Y“ башен будут открыты».

– Разомкнуть интервалы! Маневрирование по эскадре индивидуальное!

Раздался «динь-динь-динь» артиллерийского гонга.

На кораблях его величества на гафель ползли вверх «белые флаги» – White Ensign, известный ещё как Флаг святого Георгия, поднимаемый только в бою.

* * *

Сменой курса очередные вражеские залпы ушли всплесками за корму.

Но и им самим… – на всех трёх линкорах Флота метрополии снова включались в работу расчёты артиллерийских РЛС, принимая во внимание срочную необходимость манёвра уклонения от летящих, падающих, накрывавших в опасной близости снарядов – взять в обработку все параметры и выдать точное целеуказание. Привести в боевую готовность орудия, в конце концов. Система подачи скармливала снаряд за снарядом, казённики заглотили снаряды и картузы.

Идущий за флагманом «Кинг Джордж» чётко держался в кильватере… Третий «Энсон» почему-то вывалился круто влево, несколько скомкав эскадренный строй, однако быстро восстановив линию. Сосредоточенный адмирал на эти незначительные неувязки не отреагировал, словно не заметил.

Генри Мур уповал на выучку моряков Королевского флота. И на собственную компетентность. Иррациональной была лишь санкция на стрельбу осветительными снарядами из универсальных орудий, явно всё ещё не добивающих до места противника.

Скривился, поневоле драматизируя: «Непрофессионально. Поддался вбитым шаблонам устава ночного боя. В том числе от недоверия к персоналу радарных устройств, указавших, на первый взгляд, слишком противоречивые данные удаления до русских. Да чтоб меня! Мне просто в этой чёртовой черноте нужна была хоть какая-то привязка, хоть какая-то ясность, визуальный ориентир. „Пять, двадцать пять“[156], в отличие от главного калибра, быстрей зарядить, быстрей башни развернуть и выстрелить… хотя бы в направлении. И всё же непрофессионально. Впрочем, никто из подчинённых и словом поперёк не обмолвился. Попробовали бы…»

С крыла «Кондора»

– Срочное сообщение сигнальной вахты о зафиксированных вспышках стрельбы со стороны противника!

– Ёрш твою!.. – запальчиво ругнулся Скопин. – Быстро же они!

Под вражеским огнём следующий в кильватере вслед за линейными кораблями крейсер, за кого бы там его ни принимали операторы британских радаров (за авианосец?), в любом случае подвергался серьёзному риску. С Левченко у них было всё расписано и оговорено – с первыми ответными выстрелами «Кондор» от греха уходит в сторону. Каперанг видел боковым зрением напрягшегося старпома – тот ждал соответствующего распоряжения, коли уж командир встал «у руля».

А Скопин молчал. На поверку незамедлительная реакция англичан заставляла усомниться в том, что их удалось застать врасплох, однако что-то ему подсказывало – не могли они, пусть и обнаружив цели так быстро, выдать артиллерийским расчётам прецизионные параметры. Полагая – пальба неприцельная, скорей на дурака. И не ошибся.

Вопреки ожидаемому накрытию недолёт вспухших осветительных снарядов не дотянул до места эскадры несколько километров. Потому и не ударил по глазам – озарился лишь, может, ненамного ярче полнолунного. Тем не менее оказавшиеся на их фоне «Союз» и «Кронштадт» очертило словно вырезанными из бумаги чёрными силуэтами… и далее, по мере опускания парашютирующих горящих «люстр», играющих светотенями.

– А наш старик Мур там козла всё же дал, поспешил, – осклабился Геннадьич, даже хохотнув, порывисто и зло – нервишки пощекотать успело.

Собственная пауза – задержаться на позиции – нужна была только для того, чтобы протянуть ещё кабельтов в связке с «соседями», выдавая им «горячие» указания по целям. Корректируя по обстановке.

Разумеется, он слышал весь поток поступающей с поста РТС информации: пеленг пополз по экрану в сторону – англичане предприняли манёвр уклонения, отвернули… и увернулись от очередного залпа, понятно, ушедшего в «молоко».

«А как скоро они завершат эволюцию – станут на ровную дорожку, стабилизируя радарно-артиллерийскую платформу, вот тогда и полетят в нашу сторону уже полновесные… И не дай бог какой-то шалый плюхнется даже рядом. Попортит нашу тонкую шкурку».

Выдал скороговоркой:

– Всё. Ждать более смерти подобно, простите за штамп. Отваливаем! Руль вправо на девяносто! Экипаж предупредить о дрифте.

Словечко вырвалось… понимая вдогон, что вряд ли «дрифт» сейчас в обиходе. Однако вахтенный офицер, если и не понял значения, сообразил по ситуации.

Трансляция заголосила необходимым оповещением. Повинуясь приказу, крейсер круто покатился вправо, и никакие успокоители качки не могли упредить резко нарастающий крен на левый борт. Люди хватались руками кто за что горазд, лишь бы устоять на ногах.

Одновременно с этим установки ЗИФ произвели отстрел дипольных отражателей – если уж не создав сплошное поле радиолокационных помех, то какие бы там ни были по диапазонам британские радары, метровые, дециметровые, сейчас на их и без того примитивных электронно-лучевых трубках должна быть далеко не идеальная картинка.

Тем не менее по горизонту не замедлило – замелькало точечными искорками, вроде бы всё так же слабо и неуловимо, но ни у кого уже не было сомнений, чего ждать в этот раз. Теперь среди всех голосов, что наполняли рабочим шумом боевую рубку, все командно-причастные особенно выделяли экспансивный отсчёт операторов РЛС, обсчитывающих (по «доплеру») векторы быстро приближающихся меток – летящие снаряды… надо сказать, очень приближенные векторы, почти совпадающие с местом корабля, плюс-минус градусы.

А потому немного ёкало! Будто собственной кожей чувствуя тонкую обшивку надстройки и подставленного борта, которую британские 356-мм прошьют без труда, наворотив дел… И судя по нарастающему утробному вою, подтверждая совсем не догадку, англичане в этот раз пальнули уже серьёзными калибрами.

Оборванным визгом снаряды пали!

Стороннему наблюдателю картина предстала бы впечатляющая и завораживающая: густую влагой ночь озаряли огненно-оранжевые снопы беспрестанно бьющих орудий «Союза» и «Кронштадта», крася каротиновыми оттенками и собственные надстройки и щедро раздавая отсветы по ближайшей округе, выявив очертания «Кондора», валящегося креном на циркуляции… а позади, по корме правого борта, вздыбившийся столб воды, куда угодил один из тех самых «мнительных шальных».

Верхняя вахта исправно донесла: триста метров!

Близко?.. недалече?.. – и так и сяк, принимая во внимание случайный характер накрытия. Во всяком случае, констатацией тех же сигнальщиков, относительно местоположения «Союза» и «Кронштадта» «британский перелёт» не дал и того, уйдя за полукилометр. Но это в любом раскладе была уже прицельная стрельба англичан, наконец настроивших свои радары.

– С флагмана сообщают, – лаконично доложил офицер связи, – они ведут цели своими средствами.

Прильнул к биноклю: там, на чёрном фоне противной стороны, так до сих пор и не возникало ни одного столь чаянного зарева прямого попадания.

– Держим захват, сопровождение, корректируем по всплескам, – промолвил командир, в общем-то, без особой надобности. И без его напоминания всё делалось.

«Ещё поиграем параметрами на РЛС. Ещё немного отбежим и…»

Разрыв дистанции с «тяжёлой бригадой» можно было считать уже вполне безопасным, чтобы переживать за случайные снаряды. Командой «одерживать правее» крейсер забирал ещё чуть к востоку, теперь вводя в работу РЛС подсветки цели системы управления «Гром». Открывая в том числе сектор стрельбы пусковых установок ЗРК «Шторм», линейно расположенных в носовой части корпуса. Уже успевших «отыграть» процесс заряжания, наживив на направляющие зенитные ракеты, развернувшись на траверз.

Сейчас, на этом этапе, некоторый запас времени у них был, позволяя отрабатывать нормативы точно на учениях. Боевые расчёты озвучивали пред-пусковые процедуры, разбиваясь на отдельные голоса: командира дивизиона, оператора обнаружения, наведения, офицера пуска…

– Координаты целей установлены.

– Цели в секторе РПН[157].

– ЗРК номер один, номер два, принять целеуказание! Цели надводные! Наведение ракеты в точку прицеливания.

Последовали ответные доклады от каждого: «Номер один – принято… номер два – принято… цели в сопровождении».

Отчитались контролёры:

– В центральном… номер один, номер два – стрельба безопасна!

– Контролёр в БИЦ – стрельба безопасна!

– Контролёр на КП-ЗОС[158] – стрельба безопасна!

– Предстартовая подготовка завершена! Подрыв БЧ при прямом попадании, бесконтактные взрыватели отключены.

– Первая – пуск!

– Вторая – пуск!

В ходовую рубку брызнуло ослепительным ракетным стартом.

Группы управления каждой из батарей отслеживали параметры полёта своей «подопечной» до момента встречи с целью. Доложив в последовательности, когда метки наводимых по радиокоманде ракет слились с жирными «блямбами» британских линкоров.

– Номер один, дистанция потеряна.

– Номер два – угол места «ноль».

Момент попаданий в том числе зафиксировала группа визуального контроля.

– КП флагмана оповестили?

– Так точно, – не отрываясь от трубки, ответил офицер связи.

– Будет ли необходимый эффект? – Вопрос командира был скорей «сам в себя».

Об эффективности тут разговор и не вёлся. Пуская зенитные ракеты, задачи проткнуть их осколочно-фугасной боевой частью забронированный по горло линкор не ставилось. В данном случае расчёт строился на том, что не преодолевшая и половины дальности, не выработавшая до конца топливо, твёрдотопливная ступень В-611 будет ещё гореть, найдя пищу для пожаров. Тем самым дав наводчикам на дальномерных постах «Советского Союза» и «Кронштадта» дополнительные визуальные ориентиры.

– Но опять же, – продолжал мыслить вслух каперанг, – смотря куда прилетит. Линкор времён Второй мировой это тебе не пластиковый «Шеффилд» из восьмидесятых «фолклендских», тут сплошь железо. По логике траектория полёта ракет – по нисходящей, должна накрывать палубу и надстройки. Ну-ну, с равным успехом раскалываясь о любые бронированные бока. Бонусом стала бы возможность зацепить дальномерные и антенные посты. Но их там на каждом штук по пять, не меньше[159]. Не существенно. И уж во всяком случае, при наведении по радиокоманде на общий маркер цели, о том, чтобы влепить в слабозащищённую боевую рубку «Кинг Джорджа» – только помечтать. Вероятность подобной избирательности пренебрежительно мала.

Ревущим шипением с направляющих ПУ сорвались очередные… Два удаляющихся факела ушли по наклонной, забирая вверх, продолжая оставаться заметными светящимися точками – время работы двигателя было соизмеримо со временем полёта ракеты на максимальную дальность.

Всё происходило без командирской указки. Каждый дивизион, каждый расчёт занимался своим делом. Группа визуального контроля отслеживала результаты попаданий ракет, дополняя собой общую картину.

Вид из рубки был ограниченным, и Скопин сместился к правому остеклению, откуда можно было хоть что-то разглядеть.

То и дело озарявшиеся залпирующими всполохами советские линейные корабли, находясь всего в километрах пяти, давали чёткие, почти контрастные в перепадах света и тьмы образы.

Пальба противника едва угадывалась чередой зажигающихся и тухнущих огоньков по горизонту. Как оказалось, что-то неплохо поджечь можно и на забронированных громилах. На одном из линкоров заметно так заплясало огоньком пожара, что особенно стало видно в приближении бинокля.

– Кто горит?

– Головной.

– «Дюк».

Каждая батарея ЗРК – «нижняя» № 1 и «верхняя» № 2 (из-за линейно-возвышенного расположения комплексов «Шторм») – продолжала работать по «своему» линкору, распределение пало на выбранные приоритеты дуэли двух флагманов, «Советского Союза» и «Дюк оф Йорка». «Кронштадт» концентрировался на «концевом» (это по идее должен быть «Энсон»), иногда перенося огонь на средний мателот в британском строю. Однако запроса на «подсветить и его» с линейного крейсера почему-то не поступало.

По уму бы было узнать: есть ли во всём этом – стрельбе ЗУРами – какой-то прок для боевых расчётов дальномерных постов. Наведение по мерцающим где-то там, на краю горизонта огням пожаров далеко от безупречного, если не вообще условное. Ошибки и в лучших условиях могли исчисляться до сотни метров.

Пока же, с самого начала боя, когда они разыграли превентивные преимущества, похвастать артиллеристам Левченко было нечем. Ни одного попадания крупным калибром в линкоры Му́ра, по всем имеющимся данным наблюдения, вроде бы как не фиксировалось. Если только не допустить, что какой-то из всё же поразивших цель полубронебойных снарядов попросту не разорвался или разорвался, только где-то в утробе «Кинга» без видимых визуальных последствий.

КП флагманского «Союза»

Обозначившаяся в проёме двери рослая фигура командира БЧ-2 поневоле притянула на себя внимание – от старшего артиллериста корабля сейчас зависело многое, если не всё. Не сказав никому ни слова, одним видом – злой, капитан 2-го ранга пересёк тесноту боевой рубки, отстранив с ходу кого-то из флагманских офицеров, приник к окулярам командирского визира – наконец воочию увидеть противника (опция, из упрятанного в недрах корабля поста управления стрельбой, недоступная).

Глядел недолго, коротко интересуясь: «Кто горит? Это его ракетами?..», не отрываясь и не оборачиваясь, обратился к командующему:

– Товарищ вице-адмирал, двадцать два на лаге, и они нас уверенно опережают. Если мы сейчас возьмём круто влево – режем им корму, и на контр-курсе, концентрируясь на «концевом», бьём его в два приёма.

Левченко прекрасно понимал, почему бесился Бородулин. Он и сам испытывал те же чувства. Пусть огневой контакт и длился всего-то минут семь-восемь, чтобы вот так с ходу ожидать каких-то особенных результатов, но ведь их и ждали – в самой завязке…

«Гладко было в замыслах, „на бумаге“, как говорят. А на деле?..»

Сказалось ли отсутствие опыта стрельб на такие дистанции «вслепую», или же сама идея была с изъяном – вследствие неучтённых погрешностей или запаздываний в передаче данных целеуказания, но так или иначе, ни один из «Кингов» ничем иным существенным, кроме как «цветочками» ракетных укусов не украсился. И уж тем более не пожелал изображать из себя неоднократно помянутого «Худа» (а на это с трепетом ожидания чуда надеялись, наверное, многие из всматривающихся в посверкивающий огоньками горизонт офицеров).

– Нет, Егор Алексеевич, не могу я, – Левченко словно вытягивал из себя слова, – не знаю, как они там «видят» ситуацию, но наверняка попытаются, кроме всего прочего, увести нас от «Чапаева». И что тогда?.. Мы влево – они циркуляцией вправо. Навалятся, обладая большей скоростью, – отрежут окончательно.

Схема 2

Предложение старшего артиллериста поддержал было командир корабля, натолкнувшись на нетерпимый взгляд вице-адмирала, да штурман на всякий случай набросал приблизительные пунктиры на расстеленном ватмане своего стола…

…Весь обмен мнениями затмил надрывный свист очередных подлётных снарядов – противник напомнил о себе.

В этот раз «люстры» зажглись прямо по носу линкора, брызнув в рубочную щель нещадно бельмящим сетчатку свечением. Кто вовремя успел прикрыть ладонями глаза, кто опоздал… – все, шипя наперебой, чертыхались.

Не дожидаясь распоряжения замешкавшихся вышестоящих, вахтенный офицер отдал команду на перекладку руля, так как, несомненно, вслед за «осветительными» полетят бронебойные.

Линкор тягуче повлекло на двадцатиградусном коордонате, выводя из-под накрытия тяжёлых снарядов – всплески встали с большим недолётом, левее по скуле. Ещё два упали ненамного, но ближе. Вдогон прилетели ещё четыре, также заметным отступом.

– Головной лесенкой бьёт![160] Полузалпами!

– Значит, показаниям артиллерийского радара не доверяют. Разброс большой, кидают, как бог на душу положит!

– Ещё бы…

То, что в них ничего до сих пор не попало (как и в «Кронштадт»), можно было отнести на счёт удачного маневрирования, сбивающего вражескую пристрелку.

Наверняка свою долю вносил и «Кондор», не перестающий ставить радиолокационные помехи. Британцам приходилось больше уповать на оптические дальномеры… то-то они, дорвавшись до пределов дальности своих универсальных орудий, не жалели осветительных снарядов – в воздухе творилась настоящая свисто… светопляска.

Не замедлившийся очередной падающий залп, очевидно второго в британском строю линкора, визжа и воя, вонзился в воду по правому траверзу. Вслед за этим легли ещё три снаряда, в этот раз не более чем в ста пятидесяти метрах от борта, докатившись дробным раскатом.

Эти звуковые удары уже не воспринимались как что-то оглушительное, залпы своих орудий главного калибра звучали гораздо мощнее, особенно передаваясь отдачей, отыгрывающейся всем корпусом шестидесятитысячетонного корабля.

Линкор, отсчитав положенные на коордонат секунды, медленно начал катиться в другую сторону, возвращаясь на курс, оставив предназначавшиеся ему очередные всплески за кормой на сей раз крайне близко – ещё бы метров пятьдесят и не избежать поражения! Следовало признать – с учётом всех противодействий, отнеся несколько в ряду промахов совсем уж на случайный характер, англичане показывали себя неплохими профессионалами.

«Чего не скажешь…» – Гордей Иванович мысленно выругался, возроптав. Слыша, как Бородулин по телефону что-то наговаривал своим непосредственным подчинённым в главный артиллерийский пост, частя цифрами и специфической терминологией.

Взявшись за бинокль, вице-адмирал сориентировался визуально туда, где играло иллюминацией короткоживущих огоньков и скупых вспышек. Воочию увидев, как туда же, прямо через голову, поверх мачт линкора (видимо, оказавшегося на директрисе) пролетело огненным росчерком… – ракета, снаряды выхлопных факелов не оставляют. Вслед за первой кометой промчала вторая, обе вроде бы (разрешение бинокля не позволяло чётко отследить последствия) добавили новые метки, там, на телах вражеских кораблей.

И вновь разнобоем – опасным, неопасным – пали британские залпы. Вновь рявкнул ответным линкор, покатившись на расчётное уклонение, «принимая» по борту и за кормой очередное проходящее накрытие.

Взглянув на хронометр, адмирал отметил ещё три минуты, сопоставляя в уме расстояния и текущее время: «Дистанция для решительного боя по-прежнему велика, и Мур, судя по всему, сокращать её не намерен… надо думать, считая прежде-временное сближение для себя невыгодным. А попросту ждёт, змий, когда вступит в игру Гонт. А как скоро тот выйдет на атакующий рубеж, должны были сообщить с „Кондора“ – у них радары глазастые, не чета нашим. Однако пока молчат. В любом случае мы уже чересчур склонились к западу. Пора…»

– Егор Алексеевич, – Левченко обернулся к командиру БЧ-2, который снова согнулся у визира, бубня́ цифрами, в этот раз сводя данные с командиром дивизиона вспомогательной артиллерии – дистанция, дошедшая до 120 кабельтовых, уже давала основания рассчитывать на какую-то, но эффективность, и шестидюймовки били побатарейно, укладываясь в каждые три секунды.

– Егор Алексеевич, мы и так уже слишком оторвались от «Чапаева». Будем отворачивать.

Кавторанг что-то буркнул, не отрываясь от своего занятия, мол, «только пристрелялись», тем не менее гаркнул в трубку «Дробь!», не смея оспорить решение старшего, понимая – приказ командующего вытекал из текущей необходимости.

Адмирал коротко продиктовал на блокнот офицеру связи приоритеты для «Кронштадта», в общем-то, лишь подтвердив уже принятые усмотрения.

После чего скомандовал:

– Право руля! Штурман, когда встанем курсовым на 60 градусов, доложить. Машинному – быть готовыми выложиться по максимуму.

– К поворо-оту!.. – растягивая гласные, огласил Иванов.

Быстрые решения, отрывистые команды, резкая перекладка рулей – казалось, что техника должна отвечать тем же, однако многотонная махина ворочалась инертно, тягуче. Корпус «Советского Союза» будто нехотя покатился вправо[161], наконец став на указанный курс.

– На румбе шестьдесят!

– Ход самый полный, форсированный!

– «Кронштадт» на траверзе!

Более подвижный линейный крейсер в любом случае довёл свою эволюцию раньше, проходя в нескольких кабельтовых по правому борту. Его командиру, капитану 1-го ранга Москаленко, вменялось ещё подержаться в линии, поддерживая артиллерийскую дуэль, насколько это будет возможно, свободно маневрируя, действуя по обстановке. И в любой момент быть готовым сорваться максимальным ходом – прикрывать лёгкие силы («Чапаев» и «Кондор») от заходящего с востока Гонта.

Стремительно тёмный силуэт крейсера, с примечательным на скорости буруном, резво прошёл мимо, опережая флагман, занимая место уступа, дистанцируясь, дабы не концентрировать на себе внимания линкоров адмирала Му́ра.

«Адмирала Му́ра, для которого бой, уж как минимум на какое-то время, будет определяться в конфигурации догоняющего», – успел накоротке подумать Гордей Иванович.

На то, что на отбеге против одной кормовой башни главного калибра «Советского Союза» в три ствола (плюс те же три «Кронштадта») за британцев будут как минимум по шесть стволов на каждый «Кинг», если Мур всё же предпочтёт обострить угол, закрыв себе кормовые башни, Левченко смотрел из соображений: ненамного хуже, чем было до этого. Флагманские офицеры уже отметили, что у англичан, с чем бы это ни было связано, и без того наблюдаются пропуски в залпах, а уж повернув на волну (шести-семи баллов), они едва ли смогут задействовать всю свою носовую батарею[162].

Виной ли тому были постановки радиолокационных помех «Кондором», кидающим свои специальные снаряды уже фактически на пределе (6 километров), или же перипетии (неразбериха) ночного боя сыграли с британцами дурную шутку, но как-то так получилось, что резкий отворот Левченко был замечен ими не сразу. Среагировав запоздало. По крайней мере, часть предназначенных русским полновесных бортовых залпов легла по прежнему месту целей.

Закономерно, что с разрывом дистанции (советские корабли постоянным разносом своих курсовых линий успешно сбивали пристрелку) британскому командующему ничего не оставалось, как повернуть вслед, стремясь сократить расстояние.

Поворот «все вдруг» за противника исправно зафиксировала сигнальная вахта «Союза» – три вражеских линкора разомкнулись фронтом. И здесь расчёт оправдался – огневое давление англичан свелось практически до двух снарядов в залпе.

А вот доклад с радарного поста, что «третий» британский линкор вдруг начал прогрессивно отставать, для уже не чаявших каких-то результатов советских моряков стал почти неожиданностью. Приятной неожиданностью.

«Неужели Москаленко что-то удалось?» – внутренне воспрял тот, кого можно было назвать самым взыскательным фигурантом командного состава во взвинченной до предела боевой рубке флагманского линкора.

Понятно кто, понятно кого…

Home Fleet

Анализируя техническую сторону предстоящего сражения с более тяжёлыми и в любом случае более серьёзно забронированными советскими линкорами, адмирал Генри Рутвен Мур исходил из опыта столкновений Королевского флота с линейными кораблями кригсмарине. Тот же «Шарнхорст», который в плане защиты можно было отнести к одним из наиболее сильных кораблей в мире (немцы всегда отличались крепостью постройки), в бою у мыса Нордкап в декабре 1943 года уже через полчаса был неспособен к равноценному сопротивлению. И «Дюк оф Йорк» своими четырнадцатью дюймами главного калибра приложился к этому в том числе.

В целом имеемые на вооружении британского флота бронебойные снаряды соответствовали своему назначению, жаловаться на них английским морякам причин не было. Однако пробить 356-мм цитадель советских супердредноутов на тех дальностях боя, которые планировал Мур, он по разумению не рассчитывал.

– Пожалуй, с этим не справились бы и 406-мм «Нельсонов». Однако! На большой дистанции калибр, вес и скорость снаряда (на излёте) имеют не такое уж большое значение, – авторитетно доводил до подчинённых адмирал, – нам, положившись на свои высококлассные СУАО[163] и большее количество стволов, достаточно будет выбить из дела вражеские системы управления: дальномеры, антенны РЛС, по понятным причинам не обладающие адекватной защитой. Это снизит эффективность ответного огня противника, позволив расстрелять его с безопасных дистанций.

Все тактические схемы со всевозможными вариантами и ситуациями, в неторопливых обсуждениях в адмиральском салоне были не по разу обмусолены до косточек. Взвешены все сильные и слабые стороны маневрирования, преимущества ночного или сумеречного боя, выгодные дистанции и зоны уязвимости бронирования, пробития и непробития палуб, поясов, барбетов. Математика и логика расчётов всякий раз перевешивала на сторону эскадры Флота метрополии.

Оставались ещё моменты случайностей, от которых, наверное, многие из офицеров штаба, включая самого адмирала, открещивались, «громко» мысленно и тихо вслух, дабы не гневить Всевышнего и его оппонента-дьявола. И тут нечего было стыдиться – таковы превратности профессии.

* * *

То, что дело пошло не по стандарту, командующий британской эскадры понял сразу, когда «индикатор плана позиции»[164] лоцирующего устройства «Тип 273», выявившего на экране три вражеские метки, отобразил их текущий пеленг и дистанцию.

– Быть того не может! Они поставили в линию авианосец? – озвученное недоумение сменилось на молчаливую подозрительность: «Или что-то здесь не так?..»

О «не так» докладывал и технический персонал постов радиолокации: экраны осциллографов локально накрывало белой мурашкой, приводя к затруднению обнаружения целей.

– Сэр, по всем признакам это что-то сходное с постановкой пассивных помех[165]. И, похоже, их ставят русские.

– Надо же… – только и вымолвил командующий. Использование подобной технической уловки в морском артиллерийском бою и именно в ночных условиях, когда радар решал многое, несомненно, являлось оригинальным ходом.

– Поглядим, на что они ещё способны, – всё внимание Му́ра было обращено на ту тёмную сторону горизонта, где сейчас то посверкивало точечными светлячками, то отливало красными бликами – русский огонь подчинялся какому-то своему иррегулярному порядку.

– А это что за чертовщина?!

Выше в смоляном небе чем-то высветилось, поплыло, пропадая на баллистике в низких облаках, уже ближе проявившись характерным факелом. Что сразу дало верное понимание о характере вида оружия – реактивная мина, или уж более точно – снаряд.

Стремительный росчерк довёл траекторию во флагманский линкор, тем не менее на фоне грохота собственной пальбы ничем особенным не отметившись.

Лишь спустя несколько минут наконец поступил доклад о попадании чего-то малокалиберного, вызвавшего пожар на катерной палубе.

– Значит, ракеты, – проронил командующий, выцедив скепсисом своё уж неоднократное: – Надо же…

Сами по себе ракеты в Королевском флоте были не в новинку. Смущала только точность, как и дальность применения – технически высокая для корабельных установок. Во всяком случае, ничего подобного ни у британских ВМС, ни у американцев на вооружении не стояло.

Впрочем, серьёзных разрушений кораблю причинено не было, по оценке, боевая часть ракеты тянула на слабенький фугас. А с пожаром справятся аварийные партии.

И адмирал отмахнулся, оставив разбирательства с «большевицкими шутихами» на потом.

Накал боя продолжал держаться на высоком уровне, даже когда неприятель снизил темп стрельбы главным калибром – в дело включилась вспомогательная артиллерия, восполняя скорострельностью плотность огня. Кучность стрельбы русских была выше ожидаемого. Снаряды шлёпались вокруг да около линкора, порой едва-едва не доставая. Назначенные флаг-офицеры отслеживали уклонения корабля, отмечая накрытия, всякий раз оповещая:

– Сто пятьдесят – двести ярдов по корме… Сто ярдов справа… пятьдесят!..

Те залпы, что ложились по носу, адмирал и сам видел. И чувствовал… – в смотровую щель врывало морские брызги, ветер, колотящие звуки, обостряя ощущение присутствия… успевая за те 30–40 секунд с момента вспышек на горизонте до подлёта вражеских снарядов, в который раз проклясть «предательство» лёгкого противоосколочного бронирования боевой рубки.

Точность британского огня оценивалась неоднозначно. По крайней мере, осветительные «люстры» лопались над местом противника регулярно, высвечивая ослепительно белым угловатые короткоживущие тени вражеских линкоров. Вокруг них вставали бледные «карандаши» всплесков – приблизительных и близких падений снарядов.

«Накрытия?..» – Мур припал к смотровой щели с биноклем, вжимая голову в плечи, что придавало лишнюю устойчивость и инстинктом казалось безопасней, спиной слушая и принимая текущие – доклады.

Противодействие противника радиолокационным средствам всё-таки сказывалось на оперативности поступления данных, но очевидно, что «третий» в линии русских покинул строй. Дистанция до линкоров противника уверенно удерживалась на отметке 125 кабельтов, и пока что все обстоятельства вынуждали избегать сближения для решительного боя, где британские снаряды меньшего калибра должны были уравнять возможности.

– Они отвернули!

– Разумеется, отвернули, – желчно констатировал Генри Мур, – рано или поздно что-нибудь они бы предприняли. Мы уже минут пять лишних держим их на ста двадцати. И толку «ноль». Хм, к обоюдной досаде, между прочим.

– Сэр, 135 кабельтов.

Дистанция поползла, побежала на разрыв. Командующий британской эскадрой ещё подумал некоторое время о вероятности накрыть противника анфиладой, в принципе понимая тщетность добиться чего-то значимого – условия быстро переходили в категорию неблагоприятных. И наконец, отдал команду на преследование… подхваченную репетующими ответственными, побежавшую переговорными устройствами, по проводам корабельных инстанций, светосигналами – идущим в кильватере.

Перекладкой руля, покатившийся вправо «Дюк» назначил движение. Следующие позади головного флагмана мателоты исправно повторили эскадренный поворот, расходясь строем пеленга, исполняя едва ли не эпическое флотское «Полный вперёд!».

С «Энсона» вдруг просигналили: «Не могу поддерживать заданную скорость».

Мур немедленно потребовал уточняющих данных…

В ходовой рубке «Энсона», получая экстренные доклады о поступлении забортной воды в отсеки правого борта носовой части корабля, пока воздержались от подробностей, так как и сами не знали до конца степень полученных повреждений. Но что послужило им причиной, сомневаться не приходилось.

Прямых попаданий линкор не получил, однако часть вражеских снарядов легла всего в десятках ярдов, обдав мостик брызгами и дымом. Особо ощутимым оказалось накрытие в самом начале сражения: сигнал с флагмана «порядка выхода из-под кроссинга» на «Энсоне» приняли неразборчиво неполным, и командир корабля кэптен А. Мадэн[166], не имея ни возможности, ни времени на повторный запрос (по правому борту падали снаряды, линкор уклонялся), оценив позицию маневрирования исходя из оптимального решения, предпринял поворот «все вдруг».

Британский строй временно нарушился. «Энсон» выкатился круто влево, избежав снарядов «Кронштадта»… чтобы оказаться на директрисе огня «Советского Союза» по флагманскому «Дюку».

И если говорить о тех случайных стечениях обстоятельств, то вот оно…

Все те десятки снарядов, кидаемых с советских кораблей с самой завязки боя, от которых ожидали так многого, однако упавшие без видимых результатов, всё же не пропали даром. То, чего не дала «система», восполнилось «исключительностью» – один снаряд… и такое бывает, там, где результат определяется сведением под единый знаменатель несколько известных переменных и, как выяснилось, одной абстрактной – один снаряд в эллипсе накрытия выбился из общего «стада залпа»!

Разорвавшись под правым носовым развалом британского линкора, тяжёлый полубронебойный 406-миллиметровый обрушил на палубу тонны воды.

В ходовой рубке приняли во внимание возможные последствия гидравлического удара, срочно послав в «низы» аварийную партию для осмотра.

Контузионные повреждения «мягкой»[167] обшивки оконечности себя никак не проявили… ровно до той поры, пока корабль не повернул на ветер и накаты волн не стали бить в правую скулу, расшатывая уже нарушенную герметичность – забортная вода хлынула через разошедшиеся клёпаные соединения, угрожая встречным давлением распространиться на прилегающие отсеки. Необходимость снижения хода была более чем очевидна.

Аварийные партии боролись за живучесть. Креномер показывал уже минимум за десяток тонн принятой забортной воды, в ходовой рубке с тревогой отслеживали нарастающий дифферент. Кэптен Александр Маден мрачно прокомментирует: «Лучше бы мы приняли честный хук[168] в борт, нежели этот подводный под дых».

Всё это в хрипе эфирной статики короткого радиообмена по эскадре звучало неубедительно. Но адмирал Мур вдруг наглядно осознал, что утрата всего одной боевой единицы теперь вынуждает посмотреть на расклад сил иначе.

Нет, иллюзий, что в схватке с двумя советскими линкорами удастся выйти совсем сухими из воды, никто не питал. Но вот чтоб так – раз, и целый корабль выпал из обоймы?.. Ко всему ещё как раз в один из неблагоприятных моментов сражения, когда (и пока) приходилось догонять противника на невыгодных курсовых углах, без возможности использовать всю артиллерию.

«Теперь – два против двух. И один на один».

Цель «Энсона» перераспределялась на «Кинг Джорджа». Визави флагманского «Дюк оф Йорка» – флагман эскадры большевиков, и Мур был уверен, что это наверняка заявленный в «Джейне» «Советский Союз».

Раскатисто, с периодичностью в сорок, а когда и в пятьдесят секунд парно били орудия возвышенной башни «В».

Вздыбливаемая форштевнем океанская волна растекалась по всему полубаку, ледяной пеной накрывая коробку носовой башни «А» так, что только высоко задранные стволы оставались относительно сухими. Эти четыре ствола, дав несколько с оттяжкой пауз выстрелов, замолкали. Решение вынужденно временное. Адмирал Мур был готов подождать и потерпеть. Взирающий прямо по ходу корабля из проёма боевой рубки на всё это «великолепие», он навскидку и кстати отметил, что носовая «А» досель допустила всего три, если не вообще лишь пару нештатных пропусков. Башня «В» – без нареканий.

Захотел запросить, как сегодня вела себя кормовая, но со вздохом передумал, давно отнеся проблему к категории «неизбежное зло»[169].

«Как было – так и было. В конце концов, всё ляжет отчётами в вахтенные журналы очередным укором „Виккерсу“ и производителям в Клайд-банке»[170].

Запросил:

– Курс?

Стремясь нивелировать своё тактическое «неравенство», два британских линкора, доведя обороты турбин до максимальных, направленно склонялись в сторону, охватом противника по левому траверзу. Это позволяло в итоге занять более удачную позицию, поравнявшись с русскими, задействовать и кормовую батарею, фактически снова сведя бой к линейному соприкосновению на относительно параллельных курсах.

Невольно и стечением обстоятельств командующий британской эскадрой возвращался к исходному плану перехвата советских рейдеров: линейные силы давят слева, мобильное соединение контр-адмирала Гонта заходит справа, зажав противника в клещи.

«И даже…» – Мур взглянул на хронометр, поинтересовавшись:

– Сколько до восхода?

Вахтенный сверился с таблицами – ответил.

– Надо же, – мотнул головой адмирал, – время прошло, и, похоже, мы даже поймаем моменты светлой стороны горизонта.

Пока же бой растянулся в череду взаимообменов залпами, безрезультатных, будучи относительно друг друга на острых курсовых углах, сбивая пристрелку постоянной перекладкой рулей влево-вправо. В таких условиях рассчитывать на попадания главным калибром в два ствола особо не приходилось. Русский «главным» стрелял ещё реже, точно выверяя каждый залп.

Тем временем дистанция вновь «втянулась» до величин, когда уже можно было надеяться на эффективность вспомогательной артиллерии. 133-миллиметровки батареи правого борта «Дюк оф Йорка» частили, рявкая, кидая вперемешку с осветительными снарядами осколочно-фугасные… наконец, пометив линкор противника явной вспышкой попадания.

Помещение боевой рубки огласилось сдержанно-радостными возгласами. Удачный выстрел мог послужить прекрасным ориентиром для уточняющей корректировки дальнейшего огня, в том числе и для орудий главного калибра. В конце концов, рано и поздно вся эта долгая безрезультативная «прелюдия» должна была привести к чему-то положительному.

Будто в отместку количество и качество сошлось и у русских, подключивших свой «вспомогательный». У борта «Дюк оф Йорка» вскипело всплесками накрытий, забарабанив осколками по броне, что-то громыхнуло в районе надстройки. Потери казались мизерными. Однако перестали поступать данные с артиллерийского радара. Посланные люди вскоре доложили, что снаряд прошиб опору одной из треног передней мачты, перебив кабели проводки к антенне.

Между тем с радарного поста «273» оповестили, что второй линкор русских, шедший впереди уступом, начал быстро удаляться, уходя вправо к норд-осту.

Мур догадался, почему: «Гонт! Они его обнаружили, бросив свой второй линейный корабль прикрыть авианосец! Теперь мы снова в преимуществе, выступая вдвоём против одного. И скоро можем предпринять решительный штурм!»

Мысли английского адмирала шли дискретно, точно прыжками, всякий раз прерываемые уханьем очередного собственного залпа, отвлекаясь на падение вражеских снарядов – тех, что вздымали океанскую воду близкими накрытиями, и вовсе сбиваясь с ритма, когда корабль сотрясало от прямого попадания, и потребность узнать о понесённых повреждениях превалировала.

Ответственный офицер скороговоркой репетовал текущие донесения: об изрубленной осколками надстройке правого борта, о воткнувшемся перед правобортной пятидюймовкой снаряде среднего калибра – ущерба башни не наблюдается, но орудия замолчали…

А русский горел. Несильно, но… Флагманские специалисты уверенно записывали в плюс ещё минимум два поражения цели. Правда, в этот раз не ручаясь – главным или вспомогательным калибром, артиллерией «Дюка», или же то был «Кинг Джордж», сбившись в счёте, отсчёте, мониторинге беспрестанного залпирования.

Дистанция вновь достигла ста двадцати… ста десяти кабельтовых.

– Вот ещё… почти… и можно будет! – зудел флагманский штурман капитан-лейтенант Элксенсон, вымеряя линейкой и на глазок, когда можно будет взять левее, чтобы открыть углы «А» для кормовой башни и ударить по оставшемуся в одиночестве вражескому линкору в два борта.

– Ах ты чёрт! – выругался Генри Мур. Не отнимая бинокля от глаз, не видя тёмный силуэт вражеского корабля противника, однако едва углядев, как в том месте пробежало частыми и тесными высверками, он сразу догадался, что оппонирующий адмирал его опередил – довернув, введя в действие носовые башни, тут же разрядив их полновесным бортовым залпом.

– Девять 406-миллиметровых, – бормоча, немудрённо представил себе адмирал. Слыша, как командир линкора кэптен Николс уже орал коордонат на уклонение.

И неважно, что в стороне русского вновь взметнулось пламя, приложив того несомненно «четырнадцати дюймами», уже здесь, в командной рубке вырвав из чьей-то несдержанной глотки восторженное «Whoa!»… – молодой офицер подавился собственным всхрапом, когда, заглушив всё раздирающим свистом, прилетело ответным.

Сорокатысячетонный линкор точно споткнулся. Удар прямо в лоб башни «А» был страшен! Ослепив вспышкой, осыпав рубку градом осколочного металла, обдав горячим дыханием ли́ца.

Выбив палубу из-под ног, всех кинуло вперёд. Мур щекой почувствовал «дуновение» визгнувшего мимо куска железа. С адмирала слетела фуражка.

Им повезло! Беглым взглядом «по горячему», а затем и постфактумным признанием специалистов – легко отделались.

Согласно табличным данным советский бронебойный 406-миллиметровый пробивал те же 406-мм брони под углом 25 градусов от нормали на дистанции тринадцать с половиной километров.

Дистанция была 20 километров. Снаряд полубронебойный. Угол вхождения неоптимальный – оправдалась ставка британских конструкторов на вертикальную в плане лобовую плиту башни, посчитавших, что наклонная броня не является пре-имуществом на больших расстояниях из-за более крутой траектории полёта снаряда.

324-миллиметровая плита лопнула, но устояла.

Отклонись снаряд на сантиметры в сторону, угодив в широкий проём амбразуры, закрывающий её щит вряд ли бы выдержал. И тогда проникновения огня и детонации в нижних отделениях скорей всего было бы не избежать, вопреки всем предохранительным устройствам между рабочим отделением и погребом.

«Это был бы конец, – проникся пониманием страшного адмирал Мур, – конец кораблю, и наверняка всему экипажу, за малым счастливым исключением. „У короля много“, но можем ли мы позволить себе пренебрегать такими потерями?»

Обомлевший зрелищем раскоряченных в стороны силой взрыва орудий, он ещё подумает: «Теперь-то нас никто не сможет обвинить, почему А-башня не стреляет».

Эту оговорку мрачного юмора он оставит при себе.

Темповая игра

На отходе из зоны артиллерийского соприкосновения линейных кораблей маневрирование крейсера «Москва» подчинялось потребностям БЧ-2 – удерживать открытыми рабочие сектора пусковых установок ЗРК «Шторм», как и антенн подсвета и наведения. На деле же, последние четверть часа находясь в режиме ожидания, ракеты оставались на направляющих. Головной линкор Му́ра и без того хорошо кострил, по второму «заявки» с КП Левченко не поступало.

Оставшийся один на один с этими двумя «Советский Союз» вдруг сам выбросил высокий сноп пламени, по всему виду получив от англичан серьёзным калибром.

«Не откажешь – умеют, сволочи, стрелять!» – признал капитан 1-го ранга Скопин, тревожно провожая в бинокль «уплывающую» за корму картинку.

Рулями влево очередного галса людей потянуло отдачей инерции в обратку – на 27-узловом галопе крейсер выводил дугу довольно резковато. Срочно меняя ориентиры. Информация от группы освещения надводной обстановки поступала непрерывно, прямо на глазах операторов РЛС скученные метки держащего сравнительно плотный строй соединения Гонта стали рассыпаться на отдельные точки, расходящиеся фронтом. Побежали на убыль цифры дистанции – противник лёг на курс сближения.

Канал связи с командным пунктом Москаленко ставился в оперативный приоритет, сам «Кронштадт» уже почти просматривался в чёрно-серой мгле белым буруном в форштевне идущего на полном ходу линейного крейсера.

Скопин вдруг только-только заметил посветлевшую восточную часть горизонта, неуловимо, но тем не менее сумевшую изменить световой фон окружающего, превращая глубокие тени в проявляющиеся силуэты.

Пусковые установки «Шторм» переориентировались на новые цели, развернувшись на правый траверз. Доносящий свои соображения старший по БЧ-2 обоснованно считал, что в первую очередь следует отстреляться по крейсерам. Эскадренные миноносцы отнести ко второй очереди.

Командир соглашался:

– Да. Пусть подойдут ближе. Чтоб без перерасхода.

Операторы РСЛ докладывали, что на экранах интенсивность отражённого сигнала эсминцев противника будто «плавает», видимо вследствие того, что те скачут на длинной океанской волне, проваливаясь к подножию, периодически частично скрываясь за гребнями. Конечно, бесконтактным подрывом боевой части управляемая ракета мимо цели не пройдёт, однако осколочное воздействие не устраивало, надо было поразить непременно прямым попаданием.

Как бы там Скопин ни прибеднялся перед Левченко и его штабистами слабостью «пластмассовой» ЗУР против корабельного железа, а прибеднялся он, потому что хотел оставить себе резервный зазор… так вот: даже без оглядки на 125 кг боевой части В-611, только инертной составляющей – чистой кинетикой удара более полутора тысяч килограммов массы[171], при скорости 800 м/с, на серьёзный урон лёгкому крейсеру вполне можно было рассчитывать. Тем паче это касалось не имеющих никакой броневой защиты британских эсминцев.

«Да мы их порвём!» – просилось эмоциями и обоснованными технически-тактическими расчётами… если не помнить о непредсказуемых каверзах войны.

Запросом дежурному офицеру Скопин ещё раз «оглянулся» назад – что там и как там дела у «Советского Союза»?.. Чтобы по получению ответа удовлетворённо констатировать: временно ли, но два оставшихся в деле линкора Му́ра отвернули, избегая боя на коротких дистанциях.

«Наконец-то! Отвалили!»

Поступила уточняющая радиометрическая информация с БИЦ. Штурман развёрнуто наносил на карту любые позиционные изменения: курсовые пунктиры, разорванные дистанции… и сократившиеся – идущие в атаку быстроходные корабли противника. Выходило, что пока ПКР бился в линии, Гонт не стоял на месте, не только сохранив позицию с траверза, но и успев продвинуться вперёд, расширив себе возможности угла атаки.

Согласно общепринятой тактике, эсминцы должны были обеспечивать подвижность и гибкость его смешанной боевой линии. Какими бы там соображениями ни руководствовался британский контр-адмирал, но взглядом навскидку выходило, что три своих более устойчивых к артиллерийскому воздействию крейсера он выводил на тяжёлый советский корабль с фланга, а легковесные эсминцы бросил в охват для нанесения удара с другого ракурса – с носовых курсовых углов. Попутно создавая угрозу, как он, видимо, полагал, авианосцу.

Торпед Скопин не боялся. Однако быстро меняющаяся картина боя ему не нравилась: все пять заходящих в атаку британских эсминца, кого бы они ни выбрали целью своих торпед, сопутствующий орудийно-пушечный огонь будут концентрировать на ближайшем и доступном противнике.

«То бишь на нас! И Осадченко[172] рад стараться – получив (от нас же) полное освещение обстановки, увёл своего „Чапая“ подальше, прям-таки убёг, выпав из сферы внимания англичан, за кого бы там они его ни принимали. А мы подставляемся. С учётом того, что наши борта пробиваются калибрами эсминцев с любой дистанции, с какой дотянутся. Чёрт…»

Не то чтобы он собирался кем-то «прикрываться». Просто в сложившейся ситуации авианосец оттягивал бы на себя часть неприятельского внимания, вынужденного распределять огонь своей артиллерии.

Очевидно, в том же ключе видел ситуацию и старпом, тоже склонившийся к штурманской карте, поглядывающий на старшего со значением, мол: «А могли бы вообще обойтись без рисков». Понимаемый без слов. Тем более что только вчера, точнее несколько часов назад совещанием оперативного штаба крейсера, тема, наконец, была выставлена на обсуждение. Тема применения ядерных зарядов.

Общие настроения офицеров по данному вопросу выразил всё тот же старпом. Видя потребность людей в разъяснениях, Скопин был вынужден обозначить свои мотивы, как и позицию в целом:

– Согласен, зачастую за решением нестандартной проблемы, а для нас всё с нами произошедшее далеко не стандартно, стои́т избыточное приложение сил. Я знаю, каким вопросом задаются многие из вас: зачем нам подвергаться даже минимальному риску, с неоднозначными последствиями, если можно разобраться с угрозой сразу и в лоб? Ударить спецбоеприпасом. Отвечу. У нас восемь штатных боеголовок с ядерной начинкой и ещё три специальные. Ценность которых, полагаю, не оспаривается. Которые понадобятся нам для перехода обратно, домой, в «восемьдесят пятый», – он намеренно не сказал «если», не сказал «в попытках» – у людей должна быть не только надежда, но нечто большее – уверенность командира.

– …В том числе вы должны понимать, что ядерный подарок товарищу Сталину, – почему-то Геннадьичу так и хотелось ляпнуть «не к ночи помянутому», – это гарантия нашего статуса в нынешнем СССР. Для страны это военный и политический аргумент, ультимативное оружие. Потратить ЯБЧ на линкор – мера окупаемая. Но насколько известно по факту американских атомных испытаний возле атолла Бикини – линкоры обладают очень большой устойчивостью к последствиям ядерного взрыва, особенно не попавшие в эпицентр. А у нас при стрельбе на максимальную дальность – ракета не-управляемая, баллистическая – отклонение по цели составит 1,2 километра. Кто-нибудь сможет просчитать эффективность применения? И шансы добиться требуемого? Но даже не это столь важно! Пёс бы с ним! Для нанесения ракетного удара комплексом «Вихрь» придётся сблизиться с целью на 24 километра, где мы по-любому будем под прицелом артиллерии линейных кораблей, наверняка подвергаясь огневому воздействию. Возьмём, к примеру, другой целью отряд Гонта. Да, в радиусе поражения в полтора километра за счёт нешуточной фугасной энергии ядерного взрыва крейсера́ и эсминцы наверняка будут уничтожены или сильно повреждены. Боюсь только, что к выходу на необходимую нам дистанцию для удара они уже будут идти рассредоточенным строем. Кидаться ядерным чемоданом, чтобы утопить «Норфолк» и ещё там пару малотоннажных боевых единиц, считаю непродуктивным.

Так что нынешний молчаливый посыл старпома остался без комментариев. Затевать споры о правильности принятого тактического решения и о каких-то альтернативах сейчас, на пике боевого напряжения было явно не к месту.

Отжиг факела сошедшей ракеты лизнул отсветом в ходовую рубку, установки «Шторма» начали методичный отстрел ЗУРов.

Через семь пусков и три минуты все три британских крейсера горели с той или иной степенью интенсивности.

Звучали доклады и текущие репитеры по приоритетам БЧ-2, слышался детализирующий голосовой радиообмен с КП Москаленко. «Кронштадт» уже сцепился с британскими крейсерами первыми пристрелочными выстрелами.

– Эсминцы справа, – подтвердили на вахте поступающие с БИЦ данные, – цели в зоне уверенного поражения.

Пытаться отыскать их визуально в оптику – не настолько ещё рассвело, но согласно показаниям радиометристов, за три… нет, уже за семь минут, «прыгнули» они вперёд на сближении заметно.

Фокстерьеры

Локационный контакт с кораблями противника был установлен и поддерживался поисковым радаром эсминца «Виджилент», выдвинутого дозором на правом траверзе.

Выполняя распоряжение командующего, контр-адмирал Гонт[173] не спешил форсировать события, наблюдая со стороны зарницы завязавшегося в отдалении артиллерийского боя. Сомкнутый строй британского соединения точно гончей стаей скользил на пределе радиогоризонта, дожидаясь своего часа для выхода на атакующий рубеж – напряжённый продолжительный бег в преддверии броска. И он последовал…

Собственно, то, что русские увлеклись линкорами Му́ра, растянув свой боевой порядок, предопределило тактическое решение. Разобравшись с тем, кто и где ему противостоит, Гонт сориентировался с выбором цели, и первая мысль – связать боем линейный корабль[174], тогда как эсминцы разделаются с более лёгкой добычей – авианосцем, была отвергнута: «Такого попробуй свяжи… надолго ли?..» – заходящий с фланга линкор поневоле оттягивал на себя внимание и мог совсем сорвать атаку.

Четвёртая метка на радаре, отбежавшая дальше к «норду», и вовсе не была удостоена вниманием.

«Слишком далеко, да и на хорошем ходу… для судна снабжения даже слишком хорошем».

Контр-адмирал решил действовать избирательно и наверняка.

– Цель линкор! Уложим все яйца в одну корзину, – объявил он на ходовом мостике, более чем уверенный – уклониться от торпедного залпа пяти эсминцев и трёх крейсеров, заходящих с разных ракурсов, будет практически невозможно! И лишь молил, чтобы Мур ещё подержал второго, не отпускал с дуэльной привязки.

На мачту «Норфолка» взлетел флажный приказ, продублированный световыми сигналами:

– По эскадре: атаковать, имея следующее построение…

Соединение разбивалось на два отряда: забежавшие вперёд эсминцы, приземисто присевшие на корму, стелющиеся низкими профилями в перекатах океанских волн, распараллелив свои кильватеры охватом в атакующем веере… и попридержанные крейсера́, размыкающие строй пеленга, с тяжёлым «Норфолком» в качестве лидера.

Им всем нужно было чуть больше четверти часа, чтобы выйти на устойчивую пятимильную дистанцию торпедного пуска, вырвав ещё милю-две для гарантированного поражения.

Британские орудия пока молчали, Гонт не хотел демонстрировать себя раньше уверенного сближения, выгадывая несколько лишних минут и пару лишних тысяч ярдов без огневого противодействия. Обоснованно полагая, что большие калибры тяжёлого корабля противника на бо́льшей дистанции имеют неоспоримые преимущества по кучности и точности. К тому же он втайне надеялся, что русские не лучшим образом мониторят окружающую остановку. Впрочем, вполне осознавая – встречный бросок вражеского линкора не предполагал иной трактовки, нежели реакция на новую угрозу. Открытия огня можно было ждать с минуты на минуту.

Но начал не линкор, а соотнесённый на вторые роли авианосец.

– Сэр! Взгляните!

То, чего не могли точно идентифицировать с сигнальных мостиков Му́ра – прямой источник ракетных пусков… (по ряду объективных причин: удалённость, дождевые шквалы, угол обзора, а покинувший строй «Кондор», по сути, маячил на заднем плане, производя пуски через голову линейных кораблей Левченко)… с позиции Гонта, имевшего разделённых дистанцией русских под другим углом, определилось без труда.

– Сэр! – вновь привлёк внимание вперёд-смотрящий матрос.

С правого траверза, с пеленга скрытого за темнотой вражеского авианосца, в небо вскинулось световым мазком, побежав по восходящей – за дальностью показавшись несерьёзными и неторопливыми…

Несерьёзность вдруг обернулась неожиданным результатом – приближающийся трассер выжелтил факелом в ночи́, на мостике «Норфолка» не успели и глазом моргнуть, как реактивный снаряд настиг крейсер, полыхнув пламенем где-то позади в миделе. Скользящий удар под острым углом не реализовал свой кинетический потенциал и 25 мм бортовой стали отделались вмятиной с небольшой прорехой выше ватерлинии. Об этом контр-адмиралу доложат после, сейчас же…

– А сколько до него? – едва успел он задаться – стрельба калибрами авианосца на такой дистанции не могла быть столь прицельной и точной, – когда вторая ракета врезалась в основание передней надстройки прямо под ходовым мостиком.

Сразу была нарушена обратная связь с некоторыми боевыми постами, прорываясь с перебоями, что предполагало надежду на устранение проблемы, однако едкий дым разгоревшегося пожара поднимался вверх, заволакивая обзор, не позволяя адекватно вести управление боем. Минутой погодя доложили, что попадание пришлось прямо в щель боевой рубки, разнеся там всё что можно, убив двух вахтенных.

Не очень набожный Гонт перекрестился – в преддверии сражения он намеренно перебрался на открытую площадку ходового мостика, откуда в ночном бою лучший обзор.

Обстрел ракетами продолжался. Сигнальная вахта левого крыла мостика доложила, что также дважды прилетело и в крейсер «Юриалес», идущий ближайшим мателотом.

«Русские нашли какой-то алгоритмы и пристрелялись? – решил поначалу Гонт. Однако мысли о специальной системе наведения, конечно, преобладали. – Немцы успели что-то подобное применить[175], но будь я проклят – неужели и большевики додумались до подобных фокусов?..»

Сейчас некогда было гадать, становилось понятным, что всё тактическое построение нарушилось буквально с первых же минут: слева, уступом позади, горел «Юриалес», беспрестанно куда-то паля, затеяв серию уклонений. Каким-то там ударам подвергся и второй лёгкий крейсер, имея по виду совсем небольшое возгорание, он вдруг потерей управления вильнул на курсе, отправляясь в отдельное плавание.

Едва на английских кораблях разгорелись первые пожары, из «тени» объявился линкор большевиков, опоясавшись огнями стрельбы от носа до кормы – то есть, без «пошутил», задействовав всю свою артиллерию. Вокруг «Норфолка» заплясало от всплесков, пара особо близко упавших снарядов сотрясли корабль, засыпав палубу градом осколков.

Встречно зашевелились носовые башни, выдав первые ответные залпы.

Все они лихорадочно, а правильней – быстро и наученно обрабатывали данные, вводя цель в сектор огня, открывая этот самый огонь, попадая, промазывая, внося корректировку… им некогда было задумываться о встречной угрозе, им некогда было бояться, даже когда к грохоту пальбы собственных орудий разрывом ухающей кувалды припечатывало в ответ. Лишь кто-то, может, особо восприимчивый реагировал иначе, вздрагивая или морщась, потому что это звучало иначе. Но не более.

– Сэр, – пробивался сквозь рёв орудий голос командира корабля коммандера Лоубенда[176], – как бы не пришлось перебраться в кормовую рубку управления. Коль скоро локализовать повреждения не удастся. Отсюда невозможно работать.

Гонт не ответил, уцепившись за планширь (крейсер тащило на коордонате уклонения), во все глаза вбирая представшую картину встречного боя: впереди по фронту контрастная в зарницах частящей пальбы мозаика резких и бледных силуэтов, мечущихся теней, в небе размытые в дожде гирлянды осветительных снарядов, чертящих нисходящие угасающие дорожки. Вскинув бинокль, он сумел сквозь клочья дыма разглядеть: тот, кто так удачно отстрелялся по его крейсерам, передав эстафету линейному кораблю, принялся за эсминцы. Преуспев и здесь.

Сейчас видом со стороны, на тёмном фоне неба, можно было вполне чётко отследить тонкий штрих полетевшей по дуге реактивной кометы, нашедшей на поверхности океана свою цель – на чёрной линии горизонта появилась ещё одна кострящая точка. Как минимум три эсминца уже подверглись удару, если судить по возникшим на их борту пожарам. Кто-то там даже отчаянно строчил из зенитных автоматов, сводя видимые трассеры в воображаемые линии пересечений с падающими ракетами… очевидно, реквием по Фау-1, которые иногда удавалось сбивать.

Торпедная атака в условиях жёсткого противодействия сильного противника всегда строится на элементах риска, отвергая осторожность в угоду смертельной эффективности. Сейчас слово «смертельно» в равной степени было применимо и к экипажам крейсеров, и уж во всяком случае, это прекрасно понимали командиры и личный состав маломерок эсминцев. Даже отсюда было видно, что им, упорно идущим вперёд, приходится претерпевать. Контр-адмирал очень надеялся, что там справятся с пожарами и, очевидно, с какими-то повреждениями. Что они доведут дело до конца, прежде чем…

Уж он-то, в полной мере оттянувший карьерную лямку на шатких продуваемых ветром мостиках эсминцев, знал, как это бывает, как это может быть…

Скачущая под ногами палуба, садящие с надрывом орудия, вспышки выстрелов, всполохи разрывов. Дрожащий густой влагой воздух, хлюпающие флаги на стеньгах, сгорбленные под порывами промозглого ветра фигуры матросов: заснурдевшие непромокаемые ветровки, щетинистые подбородки… ощетинившиеся стволами зенитки.

Всплески накрытий, обрушивающие на палубы каскады воды: первый с носа, второй с кормы, третий – почти вилка. Четвёртый – попадание.

Пятый… смертельная агония?

Взвывший сиреной корабль гонит аварийные партии, начав описывать циркуляцию, с креном на левый, на правый борт… стреляные гильзы звоном катятся по палубе.

Попадание… разрыв снаряда расшвыривает артиллерийскую обслугу, матросов аварийной партии… вдрызг разбитое орудие, брызги воды, взвизг осколков, кропящих подвернувшиеся тела…

Так оно и происходит, так оно и бывает. Так оно и проходит…

– Избиение. Не пройдут. Сколько у нас до линкора?

– Тринадцать тысяч двести ярдов, сэр!

Услышал, как о том же самом с надрывом в голосе справился коммандер Лоубенд:

– Сколько нам ещё до дистанции пуска торпед?

…ответив тому:

– Уже нисколько. Надо прямо сейчас. Одновременно с эсминцами. Пока есть уцелевшие. А мы с божьей помощью их поддержим. Иначе всё впустую. Лейтенант…

Отбросив всякие сомнения, уже не помышляя о синхронности сходящегося на вражеском линкоре удара, контр-адмирал накоротко продиктовал офицеру связи распоряжение на эсминцы.

– Соединению – атаковать немедленно!

Радиорубка «Норфолка» отбивала повторяющийся сигнал общей атаки. Дублируя приказ, в небо взвилась сигнальная ракета, вторая…

Старший минный офицер «Норфолка», прильнув к визиру торпедной стрельбы, вёл цифровой отсчёт, требуя удерживать курс, выверяя прицел.

Вражеский линкор, подкрашенный оранжевыми бликами собственной пальбы и появившимися очагами возгораний, окружённый всплесками от рвущихся снарядов, исполнял замысловатый воинственный танец условного компромисса: клонясь на выходе из-под особо точных накрытий и всячески стараясь удерживать наводку своей артиллерии.

И «Норфолку» и «Юриалесу» уже изрядно досталось, лишь счастьем для англичан не снарядами главного калибра. Оба британских крейсера, шедшие строем уступа с постоянной перекладкой рулей, уже не столько заботились о точности собственного огня, сколько о том, чтобы избежать поражения, на маневрировании изрядно разошлись, разнеся интервалы. Сейчас оба, выписывая дугу, брали корабль противника в фокус совместного залпа.

Первый веер – четыре торпеды «Норфолка» и три лёгкого крейсера были пущены с десяти тысяч ярдов. Сразу же ворочая носами, вводя цель под раструбы правобортных аппаратов, спеша опорожнить их второй серией.

Торпеды канули в клокочущем море.

Старший торпедист отсчитывал по секундомеру беглым расчётом «момент истины» – вожделенный результат!

Командующему доложат, что с эсминцев, пусть разрозненно, но поступили подтверждения об исполнении… не видя смысла дальше переть на рожон, Гонт прикажет соединению выходить из боя.

– Господь свидетель, – выскочит у всё ещё не очень набожного контр-адмирала, – мы сделали все, что могли… в тех условиях, в той ситуации, в том положении…

Оба британских крейсера отвернули. «Юриалес» неудачно…

Досель стойко державшийся под градом снарядов, виртуозно маневрирующий «Дидо»[177] попал под кучно лёгший залп… выбросив клок огня, тут же зарыскав на курсе, потерей управления, враскачку, заваливаясь лагом к волне.

Там, на советском линкоре… пристрелянная вспомогательными калибрами, заметно сдавшая цель кому-то покажется уж очень удобной, чтобы отпустить её и не добить «главным». Не пожалев полного бортового…

«Юриалес» буквально скрыло с глаз за вздыбленными всплесками, два и как бы ни три (ему хватило бы и меньше) тяжёлых снаряда раскололи сотрясаемый гидроударами корпус лёгкого крейсера. Опавшие пенные столбы открыли удручающую картину быстро погружающегося кормой корабля… – ещё выделялся пылающий бак, ещё торчала изуродованная надстройка, ещё топырились вверх антенны.

Последние языки пламени исчезли в борьбе огня и воды, когда над крейсером сомкнулись волны.

Не последние штрихи

«Кондор» вёл свою войну. Последовательно и методично, в режиме установленных нормативов. Антенны локационных станций вбирали отражённые лучи, выдавая на сетки приёмных детекторов точные привязки разбросанных по горизонту кораблей неприятеля. Формируя на экранах «визирные развёртки», «маркеры дальности», «отметки азимута целей». Производя выбор, командой на пуск, ракеты срывались в заданном направлении. Расчёты групп управления поддерживали сопровождение и радиокомандное наведение на всём протяжении их полёта, «кладя» свою метку в место цели. Из погребов на направляющие пусковых установок штатным порядком подавался очередной боеприпас, взводясь готовностью стрельбы, с переносом на следующую цель. Либо за надобностью «повторить»… – вопреки уверенности, что полуторатонный реактивный снаряд гарантированно выведет из строя любой британский эскадренный миноносец стандартного водоизмещения в 2000 тонн, по некоторым из них пришлось бить второй раз. Констатируя перерасход огневых средств: положить ракету в место цели, а не точно в цель, в общем-то, не одно и то же.

«Применение противником управляемого высокоточного ракетного оружия стало решающим фактором дезорганизации вылазки эсминцев, как и всего соединения, – так потом, оправдываясь, обоснует свою неудачу контр-адмирал Гонт, предоставив в последующем свои наблюдения и выводы на суд комиссии адмиралтейства. – Могу заверить с полной прямотой, что в моём случае исход боя с самой завязки решила не артиллерия. По эсминцам находящийся под торпедной атакой линейный крейсер большевиков не произвёл ни единого выстрела. Всё сделал ракетный обстрел».

Ход скоротечной стычки, занявшей чуть более двадцати минут, будет восстановлен свидетельством немногочисленных уцелевших и выживших, вызволенных из воды.

Первыми одновременному удару подверглись HMS «Zealous» и «Vigilant», идущие на правом фланге атакующего веера.

Подбитый «Зилоус», окутавшись облаком пара, бесповоротно выйдет из боя. И его счастье, и счастье его населяющих, ведущих самоотверженную борьбу за живучесть, что им удастся остаться на плаву… единственным из всего дивизиона.

На месте «Виджелента» прямым попаданием в заряженные торпедные аппараты возникнет сильнейший взрыв, огненными протуберанцами разметав обломки на сотню метров! Какая-то их часть ещё долго будет угасать на поверхности моря.

Оставшиеся три эскадренных миноносца сохраняли курс – на полном ходу, влекомые инерцией атаки, в стремлении сойтись с вражеским линкором на оптимально возможную дистанцию. Все три развернув орудия на траверз, били вразнобой из пушек по ближайшей и доступной цели, без всякого сомнения, выдавшей себя как источник ракетных пусков (…как верно и пророчил капитан 1-го ранга Скопин).

Смертельный удар в ба́ковую часть получит HMS «Virago» – поражающими элементами ракеты выкосит большинство тех, кто был на открытых мостиках и палубе. Детонация носовых погребов 120-мм орудий окончательно прикончит эсминец, канувший под воду буквально за несколько минут, унося за собой всех остальных уцелевших. В самый последний момент расчёт торпедного аппарата, вручную, успеет дать счетверённый залп… торпеды, отправленные волей мёртвого экипажа, уйдут в сторону цели.

К тому времени дестройер[178] «Верулэм» будет уже безнадёжен, влача последние минуты, ожидая конца. Команда сбрасывала в воду спасательные средства, теша себя надеждой, что их подберут, и возможно ещё тем, что они тоже успели выстрелить… веером, по направлению, с неоправданно большой дистанции.

Оставался ещё один – «Saumarez», непонятно какой заминкой пока не спустивший своих «собак», упрямо продолжавший свой без малого жертвенный бег. Его кидало на волнах, на попеременном разносе курса, ему уже прилетало – дым торчащей огрызком трубы стелился вдоль палубы, смешиваясь с чадящим возгоранием на прожекторной площадке. У аппаратов за миделем суетящиеся фигурки боевых расчётов, наконец, справятся со своей работой, в пороховых вспышках очерёдности сплёвывая все восемь своих Mark IX[179] в воду.

Гидроакустики «Кондора», в общем гвалте рвущихся в воде снарядов и молотящих на больших ходах винтов, прослушивали, распознавая шумы многочисленных торпед, отмечая их сходящиеся векторы, несущие угрозу «Кронштадту», – информируя КП линейного крейсера прямым каналом.

Там, видимо, и сами ориентировались в ситуации – «угрозу», с учётом понесённых англичанами потерь и тех дистанций, с которых они произвели атаку, Москаленко обойдёт безупречно: резкой перекладкой руля «Кронштадт» завалило вправо, почти разворотом, пропуская «крейсерский веер» за – кормой.

Не останавливаясь, едва ли не спонтанно потопив неудачно подвернувшийся «Дидо», возвращаясь на генеральный курс – размашистой дугой, советский рейдер без труда избежит и второй серии… – торпеды прошли мимо траверзом.

Ещё несколько залпов – мстительным демоном – по резко отвернувшему «Норфолку», и «инерция» всего этого последовательного маневрирования склонит линейный крейсер к востоку, выводя практически туда, где были рассеяны и перетоплены британские эсминцы.

* * *

– Уолтер, дрянь дело, – кэптен Мэнли Пауэр[180] – старший офицер на мостике HMS «Saumarez» – не счёл нужным добавлять ещё что-либо, – помощник, вооружённый тем же семикратным «Barr & Stroud»[181], видел то же самое.

Положение сложилось угрожающее, если не сказать отчаянное. Некуда бежать. С одной стороны горизонта надвигался линкор, уже зримо осязаемый отголосками дуэли с «Кинг Джорджами» адмирала Му́ра. И если он обратит внимание на затерявшийся среди волн кораблик…

Второй линейный корабль большевиков накатывал с южной стороны, блокируя и этот путь отхода.

А справа позади авианосец – «ракетный сюрприз»…

«Кстати, прекративший свою убийственную стрельбу. С чего бы?..»

В голове у обеспокоенного англичанина секундными фрагментами провертелось всё то, что произошло с ними за последние два десятка минут скоротечной сшибки. Когда недоумение тем, как нацеленно и точно выбивались мателоты, затмила ненависть и отчаяние сиюминутного понимания, что настал и их черёд! Когда окриком команды рулевому, рыком в переговорную трубу в «машинное» – эсминец, не снижая хода, кинуло вправо, заваливая на циркуляции! Избавляя лишь отчасти!.. – бешеным визгом «нечто» промчалось на уровне мачт, уложив всех на мостике инстинктивно подогнувшимися коленями, снеся фок к чёртовой матери, изъязвив дырами дымовую трубу, огненно-шрапнельным клубком прокатившись по палубе. И далее (докладами очевидцев), пойдя вразнос, фрагментарно раскидавшись по воде в десятке метров от борта.

Аврал гнал людей сбивать огонь, рубить оборванные концы волочащихся под винты растяжек и антенн. Эсминец лишился радиосвязи. Сигнальную ракету с флагманского «Норфолка» за дымом не заметили. Решение на атаку командир принимал, отталкиваясь от обстоятельств. Очень вовремя. Оператор-дальномерщик директора наведения уж выбрал необходимый угол для веерного пуска…

Команда с мостика торпедистам не прошла. Обрыв телефонной связи. Это стоило им трёх потерянных минут под прицелом смертоносных ракетных установок «угрозой справа»… Яростно крутил ручку динамо аппарата мичман-связист, добиваясь повторного вызова, орал в трубку сам Пауэр, слыша в ответ лишь какое-то бульканье, бежал вниз посланный вестовой…

В итоге команда на залп ожидающим торпедистам с переполошенного мостика была отдана фактически отмашкой руками и «немыми» за общей какофонией пальбы криками.

…И всё оказалось напрасным. Торпеды прошли мимо. Либо не причинили вреда. Вражеский линкор – тёмный целеустремлённый силуэт, – вернувшись на курс северных румбов, сохранил и ход, и скорость, о чём говорил белый, хорошо заметный бурун в его носу.

– А он эффективно красив, – вырвалось у стоящего подле с биноклем артиллерийского офицера, в странной, противоречивой интонации.

Пауэр, к неожиданности, сам поймал себя на похожем восприятии – отторгаемое восхищение.

«Чёртовым кораблём, чёртовых русских», – покоробило.

Не отрываясь от окуляров, он почти презрительно бросил:

– Искать за противника отвагу глупо. Если только не анализировать чужой боевой опыт. И боюсь я…

Кэптен пригляделся… По всей видимости, разогнав крейсера контр-адмирала Гонта, «русский» зримо довернул влево – становилось понятным, что на этом он не остановится.

– Сдаётся мне, молча мимо нас он не пройдёт. Растопчет тяжёлыми орудиями и не поморщится.

– Так что, всё? Конец? – голос младшего лейтенанта дрогнул.

Пауэр не ответил. «Очевидно конец. Против этого громилы нам выставить нечего. Четыре наших 4,7-дюймовых пушечки ему что слону дробина».

Перейдя на другой борт, оттеснив сигнальщика, он приложился к мощной оптике стационарного бинокуляра, теперь пытаясь рассмотреть авианосец. Борясь с качкой, старательно удерживая цель в поле зрения, запоминая детали: на фоне посеревшего рассветом неба отчётливо позиционировался силуэт корабля с гладкой палубой и довольно не-обычно высокой, утыканной локационного типа антеннами надстройкой – комплекс-«остров»[182], совмещённый с дымовой трубой, откуда сейчас заметно коптило.

Разумением он понимал, что в их положении глупо лезть на рожон, что, возможно, следовало бы попробовать проскочить мимо линкоров на контркурсе. Однако, закусив губу… атмосфера схватки, риска, опасности и, чёрт возьми, витающей смерти только подстёгивала (что ж, в горячке боя и рассудочные, как принято считать, англичане бывают безудержными), кэптен Мэнли Пауэр – мордатый, плотно сбитый мужчина, вытащив из памяти эпическое: «Нежелание искать боя противоречит традициям британского флота», всё для себя уже решил:

– Слушай мою команду. Всем стоять по местам! Право на борт. Ход самый полный. Артиллерия к бою! Зададим ему!

«Сумарес» развернулся, выписав на гуляющей массами воды поверхности океана пенную полупетлю, ложась на атакующий курс. Высокая волна не позволяла развить полные 36 узлов, однако резон успеть сблизиться с целью, когда 120-мм орудия будут не только достреливать, но и попадать, был.

– Внимание на руле-е-е!..

Отрывистыми командами – быстро учился – экипаж готовился бросать эскадренный миноносец в хаотичное зигзагирование. «Почти по-самолётному! – взбрело кому-то сравнение, полагая, надеясь: – Может, так удастся увернуться от невероятной избирательности проклятых buss bomb[183] русских!»

Через три минуты носовая батарея открыла огонь, развив максимальную скорострельность 10–12 выстрелов в минуту на каждый ствол.

Ответное не замедлило.

Не обращая внимания на остервенелый вой и визг осколков, не замечая ветер и пронизывающий холод – адреналин заглушил все рецепторы, кэптен Пауэр вдруг осознал, с неожиданной радостью, что это не ракеты. По ним бьют всего лишь обычные и явно малокалиберные пушки.

* * *

Чтобы осознать отвагу самоубийственной вылазки экипажа английского эсминца, надо было оказаться там – на открытом, продуваемом всеми сквозняками, ничем не защищённом мостике.

Чтобы видеть безнадёжность положения этой одиночной цели, достаточно было взглянуть на экраны систем наведения боевых постов ПКР.

Радиометристы доложили, что дистанция до ближайшего уцелевшего корабля противника стала сокращаться.

Капитан 1-го ранга Скопин лишь невозмутимо пожал плечами:

– Сколько до него? Десять? Каков расход – ЗУРов?.. Многовато. Всё, выходим из роли «ракетного крейсера». Доберём его из АК-725.

То, что «британец» разразился беглой и отчаянной пальбой, особого беспокойства не вызвало. Вопреки превентивным опасениям, высокая огневая производительность орудий малого и среднего калибра, что стояла на противостоящих эскадренных миноносцах, нивелировалась лёгкостью носителей – на крупной волне и сопутствующей качке малотоннажные корабли представляли собой не самую устойчивую платформу. Эффективность по точности на дистанциях свыше семидесяти кабельтовых сводилась к минимуму, и едва ли даже нервировала – малокалиберные снаряды шлёпались там-сям, оставляя на вид несерьёзные пенные всплески, и лишь один в пределах ста метров. И то скорей случайным характером.

И всё же командир приказал рулевому взять левее, отворачивая от стремящегося к быстрому сближению противника. Ко всему, став кормой к цели, открывался сектор стрельбы для обеих АК-725. Счёт тут шёл на минуты воздействия, и математика была проста: две 57-миллиметровые стабилизированные башенные установки, РЛС автоматического управления стрельбой МР-103 «Барс» брала цель на сопровождение в любых погодных условиях – при качке и плохой видимости, ленточная подача боеприпасов обеспечивала скорострельность до четырёхсот выстрелов в минуту. Ударный замедляющий взрыватель 6,35-килограммовых осколочно-трассирующих снарядов инициируется после проникновения за преграду до 30 сантиметров. Последствия для безбронного эскадренного миноносца, попадавшего под такой огневой блицкриг, были очевидны и – неминуемы.

В помещение ходовой рубки пробился чёткий стук спаренной, а затем и счетверённой пальбы, когда корабль неуловимым моментом перестроил свой курс на два румба влево. Дальность уверенного поражения надводной цели начиналась где-то с девяти километров, но Скопин не сомневался, что артиллерийские расчёты справятся с делом быстро, до того как англичане приблизятся на то расстояние, когда с их пушками надо будет считаться.

Тем сволочней оказался факт попадания в крейсер.

– Дым в корме, район катерной палубы! – первой отреагировала сигнальная вахта, находящаяся снаружи. Здесь в ходовой рубке воздействие малокалиберного снаряда на другом конце корабля (влетело, видимо, куда-то прямо в транец) никак не отразилось – ни звуком, ни встряской.

Завыл сигнал пожарной тревоги, вахтенный офицер среагировал немедленно, оповещая по внутрикорабельной связи. Теребились и трезвонили телефоны, соединяясь с кормовыми отсеками, с ангаром.

Командир быстрым доступом пытался что-то рассмотреть через телевизионную систему (изображение на экране то ещё – в серых невзрачных тонах): по полётке уже бежали согбенные фигуры в неуклюжих противопожарных комбинезонах… всегда, когда нет времени – кажется, что всё делается медлительно. Но не в этот раз. Люди уже были на срезе, суета без суеты, чётко и слаженно – наверняка лучшая аварийная команда под непосредственным управлением главного боцмана.

Командир…

…слушал,

…видел,

…думал,

…распоряжался.

Спохватившись, помимо всего прочего:

– Сучий потрох! Кто-нибудь его заткнёт? Этот сучий хэмээс!..[184]

– Уже.

Там, где последний раз видели прыткого «англичанина», всё накрыло густым грязно-белым облаком с проблесками пламени.

Локальная проблема (очень надеялся, что только локальная) не избавляла от всего остального командирского груза ответственности. Кивком отправив старпома в эпицентр – разобраться, каперанг запросил у старшего группы ОНВО всё по окружающей обстановке, хотя информация и без того текла дежурным порядком…

– …текущее местоположение британских линкоров и «Советского Союза»?

– …«Кронштадт»?! Как далеко? Его курс…

– …где, что ещё осталось от разрозненных сил Гонта?

…так или иначе, принимая всё это «вторым планом», больше прислушиваясь к сообщениям с кормы. Понимая, чтобы получить какие-то подробности, по возможности исчерпывающие, требуется время. Нервное ожидание на мостике тем и было томительно, что приходилось лишь уповать, переживая десяток тревожных минут, пока там на месте не справятся с возгоранием или ещё с чем… Пока, наконец, не поступит доклад, что всё…

Дым в районе кормовой оконечности корабля всё ещё вился, заменив густой и чёрный более рассеянным, сносимым ветром и дождевой моросью в сторону.

Пять минут – и всё ещё напряжённый, но выдержанный голос боцмана в трубке:

– Пожар локализовали.

Вскоре наверх поднимется и сам, оставляя грязные сажей следы на светлом линолеуме – красномордый, весь пропахший гарью и химией спецсредств тушения – говорил невыразительно, точно ничего и не было, будто каждый день такое. Однако во всём его виде читалось, как…

…как бежали по палубам, переходам, коридорам – переборки, двери-задрайки, стиснутые ангаром пожароопасные вертолёты, асбестовые шторы, блокирующие доступ огня и дыма из смежного отсека.

…тогда как там: вода из шлангов, рукавные линии пеногенераторов, тусклые в дыму аварийные лампы, вой сирены, скрипы, гарь и… страшно, ёкает сердце – в лужах и лохмотьях пены лежали сломанные куклы – тела.

– До ангара не добрало́сь. И до «низов» тоже, водонепроницаемость в норме. Но об использовании «Веги» придётся забыть: разбита кран-балка ПОУ – она видом и приняла на себя прямое попадание. Старпом остался там – «подгребать хвосты». Катер – за борт, восстановлению в условиях похода не подлежит. Хуже… двое убитых. Ещё двое с осколочными ранениями и ожогами.

– Как так? – Скопин только и вымолвил – людей там не должно быть.

– Поглядеть вышли. На представление-пострелялки, – старший мичман сглотнул, пробурчал мрачной миной, понизив голос, видимо, не желая плохо о мёртвых, но проскочило: – Дятлы.

Ему подали стакан воды, выпил жадно одним залпом и, разрешением, отбыл. Ему ещё дел невпроворот.

Скопин и сам давно ощущал сухость в горле, потребовал и себе.

– Товарищ командир!..

Из-за дым-завесы проявились очертания английского эсминца – ни стрельбы, ни движения, кораблик болтало в неуправляемом дрейфе. С поста РЛС подтвердили, что он окончательно потерял ход.

Командир махнул рукой, что было понято по-своему – народ жаждал мщения.

Дистанция уже была изрядная, но правобортная АК в два ствола выхлестнула десяток снарядов с трассерами.

По неподвижной цели артиллеристы не промахивались.

* * *

Данные радара указывали на то, что два английских линкора и «Советский Союз» всё ещё находятся на дистанции огневого контакта и дуэль тяжёлых калибров продолжается. При желании, и капитан 1-го ранга Скопин специально для этого выходил на левое крыло мостика, ведущий бой «Советский Союз» можно было наблюдать в бинокулярную трубу – вокруг него то и дело вздымались всплески, он огрызался и местами горел.

«Почему Мур продолжает давить?» – задавался вопросом каперанг. Насколько он помнил из «повествования» – там, получив парой 406-мм по своему флагману[185], адмирал Флота метрополии решил отвернуть.

«Сейчас англичанам тоже, несомненно, досталось. Один линкор значительно отстал. Наверняка перепало и другим, одному уж точно – по логике тому же флагману. Не может быть, чтобы из тех десятков кидаемых Бородулиным снарядов хотя бы парочка да ни прилетела куда надо. Тем более что это подтверждали сигнальщики. Докладывали минимум о двух неслабых вспышках на „головном“ британце. И? Каковы последствия?..»

Вернувшись в ходовую рубку, он ещё подумает: «До сего времени мы всё ещё играли краплёными картами. Но так, как в книге, уже не будет. На этом переделе всё известное и в какой-то степени заранее запланированное заканчивается. Начинаются экспромты. И всё же, чего ж этот упёртый англичанин, а именно товарищ Мур, продолжает переть-то?»

* * *

А сэр Генри Рутвен Мур вышел из себя, если по-простому – психанул.

В голове у командующего британской эскадрой всплывёт пример, как не надо воевать, с презрением к итальяшкам…

– Которых коллега Каннингэм гонял почитай мокрой тряпкой по Средиземному морю!.. – точно выплюнул он это презрение на слух, чтоб подчинённые услышали. – Горе-мореходам Regia Marin хватало и одной серьёзной плюхи в корабль линии, чтобы всем повернуть вспять[186].

Потрясение от полученного удара в лоб – в носовую башню «Дюк оф Йорка» – отступило, ожидание усугубляющих последствий затянулось: корпус остался целым, линкор сохранил ход. Импульсивный порыв и приказ «отвернуть, разрывая дистанцию» был продиктован в том числе и рациональной необходимостью сбить неприятелю прицел.

Позади уступом шёл полностью боеспособный мателот, а «русский» по-прежнему оставался в одиночестве.

– Так какого чёрта! – Мур, уже не раздумывая, отдал приказ: – Ход полный, право руля!

«Крик» в эфире от Гонта (контр-адмирал, утратив прежнюю лаконичность, открытым текстом сообщит: «…соединение разгромлено, „Норфолк“ под прямым воздействием артиллерии линкора с угрозой гибели корабля…») только подстегнёт, добавив лишь ещё к тому, чего уже и без того скопилось немало и требовало нестерпимого выхода.

Два британских линкора, увеличив скорость, вновь ложились на боевой курс. Дальномерные посты выдавали расчётные данные, дрогнули стрелки вертикальной и горизонтальной наводки, зашевелились, поехав, устанавливаясь на нужные градусы орудия, нащупывая не успевший далеко оторваться серый силуэт.

Позади хорошей новостью и подспорьем, но лишь подспорьем, обозначится догоняющий «Энсон». С него известили, что могут развить 18 узлов, и даже «двадцать». Тем самым оказывая косвенную поддержку.

* * *

Ничего путного из затеи дожать советский линкор не получилось.

Попадание в лоб не прошло даром и для башни «В» – вращение в горизонтальной плоскости сопровождалось зубовным скрежетом, в итоге после короткой череды залпов приведя к окончательному перекосу и заклиниванию в погоне.

Башня замерла под углом 15 градусов вправо по оси корабля. От попыток наводиться корпусом ничего хорошего ждать не приходилось. Кормовая батарея ГК оставалась вне сектора, какое-либо маневрирование – открыть углы, в потребности максимально быстро сблизиться с противником, исключалось. «Дюк оф Йорк» довольствовался пальбой из вспомогательной артиллерии, эффективность которой пока была невысокой.

Арьергардный «Энсон» мог выступать лишь в качестве массовки. Его снаряды, падающие по более чем двадцатикилометровой дуге, теоретически доставали до «русского», но больше мешали, внося путаницу по всплескам недолётов. А вскоре и он задробил стрельбу. Отдача от собственных же залпов 356-миллиметровых орудий вновь вызвала разрушения и просачивание забортной воды в пострадавшей носовой части, угрожая очевидными последствиями.

Фактически главный калибр использовал только «Кинг Джордж».

От русских не укрылся весь этот разнобой, и, точно почуяв кровь, они начали бить беглым, забыв о своей недавней экономии.

Вокруг «Дюка» стало совсем неспокойно. Линкор валило в сторону на перекладке, пропуская побоку в пенном частоколе поднятые рвущимися снарядами среднего калибра (высота всплеска 152-мм – 33 метра – в 11-этажный дом, между прочим) ещё более огромные столбы от 16-дюймовых.

– Держим дистанцию! Сколько до него? Мне надо сто десять!

Обе стороны уже давно перешли на привычную оптику дальномеров. И на «Союзе» и на «Кинг Джорджах» хрупкая начинка радаров очень болезненно переживала сотрясения даже от своих залпов, выдавая аппаратную ошибку по основным параметрам.

На пятой минуте с начала уже третьей по счёту дуэльной завязки во флагман адмирала Му́ра вновь прилетело. Да так, что показалось, будто из многотонного корабля выбило дух, передав вибрацию по железу к косточкам и суставам.

Броневой пояс и череда специальных поперечных переборок удачно отыграли силу пробития и детонации, коллективно приняв и почти выдержав удар.

Старший офицер аварийной партии, докладывая наверх о повреждениях, назвал их некритичными, описав «по горячему» то, что «лежало на поверхности»: пострадала шахта вытяжной вентиляции одного из эшелонов ходовой части, вышли из строя какие-то элементы вспомогательного оборудования. С перепугу затопили кормовые правобортные погреба универсальной артиллерии второго яруса. Не горело.

Мур глядел на креномер, устойчиво держащий нормаль: «Обошлось. Дальше, дальше, продолжать бой», – где-то внутренне понимая, что это ему нашёптывает дьявол. Пружина всё ещё сжималась…

Уже потом, когда всё закончится, в большом смысле, и сэр Генри ступит на землю, представ перед комиссией адмиралтейства, вспоминая свои мотивы в момент наивысшего напряжения, он признает, что тогда взвешенную и рассудочную логику на миг затмили капризные амплитуды эмоций. Совокупности всех факторов, всякий раз играющих за противную сторону, то, что в иных интерпретациях называлось бы «неизменно сопутствующей удачей», начинали доводить психологически взвинченного английского адмирала до отчаянного бешенства, поляризуя направление мыслей в порочной зависимости ожидания очередного подвоха.

Конечно, всё это можно было списать на издержки предвзятости, однако принимая всё происходящее очень близко к сердцу (иначе и быть не могло), седея с каждой неудачей или даже предположением таковой, в нём взыграло упрямство.

Штабные чины, считающие встречный вражеский огонь, в свою очередь тоже отмечали участившиеся пропуски у кормовой башни противника, перешедшей на двухорудийные залпы.

Мур питал обоснованную надежду, что с «русским» удастся расправиться, прежде чем ему на выручку поспеет второй линкор, уже мысленно просчитав примерное отведённое на решение время.

А на той стороне у неведомого английскому адмиралу Бородулина вновь наконец всё сошлось, и он всё-таки уместил в этот отведённый промежуток «свой дуплет»!

Реализовалось буквально «написанное»: «…две жуткие полуторатонные чушки насыщенной молибденом стали пробили поясную броню в пяти футах ниже ватерлинии, где она уже истончалась от над-водных четырнадцати дюймов…»[187]

…расположенные за главным броневым поясом защитные переборки не выдержали разрыва снарядов, разрушения достигли машинно-котельного отделения, повергая там всё в хаос огня и пара. Приплатой внутрь хлынула забортная вода.

Вернув себе равновесие, концентрируя взгляд, Мур увидел, как в этот раз стрелка креномера поползла, поползла, «глотая» деление за делением. На другом измерителе резко упало число оборотов, «Дюк» начал терять в ходе.

С низов забили тревогу – всё серьёзно!

Он и сам уже всё понял, мрачно признавая:

– Ещё одно подобное попадание – и мы потеряем корабль его величества.

Приказ «Лево на борт, разорвать дистанцию» был произнесён тихо, будто неохотно, но вполне чётко, чтобы быть расслышанным.

Умывшись очередным близким накрытием (всплески при падении 406-мм снаряда достигали свыше семидесяти метров, вздымая не одну тонну воды), «Дюк оф Йорк», всё больше кренясь на правый борт, отвернул в сторону.

Следующий уступом позади «Кинг Джордж» повторит эволюцию.

Вахтенный офицер отметит в журнале время, обратив внимание, что с момента первых выстрелов этой очередной артиллерийской сшибки не прошло и пятнадцати минут. И не важно, что один из последних залпов «Кинг Джорджа» не пропал впустую…

Командующий флотом Генри Мур отпускал советский линкор… и всю эскадру.

– Сэр, контр-адмирал Гонт на связи…

* * *

Тяжёлый «Каунти»[188] был ещё в досягаемости. Однако, рассеяв крейсерский отряд англичан, Москаленко счёл свою задачу выполненной. Увлекаться погоней за превосходящим в скорости, к тому же умело и колюче огрызающимся, тяжёлым крейсером в его планы не входило.

На тот момент он не знал, что один из посланных «на посошок» 152-мм снарядов пробил «Норфолку» борт в районе энергетической установки. Машинной команде пришлось остановить работу котла номер один. Как результат ход корабля сразу упал до двенадцати узлов. Продолжи советский рейдер давление, уже изрядно измордованный, утративший большей частью боевой потенциал (выбитые орудия и командно-дальномерные посты), HMS стал бы лёгкой добычей.

Левченко собирал эскадру.

Поддержка общего информационного поля соединения советских кораблей, разделившихся в ходе боевого маневрирования, по понятным причинам по-прежнему оставалась за «Кондором». Как и полное освещение окружающей обстановки, транслируя данные с РЛС на флагманский «Советский Союз». С отступом линкоров Му́ра становилось понятным – всё закончилось. Приказ командующего ориентировал корабли на северо-восток.

На пути «Кронштадта» оказывался полуживой «Сумарес», вдруг «передумавший» тонуть… по крайней мере немедленно.

* * *

Борт эскадренного миноносца был прошит гроздью снарядов по всей длине, разворотив разрывами внутренности, выведя из строя основные механизмы машинного отделения. Давно бездействовала артиллерия. Окутанный паром и дымом корабль встал, принимая забортную воду через многочисленные пробоины. Крен медленно, но неукоснительно нарастал, местами пожары тушила сама вода океана.

Мэнли Пауэр отдал приказ приготовиться к эвакуации.

Люди выбирались наверх, готовя то немногое, что уцелело из спасательных средств.

– Дело плохо, – болезненно морщась, старший помощник стаскивал с себя надетые по пожарной тревоге огнезащитные капюшон и перчатки. Некогда белые, а ныне перепачканные сажей.

– Зря вы. Так было бы теплей.

– Как бы не пришлось выгребать вплавь в одних жилетах. Все, что было на верхней палубе – катер, шлюпка – разбито, сгорело или иссечено осколками. В активе два уцелевших плотика и надувная лодка. На всех не хватит.

– Сэр! Там!.. – окликнул свесившийся с артиллерийской площадки матрос, указывая куда-то в сторону левого траверза за корму. Оба офицера, оскальзываясь на мокром настиле уже заметно скособоченной палубы, поспешили перейти на другой борт.

– Срань господня!

Маячившие досель только в бинокле, а ныне высящиеся надстройки линкора большевиков вдруг оказались совсем близко, нарастая глыбой буквально на глазах. Он должен был пройти мимо, но вдруг… это «вдруг», конечно, растянулось на пару минут осознания, серый силуэт сузился до вида в фас, то есть приближающийся линейный корабль довернул и шёл прямо на них.

– Неужели давить будут? – изумился Пауэр и сплюнул, выругавшись – подобная мысль могла появиться только в воспалённом последствиями боя мозгу – уж больно грозным видом накатывал серый громила.

«Чушь какая! Кто в здравом уме будет портить себе обшивку, чтобы потопить уже обречённую металлическую скорлупку».

Конечно, линкор проходил мимо.

Кэптен вскинул бинокль, ловя фокус, разглядывая, как у среза палубы на «русском» появились крохотные фигурки: их видели, на них тоже смотрели – люди-бинокли. И стволы. Но огня никто не открывал.

«Какое ему дело до нас. Сами потонем. Уже не корабль – дырявая кастрюля».

Внимание привлекли звуки сзади, оглянулся: старпом вместе со здоровяком главным старшиной возились у установки «Эрликона», заряжая, разворачивая, выбирая максимальный угол возвышения при прогрессирующем крене.

– Уолтер, не дурите. Ему ваши «двадцать миллиметров» не помеха. Вы их лишь разозлите. Нам сейчас только расстрела в упор не хватало.

Впрочем, со стрельбой у подчинённых всё равно не заладилось. Палуба поехала из-под ног – эсминец заваливался, стволы зенитки уткнулись вниз, глядя в воду.

HMS «Saumarez» лёг на бок.

Матросы панически перебирались с палубы на борт, цепляясь, стараясь удержаться на мокром и скользком металле. Слышались крики, кому-то, видимо, не посчастливилось упасть в воду. Какой-то расторопный матрос помог командиру, подав руку. Выбравшись на относительно ровную поверхность, Пауэр снова жадно уставился в бинокль, в этот раз с удовлетворением отметив, что «русскому» тоже досталось – борт и надстройки несли следы воздействия английских снарядов.

Наконец сообразил, что суета за вражескими леерами не праздная, разглядев подготовленные к сбросу стандартные надувные плотики, наверняка поставлявшиеся России по ленд-лизу.

«Для нас?..» – злорадство сменилось другой, неловкой эмоцией.

Ненадолго.

Озлобленность возвращалась: «И как нам прикажете всё это вылавливать из воды?»

Однако вражеские моряки там знали, что делают, скинув спасательные средства так, чтобы их в итоге погнало по ветру терпящим бедствие.

«Прямо неистовое благородство какое-то. Хорошо-хорошо. Это вам зачтётся, когда Королевский флот будет вас топить».

Люди прыгали в воду. Истекающий из танков мазут затянул вязкой плёнкой морскую поверхность, образовав что-то похожее на изолированное пятно спокойствия среди всклокоченных пенными барашками волн.

Серая бронированная стена проходила мимо, погнав волну из-под форштевня, достигшую, захлестнувшую прибоем окунувшиеся в воду надстройки тонущего корабля.

«Русский» быстро уходил. Ещё не затянулся его кильватерный след, а эсминец, доживая свои последние минуты, успев показать поросшее ракушкой днище, мягко, без всхлипа и водоворотов исчез с поверхности.

* * *

Расстояние между эскадрами росло… между отдельными заблудшими в кризисах сражения кораблями. Светлея медленно и неохотно, пределы видимости в пересыщенной влагой атмосфере и периодических осадках варьировались, расчёты дальномерных постов ещё примерялись, ещё провожали, ещё вели в своих градуированных шкалах и сетках, как говорят артиллеристы, «иногда возникающие цели».

Командующий Генри Мур выбрался наверх – воспользоваться широкоугольными окулярами сигнальщиков, и тоже стоял, вглядываясь на общую перспективу и оценку.

Исчезающие северными румбами корабли противника оставляли за собой дымное свидетельство. Один так вообще занялся, волоча густой клубящийся шлейф, что неожиданно давало повод и надежду интерпретировать безусловный проигрыш не совсем «всухую». Всё-таки умалять то количество снарядов, что британские артиллеристы обрушили на врага, было бы необоснованным. Специально занятые подсчётом наблюдатели фиксировали неоднократные попадания, отмечали снижение интенсивности ответного огня и те же пожары. Чем чёрт не шутит… – офицеры на мостике возбуждённо заговорили, обсуждая оптимистичные варианты, предполагая: пострадавший линкор «красных» будет неизбежно отставать, и кто бы там ни руководил советской эскадрой, ему придётся, сберегая остальные силы, оставить «подранка». Который, в той или иной степени утратив боеспособность, обречён стать добычей!

Телефонная связь с радарным постом оказалась нарушенной, поэтому ответ на запрос адмирала – какую скорость держат уходящие вражеские линкоры, и особенно тот «подбитый», доставил вестовой. Огорчив: 26 узлов… – вопреки всем ожиданиям, неприятель все же сохранил ходовые качества.

Мелькнуло ещё вскользь подмеченным, что оба линейных корабля большевиков так и продолжали следовать порознь, даже не пытались соединиться, организовав какое-то подобие строя. Особого повода придраться ни у кого эта заметка не вызвала. Да и с чего бы?..

Генри Мур и его штабные чины не знали, что на то был прямой приказ оппонирующего адмирала, всё ещё пытавшегося сохранить тактическую уловку, возможно и невольную – участия в рейдерской операции линкора и похожего на него линейного крейсера.

Получив соответствующее «…в пределах видимости противника следовать раздельно», Москаленко даже распорядился ставить маскирующую завесу, чтобы затруднить наблюдение, благо ветер всё нёс за корму и в сторону англичан. Путём смешивания пара и нефти из дымовых труб чадило так, что «Кронштадт» полностью скрылся с глаз. Впрочем…

Для конкретного места и времени значения это уже не имело – идти против «двух», пусть один из них был легче, когда в активе оставался фактически единственно полноценно боеспособный «Кинг Джордж»? Британский адмирал, наверное, ещё бы подумал – сто́ит ли?

Только когда совсем станет не разобрать – русские окончательно скроются за дождевыми шквалами и видимым горизонтом, точно за кулисами, Генри Мур отступит от колонки бинокулярной трубы, прервавшись. Разом почувствовав, как затекла спина от долго стояния в пригнувшейся позе.

Поле боя «осталось» за англичанами, где среди волн на поверхности всё ещё цеплялись за жизнь уцелевшие с потонувших кораблей, линкорами выполняя работу, которая обычно поручалась эсминцам эскорта: пройти над местом гибели, выглядывая в сотни пар глаз с мостиков и палуб, выискивая среди обманчивых пенных барашек и проплывающих мимо за корму обломков тех, кого растащило по волнам. Снимая со спасательных плотиков, вытаскивая из воды – определяя промёрзших людей по кубрикам и каютам, в лазареты… и холодильники.

Последствия тяготили. Молчать и слушать… все, что пока позволял себе командующий британской эскадрой. Так было проще контролировать эмоции, сохраняя на лице холод и сдержанность. Принимая стекающиеся доклады, вбирая факты, списывая боевые единицы и людей. В первую очередь лёгких сил Гонта.

«Эскадренные миноносцы это разменная монета в борьбе против capital ships – крупных боевых кораблей», – приходила на ум одна из общепринятых среди авторитетных коллег доктрин. Ещё довоенных.

Пеняя: «Если бы этот размен состоялся».

Единственному уцелевшему из летучего отряда HMS «Zealous» требовался порт, док и ремонт по возможности. До ближайших якорных стоянок Исландии всего 150 миль, но с севера надвигался шторм, и сильно потрёпанный эсминец его мог не пережить. В сопровождение ему выделялся «Норфолк», состояние которого тоже оставляло желать лучшего. То, что «русский» не добил тяжёлый крейсер, можно было отнести к случайным превратностям боя.

Адмирал очень ответственно запросил «мостики» пострадавших кораблей насчёт способности справиться с переходом, официальным приказом разрешив по факту: если положение эскадренного миноносца будет близким к критическому, экипажем не рисковать, людей снять, корабль оставить.

«Норфолк» и «Зилоус», отделившись от общих сил, уходили на юго-запад. С последнего, кстати, и подтвердили свои сомнения добраться до базы в Хваль-фиорде.

Ему и не случится…

* * *

Исход…

Генри Мур ещё подумает, что «лучшего постфактум-слова не придумаешь»… Исход продолжался.

Если проблемы «Энсона» выдавали себя ушедшей под воду ватерлинией, дифферент на нос составлял примерно три фута и в перекатах волн был заметен лишь профессиональным намётанным взглядом, то флагманский «Дюк оф Йорк», принявший на себя всю концентрацию огня противника, получил более чем достаточно.

Адмирал и сам ощутил всё сполна – напрямую подошвами, когда палубу встряхивало под ногами, навязчивой слюной со вкусом сгоревшего пироксилина, всё ещё стоящим звоном в ушах и мозолящим видом из рубки на разбитую башню.

Доклады продолжали стекаться, выявляя понесённый урон… что-то частично локализируя:

…отбушевавший пожар на катерной палубе.

…уничтоженный кормовой дальномерный пост.

…разбитые рабочие помещения радиолокатора 281.

…часть боевых постов продолжала оставаться без энергии вследствие замыкания контактов цепей силовой проводки.

…вышел из строя один из эшелонов энергетической установки. С низов к перечню разрушенных переборок и затоплений доложили о деформации прилегающих к месту удара 16-дюймовых снарядов стрингеров и других частей набора корпуса – корабля.

Линкор тяжело просел, приняв тонны воды, в том числе контрзатоплением.

Спустя время адмирал намеревался лично сходить посмотреть – попадание крупного калибра в башню «А» дало неизгладимое представление о том, насколько серьёзными могут быть последствия. Но пока шёл сбор данных, пока решались эскадренные вопросы – когда отпустило и всё закончилось, – перегорел, сочтя достаточным поступающей информации от командиров аварийных партий, дополненной рапортами других офицеров, отчитывающихся за свои зоны ответственности.

Основное он для себя вынес: прямой угрозы живучести нет, линкор способен добраться до Англии. В паре с «охромевшим» «Энсоном».

Только представил себе эту унылую картину возвращения – корабли входят в гавань, точно побитые собаки.

Снова и снова с тягостью на сердце Генри Мур оценивал результаты сражения: три современных линкора Великобритании, опора флота, не выдержали схватки с двумя советскими. Не оправдались даже самые худшие предположения в части линейного боя (и это без учёта соединения Гонта): размен кораблей по формуле «один на один» – нанеся друг другу хотя бы сопоставимый урон.

Довеском прозвучал доклад начальника сигнальной службы – сомневающийся мичман не мог не довести свои подозрения до старшего командного состава: «Вероятно, второй советский линкор имеет несколько меньшие размерности».

Это порождало ряд версий, в корне переписывающих соотношение сил, а проигранный «по очкам» бой теперь представлялся в ещё худшем качестве.

– Так не должно быть. Не должно с Королевским флотом. Пусть бы германцы, признанно заставившие с собой считаться – после Ютланда, после тяжёлых морских сражений уже этой войны. Но русские!.. Наверное, я должен зауважать противника? – спрашивал себя командующий Флотом метрополии, но, прокрутив эту мысль на ощущениях, так и не испытал этого самого уважения. Только желчь и потребность возмездия.

– Флагманскому штабу приготовиться перейти на «Кинг Джордж», – глухим голосом произнесёт Мур, – будем преследовать русских сколько потребуется.

Подумав: «А какой у нас выбор? Я не дам поводов Лондону обвинить меня в том, что я не сделал всё от меня зависящее».

– Топливо примем в море. Мне нужна связь со штабом флота – закажем танкер… Интересно, сколько у Хэлси[189] осталось в погребах?

Вольно-прозвучавшее из уст командующего «закажем танкер», как и риторическая озабоченность боекомплектом, не умаляли серьёзности этой самой озабоченности. У офицеров штаба зрели вопросы – идти вслед за целой эскадрой в одиночку с растраченным боезапасом, лимитируя расход нефти в топках котлов, требовало большой отдачи. Встреча с судном обеспечения из расчёта логистики планировалась сутками-полтора позже, полагая, что к тому времени предрекаемый шторм уже должен будет «отгулять» своё и утихнуть. Вместе с тем все понимали, что долгоиграющее океанское волнение превратит процедуру передачи топлива на ходу в крайне сложную и скорей всего растянувшуюся по времени операцию.

– А если?.. – заикнулся флаг-штурман Элксенсон.

– Если они на нас навалятся вдвоём? – догадался Мур. – Не думаю. Им позарез надо уходить на север. Точнее на северо-восток. К тому же я не собираюсь лезть в драку с сомнительными шансами. Будем поддерживать радиолокационный контакт. По возможности. А когда погода улучшится, на сцене появится Вайен[190]. И его лётчикам придётся серьёзно выложиться. Сделать то, что должно, иначе… Так или иначе, джентльмены, лишние калибры «Кинг Джорджа» понадобятся в финале, поддержать Бонэм-Картера. Если и до этого дойдёт, конечно.

На что полагался командующий Флотом метрополии?..

Становилось понятным, что учитываемое «на всякий случай» в планах соединение контр-адмирала Бонэм-Картера теперь приходилось включать в полноценную боевую повестку.

Но прежде все надежды ближайшей перспективы опирались на то, что погода смилостивится и позволит провести непременную атаку палубной авиацией.

Срочно переброшенный из Средиземного моря «Формидэбл» располагал сорока самолётами, «Индефэтигейбл» нёс больше, вследствие усиления дополнительными эскадрильями. Круглым числом, включая разобранные в запасе машины, выходило немногим за сотню. Спору нет, сила. Однако приходилось принимать во внимание, что по сути два британских авианосца общим составом авиагрупп равнялись одному американскому «Эссексу»[191], к классу которого относился погибший USS «Bennington».

– И что смогли сделать американцы?.. – Мур вновь бегло просматривал полученный из штаба флота информационный бюллетень, включавший отчёты пилотов «Беннингтона». Непроизвольно кривясь: его как моряка всегда раздражали авиаторы, по его мнению, незаслуженно получающие массу привилегированного внимания. Своим на флоте они спуску не давали, но американские… те, которых ему доводилось встречать, проявляли возмутительно наплевательское отношение к уставам и каким-либо правилам.

– Те ещё ковбои…

Доверия рапорты янки не вызывали – для суматохи воздушных боёв характерны ошибочные оценки, как водится с завышением результатов. Но, даже «поделив на два» заявлено сбитые или повреждённые ими самолёты «красных», какую-то фору для английских fighters[192] адмирал видел.

«Прорвутся к целям экипажи торпедоносцев и пикировщиков, собьют с темпа хотя бы один из вражеских кораблей… „Кинг“ добивать „подранков“ вполне годился. Да уж, так: если не сложится взять всё целиком, будем откусывать по кусочку».

Наряду с этим, где-то внутри бродило щемящее подозрение, что всех этих усилий может оказаться недостаточно, чтобы остановить противника. Артиллерийский бой, где русские показали высокое качество огня (а это и радары, и системы наведения, не уступающие английским), давал повод задуматься, что большевики вложили в свои детища всё самое лучшее. И что на единственном авианосце России «ценник» авиагруппы, заточенной именно на ПВО, также поднят до максимума.

На адрес адмиралтейства ушла зашифрованная английским военно-морским кодом радиограмма – краткая сводка по результатам боевого столкновения. Для начала.

Адмиральский катер покидало на волнах, захлёстывая перекатами и брызгами, пассажиры, благо закутанные в прорезиненные плащи, не избежали «холодного душа», командующий со своим штабом ступил на борт «Кинг Джорджа».

Уже оттуда, не став тянуть (радисты предрекали с ухудшением метеоусловий затруднения в прохождении радиосигнала), был отправлен подробный и обстоятельный доклад. Куда, кстати, по настоянию офицеров оперативного штаба включили отчёт «о применении противником реактивного оружия избирательной точности».

Сам Мур в своей общей озабоченности не придавал этому факту большого значения, примеряя воздействие ракет прежде на устойчивость бронированных кораблей.

С ним бы поспорили офицеры потонувших эсминцев, чего в традициях флота его величества не бытовало, но как бы там ни было, собранную информацию о новом оружии русских по возможности систематизировали, определив много говорящую тенденцию. Ещё на «Дюке» на мостик прибыл потрёпанный в авральных работах младший лейтенант, личной инициативой осмотревший места ракетных попаданий. Аварийные партии, очищая палубы от всего лишнего и пожароопасного, практически всё сбрасывали за борт, однако кое-что на дотошный взгляд отыскать ему удалось – «железяки» легли на стол адмиралу. Тот осторожно повертит в руках обломок со странным крошевом из мелких непонятных деталей, залитых эпоксидной смолой, и упрячет в сейф.

Третьим радиоэфирным пакетом Мур доведёт свои дальнейшие намерения и ближайшие планы. В активе к «Кинг Джорджу» в его распоряжении оказывался лёгкий крейсер «Diadem» из соединения Гонта, выпавший из боя в самом начале потерей управления… неисправности уже успели ликвидировать. Символический эскорт линейному кораблю.

Оставалось уповать на погоду, на оперативные расчёты в отношении палубной авиации, на удачу…

Заметно утративший свою уверенность сэр Генри в конце сообщения позволил себе немного эмоций, высказав опасения не удержать советскую эскадру наличными силами, настоятельно подчеркнув о «…необходимости принятия Лондоном всех мер, дабы уничтожить противника, нанёсшего позор всему британскому флоту». Ни много ни мало.

Он не снимал с себя ответственности. Подозревал, что при всех обстоятельствах на берегу ему не избежать недовольства со стороны вышестоящих инстанций с Даунинг-стрит[193]. Последующих оргвыводов и взысканий. И был готов уйти с занимаемой должности. А при худшем исходе (понятно каком – русские прорвутся к своим базам) даже подать в – отставку.

Эпилог или так, лишь – прокладка, между первой и второй?..

Что? Где? Как?.. – время прыгало по своим шкалам, по реперным точкам.

Кто-то ещё не исчерпал всех возможностей. Более чем. Строя расчёты, питая надежды или иллюзии, веря и веруя.

Британцы, во главе с командующим Флотом метрополии адмиралом Муром… выходящие «на выстрел» авианосцы контр-адмирала Вайена. Ещё не знающие о новом факторе, ещё об одной фигуре в составе эскадры русских.

А на другой стороне противостояния вице-адмирал Левченко и его штаб. По-честному, пока так и «не переварившие» до конца свалившееся на них явление «незваных гостей». Как такому поверить? Как такому довериться?

Ну и сам ПКР «Москва» и его экипаж, знающий больше всех командир крейсера и его окружение, включая очарованного «вывертом мироздания» Дока. Попали так попали.

И может, сама Её Величество Реальность ухмылялась: ещё не всё, ещё не всем, ещё всех… всё ещё впереди и то ли ещё будет.

Убегали за корму океанские мили…

Примечания

1

ТАРКР – тяжёлый атомный ракетный крейсер. (От автора: уважаемые читатели, всякий раз, из книги в книгу расшифровывая специфические аббревиатуры, я ориентируюсь на несведущего читателя, не знающего или забывающего их значение.)

2

СКР (сторожевой корабль) – класс советских кораблей, приравниваемых по западным стандартам к фрегатам.

3

Боекомплект.

4

ЗУР – зенитная управляемая ракета.

5

По аналогии с английской флотской идиомой «У короля много…».

6

СВВП – самолёт вертикального взлёта-посадки.

7

Радянські (укр.) – советский. Щира мова с украинского можно перевести как настоящая речь.

8

Почти цитата из фильма «Тот самый Мюнхгаузен».

9

Патрульный противолодочный самолёт США Р-3 «Orion».

10

Шестой отдел РТБ (ракетно-технической базы) по атомным головным частям для ракет и торпед.

11

«Лангольеры» – фантастическая повесть Стивена Кинга.

12

Гидроакустическая станция.

13

ВОВ – Великая Отечественная война.

14

U-Boot – сокращение от немецкого Unterseeboot, означающего «подводная лодка».

15

Здесь слово «союзники» приводится в кавычках, приобретая нарицательное значение, как Коалиция государств, выступивших против стран Оси: Германии, Италии, Японии и всех других присоединившихся… в итоге пожалевших.

16

РЯВ – принятая в определённых кругах аббревиатура русско-японской войны 1904–1905 годов.

17

«Кактус» – приёмный центр дальней оперативной связи. Входит в узел связи ВМФ «Марево». Возможности центра позволяют связаться с кораблями ВМФ и авиацией в любой точке земного шара.

18

Бычки – флотское жаргонное название командиров боевых частей корабля (БЧ).

19

БЧ-1 – штурманская боевая часть.

20

PBY «Catalina» – морской патрульный гидросамолёт времён Второй мировой войны.

21

Именно «сша́», по звучанию.

22

Боевые корабли, переданные Советскому Союзу в счёт итальянских трофеев, которые СССР должен был получить по репарациям. Линкор «Royal Sovereign», переименованный в «Архангельск», перегнали в Ваенгу (Мурманская область) ещё в августе. Крейсер «Milwaukee» перешёл на Север в составе конвоя ещё весной.

23

USS (префикс) – United States Ship, «Корабль Соединённых Штатов». HMS – переводится как «Корабль Его Величества» (англ. Her Majesty’s Ship).

24

Ян-Майен, Медвежий – острова, расположенные в окраинных морях Северного Ледовитого океана.

25

Датский пролив, между Гренландией и Исландией.

26

РЛС воздушной и надводной обстановки МР-310 «Ангара-А».

27

Судоремонтный завод.

28

ЭМУ – электромеханическая установка.

29

БЧ-5 – дивизион движения, электромеханическая боевая часть.

30

МО – машинное отделение.

31

Воинское звание «инженер» приказом министра обороны СССР в 1984 году было упразднено. Однако это не отменяло заложенной в профессиональные обязанности инженерно-технического состава сути.

32

ГЭУ – главная энергетическая установка.

33

РЭБ – радиоэлектронная борьба.

34

Здесь и далее: ГКП – главный командный пункт, КП – командный пункт.

35

«Купцами» на флоте называют коммерческие и транспортные гражданские суда.

36

Об этом упоминалось в книге «Виражи эскалации». Конструирование крейсера пр. 1123 было зажато в довольно узкие рамки тоннажа и внутреннего объёма, отсюда очень стеснённая обитаемость корабля. Ко всему не оправдался расчет штатного расписания экипажа, численность личного состава пришлось увеличить.

37

Под «золотым временем» германские подводники называли периоды во второй половине 1940 года и первые восемь месяцев 1942 года, когда немецким субмаринам удалось добиться внушительных результатов, понеся при этом минимальные потери.

38

Причина того, что германские подводники не брились в походе, относится к предметам «дурных примет», как и банально к малокомфортным условиям обитания подводных лодок.

39

Немецкая подводная лодка типа IXC/40.

40

В-24 «Liberator» – четырёхмоторный бомбардировщик производства США. Использовался как патрульный противолодочный самолёт.

41

Шноркель (нем. Schnorchelkopf) – по сути, выдвижная труба, через которую поступал воздух, позволяя лодке идти под водой на дизелях, не растрачивая энергию аккумуляторов. Система также содержала выпускной канал для выхлопных газов (с глушителем). Механизм имел особенности: в головке трубы был расположен поплавковый клапан для предотвращения попадания забортной воды. При волнении на море, если входное отверстие захлёстывала волна, клапан автоматически закрывался, при этом дизеля начинали выкачивать внутренний воздух субмарины, что вызывало перепад давления, негативно сказываясь на экипаже, вплоть до разрыва барабанных перепонок.

42

Zur See (нем.) – по морю, в море.

43

Die Flinte ins Korn werfen (нем.) – «швырять винтовку в зерно». Смысл исходит из солдатского лексикона – швырнуть свою винтовку в кусты или пшеничное поле, прекращая бессмысленные боевые действия.

44

«Великая» или «Большая» – здесь, в принятом на Западе значении, относящемся к Первой мировой.

45

Реальные факты – англичане скверно обходились с пленёнными германскими подводниками, имели место даже случаи доведения до самоубийства. Можно предположить, что такому отношению в том числе способствовало официальное коммюнике Черчилля, заявившего, что «немецкие U-боты подлые и презренные негодяи, которые топят наши суда, а наши подводники доблестные и благородные рыцари».

Самым честным в этом отношении оказался американский адмирал Чарльз Локвуд, возглавлявший подводные силы США на Тихом океане. Когда на Нюрнбергском процессе нациста Дёница обвинили за ведение «неограниченной подводной войны», Локвуд официальной телеграммой на имя президента Трумэна потребовал предать военному суду и его, так как и «его мальчики» действовали, руководствуясь доктриной «Топи их всех!».

46

Радар компании «Lorenz», адаптированный для нужд флота под индексом FuMO.

47

Обер-маат – звание в германском флоте, относящееся к особой ранговой группе унтер-офицеров.

48

Гидроакустическая станция МГ-342 «Орион».

49

21-метровый обтекатель подкильной ГАС «Орион», приводясь в рабочее состояние, выдвигался из днища корабля посредством специального подъёмно-опускного устройства (ПОУ) вниз на семь метров.

50

Намёк на события книги «Одинокий рейд».

51

ГГС – корабельная громкая связь.

52

БЧ-6 – авиационная часть на корабле.

53

Donnerwetter (нем.) – можно перевести как «чёрт возьми».

54

«Усталая пчела» – прозвище, данное немцами британской четырёхмоторной летающей лодке Short S.25 «Sunderland» за характерный звук двигателей.

55

Фенрих цур зее – звание в кригсмарине, относящееся к младшим унтер-офицерам.

56

«Звонками дьявола» германские подводники назвали работу британских гидролокаторов ASDIC (от заглавных букв Anti-Submarine Detection Investigation Committee); посылаемые импульсы отдавались щелчками по корпусу лодки, предвещавшими скорое обнаружение и последующую атаку глубинными бомбами.

57

Р-860 «Перо» – бортовая УКВ-радиостанция на Ка-25.

58

ПЛ – подводная лодка.

59

РБУ-6000 «Смерч-2» – реактивно-бомбомётная установка. Здесь «6000» показатель дальности действия.

60

Снова отсылка к книге «Одинокий рейд».

61

Что-то типа: «Внимание, внимание, русские корабли-пираты на коммуникациях».

62

Flachenabsuchender Torpedo (нем.) – торпеда со спиральной циркуляцией. После прохождения назначенной дистанции (дальность хода до 12 500 м) торпеда поворачивала в любую сторону на угол до 135°. Далее задавая поисковое движение «змейкой» при скорости 5–7 узлов с диаметром циркуляции 300 метров. На конечном участке (в модификации «T5») включалась электронная система улавливания акустических шумов (самонаведение), настроенная на частоту кавитаций около 24,5 кГц, которая была эквивалентна шумам вращения винтов кораблей на скоростях от 10 до 18 узлов.

63

«Угорь» – жаргонное название торпед у германских подводников.

64

Перезарядка РБУ – пакет стволов опускался на угол 90° и, последовательно поворачиваясь вокруг своей оси, поочерёдно загружался боеприпасами из погреба через люк подачи.

65

БЧ-3 – минно-торпедная боевая часть.

66

В реальной истории U-1226 и пропала в 1944 году. Последний контакт с субмариной, из ориентировочного местоположения – 650 км к югу от Исландии, был 23 октября, сообщением о неисправности шноркеля. Больше от неё никаких известий не поступало.

67

Гипотермия – переохлаждение организма до состояния, когда температура тела падает ниже необходимой для нормального обмена веществ и функционирования.

68

РТС – радиотехническая служба. В дальнейшем: «эртэ-эсники» – личный состав, относящийся к данной боевой части.

69

МР-600 «Восход», трёхкоординатная радиолокационная станция, больше ориентированная на обнаружение высотных целей, с дальностью действия до 500 км.

70

Бренд «Marlboro» лицензионно производился в Кишинёве и в Москве.

71

ИТС – инженерно-техническая служба. Именно её личный состав занимался транспортировкой вертолётов по палубе и в ангаре. Нередко, что и вручную.

72

Противолодочная оборона.

73

Противопожарная система на крейсере пр. 1123 разделяла нижний ангар на четыре изолированных отсека специальными опускаемыми асбестовыми шторами.

74

Тактико-технические характеристики.

75

В данном случае упоминается двухдверное купе марки «Хонда» – «Prelude».

76

Прицельная лазерно-телевизионная система «Кайра».

77

Вооружённые силы.

78

30-мм пушка ГШ-30–1.

79

Оглядка на фильм «В бой идут одни „старики“».

80

Сокращение – боевая служба.

81

СКП – стартовый командный пункт управления полётами летательных аппаратов.

82

Так называют на корабельном сленге палубный тягач для транспортировки авиатехники.

83

«Колдуны» – конусообразные (в красно-белую полоску) ветроуказатели.

84

Подпол (военный сленг) – подполковник. «Киев» – тяжёлый авианесущий крейсер с полноценной по штату авиагруппой.

85

НЦ – надводная цель.

86

РУД – ручка управления двигателем.

87

РТР – радиотехническая разведка.

88

ЛА – летательный аппарат.

89

БИЦ – боевой информационный центр.

90

«Seafire» – правильное название английского палубного истребителя на базе «Спитфайра».

91

«Grumman» TBF «Avenger» – американский торпедоносец-бомбардировщик. Аббревиатура TBF переводится как torpedo bomber, где F – обозначение разработки непосредственно фирмы «Грумман».

92

Grumman F6F «Hellcat» – палубный истребитель США времён Второй мировой войны.

93

БЧ-4 – боевая часть связи.

94

Тайные переговоры представителей США, Великобритании и Германии о локальной капитуляции немецких войск велись уже в 1943 году. При этом германская сторона всерьёз рассматривала вариант сепаратного перемирия, прекращения военных действий в Западной Европе и даже возможное объединение сил для продолжения войны против СССР. Недовольных Гитлером генералов представлял обергруппенфюрер СС Карл Вольф. Западную миссию возглавлял американский дипломат и разведчик Аллен Даллес.

95

Обиходный укорот обращения «товарищ командир» в советских вооружённых силах, допускаемый в снисходительности командного состава или же в необходимой скоротечности во время боевого взаимодействия.

96

Скопин уже начинал использовать свои знания из книги, довольно специфического порядка, которые вряд ли могут быть известны противнику, а потому должные заставить задуматься принимающую сторону: на лёгком авианосце «Чапаев» ударная эскадрилья под командованием В. И. Ракова включала восемь бомбардировщиков Су-6. В атаке на американский авианосец «Беннингтон» две машины было сбито. Осталось шесть.

97

Отнюдь не жаргонное. Согласно корабельному уставу, ст. 23. «Лица, временно находящиеся на корабле, совершающие на нем переход и не имеющие обязанностей и поручений в отношении данного корабля, называются пассажирами».

98

Вполне реально. Госаппарат и спецслужбы СССР закупали для своих нужд западную оргтехнику такого класса.

99

Здесь подразумевается изогнутое крыло у истребителя-бомбардировщика F4U-1D «Corsair» по типу «обратная чайка».

100

Вундерва́ффе (от нем. Wunderwaffe – «чудо-оружие») – термин, введённый в оборот германским министерством пропаганды.

101

Из песни В. Высоцкого.

102

От автора. Вот сейчас-то… пожалуй, на этой паузе кому-то из читателей, возможно, всё таки следует прерваться и обновить в памяти «Вариант „Бис“» С. Анисимова. Как минимум морскую тему. А кто и вовсе незнаком, прочитать. И уж потом продолжить следить за нашим повествованием. Ну, а мы погнали дальше.

103

Корабельные орудия, стоящие на линкоре «Советский Союз», имели калибр внутренних нарезов 406 мм.

104

В тырнете правда пишут, что 25 сентября 1944 года Г. И. Левченко было присвоено звание полного адмирала, но у С. Анисимова он всё ещё в вице-адмиралах.

105

Pasaremos (исп.) – Мы пройдём. Часть известного лозунга.

106

В июле 1942 года командованием Балтийского флота была предпринята попытка захватить занятый финнами остров Соммерс, закончившаяся провалом. Руководил операцией на то время капитан 1-го ранга Г. И. Левченко.

107

Штрих от Ильфа и Петрова.

108

КОР-2 или Бе-4 – палубная катапультная летающая лодка (ближний морской разведчик).

109

По такому же принципу в плане пассивной защиты строились все корабли того периода. Дальность применения противокорабельных ракет, возможность их использования с самолётных носителей свели вероятность классического артиллерийского боя к нулю. Военные теоретики в морских погонах уверенно доказали, что в эпоху высокоточного оружия прикрываться какой-либо бронёй бесполезно, так как современные боеприпасы пробивают любую преграду. Боевую устойчивость судна обеспечат активные средства защиты.

Практика показала как минимум половинчатость этой дешёвой концепции для отнюдь недешёвых кораблей.

110

ВВ – взрывчатое вещество. Поражающие элементы в специфике зенитной ракеты это 40 000 мелких осколков различной формы, разлетающихся во все стороны при инициации подрыва.

111

Неофициальное название тяжёлых крейсеров, ограниченных 10 000 тонн водоизмещения по результатам Вашингтонской конференции 1922 года.

112

Во многом такое решение мотивировалось недопущением попадания секретных боеприпасов (неразорвавшихся) в руки противника. Сами американцы и англичане снаряды с радио-взрывателями применяли только над морем или в тыловой ПВО вплоть до 1945 года, когда возможность копирования новации немцами значения уже не имела. Соответственно и с русскими делиться технологией в конце войны «союзники» смысла уже не видели. Так что «ничего личного».

113

НУРС – неуправляемые реактивные снаряды.

114

Турбореактивный двигатель РД-45Ф на Миг-15 являлся копией английского двигателя «Роллс-Ройс» «Nene», производство которого было налажено в СССР без лицензии.

115

«Поправка на Иисуса» – англосаксонская идиома, в ходу у моряков, в том числе упоминается в книге С. Анисимова. В основе лежит вера в направляющую руку Бога. С другой стороны, можно сказать, что это некий принцип неопределённости, противостоящий учению детерминизма.

116

Намёк на цитату из романа «Двенадцать стульев».

117

Здесь, очевидно, Скопину вспомнилась строчка из песни А. Розенбаума «Камикадзе».

118

Йоханн Гюнтер Лютьенс, адмирал кригсмарине, командовавший рейдерской операцией с участием линкора «Бисмарк» и тяжёлого крейсера «Принц Ойген».

119

Боевая информационно-управляющая система.

120

«Кусты» – акустики (флотский жаргон).

121

«Серые волки» – так сами себя называли немецкие подводники.

122

Уравнитель – это корабль, по которому равняются остальные корабли, идущие в строю.

123

Имеется в виду одно из управлений КГБ, курировавшее экспериментальный проект.

124

Мысленный эксперимент, предложенный одним из создателей квантовой механики Эрвином Шрёдингером в 1935 году, описывающий суперпозицию (смешение) двух состояний вещества.

125

Вариант конструкции водородной бомбы с чередующимися слоями лёгких веществ и тяжёлого урана, предложенный А. Д. Сахаровым, впоследствии названный «слойкой».

126

Экзистенция – направление в философии, акцентирующее своё внимание на уникальности человека. Антропный принцип опирается на аргумент, что «мы видим вселенную такой, потому что только в такой вселенной мог возникнуть наблюдатель, человек».

127

Отсыл к крылатым фразам из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

128

«Звезда КЭЦ» – фантастический роман советского писателя Александра Беляева.

129

Освещение надводной и воздушной обстановки.

130

Группа автоматизированного боевого управления.

131

Алелюхин А. В., к 1944 году гвардии майор, дважды Герой Советского Союза, 40 побед.

132

Отличительные знаки стран Британского содружества, одинаковые для Королевских военно-воздушных сил Великобритании – RAF (Royal Air Force) и для RCAF (Royal Canadian Air Force) – канадцы.

133

Советским лётчикам силуэт «Каталины» был знаком, так как подобные машины поставлялись в СССР по ленд-лизу.

134

В энергетическую установку кораблей проекта 1123 были заложены малые резервы мощности, что неблагоприятно сказывалось на её работе в жарком климате. Можно говорить, что «Кондоры» проектировались для умеренных или холодных широт. Вместе с тем оба корабля данного проекта, «Москва» и «Ленинград», числились в составе Черноморского флота и большую часть службы провели в условиях южных морей.

135

У Анисимова одна из причин, почему Мур отказался от продолжения боя: «…адмирал не счёл возможным лишь с двумя неповреждёнными кораблями, к тому же потратившими половину боезапаса, продолжать погоню – как он считал, за двумя линкорами».

136

По совести сказать, взлётные и особенно посадочные операции в подобных погодных условиях, тем паче с недостаточным наработанным длительной практикой, скорей даже не опытом, а наитием – чувствовать ветер, непредсказуемо качающуюся площадку, должны были привести к списанию половины участвовавших в противолодочном поиске палубных самолётов.

137

«Собака», собачья вахта – это… (короче, кому надо – смотрите интернет, что оно такое).

138

Руна, взятая нацистами за свой главный знак – прямая свастика.

139

Выпрямительное устройство – преобразователь электрической энергии для запуска двигателей вертолёта.

140

Случай взят из реальной аварии, произошедшей на крейсере «Москва» в 1978 году, практически один к одному. Правда, тогда техник-лейтенант погиб. Я оставил в живых.

141

Конструкторское бюро.

142

В английской достоверности: Sir Henry Ruthven Moore.

143

Дарданелльская операция – попытка вывода Османской империи из Первой мировой войны. Предварительная подготовка к атаке и высадке десанта на Галлиполийский полуостров спровоцировала турок, а точнее руководивших ими немцев, озаботиться усилением обороны. Объединённые силы Антанты потерпели тяжёлое поражение.

В Таранто (12 ноября 1940 г.), где несколько бипланов сумели нанести серьёзный ущерб стоящему в базе итальянскому флоту, прекрасно сработал эффект неожиданности. Как, впрочем сказалась и полная несостоятельность итальянских военных.

144

Stringbag (анг.) – авоська, прозвище палубного самолёта-биплана «Fairey Swordfish», стоящего на вооружении британцев. Одному из них приписывают меткое попадание в рули «Бисмарка», что в итоге позволило англичанам уничтожить рейдер.

145

Разумеется, англичанин мерил вес в фунтах. Масса снаряда 406-мм советского корабельного орудия Б-37 составляла 1108 килограммов.

146

Жаргонно в вооружённых силах СССР слово «фанатизм» имеет несколько сглаженный подтекст, подразумевая «без лишнего рвения и риска».

147

«Годки» на флоте – срочники старослужащие. Аналог армейских «дедов».

148

HMS «Norfolk» – один из тяжёлых английских крейсеров в серии, получавших названия в честь графств Великобритании.

149

Шкентелем на морском жаргоне называется крайнее место в строю, левый фланг строя.

150

Если РЛС не сопряжена с СУО – системой управления огнём, информация о направлении и дистанции до цели, снятая «вручную» с экрана радара, будет иметь неизбежные погрешности. Ошибка в пеленге даже на доли градуса на больших дистанциях пошлёт снаряды мимо цели.

151

Из сцены фильма «Вокзал для двоих».

152

41 км.

153

148 кабельтовых, или 27 430 километров.

154

Невзирая на то, что адмирал Мур изначально планировал завязать сражение по тёмному с применением радиолокационных средств, британские моряки всё же предпочитали вести бой традиционными методами, полагаясь на проверенные временем дальномеры. РЛС, в подобных условиях отсутствия прямой видимости, как правило, использовались лишь для обнаружения противника, по сближению позиционируя цели прожекторами или осветительными снарядами.

155

Специальные пакеты с красящим порошком, добавляемые под баллистический наконечник снаряда, помогали при групповой стрельбе различать всплески от падения своих снарядов. Согласно британской документации, у «Кинг Джорджа» цвет был жёлтым, у «Дюк оф Йорка» зелёным. У «Энсона» всплески указывались белыми, что, скорее всего, означает отсутствие красителя. Применялась ли эта наработка в реальной истории, в официальных источниках не упоминается.

156

Имеется в виду 5,25 дюймов. 5,25" QF Mark I – британское 133-миллиметровое универсальное орудие.

157

РПН – радиолокатор подсвета и наведения, в данном случае система «Гром».

158

ЗОС – зенитные огневые средства.

159

К концу войны те из линкоров типа «Кинг Джордж V», которые остались в строю, помимо нескольких пеленгаторных станций несли от 10 до 16 радаров различных типов.

160

Коррекция стрельбы по дальности – каждый следующий залп делается либо с увеличением, либо с уменьшением дистанции на пару кабельтовых в надежде нащупать цель в погрешностях наведения.

161

Откровенно паршивая манёвренность линкора являлась следствием отказа от вынесенного за бронезащиту центрального (третьего) руля – плата за надёжность. Модельные инженерные испытания показали, что при заклинивании (повреждении) центрального руля, бортовые рули вывести корабль из циркуляции не способны. Полный разворот «Советского Союза» был равен четырём его длинам… на пятачке чуть больше километра.

162

Сомнительная реализация на линкорах типа «Кинг Джордж V» возможности ведения огня прямо по носу при нулевом угле возвышения орудий. Проектировщикам пришлось отказаться от седловатости палубы и «вздёрнутого» форштевня, что снижало мореходность – на полном ходу вода заливала всю ба́ковую часть корабля, носовую башню, забрызгивая башенные дальномеры. Ко всему вести огонь таким образом всё равно не рекомендовалось из-за повреждения дульными газами палубы и расположенных под ней устройств.

163

СУАО – система управления артиллерийским огнём.

164

По-английски – Plan Position Indicator; в русской терминологии – индикатор кругового обзора.

165

Уже к середине войны англичанами применялись похожие средства против германских ВВС: корабельные ракетные установки и орудия выстреливали в воздух зенитно-артиллерийские снаряды, начинённые пассивными отражателями в виде металлизированных лент.

166

Captain Alexander Cumming Gordon Madden.

167

В соответствии со схемой «все или ничего» оконечности линкоров типа «Кинг Джордж V» бортовой броней не прикрывались.

168

Хук (англ. hook), из боксёрской лексики.

169

Проблемы «мокрого» носа «Кинг Джорджей», как и неудачные, в плане надёжности, башни и орудийные установки главного калибра шли в комплексе. Какие-то меры по герметизации орудийных портов и барбета предпринимались, однако поступление воды в подбашенное отделение башни «А» при сильном волнении полностью устранить не удалось. Наряду с этим минимальные зазоры движущихся частей башен при тряске, создаваемой собственной стрельбой, приводили к нередкому заклиниванию. Как и сами орудийные установки, а также система подачи снарядов и зарядов зачастую давали отказы. Так что факт остаётся фактом – пропуски при стрельбе орудиями главного калибра «Кингов», невзирая на работы по исправлению недостатков, случались на протяжении всей войны.

170

Башни «Кинг Джорджей» были спроектированы фирмой «Виккерс-Армстронг». В городе Клайдбанк находилась судостроительная верфь «Джон Браун & К», со стапелей которой непосредственно сошёл «Дюк оф Йорк».

171

Полная масса ракеты 1844 кг, куда входит и вес топлива, которое по мере полёта частью выгорит.

172

В повествовании: капитан 1-го ранга Осадченко – командир авианосца «Чапаев».

173

Так и не нашёл в исторических хрониках контр-адмирала Гонта, реально подходящего по годам службы. Что ж, будет этот вставленный в повествование С. Анисимовым офицер Королевского флота вымышленным собирательным образом.

174

Напомним: британцы по-прежнему полагали, что имеют дело с двумя линкорами типа «Советский Союз».

175

FX-1400 или Fritz-X – планирующая управляемая авиационная бомба – первый в истории принятый на вооружение образец высокоточного оружия, имевший успешный боевой опыт.

176

Commandor John Gerald Yerburgh Loveband. Реальный исторический персонаж, действительно командовавший кораблём на означенный период. (От автора: данные этого, как и других упоминаемых в произведении персонажей уточняются подобным образом специально, для придания атмосферы аутентичности.)

177

Тип (англ. Dido), которому относился крейсер «Euryalus».

178

Собственно, в английской терминологии destroyer – истребитель, и есть эскадренный миноносец.

179

Mark IX – 21-дюймовая (533-мм) торпеда, применяемая в британском флоте.

180

Captain Manley Lawrence Power – реальный, командовавший на данный период в действительной истории командир эсминца.

181

Barr & Stroud CF41 – стандартный британский военно-морской бинокль времён Второй мировой войны.

182

«Остров» – так принято называть возвышающуюся над полётной палубой надстройку авианосца, куда входят основные средства и системы управления.

183

Buss bomb – «жужжащая бомба», такое название прилепилось у англичан к германским Фау-1 за их характерный звук при полёте.

184

Имеется в виду HMS.

185

Если быть точным, у Анисимова «Дюк оф Йорк» поразили четыре 406-мм снаряда.

186

Имеется в виду сражение у Калабрии. Произошло в 1940 году между Средиземноморским флотом Великобритании под командованием адмирала Эндрю Брауна Каннингэма и Regia Marin – королевскими военно-морскими силами Италии. Единственное точное попадание британского «Уорспайта» во флагманский линкор «Джулио Чезаре» решило исход столкновения, итальянский командующий прекратил бой, побоявшись более серьёзных последствий.

187

Так у С. Анисимова.

188

HMS «Норфолк» относился к типу «Каунти» (County) 3-й серии.

189

Thomas Edgar Halsey, captain – реальный командир, с февраля 1943 года по апрель 1945-го, линкора «Кинг Джордж».

190

Контр-адмирал Филип Луис Вайен – держал влаг на HMS «Formidable», командовал приданным адмиралу Му́ру авианосным соединением.

191

Тип «Essex» серии американских авианосцев.

192

Fighter – боец, именно так в английской терминологии принято называть самолёт-истребитель.

193

Даунинг-стрит, 10 – по этому адресу в Лондоне находится официальная резиденция премьер-министра Соединённого Королевства Великобритании.

Content

Александр Плетнев
Проект «Орлан». Выход на «бис»

Часть первая

Пролог

Морфоза

Экивоки неизбежности

С первым встречным

«Узники» глубин

ПКР «Москва»

U-1226

ПКР «Москва»

U-Boot

ПКР «Москва»

Ка-25ПС

Круги на воде

Взглядом с крыла

На крейсере

Ухмылка мироздания

Ва-банк

Часть вторая

Безызбежные обстоятельства

Рандеву

Адмиральский салон линкора «Советский Союз», гости уехали…

Обрекаясь на войну

Не сюрпризы

Утро, ноябрь, двадцать первое

Томография теизмов

Датским проливом

В преддверии

На противной стороне

Неидеальные реализации

Завязка

Законы баллистики

Home Fleet

С крыла «Кондора»

КП флагманского «Союза»

Home Fleet

Темповая игра

Фокстерьеры

Не последние штрихи

Эпилог или так, лишь – прокладка, между первой и второй?..

Примечания