Пьесы

«97»

Пьеса в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

СМЫК СЕРГЕЙ — председатель сельсовета.

ПАНЬКО — секретарь.

КОПЫСТКА МУСИЙ }

ПАРАСКА — его жена }

СТОНОЖКА ИВАН }

ГАННА — его жена }

ВАСЯ — их сын}

ДЕД ЮХЫМ — 105 лет } — бедняки.

ГИРЯ ГНАТ }

ГОДОВАНЫЙ }

ЛИЗА — дочь Гири } — богачи.

ДЕД С ПАЛКОЙ.

МОНАХИНИ ИЗ МОНАСТЫРЯ.

ЛАРИОН — глухонемой, батрак Гири и сторож при церкви.

ОРИНА — старуха.

ПРОДАРМЕЕЦ.

НАРОД.

Действие происходит на Украине в 1923 году.

I

1

Разожгла  Г а н н а пень. Остановилась, прислонившись к притолоке, горюет:

— Такого натворили, что и варить нечего! Слобода!..

А на скамье, у окошка, сын  В а с я  учил грамоте соседа  М у с и я  К о п ы с т к у:

— Да не так, дядя Мусий, не так. Не о-си-а, а о-с-а, оса… Протяжно надо — ооссаа…

К о п ы с т к а. Ооссиа…

Г а н н а. Да бросьте вы свое читанье! В печенках уже сидит… Слышите, аль уши заложило?

К о п ы с т к а. Ша, мамаша!..

Г а н н а. Люди смеются…

К о п ы с т к а. Потому, глупые.

Г а н н а. Будет уж, умник!

К о п ы с т к а. И ты, мамаша, глупая.

Г а н н а. Натворили слободы…

К о п ы с т к а. Глупая, как твой рогач… Ты слышала, что сказал Ленин? Тогда новый мир настанет, когда мы с тобой рихметике выучимся…

Г а н н а. Да чтоб оно сказилось!

К о п ы с т к а. Рихметике и всякой политике выучимся, тогда тебе такую печь смастерим, что сама будет варить, сама будет печь…

Г а н н а. Бреши больше!..

К о п ы с т к а. Вот тогда увидишь! Покрутишь винт, а оно… шшш! — борщ закипел, еще покрутишь — трах-тарарах! — борщ на столе…

Г а н н а. Варить вон нечего! Голод идет! (Сыну.) Брось, не то, ей-богу, попалю твои книжки.

В а с я. Мама! Мы люди темные, а я не хочу быть темным. Я не могу так!.. Теперь революция, и учиться нужно всем, всем…

К о п ы с т к а. И тебе, мамаша!

В а с я. И вам, мама, учиться нужно, а не ворчать всякий раз.

К о п ы с т к а (даже руками всплеснул). Трах-тарарах, резолюция принята.

Г а н н а. Ой, горюшко! Так вот что слобода понаделала! Уж я ворчу, уж я собака…

В а с я. Да не собака, мама!..

Г а н н а. А все из-за книжек этих, из-за книжек! (Бросилась к книжкам.)

К о п ы с т к а (загородил ей дорогу). Тр-р-р!

В а с я. Убегу в Красную Армию! Там лучше будет…

Г а н н а. Тю на тебя!.. Глупый!.. Я же тебе добра желаю как мать родная, а ты… (Отошла.)

В а с я. Ей-богу, убегу!

Г а н н а. Опомнись!.. Да нешто эти книжки мне во вред? Тебе, Вася!.. Посмотри, как ты похудел, Вася!

К о п ы с т к а. Ну тебя к чертовой матери, мамаша, — не мешай нам! Учи, Васька, да учи громче, чтоб и она слышала, и все чтоб слышали!.. Пущай смеются! Осиа!..

2

Юрк в хату — д в е  м о н а х и н и. Копыстка даже свистнул:

— Тю! Смотри — темная сила прилезла.

Г а н н а. Тьфу на тебя! Сдурел?

Монахини будто не слышали, низенько поклонились, перекрестились. Одна загнусавила:

— Жертвуйте, православные, на построение божьего храма, по милости вашей…

В т о р а я (подпевала). И не оставит вас господь и пресвятая богородица за жертву вашу.

Г а н н а (застыдилась, растерялась). Пожертвовала бы, сестрицы, да ни пылинки муки-то нет. Может, подождете, я вам полотенце выну на церкву. Вышитое. (Открыла сундук. Ищет.)

К о п ы с т к а (скосился на монахинь). Колядуете, девушки?

Монахини ни так ни сяк; зашмыгали носиками.

Нешто вас еще не разогнали?

П е р в а я (очнулась). Разогнали, благодетели наши, разогнали…

В т о р а я (уже подпевает). В церкву-то божию коней поставили.

Г а н н а (полотенце задрожало в руках). Ой, матерь божия! В церкву коней?

М о н а х и н и (так и посыпали). Правду знайте, православные… Пришла коммуна, выгнала нас из обители нашей девичьей, а в церкву — коней… И крест с церкви снят… Ночью сняли…

К о п ы с т к а (цигарка не скручивается). Да где, вы говорите? В каком монастыре?

М о н а х и н и. В Благовещенском, благодетель, может, знаете…

К о п ы с т к а. Это тот, что возле Зеленого брода?

М о н а х и н и. Истинно, благодетель, — возле брода.

К о п ы с т к а (цигарка скрутилась). Так… Ловко же вы брешете, девушки!

М о н а х и н и (глазками морг-морг). Истинно, православные, истинно так! Нам грешно неправду говорить…

К о п ы с т к а (Ганне, Васе). Ну и брешут, прямо пыль столбом! Да я же там был… ну вот… не то в понедельник, не то в воскресенье, чтоб не соврать. Вот именно в воскресенье! Что разогнали монашек, это так, разогнали. Только не коней, а детей туда привели, сирот там военных и других… (Повернулся к монахиням.) Ну и брешете же вы!.. Гляди — их уж и нет! Пропали, как ведьмы… (Открыв двери, крикнул вслед.) А? Попались на брехне, сучьи дочери! (Васе.) Вот, сынок, инцидент… А ну, как это советское слово, что в таком случае говорится? Посмотри-ка в тетрадку, сынок, ты там записал…

Г а н н а. Да ведь и ты говоришь, что разогнали?

К о п ы с т к а. Тр-р-р, нет тебе слова. Ищи, сынок, ищи!

В а с я (принялся за чтение). Конституция, дядя?

К о п ы с т к а. Нет…

В а с я. Резолюция?

К о п ы с т к а. Нет… Резолюцию же я знаю.

В а с я. Революция?

К о п ы с т к а (даже зачесался). Да нет… Ищи слово, что на акцию смахивает.

Г а н н а. Да бросьте вы слова эти аспидские!

К о п ы с т к а. Тр-р-р…

В а с я. Регистрация!

К о п ы с т к а. О! Понемножку выходит.

В а с я. Экспроприация? Эксплуатация? Провокация?

К о п ы с т к а. Вот оно! Поймал! Провокация… Вот ты, мамаша, не верила, а оно по-моему выходит. (Загнул палец.) Попы — раз. (Загнул второй, третий.) Дьяки — два. Монахи — три. Паны — четыре.

Г а н н а. Ну?

К о п ы с т к а. Монашки — пять. Вся эта сволочь нам провокацию подстраивает… Вот что, сынок: тут что-то неспроста… Катай за монашками!

В а с я. Как — за монашками? Для чего?

К о п ы с т к а. За монашками, на разведку. К кому зайдут, что говорить будут — про все выведай, сынок…

Г а н н а. И зачем это? Не ходи!

К о п ы с т к а. Ша! Слышала, что монашки говорили?

Г а н н а. Ну а что такого они сказали?

К о п ы с т к а. Вот тебе и на! Ну и дура же ты!.. Слушай еще раз! Монашки сбрехали?

Г а н н а. Отцепись!

К о п ы с т к а. Нет, ты скажи — сбрехали?

Г а н н а. Ну, может, и сбрехали.

К о п ы с т к а. Сказали, что коммуна в церкву коней поставила?

Г а н н а. Сказали…

К о п ы с т к а. А ты полотенце за это им дала?

Г а н н а (у печи). Не монашкам дала, а богу в жертву!

К о п ы с т к а. Не богу, а провокации!.. Катай, сынок, да присмотри за ними… Где остановятся, у кого ночевать будут… Беги!..

В а с я  убежал.

Копыстка, закурив, Ганне:

— Вот моя жена этого бы не сделала.

Ганну задело:

— Будет хвалиться! Может, и сделала бы…

К о п ы с т к а. Бил бы…

3

Тут с печи  д е д  Ю х ы м  слез: «Кихи-кихи», — сплюнул в черепок:

— И хорошо сделал бы, потому жена, сынок, как коса: не отобьешь — не покосишь…

К о п ы с т к а. Вот смотри. Трах-тарарах! Резолюция принята!.. Слышал, дед, провокацию?

Д е д  Ю х ы м. Да я задремал немножко… Приснилось, будто бы я опять в солдатах, на Шипке. А есть, а курить — как, к примеру, теперь, да… Вижу — наш ротный папироску курит. Увидел меня, да и…

К о п ы с т к а. Закурите, дедушка Юхым!

Д е д  Ю х ы м (схватился за кисет). Рады стараться… Увидел, да как крикнет: здорово, молодец! Я так и вскочил. Смотрю, — а это ты…

Г а н н а. Ох уж мне это курево надоело! Даже окон не видать!

Д е д  Ю х ы м. Кури его, проклятое зелье, — оно богу не поклонилось. Говорят же люди, коли не брешут, что когда-то бог и святой Петр пришли на землю…

К о п ы с т к а. Тут вот монашки такого наговорили, что… Вот если бы дознаться сразу, когда они пришли?

Д е д  Ю х ы м. Кто?

К о п ы с т к а. Монашки…

Д е д  Ю х ы м. Да не монашки, а бог с Петром!.. И шли они степью. И все травы и цветы поклонились им низко, один табак не поклонился…

К о п ы с т к а (Ганне). Ты не видела их вчера?

Ганна молчала.

Д е д  Ю х ы м. Кого? Бога и Петра?

К о п ы с т к а. Да монашек!

Д е д  Ю х ы м. Да я тебе не про монашек, а про бога и Петра! Слушай! Один табак не поклонился. Тогда сказал бог: будешь ты, табак, отныне проклят, и будут тебя палить люди, пока свет…

К о п ы с т к а (задумавшись). Гм… Надо было молчать!

Д е д  Ю х ы м. Как — молчать?

К о п ы с т к а. Пусть бы они язычки свои поразвязали…

Д е д  Ю х ы м. Кто? Бог да Петр?

К о п ы с т к а. Да монашки, дед! Помолчать бы мне, говорю, да послушать, чего бы они наговорили…

Д е д  Ю х ы м. Да ты слушай! Бог табаку сказал…

К о п ы с т к а. Побегу! (Да и прочь из хаты.)

Д е д  Ю х ы м (Ганне). Куда это он сорвался? (После паузы.) А солнышко уже на полдник… Нет ли у тебя чего там?..

Г а н н а. Поесть? Вчера еще последнее выскребла — нешто не видел?

Д е д  Ю х ы м. Да нет… Воды горяченькой…

4

Двери настежь — сапожками заскрипел  П а н ь к о, секретарь сельсовета:

— Да что случилось — сюрприз какой али пожар, дядя Мусий?

За Панько вошел  М у с и й  К о п ы с т к а, за Копысткой  И в а н  С т о н о ж к а — хозяин хаты.

К о п ы с т к а. Да говорю же — провокация… В церкву, говорят, коней навели… Я сразу не разобрал дела, а потом подумал-подумал: ведь они всю деревню нам взбудоражат, особенно же богатеев этих — Гирю, Годованого… Хорошо, что догадался — трах-тарарах — погнал парнишку и сам вот…

П а н ь к о. Ерунда! Никакой военной опасности… Просто бабы понапивались опиуму религии и плетут языками…

К о п ы с т к а. Ой не скажи! Такого, брат, наплетут, что и… Побегу погляжу. Особо у Гири да Годованого.

П а н ь к о. Да плюньте и разотрите!

К о п ы с т к а. Нельзя!.. Не будь Гири, Годованого — наплевал бы, а так… чует моя душенька…

П а н ь к о. Не ходите — у меня к вам дело поинтереснее…

К о п ы с т к а. Я на минутку! Только до Гириного двора… Я сейчас!

Копыстка уже взялся за щеколду, а Панько тут бутылку из-под полы на стол, и:

— Выпьем, дядя Мусий?

К о п ы с т к а (глаза забегали). Нет, я, пожалуй… побегу (а сам за кисет, да еще и деду дал.) Вот только закурю… и побегу.

С т о н о ж к а. Поспеете, сваток! Садитесь, товарищ секретарь!.. Ганна! Нет ли у тебя там…

Ганна насторожилась. Стоножка ей тихо:

— Товарищ же секретарь наш… С утра не ели… и того…

Г а н н а. Только два-три капустных листика и ничегошеньки больше…

П а н ь к о (уши чуткие). Даешь, тетка, хоть капусты! Только бы в животе было не пусто…

С т о н о ж к а. Надо же, как это говорят, по-братски.

Дед Юхым, кашлянув, полез на печь.

А вы, батя, куда?..

Д е д  Ю х ы м. Да я, сынок, уж ел…

С т о н о ж к а. Ага! Вот и хорошо…

П а н ь к о (налив Стоножке). Хозяину! Пожалуйста…

С т о н о ж к а. Нашему брату и не годилось бы теперь пить, да уж пусть нам Советская власть простит…

П а н ь к о. Самое время теперь пить… Почему? А потому, что в самогоне хлеб есть, так сказать, — сила, а мы без хлеба… Хлебайте, дядя Мусий!

К о п ы с т к а (поколебавшись, взял рюмку, сполоснул зубы). И не пил бы, да вот из-за зубов… Крутят и крутят, точно в них контра завелась…

Г а н н а. А за монашками кто собирался побежать?

К о п ы с т к а (точно не ему было сказано). Вот мы-то выпили, а про деда забыли…

С т о н о ж к а. Да… того… Они задремали.

К о п ы с т к а. Не годится так… А знаете, что я надумал?.. Когда был я в городе, видел, как чествовали трудовых героев… Ой ловко вышло! Председатель такое слово сказал, что даже… Говорит: спасибо, товарищи, что потрудились для Советской власти. Вовек, говорит, она вас не забудет.

С т о н о ж к а. А что ж они за люди, эти герои?

К о п ы с т к а. Думаешь, паны! Наш брат, трудовой лимент!.. Один дед был из рабочих — так его на руках качали… Ей-богу! Чтоб попусту не пить, давайте-ка деда Юхыма почествуем? А?..

П а н ь к о. Вот кумедия будет. Даешь!.. Эй, дед!

К о п ы с т к а  и  С т о н о ж к а (деду).

— Дед Юхым!

— Батя!

Д е д  Ю х ы м. Ага!

К о п ы с т к а. К столу просим, как трудовой лимент…

С т о н о ж к а. Люди на рюмку водки просят…

К о п ы с т к а. Жаль, музыки нет, а то бы сейчас грянули деду «Интернационал»… (Налив рюмки, одну подал деду.) Ну, братья-товарищи, и вы, Тарасыч! Поздравляю вас, Юхым Тарасыч, как трудового героя, от всего сердца… Спасибо, что потрудились за свой долгий век, потому Советская власть… Вот не умею как следует говорить…

Панько засмеялся.

К о п ы с т к а. А ну, Панько, ты!..

Панько — в хохот.

Эх, кабы я умел говорить! Я бы тогда сказал такое, что все буржуи на свете попадали, а дед Юхым возрадовался бы…

П а н ь к о. А ну! Дядя Мусий! Ей-богу, антиресно…

К о п ы с т к а. Граждане буржуи! Сказал бы… Шапки снимите перед дедом, челом ему бейте, так вашу маму… Он вам землю пахал? Пахал… Овец пас? Пас. А сколько соли выволок?.. Сто лет работал! А что он себе заработал? Горб на спину, да палку в руки, да еще деникинских шомполов по спине… Эх, вы!! А еще ученые… Да что там говорить! Ура — и больше ничего!

П а н ь к о (даже зашелся). Ура-а!..

Д е д  Ю х ы м. Вот это мне напомнило, как когда-то мы генерала Гурко на ура брали… Еще в турецкую войну…

П а н ь к о. А ну, дед, а ну?

Д е д  Ю х ы м. Стоим мы раз, да… (Встал на ноги.) Как вдруг подъезжает вот так (показал в окно, на стог соломы), как до соломы… «Здорово, дети мои, орлы!»… (После этого покачал головой и торжественно добавил.) Да и заплакал…

П а н ь к о (так и залился). Заплакал? Ха-ха-ха… А генерала Скобелева вы, дедушка, видели?..

Д е д  Ю х ы м. А как же… Видал и Скобелева. Дисьвительно, подъезжает вот так… как до соломы… «Здорово, дети мои, говорит, орлы!» (И снова строго, торжественно.) Да и заплакал… (И у самого слезы.) На ура взяли, вот как вы меня… спасибо вам…

К о п ы с т к а. Музыка, играй «Интернационал»!.. Жаль, нет моей Параски… Сбегать, что ли?

П а н ь к о. Куда?

К о п ы с т к а. За женой.

П а н ь к о. Плюньте на жену… Кто теперь с таким барахлом возится? Моды нет. Теперь на какую попал, та и жена. Правду говорю?

К о п ы с т к а. Нет, браток, это не так. Это ты, не во гнев будь сказано, немножко брешешь.

П а н ь к о. Я брешу?..

К о п ы с т к а. Потому — человек не петух, а обратно же: без жены, что без хаты…

П а н ь к о. Ерунда! Вы докажите, что это именно так.

К о п ы с т к а. Да хоть бы и я с Параскою…

Г а н н а. Будет уже с Параскою…

К о п ы с т к а. Тридцать годочков, как один, выжили. А всякое бывало. Напьешься, бывало, вот так да прителепаешься домой без разума… Проснешься утром — в кармане ветер, в голове шум. А она: «Что, пьянчуга, голова болит?» Болит, Парася, ой как болит… Открыла сундук, вынула шкалик: «Садись-ка, пьянчуга, да выпей с женой!..» Сели, выпили, закусили…

П а н ь к о. Это не доказательство и неантиресно… Эх, когда я был повстанцем! Вот где было, да… И вообще антиресно было… Не то что теперь: хлеб повывозили, голод… Выпьем…

К о п ы с т к а. Обожди… Еще и похуже бывало: не то что хлеба — кизяку, чтобы протопить, не было. А на дворе метет, крутит — это еще до того, как Советская власть была. Говорит: «Старый, знаешь, что я надумала?» А что, спрашиваю. «Продадим хату?» Ну и продадим, говорю… И что вы думаете, продали хату! Ну, там сели, выпили, закусили, а потом как пошли внаймы, как пошли… И где уж мы с нею не служили…

П а н ь к о. Неантиресно!

К о п ы с т к а. Обожди. Засадили меня в тюрьму за то, что господскую экономию сожгли. Сижу у окошка да и кукую… Вдруг трах-тарарах — жену приводят… Увидела меня, окликнула.

5

А тут вошла П а р а с к а:

— Вот он где сидит, рыжая сатана!

К о п ы с т к а. Парася!

П а р а с к а. Иди, пьянчуга, домой!

Д е д  Ю х ы м. Ага, попался?.. Крестись скорей и читай — да воскреснет бог…

К о п ы с т к а. Вот она, моя лада. Парася!.. (Шутливо обнял ее.)

П а р а с к а. Отстань, нечистая сила! Мусий! Да нешто на людях так годится?

Поцеловал ее.

Чтоб ты сказился… Да пусти!

К о п ы с т к а. Парася! Посмотри мне в глаза… не так!

П а р а с к а. Домой иди, нечистая сила!.. Ты же обещал не мешкать…

К о п ы с т к а. Да нет же у нас дома. Ни хаты, ни скотины… Что у нас, заботы какие?

П а р а с к а. Конечно, заботы. Гуляешь, а там вон монашки по хатам, как воронье на непогоду…

К о п ы с т к а. Знаю! Сейчас побегу. Вот только выпей рюмочку, ладушка моя…

П а н ь к о. Выпей, тетка, слышь?

Г а н н а. Да выпей, сватья, коли люди просят!

Д е д  Ю х ы м (Копыстке). Да хвати ее кулаком разок! А то припадает, как петух к курице…

К о п ы с т к а. Вы не смотрите, что она сверху сердитая… В середине же сердце у нее как пуховая подушенька… Да что там говорить! Выпей, зернышко!.. Да выпей, ну тебя к чертовой матери!

П а р а с к а. Вот сатана, таки искусил. Ну, за ваше здоровьичко! И за тебя, мое ладо любимое!

К о п ы с т к а. Ура-ура!.. А слушай-ка, Парася, что я надумал…

П а р а с к а. А что, старый?

К о п ы с т к а. Живем мы сколько времени благополучно, а что дальше с нами будет, то и ты, поди, не знаешь…

П а р а с к а. Пхи, голоду не видели?..

К о п ы с т к а. Тр-р-р, старушка… Пойдем-ка в город да и снимемся-ка на патрете!

Г а н н а. И куда вам, такому мурлу, да на патрет!..

П а р а с к а. А что ж!.. И пойдем!.. Вреда от этого людям не будет…

К о п ы с т к а. Трах-тарарах, резолюция принята!

6

Припадая на левую ногу, вошла  О р и н а, нищая. Стала у порога:

— Здравствуйте-е!

К о п ы с т к а. Здравствуй, мамаша!

О р и н а. С пятницей вас всех святою… Видите — по миру побираюсь… К кому ни приду — гонят, лаются… Такой голод. Голод, голод…

П а н ь к о. Голод наскрозь, бабушка.

О р и н а. Вот я и подумала: дай заверну к комитетским. Хоть сами они без хлеба, да слово теплое скажут…

К о п ы с т к а (Ганне). Там не осталось капусты?

С т о н о ж к а (всколыхнулся). Ганна!

Г а н н а (только пальцами хрустнула). Нет.

К о п ы с т к а. Ну, хоть выпей, мамаша!..

О р и н а (выпила). Пусть же вам, батюшка мой, боженька за это да за ласку вашу духа своего пошлет!

К о п ы с т к а. Вот если бы вместо духа да мешочек муки кинул. А духом мы уже давно питаемся, мамаша.

Г а н н а. А это правда, Орина, что ты, говорят, кота сварила?

К о п ы с т к а (даже замахнулся на Ганну). Еще о чем спросишь! Ну и заноза…

С т о н о ж к а. Ганна!

Д е д  Ю х ы м. Да ударь ты ее, Иван!

О р и н а (заплакала). Ведь пятеро, верите ли… От самого успенья без хлеба… А тут и Оленка померла… Люди приставали — кабы, говорят, родную дочь, так не похоронила бы без батюшки… А я ведь, побей меня боженька родимый, не чужая Оленке… Только теперь признаюсь: во ржи родила, принесла и сама себе подкинула.

П а н ь к о (кулаком об стол). Неантиресно! Будет!.. Надоело мне это все. Ежедневно в сельсовете: тот помер, этот помирает, а тот пухнет… Дураками были, что хлеб дали вывезти!.. Ходили, искали, обыскивали, а что нам за это?.. И вообще революция неантиресная стала, вот!..

Повел Панько глазом, выпытывая у каждого спрятанную мысль. Понурили головы все, молчали. Только у Мусия губы дрожали — вот-вот что-то скажет. Засмеялся Панько:

— Ну, это я пошутил… Выпьем, дядя Мусий! Выпьем, да расскажите такое, чтобы за пуп взяло!..

7

Никто и не заметил, как в избу вошел  С е р г е й  С м ы к, председатель сельсовета. Услышал слова Панько:

— Ну, если уж Панько захотелось такого, чтобы за пуп взяло, так я расскажу…

П а н ь к о. Это ты, Сергей?

С м ы к. Нет, не я…

К о п ы с т к а. А мы вот немножко…

С м ы к. Вижу… Так хочешь такого, чтоб за пуп взяло?

П а н ь к о (смущенно). Да это я так… Вспомнилось, как в повстанцах, да… Один чудак рассказывал… Животы болели…

С м ы к. Я почище расскажу. Такое, что и пуп порвешь. Хочешь?

П а н ь к о. Даешь! Только ты выпей… И чтоб было антиресно…

С м ы к. Ну, слушай!.. Сегодня я узнал, что Гнат Гиря продкому налога за мельницу не платил. Был агент в волости и говорил, будто у Гири есть удостоверение с печатью и подписями от нашего сельсовета, что его мельница целое лето не молола…

К о п ы с т к а. Гирина мельница? Да она и посейчас мелет…

С м ы к. Так вот я и спрашиваю у товарища секретаря, молола или не молола Гирина мельница?

Панько прилип к лавке. Хотел встать. Не смог.

Разве уже за пуп взяло?

П а н ь к о. Ерунда!.. Это поклеп на меня… Это брехня! Ты докажи, а не так…

С м ы к. Как?

П а н ь к о. Не так вот, как…

С м ы к. А как?

П а н ь к о. Как этот… как его…

С м ы к (тяжело подошел к Панько). Ты удостоверение писал?

П а н ь к о. Какое удостоверение?

С м ы к. Удостоверение Гире, что его мельница все лето не молола?

П а н ь к о. А черт его знает! Может, и писал… Потому у меня уже нервы в голове перепутались от такой работы, что с утра до ночи сидишь в совете да пишешь статистику…

С м ы к (тяжело уперся руками в стол). Ты не выкручивайся… вот… Удостоверение ты написал за три фунта крымского табаку. Ослобонил Гирю от очереди на подводы, потому как увивался за его дочкою… и продавал наше большевистское движение.

П а н ь к о. Кто продавал? Ты докажи!.. Да я плевать хотел на этот донос! Я тоже переворот в революции делал и с кадетами воевал. А мельница — это ерунда, и вообче мы еще посмотрим, какие будут доказательства… (Отскочил к порогу.) Я в уезд напишу. Я еще покажу вам!.. (Хлопнул дверьми. Ушел.)

С м ы к (вслед). Ах ты ж… Иуда-предатель! Хабарник! Гад! Пришел приказ из уезда: запрещается обыски чинить и хлеб отбирать, так об этом первый узнал… не я, председатель сельсовета, а Гиря… Гире продавался гад и революцию продавал по клочкам.

Помрачнели все в хате.

С т о н о ж к а. Только теперь вижу, какой мы еще темный народ… Тьма кромешная в голове. То был урядник, хабары брал, а теперь свой брат спотыкается…

К о п ы с т к а. Не горюйте, братцы! Только держись собча, главное тут — контахту держись… Помаленьку-помаленьку — и выйдем на ровную дорогу… Да что там говорить!.. Сядем да выпьем, закусим, поговорим обо всем!

С м ы к. Вылей!

К о п ы с т к а (недослышав, налил ему рюмку). Чарочку от сердца, чтоб не щемило…

С м ы к. Вылей, говорю!

К о п ы с т к а. Да что ты, Серега?

С м ы к. Вылей!

К о п ы с т к а. Э, не горячись, братуха, тр-р-р!.. а то можно закашляться!

С м ы к. Вылей весь этот самогон… Гиря нарочно подкинул, когда хлеб у него искали… Гиря знал, как втереть очки комиссии. Подкинул пятнадцать царских рублей, охапку старой шерсти, а в середину бочонок самогону положил… Где бы дальше искать, а комиссия за бочонок — да и назад.

П а р а с к а. А не говорила я?..

С м ы к. Потому что Панько командовал! А я знаю, что у Гири есть еще одна яма с хлебом.

П а р а с к а (Копыстке). Не я ли говорила: ой, Мусий, не водись с Панько, не пей!.. Да нешто послушает, рыжая сатана!

К о п ы с т к а. Знаешь что, Параска?

П а р а с к а. Что?

К о п ы с т к а. Не поднимай прений, вот что! (Смыку.) Ты не выпьешь?

Тот ни слова.

Ну, коли так, то и я не буду пить. И никогда больше не буду… Да что там говорить! Выливай ее к чертовой матери, Серега! (Смотрит, что Смык ждет, чтобы он вылил.) Знаешь, Парася, что?

П а р а с к а. Ну что?

К о п ы с т к а. На, вылей!

П а р а с к а. А сам ты что — боишься?

С м ы к (тогда). Конечно, боится.

К о п ы с т к а. Народное же добро…

С м ы к. Кулацкий самогон вылить боится! А как же! Ведь это святое причастие Гирино, а Мусиево добро.

После этих слов даже крякнул Копыстка. Схватил недопитую бутылку, подошел к помойке и принялся выливать. В хате наступила тишина. Все повернулись к Копыстке, вытянулись. Когда уже вылил Мусий самогон, подошел к помойке  д е д  Ю х ы м. Постоял, посмотрел, усмехнулся:

— Горе нам!.. Ну же и сукины мы сыны!

К о п ы с т к а. Трах-тарарах, резолюция принята!

8

В а с я  в дверях:

— Дядя Мусий! Монашки у Гири… Акафист уже читают… Людей полон двор… Говорят, от архиерея пришли с благословением.

II

1

У Гири в хате  м о н а ш к и  акафист читали. Ж е н щ и н ы  подпевали:

— Радуйся, невеста неневестная.

У порога глухонемой  Л а р и о н  на страже стоял, темный, высокий, с дубиной в руках. Мурлыкал:

— Го-гегу-ги-и…

Шептались женщины:

— Слышали, что монашки говорили?

— А как же! В монастыре кони стоят, игуменью замучили…

— А слышали, знаки на небе появились?

— А как же! Крест звездный ночью и письмена огненные, чтоб ополчались на коммунию…

— А правда, что у одного человека родился ребенок, стали крестить, а он в топор превратился?

— В веревку, я слышала. Это примета, что много еще народу погибнет на виселицах…

— А топор к крови, говорят…

Подпевали:

— Радуйся, невеста неневестная!

Тихо переговаривались люди:

— Видели, половина бедняков опухла.

— А как же! Я Стоножку Ивана спросил, почему их не спасает коммуна?

— Ну?

— Молчит.

— Неужто молчит?

— Ни слова. Молчит и еще больше пухнет.

— Комедия! Хи-хи-хи…

— Потому, говорю, что ты чужим объелся, кхи-кхи-кхи…

— Собак едят.

— Так им!

— Котов.

— Так им, так!

Подпевали:

— Радуйся, невеста неневестная!

Зазвонили часы. Кто-то посчитал:

— Раз, два, три… семь, восемь…

2

Из другой комнаты вышел  Г и р я:

— Кончайте, сестрицы, ночь уже.

Все загудели:

— Ну, пора!

— И то пора!

Стали расходиться:

— Спасибо, сестрицы, за акафист! И вам (Гире), Гнат Иванович! За просвещение…

В сенях:

— Ну и снег! Ну и метет!

Разошлись. Монашки как тени. Тихо погасили свечки, беззвучно вышли в другую комнату. Гиря подошел к глухонемому, движениями, мимикой ему:

— Ну а ты чего стоишь? Марш сторожить!.. Что? Ага, пайка ждешь, есть хочешь. Дам, дам, только немного дам, чтоб не спал и злой был. Лучше будешь стеречь… (Открыл дверь в чуланчик, крикнул.) Лиза! Отрежь там Ларивону краюшку хлеба. Слышишь?

3

Вошла  Л и з а  в шелковой юбке, на высоких каблуках. Г и р я  ей:

— Отрежь, говорю, Ларивону… Да что это ты за моду взяла наряжаться по вечерам, как на свадьбу? Что это за норов на тебя напал?

Л и з а. Какой там норов! Еще что выдумаете!

Г и р я. Да еще и набелилась?

Л и з а. Пхи!.. Еще что выдумаете?

Г и р я. Сейчас же сними! Люди приходят акафист слушать, а она… В момент слух разнесут, что мы барахло за хлеб наменяли.

Л и з а. Да когда же я принаряжусь? Уже две недели этот акафист читается…

Г и р я. Тогда, когда голод окончится, а теперь не смей!

Л и з а. Пхи! Когда голод окончится. Еще что выдумаете! Вон Килька Годованого каждый день наряжается.

Г и р я (сверкнул глазами). Я тебе говорю. Слышишь?

Лиза принялась резать хлеб.

Много не режь! Да не кроши, слышишь? Дай-ка сюда крошки!

Лиза швырнула нож.

Да не сердись! Вот поужинаем, тогда и наряжайся. Занавесь окна и прихорашивайся хоть до утра, только бы никто не видел…

Л и з а. Да я только примеряла, а вы уже и в крик.

Г и р я. Ну будет, не сердись! Вишь всего тебе наменял.

Л и з а. Вон у Кильки Годованого еще больше нашего барахла. У нее духи французские и гитара…

Г и р я. Ну ничего. Вот скоро я поеду в город и куплю тебе знаешь что?

Л и з а. А что?

Г и р я. А ну, угадай?

Л и з а. Пхи! Стану я еще угадывать.

Г и р я. Дурочка ты!.. Граммофон тебе куплю. Говорят, дешево стоит — полпуда ячменю.

Л и з а. Папаша! Ах, если бы вы купили мне духов… в такой граненой бутылочке. А запаху… Вот понюхайте. (Дала ему платочек.) Килька побрызгала.

Понюхал Гиря платочек:

— Ишь ты, и вправду пахучее какое, будто миро церковное. Ты расспроси Годованых, где они покупали. Поеду в город и тебе куплю.

Замурлыкал глухонемой. Гиря ему:

— Сейчас дам!..

Л и з а. И зачем вы его в хату зазываете! Вшей на нем, грязюки, даже страшно смотреть… А смердит!..

Г и р я. Он акафист стерег, нищих не пускал…

Л и з а. Вот ей-богу, не могу дышать. Фу, как в свинюшнике! Убегу!

Г и р я. Не показывай виду, а то еще рассердится! Ты не смотри, что он глухой и немой. Норовистый и злой! Правда, дядюга, что ты хоть дурак, а злой?.. Ну, на тебе твой паек… Да лоб перекрести, глухая тетеря… Где уж там! Подожди, хоть я за тебя помолюсь. (Повернулся к божнице.) Отче всех, на тя уповаем, и ты даешь нам пищу…

4

Тихо, еле передвигаясь, вошла  О р и н а. Лиза накрыла хлеб полотенцем:

— Папаша! Орина!..

Г и р я (обернулся, загородил хлеб). Ты опять приперлась?

О р и н а. Здравствуйте, здравствуйте, батюшка мой родненький!.. Хоть кусочек дайте!

Г и р я. Сколько раз я тебе говорил, что нет у меня хлеба! Сам голодный сижу.

О р и н а. Хоть корочку, боженька мой…

Г и р я. Тебе что сказано?! Нету!

О р и н а. Хоть понюхать дайте, а то все снег да снег… Уж опротивело его есть…

Л и з а. Идите из хаты, только холоду напустили.

О р и н а. Хоть горячей водицы, чтоб погреться. Ой, милые мои, золотые мои, я ж у вас когда-то служила, хату мазала и тебя, моя дочка, нянчила… Присматривала-присматривала, как за родной. И все тебе пела эту, как ее… Помнишь… (Запела.)

Мята моя румяная,

Дитя мое любимое.

Г и р я. Говорят тебе — хлеба нет! И не будет!.. В коммуну ступай!..

О р и н а. Хоть капельку, хоть посидеть у вас, дома-то ведь холодно-холодно… Я только минуточку, я только вот так рученьки к теплому, а то будто целый век снег идет… (Прикоснулась кулачками к печке.)

Г и р я (как озвереет). Стану я еще с тобою панькаться! Вон, собачья печенка, из хаты! Слышишь?

Двинулась  О р и н а  в сени. А тут  Л а р и о н  к ней; мычит, тычет в руки свой паек хлеба. Ушли.

Л и з а. Уж не симпатия ли она его. (Захохотала.)

Г и р я (плюнув). Тьфу! Ты смотри на него, на эту глухую тетерю… Куда же это он? Вот так история! Собак покрали, а тут еще и сторож за нищенкой побежал.

Л а р и о н  вернулся. На голове и на плечах снег. Гиря к нему:

— Глуп ты как сивый мерин! Да не реви как вол… Отдал хлеб, ну и будь доволен. Больше не дам! Не дам, не дам! Еще отнесешь какой-нибудь симпатии, а она и разболтает по всему селу, что у меня есть хлеб… Ступай сторожить — ночь! Подожди, я сам с тобой выйду и покажу, где стоять и ходить, чтоб и за церковью глядел и мое добро стерег… А ты, Лиза, постели мне в этом комнате, тут удобнее будет из окон поглядывать. (Вышел за Ларионом.)

Лиза завесила окна, принесла две подушки, тулуп. Потом вынула зеркальце и стала в него глядеться. Запела:

— «О чем, дева, плачешь,

О чем слезы льешь».

5

Сапожками скрип-скрип, вошел  П а н ь к о:

— Здравствуй, Лиза!

Л и з а. Паня!

П а н ь к о. А старый?

Л и з а. Тсс… Вышли к скотине… Да отряхни снег, на лешего похож! (Начала сама отряхивать.)

П а н ь к о. Глупости! Хоть ты не цепляйся…

Л и з а. Смотри какой сердитый! Какая это муха тебя укусила?

П а н ь к о. Не муха, Лизка, а… (Потер лоб.) Слышь… дай пошамать, Лиза!.. С утра не ел.

Л и з а. Я бы дала, Паня, да сейчас войдут папаша. Лучше — как они лягут, тогда. Почему вчера не приходил? Я и борща было оставила.

П а н ь к о. Некогда было. Статистика замучила.

Л и з а. А когда уж ты ее окончишь?

П а н ь к о. Глупости спрашиваешь! Разве можно теперь статистику окончить? Только подсчитаю и перепишу — один помер, другой помер, пятый, десятый… Черт знает что творится! Мертвые всю статистику кверху ногами переворачивают.

Л и з а. Сейчас войдут папаша. Может, ты бы вышел на времечко в ту горницу или на двор?

П а н ь к о (взял ее за руки). Глупости! Не боюсь, потому что у меня дело к старому. Слышь, Лиза… дай пошамать! Веришь, даже темно в глазах и весь свет словно… качается, клонится вот так — набок…

Л и з а (прильнула). Погоди немножко, Паня! Вот пускай все лягут… тогда пошамаешь… Слушай, Паня, а ты меня будешь сватать?

Не понял Панько. Снова потер себе лоб.

П а н ь к о. Сватать? Как это — сватать?

Л и з а. Смотри! А ты думал, что так и будешь со мною даром ночевать?

П а н ь к о. А, сватать! То есть свадьбу справлять, самогон пить, шамать. Шамать, слышишь, Лиза, шамать хочу! (Посмотрел на нее голодными глазами.) Посмотрю на тебя и на себя. Ты как цвет — вся налита, у меня же одни мослы… Сил уже нет, Лиза… (Сел к столу. Съежился.)

Л и з а (так и прилипла к нему). Как посватаешь меня и повенчаемся, Паня, ох и буду же я тебя кормить! Борщом, мясом, холодца наварю, вареников с маслицем, сыром…

П а н ь к о (даже застонал). Когда, когда же это будет? Давай завтра, Лиза, сегодня, сейчас!..

Л и з а. А кто же тебе мешает, глупенький? Проси папашу сегодня, засылай сватов, а в воскресенье — и в церковь…

П а н ь к о (устал. Отодвинулся от Лизы). В церковь, говоришь… Нельзя мне, потому я советский. Да и долгогривых не люблю!

Л и з а (насторожилась. Решительно сказала). А ты думал как? Я хочу, чтоб нас повенчали… Я хочу, чтоб ты был моим, нашим, а не советским…

П а н ь к о (вспомнилось). Когда я еще у повстанцев был, так потрепал же я этих долгогривых… Эх, и антиресно было тогда, да!.. Расправлялись с буржуями как хотели… Керенок было за поясом… (Заскрипели сапожки. Взвился чубчик над лбом.) Раз у одного попа ночевали… Вот где смеху было, как на представлении! Попадье приказали граммофон крутить, а попу гопака плясать. Ха-ха-ха… Если бы ты, Лизка, видела, как он в рясе…

Л и з а (на него морозом повеяла). Не люблю я таких разговоров! Перестань!

П а н ь к о (сконфузился). Антиресно было, да… А теперь голод, шамать хочется, шамать… Доведется ли еще когда?.. А, черт его побери! Все равно комбеды меня из Совета вышвырнут…

6

Г и р я  вернулся. Сверкнул на Панько, на Лизу. Усмешку в усы спрятал:

— А я слышу — двери скрипнули… Думал, что Лиза выходила.

П а н ь к о (в руках картуз вертит). Доброго здоровья, Гнат Архипович!

Г и р я. Здоров, здоров, товарищ секретарь! Каким ветром занесло?..

П а н ь к о. Да вот, кончил дела в сельсовете, шел домой… смотрю — у вас еще светится…

Г и р я. Так-так… Ну что там нового? Что слышно?

П а н ь к о. Есть новости, Гнат Архипович…

Г и р я (серьезно, спокойно). Ты бы, дочка, дала Пантелеймону Петровичу поесть. Что там у тебя?

Л и з а. Немного галушек осталось.

Г и р я. Галушки ж, наверно, холодные… Лучше достань огурцов, нарежь сала или чего…

Л и з а. Может, папаша, яичницу поджарить?

Г и р я. Вот-вот! Пусть человек после трудов своих поест. Знаю, какова эта писанина, да еще в такое тяжкое время… Жалованье, наверно, не платят?..

П а н ь к о. Бумага из уезда пришла — из всех церквей ценные вещи забирать: чаши, кресты золотые, вообще серебро-золото…

Г и р я (серьезно). Гм… Как это — чаши?.. Зачем?

П а н ь к о. На голодных будто бы. Так пишут.

Г и р я (после паузы). Гм… Приедут из уезда, комиссия, или как?

П а н ь к о. Нет, тут… Если на общих собраниях больше половины голосов за это подадут, тогда уже комиссию…

Г и р я. Выходит будто, как народ скажет? Не силой?

П а н ь к о. Да это так только пишется, чтоб бедняки могли командовать… Вот Смык и Копыстка и побежали по хатам…

Г и р я. Ага!.. А собрание когда?

П а н ь к о. Не будет.

Г и р я. Как же… А ведь пишется?

П а н ь к о. Смык говорит, вряд ли беднота соберется… Не дойдут…

Г и р я. Это так. Куда им, сердешным… Не ходят уже, а ползают… Придется, должно быть, отложить?

П а н ь к о. Так Смык хочет, чтобы по хатам подписались, чтоб без собранья это дело сделать…

Г и р я. Что?! А когда?

П а н ь к о. Должно быть, завтра.

Г и р я (даже стул под ним затрещал). Что-о? Завтра? (Встал.) Господи, еще не все! Еще не все!.. Да что они думают — жизнь всю сорвать, как двери с петель? А не позво… (Крикнул на дочку.) А ну там, двигайся быстрее!

Л и з а (удивилась). Папаша!

Стукнули в угловое окно.

Г и р я (не услышал. Взглянул на Панько, потом на дочку). Пантелеймон Петрович того… голодный, верно, наработался, а мы его про то, про се…

Л и з а. Да я и так уж тороплюсь… Пусть лучше Пантелеймон Петрович поможет мне печь растопить.

Г и р я. Еще что скажешь сдуру? (К Панько.) Видели вы такую ленивую девку?

П а н ь к о. А почему же не помочь! Я с удовольствием… Раз-два — левой! К вашим услугам, молодая хозяйка!

Л и з а. Сейчас же идите на кухню и растопите мне печь! Солома и кизяк в сенях…

П а н ь к о (стукнул, скрипнул сапожками). Рад стараться! (Ушел.)

Л и з а (взволнованному отцу). Кто-то стукнул в окно. Должно быть, Годованый. Потом расспросите. (Ушла.)

Гиря взглянул на окно. Пошел открывать дверь.

7

Пришли двое: д е д  с  п а л к о й  и высокий, дородный мужчина — Г о д о в а н ы й.

Д е д  с  п а л к о й (отряхнул снег). Насилу добрались. Если бы ты знал, как метет, бушует, крутит. Прямо тебе целая ливоруция. А тут еще Ларивон чуть дубиной не заехал…

Г о д о в а н ы й. Стережет, как часовой на посту. Насилу угомонили. Фу! А мы к вам, Гнат Архипович, пришли. Не знаете ли вы…

Д е д  с  п а л к о й (перебил). Чего это Смык и Копыстка…

Г и р я. По хатам бегают?

Д е д  с  п а л к о й. Эге… Неужели знаешь?

Г и р я. Знаю.

Г о д о в а н ы й. Кто сказал?

Г и р я. А есть такие. (Показал на двери.) Покуда не так громко разговаривайте, потому…

Г о д о в а н ы й. Ага! Молодец у вас девка!

Г и р я. Да уж свое дело знает.

Г о д о в а н ы й. Так вот мы к вам. Что это значит, что они по хатам бегают?

Д е д  с  п а л к о й. Смотри, как бы чего не вышло, чтоб ты знал…

Г и р я. А уже выходит! Я даже за вами сестриц думал послать…

Г о д о в а н ы й. Вот как!

Г и р я. Выходит так, от архиерея через монашек было предупреждение: завтра заберут из церкви чашу и крест… Пришла такая бумага… Говорится в ней, чтобы это делалось на общих собраниях по народному решению, да Смык и Копыстка не дураки. Знают, что вся беднота на собрание не доберется, так они и махнули по дворам — своих подписывать… Думают без собрания это дело сделать…

Пауза. Сыпнуло снегом в окно.

Г о д о в а н ы й (даже за голову схватился). Да неужели же так и заберут?

Д е д  с  п а л к о й. А?..

Гиря молча поправляет лампадку.

Г о д о в а н ы й. Ну как же, Гнат Петрович?

Г и р я (перекрестился). Пора!

Д е д  с  п а л к о й. Что ты, Гнат?

Г и р я. Пора, говорю!

Переглянулись Гиря и Годованый. Друг друга поняли.

Г о д о в а н ы й (после паузы). Так бьем тревогу!

Г и р я. Да.

Д е д  с  п а л к о й (поднял брови). Да что это — не понимаю.

Г о д о в а н ы й. Это, дед Онисько, такой военный сигнал есть — тревога. Чтобы, значит, ать-два — и все как один на ногах!

Д е д  с  п а л к о й. Ага-ага!.. Теперь ясное дело.

Г и р я. Рано на рассвете сестрицы пойдут по нашим хатам. Будут говорить: не поддавайтесь, и креста да чаши святой — никому. Потому скоро, дескать, конец коммуне…

Д е д  с  п а л к о й. И большевистскому движению, чтоб говорили.

Г и р я. А приходит-таки конец им!.. Вот и золото из церквей забирают, чтоб было на что по заграницам жить. Не допустим, господи!

Г о д о в а н ы й. А если случится что?

Г и р я. Во все колокола ударим, с хуторов людей созовем, стеной встанем!

Г о д о в а н ы й. Да нет, я про протчее…

Г и р я (подняв брови). Вы думаете?

Г о д о в а н ы й. А если не обойдется?

Пауза. Треснуло в лампадке. На лице у Гири тени заиграли. Поправил лампадку и глухо промолвил:

— Ну, что же… и про такой случай есть человек.

Г о д о в а н ы й. Кто?

Д е д  с  п а л к о й. А я опять не понимаю, что к чему?

Г о д о в а н ы й. Помолчите, дедушка. (Гире.) Кто?

Г и р я. Ларивон!

Г о д о в а н ы й (неожиданно, весело). Ха-ха-ха! Это уже иллюзион!

Г и р я (задело его). Не верите?

Г о д о в а н ы й. Да… Глухой же и немой. Как говорили у нас, у драгунов, — идиот!

Г и р я. Хотите, при вас наведу его на путь? (Крикнул в другую комнату.) Войдите-ка, сестрицы, сюда!..

Неслышно появились  м о н а ш к и. Гиря к ним:

— Побегите которая-нибудь да позовите Ларивона. Он там возле овина или возле церкви. Через садик идите!

М о н а ш к и  метнулись вдвоем.

Г о д о в а н ы й. Зря языком трепать будете — он же не понимает!..

Г и р я. Вы меня, верно, дураком считаете?

Г о д о в а н ы й. Да нет! Я Ларивона дураком считаю.

Г и р я. А не такой уж он дурной. Я ему на пальцах и знаками про царя и про коммуну — про все. Да и сам он видел, как обыскивали, как хлеб забирали… Он так зол на комбеды… что держись.

Г о д о в а н ы й. Ох, такой ли он до самого донышка?

8

Вернулись  м о н а ш к и. За ними, засыпанный снегом, протиснулся  Л а р и о н. Без шапки. На голове белым венком снег.

Г о д о в а н ы й. Да у него шапки нет, что ли?

Г и р я. Да вот как ветер, гроза или вьюга, так он без шапки всю ночь и ходит. (Повернулся к Лариону. Мимикой, знаками ему.) Садись, Ларивон, к печке!.. Погрейся! Да снег отряхни, снег… Да дубину в угол поставь… Не хочешь?.. Ну садись так.

Забубнил Ларион. Отряхнулся. Только на голове снег белым венком остался.

Г о д о в а н ы й. Да неужто он понимает?

Г и р я (мимикой, знаками). Смотри, Ларивон!.. Коммуна та написала… комбедам… которые у нас хлеб забрали и отвезли, знаешь?..

Ларион замычал.

Вот-вот… Понял? Коммуна написала — крест и чашу из церкви забрать, хоругви забрать. (Годованому.) Он любит хоругви носить. (Лариону.) Все серебро-золото… Все цацки, брат… цацки… (Показал ему на позолоту и серебряные венки на иконах.) Написала — забрать!

Ларион забубнил.

И чашу божью заберут! Чашу… Ту самую, из которой батюшка тебе мед давал… Понял? Во-во! Отвезут-отвезут… Зубы себе делать будут! Видел, у комиссара, что жил тут у нас на квартире?.. Ну вот… А церковь закроют, запечатают и тебя выгонят…

Д е д  с  п а л к о й. Как собаку выгонят, чтоб ты знал…

Г и р я. Завтра придут в церковь. Не надо пускать!.. Бить их надо!..

Взвился Ларион. Громче забубнил.

Смыка этого и Копыстку Мусия знаешь?..

Д е д  с  п а л к о й (не утерпел). Бить их!

Пригрозил дубиной Ларион. Замахал. Забегали тени по стенам.

Г и р я. Вот так! Вот так! (Годованому.) Вот кто ударит! А вы не верили?..

Г о д о в а н ы й (тогда и он). Бей их!

Д е д  с  п а л к о й. За разверстку бей!

Г о д о в а н ы й. В кровь бей!

М о н а ш к и (тоже).

— Бей их!!

— Бей их!!

П е р в а я  м о н а х и н я (подскочила к Лариону. Нараспев. Плачет). Мы трудились… коврики, скатерти ткали… Людям… Мы капусту, цветочки поливали… Васильками пахло, солнышко было. А они нас… на снег, на мороз…

В т о р а я  м о н а х и н я (подбежала с другой стороны. Протянула руки). Крест с ворот сняли… Красный хлак там… А мы бежали, бежали через плотину, лугом, степью… Ночь и снег… Ночь и снег… Еще до сих пор дрожим… Вот смотри — дрожим.

Обступили Лариона. Теребят, дергают, плачут.

Г и р я (насилу их унял). Да ведь он же глухой, не слышит… Знаками ему надо, на пальцах… А вы смотрите совсем его задергали. О господи! Да вы еще с пути собьете, на который я его наставил. Отойдите!

Отстранились все. Ларион, сердясь, стал к стене. Снежный венок начал таять. Скатились первые капли, словно чужие слезы, по лицу Лариона.

Г и р я (Годованому). А что? Теперь верите?

Г о д о в а н ы й. Остановите, еще кого подшибет.

Г и р я (Лариону). Ну хватит!.. Завтра!.. Понимаешь, завтра! Вот-вот… А сейчас…

Зашуршало что-то, зашумело за дверьми. Все обернулись к дверям.

(Гиря забеспокоился.) Это вы, сестрицы, сеней не заперли… Кто там?

Послышался голос:

— Это я… Стоножка Иван… Откройте!

9

Гиря шепнул всем, чтоб ушли в другую комнату. Заснеженный, опираясь на палочку, тихо вошел  С т о н о ж к а:

— Это я, Гнат Архипович… Вот что я вам скажу, Гнат Архипович. Я пришел… Одолжите мне хоть с полпуда…

Г и р я. Ай-ай, голубчик мой, кабы было что одолжить…

С т о н о ж к а. Сметки или… жмыхи, а то же сами видите — погибаю… У Ганны уже ноги опухли…

Г и р я. Откровенно скажу, Иван, осталось ячменя пудов с десять — держу на семена… ни ржи, ни пшеницы, ни сметок нет… Если не веришь, пойдем покажу тебе чердаки, закрома, бочки… Давай пойдем!

С т о н о ж к а. Да зачем? Не надо, Гнат Архипович, я верю вам…

Г и р я. Видишь, поседел? Ночами не сплю, все думаю, размышляю о весне — как сеять будем, Иван? На все село семеро коней осталось: у меня, у Годованого, у деда Онисько, у Щербака Трофима. А пшеницы — ни зернышка, ни проса, ни гречихи нет. Вот когда погибель придет, Иван, так это весною. Всем будет конец!.. (После паузы.) Ну, что там говорят Смык и Копыстка? Неужели правда, что заберут из церкви чашу Христову, крест, серебро-золото?..

С т о н о ж к а. Говорят, бумага пришла…

Г и р я. Ну а ты, Иван, что об этом думаешь?

С т о н о ж к а. Да я и не думал об этом, Гнат Архипович, потому не могу… Свет в глазах вертится-крутится. Затуманилось в голове так, что иногда не знаю, где я и что со мной творится.

Г и р я. Ох! До чего довели людей! Смотреть тяжко…

С т о н о ж к а. Гнат Архипович!.. Может, у вас… кошка есть, так одолжите…

Г и р я. Опомнись, Иван! Где же это видно, чтоб христианская душа кошатину употребляла?.. Лучше уж умереть, чем есть котов или собак…

С т о н о ж к а. Да нет, я не есть. Мыши завелись в хате, так Ганна просила достать кошку…

Г и р я (засмеялся). А откуда это у тебя мыши взялись! Они уж, наверно, давно подохли… Вот что, голубчик мой, дал бы тебе ячменя, если бы ты…

С т о н о ж к а (даже встрепенулся, ожил). Я отработаю!.. Я…

Г и р я. Говорю, дал бы из последнего, если бы ты открестился от них, отступился от Копыстки и Смыка да повернул на христианскую дорогу…

С т о н о ж к а. Я того… я лучше отработаю… вам…

Г и р я. Эх, голубчик, что мне твоя отработка! Ты на правильную дорогу выйди! Вот завтра они станут забирать из церкви чашу и крест, а ты что им скажешь? Позволишь или нет?..

У Стоножки поникла голова.

А?

Стоножка задергался.

Неужели, спрашиваю, позволишь с бога рубашку снять?

С т о н о ж к а. Этого я не знаю…

Г и р я. Так-таки и не знаешь?

С т о н о ж к а. Не думал об этом…

Г и р я. Гм… Ну что ж, если не думал, так поди подумай, поразмысли. А тогда приходи! Тем временем и я подумаю, подсчитаю!.. (Взглянул на часы.) Смотри, уже скоро десять! Бежит время, обгоняет нас… И не успеешь оглянуться, как смерть в двери войдет…

С т о н о ж к а (глухо). Гнат Архипович! Я за вами руку подниму… Как скажете, так и сделаю…

Г и р я. Э, нет!.. Я не неволю, я не насилую тебя, Иван. Ты лучше подумай, голубь, взвесь все, обмозгуй…

С т о н о ж к а. Я уже надумал… Я за крест и чашу… Скажу, чтоб не брали их, чтоб больше ничего у людей силой не брали.

Г и р я. Вот-вот, так оно и есть, чтоб силой не брали! Святую правду говоришь, Иван, чтоб силой не брали!.. А брали, спросивши у хозяина, выпросив разрешение у людей, у всего мира… Эх, жаль, Иван, что ты прозрел тогда, когда у меня уже силой забрали хлеб, а ты же и помогал его забирать!

С т о н о ж к а. Простите, Гнат Архипович!

Г и р я. Да уж пускай тебя бог простит! Мешочка нет ли у тебя, часом? Ага, торба! Давай… Да она такая, что пудика с два влезет. Постой тут, я сейчас… (Вышел в сени и вскоре вернулся.) А знаешь, Иван, ты вот что… Ты лучше приди ко мне за ячменем завтра или послезавтра.

С т о н о ж к а. Я, ей-богу, дядечка, за крест и чашу… Может, не верите, так я присягну…

Г и р я. Приходи завтра… Как только скажешь это всенародно, у церкви, что ты за крест и чашу, как только покаешься, так и приходи… Одолжу, голубчик, ей-богу, одолжу и так дам… От сердца кусок оторву, а все же дам…

С т о н о ж к а. Дяденька, Гнат Архипович! Сил моих не хватит до завтра… Боюсь, что не встану, до церкви не дойду, где-нибудь упаду…

Г и р я. А, господи, не могу на такие муки глядеть… Не могу, Иван!.. Сердце разрывается… Постой, постой, голубь… (Подошел к столу, отбросил полотенце и, взяв в руки буханку хлеба, отрезал половину. Потом, поколебавшись, прибавил еще кусок.) На, Иван! Отдаю тебе свой завтрашний паек, потому сам уже давно на порциях живу!

С т о н о ж к а (низко поклонившись). Спасибо вам!.. Спасибо!..

Г и р я. А завтра приходи к церкви… Слышишь?

С т о н о ж к а (из сеней). Приду!

10

Вернулся  Г и р я  в хату, а тут  Л и з к а  из чулана вышла. Глаза сияют, щечки ягодками пламенеют. Подошла и шепотом:

— Папаня, милый… Завтра сваты к нам приедут. Слышите? — Сваты!

Г и р я (встрепенулся). А не врет?

Л и з а. Нет-нет, как на него эти злыдни насели, так он на все решился…

Г и р я. Да неужели?

Л и з а. Тссс…

Г и р я. Решился, говоришь?

Л и з а. Тссс, папаня… Не показывайте ему, что мы так обрадовались. Пхи!

Г и р я. Гм… Как посмотрю я на тебя, Лиза, — вылитая мать. Покойница тоже такая была, царство ей небесное… Ну, иди, доченька, к нему… Да гляди, чтоб не обманул!..

Л и з а. Пхи! Еще что выдумаете! Не на такую напал…

Г и р я. А про церковь ты ему напомнила?

Л и з а. И в церковь пойдет.

Г и р я. Смотри же… А на свадьбу — духов этих да благовоний я тебе полное ведро куплю… Подожди… (Оглянулся, опустил какую-то крышку, достал бутылку самогона, отлил половину.) На, угости… только много не давай… Да смотри мне!..

11

Лиза ушла. Гиря прошелся по хате. Из другой горницы вошли  Г о д о в а н ы й, д е д  с  п а л к о й, м о н а ш к и, Л а р и о н.

Г и р я (усмехнулся им). Слышали?

Г о д о в а н ы й. Голова у вас, Гнат Архипович.

Г и р я. Проясняется жизнь, проясняется. (Повернулся к божнице.) О господи, царь небесный! Победи ты силою своею революцию! Огнем ты ее своим сожги, пеплом покрой! Ветром развей!

Монашки опустились на колени. Зашелестели губами и широкими рукавами. Все молились.

Поверни все на старый лад!.. Да неужели ты не в силах побороть коммуну? Бей ее, уничтожай, с корнями вырывай прочь! Ты покарал Иова милосердного, так ты же ему вернул все добро… Верни же и нам наше добро, что комбеды забрали! Верни коней, хлеб, скот, деньги!… Ну верни же, верни, молим тебя!..

III

1

У церковных ворот собралась комиссия: С м ы к, д в а  б е д н я к а. Подошел  К о п ы с т к а  с ключами.

С м ы к (навстречу ему). Ну как?

К о п ы с т к а. Ключи есть, а поп не хочет идти. Говорит, что болен…

С м ы к. Он прочел протокол и что из центра пишут?

К о п ы с т к а. Прочел.

С м ы к. Ну и что?

К о п ы с т к а. Видно, здорово обрадовался, губы так и заплясали трепака.

С м ы к. Брось шутки!.. Ты ему сказал, что и как?

К о п ы с т к а. Обо всем сказал… Говорит — не выйду, болен…

С м ы к (отперев ворота). Будем забирать и без него. А в протокол запишем, что поп отказался… Входите, товарищи! (Задержал Копыстку.) А ты в церковь не входи, слышишь? Твое дело здесь наблюдать. (Шепотом.) Наш иуда Панько ночевал эту ночь у Гири, спал с его дочкой и уж, наверно, все ей нашептал…

К о п ы с т к а. Об этом, браток, я уже знаю. У меня жинка — телеграф.

С м ы к. Так я его сегодня из Совета выгнал и приказал на глаза не показываться.

К о п ы с т к а. Ступай, братуха, ступай!

С м ы к. А если что случится, то…

К о п ы с т к а. Эх! Не малолетнее же я дитя, — ступай!

2

Ушел  С м ы к. Копыстка, чтоб не стоять на виду, зашел за стенку. Не успел скрутить цигарку, как тут уже  Г и р я:

— Что это ты, Мусий батькович, стоишь здесь? Разве что стережешь?

К о п ы с т к а (ему в тон). А как же! Зря не стоял бы.

Г и р я. Может, церковь святую, чтобы часом никто не обокрал?..

К о п ы с т к а. Может, и церковь.

Г и р я. Может быть, чашу золотую, или как?

К о п ы с т к а. Может, и чашу, и плащаницу, и все другое.

Г и р я. Гм… От воров, что ли?

К о п ы с т к а. А то от кого же, ты думаешь?

Г и р я. Неужели есть и такие, что на божье добро зарятся?..

К о п ы с т к а. Если б на божье, а то на наше, на народное…

Г и р я. Гм… А кто ж они, эти злодеи?..

К о п ы с т к а. Да те, что чужими руками хлеб растили, а потом его в ямы закапывали, как краденое, — вы!

Г и р я. Эй, осторожнее, Мусий!..

К о п ы с т к а. А то что?

Г и р я. А то, что за такие слова… не помилует тебя господь милосердный… Не помилует!

К о п ы с т к а. А кто тебе об этом сказал?

Г и р я. Не помилует!.. Знаю!

К о п ы с т к а. С богом, что ли, разговаривал, что знаешь!

Зверем взглянул  Г и р я  на Копыстку. Ушел.

3

Прибрела  О р и н а:

— Здравствуйте, дяденька Мусий!

К о п ы с т к а. Здравствуй, мамаша!

О р и н а. Со святой вас пятницей!.. Послал господь ласку свою! Как ни гневили его, милосердного, а все же он сжалился над нами, бедными…

К о п ы с т к а. Как так, мамаша?

О р и н а. Говорю ведь, пятницу святую послал, а был четверг, и не знала я, выживу ли с детками, — уж очень всем есть хочется…

Покачал головой Копыстка.

О р и н а. Вот пришла я до церкви. Говорят, чашу золотую и кадильницу будут на хлеб менять, так я хоть посмотрю, какой он… Может, пятница святая и мне корочку или зернышко пошлет… А если нет, то пережду здесь до субботоньки… А в субботоньку, может, кто поминанье в церковь принесет… Когда-то много приносили… (Села в сторонке на снег. Да все бормочет что-то, покачивая головой.)

4

А к воротам уже подошел  д е д  с  п а л к о й. Стали собираться  м у ж ч и н ы, ж е н щ и н ы. Дед подошел к Копыстке, сверкнул глазами:

— Неужто в церковь пришел, Мусий? Сегодня ведь будни!..

К о п ы с т к а. А вы, дед, чего пришли, коли будни?

Д е д  с  п а л к о й. Молиться пришел, чтоб ты знал, а не дымить, как ты, цигаркой. Брось сейчас же! Глаза повылазили? Не видишь — церковь!

К о п ы с т к а. Так я ж не в церкви курю, а на улице. Кому от этого какая беда?

Д е д  с  п а л к о й. Нет у тебя такого права, чтоб цигаркой смердить у церкви. Не имеешь права, чтоб ты знал!

З л о й  г о л о с. Да разве они послушают старых людей.

Д е д  с  п а л к о й. Думают, что забрали себе слободу, так можно и на бога верхом сесть? Нет, он вас не потерпит. Подождите, анафемы, он найдет и на вас кару. Он, милосердный, загонит вас в пекло.

К о п ы с т к а. Пускай в пекло — там хоть тепло. А попадешь в рай, так без дров пропадай…

Д е д  с  п а л к о й. Ишь какой! Ах ты, безбожник! Изувер ты окаянный!… Брось цигарку, говорю!

5

Пришел  Г о д о в а н ы й. Словно ничего не зная:

— Что здесь такое, дед Онисько?

Д е д  с  п а л к о й. Вот как видишь. Стоит возле божьего дома и курит, чтоб ты знал, да дымит цигаркой.

Г о д о в а н ы й. А чего, позвольте, стоит?

Д е д  с  п а л к о й. Спроси его!

К т о - т о  и з  т о л п ы. Чашу, церковную святыню, забирают!.. Серебро-золото…

Г о д о в а н ы й. Как это забирают, позвольте. Кто берет? По какому такому праву?

К т о - т о  и з  т о л п ы. А по такому, как хлеб брали. Для коммуны этой.

Г о д о в а н ы й (притворяясь). Позвольте, то хлеб — вещь понятная, но чаша и крест — это же божьи вещи… Да кто берет?

К о п ы с т к а. Комиссия.

Г о д о в а н ы й. Какая такая комиссия? Кто ее выбрал?

К о п ы с т к а. Народ.

З л о й  г о л о с. Какой народ! Где тот народ?

К о п ы с т к а. Бедный народ.

Г о д о в а н ы й. Да народ ведь только сходится, а про комиссию никто еще, верно, и не слыхал?

К о п ы с т к а. А я говорю — беднейший народ. Как и полагается теперь.

6

Пришли еще  л ю д и. С ними  С т о н о ж к а, д е д  Ю х ы м, В а с я, П а р а с к а. Поднялся гомон.

Г о д о в а н ы й. Вот что, Копыстка! Мы, народ, уже знаем про все… Потому что мы, народ, знаем, когда и какая бумага из уезда пришла и что в той бумаге написано. Мы, народ, теперь спрашиваем, как же это так? В бумаге пишется, чтоб брать церковное злато-серебро с народного разрешения, а мы, народ, об этом знаем?

Г о л о с  б е д н я к а  и з  т о л п ы. Которые бедные — знают все как один!

Г о д о в а н ы й. Подождите там!.. Как это так — мы, народ, спрашиваем вас, — в бумаге пишется так, а вы делаете наоборот, да еще и тайком от всех? В бумаге сказано, чтоб все церковные вещи были проголосованы на общих собраниях, а вы, как воры, ворвались в церковь и что делаете?

Д е д  с  п а л к о й. Слышишь?

Г о д о в а н ы й. Так вот мы, весь народ, и говорим: дадим мы или не дадим чашу и крест — об этом вы у народа спросите.

К р и к и. У народа спросите!..

Д е д  с  п а л к о й. Слышишь, что народ говорит?

К о п ы с т к а. Да какой же вы народ, чудак ты человек?

Д е д  с  п а л к о й. Как так?.. А кто же мы, чтоб ты знал?

К о п ы с т к а. Вы же неорганизованный лимент, да и все…

Г о д о в а н ы й (после паузы). А мы вот что, граждане, комиссия от народа! Идемте сейчас в церковь и запретим им по советскому закону…

К о п ы с т к а. Ша!.. Подождите!.. Закон-то советский, да не про вас он писан.

Г о д о в а н ы й. Да ты чего тут разоряешься? Ты что нам — начальство или кто?

К о п ы с т к а. Не начальство, а Советская власть!

Д е д  с  п а л к о й. Какое ты имеешь право?.. Кто тебя поставил начальством?

К о п ы с т к а. А известно, не вы, дед. Были такие, что поставили… Мы теперь власть — и больше никто!

Г о д о в а н ы й. Расступись, море, — кизяк плывет…

Д е д  с  п а л к о й. Это правда — расступись, море… Недавно из кизяка и не вылезали, а теперь — начальство!

П а р а с к а (как выскочит). А вам досадно? Аж глаза с досады пухнут, что когда-то Мусий мой из панского загона и не вылезал, а я детей в кизяке рожала, а теперь… теперь спрашивают: где тут живет товарищ Мусий Копыстка?

К о п ы с т к а (усмехаясь). Тут! Это я, Мусий Копыстка!

П а р а с к а. Не перебивай, сатана!.. Пожалуйста, к нам на съезд… Вот как! Когда-то моему сатане и на землю запрещали садиться, а теперь его на бархатные кресла усаживают. Совет с ним держат, как, что и почему, а вам что? А вам одна досада от этого!

К о п ы с т к а. Трах-тарарах! — вот вам, дед, резолюция!

Д е д  с  п а л к о й. А ты… А ты брось цигарку, говорю! (И замахнулся на Копыстку палкой.)

К о п ы с т к а (не шевельнулся). Ша, дедушка!

Д е д  с  п а л к о й. Да брось, не то…

К о п ы с т к а. Не дуй, дед, против ветра.

Д е д  с  п а л к о й. Не то…

К о п ы с т к а. Не то пуп порвется.

Ударить дед не отважился. Отступил. Трясется.

7

Вошли почти все вместе: из церкви  к о м и с с и я, из-за ограды  Г и р я, м о н а ш к и, г л у х о н е м о й  Л а р и о н. Толпа подалась назад. Шум утих, смолк.

С м ы к. Что тут такое, Мусий?

К о п ы с т к а. Да как тебе сказать… Выходит инцидент.

С м ы к. Что именно? Кто?

П а р а с к а. Так кто же, как не дед Онисько, Годованый… Вишь, досадно стало, что мой рыжий…

К о п ы с т к а. Да цыть!

Д е д  Ю х ы м (отозвался эхом). «Моя мила, чтоб ты воза не побила».

К о п ы с т к а. Поприходил тут неорганизованный лимент и за пазухой свою резолюцию держит…

С м ы к. Какую это резолюцию? В циркуляре написано: кто будет недоволен, пусть о своем недовольстве напишет в уездную комиссию, а там рассудят…

Г о д о в а н ы й. А мы, народ, знаем, что в циркуляре обратное написано. Вот мы, народ, и спрашиваем: как это так, позвольте? Пишется, чтоб брали церковное злато серебро с позволения народного, а вы как берете?

К р и к и:

— Кто вам позволил?

— Сказано, чтоб на общих собраниях!..

— Пишется, чтоб весь народ проголосовал, а вы сами?

С м ы к. Кто нам позволил? (Кликнул.) Стоножкин Василько! Иди-ка сюда, Вася! (А сам Копыстке.) На, Мусий, подержишь, пока мы им протокол прочитаем…

Словно молния у всех в глазах блеснула, когда увидели, что Смык передал Копыстке церковные вещи, обернутые в голубую ткань.

К о п ы с т к а (заметив этот блеск и движение). Не горячись, Сергей! Слышишь?

С м ы к. Не боюсь, потому что имеем право!.. (Вынул протокол.) Товарищ Вася! Прошу вас прочитать.

В а с я (начал читать). «Протокол беднейших граждан слободки Рыбальчанской. Слушали и постановили мы третьего марта тысяча девятьсот двадцать третьего года, что, действительно, как нельзя лучше придумали товарищи из центра, чтоб забрать из церквей серебро-золото и превратить в хлеб голодным, которые у нас действительно пухнут и мрут без всякого соблюдения статистики».

Г и р я. А сколько вас подписалось?

Г о л о с. Сколько вас душ?

К о п ы с т к а. Девяносто семь!

С м ы к. Всех, кто имеет право голоса в нашей слободке, сто восемьдесят девять. Нас подписалось девяносто семь. Кого больше? Имеем право!.. Так не крутите, все равно по-своему не выкрутите!..

Г и р я. А кто подписал протокол?

С м ы к. Не вам спрашивать, да уж прочитай им, Вася, чтоб не крутили! Прочти всех… Кто там? Ну?

В а с я. Подписались серебро-золото церковное забирать (читает): «Смык Серега, Копыстка Мусий и Прасковья…».

П е р в ы й  г о л о с. И сюда вскочила.

В т о р о й  г о л о с. А как же! Без нее и пасха не посвятится.

В а с я (читает). «Рогачка Василий, Клименко Захар, Барило Свирид, Золото Моисей, Стоножка Иван…»

Г и р я. Не верю.

С м ы к. Что?

Г и р я. Не верю! Вы многих без спросу вписали.

С м ы к. Кого, например?

Г и р я. Да хоть бы и Стоножку Ивана… Да мало ли таких, что не хотели, а вы их повписали, чтобы этим незаконным протоколом людей дурить.

С м ы к (усмехнулся). А ну, спроси, вон Стоножка Иван стоит, спроси его!..

К о п ы с т к а (Стоножке). Слышите, сваток? Ха-ха-ха! Да на таких, как сваток Иван Стоножка, весь этот протокол, мало протокол — вся Советская власть держится…

Г и р я (Стоножке). Скажи, Иван, всенародно, ты по доброй воле подписывался? Ты соглашаешься, чтоб у нас забрали чашу и крест?..

К о п ы с т к а. Скажите ему, сваток!.. Посадите его в лужу! А ну?

Все обернулись к Ивану Стоножке. Он промолвил тихо и хрипло, помертвевшим языком:

— Я не по доброй воле подписывался… Я за то, чтоб не отдавать чашу и крест…

Г и р я (блеснул злым смешком). Слышали?

Г о д о в а н ы й. Вот так они дурят нашего брата — народ!

Д е д  с  п а л к о й. Вот так, чтоб вы знали!..

И з  т о л п ы:

— Га?

— Га-га?

— Ага!

— Ага-га!

Копыстка даже побледнел. Посмотрел на Стоножку, хотел что-то сказать, да только крякнул:

— Кто б мог знать, что такой инцидент случится!

У Васи задрожали губы, запрыгала бумага в руках:

— Батя!.. Вы же, батя, согласились, а я… за вас, за неграмотного, расписался. (Всем.) Батя подписались!..

Стоножка зашатался и что-то зашептал, словно хотел словами подпереть себя, чтоб не упасть:

— Какая же мы власть, если кости по дорогам, земля пухнет и весь свет шатается, клонится — не удержишься… Никак не удержишься… (Закачался, упал бы, если бы не Ганна.)

С м ы к (Васе — даже голос дрогнул). Вычеркни!.. Девяносто шесть… Читай, кто там дальше.

Д в а  г о л о с а:

— Вычеркните и меня!..

— И меня, Драча Никиту…

Г о д о в а н ы й. Граждане-народ! Протокол весь чисто фальшивый… Выписывайтесь!

З л о й  г о л о с. Выписывайтесь! Выписывайтесь!

Д е д  Ю х ы м (протиснулся сквозь толпу). Пропустите, говорю!.. Имею что-то сказать — вот, слушайте!.. А ну, послушайте! (Выступил вперед, скинул шапку, оперся о палку и начал.) Вот так же вот было, точь-в-точь так, когда мы на Шипке стояли… Вот вспоминаю… Три недели без харча, еще и лихоманка — кое-кто из солдат и на ногах не держался. И вот, представьте вы себе, — генерал-лейтенант Скобелев подъезжает, ну вот так, как до соломы: «Здорово, дети мои, орлы!..» Видит — некоторые солдаты на ногах не стоят… да и заплакал. «Дисьвительно, говорит… (После паузы.) Да не робей, говорит, дети, — богу молитва, а церкви служба… даром не пропадет!..»

Г о д о в а н ы й. Сущая правда, старик! Рассказывай — говори! Говори!

Д е д  Ю х ы м. И не пропала! Не пропала, говорю, потому дисьвительно пришла Советская власть, которая за нашего брата стала и стоит… И до судного дня стоять будет… (Обернулся к сыну. Задрожала седая голова.) А ты, сын, что ты ей сейчас натворил?.. Выходит, вроде как к туркам перекинулся? Ай-ай-ай! (Васе.) Впиши меня в протокол… заместо твоего отца!.. И чтоб дисьвительно было!..

И з  т о л п ы  г о л о с а:

— Впишите и меня!..

— И меня, Кондрата Хурса!

— Сироту Юхыма!

С м ы к. Впиши!.. (Взял у Васи протокол, свернул его.) Было и есть — девяносто семь!

К о п ы с т к а (в сторону Гири и Годованого). Вот вам и резолюция!

Тут дед с палкой чуть не вцепился в деда Юхыма:

— А на том свете?.. На том свете что тебе скажут за крест и чашу? Куда тебя за них посадят, а?..

Д е д  Ю х ы м. Куда б ни посадили, только б не с тобой… Так и бога буду просить: хоть в пекло, только не с тобой. (Прочь отошел, суровый, спокойный.)

Д е д  с  п а л к о й (заверещал ему вслед). А ты думал, в рай?.. В пекло попадешь, чтоб ты знал! В пекло!

Д е д  Ю х ы м (обернулся, посмотрел на всех). Солдат пекла не боится!..

Г и р я. Довольно свары, граждане! Не надо больше ни драк, ни крови, и так уже земля наша вся в сукровице… Лучше попросим товарищей, а наших соседей и братьев… На колени станем… (Протягивает руки.) Молим вас, Сергея и Мусия, и вас, дед Юхым, вы же самый старый в нашей слободке человек… молим — поставьте чашу и крест, положите на божий трон!.. Не глумитесь!..

М о н а ш к и (как тени склонились). Молим вас, православные… Взываем к вам с мольбой…

Склонились и те, кто рядом стояли. Еще большей показалась на заднем плане понурая и грозная фигура глухонемого.

С м ы к. А ты, Гнат, не издевайся над темным людом! Кого дуришь? Кому глаза замазываешь?

Г и р я. Сам же ты когда-то в церковь ходил, на клиросе пел, и люди тебя за это уважали. Коли теперь не веришь, так не мешай другому, не преграждай ему дороги к богу…

С м ы к. Был и я темным, да, спасибо революции, прозрел… Увидел, что вера — тюрьма, а попы — это ее сторожа… Вот и говорю.

Г и р я. Умоляем, положите святыню, потому ей, сердешной, больно в немытых, может, и грешных руках… Она же… отцовскими и нашими молитвами покрыта, она слезами нашими полита… (Упал на колени и запел.) «Взбранней воеводе, победительная».

К нему присоединились монашки.

З л о й  г о л о с. Не измывайся, собака!.. Люди же тебя просят, не звери!

Г и р я. Молю!

К р и к и:

— Хлеб вывезли!

— Скотину забрали!

— Овец, вороного коня…

— Уток, гусей, полотна, а теперь и святыню берут…

— Да что же это делается?

С м ы к. Почему, когда царям нужно было воевать, так из церквей брали золото, колокола, а если мы за кусок хлеба воюем, за свою власть, так уж и грех? Граждане! Прошу вас циркулярно разойтись!.. (Комиссии.) Идем!

Пошел было, за ним двинулась и комиссия. А тут злой до дикости голос:

— Люди добрые, защитите святыню!.. Спасайте! Спасайте, кто в господа бога верует!..

Гиря подтолкнул Лариона. Глухонемой двинулся, наклонив голову, наперерез комиссии. Ощерил зубы. Грозно замычал. Внезапно, одним движением, вырвал у Копыстки церковные вещи, плечом откинул Смыка и еще кого-то. От его животного, дикого рева отпрянули, расступились все. Приоткрыв ворота, положил где-то вещи, вышел, закрыл ворота и стал перед ними, темный, грозный, ощеренный. Бросились к нему Смык и Копыстка:

— Отдай, Ларивон!

— Слышишь ты?.. Отдай, браток…

Ларион замахнулся дубиной — засвистело в воздухе. Пришлось отойти.

Г и р я. Не трогайте его, не трогайте! Это же бог его с неба вразумил и силой своей осиял… (Всем.) Чудо явил!..

С м ы к. Знаем, кто вразумил!

К о п ы с т к а. Вразумили его тут, на земле! (Лариону.) Эх ты, темнота, темнота, браток! Кого ты послушал, подумай!..

Г о д о в а н ы й. Да разве может он человечье слово понять или человека послушаться, если он отроду глухой и немой, граждане? Это не иначе как чудо господне, граждане!

Д е д  с  п а л к о й. Конечно, чудо! Только бога он может услышать, только бога, чтоб ты знал.

К о п ы с т к а. Услышит он и нас, грешных. (Лариону.) Слушай, браток (мимикой и знаками), вот слушай: видишь, кругом опухшие, есть хотят — как хотят! Приходят к нему (показывают на Гирю), просят, падают. Дай-дай! Ворота заперты, собаки гав-гав — не дает!..

Г и р я. Душу бы отдал! Забрали! Нету!

С м ы к. Души у тебя нет и не было, а хлеб еще есть!

Г и р я. Нету!

С м ы к. Есть!

К о п ы с т к а (Лариону). Помирают, браток, сам же ты видел такие инциденты. И там помирают. И везде помирают. Никто даром хлеба не дает. Говорят — дай монеты, круглые, блестящие. А денег нет — и у тебя и у меня… А из чаши и креста Советская власть выкует деньги!.. Вот-вот! Деньги, браток!

Г о д о в а н ы й. Зубы!

К о п ы с т к а. Что?

Г о д о в а н ы й, д е д  с  п а л к о й, м о н а ш к и:

— Комиссарам зубы!

— Кольца!

— Перстни!

К о п ы с т к а, П а р а с к а, С м ы к:

— Деньги на хлеб!

К о п ы с т к а. Бедному классу — тебе, братуха, мне и всем — за золотую чашу и крест хлеба, браток, привезут. Понял теперь? Вот-вот… Привезут! Вон-вон с той стороны, по той дороге, из города… Брат-брат, как заскрипят возы! А то и машиной, автомобилем. Видел? Чох-чох…

Должно быть, надежда замаячила у каждого, потому что головы всех в толпе повернулись в ту сторону. Взглянул туда и Ларион.

Г о д о в а н ы й (иронически). Посмотрите, граждане, посмотрите! Вон-вон идет их главный комиссар — голодная смерть! Ага! Разве не слышите — ребрами тарахтит?.. Посмотрите, как говорится, пожалуйста…

В толпе движение. Глаза затуманились страхом.

Что же вы все отворачиваетесь? Ха-ха! То-то оно и есть! Не привезут! Потому что никогда еще к нам ничего не привозили — только увозили. Да-да! Птица разлетелась — подумайте. Ворон не стало!..

К о п ы с т к а (подошел ближе к Лариону). Голодной смерти крестом не отгонишь, только хлебом… Все равно — без чаши, без причастия народ умирает… На черта оно? Отдай, Ларион!.. Ну, голубчик?

Озверел снова Ларион, замахнулся дубиной. Копыстка отскочил:

— Эх ты, темная сила!

С м ы к. Отойди, Мусий!.. Его уже просветили и осияли… (Тихонько вынул револьвер.) Теперь только это и поможет…

К о п ы с т к а. Ты сдурел! Они только этого и ждут… Брось! Спрячь!.. (И, прикрыв своей рукой револьвер, вцепился в руки Смыка.)

С м ы к. Пусти! Если отдам ценности — отдам все! Либо теперь, либо… Пусти, говорю!

П а р а с к а (заметила, что беда). Стойте, люди, стойте! (Схватила Орину за рукав, вывела вперед.) Идем, Орина, Ларивон нас не ударит… Ганна, Явдоха, чего стоите? Идемте, женщины! Возьмем у него чашу и крест! Он нам отдаст, вот ей-богу… (Монашкам.) А вы, воронье, цыть! (Женщинам.) Ну?

Женщины двинулись, однако дальше не пошли. Одна Орина заковыляла, бессмысленно бормоча:

— Конечно, пойдем!.. Идем-идем… Только не домой пойдем. За чашей пойдем!..

П а р а с к а. Стой, Ларивон, голубчик, стой!

О р и н а. Так стой же! Стой, стой! Родненький, стой!

Стал Ларион. Дубину опустил. Смотрит.

П а р а с к а. Я тебе еще раз грязную рубашку выстираю… Трижды выстираю, только ты не дерись…

Ощерился на нее Ларион, похоже, усмехнулся. А Параска так и засветилась радостью:

— Вишь не забыл, как я ему когда-то рубашку выстирала.

О р и н а. Знамо, не забыл, мой родненький. Кто ж, как не я, над его калечеством сжалилась и во ржи с ним немножко полежала. Пусть бог простит, немножко полежала… Родненький мой! Не забыл, не забыл…

П а р а с к а. Ты же ее не ударишь, Ларион? А меня? Нет? А чашу и крест отдашь? Глупенький, на хлеб поменяем, деток покормим, от голодной смерти спасем…

О р и н а. И вправду покормим! Хоть раз покормим! Покормим-покормим. А они засмеются, родненький мой… (Даже засмеялась, припавши к Лариону.)

Повернулся Ларион, отпер ворота и вынес чашу да крест. Тычет их Орине, Параске, а сам открыл рот, мычит.

П а р а с к а. Сам неси, Ларион! Вот-вон туда, в ревком! Неси! Неси!

Подошли еще  ж е н щ и н ы, окружили Лариона. Подбежал  С м ы к.

О р и н а (ковыляя плечом к плечу с Ларионом, ухватилась рукой за чашу). Неси же! Неси-неси!..

П а р а с к а. А что! Дорогу дайте, люди!

Т о л п а  двинулась за ними. Только возле Гири и Годованого кучка осталась. Да еще  К о п ы с т к а, скручивая цигарку, отстал. Закурил, сплюнул и бросил в сторону Гири:

— Вот это и я скажу — чудо! С резолюцией… (Иронически.) Ну, молитесь, молитесь. И я бы молился, да, верите, некогда… (И пошел.)

IV

1

Ранней весной сидел  К о п ы с т к а  подле сельсовета один. Вдруг слышит: бам-бам-бам! Зазвонили в церкви. Зазвонили — перестали.

— Гм… Что это за звон? Словно на пожар, уже и перестали… (Открыл оконце, выглянул.) Ага, Васька!.. Слышишь, Василь? Не знаешь ли ты, часом, чего там в церкви зазвонили?.. Спрашиваю, чего так чудно зазвонили?.. Не знаешь… А куда это ты с мешком, а?.. Ты лучше зайди сюда, сынок! (Повернулся к дверям.) Что-то, видно, надумал хлопец.

2

Вошел  В а с я. Ноги опухли. В руках посошок, за плечами котомка.

К о п ы с т к а. Здравствуй, сынок!.. Так, говоришь, не знаешь, чего звонили?

Вася только головой мотнул.

Может, где пожар? Не видно, говоришь… Гм… А ты куда это собрался?

В а с я (как больной, махнул рукою). А… туда.

К о п ы с т к а. Вот тебе и на! Да куда это, сынок?

В а с я. Не знаю… Думал было в город.

К о п ы с т к а. В город?

В а с я. Мать и отец померли, вы же знаете. А сегодня ночью дед: беги, говорит, — закурили и померли. Тоскливо стало одному. Так я встал утречком да я пошел.

К о п ы с т к а. А дед разве не ходил в церковь? Гиря же, говорят, там вареным ячменем людей кормит…

В а с я. Деда прогнали… А я не ходил. Конские мослы собирал и варил. А топливо из крыши выдергивал.

К о п ы с т к а (заволновался). Чего же ко мне не пришел, чудак ты человек! Я б тебя печеной вороной накормил… А в торбе у тебя что?

В а с я. Да… книжки.

К о п ы с т к а. Гм… Книжки? И букварь, должно быть, забрал?

В а с я. Да… И букварь.

К о п ы с т к а. И тетрадку?

В а с я. Какую тетрадку?

К о п ы с т к а. Да ту, что… советские слова вписывал.

В а с я. А-а… Забрал, дяденька! А как же!

К о п ы с т к а (заходил по хате). Ты вот что, сынок!.. Ты не ходи в город, потому не дойдешь. Помрешь по дороге. Оставайся здесь… Секретарем будешь. Тебе сколько лет?

В а с я. Да… еще умру тут.

К о п ы с т к а. Черта с два помрем, сынок! Будь герой!.. Вот-вот, и увидим, как идет — возвращается из города Серега и, наверно, с хлебом…

В а с я. Говорят, не приедет, потому что уже месяц, как повез в город чашу и крест, а не видно и не слышно, говорят…

К о п ы с т к а. Кто говорит?.. Приедет! Увидишь — приедет! А на дворе что — весна? А вон там посмотри что — солнце? Да какое солнце, эге-ге!

В а с я. Да… солнце же есть нельзя.

К о п ы с т к а. Это так: солнце не ворона, его не поймаешь. Только ты не понял, в чем дело, сынок! Солнце припечет, трава вырастет, камыши в речке, рыбы наловим, ухи наварим… Ну а там, гляди, вскорости — трах-тарарах! — хлеб уродит… А пока что у меня сегодня ворона есть. Катай, сынок, ко мне жить! Ну что?

В а с я (улыбнулся сквозь слезы). Да… не знаю, как оно будет.

К о п ы с т к а. Знаешь, сынок, что я придумал?

В а с я. Что?

К о п ы с т к а. А вот что — я тебя жареными воронами кормить буду, а ты меня за это по букварю доучишь. Ладно?

В а с я. Ладно!

К о п ы с т к а. Трах-тарарах, резолюция принята! Выучусь я все-таки грамоте, туды его маму! И рихметике выучусь и всякой политике…

3

Вбежала  П а р а с к а. Копыстка к ней:

— Слышишь, старая? Давай на старости лет такую штуку выкинем — и тебя грамоте научим, а?

П а р а с к а. Погоди! Вон что в церкви-то творится!

К о п ы с т к а. Что?

П а р а с к а. Я так и думала — сидит, наверно, рыжая сатана да цигарку сосет, а не думает, что уже надо прятаться или бежать!

К о п ы с т к а. Вот тебе и на!

П а р а с к а. Вот тебе и на!.. Так закурил себе голову, что и смерти своей не видишь! И так весь век. Помнишь, когда-то казаки приезжали людей убивать за то, что панскую экономию сожгли, — так люди как люди… Тот убежал, тот спрятался, а он, рыжая сатана, досиделся, докурился, пока не наскочили казаки…

К о п ы с т к а. Так из-за кого же, как не из-за тебя, кукушечка, весь тот инцидент и случился. Прибежала вот так же: «Горит-горит! Идут!» А кто идет — не поймешь.

П а р а с к а. Что? Из-за меня, говоришь?.. Погляди, Мусий, мне в глаза!..

К о п ы с т к а. Нет, ты мне в глаза погляди!..

И смотрели друг другу в глаза, пока Копыстка не отвел своих:

— Ну хватит, разве женщину переглядишь!..

П а р а с к а. Моя правда, Мусий!

К о п ы с т к а. Хватит!..

П а р а с к а. И увидишь, что по-моему выйдет! Вот так и убьют тебя, вот так из-за цигарки и не увидишь, откуда и смерть к тебе придет…

К о п ы с т к а. Да расскажи ты, что в церкви?

П а р а с к а. Ага! Теперь расскажи… Слушай, Мусий! Они вот-вот придут сюда из церкви… убивать…

К о п ы с т к а. Кто?

В а с я. Кого?

П а р а с к а. Орину, Ларивона и нас!

К о п ы с т к а. Да говори толком!

П а р а с к а. Слушай! Орина и Ларивон — он живет у нее — пришли в церковь. Гиря раздавал людям по ложке вареного ячменя, и Лизка была, и знаешь еще кто? Панько! Принарядился, оделся, миску с ячменем за Лизкой носит, еще и свечечку. А Лизка раздает. Увидел меня, как пес съежился, и свечку не знает куда девать… А, Мусий? Наш секретарь…

К о п ы с т к а. Эх, мать его!.. Рассказывай дальше!

П а р а с к а. Ну вот, Гиря не дал Орине ячменя, говорит: «Поди-ка ты сперва помолись и у батюшки поисповедуйся». А она уже не в полном уме, пошла, еще и Ларивона с собой потащила. А на исповеди и говорит: детей с Ларивоном поела…

К о п ы с т к а (даже пошатнулся). Да что ты говоришь, Параска?..

П а р а с к а. Поп про это Гире, Гиря людям… Зазвонили в колокола, сбежался народ. Ларивона связали… На расправу, кричат, поубивать их надо!.. Слышу, и тебя не добром поминают. Говорят — Смык сбежал, Совета нет — самое подходящее время… Так я из церкви да огородами, огородами — и сюда… Бежим, Мусий, а то убьют!

К о п ы с т к а. Ты что это, Параска!.. Ты…

П а р а с к а. Бежим, говорю! Чего еще сидеть здесь! Чтоб в клочья разорвали?.. Если бы ты слышал, что они говорили!.. Сказали, сюда придут… Бежим!.. Вот так, огородами, мимо старой плотины, чтоб не увидели…

К о п ы с т к а. Ша, Параска, ша!.. Ты вот что, говорю, беги сейчас и созывай…

П а р а с к а. Кого?

К о п ы с т к а. Наших!.. Всех, кто в живых еще остался.

П а р а с к а. Так их уже не дозовешься, глупый ты!..

К о п ы с т к а. Девяносто семь…

П а р а с к а. Было, да сплыло! Сегодня ночью не спалось, так я их всех подсчитала. Половина слободы вымерла, а наша голытьба раньше всех в ямки попадала…

К о п ы с т к а. А Кондрат Хурса, Клименко Захар, Барило один и другой, Сирота Юхым, Золото Мойша?..

П а р а с к а. Так они уже такие, что и ног не таскают…

К о п ы с т к а. Клименко Захар — позавчера виделись — вот тут сидел… И Сергей наказывал, когда уезжал: гляди же, стереги, Мусий, говорил…

П а р а с к а. Стереги! Кого? Что?.. Эту пустую халупу?

К о п ы с т к а. Советскую власть, дурная твоя голова!..

П а р а с к а. Твоя! Как придут сюда, так и эту дурную свернут, а без нее — что ты устережешь? Что, спрашиваю?

К о п ы с т к а. Вот-вот уж и Сережа приедет…

П а р а с к а. Не приедет твой Сережа! Он уже забыл, с какой стороны и двери к нам открываются. Пятая неделя пошла, а его нет. И не будет! Потому что он не такой дурак: забрал золото…

К о п ы с т к а (даже замахнулся). Знаешь что, Параска?..

П а р а с к а. Ну что?

К о п ы с т к а. Не поднимай прений — вот что!

П а р а с к а. Мусий! Умоляю!..

К о п ы с т к а. Я что сказал?

Параска притихла.

Беги, говорю, сейчас же!.. Созови всех, кто жив!.. Да не мешкай, слышишь? Одной ногой там, другой здесь!..

П а р а с к а. И когда уж я от тебя избавлюсь, рыжая сатана! Когда уж ты мне руки развяжешь? И хоть бы что путное, а то ведь… (Убежала и через минуту — назад.) Мусий!.. Идут!.. Уже недалеко, вот…

К о п ы с т к а. Ну что с ней поделаешь?.. Беги!

П а р а с к а. Сейчас, я огородами… Да смотри, Мусий, без меня… ничего не делай тут… Я одним духом… (Побежала.)

К о п ы с т к а (Васе). А мы, сынок, вот что… Сейчас организуем ревком.

В а с я. Как это — ревком?..

К о п ы с т к а. А так, что Совета у нас нет? Нет, потому что поумирали или лежат хворые. Гиря к власти свои руки протягивает? Протягивает, через Панька протягивает, потому что Панько ему продался… Я все это обдумал, всю ихнюю политику… А ты, Василь, грамотный, пишешь здорово и парень — ерой революции. Садись секретарем!

В а с я. Да я не умею по-писарски. Не учился.

К о п ы с т к а. На черта по-писарски! Пиши по-нашему. (Достал из шкафа бумагу, перо, чернила, дает Васе.) Пиши: как в нашей слободке комбеды вымерли, Совета нет, а контра высунула голову, шипит гадюкой, вот-вот укусит, — то постановили…

В а с я. Да не могу я за секретаря! Право же, не могу!

К о п ы с т к а. Ведь ты уже писал раз! Садись! (Усадил Васю, обмакнул перо.) Я буду диктовать, а ты пиши! Знай одно — пиши, а потом подпишем… вдвоем… Ну, слушай!.. Пиши: «Выборы ревкома». Написал? Теперь пиши: «постановили…».

В а с я. Что-то не так, дяденька Мусий. Надо сперва: «слушали».

К о п ы с т к а. Да кого ты будешь слушать, когда никого нет! Говорю же — поумирали или хворые лежат…

Все ближе к окнам подступает грозный гул. Уже стал слышен топот.

Да что там долго разговаривать! Пиши: постановили выбрать в ревком, пока вернется из города Сергей, председателем Мусия Копыстку, а секретарем — товарища Стоножкина Василия… Пиши, сынок! Трах-тарарах — резолюция принята! Шабаш!.. А теперь — надо покурить, а то, кто его знает, что там будет…

4

Кто-то открыл двери настежь. Загудела  т о л п а. Первым вошел  Г о д о в а н ы й. За ним — д е д  с  п а л к о й:

— Ведите их сюда! Сейчас будем судить!..

Ввели  О р и н у  и  Л а р и о н а, связанного и спутанного. Вошел  Г и р я. Набилось  м н о г о  л ю д е й.

Г о д о в а н ы й. Где председатель?

К о п ы с т к а. Что случилось?

Г о д о в а н ы й. Я спрашиваю, где председатель? Где ваша власть?

К о п ы с т к а. Что случилось, спрашиваю?

Д е д  с  п а л к о й. Людоедов привели, чтоб ты знал!… Разве не видишь?

Г о д о в а н ы й. Мы, народ, спрашиваем — где председатель?

К о п ы с т к а. Разве не знаешь… в уезд поехал!

Г о д о в а н ы й. Граждане, люди! Уже месяц, как нет председателя! Не пора ли нам спросить: а почему его так долго нет?

З л о й  г о л о с. Утек!

Г о д о в а н ы й. Сущая правда! Сбежал! Забрал золото, народное добро, и утек. (Копыстке.) Выходит, сбежала ваша власть? Выходит, власти нет? (Толпе.) Граждане, люди! Власть сбежала, Совета нет — верно, сами будем судить?

З л о й  г о л о с. Конечно, сами!

К р и к и:

— Сами!

— Начинайте!

К о п ы с т к а. Ша, немножко тише!.. Потому есть ревком…

Г о д о в а н ы й. Ревком? Где он? Кто?

К о п ы с т к а. Да здесь же он. Я председатель, а этот парнишка — товарищ Стоножка — секретарь. Протокол есть. Вам чего требуется?

Г о д о в а н ы й. Да кто вас выбрал? Откуда вы взялись?

К о п ы с т к а. Да тут и не требуется выбирать. Тут так: объявился — и шабаш. Лишь бы только за бедный класс стоял. Такой советский закон есть. И не думайте, не простой закон, а секретный и вроде военный…

Г о д о в а н ы й. Так это ты и объявился ревкомом?

К о п ы с т к а. Да, я!

Г о д о в а н ы й. Ты?

К о п ы с т к а. Вот чудак, еще спрашивает. Да кому ж и объявиться, как не нам? Ну подумай! Не станешь же ты, или Гиря, или там дед Онисько ревкомом, если по закону вам не полагается…

Г о д о в а н ы й (даже глаза кровью налились, задергались губы). Так ты думаешь еще раз преградить нам дорогу?.. Граждане, люди!.. До каких же пор он будет…

Г и р я (остановил Годованого). Погоди! Не надо ссоры… Пускай покажет, какой он ревком. (Потом, Копыстке.) Ну что же! Назвался груздем — полезай в кузов. Вот народ привел людоедов. Скажи, что ты с ними будешь делать? (Толпе.) Посторонитесь немного! Пусть людоеды выйдут вперед, чтоб ревком их увидел.

Д е д  с  п а л к о й. Вот до чего довело большевистское движение. Людоедство развелось!.. Ну, что теперь скажешь, товарищ ревком?

К о п ы с т к а. А вот расспрошу, тогда и скажу. А ну, цыть! К порядку! Дедушка, отступите немного назад!..

Д е д  с  п а л к о й. Довольно уже наводить порядки! Уже допорядковались, хватит!..

К о п ы с т к а. Вам, дедушка, слова не дано!

Д е д  с  п а л к о й. И просить тебя не стану. Захочу сказать, так скажу, еще и в глаза плюну. Вот так!..

Да и плюнул на Копыстку.

К о п ы с т к а (не шевельнулся. Вынул кисет. Закурил). Товарищ секретарь! Запишите этот факт в протокол, а резолюция немножко позже выйдет… (Толпе.) Сейчас ревком проводит заседание. Если хотите что сказать, скажите по-человечески! А плевать теперь и на пол запрещено…

Г о д о в а н ы й. А людей есть у вас запрещено?

Г и р я. Тсс, тихо, граждане!.. (Копыстке.) Сегодня люди узнали, что этот человек, Ларион, зарезал детей… Уже три недели эта женщина, Орина, так сказать, мать, варила и жарила по ночам мясо своих деток. Кости вот в мешке — вещественное доказательство… Теперь народ привел их на расправу, чтоб судить… Правду я говорю, граждане?

Г р о з н ы е  к р и к и:

— Конечно, правду!

— Сущая правда!

Г и р я. Суди же их, если ты ревком! При всех суди, при людях, чтоб каждый видел и слышал, как ревком судит людоедов… А тогда и мы свое слово скажем…

Д е д  с  п а л к о й. Да разве у них суд есть? Большевистское движение — да и все! Нет бога, нет царя — нет и суда, чтоб ты знал!..

К о п ы с т к а. Скажи, Орина, ты ела мясо своих детей? Правду говори, не бойся!

О р и н а (как-то странно улыбаясь). Есть хотелось, очень хотелось. Я пришла вечером домой, а Маринка уже умерла. А Ларивон, дай ему бог здоровьичка, и показывает: либо всем помирать, либо давайте по кусочку есть Маринку…

К о п ы с т к а. Выходит, вы ели мертвых детей?

О р и н а. Да, уже мертвеньких! Мертвеньких-мертвеньких… Ларивон, спасибо ему, наострил нож… А я стала перед иконой, помолилась… И боженька видел, как Ларивон резал, а ничего не сказал. Только усмехнулся… (Засмеялась тихим, полубезумным смехом.) Я есть очень хотела, даже в голове помутилось… Я печку затопила, вымыла хорошенько, чистенько…

К о п ы с т к а (даже зашатался). Что вымыла?

О р и н а. Маринку, мою доченьку… Хоть очень хотелось есть, но я в тот вечер Маринки не ела. Ларивон ел и детям давал. Только соли не было… Без соли, бедненькие, ели… Без соли, без соли…

Толпа зашумела.

Г о д о в а н ы й. Врешь, и ты ела! Трое деток было — и всех поела! Вот в мешке косточки…

О р и н а. Ага, косточки. (Махнула куда-то рукой.) И там кости, и везде костоньки-косточки… Вчера в церкви, думаю, свечки горят, — а то косточки… такие желтенькие, как у Маринки… Ей-богу… стоят себе и сияют…

Г и р я (ко всем). Слышите? Она призналась, она не скрывает. Ну, тихо! Дадим теперь слово ревкому! Пусть он первый скажет, какой карой покарать людоедов… Ну, Копыстка!

И з  т о л п ы (подхватили):

— Скажи!

— Говори!

— Суди!

К о п ы с т к а. Вот что я скажу! Не мне и не вам их судить…

Г и р я. Вот как!..

К о п ы с т к а. Не мне, говорю, и не вам, потому что мы не специальные люди. В уезд нужно обратиться, чтоб приехала комиссия, потому для этого дела потребуются такие судьи, чтоб у них головы специальные были…

Г о д о в а н ы й. Ага! Вот куда он гнет… А?

К о п ы с т к а. А ты как думал: трах-тарарах — и весь суд? А может, они с голоду разум потеряли, и надо, чтоб доктор им в голову заглянул. Как и что там… может, у них что не в порядке, и тогда кто за это ответит?.. И еще неизвестно, что в уезде скажут, когда узнают, что у нас такая беда случилась. А узнают!..

Г и р я. Выходит, что ревком не в силах людоедов судить?

К о п ы с т к а. Ревком немедленно возьмет их под арест и сейчас же сообщит в уезд… Товарищ секретарь! Напишите в уезд циркуляр, чтоб сейчас же, немедленно…

Г и р я (перебил). Выходит, что ревком за людоедов?

К о п ы с т к а. Подожди!..

Г и р я. А как же — вместо того чтобы вывезти сейчас же людоедов туда, в канаву, да поубивать, так ты их под арест, кормить их будешь, да еще и доктора к ним?.. Вот это суд! Это ревком, я вам скажу! (Толпе.) Видели? Слышали?

Д е д  с  п а л к о й. Погибаем! От большевистского движения погибаем!

Г о л о с. Убить их!.. Людоедов и ревком разом!.. Чтоб не было!

Е щ е  г о л о с а. Убить, как собак!

З л о й  г о л о с. Мало убить! Потому собака когда голодна, то хоть сдохнет, а не съест своих детей… Живыми закопать их в землю, вот что я скажу!

Г о д о в а н ы й. Кто за то, чтобы убить людоедов, пусть поднимет руку!.. Раз, два, три, четыре… семь… десять… тринадцать… Все как один!

З л о й  г о л о с. И Копыстку с ними!

Шум, крики, даже заплясали:

— И Копыстку!

— Весь ревком!

Г о д о в а н ы й. Кто за то, чтоб и Копыстку и этого парнишку вместе с ними? (Показал на Васю.) Раз, два, три… пять… семь… десять… Все как один! Так! И кто за то, чтоб сделать это дело по-военному, одним ударом, сейчас же? Раз, два, три, семь… девять… Все как один!..

З л о й  г о л о с. Довольно считать! Выводи их! В канаву!

В толпе закричали, замахали руками, палками:

— Вяжи!

— Давай веревки!

Г и р я (выступил). Еще, граждане, что забыли!.. Нам надо новую власть выбрать! Слышите? Я думаю так: Годованого председателем, а секретарем…

Г о д о в а н ы й. Да кого же, как не Пантелеймона Петровича! Панько!

Но уже никто их не слушал. Вязали Копыстку. Уводили Васю, Орину, Лариона. Дед с палкой рвал в клочья и топтал протокол.

5

Вывели их на выгон в канаву, поставили всех подряд. Гомон, крики утихли.

Г и р я (выступил вперед). Ну, чего ж мы стоим?.. Кончаем?

Толпа заколебалась.

(Гиря снова.) Ну вот… Привели, а сами остановились. Надо истого… Ну? (Усмехнулся, скривившись.) Не молиться же за них!.. А ну-ну? Кто первый, начинай!..

Толпа шевельнулась и снова стала.

Да неужели никто не отважится, а? Все равно назад уж нельзя. Раз начали… Граждане!

Г о д о в а н ы й (тогда). Господи благослови! Я первый поднимаю руку… (Вынул из-под полы обрез, повернулся к Гире.) По одному или всех подряд будем?

Г и р я. Как хочешь… Я же не умею стрелять.

Г о д о в а н ы й. Придется по одному… Вот там, за канавой… (Крикнул в толпу.) А ну, расступитесь, граждане!.. Дайте дорогу… (Рванул Лариона.) Идем, ты!

Повел его, взявшись за конец веревки. Толпа зашумела и утихла. Каждый следил глазами, как уводил Годованый глухонемого за канаву, как остановил его и приказал стать на колени.

Слышно было оттуда:

— Стань на колени! Ну?.. Не слышишь?.. Вот так, видишь, видишь, вот так!..

К т о - т о  и з  т о л п ы. Зачем это он его на колени?

В т о р о й. Чтоб лучше целиться!

Т р е т и й (не отводя глаз). Цыть!

В  т о л п е. Цыть! Цыть!

Толпа замерла. Грянул выстрел. У Копыстки упал с головы картузик. Вася зажмурил глаза. Толпа ожила, взорвалась гомоном, криками:

— Попал!

— Как в сердце влепил!..

— Смотри, кровь…

Кто-то даже подскочил:

— Так его!

Толпа сразу отхлынула назад:

— Смотри, он встает!

— Живой!

— Лезет.

Д е д  с  п а л к о й. Его пуля не возьмет!..

Кто-то бросился бежать. Еще раз грянул выстрел. Беглецы остановились:

— Упал!

— Упал!

— Теперь уж ему капут!

— Нет, смотри, еще встает…

Д е д  с  п а л к о й. Говорю, пуля не возьмет! Свячёным ножом его дорезать надо!.. Свячёным, чтоб ты знал!..

6

Подскочил Годованый:

— Дайте топор! Топор!.. Добить надо!

Толпа подхватила:

— Топор сюда!

— Топором надо!

Подали топор. Годованый выхватил из рук. Кто-то к нему, нетерпеливо:

— Дай, я!

В т о р о й. Вот я!

Т р е т и й. Я! Я! (Вцепился в топор.) Пусти!

В т о р о й. Ты пусти!

И з  т о л п ы:

— Пустите! Пускай один кто…

— Один пускай!

К т о - т о (тоном философа). Ну и народ у нас! И здесь один у другого из-под рук выхватывают…

Г о д о в а н ы й. Пустите, я сам!

Побежал за канаву. За ним двинулась опьяневшая от крови толпа.

О р и н а (бессмысленно). Фу, мухи… (Замахала руками.) Мухи… Ничего не видно… Отгоните же мух!.. Отгоните-отгоните!

У Васи застучали зубы:

— Дядя Мусий! Вот так они и нас… будут убивать…

К о п ы с т к а. Сейчас, сынок, сейчас… Придут наши, сынок… Параска ведь побежала… Да вот и она!.. Вот!..

7

Прибежала  П а р а с к а. Платок сполз. Вот-вот упадет:

— Мусий! Что же это такое, Мусий?..

К о п ы с т к а (шевельнулся, повел головой). Ша!.. Говори тихо!.. Покликала?..

П а р а с к а. Не докликалась!

К о п ы с т к а. Клименко Захар?

П а р а с к а. Пошел вчера в поле коренья копать, наклонился и помер…

К о п ы с т к а. А Хурса?..

П а р а с к а. Хурса на печи помер…

К о п ы с т к а. Да ты всех обегала? А Барилы, Сирота Юхым, Золото Мойша?..

П а р а с к а. Всех!.. Барилы в город подались, Сирота пятый день мертвый в хате лежит… (Да и замолкла.)

К о п ы с т к а (после паузы). Ты вот что, Параска…

П а р а с к а. Ну?

К о п ы с т к а. Скрути мне цигарку… Кисет вот тут… В правом кармане… И спички…

Стала Параска цигарку крутить. Пальцы дрожат:

— Мусий! Знаешь, что я надумала?

К о п ы с т к а. Не рассыпай…

П а р а с к а. Я с тобой стану… Пускай вместе убивают!

К о п ы с т к а. Ты вот что… Ты сейчас катай в город!.. Оврагом, за плотиной, чтоб не увидели.

П а р а с к а. Довольно! Никуда я не пойду!..

К о п ы с т к а. Не заводи прений!.. Весть подашь, свидетелем на суде будешь…

П а р а с к а. Мусиюшко!

К о п ы с т к а. Скорее крути!.. Свидетелем, говорю, будешь!.. Про все расскажешь, как и что… Скажешь — протокол порвали…

Из-за канавы послышалось:

— Готово!.. Ведите теперь Копыстку!

Крякнуло несколько голосов:

— Копыстку!

— Подай Копыстку!

К о п ы с т к а (Параске). Закури!..

Закурила Параска цигарку. Затянулась, дала мужу.

Ну, смотри же мне… Чтоб дошла благополучно!.. Иди! Беги, а то…

Надвинулась толпа. Повели Мусия Копыстку. Тогда Вася словно вырос:

— Стойте! И я с ним… Стойте, говорю! Дядя Мусий, подождите! Как же я без вас буду?

Побежал, спотыкаясь, к Копыстке. Бросилась было и Параска, да остановилась. Подняла с земли картузик Мусия, прижала к губам, к груди, заплакала и уже хотела было бежать, как вдруг зацокал, загрохотал где-то неподалеку воз. Параска замахала руками, вскрикнула:

— Сережа! Сережа! Сюда, Сергей!..

Кто-то испуганно крикнул:

— Смык вернулся! Серега! Председатель!..

Толпу словно ударило. И  н е с к о л ь к о  ч е л о в е к  сразу бросились бежать. Началась паника.

8

Появился С м ы к. За ним — п р о д а р м е е ц  с  в и н т о в к о й. Увидев, все бросились за канаву. П а р а с к а  впереди:

— Мусий! Вот Серега!.. Стой!.. Не стреляй!..

Толпа кинулась врассыпную. И в то время, когда все двигалось, бежало, одна Орина оставалась на том месте, где стояла. Бормотала. Махала перед глазами руками.

9

Вернулись из канавы: С м ы к, К о п ы с т к а, П а р а с к а, В а с я, кое-кто из толпы.

С м ы к. Вчера бы приехал, да ось сломалась… Хлеба привезли, Мусий!… Не только есть, но и сеять хватит! Еще пришлют!.. Как все это вышло? Как началось? Мусий, а?

П а р а с к а. Подожди, дай ему в себя прийти. (Мужу.) Вот картуз, Мусий!.. Да я сама надену!

Надела на Копыстку картузик. Он поправил его, потом закурил, плюнул и, будто ничего с ним не было, спросил Смыка:

— А сколько пудов хлеба?

С м ы к. Три воза!.. Девяносто семь пудов!.. Еще дадут на посев, смотри, уже весна…

10

П р о д а р м е е ц  привел  Г и р ю  и  Г о д о в а н о г о.

Перевод П. Зенкевича и С. Свободиной.

ТАК ПОГИБ ГУСКА

Комедия в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1

— Кшшш! Кшшшш! Ну, куда, куда полетела, как делегатка женотдельская? Куда, говорю, куда? В дверь, паскудница, в дверь! (Гналась за мухой, шипела  С е к л е т е я  С е м е н о в н а. С разгона наткнулась на гостью, чуть с ног не сбила.)

— Ой!

2

Г о с т ь я (тоже):

— Ой!..

Вдруг узнали друг друга.

— Неужто?.. (Чуть не задохнулась от радости Секлетея Семеновна.)

— Семеновна!

— Ня-ня?

— Я, моя воздуховная!

— Да неужто это ты, Ивденька?

— Истинно да и воистинно я!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (даже сил лишилась. Села на стул. Ивде, ослабевшим голосом). Будто счастье свое увидела и вся как вербочка затряслась…

И в д я (тем же тоном). А я вся… как от лихорадки затряслась. Да и как, голубица, нам не трястись, когда шесть годочков не виделись…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (поправила). Семь!

И в д я. Ой, шесть!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Семь!

И в д я. До большевиков четыре и при них вот второй…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (с угрозой). Семь, говорю!

И в д я (неохотно заметила). Уж семь годочков, барыня, не виделись.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (вновь ослабевшим голосом). И веришь, Ивденька, сердце и все нервы оцепенели.

И в д я. А меня, голубица, будто шилом кто уколол…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (обняла Ивдю). Ой, не говори так нежно, Ивденька, ой, так фантастично не говори, потому (целуя ее) …потому не выдержу я и умру! Фу-у, даже уморилась!

И в д я (высморкалась). А как же, голубица, еще и золотокрылица, как не умориться, когда целых шесть годочков не виделись, когда жисть наша под коммуной на волосиночке, на паутиночке треплется!.. И так-то треплется, что боюсь даже спросить, как поживают мои чаечки, мои кралечки малеванные? Живы ли они, здоровы ли?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Слава богу!

И в д я. Устенька?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Первая в доме помощница.

И в д я. Моя цесарочка! Настенька как?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. В хоре поет.

И в д я. Моя канареечка! Пистенька?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Цветы из бумаги научилась делать. Да какие! Как настоящие! Живые!

И в д я. Моя павочка! Христенька?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Шьет, вышивает.

И в д я. Ах она моя ласточка! Хростенька?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Уже двадцать третий пошел…

И в д я. Куропаточка! Анисенька?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Полненькая. В театрах играется.

И в д я. Моя чаечка! Ахтисенька?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Если бы ты знала, какая хорошенькая!

И в д я. Мой ангельчик! Еще об одном спрошу, а уж тогда скажу: ныне отпущаешь и рабу твою, владыко, по глаголу твоему с миром. Савватий Савельевич, голубь иорданский, как поживает?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ой, Ивденька!

И в д я. Что, голубица?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Горе!

И в д я. Да неужто, золотокрылица?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Да еще и какое горе!

И в д я. Нездоровенький?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Не могу и выговорить!

И в д я. Неужто не живеньки?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. На какую-то регистрацию вызвали. Приказ от большевиков — немедленно чтоб явился! Попрощался, заплакал и пошел…

И в д я. И здесь, в городе, регистрация? А я думала, только у нас, в деревне, такое делается, что из-за регистрации и всяких там революций с племянником поссорилась…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (достала из ящика колоду карт). Разложи карты, Ивденька, погадай мне, милая.

И в д я. Ой, разложила бы, голубица, да поклялась перед Иисусом не брать и в руки.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ивденька, умоляю!

И в д я. Воздуховная, не могу!..

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Погадай, говорю!

И в д я. Не могу, говорю!

И уже поссорились бы, да вбежала  У с т е н ь к а, старшая дочь в доме, сухая, как тарань, старая дева.

3

У с т е н ь к а. Няня?!

И в д я. Голубка моя!

Поцеловались.

А ты такая, как и была.

У с т е н ь к а. А все говорят, что я старая стала…

И в д я. Нисколечки!

У с т е н ь к а. Правда? (Да и припала к Ивде.)

И в д я. Трижды правдивая правда!

Зацеловались.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Довольно! После нацелуетесь! Может, наш папа уже трижды зарегистрирован. Слышишь, Устька?

И в д я. Да как же нам не целоваться, как не миловаться, когда шесть годочков…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Семь!

И в д я. Семь годочков минуло, как виделись, а она все такая же, моя цесарочка, как была: тоненькая, молоденькая.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Довольно, говорю! Потому, может, Саввасик уже трижды зарегистрирован, а он придет — и борщ не готов. Иди, вари, Устька, слышишь?

У с т е н ь к а (шепотом). Досадно стало, что сама старая!.. (Ушла.)

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (Ивде). Погадай!

И в д я. Не могу!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. А я говорю — погадай! На Савватия Савелича.

И в д я. Только уж на Савватия Савелича, только на него одного… потому Иисусом клялась не брать и в руки… (Разложила карты.) Так, так… Утеснение им в сердце великое, но не вдавайтесь в тоску… Радуйтесь, воздуховная!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. А что, Ивденька, что?

И в д я. Радуйтесь — дорога ему вперед и назад. Неожиданность. Радость. Дама с дороги в собственном доме. И уж такая из-за нее радость, прямо райская радость…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (ее царапнула ревность). Старая стала, Ивдя, для райской радости! Не потешишь больше!

И в д я. Н-ну!..

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Вот те и ну! Это тебе не молодые годы, как, служивши у меня нянькой, ты стреляла в него глазом, выпирала передок, выгибала задок…

И в д я. Кто?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ктокало!

И в д я. Еще что выдумайте, барыня!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Не выдумываю. Только теперь скажу, что все я видела, начисто, как на ладони видела!..

И в д я. Что?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Что?.. А кто тогда с Христенькой ходила, как не я? Да еще и куличи пекла, как не я? Да и наморилась, истомилась? А кто к тебе в чуланчик шмыгнул, как не он?

И в д я. Когда, барыня, хоть вы теперь и не барыня, — когда?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. А в чистый четверг? А-а!

И в д я. Они шафран тогда искали…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Знаю, какой шафран искал! Видела. Все начисто, как в микроскоп видела!..

И в д я. Ничего вы не видели, потому я тогда молилась и на руках у меня Пистенька спала, а в сердце Иисус Христос был. Я тогда… (Рассердилась.) Да раз вы про такое, так и прощайте! Вот!.. (Пошла.)

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (вслед). Не Иисус Христос, а он в сердце был. А шафран в пазухе!

И в д я (из-за дверей). Иисус Христос, мята пахучая, васильки, а не шафран! Вот!

4

Вбежала Устенька:

— Уже поссорились?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ты представь себе, Устенька, у хамки, у мужички мята в сердце, Христос и васильки. Ха-ха-ха! Да кто поверит? Кто? Разврат, а не Христос! Крапива!

У с т е н ь к а. Ты уже няню выгнала?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Она сама выгналась.

У с т е н ь к а. Ты опять хочешь, чтобы она мне не погадала, как тогда, и чтобы я шесть лет в девках сидела?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ничего подобного! Это она!

У с т е н ь к а. Ты! Ты… Если бы не поссорились шесть лет тому назад, не выгнала няню, так она бы нам всем на картах, может, так погадала, что, может, не было бы и революции, а я замуж вышла, идиотка!

И в д я (из-за дверей). А погадала бы! И теперь бы еще догадала.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Так вернись и догадай!..

И в д я. Не могу, коли так…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. А-а! Ты хочешь, чтобы я тебя простила? Не дождешься! Умру, а не прощу! Вот клянусь!..

У с т е н ь к а (в отчаянии). Маменька!..

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Клянусь!.. Вот… (И ушла в другую комнату.)

И в д я (из-за дверей). Ну и я, барыня, не вернусь! До гроба жисти сама не вернусь!

5

Вбежала вторая дочь — Н а с т е н ь к а.

С е с т р ы (друг другу):

— Устенька!

— Настенька!

Н а с т е н ь к а. Няня пришла!

У с т е н ь к а. Знаю!

Н а с т е н ь к а. И уже поссорились?

У с т е н ь к а. Да!

Н а с т е н ь к а. А я смотрю, у ворот стоит и плачет — няня. Меня сразу бах в сердце предчувствие: уже поссорились. Я к ней — няня! Неужели уже? Да!.. Боже!.. Надо помирить, Устенька. Обязательно и сейчас же! Пока большевики не изъяли карт, а они не поклялись, понимаешь?

У с т е н ь к а. Они уже поклялись…

Н а с т е н ь к а. И проклялись?

У с т е н ь к а. Нет… Но сейчас проклянутся…

6

И еще не договорила, как из дверей высунулись головы и проклинающие руки  С е к л е т е и  С е м е н о в н ы  и  И в д и — почти одновременно — и раздались вдохновенно-яростные голоса.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Будь же ты трижды про…

И в д я. Вы сами, барыня, будьте про…

— Маменька!

— Ивдя!

Вскрикнули не своим голосом Устенька и Настенька и бросились — одна к матери, другая к Ивде, схватили проклинающие руки и прикрыли дверьми.

Н а с т е н ь к а. Помирить уже нельзя!.. Уже!..

У с т е н ь к а (напрягла все свои умственные способности). А может, еще можно попробовать, как тогда, помнишь, Настенька? Когда няня с богомолья вернулась, и они тоже поссорились и уже поклялись не видеться? Надо их встретить вторично, будто они и не виделись. Беги сейчас к маменьке, а я к няне, и сделаем так…

Убежали.

После тяжелой и мучительной для зрителей и слушателей паузы выглянули.

У с т е н ь к а. Настенька, как у тебя?

Н а с т е н ь к а. Можно встречать!

7

И вот немного погодя первая вбежала  Н а с т е н ь к а. Радостно:

— Маменька! Маменька! Няня приехала! Ивденька к нам пришла!

И вот снова встреча, да еще более радостная.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Неужели?

И в д я. Семеновна! Это ж я…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Няня?

И в д я. Я, моя воздуховная!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Да неужто это ты, Ивденька?

И в д я. Истинно да и воистинно я!

Зацеловались. Лишь тогда Настеньку обморок хватил:

— Няня! (Схватилась за сердце.) Окно!.. Воды!.. (Да и сомлела бедная девушка.)

И в д я (налила в кружку воды. Трижды побрызгала на Настеньку. Припала к ней). Моя канареечка херувимская! Моя ижехерувимская! Чисто как Варвара-великомученица, что в церкви нарисована, — так же хороша.

Н а с т е н ь к а. Неужто, няня?

И в д я. Вот истинно!.. (Да и зацеловались.)

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ну довольно уже, Ивденька, довольно!

У с т е н ь к а. Настенька! Не устраивай сцен!

И в д я. А как, моя голубица, как не устраивать сцен, когда почти… семь годочков прошло, как виделись, когда я сама уже без сцен истомилась и запреснилась…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Довольно! Вот уже Христенька идет!

8

Еще Христенька в дверь не вошла, как навстречу ей Устенька, Настенька, Секлетея Семеновна:

— Ой, Христенька! Угадай!

— Няня пришла!

— Наша Ивденька пришла!

И в д я (от такого крика и сама за ними побежала). Я пришла! Я пришла! Здравствуй, павочка моя!..

Х р и с т е н ь к а  молча остановилась на пороге.

У с т е н ь к а  и  Н а с т е н ь к а (наперебой около нее).

— Я такая же, как и была, говорит няня.

— А я на Варвару-великомученицу похожа, ага!..

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (на Христеньку). Вот кто великомученица! Тише, идиотки, ведь мы все забыли няне сказать, что с Христенькой случилось.

Устенька и Настенька сразу стихли. За лбы взялись — как же они об этом забыли. Торжественно-печально выступила Секлетея Семеновна:

— Видишь, Ивденька, — Христенька молчит? Мы ей как маком посыпали, а она молчит!..

И в д я (растерянно). Молчит…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. И будет молчать, пока не кончится революция и весь переворот!..

У с т е н ь к а (объяснила). Христенька обет дала богу! Обреклась молчать, пока не кончится большевистская революция, пока не вернется к нам царь — будет молчать и молчать.

И в д я (припала к Христеньке). Хотела и я дать обет молчания, да праведного духа не хватило!.. (Набожно поцеловала Христеньку.) Помолчи и за меня, моя ты молчальница, моя праведница!..

Христенька написала пальчиком в воздухе.

С е с т р ы (прочитали). «Это бог послал няню сюрпризом для папеньки, потому он вслед за мной идет, сам не свой идет…»

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Боже! Это он с регистрации. Устенька, иди варить! Настенька, мух выгони! Христенька, ты молчи! Или нет! Давайте лучше все вместе папеньку встретим! Кричите все, что няня приехала, наша Ивденька приехала, а ты, Ивдя, выйдешь вперед… Нет, нет! Я выйду вперед, а ты позади меня, как сюприз, к нему выскочишь, чтобы он обрадовался, чтобы хоть немножко повеселел!

9

Только  Г у с к а  на порог, а его уже криком покрыли:

— Папенька, няня приехала!

— Приехала няня, папенька!

— Ой, приехала!..

— Приехала, ой!..

И в д я (сюрпризом выскочила). Не приехала — пришла, голубь мой иорданский, прилетела на своих сердечных ножках. Сорок семь верст, как пчелочка, летела и ни разу не села, — хоть какая нужда была, а не села, чтобы только поскорей прийти, чтобы сказать — здравствуйте, мой голубь, Савватий Савельевич!

Но встреча эта не произвела на Гуску никакого впечатления Он будто и не слышал ни крика, ни приветствий. Задумчивый, рассеянный и действительно сам не свой молча прошел он к столу и тяжело сел, как мешком накрыв всех тишиной. Как из гроба жене подал:

— Сколько у нас всего дочерей?

Секлетея Семеновна, предчувствуя беду, промолчала.

Г у с к а (после паузы). Спросили, сколько детей? Семь дочерей, говорю. Перечислите! Перечислил — шесть вышло…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Как же так, Саввасик, коли семь. Устенька, Настенька, Пистенька, Христенька, Хростенька, Анисенька, Ахтисенька.

Г у с к а (глядя в одну точку). Так и я начал. А они мне: дочери у вас взрослые? Девицы? Полноправные гражданки? А вы их уменьшаете? Принижаете? Укорачиваете? Пожалуйста, полными именами! Как полные имена ваших дочерей?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (испуганно). Устя, Настя, Пистя, Христя…

Г у с к а (вскрикнул). Погибну, а так своих дочерей не называл и не назову-с! Мужичек из них, как хотите, не сделаю, секретно подумал я и начал: Устинья, говорю, Настасия… (Жене.) Вот говори теперь дальше ты!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Устиния, Настасия, Пистимия…

Г у с к а (угрюмо поправил). Евпистимия…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Евпистимия, Евхристимия…

Г у с к а (поправил). Христиния!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Христиния, Хростиния…

Г у с к а. Евфросиния!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Евхросиния. Да мы же никогда, Саввасик, их так не называли.

Г у с к а. А теперь надо, потому, как я заметил, от нас теперь хотят отобрать наши церковные имена и всех нас на Роз и Карлов хотят обернуть. Надо беречь! Святыни-с! Христиния, Евфросиния, а дальше?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (взмокла). Христиния, Евхросиния, Анисень… Анисиния…

Г у с к а (поправил). Анисия!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (беспомощно кончила). И Анисия.

Г у с к а (мрачно). Шесть. Где же седьмая? Седьмая где?

Принялась бедная Секлетея Семеновна вспоминать. Ивдя, дочери тоже на пальцах считают, а не вспомнят. И вот Гуска еще более многозначительным тоном:

— Вот так и я вспоминал, на пальцах считал… И не вспомнил. (Многозначительно.) Обратили внимание-с! (После паузы.) Подождите, говорю, я сейчас… (После паузы.) Революция, говорит, не может ждать, не задерживайте нас! Так и зарегистрировал шесть. Только домой возвращаюсь, у самой церкви вспомнил: Ахтисенька-то — ведь это Феоктиста!

В с е (зашептали). Феоктиста, Феоктиста, Феоктиста.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Что же теперь будет, Саввасик?

Г у с к а. Не знаю, но внимание, заметил, обратили-с… Полагаю, надо ждать потрясения, то есть обыска в доме…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (с ужасом). Будут искать Ахтисеньку?

Г у с к а. Дура! На что она им? Будут искать то, что мы спрятали от них, понимаешь? Хотя постой! Возможно, и Ахтисеньку теперь небезопасно на легальном положении держать. Увидят — непременно спросят, почему семь, а не шесть, согласно регистрации? (Замер на стуле.) Ужас! А все ты (жене) виновата! Семь штук навела… Семь девок в доме! Помни теперь их! Регистрируй!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Разве одна я, Саввасик! И ты виноват. Пусть бог посылает, говорил.

Г у с к а. Я за сыном гнался, дочковал! Я сына хотел. (И вновь замер. И все замерли, подавленные таким событием.)

10

Вдруг вбежала и тишину радостным криком разбила  Х р о с т е н ь к а:

— Папенька! Маменька! Большевики лошадей запрягают! Уезжают! Убегают!

Г у с к а (даже подскочил). Где? Куда? Кто сказал?

Х р о с т е н ь к а. Сама видела!

Г у с к а. Где-е, спрашиваю?

Х р о с т е н ь к а. В Тулумбасовском дворе, ей-богу! Иду это я с базара, как вдруг вижу в Тулумбасовском дворе… где опродком… (Увидела Ивдю.) Няня! Запрягают… (Даже в обморок упала.) Большевики запрягают… Няня!

Г у с к а. Немедленно прекрати обмороки! В Тулумбасовском дворе…

Х р о с т е н ь к а. Няня же… В Тулумбасовском дворе…

Г у с к а. Никакой няни! Я еще не вижу ее сам и не могу сразу увидеть из-за вышеупомянутых обстоятельств!

Х р о с т е н ь к а. В Тулумбасовском дворе большевики запрягают лошадей. Целых пять телег. Народ у ворот: «Убегают, убегают!» А на подводах: газеты, книги, плакаты, знамена, скорописки-машинки — вся революция, папенька!

Г у с к а. И ты видела все это и слышала?

Х р о с т е н ь к а. Собственными глазами и ушами, папенька!

Г у с к а. Побожись!

Х р о с т е н ь к а. Вот убей меня крестом дубовым с неба — видела.

Г у с к а. А знамена — свернуты или развернуты?

Х р о с т е н ь к а. Свернуты! И все смяты. При мне кассу начали грузить, папенька! Железную! Вот такую!

Г у с к а (даже подскочил). Значит, действительно бегут. Боже! (Жене.) Вари борщ, Секлеся, и даже с салом. Бегут. (Ивде.) Боже мой, кого я вижу? Неужто еще и Ивденька?

И в д я. Пришла, голубь мой иорданский.

Г у с к а. Вари с курицей! Потому на придачу еще и Ивденька к нам пришла. Неужто ж вот так вся старая жизнь к нам опять вернется, в саду прорастет и в сердце процветет? Боже! Да чего же вы стоите? Разве не видите — Ивденька пришла! Старая жизнь возвращается. Варите борщ! Здоровайтесь! Целуйтесь! Ликуйте!

11

А тут третья дочь — П и с т е н ь к а:

— Папенька! Маменька! У Исая Елисеевича Туболи дом конфискуют, а их всех во флигель выселяют — Лесечку, и Лелечку, и Аделечку, всех начисто и даже навсегда, потому с иконами…

Х р о с т е н ь к а. А из Тулумбасовского дома уже убегают, Пистенька, большевики! Книги на подводы грузят, кассу, скорописки-машинки, целых три подводы знамен навалили — убегают.

П и с т е н ь к а. Ничего подобного, папенька и маменька, это они от Тулумбаса переезжают сейчас к Туболе, а те, что были в доме Коржа, переезжают к Тулумбасу, а у Коржа будет ихний Комтруд, этот самый, где сегодня папенька был на регистрации, что у Гили в доме, потому что там тесно…

Г у с к а (опять сам не свой). Значит, не убегают?

П и с т е н ь к а. Нет.

Г у с к а. А Ивдя пришла — или это тоже только фантасмагория и внезапный крик?

И в д я. Пришла, голубь мой сизый! Пришла и тоже не верю, пришла ли я или не пришла еще, в самом ли деле вижу и слышу голубя моего иорданского, голубицу мою воздуховную, моих голубок-голубяток, или это туману мне кто-то в глаза напустил…

Г у с к а (поверив). Здравствуй, коли так! Каким ветром и так далее, а?

И в д я. Убежала в город к вам от племянника, Степана, голубь.

Г у с к а. От Степана?

И в д я. От него, голубь мой сизокрылый! В коммуну вписался!

Г у с к а. Степан?

И в д я. Ой, голубь, чуть не убил! Как вписался да как начал ходить на их собрания, как начал — черный стал, а глаза красные, а потом зеленые. Смотрю однажды, а он на иконы зубами щелк!

Г у с к а. Степан? На иконы?

И в д я. А тогда на меня! Щелк, щелк, щелк! Долой, кричит, религию и всех богов! Тогда ангел шепнул мне в правое ухо, архангел в левое, что есть у меня еще пристань последняя, примут меня Савватий Савельевич, во человецах благородный, беги! И не ошиблась…

Г у с к а (опечалившись). Думал я, мечтал секретно в деревню убежать, и, между прочим, именно к Степану. Благоверный был мужик. И вот те на! Щелкает… Погиб мир! Погибает, между прочим, и как погибает! Позорно-с!

12

Тут выскочила шестая дочь, полненькая  А н и с е н ь к а. Запыхавшись:

— Маменька! Папенька! К нам Ивденька идет! Няня, говорят, сейчас придет. Крестная видели ее. Говорят — беги, Анисенька, домой и предупреди, что идет… Фу-у!

Г у с к а. Фу-у! Спасибо за предупреждение, но она, кажется, уже пришла…

А н и с е н ь к а (увидела Ивдю). Няня?

И в д я. Анисенька! Чаечка!

А н и с е н ь к а. Как тебе не стыдно, няня! Так быстро пришла, что не дала мне предупредить, гм-м… (И не поцеловалась с Ивдей.) А знаешь, кто еще приехал и идет к нам, маменька, папенька? Пьер! Кондратенко Пьер из Киева приехал! Навсегда домой приехал, потому — их университет закрыли! Большевики закрыли, думают какой-то свой открывать. Он с Ахтисенькой идет. И я бы шла, да крестная послала… (Снова Ивде.) Хм-м, все из-за тебя, няня!

Но девицы уже не слушают ее. Словно ветер головки закачал, и по губам прошелестело:

— Пьер Кондратенко!

— Кондратенко Пьер!

— С Ахтисенькой!

13

Тут действительно вошли — хорошенькая  А х т и с е н ь к а  и  К о н д р а т е н к о  П ь е р.

А х т и с е н ь к а (счастливым голоском). Угадайте, кто пришел, папенька? Никогда не угадаете, маменька, и даже на картах (Ивде), нянечка! Пьер Кондратенко, господа!.. Из Киева! Вот! И навсегда!

Г у с к а (поздоровавшись). Никак не приучишь (на Ахтисеньку) к новым социальным обычаям. Ты ей — товарищ, а она тебе — господа, Петр Афанасьевич, а?

К о н д р а т е н к о. На земле, прежде всего, живут люди, а потом уже товарищи или господа, Савватий Савельевич!

Г у с к а (радостно). Я так и знал, что вы именно так думаете, Пьер. Простите меня, старика, за фамильярность, но я ведь вас знал еще Пьериком. Вот таким вот, помнишь, Секлеся? Из Киева?

К о н д р а т е н к о. Да.

Г у с к а. Садитесь! Неужто закрыли? Храм науки?

К о н д р а т е н к о. «Геу миги!» Да! Вместо храма науки там теперь большой вопросительный знак.

Г у с к а. Садитесь, коли так, вот в это кресло, Пьер, — одно теперь держим. Садитесь и скажите, скоро ли все это кончится — революция, военный коммунизм и все?..

К о н д р а т е н к о. Революция уже кончилась, Савватий Савельевич. Ее уже нет!

Г у с к а. Почему же тогда, скажите, кругом что-то такое странное творится, что я уже не узнаю жизни. Престранное что-то творится. Например, скажу вам секретно: недавно один мой знакомый, захворав испанкой, залпом полкварты самогона выпил и заставил жену азбуку коммунизма ему читать, а? Или еще чудней. Тулумбас, вы его знаете, двадцать лет апостола в соборе читал, ни разу не ошибся, а в это воскресенье, начав как следует (изображая) — «Апостола Павла чте-е-ение», вдруг слышим: «Я имел дом на Мещанской у-ли-це, отобра-ли, я отдал, имел я, — берет выше — дом на Базарной у-ли-це, отобра-ли, я отдал, имел я, — еще выше, — дом на Садовой у-ли-це, отобра-ли, я отдал, так куда же ты смотришь… боже?»… Да как заплачет-заплачет, а потом как захохочет. Истерика-с! Да-с. Ведь в самом деле три дома было и все отобрали, а вы говорите — революции нет, она кончилась, а?

К о н д р а т е н к о. Она есть, но это уже не революция. Революция — это когда март, половодье всенародных чувств, свобода на золотом челне, а не шинель нараспашку, не папироса во рту, не изогнутый штык, понимаете? Ах, если б и у нас дошла до конца настоящая, чистая революция!.. (После паузы.) Я слышал от Ахтисеньки, что вы уже не служите, Савватий Савельевич?

Г у с к а. Не могу! Пробовал, и не могу-с! В канцеляриях в шапках сидят, папиросы курят и каждый тебя товарищем обзывает. За что? Двадцать три года прослужил, до коллежского секретаря дослужился — и нате-с! Опять меня снизили, с простым писарем сравняли. Где же правда? А еще называются — революционеры! Борются за правду!

К о н д р а т е н к о. Разве они революционеры! Узурпаторы, Савватий Савельевич, демагоги эт цетэра!

Г у с к а. Вот она правда-с! А какая служба, какая служба до революции была! Красота! Рангов почитание достойное. У нас в учреждении тридцать служащих сидело, а тишина — муха пролети, было слышно. Лампадка неугасимая горела. На масло складывались. Не служба, а литургия-с! Домой с нее как из церкви идешь, бывало. А дома… Да, пожалуй, вам неинтересно слушать, Пьер-с?

К о н д р а т е н к о. Пожалуйста, Савватий Савельевич! Я тоже сейчас в таком настроении, что хочется сказать: «Невольно к этим берегам влечет и меня неведомая сила…»

Г у с к а. Покорно благодарю-с! А дома — пчелки, поросята, дочки встречают: «Папенька идет! Накрывайте на стол! Папенька!» Обедаешь — и на боковую. Как в лодке — на диване том — мечтаешь, плывешь. Тихо. Потом чай. Первую чашку горячего и только вприкуску, чтобы всю твою анатомию после сна промыло. А потом уже вторую, третью с вареньем, с наливками, да такими, что на всю губернию пахли, помнишь, Секлеся? А вечером Настенька и Пистенька запели тихонько, аккомпанируя одним пальцем, «Кри-ки чайки белоснежной, запах моря и-и сосны…»

А х т и с е н ь к а (Пьеру). Это папенькин и мой самый любимый романс.

Устенька, Настенька, Пистенька, Хростенька, Анисенька — все, кроме молчальницы Христеньки, ревниво, наперебой:

— И мой!

— Врешь, мой первый!

— Мой! Мне он первой понравился!

— Мне!

Г у с к а. Настенька! Ахтисенька! Спойте-ка его осторожненько, тихонько, чтобы все это еще лучшим показалось!..

Н а с т е н ь к а. Без аккомпанемента не выйдет так, папенька!

Г у с к а. Можно немножко и с аккомпанементом. Разрешаю. Только тихонько, конфиденциально!

Дочери обрадовались.

А ставни, между прочим, закройте!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Темно же будет, Саввасик!

Г у с к а. Зато безопаснее. Можно будет свечку зажечь. Даже две. Разрешаю. Пусть в самом деле будто вечер будет, за окном заря — старорежимная хорошая заря. Пьер-с, а?

Тем временем дочери закрыли ставни, Секлетея Семеновна достала пару припрятанных свечей. Ивдя зажгла. После этого все вместе отодвинули старый шкаф и:

— Тсс! Тсс!

Вытащили из угла спрятанную фисгармонию. Хростенька села, замолола ножками. Настенька и Ахтисенька ангелочками по бокам стали. Хростенька заиграла, Настенька и Ахтисенька запели:

«Крики чайки белоснежной,

запах моря и сосны,

и немолчно безмятежной

плеск задумчивой волны».

Г у с к а (растроганный). Какая ароматная, какая сладкая жизнь была! Рождество, кутья, колбаса. Помните, Пьерик, какая колбаса была! Малороссийская!

К о н д р а т е н к о. Украинская, Савватий Савельевич!

Г у с к а. Только малороссийская-с! При ихней Украине такой колбасы нет и не будет-с! Принесут из кладовой, а она вся в смальце. Начнут жарить, а от нее шшш, аромат, так что апостолы на небе облизываются. Именины! Девять именин я справлял, Пьер. Да каких! Соседи, возвращаясь, всю ночь, бывало, блуждают, дороги домой не могут найти. А помнишь, Секлеся, как однажды, на именинах Ахтисеньки, Тулумбас с Туболей из-за Глинки поссорились, а?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (Пьеру). Тулумбас говорит, что Глинка лучше, а Туболя кричит, что — не Глинка.

Н а с т е н ь к а. А что Присовский, маменька, за Присовского стоял Туболя. А когда возвращались домой, стали на улице на колени…

Устенька, Пистенька, Хростенька, Анисенька, каждая, Пьеру:

— Туболя стоял на сухом. Присовский! — кричит.

— А Тулумбас…

— В луже, на коленях, кричит…

— Поклоняюсь великому гению!..

Христенька не выдержала. Перебила. Пальчиком в воздухе чирк-чирк.

С е с т р ы (прочитали). «Глинке, кричит!»

А х т и с е н ь к а (Христеньке, ревниво). Не задавайся, ведь Пьер уже знает, что ты обреклась. И вообще — если молчишь, так молчи!

Х р и с т е н ь к а (чирк-чирк). Идиотка!

Г у с к а (весь в воспоминаниях, еще более растроган). Музыкальные люди! Музыкальные оба-с! Жизнь была. Даже в пост, в великий перед пасхой пост, нам во сто раз вкуснее жилось, чем теперь на первое ихнее мая. Бывало, на поклонах в соборе стоишь, а уж тебе в воздухе пасхой пахнет. Мечтаешь и ждешь. Верба зеленеет. Вербное воскресенье. С заутрени приходишь со свяченой вербой. (Дочерям.) Помните, Устенька, Настенька, Пистенька, Христенька, Анисенька, вербу?

Дочери, вспомнив, головками закивали, засмеялись, одна за другую попрятались.

Г у с к а (будто в самом деле со свяченой вербой). Верба бьет, не я бью. Через неделю пасха!..

Дочери, как будто и в самом, деле маленькие, в кроватках ручками позакрывались, одеяльца на себя натягивают:

— Ой, папенька! Ой! ой!..

Г у с к а (в воспоминаниях). Потом чистый четверг. Страсти. Свечей, свечей!.. Каждый со свечой. У меня же семь горело в ряд. (Показал на дочерей.)

Они и это вспомнили, стали все в ряд, каждая будто со свечкой. Гуска запел. Дочери подхватили. Хростенька на фисгармонии подыграла:

— «Слава долготерпению твоему, господи…»

Стоишь, а в воздухе еще сильней пасха пахнет, потому что дома уже пекут куличи, да какие!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (в воспоминаниях). По триста яичек в куличики клала.

И в д я. Одних желтков!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Только желточков! А Киячиха, Марья Афанасьевна, пятьсот сорок положила, а куличи-то и не взошли. Так она с досады, бедняжка, захворала и умерла. Помнишь, Саввасик?

Г у с к а. Четырнадцатого апреля. Точно… И вот от плащаницы идем. Помните?

И в д я (в воспоминаниях). Девочки, как ангельчики райскокрылые, в голубом, в белых воротничках. Помню, Устенька, Настенька, Пистенька, Христенька, Анисенька, Ахтисенька впереди, а Савватий Савельевич, а Секлетея Семеновна, как голубь с голубкой, сзади…

У с т е н ь к а (в воспоминаниях). По дороге все извозчики на нас оглядывались…

Настенька, Пистенька, Хростенька, Анисенька, Ахтисенька тоже:

— С папенькой здоровались!

— И городовые во фрунт становились.

— У Хростеньки бантик всегда развязывался…

— Врешь! Это у тебя панталоны!..

Г у с к а (с достоинством). Только без выражений! (Опять в воспоминаниях). Пасха. (Запел.)

Дочери подхватили. Хростенька на фисгармонии подыграла:

— «Пасха, двери райски-е нам отвер-за-ю-ща-я».

Г у с к а. Колбасой, пасхой пахла жизнь. А теперь?

И в д я. Котлеток куриных, бывало, не хотят. Киселька — не хотят. Супу или бульону просишь-просишь, даже плачут — не хотят Одно желе мои голубки и ели. Желе, а не жисть была!

Х р о с т е н ь к а, Н а с т е н ь к а, П и с т е н ь к а.

«В дымке розово-хрустальной

Умирающий закат,

Первой звездочки печальной

Золото-ой далекий взгляд…»

К о н д р а т е н к о (разобрало и его). Да! Разрушили, поломали жизнь. Приехал — солнце не то, не так светит, не так греет наше южное украинское солнце!

Г у с к а. Малороссийское-с!

К о н д р а т е н к о. И цветы не пахнут, листья какие-то пайковые, и соловьев не слышно…

Г у с к а. Сбежали и они от революции. А какие соловьи были! Сядешь, бывало, на крыльцо и слушаешь… Вокруг тебя прежде всего тишина. Ти-ши-на! Только котик под ногами мур-мур… И вот…

У с т е н ь к а, Н а с т е н ь к а, П и с т е н ь к а.

«Чудный ме-есяц, полный ласки,

В блеске царственном своем.

В эту ночь как будто в сказке

В упоенье мы живем».

Г у с к а. Только котик под ногами — мур-мур… И жизнь тогда, как котик, была (слезы кап-кап), мур-мур, мур му-ур… А теперь?

14

Открылась дверь. Д в о е. Один с бумажкой в руках:

— Есть тут кто-нибудь живой? Никак не добьемся… Минут десять стучим… Я агент жилсекции комхоза… Смотри, — на дворе день, а у них почему-то ночь.

Все оцепенели.

Гражданин Гуска Савватий здесь живет?

Молчание.

Ишь, сколько их тут, а ни один не отзывается. Глухонемые, что ли? Принимайте квартиранта. Вот ордер. Слышите? Да будьте же вы нормальными, граждане, отзовитесь!

Ивдя начала поспешно креститься.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

1

Кшшш! Куда лезешь, зловредная! У кого спросилась, нахальная! (Шептала, сидя на страже под дверью квартиранта, отмахиваясь от надоедливой мухи, невыспавшаяся, очумелая  И в д я. Клонилась отяжелевшая голова, и опять муха лезла в нос.) Куда!.. Все твари как твари — пчелка собирает мед, курочка поет, чижик несется, а эта только и знает, что в нос лезет, проклятая!..

2

Вся на цыпочках, вся на полутонах вошла  С е к л е т е я  С е м е н о в н а:

— Ну, что, Ивденька? (На дверь.) Как он там?

И в д я (зашипела). Тссс… Заснул!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Заснул?

И в д я. Всю ночь читал, и вот заснул… Черные книги читает!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. А может, не черные, Ивденька?

И в д я. Черные, голубица!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ведь через дверь не видно, Ивденька…

И в д я. Чую, что черные!..

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Всю ночь не спала и я… Саввасик все думает, думает. Говорит, что он (на дверь) беспременно на подслушивание к нам прислан, на подглядки, что у нас есть. На рассвете только вздремнула. И приснился, Ивденька, сон: будто смотрю я в зеркало, в большое. Смотрю и боюсь: как же это я в большое зеркало смотрю, когда мы его на чердаке спрятали! Смотрю, а оно уже не зеркало, а вода и мое отражение. Потом гляжу — не отражение, а я в воде… В ногах вода, в головах вода, всюду вода. Ой, побегу поскорей, думаю, к Ивденьке, пусть отгадает этот сон. Поскорей проснулась и вот пришла. Что значит этот сон, Ивденька, скажи?

Ивдя даже головой покачала — такой, дескать, плохой сон. Только раскрыла рот, чтоб разгадать, как тут…

3

Вошел  Г у с к а. В халате. Тоже на цыпочках. Голова повязана мокрым полотенцем. Под полой что-то держит:

— Придумал!..

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Что, Саввасик, что?

Г у с к а. Придумал я (одними губами) нижеследующее… (Громче.) Который сейчас час?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Половина пятого.

Г у с к а. Ничего подобного! Сейчас, я проходил, семнадцать минут пятого. (Ивде, тихо.) Что слышно у него?

И в д я (зашипела). Тссс… Всю ночь напролет читал черные книги и скрежетал зубами, иорданский. А сейчас заснул.

Г у с к а. Самое подходящее время. Придумал я… (Прислушивается.) Фу-у!.. Сны, между прочим, плохие приснились, хотя почти не спал. Первый сон: будто его превосходительство генерал-майор Телей-Телепатов, наш покойный уездный предводитель, вокруг церкви плащаницу носил, один-одинешенек, и псалом «Вскую мя отринул еси» вместо надлежащего баса дис-кан-том пел… Приходит свинья наша Маргарита, будто захворала, сердечная, даже уши посинели, приходит к нам в спальню, это, между прочим, второй сон, и кашляет. Третий, как петухи запели, приснился: будто у меня еще одна голова выросла, а?..

И в д я. Радуйтесь, иорданский, — это значит, что вы еще умней станете…

Г у с к а. Секлеся будто тоже обрадовалась и поздравляет: «Теперь ты, говорит, еще умнее станешь». А я будто, две свои головы ощупав, в ответ на вышесказанное отвечаю точно и непоколебимо: «Умней стану ли, а две шляпы покупать нужно. А где их теперь купишь, когда все магазины конфискованы!..» И все же, несмотря на такие зловредные сны, я придумал (вынул из-под полы буравчик) …просверлить дырочку…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (с ужасом). Зачем, Саввасик, зачем еще дырочку?..

Г у с к а. Чтобы подглядывать, что он там делает, даже что он думает, и когда его дома нет!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Не нужно, Саввасик. Так он нас хоть не видит, а то начнет тоже подглядывать.

Г у с к а. Не сможет он подглядывать, дура, ведь дырочка будет с нашей стороны!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ах, Саввасик, как ты сам не понимаешь, что дырочка — она же с обеих сторон дырочка.

Г у с к а (растерялся). Гм… Есть же дырочки и с одной стороны, например, ухо и прочее… А?

И в д я (не растерялась). Ой, понапрасну вас сбила Семеновна, голубь мой воздуховный! Дырочку же можно будет, посмотрев, заткнуть или замазать.

Г у с к а. Ну да! Каждую дырочку можно заткнуть и замазать. И не меня этому учить!.. (Набросился на жену.) А все из-за тебя сбиваюсь!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Саввасик!..

Г у с к а. Молчи! Электрические звонки сказал у кумы спрятать, так посрывала и в кислую капусту заквасила, серебряные ложки тоже, — а теперь бойся! Свинью Маргариту велел заколоть, так нет, — в старый погреб запрятала, а она еще громче хрюкает! Гардероб на чердаке!.. Колбасы воняют! А ведь там и портрет его величества спрятан, а?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Молчи!.. услышит!..

Г у с к а. Я молчу. Ты не ори! (Повышая голос.) Потому что дед мой, Афанасий Иванович Гуска, может, биндюжником был и пяти-пудовые мешки, как подушки, носил, а бабушка — так ведь это факт — яблоками на базаре торговала и старшего городового Иннокентия Частилу всенародно избила… (Показал Ивде на дверь, чтобы послушала.)

И в д я (ухом припала к двери). По-сонному дышит. Спит!

Г у с к а. Ага! Не хочет подслушивать тогда, когда нужно… Так вот же тебе!.. (Засверлил буравом дверь.)

Секлетея Семеновна, бедняжка, схватилась за сердце.

4

И тут вдруг  У с т е н ь к а:

— Маменька, нянечка, ой, какой мне…

У Гуски от неожиданности выпал из рук буравчик:

— Фу!.. Как с гвоздя сорвалась… Что такое?

У с т е н ь к а (и сама испугалась, долепетала). …мне приснился сон!..

Г у с к а (передразнил). Ей приснился сон! А нельзя ли без снов? Тридцатый стукнул в голову. Пора, я думаю!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. А может, Саввасик, ей такой приснился сон, что нельзя нам, нельзя сверлить дырочку!

Г у с к а (подумал. После паузы, Устеньке). Говори, какой!

У с т е н ь к а. Будто церковка. Горит свечечка. И будто наш диакон, отец Христофор, ходит по церковке с гусаком под полой. Как вдруг что-то в алтаре бу-бух! Смотрю — отец Христофор наземь гу-гух! А гусак будто ко мне. Смотрю, а это уже не гусак, а белый, белый лебедь и прямо ко мне будто плывет…

И в д я. А хороший сон, голубка! (Секлетее Семеновне.) Это беспременно к венчанью ей, моя голубица. Лебедь — это жених, идет уже к ней, где-то близко… Белый жених…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (шепнула Устеньке на ухо). Кондратенко Пьер!..

И в д я. А отец Христофор повенчает.

Г у с к а. Как бы наоборот не вышло. Как бы вместо белого вот этот (на дверь) не приплыл да не бухнул из пушки. Агент из гранчеки, слышали? А отец Христофор похоронит. Обязательно надо просверлить! (Вновь принялся сверлить.)

Секлетея Семеновна и Устенька схватились за сердце.

5

Тут вбежала  П и с т е н ь к а:

— Ивденька, маменька! Сон!..

Г у с к а (опять испугался). Фу-у! Как из пушки — сон! Нельзя потише?..

И в д я (шепотом). Папенька, Савватий Савельевич, голубь наш иорданский, пробивает к агенту дырочку…

Г у с к а (Пистеньке). Говори, какой. Только вкратце!

П и с т е н ь к а. Будто революция кончилась. И вот стало тихо-тихо, как когда-то. И вот ночь. Все спят, одна я не сплю. И вот будто слышу — подъезжает кто-то к нашим дверям. Лошадь дышит. Посмотрела в окно — кто-то в студенческой фуражке…

У с т е н ь к а. Пьер Кондратенко, думаешь? Он уже мне первой приснился.

П и с т е н ь к а (глазом огрызнулась). Сердце вдруг: приехал и как раз за тобой, Пистенька, чтобы украсть и без благословения повенчаться в церковке на кладбище… А-ах! Я бы их революцию на кусочки порвала и ногами потоптала. Вот так! Вот так! (Разорвала платочек, ножкой топнула туп-туп.)

Гуска замахал руками. Зашипел. Зашипела и Ивдя. Зашипели страшно:

— Тссс… (Показали на дверь.)

Г у с к а. Революция — не платок, дуреха, ее не порвешь. А платок — не революция, идиотка, а ты его рвешь. Двадцать седьмой, кажется, в голову ударил. Пора уже, я думаю! (Ивде.) Послушай!..

И в д я (припала опять ухом, как доктор, к груди). Тссс! Сердце-то как бьется у него. Однако спит.

Гуска опять приставил буравчик. Секлетея Семеновна и дочери еще сильнее схватились за сердце.

6

Вбежала  Н а с т е н ь к а:

— Боже, неужто еще не?..

Г у с к а (чуть не упал). Что?

Н а с т е н ь к а. Не пробили дырочки?

Г у с к а. А… что?

Н а с т е н ь к а. Да это мне приснилось. Будто не то вы, папенька, не то Пьер Кондратенко мимо меня шел, не касаясь даже пола ногами, будто на крыльях, и буравчик в руках. Меня сразу бах в сердце предчувствие: это дверь… Папенька, нет, Пьер! — спрашиваю. — Да! Дверь… И прошел. Слышу. Трись-трись… Боже! Неужели уже?

Г у с к а. Ну?

Н а с т е н ь к а. Вскрикнула я… и проснулась.

Г у с к а. Вскрикнула! Проснулась! Не могла подождать, чтобы доснилось. Не могла до конца. А кажется, и пора. Двадцать девятый ударил в голову… (Приставил буравчик к двери. Только в сердцах собрался крутнуть, только дочери и Секлетея Семеновна за сердце схватились…)

7

А тут  Х р и с т е н ь к у  словно ветром принесло. Пальчиком в воздухе чирк-чирк:

— Сон. (Прочитали.)

Г у с к а. И у этой сон!

Х р и с т е н ь к а (чирк-чирк, сестры прочитали). Будто ночью. Две свечки. Дверь эта и не эта. На двери чья-то рука пишет: мани, факел, фарес…

Г у с к а. Кому?

Х р и с т е н ь к а (пальчиком). Тому, кто разлучит, Христенька, нас, — пишет в студенческом обшлаге рука…

Г у с к а. Фу-у! Говорят — кто молчит, тот двоих научит. Ничего подобного-с! — Вот (на Христеньку) третий год молчит — и наоборот — сам из-за нее идиотом делаюсь. А уж пора бы! По глазам видно, что двадцать пятый стукнул…

В пятый раз приставляет буравчик. Только собрался с силами, только дочери и Секлетея Семеновна за сердце схватились…

8

Как тут сразу три — Х р о с т е н ь к а, А н и с е н ь к а  и  А х т и с е н ь к а  налетели.

А х т и с е н ь к а. Маменька! Ивденька! Сон!..

А н и с е н ь к а. Это мой сон!

Х р о с т е н ь к а. Мо-ой!

Гуска, Секлетея Семеновна, Пистенька, Настенька, Устенька, Ивдя и даже Христенька пальчиком:

— Тссс! (Показали все на дверь, на Гуску, на буравчик.)

Г у с к а. Говори которая-нибудь одна!

А х т и с е н ь к а (первая). Сон! И знаете какой? Тот самый, что приснился Верочке Кандыбе перед ее свадьбой. Ей-богу. Будто речка, мостик, я перехожу и вижу, ну точненько так, как Верочке снилось: мостик будто немножко до берега не доходит. Перешагнуть — боюсь. Вдруг смотрю — на берегу Пьер.

А н и с е н ь к а. Дудки! Это мне приснилось!

Х р о с т е н ь к а. Мне!

А х т и с е н ь к а. Руку подает, переводит…

А н и с е н ь к а (перебила). Ничего подобного! Это мой сон!

Х р о с т е н ь к а. Она у меня украла, папенька!

А х т и с е н ь к а. Врешь!

А н и с е н ь к а. Сама ты идиотка!

Г у с к а. Тише! Тише, пока я всем вам мани-факел-фарес вот этим (показал кулак) не написал! Боже! Да тут тебе мертвого из гроба поднимут и вновь в труп превратят, пока ты дырочку в дверях просверлишь. (Ивде.) Послушай-ка еще разок.

И в д я (припала). Что-то уж и дыхания не слыхать.

Г у с к а (с загробным юмором). Может, и он уже не выдержал, слушая вас, идиотки, а? (Подумал.) А может, он и правда умер, Ивденька, а? (Испугавшись этой мысли.) Бога ради, Ивденька, еще раз послушай. Бога ради! Агента из гранчеки, скажут, на тот свет отправили!..

И в д я. Сама не дыхну, а уж дослышу. (Набрала полные легкие воздуха, задержала дыхание, припала ухом.)

Г у с к а (дочерям и жене). Не дышите и вы!

И все не дышали, пока Ивдя слушала. Наконец она услышала, от двери отлипла:

— Живой. Слышу — как раз сон ему снится.

Гуска прислушался сам. Перекрестился и засверлил. Дочери схватились за сердце. Секлетея Семеновна уже не дышит. Вдруг — хрусть!

— Ой!

Вскрикнули вместе Устенька, Настенька, Пистенька, Хростенька, Анисенька, Ахтисенька и Секлетея Семеновна — да в обморок. Гуска, бросив буравчик, руками закрылся и зажмурил глаза. На что Ивдя, а и та испугалась, молиться начала:

— Святой Никита-воин, а с ним три зверя божии, молю, молю я вас, от коммуны защитите нас водицею и пресвятою богородицею…

9

В этот момент зашел к Гускам  К о н д р а т е н к о  П ь е р  в высоких охотничьих сапогах, с удочками и почему-то в синих очках. Гуске показалось, что это квартирант или кто-нибудь еще более страшный. Залепетал:

— Ей-богу, это не я-с, а… Дед мой, между прочим, биндюжником был, а бабка на базаре яблоками торговала и всенародно старшего городового, Иннокентия Частилу, избила.

К о н д р а т е н к о. Что с вами, Савватий Савельевич?

Г у с к а (увидел, что это Кондратенко, пришел в себя). Фу-у! Что со мной? Видите? (Показал на потерявших сознание.)

К о н д р а т е н к о (посмотрел). Боже! Что случилось?

Г у с к а. Терроризировал!

К о н д р а т е н к о. Простите, Савватий Савельевич, но так нельзя. Хоть вы и глава семьи, отец, муж, но такого террора нельзя создавать.

Г у с к а (показал на дверь). Он терроризовал!

К о н д р а т е н к о. Он? Как?

Г у с к а. Как? Третий день живет и молчит. Вы понимаете?

К о н д р а т е н к о. Да нет. Я спрашиваю, чем именно терроризовал?

Г у с к а. Именно тем, что молчит. Да-с. Третий день, говорю, молчит. Как могила молчит. Как же мне надо понимать такое молчание? Не иначе как подслушивает потихоньку, следит секретно.

К о н д р а т е н к о (протер очки, оглянулся. Тихо). Вы думаете?

Г у с к а. Только так!.. Три дня тому назад позвали меня в ихний Комтруд: кто такой, кто мои родители, где служили, кому служил, есть ли имущество; сколько дочерей — миллион вопросов. Не выпытали. Так они агента мне теперь из гранчеки, понимаете-с?

К о н д р а т е н к о (с беспокойством посмотрел на дверь. Еще раз протер очки и положил их в карман). Ты… Я думаю, что… Прежде всего, Савватий Савельевич, я зашел к вам случайно. Слышу — обморочный крик, эт цетэра. Подумал — не умер ли кто скоропостижно. Так я, как красный студент-медик, и зашел… (Тихо.) Неужто и теперь подслушивает? В такую рань?..

Г у с к а. Раз я не сплю и вся семья, то как же может быть иначе? Хоть Ивденька и уверяет, что он спит, да я не верю-с, потому что тот, кто действительно спит, — откровенный человек — всегда храпит.

И в д я. Коли еще не верите, то вот сама помру от бездыхания, а уж… (Надулась воздухом, подошла, чтобы еще раз послушать, и вдруг отпрянула.) Тут уже дырочка!

Вздрогнул Гуска. Шепнули дочери, Секлетея Семеновна:

— Дырочка! Дырочка! Дырочка!

К о н д р а т е н к о. Гм… хоть я к вам и случайно зашел на обморочный крик и, тому подобное, однако так нельзя, так нельзя, гражданин Гуска, относиться к Комтруду — эрго — к Советской власти. Ибо Комтруд это прекрасное учреждение, гражданин Гуска, чудесный орган пролетарской нашей диктатуры, который…

И в д я (посмотрела в дырочку, зашипела). Тссс… Пошевелился!

К о н д р а т е н к о. Пошевелился?.. Да! Комтруд это орган, который всегда шевелится, бдит, не спит…

И в д я (подглядывая). Встает!.. Встал!..

Гуска и все Гуски ни живы ни мертвы.

К о н д р а т е н к о. Это, говорю, прекрасный орган Советской нашей власти, который всегда встает с раннею зарей…

И в д я. Серди-итый! Страх как дышит — в окно!

К о н д р а т е н к о. Наполняя все свои действия надлежащим революционным духом, гражданка Ивдя!..

И в д я. Вынул из кармана вот такой вот гребень!..

К о н д р а т е н к о. Орган, который пролетарским гребнем вычешет всех паразитов из гущи нашей жизни, как они ни прячутся, гражданин Гуска!..

И в д я (удивленно). Заметает!..

К о н д р а т е н к о. Орган, который железной метлой расчищает путь его величеству новому самодержцу труду: на мировой интернациональный трон…

И в д я. Собрал крошки со стола и… щелкает зубами — ест…

К о н д р а т е н к о. Он водрузит над миром красное знамя с надписью: «Кто не работает, тот не ест», — говорю я вам!..

И в д я. Пошел!

К о н д р а т е н к о. Эт цетэра.

И в д я. Вышел!

К о н д р а т е н к о (вытер холодный пот со лба). Ф-фу!.. (Гуске.) Но какая же это подлость с его стороны — просверлить дырочку, подсматривать, подслушивать! Это еще хуже террора, Савватий Савельевич. Это…

И в д я. Это ведь они пробили, Савватий мой Савельевич, голубь воздуховный, благородную дырочку, а вы говорите — подлость!

К о н д р а т е н к о (на дверь). С его стороны, я сказал, и какой это героический, благородный поступок со стороны Савватия Савельевича.

Г у с к а (подозрительно к Кондратенко). Как же тогда понимать с вашей стороны то, что вы до этого говорили? То есть кто же вы сами?

К о н д р а т е н к о. С моей стороны к вам перед этим было то, что с его стороны ко мне. Но я повернул с моей стороны дело так, что с его стороны ко мне стало то, что теперь с моей стороны к вам. То есть ему показалось, что я тоже большевик, ему нечего слушать, и он ушел. Но на самом деле я, с моей стороны к вам, такой же, какой вы с вашей стороны ко мне, уважаемый и дорогой, и неужто вы не верите, Савватий Савельевич?

Г у с к а (Ивде). И правда ушел?

И в д я. Ей-богу, воздуховный! Щелкнул, прищелкнул и ушел!..

Г у с к а (посмотрел в дырочку). Ушел! Верю, уважаемый, и кого я вижу, мой дорогой. Неужто Пьер? Добрый день, и так далее! Как ваше здоровьичко, самочувствице?.. Между прочим, боюсь, что наша Маргаритка действительно заболела! Надо воспользоваться случаем отсутствия (жест на дверь) оного, наведаться и покормить. (Жене и дочерям.) Весьма спешно, между прочим, это надо сделать-с! Секлетея, помоги. Ты, Ивденька, — вслед за ним. Постереги! Устенька, принеси лопату. Настенька — из подполья отруби! Пистенька — за корытцем! Христенька!

Но она хочет что-то черкнуть.

— Молчи! Хростенька, теплой воды принеси! Мыла, Анисенька, не забудь! А ты, Ахтисенька, с Пьером тут побудь, пока мы Маргаритку откопаем, накормим, закопаем. Одного петуха зарезать надо, — больно громко поет. Немедленно-с!

Кто охотно, кто неохотно вскочили, побежали, пошли.

Г у с к а (к Кондратенко). Извините, Пьер, то есть не подумайте со своей стороны, что это невнимание к вам с моей стороны — разрешите побежать и мне. На войне как на войне! Мы осаждены, и это наша вылазка. (Побежал.)

В комнате Кондратенко, Ахтисенька, и, как ни поглядывала она на Христеньку, — осталась и та. Даже первая перечеркнула молчание. Подошла к Пьеру и пальчиком в воздухе чирк-чирк. Ахтисенька прочитала:

— Скажите, Пьер, что такое грамчека?

К о н д р а т е н к о. Грамчека? Это, кажется, сокращенное название чрезвычайной комиссии по ликвидации неграмотности.

А х т и с е н ь к а. А папа думает, что это…

Х р и с т е н ь к а (чирк-чирк, перебила. Ахтисенька сердито дочитала). …Гранчека, думает — по-французски — большая чека, и еще больше квартиранта боится, потому что он агент из гранчеки…

А х т и с е н ь к а. Ой, Пьер, мы думали после этого, что у папеньки…

Х р и с т е н ь к а (чирк-чирк, перебила. Ахтисенька свирепо дочитала). Азиатская холера…

К о н д р а т е н к о. Бедняга Савватий Савельевич!

Х р и с т е н ь к а (чирк-чирк. Ахтисенька, чуть не плача от ревности, прочитала). Пьер! Милый! Спасите папеньку — и я вам отдам все самое дорогое, что у меня есть.

А х т и с е н ь к а (не выдержала). Довольно! Замолчи! Тебе папенька приказал молчать! Слышишь?

Христенька чирк-чирк.

Дудки! Тебе папенька приказал молчать. (Позвала.) Папенька!

Христенька пошла. У дверей оглянулась, чирк-чирк — рассердилась.

А х т и с е н ь к а (дочитала). «Помни же, идиотка!» От идиотки слышу!.. (К Кондратенко.) Не обращайте на нее внимания!.. Не смотрите, что она молчит… Скажите, Пьер, что такое грамчека? Мне скажите! Я первая придумала вас об этом спросить. Еще вчера, когда папенька об этом узнал.

К о н д р а т е н к о. Пожалуйста, милая Ахтисенька! Это сокращенное название неинтересной для вас комиссии по ликвидации неграмотности.

А х т и с е н ь к а. А я думала, что гранчека. Так же, как папенька, думала. Ах, как он беспокоится, бедненький. Мы думали, что у него азиатская холера. Милый Пьер! Спасите папеньку, и я вам за это отдам…

К о н д р а т е н к о (взял ее за руки). Что?

А х т и с е н ь к а. Все, что Христенька хотела вам отдать…

10

П и с т е н ь к а  с корытцем:

— Скажите, Пьер, что такое грамчека?.. (Увидя, что Кондратенко держит за руки Ахтисеньку.) Ой! Пардон! (Уронила корытце.)

А х т и с е н ь к а (выдернув руки). Ничего подобного! Это Пьер со мной прощается, он уже идет домой…

П и с т е н ь к а. Так скоро? А чай? Оставайтесь, чаю выпейте. Кроме того, я очень хотела вас попросить за папеньку. Папенька все думает, что гранчека — это большая чека. Я бы ее расстреляла за это, если бы это было в моих силах. Но я еще не знаю сама, чека это или не чека. А он (на дверь) агент грамчеки. Папенька третью ночь не спит. Милый Пьер! Спасите папеньку, и я вам отдам за это все, что…

А х т и с е н ь к а. Я уже первая попросила и отдаю все, что ты хочешь отдать, вот!.. Кроме того, тебе папенька что сказал? Корытце принести? А ты что? Уже хочешь все отдать? А коли Маргаритка сдохнет, тогда что будет? Что тогда скажет папенька? Скорей неси!

П и с т е н ь к а (подняла корытце). Я несла и понесу. Но ты никогда не отдашь всего за папеньку так, как отдам я! Кроме того, у тебя нет фантазии и грез. Ночью ты спишь и не то что убежать, а из дому выйти боишься. С тобой всегда скучно. И недаром Пьер уже попрощался с тобой, чтобы уйти. Я вас понимаю, Пьер! До свидания!.. Я папеньке скажу, что Пьер убежал от тебя!.. (Ушла.)

А х т и с е н ь к а. Ничего подобного! Я сама папеньке скажу!.. Пьер! Не обращайте на нее внимания. Не верьте — что она отдаст все за папеньку так, как никто. Ничего подобного! Она обманет! Она у нас хитрая! Цветы делает из бумаги, а говорит, что настоящие. Политики страх не любит, а сама только и ждет, чтобы женщин национализировали. Мечтает убежать с кавалером. Тайком бегала на субботник, думала хоть там найти себе кавалера, а вместо того пришлось старые мешки чинить.

К о н д р а т е н к о. Неужто и здесь устраивают субботники? Местные ры-ка-пи?

А х т и с е н ь к а. Ах, не спрашивайте! У нас тогда такая тоска в доме. Все в кроватях. Папенька больным становится, как только услышит про субботник. И маменька, и все мы. От одного этого слова повышается температура и пульс.

К о н д р а т е н к о. Серьезно?

А х т и с е н ь к а. Очень серьезно.

К о н д р а т е н к о. Это очень интересный симптом социально-органического протеста. А ну! (Взял ее за руку, где пульс.) Субботники! (Считает пульс.) Да, да… Свыше ста. Очень интересный симптом! (Гладит ее руки.) Очень интересный и милый. А температура? (Коснулся головы.)

11

Из двери  Н а с т е н ь к а  с отрубями:

— Христенька чертит, что вы, Пьер, знаете, что такое грам… (Увидя, что Кондратенко держит Ахтисеньку за руку и прикасается к голове, рассыпала отруби.) Боже! Неужели уже?

А х т и с е н ь к а. Ничего подобного! Это… это Пьер мне температуру мерит и пульс… от субботника мерит…

Н а с т е н ь к а. Да? А я смотрю — у двери стоит Пистенька и рвет платок. Меня сразу бах в сердце предчувствие: это уже кто-то Пьеру авансы дает. Я к ней: Пистенька! Неужели уже?.. Еще нет, но сейчас будет!.. Боже! А за папеньку кто же просить будет? Надо мне!.. Обязательно и немедленно! Вбежала, а вы, Пьер, температуру мерите. Померьте, милый Пьер, сколько градусов у меня?

Кондратенко легонько коснулся лобика Настеньки.

(Прищурив глаза, страстно задышала.) Киса!..

К о н д р а т е н к о. Что-о?

Н а с т е н ь к а. Спасите папеньку, милый Кисьер, и я вам отдам…

А х т и с е н ь к а. Я уже первая!.. Я уже первая!..

Н а с т е н ь к а. Уже отдала?

А х т и с е н ь к а. Что? Ничего подобного! Я только первая уже сказала.

Н а с т е н ь к а. Ничего подобного! Христенька говорит, что она. А я…

12

Вбежала  Х р о с т е н ь к а:

— Пистька рассказала Христьке, Христька чертит — Пьер сбежал. (Увидя Кондратенко.) Ах, вы здесь? Милый Пьер! Что такое грам…

13

Вбежала  А н и с е н ь к а:

— Чека? (Увидя Кондратенко.) О, Пьер, милый! Вы здесь? Ах! Сбежал ведь Пьер! Чертит Христька — Христька рассказала Пистьке… Гм, чертяка!

Х р о с т е н ь к а. Пьер! Спасите папеньку, и я вам за это отдам…

А н и с е н ь к а. Все отдам за папеньку, спасите, Пьер!

Х р о с т е н ь к а. Я первая сказала!

А н и с е н ь к а. Я! Я!

А х т и с е н ь к а. Ничего подобного! Я первая из всех вас… Пьер, милый, спасите папеньку, сказала, и я первая отдам все, что Христенька хотела отдать, вот!..

Н а с т е н ь к а. А я сейчас же все, что не только ты и Христенька, а вот Хростька и Аниська, и Устька, и Пистька, — я все то отдам, только бы спасти папеньку!

14

Вбежала  П и с т е н ь к а:

— Пьер еще не убежал?.. Боже! Ивденька сигналы… подает, ой, уже!.. Агент возвращается!.. Маргаритка хрюкает!.. Заливается!.. А папенька… (Да и задохнулась.)

15

Вбежала  У с т е н ь к а:

— Уже агент!.. Ивденька!.. А Маргаритка!.. Папенька!.. (Тоже задохнулась)

16

Вбежала  Х р и с т е н ь к а. Чирк-чирк — сестры прочитали:

— Что бы ты (на Ахтисеньку) знала, идиотка, что бог теперь послал Пьера только ради папеньки… он назад идет!

17

Сам не свой вбежал  Г у с к а:

— Солнышко светило, и вдруг его нет, птички где-то пели и вдруг все онемели, одна желтая тишина и страх! То есть Ивдя сигналы дает, что агент возвращается. Идет! А Маргаритка хрюкает! Слышите? Все громче хрюкает! На всю Россию хрюкает! Боже мой! Боже-с!.. Говорил, между прочим, дурынде — лучше заколоть. Так нет же! Припрятать, пока пройдет революция. Не пройдет она, не кончится уж, верно, никогда, Пьер, а? Так спасите меня, Пьер! Вызволите! То есть скажите, что делать? Что дела-ать?

К о н д р а т е н к о. Первое — успокоиться нужно, Савватий Савельевич! Успокоиться нужно — это самое первое. Крепко и спокойно держать себя надо. Стать вот так и стоять!..

Г у с к а. Памятники на что уж спокойно и крепко стояли, а их посбрасывали!

А х т и с е н ь к а. Хотите, папенька, я вам валерьянки вместо мамы накапаю?

Г у с к а. Спасибо, дурочка. То есть ты думаешь, что валерьянка от революции спасет? Вы дайте мне таких капель, таких лекарств дайте мне, чтобы революция прекратилась! Вот!

К о н д р а т е н к о. Стать и стоять вот так, прикинувшись и делая вид, что вы тоже за революцию, за социализм, коммунизм эт цетэра, понимаете? Как, например, я. (Стал в позу.) «Товарищи! О чем писал Карл Маркс? Карл Маркс писал, что труд и капитал — это труд и капитал, и я давно за это». Вы понимаете? Лучший руль в жизни — наш язык, Савватий Савельевич. С ним можно переплыть какую угодно революцию, в ры-ка-пи пробраться, собственный дом конфисковать и в аренду сдать. А для этого прежде всего повесьте вы плакаты, портрет Карла Маркса, красные флаги, где только можно…

А н и с е н ь к а. У Кияшек так и сделали, папенька. Даже на Мурку красный бант нацепили, — это кошка у них, — на клетку с канарейкой тоже…

Г у с к а. Не смогу! Убью… кошку и канарейку! День потерплю, а потом убью… Не смогу я так притворяться, между прочим. Язык мой — враг мой. Например, только про кошку что-то такое подумалось, а уж язык и сболтнул — убью! Я когда сплю, то, между прочим, во сне говорю. И сонный большевиков ругаю. Например, три дня тому назад Секлетея Семеновна слышала — за календарь на них сонный кричал и ругался. Вы подумайте, — отменили старый календарь, отменили погоду по Брюсу!.. А какой ученый был! Скажите мне, куда девали Брюса? Куда Брюса девали? (Чуть не плачет.)

К о н д р а т е н к о. Гм… Брюса давно уж на свете нет, Савватий Савельевич. Он, кажется, умер еще при Петре Первом…

Г у с к а. Ничего подобного! Вы из Киева, а ничего не знаете. В подвал, между прочим, засунули Брюса. Мне даже об этом снилось. Потому и спать не могу. Мне даже захворать теперь нельзя, ибо больной я брежу и могу все секретное высказать, а он подслушает, услышит, а?..

18

Вбежала  С е к л е т е я  С е м е н о в н а:

— Ой горюшко! Ой! Ой! Разбилось зеркало!

Жуткая пауза.

Г у с к а (утробным голосом). Какое?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. То! Большое! Что на чердаке спрятали. Трюмо!

Х р и с т е н ь к а (чирк-чирк). Ой!

Сестры заныли:

— Ой, как же теперь без зеркала?

— Ой будет, ой!

— Ой, где же мы теперь себя увидим?

— Перед тем, как идти куда-нибудь, ой!

— А если прийти, ой?

— Ведь только в зеркале и жизнь была, ой!

Г у с к а. А… может, это тебе приснилось?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ой, наоборот! Мне приснилось, что оно целое, а полезла посмотреть — разбито. Упало на серебряный самовар и разбилось.

Г у с к а. Вот что наделала революция и большевизм, а? Разбилось самое лучшее зеркало. Трюмо, между прочим! Разбиты наши собственные отражения, то есть наши идеалы-с, ибо где я теперь увижу себя в лучшем виде, где? А Маргаритка хрюкает! Когда же этому конец будет? (Вдруг.) Городовой-ой! (Испугался.) Ой! Ой! Что я сказал? Что сказал?

К о н д р а т е н к о. Выкрикнули — городовой!

Г у с к а. Ужас! А хотел сказать: «Боже мой!»… А какая жизнь была! Какая жизнь! На каждом углу стоял городовой, и золотая тишина. А нынче вместо них лозунги, плакаты, от которых хочется плакать и плакать…

19

Вбежала  И в д я:

— Возвращается. С бомбой!

Г у с к а (в отчаянии). Божевой! Божедовой! За что оставили меня? Всуе мя отринул еси? (Стал на колени и запел на мотив церковного песнопения.) Всуе мя отринул еси-и? (Встал.) Признаю Советскую власть до отказа, только бы было тихо. Да-с! По мне — пусть царь, пусть социализм, только бы было тихо. Пьер! Сделайте так, чтобы было тихо. Спасите меня от этого непокоя, от снов зловещих, от революции спасите!.. (Ивде — на дверь.) Пришел?

И в д я. Еще нет. Но сейчас будет. Подошел ко мне и спрашивает, где тут можно раздобыть чаю? Где самовар? А сам как затрясется, да как щелкнет зубами! Глянула, а в руках-то у него что-то круглое и железное. Бомба!

Г у с к а. Я ведь мышка, серенькая мышка. А жизнь — кот… Четыре кота по углам. Когда же придет амнистия? Куда мне спрятаться? (К Кондратенко.) Возьмите меня в Киев!

К о н д р а т е н к о. Я сам убежал из Киева. Ой, что я сказал?

Г у с к а. Вы сказали, что убежали из Киева.

К о н д р а т е н к о. Ничего подобного! Наоборот! Я хотел сказать наоборот. Потому что придется, вероятно, сделать наоборот, но… (тише) подождите. Идея, идея, Савватий Савельевич, спасительная идея! Шел это я к вам, чтобы вы попросили у вашего кума лодку порыбалить. И вот идея! Хотите отдохнуть? Хотите покоя? Золотой тишины?

Г у с к а (как богу). Пьер!

К о н д р а т е н к о. Так давайте завтра же утром отправимся на лодке в плавни, будто за рыбой. Я там уже был и приглядел одно местечко. Представьте себе — тихий необитаемый остров. С одной стороны вербы, с другой — камыш, а посередине небо, бабочки, цветы. Я назвал его блаженным островом…

Г у с к а. И ни души?

К о н д р а т е н к о. Ни полдуши! Идеальная, золотая, неслыханная тишина и благодать, как…

И в д я (зашипела от двери). Пришел!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Пресвятая богородица!

К о н д р а т е н к о (шепотом). Как у богородицы за пазухой.

А х т и с е н ь к а (шепотом). И меня возьмите с собой, папенька и Пьер!

Дочери наперебой, тоже шепотом; Христенька чирк-чирк:

— И меня!

— Меня и!

— Не те, а ме!

— Ме!

— Ня!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. И меня, Саввасик и Пьер!

Г у с к а (зашипел). А кто же дома останется? Дома-то кто? С Маргариткой, например, кто? А как же останется чердак и все, что там, например, и все, что здесь, между прочим, а?

Все притихли.

(После паузы.) Ведь никто об этом и не подумал, а все сейчас же меня-ня!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Я думаю, Ивденьку можно будет оставить, Саввасик. Она присмотрит, и крестьянка она.

И в д я. Ой не смогу, воздуховная! Страхи на ура, как блохи, поднимают. Уж и меня возьмите, голубь иорданский. Уж какая ни есть тишина, а нужно будет дослышать… А я такая, что как к земле ухом припаду, так за сорок верст слышу…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Тогда можно будет куму Агафью Филипповну попросить, чтобы она постерегла и за Маргариткой присмотрела — еще лучше! Ведь у нее мандат, то есть у Исая Африкановича, ее мужа, что служит в совнархозе и поэтому избавлен от конфискаций и реквизиций. Недавно, между прочим, Кияшки ездили к тетке, так она стерегла с мандатом. Поедем, Саввасик, а?

К о н д р а т е н к о. Поедем, Савватий Савельевич! Рыбы наловим! Уху сварим!

А х т и с е н ь к а. Цветов нарвем!

А н и с е н ь к а (перебивая). Незабудок!..

Д о ч е р и:

— Я шелковые чулки надену!

— Я голубую блузку!

— А я — комбинэ!

Г у с к а (думая). А кое-что можно будет взять и с собой, думаю и еще подумаю я. Спасибо вам, Пьер, за брошенный мне с вершины вашего разума якорь спасения, за то, что выводите меня, как погребенного Лазаря, из пещеры на блаженный остров. Вы теперь мой ведь и спаситель!

К о н д р а т е н к о (польщенный). Не стою благодарности, дорогой Савватий Савельевич! Гомо сум, эт гумани нигиль а мэ алиэнум путо — я такой же человек и все человеческое мне не чуждо. Наоборот, сам я ищу подобных людей. Я (Гуске на ухо) киевский эсер…

Г у с к а. Тссс!

И в д я (у дырочки). Читает и воду пьет.

Г у с к а. Люблю теперь эсеров, как самого себя! Люблю и верю! Едем! Завтра! На блаженный остров!

А х т и с е н ь к а. Ура!

Г у с к а (зашипел). Тссс!

И в д я (у дырочки). Читает.

А х т и с е н ь к а. Я не могу! Мы шепотом, папенька и Пьер! (Шепотом.) Ура!

С е с т р ы (шепотом). Ура-а!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (шепотом). Саввасик, ура!

В с е (шепотом, одними губами). Ура! Ура! Ура!

З а н а в е с

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

1

— Кшшш! Куда ты? Куда-а? Берегитесь, иорданский, на вас полетел! Воздуховная, отмахните! Маменька, отгоните! Кшшш! Кшшш! Сильней махайте, говорю! Дышите! Фукайте! Дуйте на них! Делайте, между прочим, больше ветра! Они не любят ветра!

Шипели, фыркали, махали  Г у с к и  на комаров рано утром, подплывая с  П ь е р о м  К о н д р а т е н к о  к блаженному острову в плавнях.

— Вот мы и приехали, господа!

Сказал Пьер Кондратенко и первый выскочил на берег. Лодка покачнулась. Кто-то чуть не упал в воду.

К о н д р а т е н к о (мокрый, вспотевший — он греб — Гуске.) Поздравляю, Савватий Савельевич! Мы на блаженном необитаемом острове. Здесь одна природа. Революции нет. Революция, так сказать, не существует тут в природе. А? Местечко — один цимес. Первобытный тишайший цимес!

Г у с к а. Вот только есть ли в революции такая природа, то есть вышеупомянутый цимес? Вижу по глазам, что еще не верит, сомневается Ивденька. Ну, что ж! Коли не веришь, Ивдя, слезь, побеги, осмотри. Ной, когда пристал ковчегом к горе Арарат, между прочим, тоже не поверил, пока не послал на разведку голубя, и тот принес ему масличную ветвь. Ты понимаешь, Ивденька?

И в д я. Зачем голубь, голубь мой, коли я сама голубкою побегу, порхну, полечу и все начисто сначала осмотрю, чтобы вы не сумлевались из-за меня, голубь мой воздуховный! (И побежала, зашуршав полушубком. Через минуту прибежала обратно.) Никогошеньки, ничегошеньки не видно и не слышно, и не будет слышно, голубь мой. Кругом вот так — вода, вот так — вербы, а вот так — одна тишина, такая тишина, что никакой революции, все слышно и ничего не слышно!

Г у с к а. Как же это, между прочим: все слышно и ничего не слышно?

И в д я. А так, голубь, что вам все дочиста будет слышно, а вас никому не слышно.

Г у с к а. Ну вот! А ты не верила, Ивденька, что есть еще на земле уголок природы, где не существует революции в природе. (К Кондратенко.) Между прочим, как это образованно сказано, Пьер Афанасьевич! Как высокоразумно! Простому уму так просто неподведомственно-с! Спасибо за спасение! Еще раз спасибо! И еще раз! Кубическое вам мое спасибо!..

К о н д р а т е н к о. Недостоин я такой возвышенной благодарности, Савватий Савельевич!

Г у с к а. Нет! Нет! Вы большего достойны. Целого благодарственного молебна с «тебе бога хвалим», помните? (Пропел вполголоса.) Неужто же действительно необитаемый, Пьер?

К о н д р а т е н к о. Со времен запорожцев ни одна нога, кроме моей вчера, не ступала!

Г у с к а. И можно крикнуть?

К о н д р а т е н к о. Пожалуйста! Я вчера кричал здесь весь день.

Г у с к а (смакуя). Что бы такое крикнуть, а? (Прокашлявшись.) Хочется сразу все. Нет! Не надо всего. На пробу вместо всего я крикну пока… го-го. (Нерешительно кричит.) Го-го! (Прислушиваясь, громче.) И-го-го! (Обрадовавшись, во весь голос.) Го-го-го-го-го-о! (Погрозив кому-то.) Подождите! Я еще не так крикну, ого-го! (К лодке, своим.) Вылезайте! Мы спасены! (Запел громко.)

Н а с т е н ь к а  и  А х т и с е н ь к а  подхватили:

— «Тебе бо-га хвалим, тебе господа исповедуем»… Вот только холодно очень в природе. Бр-р-р! И сыро, между прочим. И комарья, как при третьей казни египетской.

А х т и с е н ь к а. Зато тут посмотрите, как поэтично. Далеко от дома. И солнышко вон всходит, а дома никогда. А водяные лилии какие! Как блюдца с медом на голубом столе, а?

К о н д р а т е н к о (благодарно, к ней). Вы сегодня сама поэзия, Ахтисенька! (Гуске.) А от холода и комаров можно будет огонь развести. Костер!

А х т и с е н ь к а. Ах, какое это поэтическое предложение! Огонь! Мы цветов нарвем, нарвем и будем греться.

Христенька ревниво чирк-чирк.

С е с т р ы (прочитали). С цветами в руках руки греть. И это поэзия! Ха-ха!

А н и с е н ь к а. А ты молчи, коли молчишь. Прозаичка!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (выходя из лодки). Девочки! Без выражений. Без выражений гово… (Поскользнулась и упала.) У-х, я упала!

Кондратенко бросился к ней, помог встать.

Д о ч е р и:

— Ой, маменька! Ты запачкала себе платье!

— Запачкала, ой!

— Смотри, какие пятна!

— Ой, пятна какие!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ой, какая я мученица! Какая трагичница! Уж из революции выскочила, а мне все не везет. Платье, лучшее мое платье, довоенного муара, по пять сорок, мадам Дора Моисеевна Франсе шила, и никогда ведь оно меня не полни-и-ло.

Г у с к а. Кто же, едучи рыбалить, в бальное платье наряжается, макотра? Лягушкам или вот этим вербам вздумала показаться?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. И не лягушкам, и не вербам, а может, сюда какой-нибудь благородный мужчина тоже убежал от революции и на лодке мимо нас поедет, как ты этого не понимаешь? Кроме того, не забывай, что я женщина обморочная, а здесь революции, чтобы сдерживаться, уже нет, и девочки в меня выдались — имей это в виду!.. Ну за что ты меня обругал макотрой? За что?

Г у с к а (к Кондратенко). Женщина вопрошает — значит, она знает, сказал какой-то философ, и это правда. Мужчина спрашивает — ничего не знает, скажу я. Ну за что, например, стращает она еще и обмороком?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. За макотру! Я в монастырь убегу! Я в башню замуруюсь и помру за макотру!

Хростенька и Анисенька уже начали охать.

Я хочу умереть! Дайте мне смерти! (Вдруг с искренним страхом.) Ай! Паук! Он меня хочет укусить.

К о н д р а т е н к о. Это не паук! Это просто паучок. Маленький ткачок-паучок. Он не кусается. Вот я беру его в руки и… (Сняв с нее паучка, бросил его на землю.)

И в д я (поспешно раздавила его ногой). Как можно, чтобы не кусался? На то он и паук, чтобы кусаться…

Г у с к а (испуганно). Фу-у!.. Лучше б тебя уж обморок хватил!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (смотрит на траву). Ай! Вон что-то в траве сидит. Прыгает! Скорпион!

К о н д р а т е н к о (тоже испуган). Где? Фу-у! Да ведь это лягушка!..

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Простите, что лягушка. Я первый раз у реки. Какая я трагическая мученица!

К о н д р а т е н к о. Успокойтесь, Секлетея Семеновна. Надо успокоиться, Савватий Савельевич! Возьмите свои нервы в руки, натяните, как вожжи, и управляйте собой, пока мы переедем через скалы и пропасти большевизма.

П и с т е н ь к а. Как это поэтично сказано!

А х т и с е н ь к а. Я первая хотела сказать — как это поэтично сказано.

К о н д р а т е н к о. Зачем мы приехали сюда, господа? Во главе со мной! Мы приехали сюда, чтобы передохнуть, набраться сил для дальнейшей борьбы с большевизмом и его агентурой за нашими стенами. Ведь мы действительно на острове, и на нас смотрит вся Европа, как на свой Кронштадт от большевиков…

И в д я. Ну чисто как святой Иоанн Кронштадтский говорит!

К о н д р а т е н к о. Так давайте же набираться! Надувайте груди, как корабли паруса! Набирайте побольше кислорода тут, чтобы выдохнуть побольше углекислоты там! Мы должны их передышать. Дышите, господа! Дышите! Дышите!

Г у с к а (жене). Слышишь, что говорит Пьер Афанасьевич, эсер и вождь наш благородный?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Слышу.

Г у с к а. Так не выдумывай обмороков, а дыши! Ишь какая ты нервная после революции стала — умереть уже хочешь, а паучка боишься, лягушек не узнаешь. Дыши! (Всем.) Дышите все! Слышите? Расходитесь и дышите!

И все, разойдясь, задышали.

2

Кондратенко и Ахтисенька, дыша, первые отделились. Зашли за кусты.

К о н д р а т е н к о (взяв ее за руку). Вы сегодня, Ахтисенька, «как цветок голубой среди мертвой зимы!»

А х т и с е н ь к а. Ах, как это поэтично сказано! Мне и правда немножко холодно. Вам, верно, тоже?

К о н д р а т е н к о. Нет! Нет! Я зажег в сердце целый костер любви, и он меня греет, жжет, милая Ахтисенька!

А х т и с е н ь к а. Как это поэтично сказано! А почему вы дрожите?

К о н д р а т е н к о. Мне мало одного костра. Меня тянет к вашему. Дорогая Ахтисенька! Вы зажжете его для меня? Неопалимую вашу купину?

3

Из-за кустов появилась  Х р и с т е н ь к а. Чирк-чирк.

А х т и с е н ь к а (решительно). Дудки!

Христенька к Кондратенко чирк-чирк.

Кондратенко развел руками — ничего-де не понимаю.

Христенька подумала, подумала и все-таки придумала. Сломала камышину и чирк-чирк на песке.

К о н д р а т е н к о (прочитал). «Пьер! Вы спасли папеньку. Я хочу вас поблагодарить». (Польщенный.) Ну что вы, дорогая Христина Савватьевна, что вы!.. Недостоин я… Так просто, знаете, явилась идея про этот остров. Хотя говорят, — все великие идеи возникают из простого, но я не обращаю на это внимания. Пожалуйста!

Христенька чирк по песку, чирк.

(Прочитал.) «Но я хочу поблагодарить вас не просто, а так, как шепнул мне таинственный голос — без третьих глаз…»

А х т и с е н ь к а. Немые не могут так писать! Кроме того, папенька сказал, чтобы мы дышали, а ты что?

Христенька, рассердившись, тяжело задышала.

Но папенька сказал, чтобы мы разошлись и дышали, а ты как дышишь? Я с тобой разошлась, а ты как? (Позвала.) Папенька! Папенька! Христенька не хочет расходиться!

Х р и с т е н ь к а (угрожающе чирк-чирк). Помни же еще раз, идиотка, и это уже в последний!.. (Ушла.)

А х т и с е н ь к а. Еще раз от идиотки слышу, и тоже в последний! (К Кондратенко.) Не обращайте, Пьер, на нее внимания, потому что я первая еще вчера придумала поблагодарить. Я вышла в садик и думала-думала, как я вас поблагодарю. Я подумала так, скажу: «Милый Пьер, вы спасли папеньку, я хочу поблагодарить вас». А Христенька подслушала, как я думала. Она у нас вообще любит подслушивать. Молчит, ее не слышно, а сама все, все подслушивает.

К о н д р а т е н к о. Как же вы хотите меня поблагодарить?

А х т и с е н ь к а. Как? (Стала в позу благодарящей.) Милый Пьер!

К о н д р а т е н к о. А дальше?

А х т и с е н ь к а. Вы спасли папеньку.

К о н д р а т е н к о. Дальше?

А х т и с е н ь к а. Можно вас поблагодарить?

К о н д р а т е н к о (протягивая руки). Ну?..

А х т и с е н ь к а. Благодарю вас.

К о н д р а т е н к о. И все?

А х т и с е н ь к а. А как бы вы хотели?

К о н д р а т е н к о. Как? (Взял ее за руки и только собрался поцеловать, как тут…)

4

Появилась  У с т е н ь к а  и сказала:

— Милый Пьер! Вы спасли папеньку. Я пришла поблагодарить вас за это. Я пришла поблагодарить как будто с пустыми руками, но если вы посмотрите хорошенько, я принесла вам мою руку и сердце… Конечно, я знаю, я самая старшая, но знайте, Пьер, что я такая же, как была. А если я такая же, как была, то и дальше буду такой же, а Настенька, Пистенька, Христенька, Хростенька, Анисенька и Ахтисенька уже не такие, как были, и поэтому раньше меня постареют…

А х т и с е н ь к а. Ничего подобного! Я тоже была такая, есть и буду!

У с т е н ь к а. Кроме того, я первая в доме помощница и варю кофе, как никто.

А х т и с е н ь к а. А я еще лучше сварю!

У с т е н ь к а. Кроме того, я могу зарезать курицу, а Настенька, Пистенька, Христенька, Анисенька и особенно ты, Ахтисенька, еще и до сих пор боишься. Кроме того, я очень скромная, говорит маменька, и все равно, только что сказала она, первой из нашего дома выйду замуж я! (И ушла.)

А х т и с е н ь к а. Ничего подобного! Пьер! Не обращайте на нее внимания. Она совсем не скромная. Она, когда спит, скрежещет зубами. Кроме того, она подкладывает себе бюст…

К о н д р а т е н к о. Все внимание свое я отдал уже вам, милая Ахтисенька, и потому не вижу никого, кроме вас, и ничего больше, кроме вас. Вы привлекли мое внимание, как магнит железо. Меня, террориста-эсера, тянет к вам, как к материнскому бюсту… (Взяв ее за руки, привлекает к себе.)

А х т и с е н ь к а (вдруг пальчиком). Тссс!

К о н д р а т е н к о (шепотом). Опять кто-то идет?

А х т и с е н ь к а. Комар! На вас хочет сесть вон тот комар! (Прогнала комара и погналась за ним.) Ловите его! Убейте, милый эсер Пьер!

Кондратенко гонится за комаром, но ловит ее. Привлекает к себе. Только хотел поцеловать…

5

Как тут прибежала  Н а с т е н ь к а:

— Папенька позволил петь старорежимные романсы и говорить «господа». Милый Пьер! Вы спасли па… (Увидя Ахтисеньку в объятиях.) Ой… Неужели ты уже?

А х т и с е н ь к а. Что?

Н а с т е н ь к а. Отдаешь все, что обещала?

А х т и с е н ь к а. Ничего подобного! И как тебе не стыдно! Это Пьер учил меня дышать.

Н а с т е н ь к а. А я когда спросила у папеньки, можно ли уже петь наши романсы, а он когда сказал — можно и «господа» говорить можно, я чуть не умерла — неужели уже? А сердце да! ей-богу, уже Пьер спас папеньку от революции; беги скорей, скорей поблагодари! Милый Пьер! Вы спасли папеньку, да?.. Я хочу вас поблагодарить. Мерси… до гроба! И все, что обещала, тоже до гроба… Научите и меня дышать, Пьер!

К о н д р а т е н к о. Вы и так дышите, как кузнечный мех.

Н а с т е н ь к а. Да? А я и еще сильней умею. Только чтобы сильнее вышло, нужно, чтобы кто-нибудь сказал мне что-нибудь тэт-тэт, милый Пьер. Что-нибудь! И тогда вы увидите, как я дышу… (И уже засопела.)

К о н д р а т е н к о. Нет! Нет! Не нужно! Вам больше к лицу дышать спокойно.

Н а с т е н ь к а. Спокойно? Вот так? (Смотрит на него и дышит.)

К о н д р а т е н к о. Нет! Нет! Спокойней нужно! Тише. Дышите нормально.

Н а с т е н ь к а. Вот так? (Затаила дыхание, вдруг истерически страстно.) Пьер! Милый! Научите меня дышать нормально!

К о н д р а т е н к о. Фу-у! Нормально это так… Да дышите вы так, как всегда дышите, а ну вас!..

А х т и с е н ь к а. Что ты в самом деле пристала? И как тебе не стыдно так дышать? Не дыши так!

Н а с т е н ь к а. А ты сама как дышишь?

А х т и с е н ь к а. Я дышу, как папенька велел.

Н а с т е н ь к а. Врешь! Ты дышишь не так, как папенька сказал. Ты дышишь так, как не папенька велел. Ты дура! Дурында! Дурища!

6

Тут словно ветром нагнало  Х р о с т е н ь к у  и  А н и с е н ь к у.

Х р о с т е н ь к а. Христька пишет, забожилась отомстить тебе, ой Ахтиська! А Устька маменьке пожаловалась, что ты не даешь ей с Пьером дышать, ага! Милый Пьер! Вы спасли папеньку, да? Я хочу вас тоже поблагодарить и возле вас подышать, можно?

А н и с е н ь к а. Можно? Чтобы подышать возле вас, я тоже хочу вас поблагодарить. Папеньку ведь спасли вы, да? Пьер, милый! С вами дышать всем Ахтисенька не дает, пишет Христька, забожилась отомстить ей! А Устька маменьке пожаловалась уже, а?

К о н д р а т е н к о (уж не знает, что ему и говорить). Фу-у! Пожалуйста… Но я недостоин… Кроме того, это уже черт знает что выходит: жалобы, ссоры и так далее. Вместо того чтобы дышать и передышать тех, вы не даете друг другу и мне дышать!..

7

Вбежала П и с т е н ь к а:

— Ахтисенька! Настенька! Анисенька и Хростенька! Вы такое тут подняли, что папенька вас кличет. Немедленно!

А х т и с е н ь к а (Настеньке). Ага!

Н а с т е н ь к а (Ахтисеньке). Это тебе — ага!

Х р о с т е н ь к а (Анисеньке). И тебе!

А н и с е н ь к а. Нет, тебе.

Ушли.

П и с т е н ь к а (торопясь). Пьер! Я не могу без вас дышать.

К о н д р а т е н к о. То есть?

П и с т е н ь к а. Я просила, и вы спасли папеньку, но почему-то после этого сдерживаетесь и только снитесь мне. Как вам не стыдно так сдерживаться, мучить меня и себя! Милый! Пьер! Довольно! Я уже третью ночь не сплю, все жду вас, жду, чтобы вы приехали на извозчике ночью и чтобы было тихо, тихо, чтобы даже лошади не дышали и чтобы наконец вы украли меня и бессознательную во весь дух повезли на кладбище в церковь, а потом на край света. Почему же вы не едете, скажите? Ну почему?

К о н д р а т е н к о. Я? На кладбище? На край света? На извозчике? Извините, но это прогимназические, четырехклассные фантазии и химеры. Туман, в котором заблудится лучший извозчик. Вы взрослая девушка. Отбросьте все это, Пистенька!

П и с т е н ь к а. Это моя благодарность — не отбрасывайте ее! Кроме того, вы ведь тоже против революции, хотите убежать от нее и от большевиков? И я тоже. Давно тоже. Еще после того, как они посрывали голубые петлицы, золотые погоны и всю красоту жизни, а всех кавалеров сделали неинтересными, все ходят в солдафонских шинелях, говорят о картошке и ни одного слова о луне. Я не могу и хочу убежать. В Венецию, например, Пьер, где гондолы и гитары! Или в Мадрид, где быки и гладиаторы! Я буду делать цветы из бумаги и продавать, а вы… будете любить только меня и больше ничего. Крадите же меня, милый! Сегодня ночью! Сейчас! Ну крадите же!

К о н д р а т е н к о. Вот тебе и на — карьера на курьерских! Извините, но все это ерунда и чепуха.

П и с т е н ь к а. Крадите, а не то я… вас украду!

К о н д р а т е н к о. Послушайте! Да что вы! Подождите! Что скажет ваш папенька? Я папеньке скажу!..

8

Вернулась  А х т и с е н ь к а:

— Ничего подобного! Пистька обманула! Папенька не кликал меня. Наоборот, сказал и приказал, чтобы ты (Пистеньке) сейчас ушла и отдельно дышала. Немедленно чтобы! Слышишь?

П и с т е н ь к а  тяжело, ревниво задышала, но отошла.

К о н д р а т е н к о. Теперь вы уже меня спасли, милая Ахтисенька! Разрешите мне теперь вас поблагодарить!

А х т и с е н ь к а. За что? Разве Пистенька вас — что?.. (Ревниво.) А?

К о н д р а т е н к о. Не надо волноваться, Ахтисенька! Ничего особенного не случилось. Я просто горел перед вами, как свеча перед моей новой иконой. Вы побежали к папеньке. А на меня задышали так, что чуть не погасили.

А х т и с е н ь к а. Это Пистька идиотка!.. Пьер, милый! Не обращайте на нее внимания! Милый! Говорите!

К о н д р а т е н к о. Ахтисенька, дорогая! Пойдем туда, подальше, где никто, кроме нас, не будет дышать. На ту сторону острова.

А х т и с е н ь к а. А если будет дождь или есть захочется?

К о н д р а т е н к о. Мы залезем в шалаш. Я наловлю для вас рыбы, нарву пахучего сена, водяных лилий, и мы будем дышать вот так. (Опять привлек Ахтисеньку.) Дышать и дышать.

А х т и с е н ь к а. Как вы поэтично дышите, Пьер!

К о н д р а т е н к о. Это вы меня вдохновляете, Ахтисенька! (Только собрался поцеловать, как тут…)

9

Опять из-за кустов появилась  Х р и с т е н ь к а. Рукой чирк-чирк.

К о н д р а т е н к о (яростно). Слушайте! Вы знаете поговорку на «а»?

Христенька чирк-чирк, дескать — нет.

К о н д р а т е н к о. А не пошли бы вы к чертовой маме…

Христенька сделала страшные глаза.

…дышать!

А х т и с е н ь к а. И папенька сказал, чтобы ты немедленно разошлась, вот!

Х р и с т е н ь к а (не выдержала, заговорила). Вы хотите полюбить Ахтиську? Так знайте — она (зловеще) незарегистрирована!

А х т и с е н ь к а. Ой! (И в обморок.)

Х р и с т е н ь к а. Видите — правда! Предупреждаю, потому что я… полюбила вас, Пьер, не так себе, а трагично! Ради вас заговорила, обет богу нарушила!..

К о н д р а т е н к о (подхватив потерявшую сознание Ахтисеньку). К чертовой маме! А то я сам уйду, убегу от вас к чертовой маме! (Ушел.)

Х р и с т е н ь к а. А-а! Так я скажу всем, что вы террорист-эсер, убежали из Киева и что я решусь на все! (Погналась за ним.)

10

Ничего не зная, подошел  Г у с к а. Старается дышать так, что-бы передышать тех:

— Теперь я понимаю, как обрадовался Ной, когда наконец он причалил у Арарату: увидел там (посмотрел на солнце) солнце (чихнул), вербы (чихнул), бабочек вот… (чихнул). Простудился! Ей-богу, простудился! Насморк начинается, а? (Потянул носом воздух, чихнул. Высморкался. Потер нос.) Не падай духом, голубчик! Дыши! Дыши! Савватий! Мы должны их передышать… Да! (Громко, строго.) Гуска, товарищи, вас передышит, его величество коллежский секретарь и Российской империи обыватель Гуска-с! Потому гражданином мне стало хуже, и я весь против! Я мышка, серенькая мышка, но я… (тоном пророка) множусь, умножу семя мое. Мое семя. Семь. Семью семь будет сорок девять, еще семь, — три пишу, шесть в уме, четырежды семь — двадцать восемь и шесть, — будет триста сорок три, а потом меня будут тысячи, миллионы-с! Источу ваш чертов социализм и, мстя, отомщу вам — неукоснительно-с! Куда вы девали пасху? — спрошу-с. Что вы сделали из России? — скажу. Нуль? Из веры православной — два нуля-с? Мерзавцы! Вы России трон конфисковали, а у меня плюшевое кресло, семнадцать рублей заплатил в тысяча девятьсот четвертом году в магазине Коппа. На колени! На виселицы! Всех перевешаю! А за разбитое зеркало я сделаю такое, что все вы на виселицах отразитесь в нем, и я буду смотреть и любоваться. Сломаю вашу пятиконечную и вновь поставлю рождественскую звезду во главу угла. Да-с! И будет жизнь опять, как котик, у ног моих мур-мур, мур-мур.

Где-то запела Настенька: «Ваш уголок я убрала цветами», а ее перебивали голоса Хростеньки и Анисеньки: «А если он вернется, что я сказать должна? — Скажи, что я ждала его, пока не умерла».

Девочки уже запели. Ну-ка, запою и я. (В экстазе запел.) «Боже, царя храни!» (Но от экстаза колики в животе. Схватился за него рукой. Снял пояс и полез в кусты.)

11

Тут откуда-то взялось двое рыбаков: с т а р и к  и  р ы ж и й. Остановились. Слушают.

С т а р и к. Уж не паны ли сюда пожаловали, Федор, а?

Р ы ж и й. По пенью — фактический факт. В городе теперь им права голоса не дают, так они, стервы, даже сюда залазят и вот здесь голосуют.

С т а р и к. Воют?

Р ы ж и й. Это по нотам у них называется, на оплодисмент. Знаю, служил когда-то у одних кучером. Слышу раз ночью — барышня как зальется-льется: я умираю, милорд… Потом слышу: лясь-лясь! Думаю — дерутся. Подбежал к окну, а это она по ноте выводит, а гости в ладоши хлопают — оплодисмируют. (Заглянул в лодку.) Реквизнуть разве что-нибудь, Маркович?

С т а р и к. А ну их! Не трожь, Федор!

Р ы ж и й. Чего антимонии разводить? Пришла революция — дави буржуазию, потому — социальная. Страх не люблю я буржуазии. Очень большое у нее самолюбие: сама рассядется на всю жизнь, а ты чтоб стоял. Вот и сейчас: стоишь, удишь, а она расселась, и в лодке у нее всего полно, всякой тебе эксплуатации!..

С т а р и к (понюхав табак). Ученая у тебя стала голова, Федор. Словами такими закидаешь, что и оратору другому нос утрешь…

Р ы ж и й. Потому агитация теперь такая пошла, Маркович, от большевистской партии. Как дважды два — четыре, большевики народ просветят и на путь наставят.

12

Подпоясываясь, вылез из кустов  Г у с к а. Не видя рыбаков:

— Пережду, пересижу, передышу вас, да-с! (Увидя рыбаков, растерялся.) Это я дочерям, между прочим. Извините! Но меня уверили, что это необитаемый остров, на котором, между прочим, дед мой биндюжником был, а бабка всенародно городового избила… Так как же это вышло, а?

Р ы ж и й. Сами не знаете как?

Г у с к а. Ничего не понимаю. Как вы сюда попали?

Р ы ж и й. Само собой — другим маршрутом. Трудовым!

Г у с к а. Позвольте… Как же это так? Меня уверили… Ивденька, например, тоже трудовая крестьянка, что тут ничего и никого не было в природе, кроме запорожцев, а?

Рыжий взглянул на старика — что, дескать, он несет. Старик подмигнул, незаметно показал, что сударик уже, видно, выпивши.

Кто вы такие?

Р ы ж и й. Не видите уже кто?

С т а р и к. Рыбаки мы тут. Рыбу ловим.

Г у с к а (опомнился. Обрадовался). А-а!.. Рыбаки? Рыбалочки! Рыбари! А мне подумалось, что вы… наоборот. Фу-у! Вы только подумайте, — рыбаки вы, а мне подумалось, что вы… совсем не рыбаки, а наоборот. Так вы, между прочим, значит, братцы, рыбаки! И рыба у вас есть? Можно будет купить?

С т а р и к. А почему же нет.

Г у с к а (еще больше обрадовался). Вы только подумайте!.. Так я куплю! Ей-богу-с! Керенками даже заплачу… А? Что я, между прочим, сказал?

Р ы ж и й. Вы сказали, что керенками заплатите.

Г у с к а. Только подумал, а уж язык не туда выскочил. Это я, между прочим, едучи сюда с детками, как на необитаемый остров, подумал, что тут революции, должно быть, не было, и советских денег, пожалуй, не берут, так захватил и керенок — немножко было. А?

Р ы ж и й. Как не было, когда рыба здесь давно уже по советскому декрету в водяных недрах плавает, а за керенки не продается. Мы не спекулянты и не контра!

13

Подошла  С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Молча остановилась.

Г у с к а. Я заплачу советскими. Мне еще лучше. Я ведь сам тоже из трудящихся чиновников и признаю Советскую власть до отказа. И дед мой, между прочим, тоже биндюжником был…

С т а р и к (посмотрев на небо). Дело не вредное. Кто топором, кто удочкой, кто, значит, пером, а для народа и государства нашего — польза. Вот только дождик, кажется, собирается, Федор?

Р ы ж и й (посмотрел на небо). Пропорция, как дважды два, составляется такая. Так вы сюда за рыбой приехали или же так — в шалай-балай?

Г у с к а. На отдых… после революции. Между прочим, как я сказал?

Р ы ж и й. Вы сказали на отдых после революции.

Г у с к а (проверив сказанное). Да-с! После революции! Ведь до революции я никогда и ни разу не ездил сюда отдыхать На лоно природы, между прочим, так надо меня понимать. Ей-богу, не ездил и свежим воздухом не дышал, а теперь вот благодаря революции дышу. И жена вот дышит и дети…

Р ы ж и й. Ну что ж… Дышите! Воздух здесь свежий, чистый, как дважды два — санитарный и гигиенический.

С т а р и к. Так и рыба, может, будет. Принесем! Отдыхайте! (Ушли.)

Г у с к а (жене). Дыши, Секлеся, дыши! Слышала? Рыбаки — уж какое мурло, а и те вишь маракуют, что такое (саркастически) санитарный и гигиенический воздух. Мы должны их передышать. Дыши.

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ах, Савватий, как я могу их передышать, коли тут сыро, на меня икота напала, а к тому же еще и ты не даешь мне спокойно дышать!

Г у с к а. То есть?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ну подумай — у нас семь девочек. Старшая Устенька. А ты Пьера Кондратенко к Ахтисеньке, к самой младшей, подпускаешь. Ну подумай!

Г у с к а. Женщина! Где твоя логика? Приманивать жениха на прокисший лимон, когда ему нравится персик. Подумай ты, тыква!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Не приманили бы к Устеньке, так приманили бы к Настеньке, Пистеньке, Христеньке, Хростеньке — за какую-нибудь зацепился бы — ведь сверху вниз. А коли отскочит от Ахтисеньки, разве покатишь его снизу вверх — где твоя логика, да еще и психологика?

Г у с к а. Коли наплодила гору, то сверху-то кто у нас — Ахтисенька или Устенька, глупая ты гусыня!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ах, довольно!.. И имей в виду! Имей это в виду… Ну, за что ты меня обругал гусыней? За что? Ты действительно дышать спокойно не даешь! У меня уже желтеет в глазах!..

Г у с к а. Так тебе и надо! Пусть желтеет-с!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. А-а!.. Меня обморок берет… Я падаю…

Г у с к а. Не упадешь, ибо в тебя сейчас же скорпионы вцепятся. Вон они сидят в траве, только и поджидают тебя. Вот они! Подскакивают уже!..

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (пугаясь). Ай! Я не буду! Ей-богу, не буду, Саввасик!

Г у с к а. Ага-а! Не будешь! Так теперь я тебе покажу, как я не даю тебе спокойно дышать! Теперь я отблагодарю за все! А за Маргаритку и пятна на платье в первую очередь. Велел тебе заколоть, а платья муарового не надевать, так нет! — закопать, пока кончится революция, а Маргаритка теперь издыхает. И платье в пятнах? У-у, ты, макотра с глазированным ухом! Дыши! Спокойней дыши, гусыня!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Не мучь!.. Он услышит!..

Г у с к а. Пьер? Ха-ха!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (хватаясь за последнее спасение). Агент из грамчеки!

Г у с к а. Его тут нет в природе…

С е к л е т е я  С е м е н о в н а (в беспамятстве). А рыбаки? Они не рыбаки… а… агенты.

Г у с к а. Что-о?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Агенты! Ей-богу, агенты! Разве ты не слышал, что сказал тот, рыжий, да таким тоном: разве вы приехали за рыбой — в шалай-балай? И как он посмотрел? Агенты! Беспримерно переодетые агенты!

Г у с к а (похолодев, смотрит на нее. Вспоминает. Вспомнил). Да, да. Он так сказал: «За рыбой или же — в шалай-балай?» В шалай-балай! То есть — вы приехали за рыбой или же сбежали? И посмотрел. Шляетесь, дескать, здесь? Скрываетесь? (С ужасом.) Неужто ж они агенты? А? Секлеся?

14

Прибежали запыхавшиеся  Х р о с т е н ь к а  и  А н и с е н ь к а. Наперебой:

— Ой, папенька! Маменька!

— Маменька! Папенька, ой!

— Ой, Пьер убежал!

— Убежал, убежал, ой!

Г у с к а. Что-о?

Х р о с т е н ь к а. Ей-богу, убежал, папенька! А Христька уже не чиркает, не молчит, а заговорила, кричит, что он агент, папенька.

А н и с е н ь к а. Агент он, кричит, и заговорила, не молчит уже и не чиркает, папенька, Христька, ей-богу!

15

Прибежала запыхавшись  Х р и с т е н ь к а. Чиркает, говорит, кричит:

— Да! Он агент! Я подслушала!

Г у с к а. Он убежал?

Х р и с т е н ь к а. Узнал, что Ахтисенька не зарегистрирована, и сейчас же убежал.

Г у с к а. Дознались!

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Как же ты, как заговорила, когда еще не кончилась революция, мерзавка?

Х р и с т е н ь к а. Он было потащил за собой и Ахтисеньку, так я не могла, заговорила, и он бросил…

Г у с к а. Значит, теперь уже революция не кончится никогда. Куда же мне спрятаться? Куда? Неужто ж нет такого места на земле? Неужто погибну-с?.. Мильон свечей в глазах, и будто тысячу панихид вокруг служат. Почему не слышно уже Маргаритки? Неужто издохла? Почему вы молчите?

Молния, гром.

Что? Это наш гардероб с чердака упал?

А н и с е н ь к а. Ой, папенька, дождь!

Х р о с т е н ь к а. Дождь, папенька, ой!

Г у с к а (очнулся. Сердито, с упреком). И это называется бог! Секлеся! Ты взяла калоши?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Нет…

Г у с к а. Что-о? Почему не взяла?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Ведь старые кто-то украл, которые старорежимные, а новые порвались…

Г у с к а. Вот теперь мы пропали!

16

Накрывшись мешками, как капюшонами, появились  р ы б а к и. Старик крякнул. Секлетея Семеновна даже вскрикнула.

С т а р и к. Ну и дождик, Федор!

Рыжи й. Не дождик, а абсолютный дождина. (Гуске, улыбаясь.) Ну, что же, революция такая в природе, что аминь теперь вашему дыханию?

Г у с к а (поднял руки вверх). Аминь. Берите меня.

С т а р и к. А мы рыбки вам принесли.

Г у с к а. Не нужно!.. Я и так уж знаю, кто вы такие. Берите меня!

С т а р и к (смеясь). Да плепорция такая выходит, что придется теперь к себе забрать, чтобы пересидели, Федор, а?

С е к л е т е я  С е м е н о в н а. Если вы так, то берите всех нас!

Р ы ж и й. Взять-то нужно, да куда мы их всех посадим, Маркович? И лодка мала, и квартира у нас — не квартира, а целый жилищный кризис — шалаш ведь!

Г у с к а. Все равно… Пропала Россия… Погасла рождественская звезда, а Маргаритка сдохла!

Р ы ж и й. Россия, наоборот, теперь не пропадает. То была Россия мать-перемать, а теперь эресефесер и социализм!

Г у с к а (даже вскрикнул). Не нужно мне вашего социализма! Дайте мне пару старорежимных калош! У меня вот ноги промокли-с!

Р ы ж и й. Эге, Маркович! Да в ихних словах гидра контрреволюции дышит. А как мы триста лет ходили босые! Еще и сейчас босые, а! Да в подвал их, а не в шалаш, Маркович! В милицию!

Старик, смеясь, показал незаметно — дескать, пьяный же, как ночь.

Да от них не водкой, а как дважды два — контрой несет.

С т а р и к. Это они умеют так пить. Не наш брат. (Понюхал табачку, взял под руку Гуску.) Ну, идем, гражданин, или как вас теперь! (Повел Гуску.)

Г у с к а (повис на его руках. Загробным голосом). Вот так погиб Гуска! Его величество Гуска-с!

17

Из кустов вдруг появилась  И в д я. С другой стороны — У с т е н ь к а, Н а с т е н ь к а, П и с т е н ь к а.

И в д я (крестясь). Свят-свят-свят!.. Заснула, а гром как грянет. Да куда вы?

Х р и с т е н ь к а. Нас берут в милицию, няня, Устенька, Настенька, Пистенька!

А н и с е н ь к а. В грамчеку берут!

Н а с т е н ь к а. Неужто национализировали? Возьмите и меня!

Р ы ж и й. Да их тут целая прорва!.. Куда мы их?..

С т а р и к. Да уж как-нибудь рассадим. Пусть идут!

И в д я (затряслась, закрестилась). Святой Аника-воин и с ним три зверя божии, молю, умоляю вас…

Р ы ж и й (ей). Ну, пускай господа, а ты-то, кажется, старая крестьянская женщина и до Христа допилась. Абсолютно стыдно на вас смотреть. Не люди, а микроорганизмы!

Пошли. Дождь перестал. Где-то еще кричала, блуждая, А х т и с е н ь к а: «Ой, Пьер-эсер, где вы?» Словно в ответ ей, заквакала одинокая лягушка.

З а н а в е с.

Перевод П. Зенкевича и С. Свободиной.

НАРОДНЫЙ МАЛАХИЙ

(Трагедийное)

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1

Заплакала, затужила в своем доме (на Мещанской улице, № 37) мадам  С т а к а н ч и х а  Т а р а с о в н а:

— Ой, кто скажет, кто ж расскажет, ты ли, дочка, ты ли, птичка, или ты, матерь божия, куда, в какую сторону он убегает и на кого же меня, бедную, поки-да-а-ет?..

Повесила нос канарейка в клетке. Посмутнел образ божьей матери. Молчат. Только  д о ч к а  с р е д н я я  подле матери увивается:

— Маменька!

— Не перебивай!

— Выпейте, родимая…

— Чего?

— Валерьяновых капель.

— Прочь! Разве можно такую драму в сердце валерьянкой остановить?.. Дай мне яду!

— Сели бы вы лучше прочь от окна, что ли.

— А что?

— Да люди под окнами ходят…

— Толченого стекла дай, я отравлюсь!..

— Соседи же видят и слышат.

— Пусть видят! Пусть слышат! Если друзья — пусть пожалеют, если враги — пусть возрадуются, что драма такая у нас в доме, что муж мой законный убега-а-ет…

2

Вошла  с т а р ш а я  д о ч ь. Средняя к ней:

— Позвали крестного?

— Идут.

Т а р а с о в н а (так и бросилась). Где он? Далеко?

— Сейчас войдут.

— Где, спрашиваю?

— Говорю же вам, маменька, — сейчас… Забежали в одно место, ослабли на желудок…

Т а р а с о в н а (утерлась). Ах, господи; так бы и сказала сразу. Да прибрано ли там?

— Я мыла вчера.

С р е д н я я (старшей). Ты ведь сказала крестному, что папенька побежал уже за паспортом?

— А как же.

— А он что?

— Сказали, что уже знают об этом.

Т а р а с о в н а. А басов из церкви покликала?

— Любуня же побежала.

— А водки басам?

— Она и водки купит.

— Поди же, дочка, нарежь-ка помельче лучку, редьки, постным маслицем смажь на закуску людям.

С т а р ш а я (так и фыркнула). Все я да я! И за крестным, и за басами, и лук кроши. А она стоит, сложивши ручки…

С р е д н я я. А кто цветы полил, как не я? А кто с валерьянкой, как не я? Ослепла?

Ущипнули друг друга, незаметно от матери.

— Ой!

— Ой-ой!

Т а р а с о в н а. Ой, помру я и еще раз помру с такими дочками; без того уж темно в глазах и солнце сделалось черным, а они еще горя прибавляют… Дайте мне карты! Еще раз брошу на него… Еще один раз — и будет. (Разложила карты. Глянула. За сердце взялась.) Ой, опять дорога раскладывается!..

Д о ч к и. Да неужели же, неужели, милая маменька?

— Ослепла? — Видишь, шестерка червей.

А у Тарасовны ужас в глазах, глубокий, мистический:

— Гадаю, гадаю, и все вот эта карта… А тут еще и сон: дорога в поле и месяц щербатый, страсть какой грустный, какой бледный… Точно бежит, катится за землю. А я стою на дороге, как тень одинокая… Это ж отец наш тот месяц, чует душенька — сбежит он, поко-отится, пропадет в дороженьке…

Д о ч к и. Маменька, тише!

— Соседи идут!

Т а р а с о в н а. Не хочу молчать, довольно уж я намолчалась. И скрываться довольно! Пусть знают все, какая в доме и в сердце драма…

3

Вошли  с о с е д и, тихо и серьезно, как и подобает в подобных случаях, остановились. А дочки обе, как две ласточки, к матери:

— Может, вам, маменька, компресс положить?

— Может, вы, маменька, отдохнуть бы прилегли?

С о с е д и (вздохнули, покачали головами и, как подобает в подобных случаях, молвили философски). Эх, уж, верно, отдохнем мы на комхозной даче — на кладбище.

— Вот там уж выспимся в волю.

— Здравствуйте, Тарасовна!

Т а р а с о в н а (едва через силу поднялась, поздоровалась). Садитесь, соседушки. Хоть и больна я, хоть и драма в доме, а прошу — садитесь, пожалуйста. (Отдала средней, платок.) Дай мне другой платочек!

С р е д н я я. Мокрый — хоть выжми… Нешто так можно плакать, маменька?

С о с е д и (на такой вопрос усмехнулись, прибавив). Гм… А почему и нет?

— Еще спрашивает!

— Сказано — молодо, зелено…

Т а р а с о в н а. Не так себя жалко, как их, моих деток: одно дитя не спит — мама, говорит, не могу, другое не спит, тихо в подушку плачет, а третье — Любуня, как тень, подле меня всю ночь простаивает… А отцу и горя мало: удира-ает.

С о с е д и. Да неужели же Малахий Минович, как бы сказать, человек уже в летах, и на такое дело пустился? Просто не верится!

Т а р а с о в н а. Уже в дорогу уложился, вот: посох, котомка с сухарями.

С т а р ш а я. Сама и сушила.

Т а р а с о в н а. Тайком сушила… Вот побежал в исполком за советским паспортом. Сегодня же и бежит.

С о с е д и. А куда, хоть и не годится закудакивать, куда, Тарасовна?

— Не спрашивайте.

С т а р ш а я. Не говорит.

— Не говорит, соседушки, милые. Уж и кум спрашивал, уж и на молебен давала, и уж пьяным напаивала — не говорит…

С о с е д и (еще больше удивлялись). Гм… Оно и правда — посошок. И котомка. Совсем как на богомолье идут. А может, он говеть собрался, к иконе какой, или что?

Т а р а с о в н а. Где уж ему к иконе, коли сюрприз такой выкинул — куличи запретил вдруг печь…

— Да что вы говорите?

— Свиньям… Яичек я накрасила сито, так он сви-и-ньям… Седьмой годок вот так — нет в доме помощи, нет покоя, седьмой наступает, а он еще из дому убега-а-а-ет… (Да и заголосила.)

Д о ч к и. Ой, ой, маменька, ой!

С о с е д и. Да что вы, Тарасовна! Опомнитесь! Как по мертвому. Разве так можно?

Т а р а с о в н а. Не могу я, соседушка, в себя прийти. Лучше бы ему умереть. Лучше бы я его на тот свет обряжала, чем он бежит, и не знаешь куда… Потому к мертвому хоть посоветоваться пойдешь, на крест склонишься да и выплачешь горе, а как сбежит он, куда мне идти? Где его искать? В каких краях, по каким дорогам?.. Ни мертвого, ни живого не ви-идно…

С о с е д и (уже и их проняло, сморкаясь в платки и передники). Уж такая драма, такая драма, что и кино не нужно!.. (После паузы.) Скажите хоть, когда это случилось с ним, где и как?

Д о ч к и (так и посыпали). Еще с той поры, как солдаты забор наш сожгли…

— Неправда! Как снаряд ударил в сени…

— Я расскажу!

— Я!

Т а р а с о в н а (остановила дочек). Про мужа никто не расскажет лучше законной жены — только я… Ласточкой, ласточкой, соседушки, коротенько, потому сегодня ведь буден… Еще как началась эта революция, как началась, как начался…

Д о ч к и. Солдаты…

— Не перебивай, идиотка!

— …забор наш сожгли.

С о с е д и. У нас тогда свиней покололи красные македоны.

Т а р а с о в н а  и  д о ч к и (наперебой):

— С той поры и началось, соседушки. Перво-наперво, Маласик пил воду тайком…

— У папеньки даже стучали…

— Не перебивай, потому одна я видела… Три дочки, три девицы в доме, а никто, кроме меня, не видел, как пил воду мой Маласик и как у него зубы стучали…

— И у меня стучали, маменька!

— Врешь! Ты и в революцию спала. То Любуня свои зубки сжимала, бедная, чтоб не заплакать от революции…

— Все мы сжимали…

— Молчи! А ночью перед рассветом, соседушки, когда уже и революция засыпала, мы, сбившись в кучку, плакали, плакали и плакали…

С о с е д и (растревожились). Ударила революция, всех начисто она ударила!

Т а р а с о в н а. А больше всего меня — и за что? За что?

Д о ч к и (как горохом). А вот так…

— Не перебивай!

— …убили начальника почты…

Т а р а с о в н а. Молчи! А вот как убили начальника почты, мой Маласик затрясся, задрожал и замуровался в чулане…

С о с е д и. А? Что?

Д о ч к и. Папенька…

— Замуровался…

— …а двери замазали.

Т а р а с о в н а. Два года высидел.

С о с е д и (даже повставали). Да что вы говорите?

— Два года в чулане?

Т а р а с о в н а. Вы только подумайте, какая была мука молчать… Молчала я, и они молчали, точно воды в рот набрали.

С о с е д и (переглянувшись). Выходит, значит, что Малахий Минович и не ездил, как говорили, в деревню к брату?

— Нет, нет… Лишь теперь откроюсь, соседушки, лишь теперь всю правду скажу…

— И не служил там?

— Нет и еще раз нет! Только бог знал, что Маласик замурованный сидит, только бог, да я, да еще девочки, да еще кум…

С о с е д и (досадно стало, что как же это они раньше не дознались). И кто бы мог предположить!.. Вот драма… То-то нам слышалось по ночам… Да куда же он, простите за выражение, за большим и за маленьким ходил?

С р е д н я я. В окошечко.

Т а р а с о в н а. Цыц! В потайное окошечко, в горшочек…

С о с е д и. Это в тот облупленный?

Т а р а с о в н а. В тот самый… Еще как Любуней беременная была, купила.

С о с е д и (пожали плечами). Гм… То-то по утрам смотришь.

— Горшок на заборе… А и невдомек, что это Малахий Минович в чулане замурованный…

— Сидит…

Т а р а с о в н а. И только как настала нэпа… Помните, соседушки, куму позволили иконами торговать?

— А как же! Впервые за всю революцию ладана купили.

С р е д н я я. Лишь тогда папочка размуровался…

Т а р а с о в н а. Цыц! Уж лучше бы он замурованный весь век сидел, чем теперь, книжек большевицких начитавшись, из дому удирает…

4

Тут вбежала  Л ю б у н я, младшая дочь. Корзину поставила, руки к сердцу:

— Вы тут плачете, вы тут тужите, а не знаете, что папенька уже из исполкома вышли.

Екнула  Т а р а с о в н а.

Меня поцеловали, а сами радостные, веселые…

Т а р а с о в н а. Паспорт получил?

— Не знаю… Пошли к начраймилу. А я в церковь забежала, маменька, на колени пала и молилась: боже, прошу, боже, не дай ты мне счастья-доли, только дай, чтобы папенька дома остались! Пол поцеловала. (А сама плачет и показывает, как она это делала.) Хорошо ли я сделала, маменька?

Т а р а с о в н а. Хорошо, моя дочка… А басы? Басы?

С о с е д и. Молебен наняли, что ли?

Л ю б у н я. Нет, это крестный велел позвать баса и тенора из хора, чтобы папеньку пением удержать… Ой, я и забыла!.. Маменька! Мокий Яковлевич сказал, что папенька больше всего любит не «Милость мира», а «Всуе мя отринув еси».

Т а р а с о в н а (засуетилась). Так об этом же надо скорей крестному… (Старшей.) Беги, позови!

С т а р ш а я. Да как же их позовешь, если они… забежали!

5

И прикусила язык, так как не спеша входил  к у м. Ослабевший.

Т а р а с о в н а (как к богу). Разве ж можно так долго… когда такое горе, такое горе, куманек!

К у м (не спуская рук с живота). Спокойно!.. На крыльях бы, кума, прилетел, но вы же слышите… (И после паузы, когда все стали прислушиваться, добавил.) Слышите, как булькает? Фу… Так, говорите, бежит?

Т а р а с о в н а. Уже вышел из исполкома.

К у м (авторитетно). Знаю.

Л ю б у н я. Меня поцеловали, а сами радостные и веселые.

К у м (еще авторитетнее). И об этом знаю.

Т а р а с о в н а. К начраймилу направился.

К у м (предел авторитетности). И это для меня не секрет.

Т а р а с о в н а. Так за что же, кум, мне такая драма, за что?

К у м (глубокомысленно, указав пальцем ввысь). Только он знает.

С о с е д и (вмешались в разговор). Правда, правда… Только он знает, за что.

К у м (соседям). Желаю здравствовать!

С о с е д и. Здравствуйте и вам!

К у м. Вот какие муки переживаем. Бежит от нас кум, а куда — и сам, поди, не знает.

Т а р а с о в н а. Карты в одну душу — дорога…

К у м. Знаю и об этом, и говорю: пусть уж лучше дорога поведет его в могилу, только не туда…

Т а р а с о в н а, д о ч е р и, с о с е д и. Господи, куда?

— Куда, крестный?

— Куда?

К у м (к клетке, грустно покачав головой). Здравствуй, пташечка. Грустишь? И ты печалишься, что бежит твой хозяин? (Обернулся к соседям.) Недаром в песне поется: «Канареечка жалобно поет»… (Драматически и торжественно.) Слушайте, кума, и вы, крестницы, и вы, соседи! Узнал это я, что исполком не в силах запретить куму нашему бежать…

Т а р а с о в н а (пошатнувшись, куму и всем). Звенит… в ушах… тоненько так звенит…

К у м (увидев, что Любуня как-то странно смотрит, не движется, к ней). Ну а ты еще держишься, крестница?

Л ю б у н я. Как была революция, крестный, все пили воду и зубами стучали. Одна я вот так стояла и всю революцию, как «страсти», выстояла. Только вот тут (показала на зубы) болело… А теперь тут болит (на зубы), и тут болит (схватилась за сердце), и в коленках болит, болит…

К у м. И даже начраймил сказал мне, ну-ну… Нет, говорит, у Советской власти такого закона, который бы запрещал бежать из дому, тем паче, говорит, не малолетнему нашему куму.

Т а р а с о в н а, д о ч е р и, с о с е д и. Кум! Что же теперь делать?

— Крестный, помогите!

— Такая драма, такая драма!

К у м. Спокойно!.. Вот теперь вы вполне поняли, почему болит живот, нервы и буквально все на свете. Басов позвали?

Л ю б у н я. Сказали — сейчас.

К у м. Слушайте же еще раз!.. Спокойно — то есть не плакать, а тем паче в обморок не падать до тех пор, пока я не скажу, — это раз…

С о с е д и. Слушайте, слушайте!

К у м. Канарейку сюда! Ближе к столу!.. Вот так… Зажгите лампадку.

Тарасовна, дочери. Разобьет, кум!

— Папенька уже не верит в лампадку.

К у м. А я говорю — зажгите! Ладан есть?

Т а р а с о в н а. Есть… Вот там, достань, дочка, вот там, на божнице!..

К у м. Накадите, чтоб ему на нервы ударило. Нужды нет, что сегодня он против религии. Двадцать семь лет человек любил канареек, чтобы ладаном пахло, церковным пением упивался — и чтобы все это для него прошло бесследно? Это — два…

С о с е д и (качали, раскачивали головами). Так, так!

— И верно так!

К у м. Вот что, — какую курицу больше всего любил кум?

Т а р а с о в н а. Желтоватую с золотым хохолком.

К у м. Убейте желтоватую!

Т а р а с о в н а. Да что вы, кум! Такую курицу!..

К у м. Убейте, говорю! И пусть прибежит которая-нибудь из дочек… Ну хоть ты, Любуня!.. Нет, ты будешь играть на фисгармонии… Ты, Веруня!.. Прибеги с курицей и кричи, что будто сосед Тухля убил курицу палкой по голове…

Т а р а с о в н а. Ведь это такая курица — цены ей нет!

К у м. Вот то-то и оно! Убейте колышком, чтобы глаз выскочил, чтоб растревожился он!.. Может, бог даст, начнет судиться за курицу, как когда-то до войны судился три года за петуха…

С о с е д и. А и правда — разумный способ… Беги, которая-нибудь.

Т а р а с о в н а. Верочка, беги!

В с е (хором Веруне и та сама себе). Беги! Беги! (Побежала.)

К у м. Это — только три… Четыре, спокойно, — шел это я и на природу любовался… И знаете, что я заметил? (После паузы.) Заметил, что уже и природа не та, что при старом режиме была. (После паузы.) А почему так? Да потому, что и природу попортили коммунисты… Вот так вопросами одними запутаю кума — не убежит… Недавно в местечковой избе-читальне центральный оратор выступал, так я его вопросами, как камнями, этак… А вот и басы.

6

Только  х о р и с т ы  в дверь, а уж каждый им дорогу уступает. Тенор, заика, поздоровались, как начал:

— Слы-лы-лы-шал, что…

Да спасибо, бас поддержал:

— Бегут Малахий Минович?

К у м. Не так было бы тяжело, если бы он умер добровольно, хоть сегодня. Сорок семь лет, вы подумайте, семья, честь-честью, и вдруг на тебе — бежит…

Т е н о р  и  б а с (удивлялись). А ку-ку-ку…

— Куда, интересно, бежит?

К у м. Иду, говорит, кум. Куда, спрашиваю? После, мол, откроюсь.

Т е н о р  и  б а с. Чу-чу-чудно́!

— Чудно́!

К у м. Заболело, защемило сердце, словно крапивой он меня ударил. Всю жизнь дружили, так сказать, в сердце один у другого ночевали, и вот тебе на! — Замкнулся, умолк, темными мыслями укрылся, и вот тебе на! — бежит, и вот тебе на! — сегодня бежит.

Т е н о р. А не-не-не лучше н-на н-него подействует ра-ра… (Поет.)

«Разбойника благоразумного во едином часе?..»

К у м. Нет, нет! Только «Милость мира» Дехтерева! «Милость мира» больше всего ему нравилась. Бывало, ловим рыбу, а он «Милость мира» тихонько напевает. Сам говорил, умиляюсь, мол, и виденья божественные вижу, как услышу этот напев…

7

С т а р ш а я (в дверях). Папенька! Папенька идут!

Поднялась суматоха. Все засуетились:

— Далеко?

— К воротам подходят.

— Кум! Как же теперь?

— Можно начинать? (Б а с.)

— Да — соль-ми-до! (Т е н о р.)

Все обернулись к куму. А он рукой, как булавою:

— Спокойно! Я тогда знак дам… Курицу-то убейте! Кадильницу вынесите!

8

Вошел  М а л а х и й. Остановился на пороге. Тишина. Только шелест глаз.

К у м. Что же ты, кум, на пороге остановился? Не узнал, что ли? Ведь это друзья твои собрались, прослышав, что ты сегодня бежишь.

М а л а х и й (глаза затуманены мечтой, сошел с порога). Не бегу, а иду.

К у м. Это все равно — бежишь.

М а л а х и й. Ох, как мы до сих пор не понимаем, как еще не видим даже, какие права, какие права дала революция человеку! Воистину нужны обновленные глаза, чтобы видеть их.

— Это ты, кум, к чему же, хоть и знаю я?

— Хотел запретить мне идти в дорогу… А еще начраймил. Он, как и ты, кум, не понимает, что право на великое странствие дала мне революция…

— Так ты, значится, идешь?

— Иду, кум! Иду, друзья мои!

— Куда?

— Куда?.. В голубую даль.

С о с е д и (как камыш от ветра — ш-ш-ш). Куда, он сказал?

— Куда?

— Как?

К у м (ударил Малахия взглядом). Не шутя скажи, куда?

Т а р а с о в н а. Люди же пришли на проводы, хоть им скажи — куда?

М а л а х и й (в глазах разлив мечтаний). Ах, кум, и вы, друзья! Если бы вы знали, я будто музыку слышу и будто на самом деле вижу голубую даль. Какой восторг! Иду! — Между прочим, погасите лампадку!

К у м. Неужели лампадка мешает тебе бежать?

М а л а х и й. Не мне, а вам мешает она убежать из религиозного плена. Погасите!.. Скоро даже луна станет ненужной — электричество же! А вы с лампадкою…

К у м. Вопрос!

М а л а х и й. И ладаном пахнет… Как смели кадить! Откройте окно!

Пошевельнулась было Тарасовна, да кум ее взглядом остановил. Заметив это, Малахий сам открыл окно, загасил лампадку.

К у м. Спокойно! Имею вопрос…

М а л а х и й. Пожалуйста.

— Только спокойно! Ты, кум, за социализм?

— Да.

— И даже за кооперацию?

— А ты за лампадку?

— Спокойно! Раз я спрашиваю, прошу отвечать.

— Пожалуйста, спрашивай!

— Как ты можешь быть за социализм и тем паче за кооперацию, коли вся она до последней пуговицы фальшивая?

— То есть?

— Спокойно! Почему я набрал в ЕПО советской материи и месяца не поносил, как она полиняла, разлезлась, и это факт, как дважды два?

С о с е д и. И правда! Голубого наберешь на косынку ли, на флаг ли, глядь — а оно уже полиняло, даже белым стало.

М а л а х и й (усмехнулся). Дальше!

К у м. Почему жена купила советский гребень нарочно лучшего сорта и хоть бы сама чесалася, а то ведь (повернулся ко всем, как к свидетелям.) Ниночка, дитя невинное, с волосиками, как лен…

Все закивали головами — знаем, мол.

Так почему же, спрашиваю я, из гребня сразу целых три зуба выпало, и это тоже факт?

— Три зуба. Дальше!

— Почему нитки гнилые, а чулки на третий день рвутся, почему в бане не так чисто, как бывало раньше? И доктора не докличешься, хоть трижды помирай?

— Чулки и баня. Дальше!

К у м (голосом звучным, как трибун). И почему уже третий год весны не бывает, а все какое-то недоразумение в природе: холодно, снег даже и вдруг — трах-бах, как в бане на верхней полке. …Скажешь, и это, может, не факт?

Б а с  и  т е н о р. Факт!

— Факт!

С о с е д и. А, факт!

— Конечно, факт!

М а л а х и й. Все?

К у м. Пусть будет все, хоть у меня миллион таких вопросов.

М а л а х и й (разлив в глазах). Скажите мне, почему я, ты, кум, все мы до революции думать боялись, а теперь я думаю обо всем, обо всем?

К у м (отошел к канарейке). Дальше!

М а л а х и й. Скажи, почему я мечтать боялся, хоть и манило взять котомку, палку и пойти, пойти вдаль. Я отгонял эти мечты, а теперь… свободно беру посох в руки, сухари в котомку и иду…

К у м (язвительно). Бежишь. Дальше!

М а л а х и й. Скажи, почему я трепетал перед начальством на службе, дома на цыпочках ходил? (Заходил на цыпочках.) Вот так, вот так… Мухам дорогу давал, а теперь (странно как-то взглянув на всех) пишу письма Совнаркомам Украины и получаю ответ. (Вынул письмо, торжественно повысил голос.) Прошу встать. (Читает.) «УССР, Управление Совета Народных Комиссаров, Харьков…» число, номер. «На ваш запрос канцелярия СНК сообщает, что ваши проекты и письма получены и переданы в Наркомпрос и Наркомздрав». — Какой восторг! Совнарком Украины, Олимп пролетарской мудрости и силы, извещает меня, бывшего почтальона, что мои проекты получены… (Величаво.) Мои проекты! Вот куда я иду. А на все твои вопросы, кум, есть ответ в моих проектах. Как только их рассмотрят и одобрят, тогда ты, кум, и все вы, все получите любой ответ немедленно. Немедленно, говорю я и сейчас же отправляюсь. Любуня! Дай мне в дорогу рубашку и подштанники!

К у м. Кум! Не ходи!

М а л а х и й. Неужели же ты не понял? Проекты переданы на предварительное рассмотрение. Неукоснительно нужно спешить, так как боюсь, что кое-что в проектах наркомы не поймут и потребуются пояснения… Рубашку и подштанники! (Да и ушел в другую комнату.)

Т а р а с о в н а (обмякла вся, зашептала помертвелыми губами). Матерь божия! Кум! Соседушки! Спасите!.. Прошу вас — спасите!.. Не пускайте, умоляю!..

К у м. Спокойно!.. Открылся… Так вот оно что! То-то он целешенький год что-то писал по ночам и на марки у меня занимал…

Л ю б у н я (спрятавшись за мать). Ой, маменька и крестный! Страшно! Сегодня в церкви молившись, почуяла — точно духом холодным на меня пахнуло… Глянула — в божьих очах печаль и тень неминуемого… Тень неминуемого.

Т а р а с о в н а. Кровью сердце облилось! Чую и я, что на смертный путь идет он…

К у м. Спокойно! К ВУЦИКУ, к Совнаркому возносится: уже гордость в голову ударила, уже мы рабы и чуть ли не дураки… И это наш кум! Нет! Не пущу! Не я буду, богом клянусь, коли не верну его назад. С дороги верну. Сам во ВУЦИК обращусь!.. Вот что: сейчас, как войдет, я речь скажу, а вы, Мокий Яковлевич, начинайте «Милость мира»…

Т е н о р (так и бросился). До-до, соль, ми, до-до. Любовь Малахиевна! Над-дю-дю-ня! Сту-пайте к фисгармонии.

К у м (рукой снова, как булавою). Спокойно! Говорю — не сразу! Порядок даю: первое — я речь скажу, потом канарейка, «Милость мира», слезы и курица. Смотрите только, не сбейтесь! Я знак подам.

Каждый шепотком, про себя повторил:

— Речь, канарейка, «Милость мира», слезы и курица.

9

Вошел М а л а х и й, готовый в путь. Кум загородил ему дорогу:

— Ты-таки идешь, кум?

— Иду, кум.

К у м (взглянув на всех, тихо). Речь. (Громко.) Слушай, Малахий — не только ты, а все, кто в доме сем сущи! Думалось нам, что доживешь ты безмалахольно свой век и кончишь жизнь на руках у нас, у друзей, и мы за гробом твоим пойдем с пением: святый боже, святый, бессмертный, помилуй нас… Дайте воды! (Выпил, тяжело вздохнул.) Спокойно! Думалось, что эту речь я скажу над могилой твоей, или ты над моей, потому что ведь это одинаково, а вышло не так. Не тот путь ты себе избрал и изменил религии, закону, жене и деткам, и нам, друзьям и кумовьям твоим… И куда ты вообще идешь, подумай только!.. Выпейте воды, Тарасовна!..

Т а р а с о в н а (выпила воды, едва вымолвила). Я ж не выживу одна, помру я, Малахий.

Еще кто-то хотел выпить воды, но кум, строго взглянув, заткнул графин.

К у м. Но не верю я, не верю, что пойдешь ты по темному пути, потому кто же, как не ты, был наивернейшим христианином и на клиросе двадцать семь лет пел, а что уж до святого писания, то до буковки его знаешь! Не уходи! Тебя просит церковный совет, выбрать хотят председателем, и это факт!..

Б а с, т е н о р, с о с е д и. Факт, в воскресенье и собрание.

М а л а х и й (подошел к клетке, задумался, затаили все дух, снял клетку). Вот так и я сидел, вот так — в клетке — лучшие годы своей жизни. (К окну, да и выпустил канарейку.) Лети, пташка, и ты в голубую даль. (Повернулся ко всем.) Прощайте!

К у м (сделав знак тенору, Малахию). Кум, не ходи, погибнешь!

М а л а х и й. Пусть погибну!

— Ради чего, кум?

— Ради высшей цели.

Любуня заиграла на фисгармонии, тенор взмахнул рукой, как крыльями, и понеслось: «Милость мира жертву хваления» Дехтерева. Малахий остановился, хотел что-то сказать, но бас не дал: покрыл все голоса и фисгармонию, даже жилы на шее вздулись — вывел: «Имамы ко господу».

М а л а х и й (болезненно усмехнувшись, куму). Вот вымел из души паутину религии, а не знаю, почему этот напев так чудно волнует…

Х о р (дальше). «Достойно и праведно есть поклонятися отцу и сыну и святому духу, троице единосущной и нераздельной…»

М а л а х и й. Еще маленьким, помню, как пели это на троицу, представилось мне, что за нашим местечком бог сошел на землю, ходит по полю и кадит… Седенький такой дедушка в белой одежде, с печальными глазами… Он кадит на жито, на цветы, на всю Украину… (Соседям, куму.) Вы слышите, — бряцает кадило и поют жаворонки?

К у м. В воскресенье, кум, в церкви разве так будут петь «Милость мира»?! Оставайся с нами! (Взял Малахия за руку, приготовился уже снять с него котомку.)

М а л а х и й (вдруг очнулся). Пусти! Довольно этого ядовитого пения! Замолчите!

К у м (рукою). Пойте!

М а л а х и й. А-а, так ты нарочно созвал церковных хористов, чтобы отравить меня этим пением и ладаном? Но это тебе не удастся! Ибо смотрите — подходит к старенькому богу кто-то в красном, лица не видно, и бросает бомбу.

Х о р (грянул). «Свят, свят, свят, господь Саваоф, исполнь небо и земля сланы твоея…»

М а л а х и й. Вы слышите гром? Огонь и гром на цветочных степях Украины! Смотрите — рушится, падает разбитое небо, вон сорок мучеников вниз головой, Христос и Магомет, Адам и Апокалипсис разом летят… И созвездия Рака и Козерога в пух и прах… (Запел изо всех сил.) «Вставай, проклятьем заклейменный…» Чувствую — рушится проклятие. Вижу даль голубого социализма. Иду! (Жене.) Будь здорова и счастлива, старушка!..

Т а р а с о в н а (зарыдала). Не уходи, Маласик, умру я здесь. Придет, придет тоска горбатая и сядет ночью в головах… Засушит, задавит…

10

Вдруг вбежала  с т а р ш а я  д о ч ь  с убитой курицей:

— Маменька! Папенька! Курицу нашу убили! (Нависла тишина.)

К у м. Какую?

— Вот, желтоватую с золотым хохолком…

М а л а х и й (взял курицу, осмотрел). Кто убил?

Д о ч ь. Тухля Василий Иванович. Палкой по голове попал.

К у м (Малахию). Что, кум? Еще со двора не вышел, а уже враги твои подняли головы. Да я бы на твоем месте до смерти не спустил этого Тухле. Сейчас бы за милицией и в суд…

С о с е д и. Конечно, надо в суд!

Т а р а с о в н а. Ведь это же золото, а не курица. Помнишь, Маласик, как ты ее еще цыпленком пшенной кашей кормил, а она поест да на плечи хур-хур…

К у м (увидев, что Малахий задумался). Зовите милицию! Я буду свидетелем. Люди добрые! Посмотрите, какое варварство! Убита невинная курица — и за что?

М а л а х и й. Да. Это варварство.

К у м. Так зови милицию писать протокол.

М а л а х и й. Нет, не нужно… Протоколами зла не уничтожишь и социализма не построишь. Это преступление еще раз убеждает меня, чтобы я немедленно поспешил к Совнаркомам для одобрения моих проектов… Ведь главное теперь — реформа человека, именно об этом я и составил… Иду!

К у м (уже и он растерялся). Кум, не ходи! Помнишь, как еще школьниками мы ели крашенки в страстную пятницу?

Малахий напялил картузик на голову.

Не ходи, не то ударю!..

Любуня упала на колени перед отцом, одними глазами просила.

М а л а х и й. Растрогали вы меня, взволновали… Но не могу, дочка, не могу, куманек, оставаться, так как во сто раз сильнее я взволнован и потрясен революцией.

11

Т а р а с о в н а (тем временем примчала из кухни сладкую бабку). Маласик! Вот я тебе любимую бабку спекла… Не уходи, Маласик! Посмотри, какая она вышла пушистая, ароматная… А вот и звезда пятиконечная из изюминок…

Еще трижды поколебавшись, пошел  М а л а х и й. Ступал через силу, словно выбирался из болота. За порогом его походка стала свободнее. Выпала бабка. Подогнулись ноги у Тарасовны, припала она к разбитой миске.

С о с е д и. И миска разбилась…

Т а р а с о в н а. Не миска, соседушки, это жизнь моя разбилася… (Заплакала тихо и тяжко.)

Дочери сомлели. Любуня, как статуя, окаменела. Кум, открыв дверь, смотрел вслед. И, как камыш вечерней порой, шуршали соседи.

— Ну уж и драма! Вот уж когда можно выплакаться вволю!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

1

Зазвонили телефоны в СНК УССР — это жаловались  к о м е н д а н т ы, что им доставляет много хлопот Малахий Стаканчик.

— Очередной секретарь СНК? Звонит комендатура. Дайте, пожалуйста, распоряжение, что же делать с Малахием Стаканчиком? Да с этим сумасшедшим, что пишет проекты. Третью неделю ходит, изо дня в день. И хоть бы один, а то наладил и других водить. Кого? Вот, например, подрался кто-то с женою, он его привел, кто-то кого-то обругал, он обоих приволок, пьяный мочился где-то в переулке, он и его уговорил прийти. Требовал немедленной для них реформы… Слушаю. Да-да-да. А если не послушается, тогда что? (Бросил трубку.) Вот так распоряжение!

В т о р о й. Что он сказал?

П е р в ы й. «Тактично и осторожно посоветуйте, говорит, старику возвратиться домой. В исполком написано, чтобы дали ему должность…» Не поможет бабе и кадило, коли бабу сказило.

В т о р о й. Ты думаешь, он сумасшедший?

П е р в ы й. Если он не сумасшедший, то или ты, или я сумасшедшие, иначе не может быть.

В т о р о й. Э! Просто чудак!

П е р в ы й. А его проекты?

В т о р о й. В них сумасшедшего мало. Я слышал, говорили в СНК — просто набил человечек гороха с капустой, масла с мухами, намешал библии с Марксом, акафиста с Анти-Дюрингом…

П е р в ы й. Ну, если так, пожалуйста — тактично и осторожно посоветуй ему возвратиться домой. Вот он идет.

В т о р о й. Один?

П е р в ы й. Конечно, не один. Сейчас наколотит он тебе масла с мухами, а ты должен все это тактично и осторожно слопать.

Послышался голос Малахия: «О люди, люди!..»

(Схватившись за голову.) Слышишь?.. Начинается!..

2

Вошел  М а л а х и й  с палкой. За ним протиснулись растерянные, даже испуганные  с т а р и к  в шинели, с зонтиком, б ы в ш и й  в о е н н ы й  в галифе, п о ж и л а я  д а м а  в шляпке с трясущимся розовым пером, н а к р а ш е н н а я  б а р ы ш н я, б л е д н а я  д е в у ш к а, преждевременно состарившийся  м о л о д о й  ч е л о в е к, б а б а - б о г о м о л к а.

М а л а х и й (пропустив их). О люди, люди! — сказал Тарас. (Комендантам.) И еще в столице! — добавлю и я.

В т о р о й (в тон). Скажите, что случилось?

М а л а х и й. Что? Во-первых, передайте от меня привет пролетарскому Олимпу. Точнее: наркомам и председателю. Уважаемые социальные отцы! Ожидая уже третью неделю одобрения моих проектов, поздравляю вас с днем моего ангела. Чем порадуете вы меня в этот знаменательный и святой день? Спрашиваю — чем, так как тень нужды пала и мне на плечи: месяц пропал, пшеница выгорела, хозяйка выгнала из квартиры…

Поднялся шум.

— Пшеница?..

— Какая хозяйка?..

— При чем же тут мы?..

— За что же нас?..

— (Перебил кто-то.) Зачем нас… (Вдвоем.) …привели сюда?

М а л а х и й. А разве мало вопросов и проблем я распутал, решил? Примечание: проблемы — это пломбы, которыми запечатаны двери в будущее. 1) О немедленной реформе человека и в первую очередь украинского рода, потому что в стане «дядек» и переводчиков мы на том свете зайцев будем пасти. 2) О реформе украинского языка с точки зрения полного социализма, а не так, как на телеграфе, где за слово «наконец» берут, как за два слова — на, конец. 3) Приложение: схема перестройки Украины с центром в Киеве, ибо Харьков мне кажется конторой. Социальные отцы! Еще раз напоминаю: поспешите с моими проектами, а наипаче с проектом немедленной реформы человека. Наглядные доказательства необходимой срочности — вот они. (Указал пальцем на всех, кого привел.) Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь!.. Вчера было пять, позавчера три…

П е р в ы й (ко всем). Что случилось? За что он вас привел?

Шум поднялся еще сильнее.

— Мы сами не знаем…

— Стояли возле церкви, болтали о том о сем, и вдруг. (Засуетился старик.)

— Пардон! Этой девице стало дурно в церкви, вот я зашла туда и вывела ее на свежий воздух. Сами знаете, какой на троицу в церкви пикантный запах: березка, трава, цветы… (Трясла розовым пером дама.) Вывела я ее в холодок, как вдруг подходят они (на Малахия): «Я вас веду в Совнарком». Меня? «Вас…» — Пожалуйста, от церкви, говорю, не отойду, но в Совнарком, — пожалуйста!..

— Я стоял. Пришла вот эта баба… гражданка… Про что-то меня спросила… И вдруг: идите в Совнарком! Позвольте, — я член авиахима, жилкоопа, и меня в Совнарком? За что? (Прокричал, почти прорычал тот, что в галифе.) За что?

М а л а х и й. За что? О люди! Еще в староиндийских книгах Рид-Веги было изречение: не ударь женщины цветком, а вы что сделали? Вы накануне социализма оттолкнули женщину, ударив ее пренебрежительным словом!..

Т о т, ч т о  в  г а л и ф е. Я? Ударил?

М а л а х и й. Вы же (на даму и молодого человека) еще худшее совершили, о люди! Вы возле церкви охотились на девушку. (Показал на бледную девушку.)

Д а м а. Я? Я, наоборот… Я же сама женщина!

Т о т, ч т о  в  г а л и ф е (тревожно). Позвольте, мсье! Я ударил? Кого?

М а л а х и й. Кого? (Бабе-богомолке.) О чем вы, гражданка, хотели у них спросить? Я вижу, вы из деревни пришли.

Б а б а. Верно, голубчик. Приплелась. Люди сказали, что дорогу в Иерусалим уж разгородили.

М а л а х и й. Простите и позвольте вас перебить. О чем вы их спросили?

Б а б а. Спросила, не знают ли, есть теперь дорога в Иерусалим?

М а л а х и й (к старику и галифе). А вы… что вы ей ответили?

С т а р и к. Мы?

Г а л и ф е. Позвольте. Я?

М а л а х и й. Да! Да! Вместо того чтобы сказать ей, что не к иерусалимскому гробу нам теперь подобает идти, а к Ленинскому мавзолею в новый Иерусалим плюс новую Мекку — в Москву, вы сказали: проходи, проходи, мамаша, — презрительно, и обидно, — и кому, спрашиваю? Женщине, крестьянке!

Г а л и ф е. Ни одного обидного слова! Наоборот, я с детских лет военный. Вежливость моя стихия! Идеал!

М а л а х и й (старику). А вы… вместо того чтобы доказать ей и подтвердить все вышесказанное, что скоро, скоро, скоро наступит день, когда вся Москва запоет: святится, святится новый Иерусалиме, слава бо революции на тя воссия, — вы сказали: «Отвяжись! На биржу!..»

С т а р и к. Я же не знал, что таких нужно в Москву направлять.

М а л а х и й (с еще большим подъемом). Ага!.. Он не знал!.. Наглядные доказательства сообщаю и показываю далее. (Бледной девушке.) Скажите, пожалуйста, и простите за выражение — чем соблазняли, на какое ремесло покушали вас (указал на даму и барышню) они сегодня там, возле церкви?

Девушка молчала.

Не говорили вам — тридцать рублей в месяц, хорошие харчи, даже сладкое, белье, наряды?

Д а м а (затрясла розовым пером). Пар-дон и как вам не стыдно! (Девушке.) Скажите, милочка (барышне), ты, Матильдочка, скажи, что я сказала, о чем говорили, как вывели мы ее, сердешную, из церкви. Дитя мое! сказала… Матильда, скажи, как я сказала?

Б а р ы ш н я. Дитя мое — сказали вы, мадам Аполлинария. (Закурила, затянулась дымом.) Дитя мое! Вы не из машинисток ли?

М а д а м  А п о л л и н а р и я (девушке). А вы что мне ответили, милочка?.. Ну? Ну?.. (Увидела, что девушка будет молчать, и сама ответила за нее, изменив голос на молодой и скорбный.) Нет, я санитарка, — сказала она, дитя мое. Я тяжко, глубоко вздохнула и спросила… Матильда, скажи, о чем я спросила?

Б а р ы ш н я. В какой больнице? Сколько жалованья? — спросили вы.

А п о л л и н а р и я (за девушку). В Сабуровской, в сумасшедшем доме, восемнадцать в месяц — сказало дитя… Так Матильдочка даже ойкнула… (Матильде.) Скажи, как ты ойкнула?

М а т и л ь д а. Ой! Да ведь там с ума сойти можно…

А п о л л и н а р и я. Ойкнула Матильдочка, а я прибавила: «Дорогое дите мое!.. Когда-то и я вот так же сироткой бедненькой, девочкой бледненькой служила, служила, плакала до тех пор, пока… не выплакала себе счастье…» (Малахию.) Что, может, я не так сказала? Не таков был наш разговор? Пардон и пожалуйста! Я знаю, что я говорила и что еще буду говорить…

М а л а х и й (следивший за каждым ее словом, вдруг остановил ее рукой). Точнее: «Служила, служила, плакала, плакала, пока не плюнула вот так… тьфу, да и не пошла к одной мадамочке», — сказали вы. «Вот и Матильдочка так, а посмотрите, — вы и она, она и вы», — сказали, да еще и показали, о женщина!

А п о л л и н а р и я. Я?

М а л а х и й. И соблазняли, и искушали велехитро, что пища у вас обильная, обращение умильное, вино искристое, мыло душистое, гигиена, шоколад…

А п о л л и н а р и я. Матильдочка, скажи, разве ж я это говорила, душенька?

М а т и л ь д а. Напротив, и ничего подобного!

М о л о д о й  ч е л о в е к. Я был при этом. Ничего такого и подобного эта гражданка мадам не говорила. Наоборот, хоть я ихнего социального происхождения и не знаю, но скажу, что поведение их с Олей было такое, — не надо вам и Восьмого марта.

М а л а х и й. Проповедуют и пишут — нет ничего вне классов, а я говорю — вот вам, вот вам внеклассовая солидарность злых. (Молодому человеку.) Да кто же, как не вы, первый подошли к ней с апельсинами, как змей-искуситель искушая ее под деревом возле церкви, чтобы забыла она Кирюшу и полюбила вас, и кто, как не Оля, горько заплакав, рассыпала ваши апельсины и побежала в церковь терять сознательность?

М о л о д о й  ч е л о в е к. Выходит, я ее в церковь привел? Ха-ха!.. Да я всю антирелигиозную пропаганду наизусть знаю, и наоборот — все время агитировал ее, чтобы она бросила все и не боялась бога…

А п о л л и н а р и я. А я ее из церкви вывела.

П е р в ы й  к о м е н д а н т (подошел к Оле, серьезно, сердечно). Скажите, пожалуйста, товарищ, правда вас уговаривали, улещивали бросить советскую работу и пойти… ну, на другую работу, а?

О л я (после паузы). Нет.

В т о р о й  к о м е н д а н т (сморщил брови). Нет? Так, может, кто-нибудь приставал к вам, оскорбил вас словом, плохо держал себя? Говорите прямо, не бойтесь, я гарантирую — вам никто не сделает неприятности.

О л я. Я и не боюсь. Говорю — нет! (От гнева голос стал металлическим.) И уже если вы хотите знать, то больше всего мне надоел (на Малахия) он. Все утро таскался за мною. Как привидение какое-то. (Малахию, гневно.) Скажите, чего вы следили за мною? Зачем?

М а л а х и й. Не следил, а стерег, как раз от тех, кто выслеживал и охотился за вами.

О л я (зло и насмешливо). Вы в сумасшедшем доме не были?

М а л а х и й. Двадцать семь лет.

Движение. Все заволновались.

О л я (два шага к Малахию). Что? Где именно?

М а л а х и й. В своей семье.

О л я. А я думала, в самом деле…

М а л а х и й. В самом деле, Оля, ибо современная семья — сумасшедший дом. Первая ступень сумасшествия. Сумасшедший закуток. Сокращенно — сумзак.

О л я. А любовь?

М а л а х и й. Это — видение! Голубое видение, то есть мечта… Ведь разве не она, неосуществленная, привела вас сегодня в церковь?

Оля поникла. Малахий — два шага к ней.

И разве ж не они (показав на молодого человека и Аполлинарию), воспользовавшись вашим положением, искушали и соблазняли вас на разврат, чтобы играть на струнах универсальной любви?

О л я (подняла голову). Нет! (Резко повернулась и пошла.)

М о л о д о й  ч е л о в е к (Малахию). Ага!

А п о л л и н а р и я (бросилась было за Олей). Дитя мое!

О л я. (Но Оля так взглянула на нее, что Аполлинария прикусила язык. Тогда повернулась к Малахию). Пожалуйста, ведите ее теперь вы! Пожалуйста! У меня есть заработок… (Комендантам.) Наконец, я прошу защиты от таких и подобных намеков, да еще где — в Сов-нар-коме… Матильда! (Демонстративно отошла.)

М а т и л ь д а. Я тоже! (Отошла.)

М о л о д о й  ч е л о в е к. Ведь это клевета! Провокация! (Отошел.)

С т а р и ч о к. Ну да… (Тоже заковылял.)

Г а л и ф е. И за что? (Отошел.)

Но уже входил в комендатуру  к у м, небритый, строгий. За ним боязливо ступала с дорожным узелком  Л ю б у н я.

К у м. Спокойно! Он здесь!

Не суетясь, молча подошел к Малахию, остановился, посмотрел на него, прошел мимо, вернулся, снова подошел.

П е р в ы й  к о м е н д а н т. Вы по какому делу, товарищ, пришли? К кому?

К у м (строго посмотрев на коменданта, отошел от Малахия, постоял, подождал, не отзовется ли он, не улыбнется ли он, тогда подошел в третий раз). Хоть здравствуй, кум, коли молчишь и я молчу! (Коменданту и всем.) А? Чуть было под машину не попали, и за это такая встреча?

Л ю б у н я (боязливо приблизилась). Папенька! Маменька… (Задрожали губы, не могла больше говорить.)

К у м. Спокойно!.. Ну что ж, кум… Кланялась тебе жена твоя, а моя кума…

Л ю б у н я (овладела собой). Сказали — прокляну, Любуня, коль без папеньки вернешься.

К у м. Спокойно! Кланялась, рыдала и еще передавала, что у нее три дочери: Вера, Надежда, Любовь. (Всем.) Мои крестницы. (Малахию.) Веру и Надежду она дома оставляет, а Любовь за тобой посылает.

М а л а х и й. Тени минувшего, прочь с глаз моих! Прочь с глаз!

Л ю б у н я. Папенька! (Хотела что-то сказать, но кум, подав ей воды, перебил.)

К у м. Выпей, Любонька! Выпей, крестница, — вода хоть холодна, но все же теплее сердца и крови твоего отца… (Аполлинарии.) Можно представить, что он ее родной папаша?

А п о л л и н а р и я. Я сочувствую… Скажите, кем он тут служит? В каком чине?

К у м. Он? Нигде он не служит. Напротив, хоть и совершеннолетний, а беспризорный он правонарушитель. Три недели, как из дому удрал.

А п о л л и н а р и я. А-а-а! Так вот он кто!.. (Своим.) Он — никто, понимаете?

Г а л и ф е. Как?

А п о л л и н а р и я. Он из дому удрал, а дочь ищет…

М о л о д о й  ч е л о в е к. А-а… С любовницей?..

А п о л л и н а р и я. Несомненно! Забрал деньги, все дочиста, а дочка-то и догнала, понимаете? Никакого права он не имеет водить нас по Совнаркомам, а тем паче допрашивать… Никакого права, и я не останусь здесь больше ни минуты. Матильда, аллон домой!.. (Коменданту.) Оревуар. (Ушла.)

М а т и л ь д а. Я тоже! (Ушла.)

М о л о д о й  ч е л о в е к. А я и подавно. (Ушел.)

С т а р и ч о к. Хе-хе… Я тоже. (Тоже заковылял.)

Г а л и ф е. За что? (И ушел.)

М а л а х и й. Все это, плюс предыдущее, плюс то, что убежали, — еще больше убеждает меня, насколько необходима, и только согласно моим проектам, немедленная реформа человека. (Комендантам.) Где мои проекты? Полтора года носил я их в голове, полгода писал и переписывал каллиграфически, — где они?

В т о р о й  к о м е н д а н т. Я вам уже сказал…

М а л а х и й. Немедленно подайте их на рассмотрение СНК! Чтоб сегодня же подали! Слышите? Нет, сейчас подайте! Сейчас! Чего же вы стоите? Разве можно сегодня стоять, когда вы сами видели и слышали, — вот что с людьми делается, несмотря на то, что вокруг играет радио, несутся трамваи, мчатся автомобили!

В т о р о й  к о м е н д а н т. Слушайте, дорогой мой! Вы затратили на писание двух прекрасных, прибавлю, необыкновенно серьезных проектов два года?

М а л а х и й. Да.

В т о р о й  к о м е н д а н т. И вы хотите, чтобы такие проекты были рассмотрены и изучены, а их нужно серьезно и всесторонне изучить, в какие-нибудь две недели?

М а л а х и й. Это вы к чему?

В т о р о й  к о м е н д а н т. Видите ли, нужно много времени, чтобы, например, Госплан изучил ваши проекты. Так что я советовал бы вам принять какую-нибудь должность, между прочим, есть директива Окрисполкому предоставить вам работу и ждать одобрения ваших проектов, а тем временем, может, напишете еще пару новых…

М а л а х и й (подумал, беззвучно усмехнулся). Ладно. Я согласен.

К о м е н д а н т ы (радостно). Да?

— Вот и чудесно! Кстати, вот и дочка за вами приехала…

К у м. Не только крестница, а и я — его кум!

В т о р о й  к о м е н д а н т. И кум. Вот все вместе и вернетесь в ваш округ…

К у м. А я, кум, как вернемся, уж и поздравлю же я тебя с днем твоего ангела! (Комендантам.) Ведь ему сегодня сорок семь годочков минуло. (Любуне.) А как там, подумай, дома-то, как там соседям и людям, что день ангела есть, а самого человека-то и нет.

М а л а х и й. Согласен, но с условием: службу мне здесь, в столице, в СНК. Хоть швейцаром, но здесь.

П е р в ы й  к о м е н д а н т. Вот тебе и на! Да что вы, голубчик! В СНК все службы заняты, и швейцар — есть тоже. Уволить же кого-нибудь, чтобы посадить вас, сами же понимаете — неудобно, живые же люди сидят…

М а л а х и й. Я буду стоять. Дайте мне службу стоять, если все сидят. Иначе стану здесь Симеоном Столпником и буду стоять до тех пор, пока СНК не рассмотрит моих проектов. Кроме того, прошу вас не курить!

В т о р о й  к о м е н д а н т. Виноват!

М а л а х и й. За этот плакатик больно — он кричит, кричит, и никто его не слушает. А ведь это же СНК…

П е р в ы й  к о м е н д а н т. Только вы не кричите!

К у м. Спокойно!

М а л а х и й. Миллионы смотрят с мольбой на это высшее свое учреждение, на гору эту преображения Украины, на новый Фавор, а вы ходите тут под плакатом и нарушаете первую наиважнейшую заповедь социализма — не кури!.. Нет, еще раз убеждаюсь, что без моей немедленной реформы человека все плакаты — это только заплаты на старой одежде… Где мои проекты? Я сейчас собственноручно передам их председателю СНК. Он поймет, потому что видит и слышит, как вредят революции люди, люди и люди.

К у м. Например, ты в первую очередь, потому, кум, кто, как не ты, пришел к товарищам, которые специалисты, в революции напрактиковались, а ты им мешаешь.

М а л а х и й (не обратив на это никакого внимания). Немедленно необходима реформа, сию же минуту — ведь видите, что происходит с человеком, видите? (Указал на бабу-богомолку, что задремала на стуле и тихонько храпела.) Видите? Слышите? Только что вошла в свой Совнарком и сейчас же заснула! Наглядный пример необходимости реформы — вот… Позовите сюда председателя СНК! Только, пожалуйста, поскорей! Это будет интересное и поучительное зрелище: лучший сын народа, председатель СНК, разбудит у себя в комендатуре наитемнейший элемент из того же народа, в присутствии реформатора опять-таки из того же народа… О друзья! Скорей председателя! Кстати и фотографа позовите!.. (Мечтательно.) Войдет председатель, прикоснется к ней. Между прочим, скажите, чтобы он не забыл взять булаву, ведь председателю нужна и булава… Войдет, прикоснется и спросит: кто ты, гражданка, что пришла и заснула?

Б а б а (проснулась). Агафья Савчиха я! Притомилась, голубчик, — в Иерусалим иду.

М а л а х и й. Куда? — переспросит председатель.

А г а ф ь я. В Иерусалим либо на Афон-гору.

М а л а х и й. Темен же ваш путь, гражданка, и не прогрессивен! — скажет председатель.

А г а ф ь я. Темен, голубчик! Уж так темен, что идешь и не знаешь, есть туда дорога или нет, и никто не знает. Говорили у нас в деревне, будто это Советская власть у турков гроб господний выторговала и дорогу богомольцам разгородила, да так ли оно?..

М а л а х и й. О люди, люди! — скажет председатель и прибавит весьма вежливо: не в Иерусалим теперь надо идти, а к новой цели.

А г а ф ь я. Куды, голубчик?

М а л а х и й. Куда? К вышеозначенной, великой номер шестьдесят шесть тысяч шестьсот, шесть тысяч три голубой идее… Тогда вернетесь вы, гражданка, назад в свою деревню и по дороге будете проповедовать слово новое и благокрасное.

А г а ф ь я. Нет, я в Иерусалим обещалась. Избу продала и все дочиста продала, чтоб только доставиться туда либо на Афон-гору; как на картине видела — сияние и божью матерь на облачках, — да чтоб вернуться?

М а л а х и й (полумечтательно). Ой вернись, гражданка, — скажет председатель.

А г а ф ь я. Ой не вернусь!

М а л а х и й. Ой вернись, прибавлю и я.

А г а ф ь я. Ой нет!

М а л а х и й (сердито). Вернись!

А г а ф ь я (тоже с сердцем). Нет.

М а л а х и й (возмущенно). Раба ты!

А г а ф ь я (радостно). В лавре монахи, бывало, так взывали: раба божия Агафия.

М а л а х и й (отойдя). Ой рабы! Как в темноте на сливы, так и она смотрит на социализм… Жаль, что нет у меня булавы…

К у м. Вопрос!

Малахий обернулся.

Теперь уж не тебе, кум. (Комендантам.) Вопрос! Ребром!

В т о р о й  к о м е н д а н т. Пожалуйста! Ребром!

К у м. Да неужто ж Совнарком не в силах погнать кума домой, хотя бы этапным порядком?

В т о р о й  к о м е н д а н т (пожав плечами). Не за что.

К у м. Как это не за что? Ведь вот же — человек удрал из дому, у жены, у кумы удар за ударом в самое, что называется, сердце, дочки в беспамятстве. (Любуне.) Я уже думаю, крестница, не подохли ли там куры, потому кто же теперь за ними присмотрит, предположим сегодня, когда такая жара и вообще неловко в природе. (Утерся платком. Комендантам.) К тому же все соседи, весь народ в местечке заволновался, ходит эдак и сам себя спрашивает, — какая же это власть, что при ней отцы удирают из дому?

В т о р о й  к о м е н д а н т. Подайте на него в суд.

К у м. На такие ваши бюрократические слова позвольте сказать, что я недоволен Советской властью!

В т о р о й  к о м е н д а н т. Что ж поделаешь…

К у м. Спокойно! Недоволен и имею на это юридическое право. Но не о том я пришел сказать Совнаркомам.

В т о р о й  к о м е н д а н т. А о чем?

К у м. Вот письменное заявление. Прошу, прочитайте его сейчас же и вслух при нем, при мне и при крестнице.

Второй комендант начал читать тихо, но Первый комендант подошел и дочитал вслух:

— …На основании программы Коммунистической партии о бесплатном государственном лечении, с одной стороны, и на основании слабого на голову означенного отца нашего и кума — с другой, я и крестная дочь моя коллективно хлопочем у Совнаркомов отослать означенного кума нашего в сумасшедший дом на испытание, и в случае, хоть немного разуму у него убавилось, то…

К у м. О чем дальше пишется, так довоенный аблакат сказал, что Совнаркомы не имеют права отклонить не только моей просьбы, но и крестницы.

Л ю б у н я. Только это не взаправду.

К у м (перебил). Спокойно!

П е р в ы й  к о м е н д а н т (дочитав). Ладно! Подумаем…

К у м. Подумайте! Только, прошу вас, не долго думайте.

М а л а х и й (куму). Меня в сумасшедший дом? Меня? Да как вы смеете! Меня народ послал.

К у м. Врешь, кум! Все соседи, весь народ меня сюда послал вернуть тебя домой…

М а л а х и й. Больше ста сел, хуторов и местечек прошел я пешком, идя в Харьков, столицу УССР, на ногах моих до сих пор пыль степных дорог, из ста источников и колодцев, отдыхая, пил я воду и беседовал с народом… Я делегат!

К у м. Врешь! Ты из дому удрал!

М а л а х и й. Я всеукраинский делегат, кум!

К у м. Нет! Хоть вся Украина делегатами станет, мы же с тобой — никогда на свете! Потому идем лучше домой, говорю.

М а л а х и й (комендантам). Требую: выгоните его — это раз! И немедленно позовите сюда председателя СНК и всех наркомов — два. Я берусь сейчас вот показать вам на Агафье, как нужно совершать немедленную реформу человека, ну? Чего ж вы стали?

К у м. И я требую! Не только я — крестница — вот, кума там, а про соседей, про народ я уже говорил, как он ходит и требует… Немедленно пошлите его туда!

М а л а х и й (обиженно, величественно). Меня? Реформатора? (Подошел к телефону.) Станция? Передайте там председателю СНК и всем наркомам, пусть вденут в петлицы значки и идут в комендатуру на совет — немедленно. Слышите? Порядок дня: доклад реформатора Малахия о немедленной реформе человека с наглядным показом на Агафье — такая даль голубая сегодня, а она стоит и подсолнухи лузгает… Не перебивайте! Кто там перебивает?

П е р в ы й  к о м е н д а н т. Товарищ реформатор! Прошу к порядку! (Только отвел Малахия, а кум за телефон.)

К у м. Товарищи Совнаркомы! Не слушайте его! Не слушайте, говорю, потому разве вы не видите, что он стал не совсем в своем уме. Младенцы в голове… Да не перебивайте же!

П е р в ы й  к о м е н д а н т (отобрал телефон, позвонил). Алло! Произошла маленькая трагикомедия… Это те самые, что из Вчерашнего пришли. Да нет, из местечка Вчерашнего. Нет, не пьяные. Немного погодя все выяснится…

Вошел  к у р ь е р.

(Малахию.) Сейчас звонили сюда из СНК, просили, чтобы вы пришли к заместителю председателя.

М а л а х и й (радостно). А что, кум!.. (Величественно.) Позвоните и передайте ему — иду. Нет, лучше пустите меня к телефону, я сам позвоню. Отныне между мною и правительством никакого посредника. Довольно!

П е р в ы й  к о м е н д а н т (он уже отошел от телефона). Между прочим, просили, чтобы вы пришли немедленно. Вас ждут на даче СНК.

М а л а х и й. Какой восторг! Иду!.. Между прочим, собирайтесь и вы, Агафья. Я предъявлю вас заместителю председателя СНК как наглядное доказательство к моим проектам…

А г а ф ь я. Может, он скажет, есть ли теперь дорога в Иерусалим?

П е р в ы й  к о м е н д а н т. Просили конфиденциально. Понимаете?

М а л а х и й. Ага! Тогда вы, Агафья, останьтесь пока здесь… Я скоро вернусь… А куда же идти? Куда?

П е р в ы й  к о м е н д а н т (написал бумагу, подает ее курьеру). Вот вас этот товарищ проводит… (Курьеру.) Пожалуйста, отведите товарища реформатора на Сабурову дачу.

М а л а х и й. Благодарю! (Пошел за курьером, показав куму дулю.)

К у м. Куда ж вы его?

П е р в ы й  к о м е н д а н т. Как вы просили — психиатрам на освидетельствование.

А г а ф ь я (подошла к телефону, боязливо взяла трубку и шепотом). Товарищи! Прошу я вас, как бы мне в Иерусалим доставиться!..

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

1

Закаркали, закружили над  М а л а х и е м  в саду Сабуровой дачи грачи носатые. Зашумели, закричали вокруг него  б о л ь н ы е:

— Эй, черные! замолчите… Не успел еще бог сотворить мир, как они небо покрыли и поклевали первую золотую зарю. Из солнца решето сделали… Темно мне и холодно. (Скорбно кричал на грачей один и поворачивался к Малахию.) Реформуй солнце.

М а л а х и й (движением головы и рук показал). Реформирую.

В т о р о й (все время напряженно ко всему прислушиваясь, таинственным шепотом). Тише, умоляю вас.

2

Подошла санитарка  О л я, за нею — преждевременно состарившийся молодой человек — с а н и т а р.

С а н и т а р. Ольга Михайловна.

О л я. Я уже сказала…

С а н и т а р. Оля.

О л я. Отстаньте.

С а н и т а р. Он же вас осрамил, а у меня совсем другая любовь в мыслях. Придите, а не то я к вам приду.

О л я (отошла). Я месткому скажу.

П е р в ы й  б о л ь н о й (Малахию). Это профессор нарочно напустил их в сад, чтобы они клевали мне голову… Вон, смотри, как уже поклевали… (Стал на колени.) Прогони их.

М а л а х и й (одним движением). Прогоню.

3

Подошел  т р е т и й. Он все время что-то заметал возле себя.

Т р е т и й. Позаметайте крошки. Смотрите — накрошили…

4

Ч е т в е р т ы й. Видели Олю? Она сегодня очаровательна. Она — прекрасна. У нее такая нежная и пахучая половая железа. (Понюхал цветок.) Такой я еще не видел, хоть и много любил…

П е р в ы й. Они и железу поклюют.

Т р е т и й. Пусть клюют, только бы не топтали…

В т о р о й (трепетно). Тише… Услышат.

Ч е т в е р т ы й. Я любил девушек, женщин, баб… Вспоминаю, где это было. Впервые на кухне, потом в чулане, на кладбище, в церковной ограде — росистая трава и колокола, до сих пор колокола, белый фартучек, справа острый месяц молодой…

Т р е т и й. Это на крошках, на хлебе…

Ч е т в е р т ы й. Подождите! Всего сто семь женщин за пятнадцать лет, четырнадцать тысяч пятьсот тридцать… тридцать…

П е р в ы й. Помогите их разогнать! У-у-у… (Закричав протяжно, стал бегать и подпрыгивать. За ним побежали другие, каждый со своим движением, выкриком или песней.)

5

Подошел  с а н и т а р.

Ч е т в е р т ы й (ему). Вы видели Олю?

С а н и т а р. Ступай вон туда. Она там… (Указал в другую сторону от Оли.)

Ч е т в е р т ы й. У нее прекрасная и пахучая, как роза, половая железа, — я видел…

С а н и т а р. Где ты… видел?

Ч е т в е р т ы й. Я сидел вон там в кустах… а она подошла.

С а н и т а р. Ну?

Ч е т в е р т ы й. Нагнулась.

С а н и т а р. Ну-ну?

Ч е т в е р т ы й. Я и увидел… на ноге возле колена… А ночью она пришла ко мне, и если бы не кошка…

С а н и т а р. Какая кошка?

Ч е т в е р т ы й. Та, что этой ночью опять принесла мне трех котят… Скажите, какое право имеет эта кошка мяукать всем, что котята от меня…

С а н и т а р. Ну, уже понес… Вон туда ступай, ко всем…

Ч е т в е р т ы й (пошел). Как ни проснусь ночью, а она уже с котятами и мяукает, мяукает всем: мяу-мяу-мяу…

6

Подошла  О л я, чтобы успокоить четвертого. Санитар загородил ей дорогу:

— Вот этот интеллигентик говорит, что вы приходили к нему ночью.

О л я. Со дня на день ему все хуже.

— А может, это и правда?

— Что? Боже мой! Трофим Иванович!

— Я не виноват. О вас еще и не такие сплетни услышать можно.

— Сплетни?

— Все я знаю, Оля, — как и где гуляли вы, как мороженым Кирюшу угощали, как постель цветочками посыпали, сорочечку белую снимали…

О л я (метнулась). Неправда!

— Неправда? Да я про любовь вашу все дочиста знаю и даже могу сказать, какого числа ночью вы привязали Кирюху к себе косою и так спали…

— Как же это… как вы узнали? Боже мой! Кто вам сказал об этом?

— Кто, спрашиваете?

— Скажите!

— А хорошенькая вы сейчас. Стыд вам очень к лицу, ей-богу. Глазенки как две небесные планеты и т. д.

О л я (одними губами). Кто?

— Про мороженое птичка рассказала, — потому на дереве сидела и все дочиста видела, про постель и цветы — ночная бабочка, ну, а про косу — муха, ха-ха… Ну, ну… я шучу, потому — что такое муха? Глупая букашка. Ха-ха…

— Что ж мне теперь делать?

— Не что иное, как плюнуть на Кирюшу, — все равно он уже с другой крутит любовь.

— Разве на любовь свою можно плюнуть?

— А не плюнете — пойдут сплетни…

— Трофим Иванович! Неужели ж вы хотите меня перед всем светом на позор выставить, чтобы сгорело во мне сердце. Что я вам сделала?

— Ничего. Впрочем, я хочу, чтобы вы предоставили мне любовь, потому — истомился я без нее… Слышите? Пора уже подумать и обо мне.

О л я (заломила руки). Скажите, как вы узнали?..

— О чем?

— Ну… о мороженом, постели, цветах?..

— Я уже сказал: птичка, бабочка, муха…

— Трофим Иванович! Скажите!

— А ну, попросите!

— Трофим Иванович…

— Попроси!

— Ну милый! Скажите!

Санитар притянул ее за руки к себе.

О л я. Пустите!

— Ну-ну… Не рыпайся!

— Не жмите мне руки!

7

Тяжело согнувшись и крепко сжав руки, приблизился  п я т ы й  б о л ь н о й:

— Помогите!

С а н и т а р (Оле). Вот ему мерещится, что он носит на плечах огромного удава и что хвост его волочится где-то на другом конце света… а любовь моя без взаимности еще хуже того удава, так как давит не руки, а сердце… Вот так! вот так!

О л я (вскрикнула). Не мучьте!

П я т ы й. Не могу! Изнемог! Сейчас упущу. Сейчас будет катастрофа. Помогите!

С а н и т а р. Он сам сказал… Кирюха.

О л я. Он!..

П я т ы й (Малахию). Не могу удавить… Ведь это удав — всемирное зло. Как только я упущу его — он удавит весь мир… Помогите!

М а л а х и й (движением руки). Помогу!

О л я. Неужели он?

С а н и т а р. Еще не верите? У вас вот тут (показал на спину) родинка. Да? (Показал на грудь.) А левая грудь чуть-чуть больше правой… Да? И вы любите, чтобы все… (Зашептал что-то на ухо.)

О л я. А он не говорил вам, что у меня тут… от него ребенок?

С а н и т а р. Глупости! Двойной аборт: Кирюху из сердца, дитя из чрева — вот и вся проблема.

О л я. А про свою болезнь он не говорил?

С а н и т а р. Про какую болезнь?.. Да вы шутите, Ольга Михайловна!

О л я. Желаете убедиться?

С а н и т а р. Ну-ну… это он назло мне, за те деньги… Вот негодяй, а! А вы что же сразу об этом не сказали? Разве можно так шутить!.. (Ушел.)

Оля упала и горько заплакала.

П я т ы й. Сейчас будет катастрофа! Выпускаю! Помогите!

М а л а х и й (незаметно следивший за Олей и санитаром, заходил, заволновался, как еще никогда). Немедленно… Немедленно нужна реформа человека!.. Сейчас, говорю, или уже никогда! Вместе с тем я убеждаюсь, что никто, кроме меня, этой реформы не произведет… Да. Вот только не знаю, с чего начать… Вихри мыслей, голубых, зеленых, желтых, красных… такое множество! Метелица мыслей! А больше всего голубых, и они, по-моему, наилучшие и наиболее подходящие для моей реформы. Нужно ловить их… Вот одна, вот другая! Вот третья! Как будто мотыльки, а смотрите, что из них выходит!

8

В его больном воображении появились, расцвели удивительные проекты, реформы, целые картины. Сначала из голубых колебаний мотыльков сбежались, закрутились какие-то голубые круги с ярко-желтыми центрами, зазвучал напев «Милость мира» Дехтерева, смешанный с «Интернационалом», звоном кадила и с трелями жаворонков, а потом вырисовалось следующее: где-то в голубом Совете Народных Комиссаров сидят голубые наркомы и слушают его доклад о немедленной реформе человека. Аплодируют, хвалят и приветствуют его, он же наглядно продолжает показывать наркомам, как нужно спешно реформировать людей. По очереди к нему подходят: с т а р и к  в  ш и н е л и, б ы в ш и й  в о е н н ы й  в  г а л и ф е, А п о л л и н а р и я, А г а ф ь я, с а н и т а р, с у м а с ш е д ш и е, он накрывает каждого голубым покрывалом, поучает, убеждает, потом делает магическое движение рукой, и тогда из-под голубого покрывала выходит обновленный человек, прекрасный, необычайно добрый, ангелоподобный. Дальше — эти люди и еще много людей, и он впереди них, с красными маками и желтыми ноготками, идут в голубую даль. По дороге видит — стоит гора Фавор, О л я  несет святить яблоко, люди поют ей «Осанну», но как-то по-новому. Потом в голубом мареве маячит какой-то новый Иерусалим, дальше голубые долины, голубые горы, снова долины, голубой дождь, ливень и, наконец, голубое ничто.

Очнулся  М а л а х и й. О л и  уже не было. Вокруг ходили и кружились  б о л ь н ы е.

М а л а х и й. Ага… на основании виденного… (Взял щепотку земли, поплевал, растер и помазал себе лоб.) Помазываюсь народным наркомом. (Зычно.) Свершилось! Слушайте все, все, все!.. Во имя голубой революции я помазываюсь народным наркомом.

В т о р о й. Тише! Я видел, в траве растут верблюжьи уши.

М а л а х и й. Пусть растут!

— Они же слушают.

— Прекрасно!

— И передают…

— Кому?..

— Всем…

М а л а х и й (поднял голову). Прекрасно! Эй, верблюжьи уши! Передайте всем, всем мой первый декрет.

Б о л ь н ы е (между собой). Всем, всем, всем.

М а л а х и й. Милостью великой матери нашей революции я помазался наркомом. Моя анкета — посох и котомка с сухарями: от семьи отрекся, пешком прошел весь предыдущий стаж. Воду я пил из ста семи источников. Нарком без портфеля. Внешние приметы и регалии мои: красная лента через левое плечо, посошок и труба, для украинцев соломенная шляпа и в большие праздники — корона из подсолнуха в руке. Народный нарком Малахий. Нет, не так… народный Малахий, в скобках — нарком. Сокращенно — Нармах… Нет, Нармахнар.

Б о л ь н ы е. Народный нарком. Нармахнар появился.

К т о - т о  и з  б о л ь н ы х (став на колени). Выведи нас отсюда!

Кто-то из больных заволновался:

— Он самозванец, не верьте!

Т р е т и й. Если ты большое начальство, прикажи, чтобы накрошили хлеба святого. Пусть соберут крошки. Вот из-за таких-то и голод. Хотели было свадьбу справлять, как вдруг — и молодая, и мать посаженая на баштане посохли… А вместо арбузов детские головы повсходили. Что крику, что плачу, говорят…

М а л а х и й. Прикажу! Выведу! Потому что все ваши просьбы и заявления принимаю к сердцу. Кстати, мой второй декрет… всем, всем, всем! Немедленно уничтожить все портфели и папки. Если же чиновники спросят, куда им складывать заявления и жалобы, дайте ответ: отныне все жалобы народные, заявления и просьбы носите: 1) в голове, 2) в околосердечных сумках. Народный Малахий нарком. Сокращенно — Нармахнар. Харьков. Дача Сабурова.

Б о л ь н ы е. Выведи нас, Нармахнар!

М а л а х и й. Выведу и доведу! Поведу туда, где алеет небо и голубеет земля. Где за горизонтом на золотых насестах поют будимиры, социалистические петухи…

Б о л ь н ы е. Нас не пустят!

— Не верьте ему!

— Стража не пустит.

— Небесных два сторожа и наседка не пустят.

М а л а х и й. Я вам скажу такое слово, что пустят, — пароль такой, что и стена рухнет… Подходите за паролем!

Б о л ь н ы е. За паролем! За паролем! За паролем!

М а л а х и й (каждому, тихо). Голубые идеи…

Б о л ь н ы е (повторив этот пароль, бросились к стене). Так выведи нас! Веди!

М а л а х и й. Лезьте!

К т о - т о  и з  б о л ь н ы х. А вдруг поймают?

М а л а х и й. Не поймают!.. На страже подле вас сам нарком народный. Лезьте, говорю!

Больные бросились, перелезли через стену. Малахий подождал последнего. Тогда поплевал на руки.

Во имя социальной матери нашей революции… (И сам полез.)

9

О л я (прибежала). Стойте! Куда вы?

М а л а х и й (со стены). Не спрашивайте! Неужели еще и до сих пор не поняли? Обойти нужно каждый дом, тропу и завод, чтобы каждому передать голубую идею…

— И вам не стыдно перелезать через стену? Слезьте!

— Народный нарком имеет право перелезать через все заграждения на Украине, через все стены и преграды. Это моя прерогатива.

— Прошу, умоляю вас, — слезьте!

М а л а х и й. Гм… Она просит. (Слез со стены.) Если кто-нибудь из бедных и униженных попросит, чтобы народный нарком повесился, он должен и это немедленно исполнить. Видите, Оля, народный нарком уважил вашу просьбу, теперь уважьте и вы мою. Пустите меня туда.

— Куда?

— Туда, ко всем, а прежде всего к гегемонам.

— Побудьте еще немножко у нас, отдохните, а тогда и ступайте себе…

— Оля, неужели вы считаете меня сумасшедшим?

— Ну вот еще!.. Да никто, никто не считает вас сумасшедшим.

М а л а х и й (проникновенно). Оля! Ваши глаза такие чистые и ясные, что даже тень неправды я вижу на дне их и читаю: ну, конечно, сумасшедший.

— Да нет! Это вам так кажется.

— Знайте, Оля, — я не сумасшедший. Вышла, как это случается, маленькая ошибка. Угадайте какая?

— Не знаю… Скажите!

— Малюсенькая. Провожатый ошибся — вместо того чтобы отвести меня на дачу СНК, он меня привел на Сабурову дачу. Вот и все. А Оля должна ошибку эту исправить, выпустить меня…

— Нет, нет! Я не могу! Попросите профессора. Он умный и добрый, он вас осмотрит… И вообще вас скоро выпустят. Я слышала, вас только для освидетельствования прислали… Да разве вам плохо тут? Смотрите — зелени сколько, цветы, воздух какой?..

— Нет, голубка. Ах, Оля! От вас теперь зависит, чтобы обновилось человечество и земля в просторах голубых, как лебедь белая на тихих прудах, музыкально и медленно поплыла…

Где-то за садом загудел заводской гудок. Малахий так и бросился.

— Слышите? Туда, туда, к гегемонам! И на самом деле я сумасшедшим стану, если опоздаю и не поведу их за собой…

О л я. Боже мой! Гудок на заводе — двенадцать часов. Сейчас завтрак… а где же другие… где они?

М а л а х и й. Они уже ушли.

О л я. Да? Ушли завтракать?

М а л а х и й. Да. Они ушли на голубой завтрак.

О л я. Так идем же и мы. Скорей! (Ушла.)

М а л а х и й (пошел было за ней. Скоро вернулся — один. Снова собрался лезть на стену. Задержался). Нет… она меня просила.

10

О л я (вернулась). Нарком!

М а л а х и й. Не бойтесь! Я же уступил и сдался на вашу просьбу. Но я хочу вас убедить, Оля. Я должен первой вам преподать голубые идеи, тем паче что в глазах у вас они еще не завяли. Блестят, а когда-то их было море разливанное. Я с вас начну…

— А я позову санитара!

— Оля! Я на колени стану, вот… в ноги поклонюсь, молить буду, — пустите…

— У вас температура, нарком, вам нужно лечь.

— Наоборот, — мне нужно встать. Оля, минутку… вы только подумайте, что дадут мои проекты вам лично. Ведь кто-кто, а вы всегда баюкаете голубые мечты. Не пустите меня — придется, надев черный повойник, отнести их в могилу.

— Зовут.

— А пустите — он вернется.

— Кто?

— Кирюша.

— Не вернется.

— Согласно моим проектам — вернется. Неукоснительно. Ночью, зимой…

— Гм… А почему не весной?

— Зимой. Вы, Оля, засветив ночник одиночества, будете прясть нитку женской тоски. А колыбелька рип-рип, а в колыбельке дитя хлип-хлип, — мать же, Оля, горемычную песню запоет, ту самую, как ее… (Запел.) Ой спи, дитя, дожидайся, пока мать с поля придет, тебе три цветка принесет: один цветок дремливый, другой будет сонливый, а третий — счастливый… (Наклонился к Оле.) У Оли слезы?

О л я (сквозь слезы). Ну а дальше что?

М а л а х и й. Зимой, ночью. Метель воет во всех степях, во всех краях: гу-гу-у… Кони в степи — тупу, тупу — это из революционного похода возвратится он…

— Кто?

— Согласно с проектами — Кирюша.

— Да?

— Неукоснительно. У окошка станет, тихонько постучит: «Открой, супруга Оля, товарищ мой верный»… (Оле.) Оля?

О л я (тихо). Откроет…

М а л а х и й. Весь в снегу, заметенный, станет у порога, «Здравствуй!» — скажет. Тогда Оля в ответ. (Запел известную солдатскую песню, немного изменив слова.) «Здравствуй, здравствуй, милый мой, заходи скорее!»… Тогда скажет милый: «Оля, обновленный после реформы человека, искупив грехи свои перед тобой в походах, в боях за голубые идеи, я вернулся к тебе, прости меня…» Оля скажет…

О л я (мечтательно). Прощаю! Прощаю!

М а л а х и й. Тогда милый посадит Олю подле колыбели… Вот так. (Посадил Олю на пень.) То на нее любовно глянет, то на милое дитя, то к сердцу прижмет, то в глаза посмотрит, то ноги поцелует святые в чашечки похолодевшие… Оля плачет?

О л я. Нет… я такая глупая… (Мечтательно.) Ох, как же я нагоревалась, тебя, милый, поджидаючи!..

М а л а х и й. Все это сбудется согласно моим проектам… Я должен спешить, Оля. Я иду.

О л я (мечтательно). Идите, идите!

М а л а х и й (влез на стену, сел). Идем вместе, Оля. Я предъявлю вас в СНК как лучший наглядный пример моей немедленной реформы…

Близко послышался голос санитара: «Ольга Михайловна!»

О л я. Зовут! Бегите!

М а л а х и й. Не бегу, а иду. Жду вас, Оля, на праздник обновления рода человеческого, что произойдет девятнадцатого августа по новому стилю, по старому же на спаса. Подробности: бой конфетти, серпантин и прочее в моих декретах… (Соскочил со стены и побежал куда-то.)

11

С а н и т а р (вбежал). Ольга Михайловна, там пришли за Стаканчиком его родные. (Посмотрел кругом.) Да где же он?

О л я (закрыла собой то место, где перелез Малахий). Не знаю.

С а н и т а р (подозрительно). Как так не знаете? Да я дежурному врачу рапорт напишу, как и кто с больными по кустам гуляет, тогда будет — не знаю…

Оля молчит.

Вы наврали про Кирюху: никакой, говорит, болезни…

Оля молчит.

Где Стаканчик? А все больные где? Может, удрали?

О л я (придя в себя). Больные? Вот они…

— Где?

— Пошли завтракать, и Стаканчик…

— Ничего подобного, там их нет.

— Да вот они, разве не видите, за угол зашли…

С а н и т а р  убежал. Где-то поблизости послышались голоса: «Кто-то выпустил больных! Больные убежали!».

Оля перелезла через стену.

12

Возле канцелярии стояли и ждали  к у м  и  Л ю б у н я. Волновались.

Л ю б у н я. Даже не верится, что сейчас папенька выйдут, что сейчас повезем его домой… Боже! Что уж находились, что напросились, что наговорились… Неужели, крестный?

К у м. Спокойно! Хоть и сам я волнуюсь… Вот приложи, крестница, руку к сердцу…

Л ю б у н я. Ой!..

К у м. Да нет… К моему сердцу.

Любуня приложила руку к сердцу кума.

К у м. Ну как?

Л ю б у н я. Ой как бьется!

К у м. Не сердце, а ступа. Слышишь? Гуп-гуп, гуп-гуп. Очень волнуюсь я. (После паузы.) Да и как не волноваться, когда уже сейчас вижу: верба вот, плотина Загнибоги, шу-шу — камыш… Кум сидит, и я сижу, кум удит, и я ужу. В природе и возле нее тихо, ясно. Порой — дз-з-з, цим-м… Кум, комар! А кум: «А-а?» Шлеп себя по лбу.

Л ю б у н я. У папеньки всегда после рыбной ловли весь лоб в шишках.

13

С а н и т а р (входит). Это вы пришли за больным Стаканчиком?

К у м. Не только мы, а и дочка его вот…

С а н и т а р. Его у нас уже нет.

К у м. Как так нет?

С а н и т а р. Он убежал.

Кум обалдел, у Любуни начались спазмы.

Л ю б у н я. Ой… ой… ой…

К у м. Не кричи, потому я уже ничего не понимаю. (Санитару.) Скажите, вы меня ударили?

С а н и т а р. Я? Ничего подобного.

К у м. А почему же у меня в голове загудело?

Л ю б у н я (у нее снова спазмы). Убежал…

К у м. Не говори!

Л ю б у н я. Убежал…

К у м. Не говори этого слова!

Л ю б у н я (заплакала). Убежа-ал…

К у м (санитару). Вопрос!

С а н и т а р. Пожалуйста.

К у м. Когда убежал?

С а н и т а р. Пятнадцать минут назад… Да вы не беспокойтесь: сейчас позвонили в милицию, сейчас его поймают…

К у м. Спасибо, — теперь уж не поймают.

С а н и т а р. Вы так думаете?

К у м. Не поймают. Из-за петуха с соседкой три года судился, пока не выиграл…

С а н и т а р. При чем же здесь петух?

К у м. А при том, молодой человек, что характер у кума такой. Раз уж начал бегать — до смерти будет бегать. Понимаете?

С а н и т а р. Ничего не понимаю.

К у м. Чего не понимаете? Он у нас бегает, а вы не понимаете! А как я подам в суд и даже на Совнарком, что не устерегли кума, что он удрал и может черт те что натворить!.. Бюрократы вы все после этого!.. А впрочем, вы теперь нам не нужны, молодой человек… И вообще лучше бы вы ударили меня из двенадцатидюймового орудия в самое мое сердце, чем пришли с таким уведомлением. Уходите, — я не могу на вас смотреть!

С а н и т а р. А я говорю — милиция поймает. Наведайтесь завтра. (Ушел.)

К у м. Сяду теперь и потужу… Попечалюсь, погорюю о куме. Эх кум, кум! Любил тебя, уважал, как брата родного, в сердце носили доносился до мозолей… (После паузы.) А потуживши, скажу: шабаш! Домой, Любонька, и даже немедленно!

Л ю б у н я. Без папеньки?

— Не только без папеньки, — без кума.

— Крестный!

— Шабаш!

— Крестный! Как же мы без папеньки на глаза покажемся?

— Придем ночью.

— Маменька ведь проклянут меня… А вам в церковь-то как, на базар? Все будут спрашивать, почему без кума вернулся?

— Не пойду я в церковь. И волнуюсь я потому, что постановил: прийти, захворать и умереть!..

— Нельзя без папеньки!

— Можно ли, нет ли — довольно, говорю!

— С кем же вы теперь рыбу будете удить?

— Один! — Нет.

— Нет, нельзя, нельзя без папеньки… Кто в «дамки» с вами сядет, кто про политику?..

— Один.

— А с кем «Сады мои зеленые» споете? А как же на рождество, на пасху?

— Один! Один спою, один заболею, один и помру! Один!

— Крестный, вспомните, как на ваши именины вы папеньку домой вели да и заблудились на своей же улице, и если бы не наш Полкан, то и не нашли бы ворот…

— Не вспоминай, — разве я говорю, что кум скверный человек? Говорю я это? Говорю?

— Нет.

— Мозоли в сердце от любви и досады. Кто мы, кум и я? Кто? Мальчики-пионерчики, что наперегонки побежали, или к могиле уже приближаемся? (После паузы.) Он будет по наркомпросам всяким бегать, в ЦИК скакать, а я буду последних поросят продавать, чтоб его домой вернуть? Довольно! Домой!

— Я не поеду, крестный!

— Что?

— Я одна буду искать. Найду, приведу — счастье, не найду…

— Погибнешь!

— Не найду — погибну… Сама себе смерть сотворю.

— А если твоя маменька, а моя кума, крестница, уже больная лежит и даже помирает… от тифа?

— Маменька, как благословляли меня в дорогу и руки целовали, слезами поливали, просили, молили, заклинали, чтоб я без папеньки не возвращалась.

— А если твои сестры Веруня и Надюня тоже лежат, от малярии ослабли, никто воды не подаст и некому компресса на несчастный лоб положить?

— Не могу! Тогда еще, как в церковь забежала и молилась, тогда еще почуяла, что судьба нас разлучит.

— А если там без тебя все цветы на окнах посохли и в палисаднике посохли?

— Сон я вижу еженощно, крестный: одна я будто плету в степи венок из васильков и ноготков, а они сухие будто, сухие, как вот мертвым в головы кладут… Судьба вещает — ее не обойдешь, крестный.

— И цыплята без воды заливаются, а наседка не знает, что дальше делать, где воды искать.

— Крестный!..

— И после этого не идешь?

— Нет!

— А. Так ты хочешь показать, что у тебя папенькин характер… Так знай же, знай, что я не кто-нибудь и у меня характер в три раза тверже, чем у кума и у тебя. Прощай! (Отошел. Пригрозил.) Одумайся! Погибнешь!

Любуня молчит.

(Надвинув шляпу.) Погибнешь, говорю!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Удивлялись  р а б о ч и е  на заводе «Серп и молот», увидев, что к ним через стену перелезает какой-то  ч е л о в е ч е к  в соломенной шляпе:

1

П е р в ы й. Смотри — лезет кто-то… Эй, гражданин!

Д р у г о й. Тссс… Может, это шпион или вор к нам хочет втереться…

П е р в ы й. Так надо арестовать!..

Т р е т и й (серьезно, спокойно). Путный к нам теперь через стену не полезет — это факт, не горячитесь, ребята… Помните, ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами — так мы и выведаем, кто он и какой масти.

Взялись за работу, не обращая на гостя особенного внимания: лезет, мол, ну и пусть лезет.

М а л а х и й (со стены). Привет гегемонам!

Рабочие молчат и холодно поздоровались.

(Малахий, заметив это, ядовито.) Привет и одновременно вопрос: неужели и гегемонов загородили стенами, да еще какими? (Показал на заводские стены.) Тогда скажите, пожалуйста, что отличает вас от тех, которые сидят в допрах и сумасшедших домах? Там стены и тут стены.

Т р е т и й. Там они ограничивают, тут защищают права, потому что кругом еще много врагов.

М а л а х и й. Пора разгородиться, гегемоны, эти стены нужно уничтожить немедленно, так как они преграждают дорогу к вам…

Т р е т и й. Кому?

М а л а х и й. Друзьям вашим, о гегемоны, — скажу я.

Т р е т и й (своим). Для друзей, кажется, у нас есть ворота и двери…

М а л а х и й. Меня не впустили в ворота.

Т р е т и й. Не распознали, что ли?

М а л а х и й. Не распознали и не признали, несмотря на то, что я показал знаки и регалии свои, оповестил о них в первом декрете и по ним меня должен узнать всяк сущий на Украине. (Показал на палку, на шляпу, посмотрел на рабочих.) Неужто и вы не узнали? (Повязал через левое плечо красную ленту.) И теперь не узнаете? Вот что происходит, если не читают декретов. Слушайте еще раз: милостью великой матери нашей революции, помазаны мы народным наркомом Малахием…

В т о р о й. Ну и что из того?

П е р в ы й (третьему). Он пьяный.

Т р е т и й. Нет, нет.

П е р в ы й. Да как же нет? Смотри… Хоть бы до зеленого змия, а то до наркома допился…

Т р е т и й. Слушай внимательней!

М а л а х и й (в это время слез со стены. Подошел к рабочим). Что это вы производите?

Т р е т и й. Разве не видите?.. Формы.

М а л а х и й. А я пришел к вам произвести реформы.

Т р е т и й. Какие?

М а л а х и й. Голубые. Точнее: немедленную реформу человека, ибо сегодня знаете до чего уже дошло? Изнасиловали двух старух — газетчики кричат, кричат.

П е р в ы й. Тоже охота на кого-то напала.

М а л а х и й (не поняв иронии). И это накануне социализма, в стране, где народ создал лучшую в мире песню про любовь, про зеленый барвинок, про зарю с луной, красную калину, где, наконец, сам народный нарком стережет ночью голубые идеалы, — изнасиловали двух старух, — о люди, люди!

За стеной послышался звонкий, бодрый мальчишеский голос: «Р-р-радио! Ужасное изнасилование двух несчастных старух, из которых старшая шестидесяти семи лет».

М а л а х и й. Слышите?

П е р в ы й (иронически). Полакомились бабушки.

М а л а х и й. Я уверен, что, если бы раздать вечером на улицах людям анкеты-молнии с одним вопросом, кто о чем в этот момент думает, то как, по-вашему, о чем думали бы больше всего?

Т р е т и й. Не скажу. Людям всякая всячина лезет в голову.

М а л а х и й. А я скажу.

Т р е т и й. А ну?

М а л а х и й. Не о голубых реформах, а о формах женских ног думают и мечтают, совсем не обращая внимания на то, что вследствие таких мечтаний любовь измеряется только ногами, в глазах не цветет, в сердце не поет, — и вот изнасиловали двух старых баб… Нет, дальше я ждать не могу… Пора начинать. (Затрубил в кулак, будто в трубу, военный сигнал «Вставай».) Тру-тру-ту-ру-ру-ру-ру-ру. Ревут сирены на заводах, гудят гудки и провода, поет Украина о курганах в долине, но все покрывает золотая труба народного наркома: про голубую даль, про голубые идеалы трубит она вам, гегемоны…

2

Пришли еще  р а б о ч и е:

— Кто этот оратор? От какой организации? О чем?

— От наркомов к нам.

— Да нет!.. Сам наркомом назвался.

— По-моему, клоун из цирка…

— Попал пальцем!.. Это артист украинской труппы.

П е р в ы й (третьему). Вижу, намешал он водки с пивом.

Т р е т и й. Ты думаешь?

П е р в ы й. Факт!

Т р е т и й (усмехнулся). Внимательней слушай, говорю!

М а л а х и й. Я пришел к вам, гегемоны, произвести немедленную реформу человека. Слушайте меня и никого больше…

Кто-то свистнул.

Кто там свистит на речь народного наркома? Кто нам мешает, спрашиваю?

К т о - т о. А кто нам мешает работать?

М а л а х и й. И без того много свиста на Украине: свистят ветры-суховеи, свистят юноши на девушек, свистит милиция по ночам, на улицах мочатся, изнасиловали баб… Я пришел произвести немедленную реформу человека, и в первую очередь реформу украинского народа, потому что в стране «дядькив» и переводчиков…

Шум среди рабочих:

— Это сумасшедший…

— Прикидывается.

— К администрации его!

— Пусть старик наговорится.

Т р е т и й (спокойно). Внимательней слушайте, товарищи!

М а л а х и й. Слушайте меня, гегемоны, и я выведу вас из этих закопченных стен. Переулками, закоулками, за заводами и фабриками, межами и тропинками, гей-гей мимо курганов, в голубую даль поведу. Тру-ту, тру-ту! Вставайте, люди, я несу вам реформу, не форму, а реформу. Тру-ту, тру-ту! Собирайтесь на новую Фаво́р-гору девятнадцатого августа, по старому шестого, несите красный мак, ноготки, а больше всего приносите голубеньких идей. Там будет посвящаться, посвящаться — обновляться… Заодно приносите и украинский язык. Знаете ли, между прочим, что наш язык века у порога выстоял? Бог забыл о нем, когда смешал языки на Вавилонской башне. Кроме тоге, дух святой сошел на апостолов всеми языками, забыл только наш украинский язык. На это СНК обратил уже свое внимание, да только без меня навряд ли что-нибудь выйдет…

Т р е т и й (громко, сильно). Выходит и выйдет!!! Товарищи. (Выступил вперед, Малахию.) Вы крестьянин?

М а л а х и й. Нет.

Т р е т и й (настойчиво). И не рабочий?

М а л а х и й. Я народный Малахий.

Т р е т и й. Проулками, закоулками, извилистыми тропинками, даже через стены проникают к нам вот такие Малахии. А кто они? Еще хорошо, если просто меланхолики-мечтатели, каких немало среди нашего брата, к сожалению, водится, — глаза, как у Иисуса, голубой дым в голове, грехи все собирают, да на том и выезжают; еще хорошо, если такие исусики на осликах…

М а л а х и й. Осанна им! Они очищают мир.

Т р е т и й. Хочешь чистить, пересядь с ослика…

К т о - т о (вставил сбоку). На ассенизационную бочку.

Раздался смех.

Т р е т и й. А хоть бы и на бочку, потому лучше быть бочкарем, чем таким исусиком. Но хорошо, говорю, если они только исусики, в этом еще полбеды. А вот когда слышишь в ихних благостных проповедях то в одном, то в другом слове совсем другую музыку…

М а л а х и й. Голубую музыку…

Т р е т и й. Не нашего класса музыку, тогда нам нужно сказать — товарищи! За ихними голубыми словами скрываются идеалистические, чуждые жальца. За этим голубым туманом подстерегают нас враги, в голубые реформы закутаны ихние мирки и формы, — берегитесь!

М а л а х и й. Немедленную реформу человека объявляю я, гегемоны, и берусь совершить ее.

Т р е т и й (помахав пальцем). Ой, совершишь, дядя, на себя глядя, знаем мы вас… Нет, уж лучше совершим мы ее сами, по образу и подобию пролетарскому.

М а л а х и й. Тру-ту… А реформу народа вы совершите? Вон-вон сидит у оконца в избе, делает постолы и высматривает, не везет ли ему старый боженька дождя для пшеницы, не видно ли сыновей из солдатчины, дочерей из услужения. Проходит день, проходит ночь, нет боженьки — и дождь не идет, шумят пороги, луна всходит, — как и раньше, нет Сечи… Камыши у Днепра вопрошают…

Р а з д а л и с ь  г о л о с а. Старая песня!

М а л а х и й. Куда наши дети подевались, где они гуляют?

Т р е т и й. Завтра там, где бьют пороги, уже взойдет не луна. Завтра там взойдут электрические, если можно так сказать, солнца и засияют на всю степь казачью, на всю нашу Украину до моря…

М а л а х и й. Вопрос. До какого моря?

Т р е т и й. Завтра там, где, летая, плакала чайка, запоют сирены, можно сказать, морских пароходов, начнут перекликаться гудки новых фабрик и заводов. Уже сегодня Днепрострой разбивает динамо-моторами эту камышовую печаль, этот дикий, чтоб он пропал, стон порогов, я слышал его на экскурсии…

М а л а х и й. Бросьте ваш Днепрострой. Вот здесь кричат, слышите, — изнасиловали двух старух, о гегемоны! Не поможет!

Т р е т и й. Поможет! Вот там начинаем мы нашу реформу всего украинского народа, и там, и тут, всюду, где только есть рабочая рука…

3

Подбежал  р а б о ч и й, весь мокрый от пота:

— Готовы формы?

Рабочие напряглись:

— Готовы!

М о к р ы й  р а б о ч и й. Выпускаем чугун!.. (Крикнул туда, где занималось зарево.) Готово!.. Даешь!..

По желобам и углублениям полилась огненная жидкость, осветила огненно-красным палящим светом весь литейный цех, полыхнула заревом, засветилась на лицах и в глазах у каждого. Все пришло в движение. Перескакивая через желоба, припадая к формам, повели за собой рабочие лопатами огненную лаву в формы. Несли в ковшах. Кричали на Малахия:

— С дороги, старик!

— Берегись там, эй!

— Станьте в сторону, эй, как вас!.. Малахий!..

— Да покажите ему, куда выйти, а то еще растопится.

А он в дыму и в зареве беспомощно метался между огненных рек, пока кто-то не вывел его к двери, сказав:

— Беда с такими реформаторами…

Придя в себя, он заглянул на огни, на дым, на зарево и сказал:

— У них свои, красные идеалы. Какая трагедия!

Закрыл глаза и ушел. Ему вслед гремела симфония труда.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

1

Беспокоилась мадам  А п о л л и н а р и я, чтобы не накрыла как-нибудь ее учреждение милиция, особенно же по ночам волновалась:

— Смотри, Агафья, как наскочит милиция, говори: это мои внучки Оленька и Любочка, только что приехали… говеть, что ли.

А г а ф ь я (на все соглашалась). Ах, господи! Так и скажу, только бы вы мне подорожную в Иерусалим выхлопотали…

— Выхлопочу!

— Скоро ли?

— Подожди!

— Ведь уж месяц жду… (Шептала.) Ни денег, ни Иерусалима.

И точно назло Аполлинарии в эту ночь где-то неподалеку раздавались тревожные свистки.

2

Из какой-то каморки выскочил испуганный  г о с т ь.

Г о с т ь. Свистят!.. Ах, мадам Аполлинария, сколько раз я вам советовал найти безопаснее квартиру, чтоб подальше, подальше от Советской власти… (Укоризненно, сердито взглянул на мадам Аполлинарию и побежал по ступенькам через черный ход. Забыл пристегнуть подтяжки.)

А п о л л и н а р и я (ему вслед, ломая руки). Ах, знаю, что мука, но что ж поделаешь, — мы теперь нелегальные!

3

Из той же каморки вышла  Л ю б у н я.

Л ю б у н я. Скучно. Пускай играют.

А п о л л и н а р и я. Не нужно, Миррочка! Слышишь — свистки?

Л ю б у н я. Убегу!

А п о л л и н а р и я (музыкантам). Ну играйте! Только умоляю, пиано, пиано…

Л ю б у н я (подошла к Агафье). А что, если папенька дома?

А г а ф ь я. Это бог один святой знает…

Л ю б у н я. Я об этом думала, и весь мир вдруг для меня почернел. А что, если папенька дома, а я тут… (Музыкантам.) Громче!

4

Вошли по лестнице, шатаясь, д в е  д е в у ш к и  с  г о с т я м и  и  М а т и л ь д а.

— Вот… пришли.

П е р в а я. Котики, вы не пожалеете.

Г о с т ь. «Не жалею, не зову, не плачу, все пройдет, как с белых яблонь дым…»

В т о р а я. Браво!

Г о с т ь. «Увяданья золотом охвачен…»

А п о л л и н а р и я (девушкам). Пришли, мои девочки… А Оля где же?

М а т и л ь д а. Вина, а тогда про Олю…

В т о р а я (гостю). Можно грушу?

Г о с т ь. Пожалуйста… «Я не буду больше молодым…» Чего душенька ваша хочет, то и берите!..

Д е в у ш к и. Ах, какой добренький.

Г о с т ь (испугавшись своей доброты). Но с условием…

Д е в у ш к и. С каким?

Г о с т ь. На выбор дается полминуты. (Вынул часы.) Полминуты все что угодно. Полминуты! Раз, два!

Д е в у ш к и. Шоколада! Вина! Пирожных!

Г о с т ь. Какого шоколада? Какого вина?

П е р в а я  д е в у ш к а. Красного, сладкого! Нет, белого!

Г о с т ь. Скажите, какого же?

В т о р а я  д е в у ш к а. Конфет! Рахат-лукуму!

Г о с т ь. Что вам больше по вкусу?

В т о р а я  д е в у ш к а. Конфеты.

Г о с т ь. Сто грамм? Двести грамм? Триста грамм? Полминуты прошло.

П е р в а я  д е в у ш к а. Так скоро?

Г о с т ь. «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…»

П е р в а я  д е в у ш к а. Я же хотела шоколаду…

Г о с т ь. «Точно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне…» Нет, довольно! (Сел на стол.)

В т о р а я  д е в у ш к а. Погодите же! Мы вам тоже скажем: что угодно, только в полминуты… Ха-ха-ха! Объявляю! Полминуты.

А п о л л и н а р и я. Ах, Муся, Муся! Разве так можно шутить? Гости и правда подумают — полминуточки…

Разлила вино в рюмки. Гости принялись угощать девушек.

А г а ф ь я (Любуне). Вот если бы тебе, дочка, папеньку найти, а мне дорогу. Может, голубка, ты знала Вакулиху?

— Не знаю. Не из ваших краев я, бабушка.

— Я и забыла, что ты из степи… Когда ж одна Вакулиха на всю околицу в Иерусалиме побывала…

— Болит, бабушка, сердце, умру я, верно…

— А она-то как хорошо померла — Вакулиха! Пришла из Иерусалима и на третий день померла…

Д е в у ш к и (вскочили из-за стола). Мадам Аполлинария!

— Мамочка! Гости просят потанцевать. Можно?

А п о л л и н а р и я. Только умоляю вас, девочки, пиано. Пианиссимо!

Музыка заиграла фокстрот. Мелькнули тени по стенам, по потолку — гости и девушки пошли танцевать.

Л ю б у н я. Вот играют, танцуют, а мне чего-то мельницы представляются, что на краю нашего местечка. А что, если папенька к мельницам уже подходят, а я здесь?

А г а ф ь я. Будто заснула! Лицо такое светлое и белое, ей-богу, не вру. А в гроб ей пахучих стружек, что от гроба господнего принесла, наложили и кипарисовый крестик… Дай боже тебе, дочка, мне, и всякому так умереть, как умерла Вакулиха.

Л ю б у н я  ушла в каморку, Агафья договаривала свое.

Прошение, что ли, написать? Товарищи, так, мол, и так, Вакулиха померла, хочу и я также. А то не поверите, товарищи, даже снится уже. Иду, будто плыву по воздуху над морем теплым, и тропочка в красных цветах, а где-то за морем сиянье до неба, как вот заря в летнюю пору бывает… А знаете, товарищи, как не удается в Иерусалим, так я уже… (Задремала.)

5

О л я  привела  М а л а х и я. Еще с порога крикнула:

— И я с гостем, да еще с каким!..

Девушки и гости приветствовали Олю аплодисментами, криками «ура». Музыка грянула туш.

М а л а х и й (остановившись на лестнице). Только вот где признали! (Величественно поклонился.) Приветствуем наших верноподданных!..

А п о л л и н а р и я (Оле). Это, кажется, Миррин, Любочкин…

О л я. Отец.

А п о л л и н а р и я. Зачем, Оля? Чтобы растревожить бедное дитя? К чему драмы?

О л я. Где она?

А п о л л и н а р и я. Шш. У нее голова заболела. Спит.

О л я (заглянула в каморку). Мирра, ты спишь? Спит! (Подошла к Малахию.) Что дороже, нарком, — отец или сон?

М а л а х и й. Сон, если он после работы.

О л я (криво усмехнулась). Да, после работы. Простите, я пойду переоденусь, а то вся вымокла. (Всем.) Дождь на дворе.

6

С разгона вошел еще  г о с т ь:

— Здорово, контрреволюция!

А п о л л и н а р и я (обрадовалась и в то же время забеспокоилась). Боже мой! Девочки! Смотрите, кто пришел…

Д е в у ш к и (новому гостю). А-а! Наше «Некогда» пришло.

Г о с т ь (посмотрел на часы). Ого! Четверть второго. Поезд в два. Еще нужно телеграмму хватить… Так! Бутылку пива мне, две бутылки вина и конфет девочкам скорей!

А п о л л и н а р и я. Может, поужинали бы, милый…

Г о с т ь. Некогда! Некогда! Где Мирра?

Д е в у ш к и. Мирра! Мирра! К тебе «Некогда» пришел.

А п о л л и н а р и я (еще больше забеспокоилась). Шш! Пиано, девушки… (Гостю, умоляюще.) Может быть, вы сегодня выбрали бы себе другую подружку?

Г о с т ь. Некогда, контрреволюция! Я на пять минут.

А п о л л и н а р и я. Она больна.

Г о с т ь. Чем?

А п о л л и н а р и я. У нее голова болит.

Г о с т ь. Глупости!

А п о л л и н а р и я. Милый, будет драма…

Г о с т ь. Некогда!.. Мирра! Можно? (Ушел в каморку.)

М а л а х и й (Аполлинарии). Кто он такой?

А п о л л и н а р и я. Знакомый наш… Такой веселый и добрый…

М а л а х и й. К кому он пошел?

А п о л л и н а р и я. Я и сама не знаю… Видите, я содержу их, то есть они приходят кушать, тут же и отдыхают, а некоторые и с гостем… Разве доглядишь? Столько хлопот с ними, столько хлопот… Может, водочки после дождя или пива?

М а л а х и й. Я запрещаю вам продавать любовь в коробках!

А п о л л и н а р и я. Какую любовь?

М а л а х и й. Говорю — в коробках! Разве я не вижу — нагородили коробок для любви, точно клозетики. Где луна? Где звезды, спрашиваю? Где цветы? (Вынул из кармана какую-то самодельную дудку, задудел.) Всем, всем, всем декрет! Отныне запрещаем покупать и продавать законсервированную в деревянных, а тем паче в фанерных коробках любовь!.. Нет, не так. Чтобы не ломать принципов нашей экономполитики, временно разрешаем покупать и продавать любовь, только не в коробках, не законсервированную, а при луне, при звездах ночью, на траве, на цветах. Если же не терпится кому-либо днем, то преимущественно там, где звенит в разгонах солнце и гудят золотые пчелки так: д-з-е… Нармахнар (подумал) Первый.

7

Вбежала  Л ю б у н я. За нею — г о с т ь.

Г о с т ь. Куда ты? Мне же некогда, Миррка!

Л ю б у н я. Папенькин голос! Пустите!.. Папенька, милый мой, любимый, дорогой, золотой!.. (Поцеловала ему руки.) Насилу, насилу я вас нашла.

8

Примчалась  О л я, прибежали  д е в у ш к и, пошатываясь, подошли  г о с т и.

О л я. Это я тебе его нашла.

А г а ф ь я. А мне приснилось — ангел в золотую дудочку дудит… Глядь — а это Любочкин отец.

Д е в у ш к и. Правда отец?

— Мирра! Это твой отец?

М а л а х и й. Я не отец. Я народный Малахий. Да неужели же вы не читали первого декрета? Отрекся от семьи…

Г о с т ь  посмотрел на часы, махнул рукой и убежал.

Л ю б у н я. Папенька любимый! Вы не смотрите, что я такая, что и я в таких нарядах.

М а л а х и й. Отрекся от семьи, говорю!

Л ю б у н я. Простите меня, папенька! Это я не для чего-нибудь. Это я, чтобы вас отыскать, копейку зарабатывала…

А г а ф ь я. Простите ее за блуд, и бог вам еще не такие грехи отпустит…

Оля не спускала с Малахия глаз.

Л ю б у н я. Сейчас приедет Ванька, мы сядем, папенька, и на вокзал… У меня есть деньги, целых пятьдесят три рубля. Билеты я куплю с плацкартами, ситра в дорогу, апельсинов. Вы ляжете, папенька, отдохнете, любимый мой, уже седенький.

М а л а х и й (отойдя). Говорю — нет папеньки!.. И кума! Есть народный Малахий нарком! Нармахнар! Первый!

Л ю б у н я. Что ж мне-то теперь?

О л я (Малахию). Что же она теперь будет делать, эй вы, горе, скорбь народная?

М а л а х и й. Зажигайте костры универсальной любви на улицах ваших городов, грейте истомленных, — в голубых моих землях вам выстроят за это памятники…

Л ю б у н я. Как же мне-то теперь?

О л я. Попросим, чтобы еще одну голубую сказочку рассказал. И знаешь про кого? Про милых, что вернутся к нам ночью зимой. Ха-ха-ха! Сколько их, милых, уже спало со мной, — если придется принимать и ласкать из похода, то еще задавят… Музыка! «Колечко»!

Любуня как больная побрела в каморку.

Девушки и гости поддержали Олю:

— Браво, браво!

— «Колечко»!

— Оля поет «Колечко»!

Оля запела в сопровождении музыки.

«Потеряла я колечко,

Потеряла я любовь,

Через это я колечко

Буду плакать день и ночь.

Мил уехал, меня бросил

И малютку на руках,

Как взгляну я на малютку,

Так слезами и зальюсь. —

Чрез тебя, моя малютка,

Пойду в море утоплюсь».

М а л а х и й (взошел на лестницу). Алло, алло!.. Передайте по радио всем, всем, всем сущим — людям, тополям, вербам нашим, степям и оврагам и звездам на небе.

О л я.

«Долго русою косою

Трепетала по волне,

Правой рученькой махала,

Прощай, миленький, прощай!»

М а л а х и й (одиноко). Передайте, что народный Малахий уже скорбит, и серебряная слеза ползет с седых усов и капает в голубое море. Как это трагично: в голубых мечтах скорбит.

Его окружили девушки и гости. Смеялись. Танцевали.

Вдруг крикнула Агафья:

— Любовь повесилась!

А п о л л и н а р и я. Повесилась!

Д е в у ш к и (заглянули в каморку). Повесилась!

— Повесилась!.. Миррка!.. Ей-богу!..

Поднялась тревога. Г о с т и  и  д е в у ш к и  бросились врассыпную по лестнице к дверям.

А г а ф ь я (Малахию). Ваша дочь повесилась!

М а л а х и й. Не тревожьтесь, верноподданная, она не повесилась, а утонула в море… более точно — в голубом море.

9

О л я (вышла из чуланчика). Сняла… Она уже мертва… (Малахию.) Слышите? Ведь это вы ее довели… до смерти!

М а л а х и й. Вы лучше ловите молодой месяц — он мочится в море.

О л я. Он окончательно потерял рассудок… Куда же теперь, после голубых идеалов? (Сама себе, убежденно.) Чего ж еще думаешь!.. Туда!.. Назад. На службу! (Повязалась платком и вышла твердой походкой.)

10

Вбежала  А п о л л и н а р и я  с небольшим сундучком, в который засунула ожерелье, золотые кольца, отрез шелковой материи и тому подобное.

А п о л л и н а р и я. Я уж какая, а все ж не такая, как этот вот… (Плюнула на Малахия и убежала.)

М а л а х и й. И плевали, и били его по ланитам. Тогда он, взяв золотую трубу, подул в нее… (Вынул дудку.) И заиграл мировую голубую симфонию. (Заиграл на дудке.) Я — пастух мира. Пасу стада мои. Пасу, пасу и играю.

Агафья зажгла свечку. Малахий играл. Ему казалось, что он действительно творит какую-то прекрасную голубую симфонию, а дудка гнусавила и звучала диким диссонансом.

З а н а в е с.

Перевод П. Зенкевича и С. Свободиной.

ПАТЕТИЧЕСКАЯ СОНАТА

I

Из воспоминаний моего романтического ныне покойного друга и поэта Илько Юги на Октябрьской годовщине в клубе ЛКСМ о своем незавидном, как он сказал, но зато поучительном революционном маршруте.

1

— Представьте себе, друзья, — так начал он, — первое — улицу старого провинциального города; второе — двухэтажный дом с дощечкой: «Дом генерал-майора Пероцкого»; третье — революционную весну; четвертое — пасхальную ночь.

Начало действия: я пишу. Мансарда. Квадратное окошко, завешанное звездным небом. Горит керосиновая лампочка. В углу медным удавом поблескивает геликон.

2

Рядом за деревянной перегородкой живет безработная швейка  З и н к а. Она расчесывает косу. У ее дверей — г о с т и.

П е р в ы й  г о с т ь (читает надпись мелом на дверях). «По случаю пасхи визитеров не принимаю». (Пауза. С досадой.) Хе-хе! Оригинально!

В т о р о й  г о с т ь (ревнивым басом). Чего же вы остановились?

П е р в ы й  г о с т ь. А куда же мне теперь идти?

В т о р о й  г о с т ь. На пасху двери открыты у каждой хозяйки.

П е р в ы й  г о с т ь. В таком случае я пойду к вашей. Хорошо?

3

Зинка смеется. Г о с т и, ощерившись, расходятся.

Я пишу. Подо мной, в генеральской квартире, звонят куранты, будто из глубины веков: размеренно, печально, элегически. А еще ниже, в первом этаже, живет она. Как сейчас вижу: открытое окно, парусом вздувалась тюлевая занавеска. Под ней будто плывет освещенный угол комнаты; рояль, бюст Шевченко и цветы. Она разучивает «Патетическую сонату» Бетховена. Играет и повторяет вступление, полное звездного пафоса, глубокое и могучее grave. (Тогда я еще не знал ни названия, ни автора.)

4

Ко мне в дверь стучит Зинка.

З и н к а. Можно? (Входит.) Скажите, сосед, угадайте: если к девушке ходит вдоволь мужчин, а ей вдруг хочется от них бежать к мужчине же, — что это значит?

Я. Не знаю.

З и н к а. А когда все собираются разговляться, а ей хочется начать поститься, то вы тоже не знаете, что это значит?

Я. Тоже не скажу.

З и н к а. Неужели не знаете? И не угадаете? Да ну! Это же так понятно. Это значит, что пришла… Думаете, любовь? Пасхальная ночь. И только. А вы что подумали?

Я отрицательно качаю головой.

Пришла пасхальная ночь, а за ней мадам тоска в гости лезет Слушайте, сосед! Смотрите — голубое платье я надела девичье, косу по-скромному заплела, поститься начала, а вы такой бедный, одинокий, что и сегодня не разговеетесь. Так, может, пойдем вместе, а?..

Я (отрицательно качаю головой). Видите ли…

З и н к а. Ха-ха! В церковь, например. А вам подумалось?.. (Подмигнула.) Не бойтесь! Вы не оскоромитесь мною.

Я. Я и не боюсь. У меня, видите ли, нет времени. Я пишу письмо.

З и н к а. Вы пишете? Простите! Пишите! Я бы тоже написала письмо. Спокойной ночи! Нельзя ли у вас занять денег? Семь рублей? За квартиру, видите ли, требуют. Я отдам. Получу за свою (подмигнула) квартирку — и отдам. Нет? Ну пишите, пишите!

5

С первого этажа каменные ступени вниз, в темный, подвальный угол. Д в о е  сортируют литературу. В стороне  ж е н щ и н а  гладит белье. С потолка изредка, но методически и упорно звонко капает в ведро вода.

П о ж и л о й (откладывая листовки). На завод Вадона. Теперь портовым мастерским: брошюры «Когда кончится война» — одна, две, три, четыре, пять. (Капля — дзинь! Обернулся, посмотрел на потолок, на ведро — и опять.) Семь, восемь, девять, десять. (Капля — дзинь! Нахмурился.) Это у вас всегда так капает с потолка?

Ж е н щ и н а. Третий год. Еще как брали мужа на войну, началось. С того времени жду и считаю. Семьдесят раз капнет — я рубаху выстираю, десять раз — выглажу. А за целый день знаете сколько их накапает? Четыреста тридцать два на сто. Сколько это, по-вашему?

П о ж и л о й. Сорок три тысячи двести.

Ж е н щ и н а. Жду, считаю. Голова как решето. Вся жизнь как решето: все продолбили эти капли. Помню, начала считать, как вернулась с проводов. (Считает капли.) Одна, две. Провожала, спрашивал: ты же котельщик, Аврам, на заводе глухим стал от работы, а тебя берут. А он мне… Три. Потому-то нас и берут, что глухи и слепы мы еще. И ушел. Туман стоял, ворот было не видно. Я за ним: Аврам! Он не обернулся… Четыре. Когда же тебя теперь ждать? Не обернулся. У завода остановился. Добежала. Как раз тогда… пять… шестой час пошел, и заревели гудки. Никогда не плакал, а смотрю это я — слушает и плачет… Шесть. А скажите, какое самое большое число на свете?

П о ж и л о й. Как будто квадрильон.

Ж е н щ и н а. Квадрильон? Кабы мне кто сказал, что, упадет квадрильонная капля, будет конец войны, вернется мой Аврам, — я бы сосчитала. Я бы каждую капельку пересчитала, не пропустила бы. (С порывом, страстно, даже слезы выступили.) Как бусы, собрала бы да на память капельку на капельку нанизывала. Вот так. (Становится, как на молитву, считает капли.) Одна. Две. Три. Четыре…

М о л о д о й. Сестра, ты опять?

Ж е н щ и н а. Пять. Шесть. Семь.

М о л о д о й. Ну вот! (Пожилому.) Что же делать?

П о ж и л о й (сурово). Что? Нести литературу! Организовывать! Агитировать! Весь мир зажечь надо нашими лозунгами. Мы требуем превратить тайные договоры в плакаты — раз, а войну в немедленный мир народов — два, двенадцатичасовой рабочий день в восьмичасовой — три. У нас четыре руки — четыре, а пакетов пять — пять. Что же делать с пятым?.. Шесть…

М о л о д о й. У меня тут товарищ один есть. Позвать?

П о ж и л о й. Кто?

М о л о д о й. Студент.

П о ж и л о й (гримаса). Гм…

М о л о д о й. Да не настоящий! Из крестьян. Из университета на дому. Экстерн. Пришел в город из села учиться. Отец где-то пастухом. Парень с фантазиями, но надежный, свой.

П о ж и л о й. Семь Зови!

6

И приходит ко мне мой первый друг, мой названый брат  Л у к а.

Л у к а. Илько, здравствуй! Ты что делаешь?

Я (патетически). Пишу ей письмо!

Л у к а. Это сто тридцать первое?

Я. Не смейся, Лука.

Л у к а. Скоро порвешь?

Я. Не смейся. Ты знаешь, какое у меня настроение сейчас? (Я слышу снизу аккорды grave.) Высокое, звездное, как небо! Во-первых (жест на геликон), видишь эту штуку? «Геликон» называется. Если взять форте — можно погасить лампу. Но я научусь играть так, что буду гасить звезды на небе.

Л у к а (иронически). Зачем?

Я. Чтоб… чтоб иметь работу.

Л у к а. Работа, вижу, у тебя будет, а вот заработок?

Я. И заработок тоже. Ведь это же геликон из оркестра, который играет летом на бульварах, осенью на свадьбах, зимой на похоронах, — из оркестра гуманизма. И есть геликонисты, которые добиваются от этого удава такого эффекта, что он не просто играет, а звонит, как серебряный колокол. Вот так: бом, бом!.. (Подо мной, будто нарочно, звонят куранты.) И я научусь! Непременно! Третье, и это главное, я пишу ей письмо! (Снизу я слышу, как вслед за grave набегает первая волна светозарного allegro molto e con brio.) Слушай! (Читаю и фантазирую.) Возможно, что и это разорву, но пишу и буду писать, ибо верю в Петрарку и вечную любовь. Вечную любовь! Между прочим, от золотых фигур в истории все черные тени, а от фигуры чернеца Петрарки — золотая яснотень, отсвет вечной любви. Верю и пишу. Вы играете сегодня что-то новое. Что именно — я не знаю, но эта музыка, наверное, про юношу в степи, который мчится на коне, ищет страну вечной любви. Там, где-то, у голубых окон, одинокая девушка: левую бровь чуточку изламывает, когда улыбается, глаза голубые. Скажите, ветры, или вы, звезды, выйдет ли девушка ему навстречу, откроет ли двери, прекраснейшие врата в страну вечной любви? (Сквозь слезы и смех.) А ну угадай, Лука!..

Л у к а. На то у девушек и ворота, чтобы их открывать.

Я. Да нет! Пошлю вот я это письмо или нет?

Л у к а. Как и сто тридцать предыдущих.

Я (тогда торжественно, категорически). Сегодня же! Сам отнесу.

Л у к а. Сегодня нужно отнести литературу. И ты должен помочь. Идем!

Я. Завтра отнесем!

Л у к а. Ты хочешь дело социальной революции отложить до завтра?

Я. Ничего подобного! Но знай, Лука: над миром полощется в крови знамя борьбы. Для чего? — Чтобы завтра заколыхалось над нами знамя свободного труда. Но только тогда, когда над миром будет реять знамя вечной любви…

Л у к а. К черту твою вечную любовь! Сегодня на собрании в цеху петроградский товарищ знаешь что сказал? Мы должны, говорит, пустить поезд революции полным ходом к социализму. А ты его хочешь остановить на станции… (Передразнивая.) Вечная любовь! (Уходит.)

Я (с досадой и обидой вслед ему). Только тогда, когда Петраркой станет избивающий сегодня жену, наступит мировая социальная весна! А ты ее к черту. Целую проблему!

7

Я иду почти вслед за Лукой. Несу письмо. Да. При другой ситуации я бы его разорвал, как разорвал сто тридцать предыдущих. Но теперь я вынужден его отнести. И я несу. По лестнице вниз, где живет она. Но как его передать? Иду дальше вниз. Вижу, как из подвала выходит пожилой  р а б о ч и й, нагруженный тюками литературы. За ним  Л у к а. Н а с т я  сует ему кусок пасхи, крашеные яйца.

Н а с т я (шепчет). Нате! В дорогу.

Л у к а. Ну вот еще… Брать, товарищ Гамарь? Религию?

Г а м а р ь (сердито). Бери. Все равно сожрем!

Чтобы не встретиться с Лукой, я поворачиваю наверх. У дверей Пероцкого слышу — звонят куранты. Потом электрический звонок.

Г о л о с  П е р о ц к о г о (экономке). Телеграмма от Андрэ с фронта: «Получил отпуск. Приеду первого, номером шестым». Через полчаса он будет здесь. Ванну и постель, Аннет. А мне, пожалуйста, сегодняшние расходы.

Аннет подает ему счета.

Не обижайтесь, Аннет. Я вам верил и продолжаю верить, но, когда идет революция, надо ежеминутно писать счета. (Целует ее руку выше локтя.) Спасибо, Аннет! (Читает.) «За три замка для дверей одиннадцать рублей семьдесят три копейки». А за разбитую русскую корону, Аннет? Запишите! На счет революционерам. И за забастовку на моей мельнице — рабочим. «За бром». Кому? Нам или им? Не смейте покупать! Где пахнет бромом, там скоро завоняют трупы. Не смейте!.. Приходы.

Аннет подает.

От Ступай-Степаненко за квартиру десять рублей пятьдесят копеек. И все? А за мансарду? За подвал? Выселить! Я не боюсь их революции. Одного только боюсь — чтобы не разрушили фундамента, на котором стояла Россия, — единства и неделимости ее. А не разрушит этого Ступай-Степаненко — Россия выстоит и перестоит какую угодно революцию. Россия! Земля русская! Русь! Где это так прекрасно играют? Аннет, дорогая! Достаньте из гардероба мой мундир. Я пойду в церковь, Аннет! Помните пасхальную заутреню тысяча девятьсот тринадцатого года, Аннет, березку за окном и зарю? Тогда Россия пахла, Аннет, а теперь… Смир-но!.. Это я на свои мысли, Аннет. Какой хаос! Сократите расходы, Аннет… Церемониальным маршем! Мои мысли… Повзводно!

Тихо. Верно, ушел, потому что слышу другой голос. Сына Пероцкого.

Ж о р ж. Аннет, дорогая! Ну?

А н н е т. Жорж! Папа приказал сократить расходы.

Ж о р ж. Я отдам! Слово будущего офицера — отдам!

А н н е т. Жорж, поймите — денег нет.

Ж о р ж. Честное слово, отдам! Знайте: через месяц — два нас, старший класс кадетов, произведут в прапорщики. Ух, пойду я на войну! На большевиков! Стукну, стукну каблучками, звякну шпорами и саблей, в зеркало взгляну, а там (зафантазировал) — молоденький офицерик, в погончиках блестящих, черные усики…

А н н е т. Мой мальчик — поэт!..

Ж о р ж. Мальчик! (Умышленно грубо, но все же наивно.) Молоденький офицерик, ух красавица!

А н н е т (вылупила глаза, побледнела даже). Жорж!

Ж о р ж. Entre nous soit dit![1] Вы, Аннет, как богоматерь, будете страдать, снаряжая вашего мальчика на войну. Расстегнете мне китель, наденете золотой образок и заплачете, как когда-то покойная мамочка.

Аннет явно тронута. Открывает ридикюль.

За окном будет вечер, как чернец печальный, и заря-лампадка. Папа позовет. Сняв с носа очки, он скажет: «Ну, Жорж, будь царю верным слугой…» — и больше ни слова.

Аннет явно вынимает ассигнацию.

На вокзал на рысаке. Вы со мной, а папа сзади. Я войду в салон-вагон и увижу там незнакомку, молодую, прекрасную, ну как вы, Аннет. (Целует.) Локти круглы и белы, грудь как у вас, Аннет. Будет ночь, будет дорога, и слова, и приключения! (Бурно целует ее.)

А н н е т (явный ужас и удовольствие). Жорж! Я папу позову!

Ж о р ж (отдышавшись). Тяжко вздохнет паровоз в ту сторону, где война. Свистнет. На войну-войну-ну-ну-у… Император — Россия — ура! Я поехал на войну!

8

Вихрем пробегает мимо меня. К Зинке. Стучит.

З и н к а. Кто?

Ж о р ж. Это я. Можно к тебе?

З и н к а (выглянув). К «тебе»?

Ж о р ж. К вам.

З и н к а. Зачем?

Ж о р ж. Я пришел… Ну разве ты… разве вы не знаете?

З и н к а. Маму ищешь или, может, заблудился?

Ж о р ж. Я пришел… Папа меня прислал. Получить деньги! Да! Те, что за квартиру нам. Папа сказал — выселит тебя, если не заплатишь сегодня.

З и н к а (пересилила себя). Ну что ж… Заходи, хозяин!

9

Почти на цыпочках подхожу к заповедным дверям. Останавливаюсь. Первая волна светлого allegro molto e con brio спадает. Она играет дальше — светлое раздумье мятежного духа, вечную песнь любви. Вдруг перестает.

О н а. А-а, мой таток, ощипанные усы, седой хохолок…

О т е ц (торжественно читает). «Учителя чистописания и рисования, украинца запорожской крови, Ивана Степановича Ступай-Степаненко ле-то-пись».

О н а (шутливо). Ой!

О т е ц. А вот да! «Марта седьмого, года на Украине тысяча девятьсот семнадцатого. Месяц тому назад ночью не спалось — думалось: ночь так велика, как Россия, а Россия как ночь — не видно и не слышно нашей Украины. А теперь читаю воззвание нашей Центральной рады: народ украинский, народ крестьян, рабочих, трудящегося люда… Месяц прошел, а какая перемена! Благословляю революцию!»

О н а. И я. (В тон.) Благословляю!

О т е ц. «Марта двадцать седьмого. Читал, что в воскресенье в Киеве собралось великое украинское вече. Сотни, тысячи, десятки тысяч украинцев клялись именем Шевченко не покладать рук, пока не будет возрождена наша свободная Украина. Клянусь и я!»

О н а. И я! Не только Шевченко — тобой, твоими усами, твоим седеньким, таток, хохолком.

О т е ц. «Тридцатого. Приснился светлой памяти гетман всея Украины Иван Степанович Мазепа».

О н а. И мне! Будто ехал на автомобиле, да? А за ним множество запорожцев, и все на велосипедах.

О т е ц. «Тридцать первого. Большевики пишут, что государственных границ вообще не надо. Они за Интернационал. Это значит, и Украина без границ? Да как им не стыдно».

О н а. О, как им не стыдно!

О т е ц. P. S. Нужно разъяснить им, в чем дело и что такое Украина. (Дописывает.) Обязательно. (Читает.) «Первого. Завтра пасха. Думаю, нужен ли теперь Украине бог? Думаю, что если и нужен, то только свой, украинский. Иной изменит или надует. Маринка весь вечер играет какую-то прекрасную вещь. Конечно, украинскую, потому что мне чудится: седоусые рыцари-запорожцы мчатся на конях по вечной степи за счастьем для своей Украины». Особенно, Маринка, где ты играешь скоро, где вот так (напевает) — цоки-цоки-цок-цок! Тру-ту-ту! (Целует ее.) А ну-ка, сыграй!

Она играет. Вновь поднимается вверх из мятежных глубин до звездных просторов волна светозарного пафоса. За ней, кажется, плывет под поднятым парусом занавески освещенный угол комнаты: бюст Шевченко, цветы, она у рояля, отец с летописью и я за дверью. Мы плывем над жизнью на корабле аргонавтов в вечно прекрасные страны, каждый за своим золотым руном.

О т е ц. Соната?

М а р и н а. «Патетическая».

О т е ц. Как фамилия автора?

М а р и н а. Бетховен.

О т е ц. Неужели не украинец?

М а р и н а. Немец.

О т е ц. Значит, мать была украинкой.

М а р и н а. Таток, ты комик. Он около ста лет назад умер и на Украине никогда не жил.

О т е ц. Гм… Слышал где-нибудь нашу музыку! Украл! Соната — украинская. Вон русские всего Глынку[2] у нас украли, да и говорят, что их Глинка! Да какой он Глинка, когда он Глынка! Фамилия украинская. Украинец! Ну да теперь не дадим! Не дадим, Маринка, не дадим ни Глинки, ни суглинки. Вот пойду я сейчас по улицам, к церквам пойду, где только есть люди, агитировать и проповедовать нашу свободную Украину. Ибо теперь каждый украинец должен, ложась спать, класть под голову котомку с мыслями, укрываться мыслями об Украине и вставать вместе с солнцем в заботах об Украине. Возродим — тогда за Интернационал. Вот как, а не так, как вы пишете, товарищи большевики. Ведь разве может быть Интернационал без Украины? Без бандуры?

М а р и н а. Таток, ты комик! (Целует его.)

О т е ц. Иду!

Я всовываю письмо в дверную щель и мчусь к себе наверх. Подглядываю.

10

С т у п а й - С т е п а н е н к о (открыв дверь). О! Письмо. Это тебе, Марина.

М а р и н а. Без марки и штемпеля?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Наверно, такое, что падает с неба украинкам, — золотое. (Идет.)

М а р и н а (читает некоторые фразы вслух). «…Эта музыка, наверно, про юношу в степи, который мчится на коне, ищет страну вечной любви…». (С теплым юмором.) Ну вот! Еще один комик… (Читает.) «…Там… у голубых окон, одинокая девушка…». Гм! (Улыбается, левую бровь действительно немного изламывает.) «…Скажите, ветры, или вы, звезды, выйдет ли девушка ему навстречу?..». (Глаза мечтательные, голубые. Пауза.) Скажите, monsieur ветры, шепните, madame звезды, что ответить этому милому комику — нашему отшельнику? (Садится. Нотный столик. Карандаш. Левая рука на клавишах. Правая — пишет.) «Девушка одинока. Да. И ждет. Кого — не знает, но давно уже ждет. Во сне, в мечтах, где-то в голубых веках, кого-то из-за Днепра или от трех могил, от Желтых Вод или из Сечи ждала и ждет. Кого? (Коснувшись клавишей.) Возможно, вас, милый поэт. Наверно, вас, если вы на коне. Да, только вас, если вы на коне и с оружием». Нет! Нет! Этого не надо, это уж от программы. Без «если». Пусть будет от души. (Перебирает клавиши.) «Ждет вас, милый поэт. Одинокая девушка. В стране вечной любви». Нет! Лучше от программы! «Ждет в стране, где на дверях висят два ржавых замка, московский и польский, мечтает, что тому отдаст и душу и тело, кто замки эти собьет…». Нет, пусть будет от души!..

11

Марина играет. Мне кажется, еще минута, еще одно прикосновение руки — и волна светозарного пафоса достигнет неба, зазвенит о звезды, и тогда небо — звездный рояль, месяц — серебряный рог заиграют над землей патетическую симфонию. Мне до боли светло в глазах, я вижу далекие звездные просторы, слышу музыку звезд. Одного не вижу — как Марина с письмом в руке идет ко мне. На лестнице ее обгоняет военный. Офицер. Оглядывается. В восторге подбегает к ней.

О ф и ц е р. Mon Dieu! Это вы, Marine? Здравствуйте! Узнаете вашего прежнего гимназического chevalier d’amour[3] Андрэ? Три года не виделись! Больше! Помните, я написал вам секретку на танцвечере, сам принес, сам познакомился? А как мы танцевали вальс-менуэт? А вы теперь еще красивее стали!

М а р и н а. Вы с фронта?

А н д р э. Только что. И страшно рад. Представьте себе темноту, ямы, окопы, все в глине, в грязи, даже небо. И вот так день за днем, месяцы, и сам ты будто из глины, без женщины, то есть без души, одно лишь темное желание ее, тяжелое, как черная ртуть. И вот контрасты: я еду в поезде… огни и украинские звезды…

М а р и н а. Но вы ведь русский?

А н д р э. Но люблю, потому что они мои… Еду в поезде… огня и звезды, вокзал, и вот я на извозчике, на резиновых шинах. Черт!.. А тут еще колокола. И вдруг вы, Marine, ma première tendresse![4] Я не могу больше! (Протянул руки.) Ну, Христос воскрес!

М а р и н а (отступила). Воистину…

А н д р э. Ну что ж… Я поцелую вашу тень! (Целует.) За этот момент, за встречу эту готов сейчас я повернуть назад, на фронт, и биться там за вас без отпуска целый век. За вас!..

М а р и н а. И за украинские звезды?

А н д р э. С целым светом!

М а р и н а. Спасибо. Но до этого вы загляните к своим, обмойте глину, отдохните… Это мой вам приказ.

А н д р э. Marine!

М а р и н а. И приходите завтра!

Корнет, целуя ее глазами, бежит домой. Марина идет ко мне. Замедляет движение. Шаг вперед, шаг назад.

— Поэт, возможно, завоюет твою душу, покорит тебе весь мир, но ни одного километра территории, моя Жанна д’Арк… (Возвращается.)

12

Слышу в третий раз «Патетическую». И вдруг аккомпанемент к allegro — стоголосая медь пасхальных колоколов. Смотрю в окошко. Колокольни как белые тополя. С ближайшей несется хоровое пение: «Христос воскресе». Кометами вздымаются ракеты — красные, голубые, зеленые. Танцует мир. Патетический концерт. И только низко над горизонтом висит бледный, ущербленный серп луны — распятый мифический Христос.

13

Вернулся  С т у п а й - С т е п а н е н к о, взволнованный, потрясенный, даже хохолок поднялся вверх:

— Играй, Маринка, «Патетическую» — Украина воскресает! Только что сагитировал, залучил в нашу просвиту трех новых членов: учителя слободской народной школы, соседнего столяра и ночного сторожа. Играй! Так! Так! К сучьей матери иди, святая Русь, арбуз тебе в твой толстый державный зад! Слушай, как звонит и играет Украина! Встают из могилы седоусые запорожцы, садятся на коней. Цоки-цоки!.. Слышишь, мчатся? Седоусые рыцари…

М а р и н а (играет). Покойниками не завоюешь. Эх, если бы повстанцы! Да молодые, отец!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Мчатся за золотым счастьем по вечным степям Украины. Глядь — заря. Стали над веками, блеснули пиками. Гэй!..

М а р и н а. Гэй! Пушек бы нам и пулеметов вместо фантазий, таток!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Что?

М а р и н а. Ничего! Ты, таточка, поэт, говорю.

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Я — украинец! Подожди, Мариночка, я сейчас буду с ними христосоваться. (Звонит по телефону.) Пожалуйста, двадцать три ноль семь… Директор гимназии?.. С вами хочет похристосоваться украинец Иван Степанович Ступай-Степаненко. Украина воскресла! А вы отвечайте: воистину воскресла! Ха-ха! (Кладет трубку.) Играй, Маринка, «Патетическую»! (Звонит.) Пожалуйста, семнадцать два ноля… Его дит-ство генерал-майор Пероцкий?

14

П е р о ц к и й (у телефона, в мундире). С кем имею честь?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. С вами волит похристосоваться на своей земле украинец Иван Степанович Ступай-Степаненко. Украина воскресла, ваше дит-ство!

П е р о ц к и й (переждав, пока уравновесилось сердце). Отвечаю. Смир-но! Равнение на единую, неделимую, господа украинцы!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. По-украински не так, ваше дит-ство! Церемониальным маршем на одного генерала дистанция, из Украины шагом… геть! Маринка, играй «Патетическую»!

15

З и н к а, Ж о р ж.

З и н к а (читает). «Даю настоящую расписку нашей горничной Зинаиде Масюковой в удостоверение того, что я, по поручению моего папы, генерала Пероцкого, получил от нее семь рублей квартирной платы и, по поручению папы же, заплатил эти деньги за первый мой визит к ней и семь рублей добавочно за папу, который не заплатил ей за свой первый визит еще в тысяча девятьсот тринадцатом году, тоже на пасху. Воспитанник энского кадетского корпуса Жорж Пероцкий». Так. Теперь ты, Жоржик, ступай домой.

Ж о р ж (на коленях). Ну разорви… Прошу вас, разорвите. Ну хоть не показывайте! Не покажете? Нет?

З и н к а (выпроваживает его, закрывает дверь. Одна). Ой боже, как тяжело!.. (Берет гитару, играет и напевает молитву на мотив песенки «Отчего ты бедный, отчего ты бледный».) «Ой, боже мой, боже!.. Разве не поможешь? Иль, может, бесплатно помочь мне не можешь? Ужель и ты, боже, да хочешь того же?». Так приходи.

16

В подвале, как статуя, Н а с т я. Окаменела — в комнату вползает  с о л д а т  с Георгиевским крестом.

С о л д а т. Узнаешь, Настя, мужа? Здравствуй! Видишь — укоротили меня немного, сделали ниже всех. Ну ничего! Пойду к своим, на завод, может, поднимут. Кажется, сказал «пойду». Поползу!! Второй уж месяц ползу. К тебе. Чего же ты стала, Настя? Принимай в объятия героя, половину мужа своего! (Дополз до половины подвала и заплакал.)

II

1

День. Солнечно поблескивает геликон. Я без сна, неутомимо шагаю по комнате. Подо мной периодически бьют куранты. Марина играет все ту же «Патетическую сонату», но сегодня я уже слышу не звездное grave и не светозарное allegro molto e con brio, а солнцецветное adagio cantabile. Ну а мне, конечно, грезится: безмерная степь, над ней плывет в челне аргонавтов она. Конечно, бровь чуточку изламывает, глаза голубые, на веслах цветы и роса. И вот вторично приходит ко мне мой неромантический друг  Л у к а.

Л у к а. Доехал?

Я не понимаю. Молчу.

(Язвительно.) К ее воротам?

Я молчу.

Ну письмо ты, разумеется, разорвал?

Я (патетически). Отнес, Лука! Ей-богу, отнес!

Л у к а. Ну и что? Как?

Я. Отгадай: что это за дорога, по которой мир идет тысячелетиями и не знает устали?

Л у к а (поняв безнадежность моего любовного состояния, решительно). Дорога революции!

Я. Дорога любви, Лука. Отгадай: без какой дороги мир давно уже бродил бы старым евнухом по пустыне жизни?

Л у к а. Без дороги революции, как вот ты сейчас тут евнухом бродишь. Слушай, Илько! Сегодня в одиннадцать манифестация. Организаторы — все те, кто революцию превращает в оперетку или литургию, а классовую борьбу — и целованье и парады, сказал нам петроградский товарищ. И я говорю. К ним, верно, присоединятся и ваши украинцы — уже с полотенцами, сосватались. Большевики организуют контрдемонстрацию. Понимаешь? Наши заводские ребята все за большевиков. Мне поручили раздавать литературу на нашей улице и агитировать против войны, за восьмичасовой рабочий день, за подписку на «Правду». Идем, а? На улицу! Поможешь раздавать литературу. А то и так просто. Чтобы нашего брата было больше.

Я. Я пойду… Только немного позже.

Л у к а. Почему?

Я. Я… сейчас иду к ней. Не веришь? Я уже давно пошел бы, но стерегли меня, не пускали, Лука, два диких зверя: застенчивость и нелюдимость. А сегодня я всю ночь проходил и наконец истомил их, проклятых, и усыпил. Спят. И я пойду! Сейчас! Я уже и первые слова приготовил для нашего свидания: «Вы не удивляйтесь, что я непрошено вхожу, но и вы непрошено вошли ко мне в сердце!» Нет, не так. Скажу просто: «Здравствуйте!» И не так: «Дома?» — «Дома…» Нет: «Я вошел не спросясь, это привилегия нищих и влюбленных».

Л у к а. Нет, ты уж лучше так: «Дома?» — «Дома». Тогда ты: «Простите, но у меня не все дома, и я пришел, чтобы вы посмотрели на идиота с иконкой вечной любви, с девичьим передничком вместо красного знамени. Да если бы только идиота! Негодяя! Изменника!» Вот… И знай, Илько, я последний раз пришел к тебе, последний, и говорю прямо: стихи мы с тобой писали, арифметике научил ты меня, географии, книжки читали, дружили, но если ты сейчас не выйдешь на улицу, то есть на путь революции, то я тебе не друг и ты мне не товарищ. Раз! Два! Три! (Ушел.)

Я (вслед ему). Ведь ты же сам понимаешь, Лука…

Л у к а… Ну смотри — я иду…

2

И я действительно иду по лестнице вниз. Опять одним течением меня несет к ее дверям, другим — относит вниз.

3

Неподслушанный разговор.

М а р и н а (перестает играть). Будет?

А н д р э. Marinon! Еще и еще!

М а р и н а. Неужели и вам нравится?

А н д р э (ревниво). «Неужели и вам»! А еще кому?

М а р и н а. Угадайте.

А н д р э. Ну, понятно кому. Ему!

М а р и н а. Угадали. Сегодня даже ночью разбудил. (У Андрэ глаза полезли на лоб.) «Сыграй, дочка, «Патетическую», что-то мне не спится».

А н д р э (облегченно). И я бы вас разбудил, если бы вы позволили.

М а р и н а. Ему от этой музыки все какие-то запорожские рыцари приходят в голову, вечные украинские степи, Украина. Ну а вам что?

А н д р э. Мне? Угадайте!

М а р и н а. Россия?

А н д р э. Воздаю честь, но нет.

М а р и н а. Революция?

А н д р э. Приветствую, но нет.

М а р и н а. Ну не Украина же?

А н д р э. Украинские звезды, колокола и лестница. И я иду. Вдруг встреча. Я целую чью-то тень. Тень красоты! Шедевр! Мне хочется взять ее на руки и нести, нести…

М а р и н а. Вы сказали — приветствуете революцию. За что?

А н д р э. Нам нужнее теперь треугольная шляпа, чем шапка Мономаха.

М а р и н а. А угадайте, что мне грезится в этой музыке?

А н д р э. Таток?

М а р и н а. Что-то странное и непонятное. Призрак, сон, реальность. Все вместе. Будто страна темная и такая дикая, угнетенная, что забыла даже о своем вчера и не знает, что будет с ней завтра. Сон. Два ржавых замка висят, печати с орлами — белым и двуглавым. Замкнуто прошлое, замкнуто будущее… В той стране одинокая девушка. Мечтает и ждет. И знаете кого?

А н д р э. Кого?

М а р и н а. Рыцаря, который любит украинские звезды.

А н д р э. Да?

М а р и н а. Днем и ночью ждет, чтобы замки те посбивал и двери открыл.

А н д р э. Девушке?

М а р и н а. И девушке и стране. (Взяла несколько аккордов, поднесла их в руках, как цветы.) Не знаю, сон ли это, влечение, мечта — девушка встречает рыцаря. Вот так. (Играет влюбленную девушку, встречу.) Приди, любимый мой, давно желанный, милый!.. И поведет, как гетмана, в свою дальнюю светлицу. Ну и скажет: ах, звоните вы, не переставая, софийские колокола, чтоб люди не слышали, как я милого целую…

А н д р э. Marine! Скажите! Это только мечты или к этому есть практический путь, реальная программа?

М а р и н а. Это только мечта, музыкальный призрак фантазерки. А впрочем, вместо треугольной шляпы может ведь быть гетманская булава? Тогда это программа. На Украине. Вы заранее формируете отряды вольного казачества, я — организацию. Это практический путь. Что-то странное и несуразное, правда?

А н д р э. Пусть девушка ждет рыцаря!

М а р и н а. Да?

А н д р э. Рыцарь придет! Он уже на пороге!..

4

Я (тихо открыв дверь). Простите… Я вошел не спросясь, это привилегия нищих и влюбленных…

Я вижу спину корнета. Он на коленях целует край ее одежды.

А н д р э. Рыцарь пришел. Он просит посвящения, Marinon, милая!

Слышу я и незаметно ухожу.

5

Я возвращаюсь к себе на чердак. Мне страшно тяжело. Я не узнаю вещей. Все изменилось, померкло, стало серым. Даже солнце на небе уже не солнце, а какой-то оранжевый пластырь на ране. Все воспалено и болит.

Я (шепчу). Ну что ж… еще мальчиком когда-то гнался ты на палочке верхом за мечтой и — помнишь? — с разгона, босой ногой — на разбитое острое стекло — до кости, до сердца!.. Как упал ты с палочки-коня в грязь какую-то, помнишь? Ну вот. И теперь с разгона, с коня мечты!.. Какая помойная яма кругом! Неужели же весь мир только помойка, а мечты — ее испарения?.. Да, Лука, все дороги в мире — это только орбиты: какой бы ни пошел, все равно вернешься туда же, откуда пришел, — в яму. Разница лишь в том, что когда рождаешься, выпадаешь из ямы, когда же умираешь — падаешь в яму. Вот и все. Зачем же идти? Куда идти? Кружить по орбите? (Подхожу к окну.) Может, броситься вниз?.. (Смотрю.)

III

1

Представьте себе, друзья, улицу старого провинциального города, залитый солнцем угол дома, облачко над златоглавым собором, далекую «Марсельезу». Сидит ч и с т и л ь щ и к, поет:

«В субботу, в воскресеньице

Подряд кажинный раз

По улицам гуляютси

В штиблетах господа-с.

Когда ж пришла свободушка,

Уж улица не та-с,

И нету, нет работушки

С субботы до субботушки.

Да, да-с!»

2

Подходит  в т о р о й  ч и с т и л ь щ и к, садится.

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. Браво! Бис! Вы поете, как опера, которая горит.

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к. А ты билет купил, что сел на это место? Марш!

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. Вы не подумайте, что тут вам и действительно опера, а вы билетер.

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к. Это мое место.

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. Теперь свобода слова, совести и места.

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к. Пишут: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»?..

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. Я и пришел соединяться. Ну?

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к (запел и забарабанил щетками).

«Ой, чищу, чищу, чищу.

Штиблеты как солнце…».

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к (еще громче).

«Я ж и солнце вам почищу,

Не только штиблеты».

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к. Так ты и вправду конкуренцию пришел мне делать? Марш, говорю!

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. Ша! (Указывая на Аврама.) Вот где конкурент!..

3

Лезет А в р а м с ящиками и щетками.

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. Есть хорошая военная пословица: где двое дерутся — третий не лезь. Что об этом думаете, гражданин солдат?

А в р а м. Я уже после боя — вот и лезу.

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. Вы лезете туда, где всей работы не больше, чем самому себе почистить ботинки.

А в р а м. Эх, если бы у меня была такая работа, я бы сюда никогда не прилез.

4

Я вижу, как люднеет улица, становится шумной, приближается «Марсельеза». За ней будто плывет вверху облачко от собора. На балкон выходит старик  П е р о ц к и й. Ниже, на крыльце, — М а р и н а  и  А н д р э.

М а р и н а. Посмотрите, какой день! Вот такой день девушка закажет богу, когда выйдет встречать рыцаря. (Андрэ рванулся к Марине. Та останавливает его.) Тсс!.. Смотрите, вон таток — вышел агитировать. Давайте послушаем! Нацепил желто-голубую розетку. Вот комик!..

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к (навстречу Ступай-Степаненко).

«Ой, чищу, чищу, чищу.

Вакса как свобода!..»

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к.

«Солнце, видите, блестит как?

То моя работа!»

С т у п а й - С т е п а н е н к о (выставив ногу перед первым чистильщиком). Пожалуйста. Ах да!.. Подождите. Вы кто?

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к. Как — кто? Чистильщик мы.

Собирается толпа.

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Да нет! Какой национальности?

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к. Рассейской державы, конечно-с.

П е р о ц к и й (с балкона). Браво!

С т у п а й - С т е п а н е н к о (сняв ногу, второму чистильщику). Вы какой?

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. А вам какой нужно?

С т у п а й - С т е п а н е н к о (Авраму). А вы?.. (Узнав.) Кажется, сосед снизу? Аврам Котляр? Свой! Украинец! Пожалуйста! (Выставляет ботинок.)

М а р и н а (на крыльце, Андрэ). Ну не комик?

А н д р э. Это пример нам. Хвалю!

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к (первому). Видали такого малахольного?

П е р в ы й  ч и с т и л ь щ и к. Чего он хочет?

В т о р о й  ч и с т и л ь щ и к. Он хочет, чтобы ему уже нация ботинки чистила.

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Мы, Ступай-Степаненко, хотим, чтобы нация наша чужих сапог не чистила. Пора! Свободными стать пора! Мы должны сесть на коней, чтоб мчаться по нашим казацким степям вместе с орлами и ветрами! (Ему даже послышался этот топот в аккомпанементе патетического allegro molto e con brio.) Цоки-цоки, цок-цок!

М а р и н а. Браво, таток, браво!

А н д р э. Браво!

А в р а м. Вы, может, и сядете, да нас куда посадите?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Кого это — вас?

А в р а м. Ну, меня вот… безногого украинского пролетария… (Показывая на чистильщиков.) Их вот!..

З и н к а (вышла из толпы, пьяненькая). А меня?.. Снова, поди, вместо подседельника, как перинку, а? (Толпе.) Говорили, как придет свобода, то она как мама: не грусти, мол, девка, выскочишь из ямы. Будет свет тогда, как цвет, да еще и милый, как солнышко. Вот я и зову: дорогой мой, милый!..

Г о л о с  и з  т о л п ы. Кто?

З и н к а. Да кто отзовется!..

Смех.

Хоть, говорят, я такая, что и за пятак, а, однако, не все еще продала, оставила кое-что для милого, что придет же, думалось, ко мне хоть на час в мой пасхальный день.

Смех.

Г о л о с. Таких отзовется миллион!

З и н к а. Вас миллион, а одного нет. Свечку зажгла, платьице надела, голубое, девичье, а он что-то не идет. Так пойду, подумала, к соседу, он тоже бесталанный. Пришла я к соседу, а он письма пишет. Так пойду ж я на улицу, крикну, позову: милый, дорогой! (И кричит.) Дорогой мой, милый!..

П е р о ц к и й (с балкона). Вот вам, господа, свобода слова! И вообще свобода! Сущность свободы! Символ! (Уходит с балкона.)

Л у к а. Да! Это суть буржуазной свободы! Символ! Человек кричит… (Толпе.) Товарищи! Вы слышите? Человек кричит от ихней свободы.

А н д р э (перебивая). Граждане!

С т у п а й - С т е п а н е н к о (очнувшись в свою очередь). Братья украинцы!

Я вижу, как в толпе бушуют три течения. Каждое хочет стать поближе к своему оратору. Андрэ устраивают овацию. Поэтому он начинает первый.

А н д р э. Кто не видел, кто не знает, чем была наша страна вчера? Страна наша…

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Украина!

Л у к а. Трудящийся народ, пролетариат!..

А н д р э. Вся Россия была неподвижный и гнетущий монумент: трон, лестница к нему — ступени рабства, и на ступенях мы — рабы. Рабами все мы были: сенатор, камергер в палатах…

Л у к а. Вранье, товарищи! Рабами жили мы и посейчас живем — рабочие, солдаты — и русские и немцы!..

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Несчастнее нет рабов на свете, чем мы, о братья украинцы!

А н д р э. Рабом, конечно, был мужик и украинцы. Граждане! Страну рабов, страну неволи…

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Украину!

А н д р э. …страну невежества и прозы…

Л у к а. Крестов и виселиц…

А н д р э. …не мог я видеть сам сквозь слезы. (Патетически.) А ныне?

Патетическая пауза и где-то обычный, деловой голос  ч и с т и л ь щ и к а:

— Почистить надо, гражданин!

А н д р э. А ныне видим, как далеко идет свободная дорога. Горит заря свободы. Сияют горизонты. Да! Садиться надо на коней! И мчаться на восток и на запад. Чтоб несли нашу страну уже не тройка, а миллионы металлических коней, чтоб, как молнии, блестели золотые булавы, чтоб во прах все Дарданеллы перед нами пали и не только расступились бы народы, государства, но чтобы пали в ноги даже ветры и преклонились горизонты!

Аплодисменты, крики «ура» и шум.

Б а р ы ш н я (восторженно, матросу). Матросик! Теперь вы пробьете Дарданеллы! Да?

М а т р о с (выбитый глаз, рябой, голос, как испорченный клапан гармоники). Ваши, барышня, хоть сейчас, а которые турецкие — пусть вон они (указывая на Андрэ) пробивают.

Д а м а (воинственно затрясла пером). Мы на нашем собрании, мы, слабые женщины, отвергли предложение большевиков о прекращении войны. Мы сказали: мы воюем не с войском немецкого народа, а с войсками Вильгельма. Вперед! На фронт!

М а т р о с (дает ей дорогу. Ручкой). Пожалуйста!

Г о л о с  Л у к и (немного запинается). Горит заря свободы и светит пока что кому? Лишь в окна буржуазии: ведь в наших подвалах и окон-то нет. Дальше скажу: если буржуазия хочет сесть на коней, то это значит что? Что все пути ко всем на свете Дарданеллам покрыты будут нашими трупами. На их блестящих горизонтах нас ждут кресты и кладбища. Ветры упадут им в ноги — это значит что? Это значит, нас они будут раскачивать на виселицах. Товарищи! На интернациональные дороги выходите, засыпайте меж собой ямы, окопы — братайтесь! А все фронты, скажу я вам, на буржуазию поворачивайте! Еще скажу: вместо золотой пусть молнией ударит на нашей Украине булава рабочей диктатуры!

М а т р о с. А котелки, буржуев, юнкерню — всех в трюм земли! На дно свободы!

А н д р э. Наш девиз — свобода, равенство и братство!

Б а р ы ш н я (которой Аврам в это время чистит ботинок). Свобода! Равенство! И братство! (От восторга затопала ножкой.)

А в р а м (отбросив вдруг ящик). Десять лет работал на заводе, а три я воевал, за это, вишь, мне дали крестик. Теперь дают свободу — свободу с крестиком лезть в могилу. Свобода? — Я без хлеба! Равенство? — Я ниже всех, без ног! Братство? — Я чищу ваши ноги!.. Так нате же вам вашу свободу, равенство, ваш крестик, верните только мне ноги! (Срывает и далеко бросает Георгиевский крест.)

Л у к а. Наш девиз: вся власть Советам! Мировая революция! Социализм!

На крыше дома — Ж о р ж  с национальным флагом, без шапки. В ажитации кричит:

— Россия! Император! Ур-ра-а!.. (Стреляет вниз.)

Я вижу, как пошатнулся Лука.

Я (кричу). Лука!

И изо всех сил бегу вниз. Выбежав, я вижу, как толпа бросилась врассыпную. Улицы пустеют. Посередине — раненный в руку Лука. Зинка перевязывает рану. Аврам. Дальше — матрос. Он кому-то угрожает:

— Подождите, подождите!.. Придет на вас судьба!

IV

1

Представьте себе, друзья, ту же самую улицу и город, опоздавший с Октябрем. Вдали орудийный грохот. Ветер. Ночь. Я на тайном посту у тайного повстанпункта, притаившегося у Аврама в подвале.

2

В подвале закрыто окно. Горит ночник. Капает вода. Г а м а р ь  пишет. Он в шапке. Возле него — п о с ы л ь н ы й, тоже в шапке, напряженно ждет. В углу на нарах  А в р а м, около него тенью — Н а с т я.

Г а м а р ь. Ревштабу. (Подумав, рвет написанное.) Нет, ты лучше так передай. Дислокация: партизаны на станции, настроение как будто наше, большевистское. Белые по эту сторону залегли. Под боком у нас ихний резерв — пулеметы, пехота, сотни три. Злые. Вешают. Молебны служат. Нас будет так: по три, по пять в квартирах — человек семьдесят рабочих. Наши все готовы. Оружия мало! На ружье три патрона, зато настроение стоит ста. Энтузиазм! Однако думаю, что, не сговорившись с партизанами, начинать восстание опасно. На переговоры я послал Луку. Жду его. Если же не вернется, условились — как взойдет луна, сами начнем. И все. Точка.

Н а с т я. Кажись, кто-то идет…

А в р а м (после паузы). Ветер.

Г а м а р ь (думая о своем). Что?

А в р а м. Ветер!

Гамарь взглянул на часы.

Н а с т я. Семьсот пятая упала, как ушел. Шестая. Седьмая. Восьмая…

А в р а м. Тсс…

П о с ы л ь н ы й  уходит.

3

В это время наверху:

М а р и н а (пишет). «Штаб. Пероцкому… Андрэ!..» (Рвет написанное. Отцу.) Нет, ты лучше так передай.

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Может, по телефону?

М а р и н а. Комик! Такие вещи по телефону не говорят. Передай, что комитет…

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Какой это комитет, Маринка?

М а р и н а. Он знает. …Сейчас помощи дать не можем. Но он посылает за ней к сельским своим отделам и сделает это незамедлительно. Передай: еще день — и помощь будет. Ну, еще что?.. Что подвалы неспокойны, об этом он знает. Но предупреди, что возможно восстание рабочих. Надо остерегаться удара с тыла. Передай, таток! А главное — беги, мой дорогой, и разузнай обо всем: как на фронте, что там в штабе, какое настроение… Ну и все. (Целует отца.)

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Опять — беги! Я уж не знаю, украинец ли я запорожской крови или просто конь. Я ничего не знаю. Какой-то комитет. Кош[5] должен быть, рада! А у них комитет!.. Да разве так воевали когда-то запорожцы!.. (Бежит.)

4

Я дал сигнал — «опасность». Прячусь за косяк стены. По улице проходит вражеский патруль. Д в о е  курят в рукав — краснеют усики, мигает кокарда. Один спотыкается.

П е р в ы й. Ч-черт!.. (Вполголоса.) Закопали, а ноги от колен торчат.

В т о р о й. Жалко, что ли? Большевистские ж…

П е р в ы й. Не жалко! Помешают бежать!

Появляется  т р е т и й, видимо, пьяный; остановившись перед закопанным:

Бесподобно! Оригинально! Мой антипод! Он головой туда! Я — сюда. Когда у нас день — у него ночь. И наоборот. Да здравствует география, и давайте мочиться на него!..

5

Иногда мне грезится, что где-то играют. Ах, это, верно, от напряжения галлюцинирует мое ухо. А если не ухо, то это ветер в проводах. Иначе и быть не может. Ибо кто ж еще отважится играть в такую ночь? Только ветер. Да еще, возможно, пьяная Зинка на гитаре — целый день гуляла с офицерами и сейчас. А что, если не ветер, не Зинка, а кто-нибудь другой? Например, она. Вон ее обитель. Окно занавешано ковром. Горит, должно быть, свечка. Глухо, как в каюте. Глухая где-то канонада. Она неспокойна. Прислушивается. Тихо ходит. Еще тише пробует играть.

Фрагменты из патетического Rondo.

Да. Она играет. Пусть же плывет ее челн, музыки полн, среди этой тревожной, ветром взбороненной, ветром распаханной черной ночи.

6

Мне чудится: я на страже, а вокруг музыка. Где-то блеснул желтой полоской свет.

М а р и н а  приоткрывает край занавески в окне, мелькнула светло-голубым. Отходит и играет grave.

Его погасили ветер и музыка «Патетической». За аккордами басов беспокойный топот, стук копыт. Кто-то высекает огонь. По темной степи конь бежит. Ах, ведь это же я мчусь на коне в сторону вечной любви! За мрачным горизонтом у голубого окна ждет она. Вон-вон, выглядывает.

Марина вновь открывает окно. Смотрит. Идет по лестнице вниз. Навстречу выходит. Протянула ко мне руки, левую бровь чуточку изламывает, глаза улыбаются. Марина смотрит на меня, сонного. Нас овевает музыка из Rondo. Мелодия как серебряный серпантин. Вместе с тем я слышу ветер, вижу ночь. Солнце не любит так земли своей, как люблю я вас, — хочу сказать я Марине и не могу. Она как будто отходит, отплывает. Серпантин рвется и, поблекший, летит по ветру. Она будто на челне. Вижу — мачта, играет парус, струнами натянулись шкот и брас — вместо Rondo вновь слышу grave.

Марина становится у паруса.

— Это Арго? — спрашиваю я.

— Это старый казацкий челн, запорожский, — говорит она.

— На казацких челнах парусов не было, — вспоминаю я.

— А разве это парус?

Я всматриваюсь и вижу знамя, оно желто-голубое. Мы отплываем. Навстречу нам — Лука. Он согнувшись несет на плече красное знамя. Знамя почему-то круглое, как луна. Я вспоминаю, что покинул пост, что я изменник. Меня охватывает стыд, тревога, беспокойство.

— Лука! — кричу я.

— Тсс! — сердится Лука.

7

И в самом деле это пригнувшись перебегает с той стороны улицы  Л у к а. Над горизонтом — луна. Она ярко-красная и от ветра неспокойная. Она действительно похожа на знамя.

Я (движение к Луке.). Ну?

Л у к а (запыхавшись). Луна! Скорей!.. Где Гамарь?

Я. Здесь!

На лестнице нас встречает  Г а м а р ь.

Л у к а (возбужденно). Проскочил за кладбищем. Где овраг. (Мне.) Помнишь — гуляли весной, где ты учил меня стихи писать. Фу-у!.. (Гамарю.) Кадеты не заметили, а повстанцы чуть не убили — думали, шпион. Наконец ихний атаман — фу-у!.. — поверил, расспросил, сколько у нас сил и кто. Говорю — рабочие, не хватает оружия, про все, про все сказал, фу-у!.. Передали так: как только взойдет луна, чтоб мы ударили, тогда и они пойдут в атаку, а мы чтоб ударили в тыл, обязательно, фу-у!.. Это не от страха, а бежал я изо всех сил, потому луна уж всходит. (Мне.) Да еще и ветер, ой и ветер!

Г а м а р ь (с подъемом). Наш ветер! И луна за нас. Подождите еще немножко — будет наш весь мир! Пусть ставят виселицы, кресты!..

Н а с т я (прислушиваясь). Поют «Отче наш»…

Г а м а р ь. Пусть служат молебны, поют «Отче наш» — мир, друзья, будет наш! Из виселиц мы сделаем арки. Кресты вместе с капитализмом перенесем и похороним на старых кладбищах, на заре социализма. А сами вперед пойдем! (Мне.) Вам в ревштаб! Скажите, что начинаем. (Надвигает ниже шапку.) Нашим будет весь свет! Передайте привет! (Луке.) А тебе во время боя указывать дорогу повстанцам. Ну!.. (Заколебался, прощаться ли.)

Н а с т я. Может, присесть бы.

А в р а м. Мне хорошо было бы встать! Ну что ж!.. Передайте привет от меня всем нашим, заводским. Всему пролетариату! (Порывисто, сквозь слезы.) И уважайте, братцы, ноги! Ноги! (Опомнившись.) А впрочем (улыбается), лишь бы обе головы у человека были целы, а ноги… (Заметив, что у Луки разлезлись ботинки, Насте.) Достань ему мои сапоги, Настя. Пусть хоть они пойдут теперь в атаку на настоящего врага.

Настя, чтоб никто не видел, зашла за печку и сняла с себя сапоги. Вынесла Луке.

Л у к а (берет). В дороге переобуюсь.

Мы молча поднимаемся по лестнице. В дверях встречает нас ветер. На горизонте луна. Перед тем как разойтись, мы с Лукой романтически пожимаем друг другу руки.

Я. Мир, Лука, будет наш…

Л у к а. Обязательно! (Когда я ушел, он сам себе.) Вот только брать сапоги или нет?.. Лужи по дороге — это верно, да ведь и Настя без сапог-то… Еще с убитого снимут. Ну их! (Ставит сапоги под дверью и бежит.)

Н а с т я (после паузы). Ушли. Вернутся ли к утру, Аврам?

Аврам молчит. Капля — дзинь!

(По привычке, машинально.) Одна. Две. Три…

8

Возвращается  С т у п а й - С т е п а н е н к о. Около закопанного он останавливается, качает головой и бежит к себе.

М а р и н а (навстречу отцу. Взволнованно). Передал?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Да.

М а р и н а. Ну как там? Что?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Луна всходит.

М а р и н а. Боже! Он мне про луну…

С т у п а й - С т е п а н е н к о. А ветер, Маринка, ветер! Слышишь?

М а р и н а (иронически). Южный или какой?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Северный!

М а р и н а. Жаль! Нам теперь нужен западный. Звезды светят?

С т у п а й - С т е п а н е н к о (почувствовал иронию). Прямо с фронта ветер! От партизан! (Почти с восторгом.) Говорят, среди них много украинцев!.. (Заметив искреннее огорчение Марины.) Почти все там украинцы, говорят!..

М а р и н а. А сами они знают, что они украинцы?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Гм… (После паузы.) А вот среди этих совсем мало украинцев. В штабе-то ни одного украинского слова. К тому ж и народ против. К тому же из пяти повешенных узнал — четыре украинца. Закопанный тоже — по матери украинец. Между прочим, уже один сапог с него сняли. А про Украину ни слова. Пусть уж лучше красный взовьется. А, Маринка?

М а р и н а. Хоть ярмо и красным станет, быть ярмом не перестанет!

Ступай-Степаненко вздохнул.

Ты кроме луны видел еще кого-нибудь?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Видел.

М а р и н а. А кроме ветра слышал еще что-нибудь?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Слышал.

М а р и н а. Ну?

С т у п а й - С т е п а н е н к о (после паузы). Похоже на то, что не устоят. Собираются уже бежать.

М а р и н а. Да? (Звонит по телефону. Взволнованно.) Штаб?.. Попросите, пожалуйста, корнета Пероцкого. (Внезапно гаснет электричество.)

9

П е р о ц к и й (у телефона. Аннет держит свечку). Штаб?.. Корнета Пероцкого!.. Андрюша, — ты?.. Почему погасло электричество?.. Кроме того, Жоржик убежал из дому. Вероятно, на фронт. Попросил Аннет надеть ладанку, что с божьей матерью, понимаешь? И карабин взял. Бога ради, найди его и погони домой. Бога ради! Как на фронте?.. Я не волнуюсь, но… мне приснился сон: будто Россия — голое поле, снег, посередине печь и Христос в валенках. Приходит Ступай и садится на печь. Ты понимаешь, до чего нахальство дошло! (Волнуется.) Безобразие! Ты слышишь, Андрюша?.. Андрей! Андрэ!

Орудийный выстрел. Аннет роняет свечку. Пероцкий в темноте.

Штаб!.. Штаб!.. Телефон оборвали.

Аннет открывает окно. Бьет красным луна. Красный отсвет в зеркале.

(Громко.) Закройте окно!

10

Н а с т я (еще до выстрела). Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая…

Выстрел.

А в р а м (громко). Последняя! Открывай дверь!

Н а с т я. Кому?

А в р а м (возбужденно). Кому? Социальной революции!

11

С т у п а й - С т е п а н е н к о (хочет открыть окно). Выйду навстречу им!

М а р и н а. Тебя убьют!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. У меня есть оружие.

М а р и н а. Какое?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Украинское слово.

М а р и н а. Каждое слово убеждает тогда, когда за ним звенит оружие!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Выйду навстречу и скажу, напомню святые и социальные слова: обнимите, братья мои, меньшого брата.

М а р и н а. Кому? Большевикам? Бандитам? Быдлу, которое ревет от крови и рушит наши прекраснейшие идеи? (Закрывает окно.)

12

По улице удирают белые, кучками и поодиночке. Кто-то опять спотыкается о ноги закопанного. Ругается. И все же улица страшит пустотой. Ни огонька в окнах, ни звука голоса. Где-то далеко пальба. Луна. Ветер.

13

От тени к тени, нагибаясь, перебегают  т р о е  п а р т и з а н. Один — матрос, другой — в мохнатой шапке с красным бантом, третий — в полушубке. Увидя ноги закопанного, подходят и рассматривают.

М а т р о с (слепой на один глаз, голос, как из испорченного клапана гармоники). По ногам видать, что жертвою пал он в борьбе роковой. (После паузы.) Ну, раз убил уже — закопай, хочешь откровенно — не закапывай. Но ведь человек не окурок, чтоб его втыкать вот так в землю! Не могу смотреть на такую цивилизацию! Мировая досада скребет! (Смотрит на дом.) А если так, то предлагаю сделать из этого дома гроб. Кто «за» — иди за мной! (Идут, держа винтовки наготове.)

14

Из подвала лезет  А в р а м. Повстанцы даже отступили. Присмотревшись, матрос спрашивает у Аврама (в голосе мрачный юмор):

— Не твои ли это ноги, браток?

А в р а м. Мои пошли в землю. Империализма загнала.

М а т р о с. Ну а эти, видать, буржуазия?

А в р а м. Да.

М а т р о с. Выходит, между ними разницы нет?

А в р а м (подползает к ногам, осматривает сапог). На один лишь номерок. (Никнет головой и так застывает.)

М а т р о с. Да нет! Я не про ноги. Между империализмой и буржазией, говорю, никакой разницы нет!

А в р а м (у ног). На один номерок…

М а т р о с (после паузы потряс винтовкой). Пощады не давать! И всю буржуазию в трюм земли! (Идут втроем по лестнице.)

15

С т у п а й - С т е п а н е н к о  подходит к двери. Матрос пробует — не заперта. Открывает настежь:

— Собирайся на смерть!

М а р и н а (спокойно). А таток собрался встречать вас.

М а т р о с. Кто такой… таток?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Украинец.

М а т р о с. Это по форме. А в душе кто?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Украинец.

М а р и н а (спокойно). Душой — учитель.

М а т р о с (мрачный, выходит. Мохнатой шапке). Интеллигенция. Двери были не заперты. Крикни по цепи, чтоб не трогали.

Ш а п к а (во весь голос, чтоб услышали на лестнице и на улице). Передай по цепи — интеллигенции покеда не трогай!

16

Идут по лестнице выше. Матрос читает на дверях Пероцких медную дощечку. Читает медленно, по складам. Вдруг Шапке и Полушубку:

— Стой! Замри! (Шепотом.) Генерал-майор Передний. Генеральный враг, братишки, а? (Припадает ухом к двери.) По дыханию слышу — двое. (Тихо стучит.)

А н н е т (одними губами). Не ходите!..

П е р о ц к и й (тихо). А может, это Жоржик? Может, Андрэ? (Усиленно прислушивается. Закрывает часы на руке у Аннет.) Кто?..

М а т р о с. Судьба!

Ш а п к а (не выдержав, во весь голос). Судьба-кокетка! А ну, открывай!

Матрос цыкает на него.

А н н е т. Сейчас. Вот только ключ найду. (Губами, Пероцкому.) Бежим!..

П е р о ц к и й. Куда?

А н н е т. В Россию!

П е р о ц к и й. В Россию из России?.. Значит, России нет! (Идет за Аннет в заднюю дверь.)

Немного погодя повстанцы выбивают дверь.

М а т р о с. Неужели же, братишки, от Судьбы утек?! (Обыскивает квартиру.)

17

Квартира  С т у п а й - С т е п а н е н к о.

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Нет, я, должно быть, буду за социализм!

М а р и н а (не понимая). То есть?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. По крайней мере по-украински обратился: «Собирайся на смерть», а не «Готовься к смерти». Матрос! А генерал Пероцкий скорей сам на себя руки наложит, чем произнесет украинское слово. Нет, лучший союзник тот, кто язык наш понимает и по-украински говорит.

М а р и н а. Лучший союзник тот, у кого оружие по-украински говорит.

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Одним словом, я за социализм!

М а р и н а. Милый ты мой комик!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. За социализм, за ветры, пусть и северные, только бы они выдули, только бы вывеяли из наших родных казацких степей…

М а р и н а. Ну кого, например?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Пероцких, например! Сам буду дуть, ветру помогать, вот так, вот так… (Дует.)

18

П е р о ц к и й (на пороге). Простите, но меня ищут повстанцы. Я бегу. Можно?

С т у п а й - С т е п а н е н к о (сердито). Бегите! Давно пора!

П е р о ц к и й. К вам?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Ко мне?

Где-то хлопнула дверь. Щелкнула винтовка.

Г о л о с  м а т р о с а. Неужели утек? Генеральный наш враг? Ищи! На небо лезь, под землю — ищи!

Г о л о с  Ш а п к и (вниз). Поставь на всех дверях стражу до самого моря!

П е р о ц к и й. От смерти, от судьбы — можно?

С т у п а й - С т е п а н е н к о (поколебавшись). Пожалуйста.

М а р и н а (Пероцкому). Где Андрэ?

П е р о ц к и й. Не знаю! Все пропало!

Марина собирается идти. Накидывает простой платок. Смотрит в зеркало.

19

У подъезда дома Пероцкого ставится стража. Раскладывают костер. Д в о е  подводят  А н д р э. Он без шапки.

К о н в о й. Здесь товарищ Судьба?

С т р а ж а. Здесь. А что?

К о н в о й. Да вот, пардона привели.

С т р а ж а. Прибейте к стенке.

К о н в о й. Говорит, что утек от белых и имеет секрет.

С т р а ж а (осмотрев Андрэ). Смотри, гражданин, Судьбу не обманешь.

А н д р э  уводят.

20

Стукнула дверь у Ступай-Степаненко. Выходит  М а р и н а.

К о н в о й. Где тут Судьба?.. Командующий?

М а р и н а. Он там наверху. В генеральской квартире. Да вот я вас провожу. (И ведет.) Командующий ищет генерала. Генерал убежал. А не знаете ли вы, товарищи, товарища Югу?

К о н в о й. Нет! Такого что-то не слыхали.

М а р и н а. Как же! Он тоже за большевиков. Жаль! Ну да я его разыщу и (взгляд на Андрэ) пришлю к вам.

21

Я (подхожу к страже). Может, вы скажете, где командир передового партизанского отряда?

Стража молча и подозрительно осматривает меня.

Где можно найти Судьбу?

С т р а ж а. Больно любопытен. Ты кто такой?

Я. Я послан из ревштаба, от Гамаря. (Показываю пакет. Мне указывают наверх.)

22

Миную стражу. Иду по лестнице. Вдруг слышу:

— Простите!..

Оглядываюсь — она. Близко. Лаже отступаю — так близко. Слышу, как в крови загремела музыка (из «Патетической»), полыхают зарницы — аккорды. Стихло. Голубеют глаза.

О н а. Надо бы с цветами навстречу, а я вот с просьбой. Можно?..

Я вслушиваюсь в ее голос. Молчу.

…положить на ваш триумфальный путь… мою просьбу?

Я глупо молчу.

Она не задержит вас. Пройдете мимо — уйдете, растопчете — тоже уйдете.

Я. А если я подниму ее?

О н а. Отнесите поэту, писавшему мне письмо. Он еще жив?

Я. Жив.

О н а. Скажите, и мчится на коне в степи? Дороги у ветров спрашивает? Девушки не забыл?

Я. Не забыл и не забудет. Но он мчался на палочке. Жил грезами. Жил прошлым. Теперь он хочет жить будущим. Пересаживается на коня.

О н а. На какого?

Я. На какого? На огненногривого! У революции их много.

О н а. Передайте, что его ждала и ждет около украинской криницы одинокая украинская девушка. Он свернет к ней хоть на часок с дороги? Приедет?

Я. Да!

О н а. Передайте, что одинокая девушка ждет, и не одна. С ней поджидает старая родина-мать. Поджидает сыновей своих из солдат на вороных, на казацких конях…

Я. Эти кони уже в музее.

О н а (вспыхнув). Наши кони у кого-то на привязи! Прикованные! К чужому замку! Ржут! Дороги просят!.. Неужели не слышите? Неужели, скажите, вам чужда самая близкая и святая идея национального освобождения?

Я. Я «за», но…

О н а. Без «но». Неужели для вас истлело знамя Богдана, Дорошенко, Мазепы, Колныша и Гонты?

Я не отвечаю.

23

Мимо нас проходят двое. Один хвастается:

— Я за Интернационал, Микеша! И чтоб ты знал, за все языки! Потому и все языки хочу знать, уж немножко знаю.

М и к е ш а. А ну?

П е р в ы й. Что — ну? Гранд-отель — это тебе что? Ориенбанк, скажи? Аграрный? А национализацея? Прейскурант — это тебе что? Бомонд? Гарнитур? А реквезицея? Пролетариат — это и ты знаешь — класс, ну а нацея?

М и к е ш а. Это и будет нацея.

П е р в ы й. Ну, нацея, это, правда, нацея. А панацея тогда что? Прогресс? Или, скажем, антракт?

М и к е ш а. А это что же?

П е р в ы й. Что?.. Крути революцию без антракту, вот что!

24

О н а. Скажите, вы тоже за этот Интернационал?

Я. Да. Я за эту идею. Вы?..

О н а. Я?.. Не против. Но я знаю, что того лишь идеи победят, кто с ними взойдет на эшафот и смерти в глаза скажет. А ваши эти?

Я (тихо). Взойдут!

О н а. Вот эта шушера и шваль? Удар, поражение — и они разбегутся, идею бросят на дорогу вместе с грязным своим солдатским картузом и сами же растопчут!.. Другое дело — убивать безоружных, превращать в эшафот каждый дом, на это у них нет антракта.

Я. Все же живых в землю не закапывают, — отживших и мертвых.

О н а. Однако, простите, я не об этом собиралась вам сказать! Ах, Не об этом! Нет-нет!.. Не о политике, совсем о другом. О чем-то теплом и простом, о человеческом. Мы все на мир из детских окон смотрели и мечтали, что будет он для нас такой ясный, теплый, как день господний, такой простой, понятный, как детский наш букварь. Над трупиком замерзшей птички плакали, а теперь? Через человеческие трупы шагаем. Кто холоднее — трупы или мы, не чувствуем, не знаем. Любовь! Где ты, любовь, куда девалась в мире? Гостья ты пасхальная иль просто мечта?.. (После паузы.) Скажите, поэт еще и до сих пор верит в Петрарку и вечную любовь?..

Я. Да. Как в сон, как в мечту. А вы?

О н а. Я?.. Я за девушку скажу. Она в поэта верила и верит, и передайте, что бережет для него свою любовь.

Я (конечно, музыка, аккорды до небес, и зори, и голубые зарницы). Боже!.. Так вот какая просьба! Это же радость! За всю жизнь…

О н а. Ах, это не просьба! И она не радостна! Она так трудна — для меня, для нас!…

Я. Все равно! Я подниму ее и понесу как радость!..

О н а. Да?.. (Пауза.) Нам надо освободить Пероцкого Андрэ!

Темно. Тихо. Отшатываюсь. Молчу.

Я знаю. Трудно. Но поймите, что на вашу дорогу упадет этот труп. И на мою к вам. Ни я, ни вы этого, конечно, не хотели, чтобы он пришел и стал между нами. Но так вышло. Это было требование программы. Теперь Судьба. И я не могу, я не могу, чтобы еще он лег между нами трупом. Он должен отойти от нас живым. Неужели вы сможете?..

Я. Что?

О н а. Переступить через труп ко мне?

Я (хрипло). Я попробую.

О н а. Что?..

Я. Спасти этот труп…

25

Я иду к Пероцким. Двери стоят настежь. Текут из коридора и с улицы свежие струи ветра, рвут и крутят пламя трех свечей. (Одна на подоконнике.) Вижу спины, шапки, красные ленточки, винтовки и дым. Судят Андрэ: Он без шапки. Лицо спокойно-бледное, в то же время кричит немым смертельным криком.

М а т р о с. Как звать?

А н д р э. Андрей.

М а т р о с. Фамилия?

А н д р э. Энен.

М а т р о с. Офицерский ранг?

А н д р э. Прапорщик запаса.

М а т р о с. Спрашивай дальше, хлопцы, потому чувствую, что брешет. Не могу!

Ш а п к а. Чего пошел в кадеты?

А н д р э. Мобилизовали.

Ш а п к а. И я не могу!

П о л у ш у б о к. Шинеля своя аль дали?

А н д р э (взвешивая ответ). Дали.

П о л у ш у б о к. А сапоги?

А н д р э. И сапоги.

П о л у ш у б о к. Нешто такие дают казенные? Не могу и я — так брешет!

М и к е ш и н  д р у г. Пардон! Куда же девал погоны?

А н д р э. Без погон ходил.

М и к е ш и н  д р у г. Напрасная конспирацея. Ежели б ты был в погонах, так, может, и поверили бы, что ты прапорщик. А без них какая тебе вера? А может, ты и капитан в душе или высший какой чин контрреволюционный? А что, ребята, нам с ним делать, говори на совесть!

М а т р о с. Я скажу. (К Андрэ.) Так говоришь — Андрей? Прапорщик запаса? Силой мобилизовали? Говоришь, утек? Да? А почему же ты не пришел, как писались приказы о мобилизации, от мамочки нашей революции, а к неньке так побег? Почему, например, Ваня Маха не пошел на приказ контрреволюции, а когда поймали, то бедняжечка сказал: мерьте меня высшей мерой и кладите в гроб, а я не пойду! И его положили!.. Не могу дальше говорить. В сердце шторм и слезы. Кто хочет еще сказать — говори!

Ш а п к а. Я скажу!

М а т р о с. Говори!

Ш а п к а. Предлагаю поставить его под ту же меру, под какую они Ваню Маху поставили, под высшую.

М и к е ш а (к Андрэ). Покажи руки! (Посмотрев.) Без мозолинки. Присоединяюсь.

П о л у ш у б о к (ощупав сукно на шинели). Присоединяюсь.

М и к е ш и н  д р у г. А я за то, чтобы демобилизовать. (Выждав эффект.) Шинель снять, сапоги стащить, ему же припечатать красную печать — без антракту. (Наводит винтовку.)

Повстанцы расступаются.

М а т р о с. Голосую: кто за смерть ему? (Считает.) Кто за жизнь? Ни одного!

А н д р э. Подождите! Товарищи! Я пошел к ним, чтобы вредить!

В е с ь  с у д. Го-го-го! Ну прямо Макс Линдер!

А н д р э. Я был направлен к ним.

С у д ь б а. От кого?

Андрэ колеблется.

Ш а п к а. От бога?

А н д р э. От одной тайной группы революционеров.

С у д ь б а. От какой? Кто может засвидетельствовать?

Андрэ вновь заколебался.

Я (выступаю вперед). Я могу засвидетельствовать. Свидетельствую, что он был мобилизован и послан от нас в штаб к кадетам под видом офицера на секретные разведки. Он должен был нам сообщать, какие у них планы, сколько оружия.

С у д ь б а. От кого, от вас был послан?

Я. От местного тайного ревштаба.

С у д ь б а. А ты кто?

Я подаю ему пакет.

С у д ь б а (читает). «Товарищ Судьба… посылаю вам для связи товарища Югу. Рабочие отряды, выбив врага с позиций, гонят его и сейчас вышли за линию… Гамарь». (Своим.) Пустить!

26

Я и Андрэ выходим в коридор. У дверей Марины я обращаюсь к нему:

— Пожалуйста, зайдите сюда.

27

Андрэ входит, его встречает  М а р и н а.

— Освободили?

А н д р э. Это спасение — чудо! Нет! Отрекаюсь от прошлого, рублю саблей прежнее и начинаю новую жизнь.

М а р и н а. Тсс!.. (Иронически.) Не так громко начинайте.

Немая встреча Андрэ со  С т у п а й - С т е п а н е н к о.

28

Я спускаюсь по лестнице вниз. Мне становится холодно. У костра останавливаюсь. С т р а ж а  греется. Протягиваю руки и я.

О д и н. Поверите, даже удивительно. Такая революция и бой, а блохи без внимания.

В т о р о й. Ночь — вот и кусают.

Т р е т и й. Петухи поют.

П е р в ы й (недоверчиво). Это в городе.

Т р е т и й. Слышите?

Я прислушиваюсь. В самом деле, где-то за стеной слышно предрассветное legato охрипшего петуха. Зловещее трехкратное. Мне вспоминается евангельский миф об измене. Я вздрагиваю и иду прочь.

29

Бежит без шапки  Ж о р ж. С разгона наскочил на стражу.

С т р а ж а. Стой!

Жорж замирает. Он как статуя ужаса.

Ты куда?

Ж о р ж. Т-туда.

С т р а ж а. Ты кто?

Ж о р ж. Я? Жоржик я!

С т р а ж а. Ты здесь живешь?

Ж о р ж. Нет! Ей-богу, нет! Тут моя сестра живет!

С т р а ж а. А сестра кто?

Ж о р ж. Она… Зинка! Живет вон там на чердаке.

С т р а ж а. Кто она?

Ж о р ж. Она проститутка.

Он идет по лестнице. Один из стражи следит за ним до самых Зинкиных дверей.

30

Ж о р ж (стучит). Зина!

З и н к а. Кто? (Открывает дверь.)

Ж о р ж. Это я! Жоржик! (Входит.)

З и н к а. Опять папа прислал? Вон!

Ж о р ж. Нет, я сам! На минуточку! Я только на минуточку! Фу-у!.. Вот было напоролся, Зинка! На целый полк стражи! Насилу отбрехался. Но я их не испугался, ей-богу! Не веришь? Я сегодня убил одного. И знаешь, Зинка, как это вышло? Совсем не так, как я думал. Однако я не испугался, ей-богу. Он выбежал из-за угла и прямо на меня. У меня выстрелил карабин. Смотрю — луна подскочила, а он упал. У вас нет шоколада? Хоть немножко? Между прочим, с кофейни Регодэ сорвало вывеску. Ветром. А потом ветер стих — это как из карабина выстрелило. Что вы на меня так смотрите?

З и н к а. Зачем ты прибежал? Прятаться?

Ж о р ж. Я? Нет. Пхе! Стану я прятаться! Только, Зинка, не говори, что я здесь. Между прочим, я сказал, что ты моя сестра.

З и н к а. У вас таких сестер не бывает.

Ж о р ж. Так это же я не всерьез сказал, а так. Хотя, знаете, у меня ведь сестры еще никогда не было. Фу, вот опять луна вылезла, как тогда. Между прочим, крови я не видел. Как-то странно все это вышло и неприятно. Если бы была жива мамочка!.. Я помолюсь богу. Можно?

З и н к а. Помолись.

Ж о р ж. Боже и ты, мамочка! Сделайте так, чтобы Зинка меня не выдала. (Быстро оборачивается.) Ты не выдашь?

Стук в дверь.

Дорогая, не надо! Я прошу! Умоляю! (Становится на колени перед Зинкой.) Я уже не буду воевать! Ей-богу! Страшно и очень скверно.

З и н к а. А с крыши будешь стрелять?

Ж о р ж. Ну, это совсем другое дело!

Зинка идет открывать.

(Жорж уцепился за ее юбку.) Вы — богородица! Вы теперь мне как мамочка! Не надо!

З и н к а (пораженная словом «мамочка»). А ну, скажи еще раз это слово!

Ж о р ж. Мамочка!

З и н к а. «Мамочка»!.. Дитя ты мое! Золотое! Не плачь. Хочешь, я сиси дам? Нет! Не выйдет уж из меня мамочки. (Злобно.) Цыть! (Открывает дверь.)

31

С у д ь б а (молча осмотрел всю комнату, даже в окно заглянул). Сразу вижу, где я.

З и н к а. А где?

С у д ь б а. Говорят, вьешься с буржуазным классом?

З и н к а. А что мне твой пролетарский даст? Будет спускать штаны, как и тот.

С у д ь б а. Не в штанах тут дело.

З и н к а. Так чего же пришел?

С у д ь б а. Видела ноги? Видела? Нашего брата в землю воткнули, как окурок какой! И вот на — поймал генерала, а он утек. Генеральный враг утек. (Садится с досадой.)

З и н к а (дает Жоржику плитку шоколаду). Ты просил шоколаду?

С у д ь б а. Главное ж — от Судьбы утек.

З и н к а. На, бери его, сына.

С у д ь б а (движение. Посмотрел). Юный еще! Где твой отец?

Ж о р ж. Не знаю.

С у д ь б а. А отец знает, где ты?

Ж о р ж. Не знает.

С у д ь б а. Тоже, скажу вам, воспитание, да еще и поведение! А мне хлопот: придумывай теперь дисциплинарное наказание… (Задумывается.)

32

Каждый порознь, С т у п а й - С т е п а н е н к о  и  П е р о ц к и й  ходят по комнате. Из двери другой комнаты упала тень  М а р и н ы — сидит. Тень  А н д р э  беспокойно ходит. Ходят почти на цыпочках. Ступай-Степаненко и старик Пероцкий медленно сближаются. Шепот.

П е р о ц к и й. Вот что наделала ваша австрийская идея какой-то автономной Украины!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Это результат вашей, единой!

П е р о ц к и й. Самостийной!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Неделимой!

Сошлись. Вот-вот сцепятся. Но где-то слышится лязг оружия (то Судьба ведет Жоржика). И они вновь расходятся. Тогда Пероцкий утомленно подходит к окну, приподнимает немного занавеску и вдруг, будто раненный холодным отблеском лунных сабель, глухо кричит:

— Жоржика куда-то повел этот… Судьба!.. Боже мой, Андрэ!.. Ну? Тогда я побегу!.. (Бежит по лестнице вниз, машинально командует.) На месте!.. Стой!..

Андрэ подходит к окну и вдруг закрывает рукой глаза. Подходит Марина. Смотрит.

М а р и н а (к Андрэ). Рубите саблей прошлое. Тем временем вас зарубят, как прошлое. Вас и нас. Была ошибка, что вы на Украине делали «русское движение». Ее надо исправить.

А н д р э. Что там?.. За окном?

М а р и н а. Большевистская революция. Надо исправить! Немедленно поезжайте в окрестные хутора! Там есть люди и оружие. Я сейчас напишу письмо…

А н д р э. Что с ними?

М а р и н а. С ними? (Взглянула в окно, останавливается как вкопанная. Стоит как статуя, в страшном напряжении, ожидая смертельного удара. Замер Андрэ. Ждут залпа. Наконец Марина вздрогнула.) Винтовки к ноге. Повели дальше… (Пишет.) «Маршрут: Черноярские хутора — братьям Закрутенко, Бугаевка — Дмитрию Копыце. По поручению комитета золотой булавы посылаю корнета Пероцкого…»

А н д р э. Бросим-ка лучше эту булаву, Marine! Бросим все и в самом деле на хутор куда-нибудь вдвоем, в зеленый уют…

М а р и н а (пишет). «…Корнета Пероцкого. Немедленно помогите собрать повстанческие отряды, снабдите оружием, лошадьми…».

А н д р э. Не есть ли все это моя любовная ошибка?

М а р и н а (подписывает). «Член комитета Чайка». (К Андрэ.) Пароль: «Трубка раскурена». Все. Идите!

V

1

И еще представьте себе, друзья мои, что полна улица цветущих акаций. Не проглянешь. На крыльце у Пероцких знамя ревкома повисло красным парусом. Солнце. Штиль. Зинка вышивает золотом знамя. Слышна песня. Это поет  З и н к а:

«На берегу сидит девица,

Она шелками шьет платок…»

Л у к а. Ну как наше знамя?

З и н к а. Посмотри. (Разворачивает.)

Л у к а. Да оно уже готово?

З и н к а. Еще немножко. Через час кончим.

Л у к а (любуется, читает). «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Серп и молот как вылитые. «Уэсэсэр» — Украинская Советская Социалистическая Республика». (В восторге.) А? Отвоевали! Вышло! Вышиваем! (Даже пустился в пляс.)

«Гоп-чуки-чуки-чуки,

Посмотрите, буржуйчики!..»

Посмотри теперь, весь мир, и имей в виду, что всего тебя мы разошьем вот такими республиками. Жаль, Илька нет сейчас, чтобы тоже посмотрел, как под «Пролетариями всех стран, соединяйтесь!» выходит Уэсэсэр. А то он тоже путался между какой-то любовью и мечтой. (Зинке.) Ну как вам живется, товарищ Зинка?

З и н к а. Дали бы мне какую-нибудь…

Л у к а. Дадим! Теперь работа будет. Ее не было на первом этапе революции, когда шли бои и разрушения. А на втором что? Будет! Например, теперь: когда строится новая жизнь, я думаю, придет время, и про любовь можно будет подумать… Потому что любовь ведь не развлечение и не мечта, как вот у Илька, а тоже функция — вот. (Жест рукой, даже мускулы напряглись.) Функция!.. (Вдруг рука разгибается.) Постойте! Сейчас заседание ревкома, и мне нужно доложить о новом распределении функций в моих подсекциях… Так, говорите, знамя через час будет готово? Я забегу и тогда уже того… Через час я буду! (Бежит.)

З и н к а. Постойте, товарищ Лука. Вы сказали, что любовь Илька — мечта. Какая это мечта?

Л у к а. Только и всего, что на пианинах играет, а он сделал из нее мечту.

З и н к а. Так это та, что играет? Вы ее видели когда-нибудь вблизи?

Л у к а. Нет. Ну, я еще забегу. (Убегает.)

З и н к а. Так вот какая у него мечта. Мечта!.. А я думала — какая, а она в панталонах и в юбке, как и всякая. «На берегу сидит девица…»

2

М а р и н а  припала к окну. С т у п а й - С т е п а н е н к о  потихоньку от нее гадает на Евангелии.

М а р и н а (взволнованно). На минутку, таток! Сюда! К окну!.. По той стороне прошел мужчина, кажется, с трубкой. Ты постой и посмотри, не вернется ли он? А я побегу к окну в столовой. Там лучше видно… (Выбежала.)

С т у п а й - С т е п а н е н к о (постоял немного у окна, отошел). Вздумала играться в Нат Пинкертона… Ну а я погадаю еще раз, теперь уже в последний. На Евангелии. Нет. Если уж в последний, то на Кобзаре. Что будет, то будет. В последний, Иван! (Достав «Кобзарь», вынимает ленточки-закладки, все голубые и желтые. Кладет книгу на стол. Тогда, торжественный и строгий, кладет на книгу три пальца, спрашивает.) Будет или не будет Украина?

М а р и н а (выглянула из дверей). Ты смотришь, таток?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Смотрю! (После паузы, про себя.) Первый столбец, тридцать третья строка. (Раскрывает книгу, находит место.) «Не вернутся запорожцы, не встанут гетманы, не покроют Украину красные жупаны…». (Горько качая головой.) Цоки-цоки, цок-цок. Неужели же ошибся? Неужели — трюхи-трюхи — бегут старенькие из казачьей степи, уходят за горизонт в вечность? Опустили копья, как кресты? Нет! Еще раз, и теперь в последний. Второй столбец, седьмая строка.

М а р и н а. Смотри, таток! Кажется, он?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Ах, не мешай мне, Маринка. (Раскрывает и читает.) «Сгинешь, сгинешь, Украина, не будет знака на земле…». (Мистический ужас.) Так в третий же, и теперь уже в последний! Будет или не будет?..

3

М а р и н а (на пороге другой комнаты. Возбужденно). Будет!

С т у п а й - С т е п а н е н к о (сердито). Не шути!

М а р и н а. Будет, мой седенький колдун!

С т у п а й - С т е п а н е н к о. А ты что, в Пифию превратилась, что ли?

М а р и н а. Если хочешь — да. Древние авторы говорят, что сначала Пифия была прекрасной молодой девушкой. Она вещала в церкви на камне Омфалос, что значит — центр земли. На воротах была надпись: «Познай самого себя». И я сейчас буду вещать. Омфалос! Украинец, познай самого себя! Будет! (Ее действительно охватывает какой-то необычайный подъем. Отцу.) Подойди к окну и стань! Только так стань, чтобы с улицы было незаметно.

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Зачем все это?

М а р и н а (играя Пифию). Первое, что ты увидишь, скажет тебе, будет или не будет… На той стороне, видишь, возле тумбы стоит мужчина?..

С т у п а й - С т е п а н е н к о (с юмором). Ну и выбрала!

М а р и н а. Смотри! (Берет несколько аккордов из «Патетической».)

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Раскурил трубку и ушел. Шляпу на затылок сдвинул — какое пренебрежение! И это герой романа?

М а р и н а. Это от героя! Наш условный знак: трубка разожжена! Трубка контрвосстания! Сегодня! (Бурно играет несколько фрагментов из «Патетической».) Цоки-цоки, цок-цок. Слышишь, таток? Мои усы, слышите? Седенький хохолок? Как мчатся наши рыцари с окрестных хуторов? Мы готовы! (Встает, в еще большем экстазе.) Омфалос! Омфалос! Трубка разожжена! (Даже закружилась.) Дуй теперь, северный, не погасишь! Еще больше раздуешь! Дуй, чтобы искры летели! (Ударила по клавишам.) Омфалос! Раскуривайте же ваши трубки, чтоб дым пошел по всем степям, вихрем до неба! Курите, пока все небо не прокурите, пока не пошлет к вам бог ангела спросить, как в сказке: чего же ты хочешь, казацкий народ, что куришь и куришь? Своего государства я хочу (разбежались косы по спине), со знаменем вот… (Внесла спрятанное знамя, развернула в руках) с таким…

С т у п а й - С т е п а н е н к о (в восторге от знамени). Когда это ты вышила?

Стук в дверь.

М а р и н а (складывает знамя, спокойно). Можно!

4

З и н к а (со знаменем). Простите! Нет ли у вас вот такой цветной нитки? Немножко не хватило — на последнюю букву. (Разворачивает знамя.)

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Гм… (Читает.) «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Серп и молот. «УССР». Что это такое — УССР?

З и н к а. Украинская Советская Социалистическая Республика. Это наш государственный герб такой…

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Гм… Кому знамя?

З и н к а. Ревкому. Через час надо кончить.

С т у п а й - С т е п а н е н к о (еще раз читает). Гм… Без одной ошибки. (Еще раз прочитал. Посмотрел на Марину.)

М а р и н а. Нету.

З и н к а (рассматривая Марину). У вас глаза голубые. Вам желтое к лицу.

М а р и н а. А у вас глаза почему-то красные.

З и н к а. Третью ночь не сплю. Третью ночь вышиваю, вот и покраснели. А может, это от знамени, от краевого, как у вас от голубого. (Уходит.)

С т у п а й - С т е п а н е н к о (после паузы). А может, есть?

М а р и н а. Что?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Да такая нитка у нас.

М а р и н а. Ты комик, таток! Поехал бы ты на хутор, чем здесь путаться. (Ушла.)

С т у п а й - С т е п а н е н к о. И это знамя, и то тоже знамя. Я уже думал, не предложить ли следующее: на желто-голубом — «Да здравствует Советская», пусть даже будет и социалистическая, только бы была украинская республика. Или же так: на красном две полосы вышить — желтую и голубую. (Думает.)

5

Представьте себе ревком в квартире Пероцких. В зале точно на бивуаке: люди в шинелях, с винтовками и без, какой-то красногвардеец спит. Тут же очередь просителей. На лестнице безостановочное движение разнообразного люда. Принимает очередной член ревкома — Г а м а р ь. Он у телефона. Возле него — я и  Л у к а  записываем директивы. Сзади него на стремянке молодой  р а б о ч и й  проводит телефон. В простенке у коммутатора на табурете  А в р а м.

Г а м а р ь (по телефону). Сейчас!.. Иду!.. (Луке.) Что-то странное. Меня немедленно вызывает Слободской ревком. Зачем — не говорит. Какое-то срочное дело. По телефону об этом нельзя говорить. Ты продолжай прием за меня, а я пойду… (На ходу, собираясь.) Волревкомам директивную телеграмму: «Первое — как можно больше засеять пшеницы». (Широким жестом.) Степь!

Л у к а. Семена?

Г о л о с  А в р а м а. Коммутатор ревкома…

Г а м а р ь. По хуторам в ямах. (Козырнул и выбежал.)

Г о л о с а (в дверях). Скажите, пожалуйста, где тут большевистское движение помещается?

А в р а м (кому-то по телефону). Здесь. Вы по какому делу?

Г о л о с а (думая, что это им, тоже повышают тон). Да по какому же!.. Ходим по земле, а сами без земли.

Г о л о с  А в р а м а. Соединяю.

Л у к а (голосам в дверях). Выходите вперед, кто там без земли! (Мне.) Пиши: «Второе — сорганизовать бедноту. Кулакам сказать, что их хаты и хутора на ямах долго не выстоят. Третье…» (Рабочему.) Папаша! Не там и не так! Криво ведешь провод. (Мне.) «Третье: по ту сторону Днепра есть залежи торфа…». Кто там храпит?

Г о л о с а. Товарищ, слышь! Революцию проспишь!

Л у к а (уже на столе). Товарищи! Ревком — это что? Ревком — это не спальня и даже не станция, где можно дремать. Ревком — это паровоз! Помни! И если мы…

Н о в ы е  г о л о с а (в дверях). Товарищ Лука! После обыска — оружие: семь винтовок и три нагана. Куда их?

Л у к а. В военкомат.

Г о л о с а. Ковры, белье откопали…

Л у к а. В Собес.

Г о л о с а. Десять штук корсетов.

Л у к а. Закопайте! (Мне.) Тебе надо посмотреть школы. Цель — ремонт. (Рабочему.) Да не так, папаша! Вот дай-ка я! (Влезает на лестницу, привычно и аккуратно кончает проводку.)

Г о л о с  А в р а м а. Коммутатор… Что?.. Какая кавалерия?.. Это вы спите, и по вас скачут блохи!..

Л у к а (слезает, мне). «Четвертое: напечатать украинские буквари. С букваря начнем нашу культуру». (Что-то записывает.) Кто там за землей? (Записывает, мне.) Да! Еще об учителях… (В дверь.) Подходите! (Записывает и одновременно смотрит на часы.)

А в р а м (совершенно иным голосом). В нашивках?.. Минуту. Соединяю.

Л у к а (мне). «Составить сведения, Сколько учителей, знающих украинский язык». (Очереди.) Кто первый в очереди?

Вдруг тревожный, взволнованный голос в дверях:

— Товарищи! На город налетела какая-то банда! Кавалерия! В нашивках!

И как будто в доказательство этого где-то раскатисто бьет орудие. Трещит телефон. Пауза и тишина.

Л у к а. Первой в очереди опять стала кто? Кажется, буржуазия?

Г о л о с  А в р а м а. Соединяю!

Трещит телефон.

Л у к а (берет трубку). Гамаря нет… Вы же его вызвали… Как — не вызывали? А кто же?.. (Даже пошатнулся.) Не вдавайтесь в панику!.. Что?.. В монастыре звонят?.. Что?.. Кавалерия?.. Задержать!.. Сейчас высылаю из ревкома отряд! (К двери.) Откопанное оружие отнесли или еще нет?

Г о л о с. Еще нет.

Л у к а. Заноси сюда! (Влезает на стол. Очереди. Всем.) Товарищи! Так слышите что? — Первой в очереди стала буржуазия. Она ворвалась силой. Что она хочет? Еще раз преградить нам дорогу к социализму. Кто хочет защищать свое место в очереди на землю, на хлеб, на машины, на буквари, на культуру — становись в очередь за оружием. Кто первый — подходи.

Кто-то подходит первым. За ним хочу стать я, но меня оттесняет какая-то шинель. Я уступаю ей место, потом второму, третьему. Наконец, за пятым я хватаю винтовку, так как остальные за мной становятся неохотно. Кое-кто удирает — открыто или тайком.

Л у к а. Становись!

Мы выстраиваемся.

А в р а м. Становись, у кого ноги есть, а у кого нет — ползи!

Л у к а. Телефон?

А в р а м. Не работает.

Л у к а. Значит, около него кто-то работает. Товарищи! Имей в виду что? — Наш фронт на все четыре стороны. Враг на классовых позициях, то есть где? — Всюду. Направление наше — социализм, возьми это в соображение. Революционным шагом…

Мы идем за Лукой по лестнице на улицу. Аврам хочет поспеть за нами. Отстает.

6

С т у п а й - С т е п а н е н к о (один). Так в третий, уже последний. Слышишь, Тарас? Последний! Какой же она будет?

Орудийный выстрел.

Даже погадать не дадут. (Читает.) «Схороните и восстаньте, цепи разорвите…» (Бежит без шапки.)

7

Вышел  С т у п а й - С т е п а н е н к о  на улицу. Улица пуста. Один  А в р а м  ползет. Залетают издалека случайные пули. Ступай-Степаненко, став на перекрестке, колеблется.

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Ну вот… Я уже восстал… А? Куда идти? На чью сторону пристать, ей-богу, не знаю. Вот уж действительно — ни туды Микита, ни сюды Микита. Ишлы ляхы на три шляхы, а козаки на три поля. Пойти на красное поле? Хотя нет. «У запорожцев на белых знаменах только красные кресты были», — писал Максимович. Взойти на желто-голубое поле — опять-таки у запорожцев не было голубого. А предложить красные ленточки — разве сейчас послушают! (Падает сбитый пулей цветок. Ступай-Степаненко поднимает его.) Да что вы делаете? Вместо того чтобы подумать, вы… (В грудь ему попадает пуля.) Вот так!.. (Оседает, падает.)

А в р а м (подползает). Ну как вы, сосед?

С т у п а й - С т е п а н е н к о (силится улыбнуться). Интересно…

А в р а м. Что?

С т у п а й - С т е п а н е н к о. Интересно знать, с какой стороны пуля.

А в р а м (вытаскивает платок). Только бы не в ноги… (Хочет перевязать рану, но видит, что Ступай-Степаненко умирает.)

Выстрел. Пробегают  н е с к о л ь к о  к р а с н о а р м е й ц е в.

О д и н  и з  к р а с н о а р м е й ц е в (кричит). Кто-то бьет нам в тыл! Беги!

А в р а м. Стойте! Дальше смерти не убежишь. Стойте!

8

Вбегают контрповстанцы. Аврам сидит. Ступай-Степаненко умирает. Возле него останавливается  А н д р э, кричит:

— Заберите! (Показывает на Аврама.)

К о н т р п о в с т а н е ц (Авраму). Эй, ты! Вставай!

А в р а м. Не дождетесь, чтоб я встал!..

9

С крыльца Пероцких тихо спадает красное знамя. Кто его сбросил — не видно. Вместо него повисает желто-голубое. Кто его повесил — не видно.

10

Навстречу Андрэ выходит  М а р и н а  с букетом цветов.

М а р и н а (услышав благовест). Как будто пасха. Говорят, когда вас встретил монастырь, вы заявили там: «Да здравствует колокольня Ивана Великого, а над ней Северная звезда». Это значит — Россия?

А н д р э (серьезно и твердо). Да.

М а р и н а. Ну а об Украине почему рыцарь промолчал?

А н д р э. Обойдем!

М а р и н а (идет и остро, пытливо смотрит ему в глаза — шутит или нет). Украину?

А н д р э (отводит ее легким движением от трупа Ступай-Степаненко). Не пугайтесь!

Оба узнают Ступай-Степаненко.

М а р и н а. Таток! (Не сразу сообразив, что он мертв.) Ты… (Поняв, становится на колени, целует протянутую руку.) Ты комик, таток… (Опускает руку, повторяя и путаясь в словах.) Таток-таток, щипанные усы, седенький хохолок. Цоки-цоки, цок-цок, мой таток!

С крыльца Пероцких тихо падает желто-голубое знамя вниз. Кто его сбросил — не видно. Взамен — трехцветное. Кто его закрепил — не видно.

VI

1

На улице Пероцких движение. Возле дома собирается  п у б л и к а. Праздничный шум, приветствия. Главным образом дамы. Цветут зонтики. Из церкви плывет торжественный благовест.

Д а м а. Варвара Михайловна! Здравствуйте, милая!

В т о р а я. Не здравствуйте, а Христос воскрес!

П е р в а я. Только теперь я поняла, как он, бедняжка, обрадовался, когда воскрес!

М у ж  в т о р о й (Зинкин гость). И все же по сравнению с большевиками его мучили люди!

П е р в а я. Ах, не говорите! Я сама была эти три дня как в гробу!

В т о р а я. Милая! Я была трупом!

М у ж  п е р в о й (тоже Зинкин гость). Да! Они загнали нас в подвалы, они хотели сделать из нас трупы, а из наших домов гробы, и очень странно, что за это их собираются судить как людей!

В т о р а я. Неужели еще будут судить?

М у ж  в т о р о й. Представьте — перед тем как расстрелять, думают еще судить!

С т а р е н ь к и й  п р о ф е с с о р. Опять либерализм! Опять реформы!

2

Ч е т в е р о  несут на носилках  А в р а м а. Заметив толпу, он командует носильщикам:

— В ногу, носильщики! Меня встречают парадом. Ать-два! Левой! Запевай песню… Не хотите? Ну, так я сам… (Поет припев известной солдатской песни.)

«Ой люли, ой люли, да —

Я вам песенку спою».

Смирно! Отвечай как пролетариату! Здорово, буржуазия! Спасибо за царскую встречу!

В о з г л а с ы. Какой цинизм! Какая наглость!

А в р а м. А теперь выносите меня на престол!

В о з г л а с ы. Как он смеет! Заткните ему рот!

Одна дама хочет ткнуть его в глаза зонтиком. Не попадает.

А в р а м. Ах ты… кокетка!

Вторая тоже старается.

Кш, черное воронье! Я еще не труп. Сложите ваши зонтики. Или, может, думаете ревбурю под ними перестоять?

3

Его несут в зал. Там ждет его суд.

П р е д с е д а т е л ь (обращается к публике с речью). Господа! Сегодня мы судим тайного чекиста. Он нас судил в подвалах, большей частью по ночам, без свидетелей, мы ж его выносим на дневной свет и на ваши глаза. Этот суд мы делаем публичным, даже широко народным. Больше — вызван сегодня на суд большевизм, мы даем ему возможность защищать свои кровавые доктрины публично. Еще больше — мы даем каждому в этом зале право сказать свое слово за или против преступника. Статую Фемиды — символ общечеловеческого правосудия, — которую закопал было большевизм, мы вновь откапываем и ставим на этот стол. (Авраму.) Подсудимый! Ваше имя?

А в р а м. Аврам или Яков — не все ли равно? Вам же не имя расстреливать?

П р е д с е д а т е л ь. Ваша профессия до ЧК?

А в р а м. Ползал по той же земле, по которой вы ездили.

П р е д с е д а т е л ь. А в ЧК?

А в р а м. Да какую вы назначите.

П р е д с е д а т е л ь. Сколько вам лет?

А в р а м. От рождения — тридцать, до смерти — вы лучше знаете, хоть и я не хуже вас знаю.

П р е д с е д а т е л ь. Вы большевик?

А в р а м. Половина.

П р е д с е д а т е л ь. То есть?

Аврам показывает на себя.

Ноги не имеют значения. Вы большевик. Теперь скажите, почему вы не отступили вместе с большевиками, а остались здесь?

А в р а м. Если ноги не имеют значения, то и этот вопрос не имеет значения.

П р е д с е д а т е л ь. Вы хотите свалить вину на ноги?

А в р а м. Зачем, если виноваты ваши головы!

П р е д с е д а т е л ь (с благородным негодованием разводит руками). Мы?

А в р а м. Если бы вы не заварили войны, где отшибло мне ноги, я б отступил с большевиками.

Ш у м. Какая наглость! Цинизм!

П р е д с е д а т е л ь. А вот нам известно, что вы остались здесь для тайных разведок, как шпион. Что вы на это скажете?

А в р а м. А какую же еще можно найти работу во время вашего господства? Не стану же я вещать или вешаться!

П р е д с е д а т е л ь. Но вы не прочь повесить нас… (Вызывает.) Свидетель генерал Пероцкий!

П е р о ц к и й  встает.

Ваше превосходительство! Вы имеете слово.

П е р о ц к и й. Вот в это окно я увидел, как пришел тот одноглазый И еще двое, один в мохнатой шапке. Этот безногий торчал под ногами и показал, где я живу и, вероятно, где спрятался Жоржик. Потом я стоял у чужого окна и видел, как одноглазый вел Жоржика. Мой мальчик, господа, плакал. Ловил его руку, чтобы поцеловать, но он оттолкнул Жоржика. Я не мог дольше быть инкогнито. Я скомандовал: на месте! Мерзавец, стой! Он нацелился в меня. Но прибежали другие, не дали и повели меня в их штаб.

П р е д с е д а т е л ь. Что вы видели в их штабе?

П е р о ц к и й. Кошмар! Ночью ко мне в камеру посадили монаха, и он всю ночь молился. По-украински, вы понимаете, господа! Он не давал мне спать. Между прочим, этот монах мне сказал, что безногий — инквизитор, забивает гвозди в погоны, за это берет большие деньги и что он себя на всю жизнь обеспечил.

П р е д с е д а т е л ь. Вы забивали гвозди в погоны?

А в р а м. Зачем в погоны, когда лучше в такие лбы забивать!

П е р о ц к и й. Он себя обеспечил!

А в р а м. Так точно. Я обеспечил себя так, что скоро уже не буду безногим жить. Меня до самой смерти на руках понесут.

П р е д с е д а т е л ь. Вы выдали Жоржика? Как это вышло?

Где-то из публики высунулась  З и н к а.

З и н к а. Я скажу! Я могу свидетельствовать, можно? (Показав на Аврама.) Я буду против него свидетельствовать, ей-богу. Позволите? (Еще суд не спохватился, как она уже начала.) Боже! Выдать Жоржика, невинного ангельчика, — это преступление, которому меры нет! Как только (на Аврама) мог он это сделать?! Жоржика, милого мальчика, что любил шоколад, богу молиться, голубей стрелять, даже меня любил… Помните, во бремя манифестации он с крыши выстрелил? Это он в голубя стрелял, а случайно попал в человека.

В зале одобрительный гул.

Ангельчик в голубка целил. Я знаю об этом и о том, как его выдали…

П р е д с е д а т е л ь. Пожалуйста, подойдите ближе к столу.

З и н к а. С фронта Жорж прибежал ко мне, сердешненький мальчик. Он убил одного большевичка, потому что за ним гнались, господа. Он так просил, чтобы я говорила повстанцам, что он мой братик. Вспомнил мамочку. Молился. Я и подумала. А что, если б он был мой братик или мое дитя?! У меня сердце плакало, ей-богу! Он попросил у меня шоколадку, но пришел тот, который одноглазый. Он искал их превосходительство и очень огорчился, что они убежали. Тогда я дала Жоржику шоколадку и сказала одноглазому: бери сына. Сначала он не поверил, что Жоржик сын…

П р е д с е д а т е л ь. Чей сын?

З и н к а. …но я прочитала вот эту расписку. (Читает.) «Даю настоящую расписку нашей бывшей горничной Зинаиде Масюковой в том, что я по поручению моего папы генерала Пероцкого…». (Читает всю расписку. Когда кончает, в зале буря.)

П р е д с е д а т е л ь (дает знак страже, чтоб она забрала Зинку, потом обращается к Авраму). Тебя мы освободим, если ты выдашь оставшихся в городе большевиков. Скажешь?..

Аврам молчит.

Нет?.. Вынести и расстрелять!

На лестнице Аврам вдруг останавливает конвоиров:

— Стойте! Я скажу… что-то. (Когда конвой останавливается, он добавляет.) Но перед тем как сказать, я хочу покурить. За папиросу скажу…

Ему дают папиросу. Он затягивается дымом. Надевает шапку.

Несите!

4

В это время в подвале  Н а с т я. Стоит. Ждет. Считает капли. Ей уже кажется, что это бусы и она их нанизывает. На нитку.

— Семьсот. Семьсот первая… Семьсот третья…

VII

1

Опять у Пероцких. Ночь. Л у к а  говорит по телефону:

— Штаб?.. Позовите к телефону комгруппы… Товарищ Гамарь?.. Говорит начавангарда Лука. Банда разбита. Город наш. Я в ревкоме. Добыл интересные документы: рейд-авантюра Пероцкого, очевидно, поддержана какой-то местной тайной организацией… Сколько жертв?.. Немало… Слушаю… Да… Понимаю…

2

В это время возвращаюсь с фронта я. Иду к Луке. Движение радости. Подъем. Воистину патетическая встреча.

Л у к а. Здравствуй, брат!

Я. Брат, здравствуй!

Л у к а. Куда же ты девался? После боя? Должно быть, гасил где-нибудь звезды?

Я. Гасил старые. Зажигаю теперь новые, красные, брат!

Л у к а. С победой! А знаешь, кто сорганизовал этот рейд, кто стоял во главе его? Пероцкий, брат!

Подскочила свеча, шевельнулись вещи.

У убитого гайдамака найдено письмо. Интересный документ. Вот он. (Читает.) «Маршрут: Черноярские хутора — братьям Закрутенко, Бугаевка — Дмитрию Копыце… По поручению комитета золотой булавы посылаю к вам корнета Пероцкого. Помогите оружием и лошадьми». Целая инструкция, брат! Подпись: «Член комитета Чайка». Теперь понятно, почему столько жертв. Между прочим, соседка твоя, Зинка, замучена. Аврама вывезли за город и на свалке расстреляли, где падаль и всякий мусор. Говорят, когда посадили над ямой, он…

На меня плывет что-то беззвучное и темное. Свеча тонет. Голос Луки где-то далеко, как будто читает мне, полумертвому, смертный приговор.

Я. Лука, подожди!

Л у к а. А что?

Я. Свечу надо поправить…

Л у к а. Свечу?

Я. Нагорела же…

Л у к а. …Он будто бы сказал: спасибо за похороны! Дал бы на чай, да ничего нет. Да не ругайтесь, говорит, вам за это заплатит пролетарский класс… А Настя, брат, сестра моя, — с ума сошла… Да ты что? Уже идешь?

Я. Я?.. Нет!.. Хотя да. Я иду. Я пойду.

Л у к а. Я пойду к себе.

3

Я на лестнице. Иду бессознательно. Иду машинально. Куда? Останавливаюсь. Перебираю сообщение Луки, вспоминаю подробности измены и неожиданно замечаю, что я у дверей Ступай-Степаненко. Они приоткрыты. Слышу храп. Заглядываю.

Х р и п л ы й  г о л о с. Кто?

Я. Скажите, пожалуйста, здесь жили Ступай-Степаненко?

Г о л о с. Это барышня-то? Выселена в подвал. А теперь тут команда связи.

4

И, наконец, друзья мои, финал. Я у дверей подвала. Прислушиваюсь. Мой слух такой напряженно-прозрачный, что я могу слышать и слышу, как текут в пространстве время и звезды. Я слышу, как за дверью в подвале капнула капля. Но ее не слышно. Спит?.. Стучу. Дверь открывается. Свеча.

О н а. Вы?..

Я. Я…

О н а. Я по стуку почувствовала, что пришел кто-то другой, кто-то не такой, как (жест наверх) те. Кто-то тихий, свой…

Я. Да. Пришел именно кто-то. Кто-то, к сожалению, не такой, как те, — не ваш и сам не свой…

О н а. Пришел поэт, милый, искренний. Я так рада. Ведь я ждала вас! Простите, что не вышла навстречу, не открыла дверей (жест наверх) в мою страну, но, как видите, вина не моя. Мою страну от меня отобрали.

Я. Ничего. Мы с вами скоро будем в последней стране…

О н а. Это, конечно, намек на наш поэтический чердак? (Левую бровь изломила.) Спасибо. Но я и здесь (жест вокруг) вас ждала и уже вырастила целый сад любви. Смотрите! Вот мраморные ступени. Не правда ли, они прелестны? Вот (жест на капли и струю) фонтан и водяные часы в то же время. Здесь если проведешь ночь, то такое впечатление, будто вечность отбивает такт — музыка жизни и смерти.

Я. Здесь жили недавно рабочий и его жена. Был на войне. Жена ждала. Считала эти капли не одну ночь и не две…

О н а (с беспокойством). Да-да… Вот (жест на скамью) садовая скамейка. (Отблеск юмора.) Специально для поэтов. Присядьте, дорогой мой гость! Вы, верно, устали? Нет? Чем же мне еще потчевать вас? Я бы сыграла вам, если бы меня не разлучили с моим пианино. Зачем оно им? Кто из них умеет играть? Скажите, кто будет играть?

Я. Не беспокойтесь о них! Сыграют!

О н а. И «Патетическую»?

Я. С нее-то и начнут…

О н а. Да? (Печально.) О, как бы я сейчас сыграла! Сонату про юношу, который мчится на коне в степи, дорогу у ветров спрашивает. Помните? Пасхальную ночь? (Даже руками пробежала будто по клавиатуре.) Я тогда вам писала письмо. Хотите, покажу? Сберегла! Ждала. Я долго ждала вас! Давно! (Левая рука будто на клавишах. Правая мысленно пишет.) Во сне. В мечтах. Будто где-то в голубых веках летала все и вас высматривала.

Я действительно слышу музыку — Rondo. Что это? Нервы? Галлюцинация? Гипноз? Надо кончать! Пора!..

Я (спрашиваю). Скажите, вы и тогда чайкой летали?

О н а (руки упали. Смешалась. Как девочка, пойманная на шалости и не знающая, что сказать). Нет!.. Нет!.. Я так летала. Я просто летала…

Я. Мошкой?

О н а (почувствовав женским инстинктом, что произвела жалкое впечатление, вдруг выпрямилась). Нет! Нет… (Вызывающе.) Да!.. Я чайкой летала!.. (Пересилив себя, испытующе.) Скажите… а вы теперь пришли воспеть ее или арестовать?

Я. Я пришел ее спросить… Просто! Без аллегорий! Скажите, пошли бы вы сейчас со мной туда, наверх, вместе, чтобы рассказать обо всем этом?

О н а. О чем?

Я. О чем? Ну о том, например, как жил в подвале безногий рабочий, а наверху поэт жил и неподалеку от него одна девушка, как у нее вся жизнь была музыка, у поэта — мечты от этой музыки, а у рабочего — водяные часы. Как часы пробили час восстания подвала и как девушка обманула поэта, начала играть золотой булавой. Как сыграла она «чики-чики», напустила офицерчиков — поэт помог. Как унесли безногого и убили… Я иду сказать, что я изменник. А вы скажете, что вы Чайка?

О н а. Значит, там еще об этом… не знают?

Я. Если бы там знали, то, думаю, нам незачем было бы туда идти: они бы давно пришли к нам и напомнили, что лишь тот борец за идеи, что лишь тех идеи победят, кто с ними взойдет на эшафот и скажет их смерти в глаза. Вы скажете?

О н а (опять оробела, как девочка, в руках дрожит девичий фартучек). Я?..

Я. Аврам, безногий, донес свои идеи до самой дальней ямы, на свалке, и бросил смерти в глаза. Зинка тоже! Зинка! А вы, вы донесете свои хотя бы до первого регистрационного стола? Вы скажете?

О н а (руки оставили фартучек). Я скажу!.. (Опять дрожит он в руках.) Я вам скажу… Я лучше вам скажу…

Я. Тогда придется мне за вас сказать. Разрешите?

О н а (овладев собой). За это вам уменьшат наказание, да?

Я. Ах, не об этом я… не об этом! Еще тогда, когда освободил Пероцкого, ходил я по степи. Всю ночь проходил. Был первый разговор у человека в степи с самим собой об измене и о смерти, и вывод: убить себя — это еще не наказание. А наказанием будет то, которое наложит на меня Лука, общество, класс. Пойду и скажу. Но я не пошел, так как носил еще в душе ваш милый образ, так как еще не знал, что в светлой теплоте своих глаз вы носите черный холод заговора.

О н а (вызывающе). Я сама об этом скажу! Пойду и скажу. Да, я Чайка! Скажу: я та Чайка, которая летала над Желтыми Водами, о дороги чумацкие билась (стихая), которая летает и бьется в сердце каждого казака… Я скажу, что я… (Опять девочкой.) Мне надо переодеться, да?

Я. Лучше идите так.

О н а. Так?.. Нет, я переоденусь!.. Я сейчас!.. Скажите, что лучше всего мне надеть?

Я. Искренность и мужество.

О н а (не поняла сразу моей мысли, засуетилась). Да? Тогда я сейчас… Подождите! Я сейчас. (Поняла.) Ах, вы вот о чем!..

Я. Идем!

О н а (покорно). Идем… (Идет за мной.) Если это уменьшит вину… вам, то я скажу. Я иду туда ради вас… Вы видите — я вас любила и люблю. Не от программы — от души. (На пороге она останавливается.) Может быть, нам не идти туда, а лучше так: уйти совсем отсюда, куда-нибудь далеко, отречься от всего, всего, только не от жизни. Милый! Уйти, чтобы просто жить, а? В хате. За хатой будет криница и рожь. Я выйду из хаты, бессонная от желания — девушка с ведрами. Вы у колодца. Поведу вас в рожь… (Она, точно здесь в самом деле рожь, разгребает ее руками и ведет меня, воображаемого.) А во ржи васильки, а во ржи цветики белые! Видали? Боже! Как пахнет жизнь и любовь!

Я (иду по лестнице, бормочу). Все это старых песен перелицованный сантимент…

О н а (за мной). Я, видите ли, подавила свою первую любовь, а теперь она кричит. Подождите минутку, может, я ее убаюкаю… Тише, любовь моя, я тебе дудочку украинскую куплю… (Зашаталась, заколыхалась.)

«А-а, люлечки,

Шелковы шнурочки,

С золотом ободочки,

С серебром колечки,

Расписная люлечка,

Усни, моя деточка!..»

Я беру ее за руку.

О н а. Куда вы меня ведете? На страсти? Да?.. Пустите меня, милый! Не могу…

Я (отпускаю ее руку. Больше убеждаю себя, чем ее). Видите, вот здесь жила и та… Действительно на страстях стояла. Лука говорит, что ее…

О н а. А кто же скажет моей старенькой, как я в церковке была, на страстях стояла, как домой свечку несла (как будто и вправду неся свечу), а вы, ветер, милый ветер (закрывает от меня свечу рукой и идет вниз), пфу-пфу, хотите погасить свечу моей жизни…

Я (чувствую, что еще один момент — и я сдамся). Лука! (Кричу.) Лука! (Увидев на лестнице Луку, я чувствую, как увеличиваются мои силы. Хватаю ее за руку и веду наверх, к Луке.) Вот я и моя мечта — Чайка, Лука!..

О н а. Нет!..

Я. Да! Помнишь первое восстание? Ветер? Луна? Тогда в руки Судьбы попался корнет Пероцкий. Судьба не знал, кто он, хотя инстинктивно чувствовал и собирался уже его к стенке прибить. Да подвернулся я. Гамарь послал. По дороге, вот здесь на лестнице, она встретила: «Спасите» И я спас. Как же! Моя мечта, к которой я почти два года мчался, мечту в коня превратив, дорогу у ветров, у звезд расспрашивал, хотя до ее дверей семь метров было от моего порога, сама навстречу вышла и просила спасти того, кого я считал противником. Как же тут было не проявить благородства чувств, романтической, преданной любви, да еще от кого? От меня, который, оторвавшись от масс, затерявшись где-то на чердаке, между небом и землей, воображал в паутине грез, что его призвание — быть посредником между небом и землей и между толпой и идеалом, между нацией и ее будущим, — обычный тип мечтателя-фантазера! Результат тебе известен: налет, разрушение, кровь и смерть товарищей — мертвая пауза в творческом движении революции, а автор этой паузы — я, Лука!

Л у к а. Скажи мне одно: ты знал, что она Чайка?

Я. Нет!

О н а. Знал… Я ему говорила…

Л у к а (позвонив в команду связи, жестом показывает красногвардейцам увести Марину. Выждав, пока ее увели, опять ко мне). Скажи, как другу, Илько, знал?

Я. Нет! Но я знал, кто такой Пероцкий.

Л у к а. Знаю. (Глубоко задумался. Говорит больше самому себе.) Надо прежде всего сказать что? — Что налет этот произошел бы независимо от того, спас бы ты Пероцкого или нет. Нашли бы другого, не Пероцкого… Но Пероцкого освободил ты, и это измена.

Я. Измена, Лука! Да еще какая! Куда ни пойду, повсюду будет бежать за мной до конца жизни тень этой измены.

Л у к а. Хорошо одно, что уже произошла. Почему? — Потому что она была неминуема, потому что она — результат твоих чердачных фантазий… (Уже мне.) Считай ее сигналом для себя, предостережением для дальнейшего, так как много еще ждет нас искушений, колебаний и измен в далеких походах к мировой далекой цели!.. А теперь иди, я тебя запру, постерегу, а завтра в ревтриб. Почему? — Потому что судить тебя-то нужно, а я твой друг, и вообще ты еще молодой… Судить нужно! Ты еще, должно быть, и не ел? Принесу… (Вводит меня в комнату Пероцких. Выходит и запирает дверь.)

Слышу такое искреннее, товарищеское, трогательное…

— Доброй ночи, Илько!

Я. Нет, Лука, — добрый день! Видишь, уже светает!..

Мне делается легко. Окно как огненное знамя. Меня охватывает необычайный подъем. Мне кажется, что весь мир начинает играть сначала на геликонах, трубах, тромбонах патетическую симфонию, которая потом переходит на кларнеты, флейты, скрипки. Я знаю, Лука тоже сейчас смотрит в окно и слышит эту симфонию.

З а н а в е с.

Перевод П. Зенкевича и С. Свободиной.

МАКЛЕНА ГРАСА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

I

1

На рассвете  А н е л я  будила  м а т ь — негромко, взволнованно:

— Мама! Мамунечка, милая! А, мама! Ну проснись же!

М а т ь. А-а-а! Это ты, Анелька? Что? У папы опять одышка?

А н е л я. Нет-нет! Папа спит. Это мне надо сейчас с тобой поговорить, а ты чтобы с папой… До десяти часов надо… Ах, мамочка! Какое это для меня неожиданное счастье! Да и для тебя тоже, я думаю! Да, мамочка? Это просто какой-то небесный сюрприз!

М а т ь. Ты еще не ложилась спать?

А н е л я. Мамочка, не могу! Пан Владек признался мне в любви. Предлагает руку и сердце.

М а т ь. Пан Владек?

А н е л я. Пан Владек!

М а т ь. Зарембский? Наш хозяин?

А н е л я. Я и сама сразу не поверила, пока он не стал на колени… вот так… (Стала на колени, целует матери руку.) Анеля, говорит, Анеля!.. Будьте моей женой…

М а т ь (про себя). Матерь божья! Это мне, вероятно, снится, а я, дура, и в самом деле… Ведь это сон… Конечно, сон!.. (Ложится.) Матерь божья, — сон!..

А н е л я (целуя мать). Мама!..

М а т ь. Со-он!..

А н е л я. Мама, это такой сон, что я уже не засну и тебе не дам, пока ты не поговоришь об этом с папой. Пан Владек особенно просил, чтобы я поговорила с папой. А я сама не могу. Поговори ты! Неужели папа будет против? Ведь это мое счастье! Зарембский — мой муж! Почему же ты не рада, мамочка?

М а т ь. Я рада, Анелька, но подожди. Как же это так вышло? Недавно приехал из Варшавы, где, наверное, самые красивые паненки к нему льнули.

А н е л я. Но я ему больше всех понравилась. Он говорит, что именно о такой, как я, мамочка, он мечтал, о такой нежной и чистой, как весенняя березка, говорит, в костельной ограде. Варшавские барышни, говорит, выросли под светом электричества, вы же, говорит, панна Анеля, под нашим прекрасным польским солнцем!..

М а т ь. Так и сказал?

А н е л я. В точности.

М а т ь. Но подожди. Он приехал на короткое время, лишь усмирить на фабрике забастовку…

А н е л я. А теперь будет жить здесь, при фабрике. Будет сам хозяйничать. Без него тут плохи дела — забастовки и тому подобное. Ему, бедному, нужны деньги. А если бы ты знала, какой он образованный, умный! Какой патриот! Скажи, неужели папа может не согласиться на мой брак с ним? С паном Владеком? Зарембским? Ведь теперь папа только маклер у пана Владека, а тогда он будет тестем, вон на том балконе кофе будет пить И ты, мамуня, тоже придешь в гости ко мне, к такому зятю. А ты, может, и жить будешь у меня…

М а т ь. Подожди, Анелька, подожди! (Идет к окну, открывает, щиплет себя.) А ведь правда не сон… Но я не уверена, обрадуется ли папа. У него к Зарембскому никогда не лежало сердце. Всегда бранил его за то, что пан Владек не умеет хозяйничать. Коли бы мне, говорил, досталась такая фабрика, такие дома, я бы уже давно был миллионером. Правда, теперь уже не бранит. Даже наоборот — как будто рад тому, за что раньше бранил. Да разве папу разберешь? Но я поговорю! Да и надо же наконец!.. Ты действительно барышня на выданье… (Поцеловала Анелю.) Поговорю… Может, даже завтра… Завтра праздник…

А н е л я. Мама! Надо сегодня!

М а т ь. Сегодня — не знаю… Ты же сама видишь, как он занят. До поздней ночи что-то обдумывает и подсчитывает. Даже заговариваться стал. Как тут к нему приступиться?

Где-то кашель.

Тсс… Кажется, уже встал… Нет, нельзя сегодня!

А н е л я. Только сегодня, мамуня, дорогая! Я дала слово пану Владеку, что переговорю о его сватовстве сегодня же. В десять часов он будет ждать нашего… папиного ответа… Мамочка! Я умру, если ты сегодня не переговоришь…

М а т ь. Ах, матерь божья! Все теперь на свете такое внезапное, такое неожиданное. Все будто из-за угла. (Закрывает окно.) И радость. Трах!.. Не знаю, радоваться или плакать. Матерь божья!..

2

Из подвала вылезла  М а к л е н а. Крикнула вниз, в окошко:

— Христинка, вставай! Пока рано — на канавы смотаемся. Может, что-нибудь найдем. Ты — щепочки, я — кости или картошку, сварим. Ведь сегодня отцу на фабрику. Сегодня она, может, будет работать. (Умываясь, соблазняла Христинку.) Посмотри, какое утро сегодня! А солнышко-то какое! Такого еще сроду-свеку не было, право. Вон и Кунд уже встал. Греется. (Свистнула собаке, что сидит привязанная у будки в конце двора.) Кундик! Здорово! (Вытираясь, увидела гусей где-то на небе.) А вон гуси летят. Да какие! Чисто как в сказке. Помнишь — мама нам рассказывала?.. (Напевает мотив из сказки про Ивасика-Телесика.)

«Гуси, гуси, гусенята!

Возьмите меня на крылята

И понесите меня…»

(Гусям, вверх.) Гел-гел-гел! Куда, спрашиваете? (Задумавшись, махнула рукой на восток, далеко.)

«А понесите меня туда, туда,

Туда, куда я думаю…»

(Христинке, вниз.) Ой, Христинка, меня уже берут гуси! Ой несут! Ой вставай! Ой прощай! (Будто бы действительно ее несут гуси.) Проща-ай! (После паузы.) Вставай, Христина! Вот я уже и вернулась, а ты все спишь. Пора на канавы. А то другие разберут все дочиста, и мы опять будем не евши. Вставай! (Собирается уходить.) По дороге я тебе расскажу что-то очень интересное. О чем агитатор вчера на тайном собрании рассказывал, товарищ Окрай. А я подслушала. В Советах не рассказывают, а уже строят сказки, Христинка! Об этом я тебе расскажу по дороге. Вставай!

3

О т е ц  Анели с крыльца:

— Слушай, как тебя там, Маклена, что ли! Ты мне мешаешь. Я уже дважды говорил твоему отцу, чтобы вы под крыльцом вообще не разговаривали. Мне теперь нужен чистый и тихий воздух. А вы слишком слышны. Особенно ты.

М а к л е н а. Прошу у пана прощения. Но мне было очень нужно разбудить Христинку. Да я буду теперь будить ее тихо, чтобы вам не мешать. Можно?

Пауза.

(Видя, что он презрительно молчит, она — шепотом.) Христинка, слышишь? Теперь вставай! Я уже не могу громко тебя будить. Пан Зброжек уже не спит — сидит над нами, на крыльце. И мы мешаем ему сидеть, понимаешь?

З б р о ж е к. Не сидеть, а думать, соображать, считать мешаешь. То есть ты мешаешь мне делать то, чего сама никогда не делаешь. Потому что ты не умеешь думать с родителей твоих, с дедов, прадедов. Вот и сейчас: зачем тебе трогать, не подумавши, гусей? Твои они, что ли?

М а к л е н а. А я думала, что они и не ваши. Летят себе, подумала, гуси. Как в сказке.

З б р о ж е к. А не подумала, что это, может, еще и не гуси, а журавли или аисты? Те, что хоть и не приносят родителям ребят, но никогда — слышишь, никогда — не берут на крылья больших и взрослых, даже таких легковерных, как ты…

М а к л е н а (ощетинилась). Знаю. И ребят они вовсе не приносят… (Шепотом.) Даже таких тяжелых, как вы. Да разве это интересно? Мама Христинку родила и умерла. А теперь, хоть бы и можно было полететь, разве полетишь, когда ей еще и семи нет? Христинка, слышишь? Вставай, говорю тебе!

З б р о ж е к. Опять ты не думаешь. Зачем, например, ты ее будишь? Хозяйничать. Ведь у вас ровно ничего нет. Работать? Вы уже месяц безработные. Или, может быть, кушать? Тогда ты так и скажи: вставай кушать! Она мигом встанет.

М а к л е н а (вдруг нервно, с болезненной злостью). Вставай, говорю! Вставай, не то побью! Вот ей-богу, побью! Побью! Побью!

З б р о ж е к. Ну вот… Она потому и не встает. Разве ж так можно. Будить, чтобы побить. Да еще такую маленькую. Это уж чересчур даже для вас, нищих. Это, как попрекал меня за квартирную плату твой отец. «Издевательство», «шкуродерство», да-с! (Стефану Грасе, который, с трудом передвигая опухшие ноги, вышел из подвала.) Это уж, как ты говорил мне, пан Стефан, тиранство. Тираном меня считает пан Стефан, а я ему и сегодня первый говорю: добрый день! А?

4

Г р а с а (глухо). Добрый день!

З б р о ж е к. Я дочку уму-разуму учу. Будить, говорю, когда нечего есть и делать, будить такую маленькую девочку, чтобы побить ее, — разве ж это не тиранство, говорю?

Г р а с а (Маклене). Зачем ты ее будишь?

М а к л е н а. Она сама просила…

Г р а с а. Зачем?

М а к л е н а. Да ведь вам сегодня, может, на фабрику, вот я вчера и подумала… Мы с ней вместе придумали пораньше на кана… на базар…

Г р а с а (перебил). Ступай домой!

М а к л е н а. …пока другие не расхватали…

Г р а с а. Я должен поговорить с паном Зброжеком. Ступай! (Выждав, пока Маклена ушла в подвал, Зброжеку.) Вам хочется еще раз напомнить о квартплате, так лучше напомните мне. Это будет умнее.

З б р о ж е к. Умнее было бы уже не напоминать, а прямо обратиться в полицию, а не то в дефензиву. А я действительно такой дурак, что не только не обращаюсь, а наоборот: когда мне мешают уже думать о собственных интересах на моем же крыльце, я еще говорю с него. Да как говорю! Будто это не мое крыльцо, а сеймовая трибуна, и я тут не хозяин, а самый левый социалистический депутат, простите за выражение…

Г р а с а. Да пан здесь и не хозяин, а только арендатор, маклер. Вчера наш забастовочный комитет прибавил еще одно требование, которого мы будем добиваться, хотя бы еще месяц пришлось голодать, хотя бы пан маклер выгнал меня из этого подвала, — и добьемся!..

З б р о ж е к. Какое же требование?

Г р а с а. Чтобы совсем не было квартирных арендаторов и маклеров. Долой, их! Так уже сказали пепеэсовцы. И вы будете тут не арендатором, а служащим с такими же правами, как и я.

З б р о ж е к. Я уже выше на целый этаж.

Г р а с а. Будет пан выше на этаж, на два, да не будет выше, чем наши права. Так говорили пепеэсовцы.

З б р о ж е к. Моя программа до сих пор была такова: все мы не собственники, а только арендаторы своей жизни, но если, ты говоришь, вы начали уже добиваться ликвидации арендаторства и тому подобное, то придется, да простит мне бог, стать собственником своей жизни. Но куда вы толкаете мир, товарищи? Куда? Вам кажется — в свою сторону, а выходит наоборот. Вот я был простым арендатором этого дома, маклером, а стану здесь хозяином. А пепеэсовцам скажите, Стефан, что по золотой лестнице можно перелезть через какие угодно высокие права.

Г р а с а. Тогда я скажу, что нам коммунисты говорят: даже золотая лестница стоит на наших подвалах. Подроем! Повалим! Не станете!

З б р о ж е к. Это так говорил Окрай. Хроменький. Уже не будет говорить. Ого! Сегодня же стану. Не веришь? Так вот же, не дойдешь ты и забастовщики сегодня до фабрики Зарембского, как услышите, что ваши требования не только не удовлетворены, но все вы рассчитаны. Фабрику Зарембского и вот этот дом его продают с молотка! Да. Кризис трясет Польшу, как черт сухую осину. Кризис потрясает мир. У всех голова идет кругом, даже у докторов. А когда у всех головы идут кругом, и даже у докторов, то у маклеров они меньше кружатся, и тогда маклеры пишут рецепты даже для спасения мира. Да! Но ближе, ближе к нам. Фабрика сегодня продается. Нет покупателя. А когда нет покупателя, тогда покупает маклер. Перед этим он только думает, что выгодней выделывать на этой фабрике: консервы, как раньше, папиросы или ручные гранаты. А когда он об этом думает, нужно, чтобы, кто живет под крыльцом, не мешал ему думать! Считать! Соображать! Подсчитывать!

Г р а с а. Пан Зброжек тогда скажет «гоп», когда выскочит вот на тот балкон. А до тех пор он как был, так и будет тут подпанком. И маклером. Думайте, да не мешайте и нам. Не хмурьте вы первые неба! Не загораживайте солнца! А то ударит буря! (Ушел.)

5

Выглянула  ж е н а  З б р о ж е к а.

— Ты уже встал, Юзя?

З б р о ж е к. Да! Сегодня мой день! Вот он уже начался. Утро как банк, солнце как золотой доллар. Еще один, последний час. (Посмотрел на часы.) Нет! Банк открывается в десять, еще три часа, еще три часа, только три часа — и я запою, крикну… Что я крикну? Ага! Я буду громко приговаривать: дивен — бог! Дивен — бог! Дивен — бог!

Ж е н а  З б р о ж е к а. Дать тебе кофе?

З б р о ж е к. Дивен — бог! Дивен — бог! Дивен — бог!

Ж е н а  З б р о ж е к а. Что с тобой? У тебя сейчас такие глаза…

З б р о ж е к. Какие?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Слишком блестящие какие-то…

З б р о ж е к. Блестящие? Будут золотые! Дивен — бог! Дивен — бог! Бог — дивен! Дивен — бог! Так когда-то я, еще мальчишкой, любил складывать из камешков дворец с высоким балконом. Он сто раз разваливался, но я его снова строил и, когда доводил до верху, начинал славить бога: дивен — бог, дивен — бог, дивен — бог! Когда же разваливалось, ругался: черт — бог, черт — бог!.. Сейчас я достраиваю одно дело, как дворец с балконом. Двадцать три года складываю я его. Это значит — двести семьдесят семь месяцев, сто девяносто тысяч часов. И вот осталось три! Через три часа я взойду вот на тот высокий балкон! (Показал на балкон Зарембского.) Анельку возведу! Как на трон! И фотографа позову. А сам позади нее пить кофе буду, и ты (жене) — справа от меня. Нет, слева, потому что справа станет наш будущий зять…

Ж е н а  З б р о ж е к а. Юзя! Ты уже, слава богу, все знаешь. Ах, какая это радость! Представь, я только что собиралась сказать тебе об этом, а ты уже знаешь. Я говорю Анельке: папа занят, подожди, а ты уже все знаешь — и о балконе, и о кофе, Юзя! Ведь это такое счастье, такая честь, такая высокая честь, что у меня сейчас голова кружится! Подумай только — сидеть на таком высоком балконе, на таком благородном балконе, а справа — пан Зарембский, наш зять, подумай!..

З б р о ж е к. Вижу, что у тебя действительно голова закружилась. Я открываю дверь на балкон Зарембского аукционным молотком, покупаю за полцены его фабрику и этот дом, так за это Зарембский, у которого гонора больше, чем у меня в банке денег, станет зятем, подумай ты, бабья голова!

Ж е н а  З б р о ж е к а. Так как же это? Да ведь он объяснился уже Анельке в любви, предложил руку и сердце…

З б р о ж е к. Кто?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Пан Владек Зарембский.

З б р о ж е к. Ты встала или еще спишь?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Я уже не знаю. Я говорила Анельке, что это сон, а она божится, что нет. На колени стал, вот так. (Показала.) Анеля, говорит, Анеля, вы как весенняя березка в костельной ограде… Анеля мне тоже об этом балконе и кофе… Я и подумала, что ты об этом уже знаешь.

З б р о ж е к. Так это на самом деле было?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Что?

З б р о ж е к. Что Зарембский сделал предложение?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Я не знаю, Анелька божится, что сделал.

З б р о ж е к. Когда?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Сегодня ночью. Я сама не верила, Юзя. Думала, что Анелька во сне пришла и рассказывает это. Но встала, умылась, богу помолилась и еще раз заставила Анельку рассказать. Объяснился. Я, говорит, видел в Варшаве паненок, но такой, как вы, Анеля, нет во всем мире, такой нежной и чистой, как березка в костельной ограде. А какой он благородный, Юзя! Какой воспитанный! Спросите, говорит, сейчас же спросите, Анеля, у вашего папы, как он отнесется к моему сватовству, что скажет, каково-то будет его слово. Просил, чтобы ты сегодня же сообщил ответ. Очень просил, чтобы сегодня. До десяти часов — Анельку просил. Между прочим, в Варшаву уже не едет, жить будет здесь, потому что дела на фабрике сложились очень плохо и нужно, говорит Анельке, поправить…

З б р о ж е к. На Анелькины, то есть на мои деньги? Го-го! Теперь я понял все. Кризис закрыл ему фабрику, как гробовщик — гроб. Консервы гниют, рабочий не пошел на снижение зарплаты, бастует, кредиторы наседают, банкротство, фабрика продается с торгов. Зброжек покупает — пошел вчера слух. Так он надумал: женюсь на дочери Зброжека и на его деньги откуплю у него же свою фабрику. Дудки! Пан Зброжек думал об этой фабрике немножко больше. Он складывал свои мысли о ней двадцать три года, по камешку, как дворец в детстве. Да чтобы пан Зарембский разрушил теперь этот дворец в один момент, таким нахальным способом — через любовный перелаз, — го-го-го! У него еще голова, видно, не закружилась. Так завтра закружится и будет кружиться вокруг меня, как земля, говорят, кружится вокруг солнца. Вот тогда, возможно, я и возьму его зятем.

Ж е н а  З б р о ж е к а. А может, ты бы купил у кого-нибудь другого фабрику, Юзя?

З б р о ж е к. У очень умного мужа всегда глупая жена — так говорят. И наоборот. Но не куплю сегодня я, так завтра купит кто-нибудь другой и скажет нам — кыш с этого двора. А купить у кого-нибудь другого еще не хватает денег, голубка. Надо думать, голубка, а не вертеть разумом, как теленок хвостом. Дай мне новый пиджак, я сейчас пойду в банк, а оттуда на торги. На торги к зятю! Го-го! К зятю!

Ж е н а  З б р о ж е к а. Ах, Юзя! Ты шутишь, а он такой благородный. Ведь он настоящий шляхтич с очень древним гербом, Анеля говорит. Что же теперь ему сказать? Как ответить?

З б р о ж е к. Что? Ничего! Как? Никак! А впрочем, подожди. Ты говоришь, он сегодня просит ответа? До десяти часов? То есть до сегодняшних торгов? Тогда пусть Анелька скажет ему так: до десяти часов и весь день сегодня папа очень занят. Но если пан Владек действительно — слышишь? — действительно полюбил Анельку, пусть приходит через три дня.

Ж е н а  З б р о ж е к а. Ты дашь согласие?

З б р о ж е к. Без фабрики. (Ушел.)

Ж е н а  З б р о ж е к а. Анеля! Где ты? Через три дня! (Убежала.)

II

1

Не прошло и часа, как разодетая  А н е л я  уже ждала пана Зарембского в конце двора в саду. Ежеминутно поглядывала на золотые наручные часы-браслет. Даже потрясла — не остановились ли. Видит — вышла с корзиной  М а к л е н а.

— Маклена! Маклена! Подожди минутку. Ты не знаешь, который час? Ах, я и забыла, что у вас нет часов. Но ты, кажется, по солнцу угадываешь. Скажи, который теперь час по солнцу?

М а к л е н а. А зачем по солнцу, если я только что слышала, как на магистратской башне пробило три четверти десятого.

А н е л я. Это, верно, минут пять назад?

М а к л е н а. Вот только что.

А н е л я. Как же это я не слышала? Хотя и на моих также без четверти десять. Какие длинные часы сегодня! Надо было бы наоборот. Вот теперь осень. Осенью дни короткие, а ночи длинные. (Радостно вздохнула.) Ночи длинные. Так осенью интересней выйти замуж. Как ты думаешь? Да подожди, Маклена! Куда ты?

М а к л е н а. Мне некогда, панна Анеля.

А н е л я. Скажите пожалуйста, ей некогда! Да разве может быть некогда безработным!

М а к л е н а. Это вам лучше знать. Вы ведь все без работы, всегда без работы!

А н е л я. С тех пор как ты послужила на фабрике, ты страшно испортилась, Маклена. Особенно морально — стала невежлива, груба, дерзка. Но я не буду тебя сейчас упрекать в этом. И за прежние твои выходки — помнишь? — не стану. Не такой у меня сегодня день, и вообще я сама не такая. Сейчас у меня так светло, так светло на душе, будто кто-то венчальные свечи зажег, будто кто-то венчальные песни уже поет!.. А правда, сегодня действительно как будто какой-то венчальный день? Голубой, прекрасный, а вот этот клен, посмотри, как ксендз в золотой ризе… А впрочем, зачем я тебе это говорю? Ты же, бедняжка, вероятно, не чувствуешь природы и не понимаешь поэзии. Ты вот, вероятно, и не слышишь, как где-то, как будто в воздухе, кто-то играет на пианино. Какая чудесная музыка!..

М а к л е н а. Это в сорок третьем номере. Там и вчера в эту пору играли. Там панночка хоть музыке учится…

А н е л я. Правда слышится что-то свадебное? Свадебный полонез! Тра-та-там-там… Ах, Маклена, если бы ты только знала! Я через три дня выйду замуж. И угадай — за кого? Вот угадай! Если угадаешь, я подарю тебе… Ну что тебе подарить?.. Нет, я лучше, как только выйду замуж, возьму тебя горничной к себе. Горничной!

М а к л е н а. Я не пойду.

А н е л я. Почему? Ты будешь в чистоте ходить, в тепле жить. У тебя будет отдельная комната. Я подарю тебе духи. Куплю шляпу. Ты будешь как в иллюстрированном семейном журнале на картинке: «Молодая пани с горничной». Не разберешь сразу, кто из них пани, пока не всмотришься. Так они одеты.

М а к л е н а. А если бы посмотрели на раздетых, то и не распознали бы, наверно. Я раз видела, не на картинке, а в купальне. Так подумала на горничную, что это пани… Да я не пойду! Я думаю совсем о другом…

А н е л я. Ты слишком вульгарна, Маклена. Но мне жаль тебя. Растешь ты как крапива на пустыре. Ты даже не ходишь на праздник божьего тела. Почему ты не запишешься в сестринство сладчайшего сердца Иисуса? Лучше уж тебе быть вечной невестой. Все равно ты не узнаешь настоящей и чистой любви. Ах, Маклена! Мне очень жаль тебя. Так ты и проживешь босой. Никогда у тебя не будет ни будуара, ни спальни. У таких несчастных спальня часто бывает, как вот у Магды, на улице…

Маклена порывисто идет.

Подожди! Куда же ты? Какая ты стала невежливая! Не дослушав, даже не извинившись, бежишь. Я хочу тебя пожалеть, а ты как ежик. Спросила, куда идешь, а ты не хочешь мне сказать.

М а к л е н а. И не скажу!

А н е л я. Не скажешь? Да я и так знаю куда. На канавы. Кости и всякие отбросы на еду собирать. Я ведь хорошо знаю, что третьего дня ты сварила похлебку из какой-то вонючей требухи, а вчера подралась на канавах с каким-то нищим, ничего не нашла, и вы сидели весь день не евши. Да? Ну скажи же, что да. Ух какая ты гордячка! И все же мне тебя жаль, Маклена. Не веришь? (Кричит.) Мама! А мама!

2

На крыльцо вышла  ж е н а  З б р о ж е к а.

А н е л я. Мамочка, вели Марине принести сейчас сюда все, что осталось от завтрака. В моей корзинке.

Ж е н а  З б р о ж е к а. А что будет кушать Жужелька?

А н е л я (сморщила брови). Мама!

Ж е н а  З б р о ж е к а. Ах, матерь божья! И тут неожиданность. Пошла на свидание — кормит нищенку.

А н е л я (Маклене). Не подумай, что это объедки, Маклена. Боже сохрани! Я отбираю в корзинку все самое вкусное. В ту корзинку, в которой я брала завтрак в гимназию. Это мой второй завтрак.

3

С л у ж а н к а  вынесла корзинку.

А н е л я. Смотри, вот эта корзинка, а в ней гляди что. Целая котлетка, бисквит, три плитки шоколаду, коржики, булка. Если я выйду замуж — а это будет через три дня, — приходи ко мне за этой корзинкой. Хоть каждый день приходи. Почему же ты не берешь? Неужели не возьмешь? Не хочешь? Бери! Ну бери, говорю, а то велю отнести назад. И правда Жужельке отдам… Бери!

М а к л е н а (взяв корзинку, держит ее несколько секунд, затем порывисто идет к собачьей будке и бросает). На, Кунд, а то и правда отдадут Жужельке! Хотя пани Зброжек и говорит, что, чем собака голоднее, тем лучше стережет, однако ишь как кормят свою Жужельку. Да она и о рабочих это говорит: чем, говорит, рабочий голоднее, тем дешевле и дольше он работает. Недаром товарищ Окрай говорил, что паны нас больше любят, когда мы голодны, хоть сами они лишь тогда добры, когда спят. За это я их и не люблю, когда даже сплю, и, если бы моя сила, я б им такое сделала, как там (жест на восток) сделали.

А н е л я. Боже! Она уже большевичка!

М а к л е н а. И выйду замуж за большевика, вот! Даже мечтаю. В тюрьму пойду. В одиночной камере буду. А к вам не пойду, хоть и в отдельную комнату.

А н е л я. Тогда отдай назад.

М а к л е н а. Ешь, Кунд! Нужда гонит нас на улицу, с голоду и я, может, сделаю себе там спальню, но я никогда не сделаю, Кунд, из своей спальни улицу, как это делают все как есть пани и, верно, сделает и панна Анеля.

А н е л я. Грубиянка! Неблагодарная тварь! За что? (Даже заплакала.) Отдай!

М а к л е н а. Ешь, Кунд! А что не съешь, мне отдашь — от тебя я возьму с радостью!

А н е л я. Сейчас же отдай! (Хочет взять объедки, но собака ворчит.) Отдай! От-да-ай, говорю!

4

П а н  З а р е м б с к и й  с газетой. Останавливаясь, смотрит.

— Панна Анеля!

М а к л е н а  отошла.

А н е л я (опомнившись). Ах, простите, пан Владек! Я в такой вульгарной сцене. Но подумайте! Она собирает там, за канавами, разные отбросы, кости и тому подобное и варит похлебку. Отец безработный. Матери нет. Мне стало жаль ее. Я приказала принести ей все, что осталось от завтрака: целую котлетку, бисквит, три плитки шоколаду, коржики, булку. А она их — собаке. Да еще каких гадостей наговорила! Ужас!

З а р е м б с к и й. Вы наказаны за неуместную в наше время гуманность.

А н е л я. Возможно. Но надеюсь, ваше сочувствие не на стороне этой мужички?

З а р е м б с к и й. Ее отец, кажется, у меня на фабрике и тоже бастует. Второй месяц. Он предпочитает собирать на свалке кости, чем зарабатывать на фабрике по два злотых в день, на которые можно купить себе хлеба и сварить себе борщ даже с мясом. Следовательно, я не могу сочувствовать не только им, но даже тем, кого они оскорбляют за подаяние, за ненужный и вредный гуманизм.

А н е л я. Значит, я наказана с двух сторон? Вдвойне?

З а р е м б с к и й. Значит, да.

А н е л я (кокетливо). И вам не жаль меня?

З а р е м б с к и й. Нет.

А н е л я. Я серьезно… Нисколько?

З а р е м б с к и й. Если вы серьезно, то ни полстолько.

А н е л я. Но, может, все-таки у пана Владека найдется для меня капелька если не гуманности, то хоть какого-нибудь чувства?

З а р е м б с к и й. Вы спрашиваете или просите?

А н е л я (серьезно, пытливо, тревожно). А как вы думаете?

5

К ним подошли  н и щ и е.

Н и щ и е. Дорогие Панове!..

— Ради пана Иисуса!

— Крошечку с вашего счастливого стола!

З а р е м б с к и й (не то Анеле, не то нищим). Вы просите?

А н е л я. Я?

Н и щ и е. Просим!

З а р е м б с к и й. Я милостыню никому не подаю. Это мой принцип. Где гарантия, что просит не мой враг? Не даю!

Н и щ и е. Не лишайте нас хоть этой работы!

— Подайте ради матери божьей!

З а р е м б с к и й. Обратитесь вот к панне Анеле.

А н е л я. Пан Владек должен знать, что такое вежливость: даже нищим первый должен отвечать кавалер.

З а р е м б с к и й (нищим). У меня стоит фабрика без рабочих. Хотите хлеба — подите прогоните забастовщиков, станьте на их место и работайте. Польше нужно накопить собственные капиталы, а не нищенствовать, нужно заложить свой золотой фундамент, а не бастовать у пустых касс. Ступайте!

Н и щ и е  отходят.

А н е л я. Так как же вы думаете?

З а р е м б с к и й. Я уже сказал. Милостыни никому не даю.

А н е л я. Это ответ на мой вопрос?

З а р е м б с к и й (после паузы). Да.

А н е л я (тихо). После вашего вчерашнего коленопреклоненного объяснения в любви?

З а р е м б с к и й. Нет! Это после некоторых сегодняшних неприятных для меня новостей и оказий. Выяснилось, что ваш милейший отец, а мой подручный маклер и арендатор был первым и самым серьезным претендентом на покупку с торгов моей фабрики и всего моего имущества, что это он старался впутать мое предприятие в долги и даже, как я теперь предполагаю, помогал забастовщикам, раз не выгнал их до сих пор из моих квартир.

А н е л я. Я об этом ничего не знала. Я и мама. Честное слово. Абсолютно ничего. Но я уверена, что теперь, узнав о вашем предложении, он уже не будет покупать вашу фабрику.

З а р е м б с к и й (движение газетой). Узнав о сегодняшних сообщениях банка, я тоже уверен, что не будет покупать.

А н е л я. Наоборот, когда он узнал сегодня об этом, он очень обрадовался.

З а р е м б с к и й. Банковским сообщениям?

А н е л я. Я не знаю, о чем вы говорите. Он обрадовался, когда я и мама признались ему, что вы объяснились мне в любви.

З а р е м б с к и й. Пардон! Вы когда ему об этом сказали?

А н е л я. Сегодня. Вчера я была слишком взволнована. Ведь ваше вчерашнее признание было для меня так неожиданно, внезапно, что я решила отложить переговоры с родителями на утро. Хотя маме я сказала еще на рассвете. Мысленно я еще раз обошла вчерашнюю аллею, чтобы… чтобы поднять каждое ваше оброненное слово, быть может, недослышанное… упущенное движение. Потом перебирала их при звездах, складывала со своими, и из этого выходили такие очаровательные, прекрасные узоры, что сейчас я даже боюсь пересмотреть их… После ваших сегодняшних новых слов — боюсь…

З а р е м б с к и й. А тем временем ваш папа при тех же звездах слагал золотые узоры из прибылей от моей фабрики. Я тоже боюсь. А впрочем, простите и скажите наконец, что именно сказал он, узнав о моем предложении?

А н е л я. Он сказал, что… будет очень рад и счастлив… и если пан Владек действительно… полюбил Анелю, то, сказал, пусть приходит через три дня.

З а р е м б с к и й. Что же он думает — после сегодняшнего распятия на банковском кресте воскреснуть через три дня?

А н е л я. Я не знаю, о каком кресте вы говорите.

З а р е м б с к и й. О каком? Спросите у отца. Он уже знает. И передайте, пожалуйста, ему…

6

Подошел еще  н и щ и й, по виду интеллигент, с какой-то самодельной дудкой. Возвратилась М а к л е н а с пустой корзинкой.

Н и щ и й. Господа! Как видите, я нищий. Я знаю, какое неприятное чувство охватывает каждого из нас, когда к нам подходит нищий. Тем паче сейчас, когда нищенство стало чуть ли не главной профессией в Польше…

З а р е м б с к и й. Вы не из украинских ли народных демократов?

Н и щ и й. Нет. Я поляк. Я горжусь этим. Вероятно, я первый придумал из нищенства сделать определенный жанр искусства.

З а р е м б с к и й. А не наоборот?

Н и щ и й. Пожалуйста, убедитесь. Вот эту дудку я сделал из польской калины и играю по городам в каждом дворе. Под аккомпанемент пианино. Потому что почти в каждом дворе играет свое пианино. И выходит, что я играю, а мне аккомпанирует чуть ли не вся Польша. Это уже, я думаю, искусство. Вот, например, сейчас на соседнем дворе кто-то играет на пианино знаменитые Deux polonaises божественного Шопена. Слышите? Бурное вступление: тру-ру-ру-рум. В старой Польше шумит кровавый пир. Кровь, конечно, как вино, а вино как кровь. Глаза прелестных дам как утренний рассвет, а утренний рассвет как дамские глаза. Стальными молниями поблескивают польские сабли et cetera vivat! Речь Посполитая на первых волнах исторического подъема. Еще выше, еще выше, и вот polonaises — казалось, неплохое, торжественное и непобедимое шествие на мировой Вавель[6]. (Играет на дудке полонез.)

З а р е м б с к и й. А неплохо! Даже браво! Браво! Старый и славный род Зарембских в этом полонезе шел впереди. Старый Заремба. При Казимире начинал.

Н и щ и й. А мы, должно быть, заключим это историческое шествие миллионным всепольским полонезом нищих. (Играет полонез в минорном тоне.) На Вавель, через всю Польшу. И будет вся Польша кладбищем, а Вавель — надгробным памятником ей… Конец! Концом даже пахнет в воздухе — зима.

З а р е м б с к и й (заволновался). Кому зима и смерть, а мы лишь принимаемся за зимний спорт. Мы, Зарембские! Нам тесно танцевать! Земля старой Польши согнулась под нами, как старое крестьянское гумно. Мы топчемся в долине. Нам нужны новые пути от моря и до моря. Нам нужно как можно скорее выйти На простор степного океана, за стальной Днепр, и туда, где Воспетый поэтом…

Нищий опять перешел на минор, пританцовывая под диссонанс.

…маяк под Аккерманом. Еще дальше! Еще дальше на юг, где мачта крымских гор, высокий Чатырдаг стоит[7]. Киев — наш ключ к востоку. Данциг — на запад. Мы поведем дальше и дальше наш победный полонез. Пусть нам копает любую яму (понюхал из маленького флакончика) коммунизм и кружится, как черт перед похоронами маклера, — мы поведем!.. Да!.. (Вскрикивает.) Довольно! Вот вам за музыку. (Бросает нищему золотой. Анеле.) Вам ответ отцу: передайте, что я понял его приглашение. Но уверен, что он не бог и через три дня не встанет, не воскреснет! Никогда не воскреснет! Это ему пришел конец. Ему! (Убегает.)

III

Вернулся домой  Г р а с а.

М а к л е н а (тихо). Ну как?

Г р а с а. Фабрика-таки закрыта, Маклена. И нас всех рассчитали. Как и предсказал пан Зброжек, чтоб у него язык отсох. Закрыто и запечатано. Запечатано и пропечатано: фабрика продается с торгов. Товарищи понесли уже вещи продавать. Э-эх! Что вышло из нашей забастовки? Целый аукцион…

М а к л е н а. А что говорит комитет?

Г р а с а. Вот его бы теперь с торгов продать, да никто не купит.

М а к л е н а. А товарищ Окрай?

Г р а с а. Не пришел твой Окрай. Зажег наши мысли, а сам вишь исчез. Довел до аукциона. Обманул. Коммунист!

М а к л е н а. Он не такой. Он не может обмануть.

Г р а с а. Почему не может?

М а к л е н а. Не может! У него глаза не такие!

Г р а с а. Верно, что не такие. И не показал. Надо было слушаться пепеэсовцев. Те хоть и заведут, да зато не бросят. И глаза не прячут. У них хорошие глаза…

М а к л е н а. Хорошие глаза?

Г р а с а. Хорошие глаза. А этот вишь и не показал.

М а к л е н а. А может, он болен.

Г р а с а. И вести не подал. Доагитировал. (С печальным юмором.) Капитализму приходит конец. Его закопает пролетариат. Пролетариат — могильщик капитализма. Могильщик и гробовщик. Так и вышло. Ей-богу, так. Забастовали и сделали из фабрики Зарембского гроб. Стоит как гроб. Только что же дальше теперь делать пролетариату? Себе гроб?.. Нет! Надо слушаться пепеэсовцев. Наших старых пепеэсовцев. Те хоть глаза не прячут. У них такие хорошие глаза. (Увидя, что Маклена чуть не плачет из-за Окрая, что ей больно.) Такие хорошие глаза, что всяческий стыд переморгают. А этот вишь еще молодой. Конфузится. Чудак! Стыд, говорят, не дым — глаза не выест…

IV

Вернулся домой и  З б р о ж е к. Невидящими глазами смотрит на жену.

— А-а… Это ты? Значит, я уже пришел. Да. А где Анелька?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Она больна. Лежит.

З б р о ж е к. Больна? Значит, на свидание не ходила?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Была.

З б р о ж е к. Ага. После свидания заболела. Значит, и зять уже не зять. Пронюхал? Знает?

Ж е н а  З б р о ж е к а. Ах, Юзя! Пан Владек очень обиделся, что ты хочешь купить его фабрику. Очень обиделся! Очень! Я просила тебя, Юзя, — не надо. А теперь девочка больна!

З б р о ж е к. Пан Владек обиделся, что я хотел купить фабрику. Он очень обиделся на это. Так что же мне теперь делать, раз я фабрику уже не куплю? Никогда не куплю! И она для меня развалилась! И балкон! Все! Банк, где я держал свои деньги, крахнул. Все, что двадцать три года собирал по камешку, развалилось. Доллары покатились и закатились за горизонт. Навеки, черт — бог! Черт — бог!

Ж е н а  З б р о ж е к а. Юзя!

З б р о ж е к. Черт — бог! Черт — бог!

Ж е н а  З б р о ж е к а. Тебе нельзя волноваться!

З б р о ж е к. А что мне теперь можно? Что?

Ж е н а  З б р о ж е к а. У тебя же астма, Юзя!

З б р о ж е к. У меня астма. Весь мир заболел астмой! Астма давит весь мир! Он хрипит и давится. Его сердце — банк, всемирный банк — вот-вот лопнет. Слышишь, как бьется? Где наш домашний лечебник? Что нам советуют при припадке? (Развернул лечебник.) Морфий! Морфий под кожу! (Читает.) «Иногда помогает, если пустить кровь». (Кричит.) Поскорее пустить миру кровь! Скорее кровь!

Ж е н а  З б р о ж е к а. Я сейчас побегу за доктором. Я сейчас, Юзя! Ах, матерь божья, матерь божья, матерь божья! (Бежит и говорит сама себе.) Все теперь на свете такое неожиданное, внезапное! Все как из-за угла на тебя, вот так… Я уже боюсь ходить… (Убежала.)

З б р о ж е к. Не надо мне доктора! Денег нет! Покатились! Черт — бог! Черт — бог! Мне надо за что-нибудь уцепиться, не то я тоже покачусь. Ух, какой ветер! Какой страшный ветер! За какую-нибудь мысль, за одну точку уцепиться бы! Деньги круглые, земля круглая, все кружится, все катится, и голова катится. Она тоже круглая. Но за что-то надо уцепиться. За что? Может, за крюк? Ну что ж, если больше не за что, придется за этот крюк. (Указывает на крюк на потолке.) Если уж у маклера закружилась голова, значит, маклеру осталось одно — крюк. Да! Он собирал двадцать три года, когда не было кризиса, сколько же, спрашивается в задаче, надо собирать теперь, при кризисах? Я уже не решу этой задачи. (Запирает дверь.) Крюк — и конец! Смерть! Кажется, я застраховал себя от смерти. Го-го! За самоубийство премии не дадут. Придется даже без премии, без всякой выгоды умереть. Это маклеру-то, а? А впрочем, подожди. Постой! Разве нельзя заработать на собственной смерти? Подумай, маклер! Думай, маклер! Думай! Го-го! Стой! Кажется, зацепился!.. (Слезает со стула. В дверь стучат.) Можно.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

I

В подвале у Грасов.

1

Г р а с а (больной, в забытьи). Христинка, держи ноги! Мои ноги ушли. Верни. (Очнувшись.) Фу-у. И примерещится же. Христинка! Ты бы зажгла ночник, а то что-то уж очень темно. Кажется, весь свет без огонька. Дождь. Слышишь, Христинка? А, Христинка? (Прислушавшись, встает и с трудом идет к печи.)

2

Вошла  М а к л е н а. С ней — ветер и шум дождя.

— Ой! Вы опять встали?

Г р а с а. Ночник зажечь хотел…

М а к л е н а. А Христинка?

Г р а с а. Спит, что ли… Будил, не отзывается.

М а к л е н а. Ну разве так можно? Разве так выздоровеете?

Г р а с а. Куда ты дела огниво и трут?

М а к л е н а. Вот. Я всегда кладу вот здесь, у печки.

Г р а с а. Возле меня клади. Давай, я раздую! (Высекает.) Плохо без движения… (Раздувает огонь.)

М а к л е н а (зажгла ночник). Опять ноги нальются и вспухнут!

Г р а с а (успокоившись при свете, трет ноги). Вот померещилось, что будто ушли от меня. Обули валенки и пошли к двери… (Превращая это в шутку.) Так я за ними вдогонку… Посмотри, как там спит Христинка.

М а к л е н а. Спит… (Христинке.) Христинка, вставай!

Г р а с а. Не буди, коли спит. Пусть себе спит. Пусть спит… А как там на дворе? Дождь?

М а к л е н а. Со снегом идет.

Г р а с а. Ну что ж. На то и дождь со снегом. Пусть себе идет. Как тебе ходилось? Замерзла, наверное?

М а к л е н а. Стоит и та фабрика.

Г р а с а. Стоит? Ну и что ж… Пусть себе стоит.

М а к л е н а. Сама фирма забастовала. А та, что вы говорили, кустарная, — закрылась. Хозяин сбежал. Не заплатил рабочим за целый месяц. За материалы тоже, и сбежал…

Г р а с а (который все-таки надеялся на лучший результат разведки). Ну что ж… Пусть… (После паузы, стараясь не падать духом.) Ну а наш еще там не сбежал?

М а к л е н а. Нет. Сторожей рассчитал. Сам фабрику обходит. Хочет Кунда на фабрику забрать. Нашего Кунда! Не они ж его кормили! Об этом мне сказала прислуга Зброжеков. Жаловалась: не платит Зброжек ей ни гроша. Еще и выгнать грозит. Говорю — поди в союз, к судье. Не хочет. Боится, чтобы хуже не вышло…

Г р а с а. И права. Лучше пусть терпит.

М а к л е н а. Терпит? А я бы пошла! Обязательно! Не надо терпеть. Терпение, говорит товарищ Окрай, — это лучшее седло для пана, а нам оно только перетрет хребет да…

Г р а с а. И дался тебе этот Окрай!

М а к л е н а. Сегодня я его видела, когда его вели в тюрьму. Еще тогда арестовали. В дефензиве сидел. А вы говорили — исчез. И если бы вы видели, как он шел! Под саблями наголо, а сам улыбается…

Г р а с а. Эх!.. В тюрьме есть дают. Я вот сам бы пошел в тюрьму, если бы не ты да Христинка.

М а к л е н а. Паны знают, кого запирать!..

Г р а с а. Ага… Ну что ж, пусть, коли так… А ты вся дрожишь. Очень замерзла, поди?

М а к л е н а. Нет… И мне улыбнулся!.. Наломала из господского забора немного щепок. Сейчас согрею воды, горячей напьемся… (Лукаво, шутя.) Вот жаль только, что Христинка спит — без нее придется пить…

Христинка зашевелилась где-то в углу.

(Ласково.) Ага, зашевелилась, лентяйка!

3

В дверях — З а р е м б с к и й. В плаще. Осветил электрическим фонариком.

— Это квартира номер тридцать семь?

М а к л е н а. Да. А кто там?

З а р е м б с к и й. Здесь живут… (посмотрел в блокнот) Грасы?

Г р а с а. Да. Прошу!

З а р е м б с к и й. Давно вы тут у меня живете?

Г р а с а. Третий год. Через месяц три года будет.

З а р е м б с к и й (осмотрев квартиру). Сколько платите за эту комнату пану Зброжеку?

Г р а с а. Двадцать злотых.

З а р е м б с к и й (осветил фонариком заметки. Проверил). Так. С завтрашнего дня будете платить непосредственно мне. Вы за этот месяц уже заплатили квартирную плату?

Г р а с а. Нет. Еще нет.

З а р е м б с к и й. А за прошлый?

Г р а с а. Половину.

З а р е м б с к и й. Сейчас можете заплатить?

М а к л е н а. Мы ведь платим пану Зброжеку…

З а р е м б с к и й (Грасе). Я спрашиваю — сейчас можете заплатить?

Г р а с а. Нет, пан хозяин. Сейчас не могу… Нечем… Я, видите ли, немного болен сейчас. У меня, видите ли, что-то с ногами…

З а р е м б с к и й. Простите, я не доктор.

Г р а с а. Так я это время должен был сидеть без работы.

З а р е м б с к и й. К сожалению, я и не представитель союза.

Г р а с а. Но у меня скоро будет работа.

З а р е м б с к и й. Прекрасно! Для уплаты вам дается три дня.

Г р а с а. Я просил бы пана хозяина посчитаться с этим…

З а р е м б с к и й. Я и считаюсь. Но на четвертый утром сюда придут квартиранты.

Г р а с а. Подождите хоть недельку…

З а р е м б с к и й. Я прошу вас запомнить, что на четвертый день в десять часов утра сюда придут новые квартиранты…

4

Запыхавшийся  З б р о ж е к, услышав это, еще с порога:

— Прошу прощения, пан патрон, но новые квартиранты придут сюда завтра утром в семь часов.

З а р е м б с к и й. Пан Зброжек так хочет сделать?

З б р о ж е к. Если пан патрон мне не помешает.

З а р е м б с к и й. Пан Зброжек предупреждал Грас?

З б р о ж е к. Неоднократно.

З а р е м б с к и й. Нужно один раз. (Грасе.) Тогда, пожалуйста, очистите мое помещение завтра в семь часов утра. Долг за полтора месяца отдадите пану Зброжеку. Он передаст его мне…

З б р о ж е к. Я три дня тому назад заплатил пану патрону все арендные деньги. Сполна. У меня есть квитанция банка…

З а р е м б с к и й. А новых квартирантов попросите задаток уплатить непосредственно мне.

З б р о ж е к. Как мне понимать пана патрона?

З а р е м б с к и й. Очень просто: в дальнейшем все квартиранты будут платить квартирную плату непосредственно мне.

З б р о ж е к. Можно попросить пана патрона на минутку конфиденции? (Выходит за дверь.)

З а р е м б с к и й  холодно и неохотно идет за ним.

Я мог бы, конечно, начать с того, что подвалы слишком темны и низки, чтобы по ним ходить такому высокому и ясновельможному пану Зарембскому, тем паче что сейчас весь мир темен и непонятен, как подвал. Придется пану нагибаться там, где предо мной бьют лбы квартиранты. Чтобы найти грош в подвальной грязи, мало одного электрического фонарика… Я должен был еще напомнить о нашем договоре с патроном относительно срока и комиссионного процента, но я, принимая во внимание мировой и пана патрона кризис, позволю себе спросить лишь об одном: сколько пан Зарембский хочет, чтобы квартиранты платили ему через меня?

З а р е м б с к и й (возвратясь к Грасам, нарочно, чтобы слышали и они). Я мог бы, конечно, мои ответ начать с того, что для народного демократа не так уж низки и темны родные подвалы, чтобы ему сгибаться и ударяться лбом. Если и сейчас весь мир темен и непонятен, то над Польшей, как над новой пещерой, станет новая вифлеемская звезда — здесь должно родиться спасение мира. Я должен был бы напомнить, что наш с паном Зброжеком договор нарушен с того момента, когда он на комиссионные деньги хотел купить всю мою комиссию, но я, тоже принимая во внимание мировую и пана Зброжека денежную катастрофу, отвечу лишь одно: квартиранты будут платить за квартиру непосредственно мне, столько же, сколько платили пану маклеру…

З б р о ж е к. Так вы из патрона хотите стать маклером?

З а р е м б с к и й. Я стану хозяином без маклера. А вот из пана маклера уже никогда не выйдет хозяин. Больше — он из маклера станет моим квартирантом. Хотя ему еще остается выселить Грасов. Прошу! (Грасам.) Спокойной ночи!

Граса встает.

М а к л е н а. Лежите!

Г р а с а. Я сейчас. Я только выйду за паном. (Через силу, перемогаясь, выходит за Зарембским.)

З б р о ж е к. Граса уже боится, чтобы пан не разбил себе лба.

Пауза. Маклена, бросившись за отцом, остановилась у двери. Зброжек — внизу.

Со двора урывками слышен голос  Г р а с ы:

— Я прошу пана подождать!.. У меня есть надежда, что через неделю я… Нет-нет! Ей-богу, не помру! Справлюсь… Ей-богу, справлюсь и со здоровьем и с деньгами пану… Я бастовал, но ведь я первый и отстранился… Отсрочьте же, как вы уже сказали, на три дня… Ради детей, умоляю… (Еще пауза. Вернулся.)

З б р о ж е к. Ну как?

Г р а с а. Проводил.

З б р о ж е к. Почему же колени мокрые?

Г р а с а. Это я… упал. Споткнулся и упал немного.

З б р о ж е к. Неужели так скользко перед паном Зарембским?.. Ну и что пан на это? Что ты себе выпросил?

Г р а с а. Я не просил. Так поговорили. Он согласен отсрочить на три дня, если, говорит, пан Зброжек не будет против. К вам послал…

З б р о ж е к. Надо было с меня начинать! А Граса тоже захотел перескочить через маклера. И пан хочет стать хозяином без маклера, и Граса — без маклера! Прошу обратить внимание — без маклера хотят! Хо-хо! Разве может быть бог без ксендза, пан без лакея, генерал без адъютанта? Чтобы между днем и ночью не было вечера, между числами знака? Разве может быть мир без маклера? Это от головокружения у нас. Да! Потому что даже я не сделаюсь хозяином без маклера. Но маклером у себя буду я! И на фабрике! Мой дух — а будет хозяином. Мое имя!

Г р а с а. Так позвольте мне быть квартирантом. Отсрочьте, пожалуйста, и вы на три дня.

З б р о ж е к. Граса просит?

Г р а с а. Да.

З б р о ж е к. Как хозяина?

Г р а с а. Да.

З б р о ж е к. А на колени, как перед ним? На колени встанет Граса?

Г р а с а. Я не становился… Говорю — я споткнулся… Ведь я на ноги слаб…

З б р о ж е к. Споткнись и передо мной!

Г р а с а (смотрит на него. Тихо). У меня слабые ноги, но не голова еще…

З б р о ж е к. Споткнись ногами. Граса смотрит на него.

М а к л е н а (вся задрожав, всплеснула руками). Не смей ты. (Зброжеку.) Ты!.. (Вобрала воздух.) Тиран ты! Тиран!.. Я сейчас достану денег и вот так брошу тебе в лицо! Вот так! Достану! Сейчас же! Вот! Я побегу и достану!..

II

1

Выбежала  М а к л е н а  во двор. Темнота. Ветер. Дождь.

— Сейчас достану! Я сейчас. (Останавливается.) Чего же я остановилась? Ведь надо сейчас!.. Что, темно? Но ведь у меня в глазах, внутри еще горит: достану! Достану!.. Должна достать! Вот так! Вот так! (Остановилась.) А может, мне только так показалось — где я достану?.. Ну гори еще!.. (Даже закрыла руками от ветра ту горячую бессознательную мысль, которая толкнула ее во двор и теперь угасла.) Гори!..

2

Выбежала  М а к л е н а  на улицу. Кое-где фонари. Проходят еще люди.

— Дождик, не гаси! Ты, ветер, раздувай!.. (Остановилась.) Где же я достану? У кого? (Подумала.) Дурочка, не выпросишь, ведь все теперь просят. Мильон, говорят, рук… (Посмотрела.) А люди проходят и даже головы не поворачивают, разве ты не видела? Только так, как Ванда сделала — и заработала! Стала вот так и — хоть как страшно было и стыдно — смотрела на мужчин… (Смотрит. Увидя, что приближается прохожий, по-детски одернулась. Замерла, взглянула на него. Тот прошел, даже не заметив ее.) Фу-у! Слава Иисусу, прошел!.. А я ведь на него смотрела… (Тихонько всплеснула руками.) Смотрела, а сама и не посмотрелась в зеркало, какая-то я. Может, такая, что буду всю ночь вот здесь на мужчин смотреть, а на меня никто — такая замарашка. Должно быть, трижды замарашка!.. О боженька! Да я ведь еще маленькая и такая худая! Ну и худерюга ж! А спросят — сколько лет, что я скажу? Тринадцать? (Приближается еще кто-то.) Совру! (Испуганно смотрит. Тот прошел, не замечая.) Конечно, еще маленькая! (Приближается третий. Маклена, чтобы быть выше, поднимается на цыпочки, рукой же машинально одергивает юбку. Но и третий не обратил на нее внимания.) Нет, надо самой пристать. Надо им показать, что я вовсе не такая маленькая, как они думают. Привыкли смотреть на таких, что бублик можно съесть, пока какую-нибудь обойдешь вокруг. Буржуи! (Приближается четвертый. Она ему.) Добрый вечер вам!

Ч е т в е р т ы й (останавливаясь). Добрый вечер!

М а к л е н а. Скажите, пожалуйста… А может, вы первый скажете?

Ч е т в е р т ы й. Что?

М а к л е н а. Как мне выйти на Варшавскую улицу?

Ч е т в е р т ы й. Прямо до первого сквера. Там спросишь. (Ушел.)

М а к л е н а. Фу-у! Да как же его еще спрашивать? Что сказать? Проводите меня? Или, может, — вы хотите со мной познакомиться? А как сгорю или заплачу? (В отчаянии.) Не спрошу! Вот не спрошу!..

3

Перейдя наискось улицу, к ней подходит  г о с п о д и н  с зонтиком. Первый:

— Добрый вечер!

М а к л е н а (даже немного обрадовалась). Добрый вечер!

Г о с п о д и н. Паненка, вышла погулять?

М а к л е н а. Да.

Господин осмотрел ее.

Куда-то моя младшая сестра ушла. Так я жду. Хотя ей уже пятнадцать… (спохватилась) шестнадцать скоро, а все же, знаете…

Господин заглянул ей в глаза.

Вышла посмотреть… а дождь мне прямо в глаза…

Г о с п о д и н (галантно). Да они не имеют права мешать такой хорошенькой паненке гулять — сестра и дождь! Не важно, что сестре шестнадцать… Подумаешь — старшая! Не имеет права, потому что… потому что еще несовершеннолетняя. А от нахала дождя у меня есть щит. (Открыл зонтик.) Он же и ширма для любви. Прошу!.. А то — лучше пойдем. Тут недалеко за углом есть прекрасный уголок. Уютный, поэтичный, ну прямо домашний уголок. Что паненка любит? Печенье? Марципан? Сладкое вино?

М а к л е н а. Пятьдесят злотых!

Г о с п о д и н. Что-о?

М а к л е н а. Не нужно печенья… и вина… Мне… заплатите пятьдесят злотых.

Г о с п о д и н. Да за эти деньги теперь можно купить лошадь, малютка!

М а к л е н а. Разве?

Г о с п о д и н. Да.

М а к л е н а (просто, наивно). Я не знала. Ну что ж… Так купите себе лошадь.

Г о с п о д и н. Фи, как это грубо! (Отойдя.) Какой грубый натурализм! Цинизм! Бесстыдство!

С т а р и ч о к (слушавший со стороны). Но она, кажется, еще натуральная, прошу пана.

Г о с п о д и н. А вам что?

С т а р и ч о к. Вечером немного плохо вижу.

Г о с п о д и н (возвращаясь к Маклене). Тридцать?

М а к л е н а. Нет!

Г о с п о д и н (с мольбой). Нельзя больше, малютка! И вообще так нельзя торговаться. Ты еще такая маленькая. Ты правда первый раз вышла?

М а к л е н а. Да.

Г о с п о д и н (смотрит ей в глаза). Да еще плачешь?

М а к л е н а. Разве я плачу? Это дождь идет, дождь! Это капли дождя!

Г о с п о д и н. Тридцать пять?

М а к л е н а. Нет!

Г о с п о д и н. Ну как тебе не стыдно?

М а к л е н а. А вам?

Подошел, подглядывая, старичок.

Г о с п о д и н. Ну, сорок?

М а к л е н а. Нет!

Г о с п о д и н (шепотом). Так, говоришь, без вина и печенья? Хорошо! (Открыл зонтик.) Ну, сокровище, идем! Да вытри, сокровище, глаза! По улице нельзя ходить с мокрыми глазами даже под дождем…

М а к л е н а. Да-да… Я знаю. Люди должны плакать за стеной!

Г о с п о д и н. Ну вот… Теперь идем! Пошли. (Господин взял ее под руку. Маклена инстинктивно выдернула руку.) Ну, малютка! Не надо, моя девочка, ведь мы договори… (Слегка привлекает ее к себе.)

М а к л е н а (как будто ее что-то отбросило). Нет! Нет!.. Не надо! Не могу я!.. (Что есть духу бежит во двор.) Не могу!

III

Хотела домой, но не смогла. Вернулась назад. Запыхавшись, остановилась во дворе. Капал дождь. Подошла к собачьей будке.

— Не могу я, Кунд. А думала, что смогу. Если бы он еще не трогал… А какие у него скверные глаза, ой! Не могу! Никогда не смогу! (Села, обхватив руками колени. Безнадежно закачалась, словно хотела убаюкать свою горькую думу.) Ах, отчего это так, Кунд? Почему мне показалось, что я и правда смогу достать денег? Так показалось, как наяву, вот так показалось, вот так, что я выбежала. Отчего это так, Кунд? А?

Г о л о с (из будки). Осторожней с душевными тайнами — здесь кроме собаки есть еще и человек.

М а к л е н а. Ой! Кто там?

Г о л о с. Я.

М а к л е н а. Кто… вы?

Г о л о с. Я! (Вылезает из будки.) Я — как единство самосознания в философии, мировая субстанция, неумирающее «я»! Трансцендентальное по Канту, единосущее по Гегелю. «Я»! Из которого возникает весь мир у Фихте и даже по материализму — высшая ступень в развитии материи — «я»!

М а к л е н а (узнав). Ах, это вы?.. Что играли на дудке перед паном Зарембским?

М у з ы к а н т (сбитый со своей высокой иронии этим наивно-простым, но убийственным вопросом). Да. К сожалению, это я, что играл, как вы говорите, на дудке перед паном Зарембским. Но я играл ему на дудке! На дудке, черт побери! На дудке! На инструменте высокого искусства я никогда не буду играть пану Зарембскому! А впрочем, зачем я волнуюсь? Ведь я когда-то концертировал. Но я играл всем. И не моя вина, что в первых рядах сидели Зарембские. Впрочем, это не так уж и важно… Первые для искусства те, кто его понимает и любит.

М а к л е н а. А зачем вы в будку залезли?

М у з ы к а н т. Я в ней ночую.

М а к л е н а (даже присела). Ночуете?

М у з ы к а н т. Это теперь моя квартира. Квартира польского музыканта, виртуоза, Игнатия Падура. В таком положении, кажется, надо еще рассказать биографию. Коротко. Когда-то я играл и фамилия Падур была громкой. Мне даже пророчили мировую славу. Я, конечно, захотел играть всему миру с польской государственной эстрады. Пошел в легионы. Воевал за мировой гуманизм, за свободную Польшу et cetera. Но на эстраду взошли какие-то новые музыканты. От меня очень пахнет водкой?

М а к л е н а. Очень.

М у з ы к а н т. Ну вот. Не музыканты, а бездарные ремесленники. Они играют на казенных струнах льстивые симфонии диктатору, а за это им даны дирижерские посты в искусстве. Мне же пан Пилсудский дал вот эту будку…

М а к л е н а. И вы согласились? Влезли?

М у з ы к а н т. Я?.. Гм… (Опять сбит с высокой иронии.) Да! Я влез.

М а к л е н а. Да ведь это не его будка. Это будка Кунда!

М у з ы к а н т. Ma fille[8], вы еще не знаете, что такое ирония.

М а к л е н а. Я не знаю, что это такое. Но если бы это была будка Пилсудского — скажите, пустил бы он вас?

М у з ы к а н т. Гм… Это действительно еще вопрос!

М а к л е н а. Ну вот… А вы говорите такое… Это будка Кунда!

М у з ы к а н т. Да. У меня вышла риторика. У вас лучше, ma fille. Непосредственней. И острей, черт возьми! Это даже не Пилсудского будка. Это будка Кунда. Его. (На собаку.) Зовут Кунд?

Маклена кивнула головой.

А я живу и даже не знаю, как имя моего настоящего хозяина. Вот она, человеческая неблагодарность! Вот она! И за что? За то, что он, единственный во всем городе, пустил меня к себе жить. Правда, сначала и он не пускал. Даже близко не подпускал. Ночей пять лаял, когда я подходил, рычал. Правда рычал, Кунд? Ой как рычал! А потом впустил.

М а к л е н а. Кунд добрый!

М у з ы к а н т. Да, у него очень хорошая шерсть. Лохматая, теплая! Вот только кусают блохи. Но, кусая, они и греют кожу. Вы только не говорите никому, что я здесь ночую. Чтобы не выгнали. Хотя я уверен, что вы не скажете. Я вас немного знаю. Я видел, как вы собираете на канавах кости. И как делились с Кундом. Я вас считаю вторым после Кунда благородным существом в Польше. Ей-богу! Мне хочется сказать вам что-нибудь приятное. Но что?

М а к л е н а. Скажите, что бы вы сделали, если бы пришел хозяин и начал выгонять из квартиры вашего больного отца и сказал бы: станешь на колени — не выгоню, да если бы еще при этом вы были девушкой, а заработать нигде нельзя, то что бы вы сделали?

М у з ы к а н т. То, что я уже сделал. Пошел в будку, а не стал на колени! (Вскрикнул даже.) И не стану! Сдохну вот в этой будке, а не стану! Хотя я не знаю, для чего тогда человеку колени? Да и разве в коленях сгибается человек? (Про себя.) Вот мне думалось, что, вползая в эту будку на коленях, я все-таки не стою перед ним на коленях. А выходит — наоборот. Прибегает ночью какая-то наивная девочка и просто так спрашивает — не тот ли я, что сегодня играл на дудке им? Но что хуже? Дудка или колени? А? Теперь я у вас спрашиваю!

М а к л е н а. У вас есть мама?

М у з ы к а н т. Гм. Вы хотите сказать, чтобы я об этом у мамы спросил? Нету. Согласно хрестоматии, никого нету. Я совершенно один. Я сирота.

М а к л е н а. Так почему же вы залезли сюда и сидите? Почему не пойдете в революционеры, коли у вас никого нет и вы против них?

М у з ы к а н т. Наконец-то обычный, трафаретный вопрос. В революционеры? В коммунисты? А зачем туда идти, ma fille? Ради чего? Для чего?

М а к л е н а (вспыхнула). Как это — зачем? Как — ради чего? Да как вам не стыдно так говорить? Вы, может, и правда не знаете зачем? Да если бы вы только знали, ради чего борются, например, коммунисты, вы бы так не спрашивали! Но если бы я сейчас была одна, если бы Христина была чуть-чуть побольше, а отец не хворал, я бы сейчас же махнула через эту стену и пошла бы в революционеры! Побежала бы! Ой, как бы я билась за социализм!

М у з ы к а н т. Это, ma fille, мои юношеские фантазии и мечты. А ты их мне сегодня повторяешь. Сегодня, когда я уже вырос из них и знаю, что социализм — это будет лишь вторая после христианства мировая иллюзия…

М а к л е н а. А что такое — иллюзия?

М у з ы к а н т. Вещь только кажущаяся, но невыполнимая.

М а к л е н а. Да какая же она невыполнимая, раз ее все паны боятся, а полиция за нее в тюрьмы сажает? Вот чудак! Да если бы вы только видели, как сегодня вели в тюрьму товарища Окрая! С саблями наголо, не спускали с него глаз. Вот так! (Показывает.) Вы думаете, за невыполнимую вещь так поведут?

М у з ы к а н т. Это такой хромой? Агитатор?

М а к л е н а. Его ранили в ногу. Он коммунист. Идет! Их четверо, огромные такие верзилы, хмурые и злые. А он ловит дождевые капли и смеется. Они на него смотрят, он — на весь мир. И вы думаете, он один такой? Мильон девятьсот тысяч!

М у з ы к а н т. Дождевые капли ловит?

М а к л е н а. По тюрьмам всего мира заперты.

М у з ы к а н т. Откуда вы это знаете?

М а к л е н а. Сама из прокламации вычитала. А знаете, сколько их было расстреляно и повешено за год? Девяносто тысяч пятьсот! (Не дождавшись удивления или сочувствия.) Магда вот тоже не могла сразу понять этого числа, так я ей объяснила так. Сколько в году дней, вы знаете?

М у з ы к а н т. Триста шестьдесят пять — когда-то меня учили.

М а к л е н а. Выходит, что каждый день расстреливали двести пятьдесят. Вы только посчитайте! Это значит, каждый час — десять человек. Каждые шесть минут — одного. Вот мы с вами сколько сидим? Шесть минут? Больше? (Тихо.) Значит, двое уже погибли на земле. Я иногда, как прислушаюсь вот так, слышу выстрелы… И вы говорите: социализм — это невыполнимая вещь! Да она уже исполняется! Вон там, в советских краях. Я, когда выйду ночью за канавы в поле и взгляну в ту сторону (жест на восток), всмотрюсь вот так, то вижу — далеко-далеко, вон там, уже сияет социализм.

М у з ы к а н т. Девяносто тысяч пятьсот, если верить прокламации. Это значит — девяносто тысяч пятьсот гробов? Если их выставить в ряд, это приблизительно на сорок пять километров. Та-ак. Ни один ксендз не сможет обойти их с молитвой. Пройдут еще годы, десятки лет — и этими гробами можно будет опоясать всю землю, ma fille, по экватору. Но земля от этого не перестанет вращаться вокруг солнца и останется землею, и люди, и гробы, и осень, неравенство и собачьи будки на ней были и всегда будут.

М а к л е н а. И вы будете вот так сидеть здесь?

М у з ы к а н т. Я? Гм… Это вы про перспективу?

М а к л е н а (посмотрев). Боже! Какой вы ободранный! Вас нужно зачинить!..

М у з ы к а н т. От бочки Диогена до этой будки был длинный путь. Ободрался!

М а к л е н а. Так приходите к нам завтра. Я вам все починю. А вы за это сыграете мне. Я люблю музыку. Сыграете? Чтобы так светло стало. Что вы мне сыграете? А?

М у з ы к а н т. Что? Когда-то мне игралось вот что. Я на рассвете выхожу, понимаете ли, на неизвестную аллею. Растут могучие деревья. Таких теперь нет, Ну, такие, как на героических пейзажах Пуссена. А вдали — предрассветное небо. Такого не бывает. Меня ждет прекрасная девушка. Такой тоже не бывает. У нее глаза как предрассветное небо, трепещут губы. Я целую ей руки, и мы идем по аллее в какой-то неведомый, неземной край. Должно взойти совсем другое солнце, не наше, скверное, а совсем новое. Мы идем и идем. Мы как будто вечно идем…

М а к л е н а. Не очень мне нравится. А теперь что играете?

М у з ы к а н т. Теперь? Теперь вот что: прошли и революции, социализм и коммунизм. Земля старая и холодная. И лысая. Ни былиночки на ней. Солнце как луна, а луна как полсковородки.

М а к л е н а. Не надо! Довольно!

М у з ы к а н т. Солнце как луна, а луна как полсковородки — сидит последний музыкант и играет на дудке. (Играет на дудке.) Это теперешняя моя композиция…

М а к л е н а. Нет. Этого никогда не будет! Никогда! Наоборот — земля будет освещена, как… солнце! Всюду будет играть музыка. А я выйду замуж… За большевика! На аэроплане! (Побежала от него.) Я думала, он поможет мне, посоветует, а он… сам как полсковородки!..

IV

1

Подбежала  М а к л е н а  к своей двери. Остановилась. Слышит голос отца — хриплый, изможденный, искаженный горьким смехом.

— Ну а коли я стану на колени? Что тогда скажет пан хозяин?

З б р о ж е к. К семи часам утра Граса обязательно должен выбраться, скажет хозяин.

О т е ц. Тогда я увязну вот здесь по колени, по пояс — и никакой хозяин меня не поднимет.

З б р о ж е к. Скотина тоже вязнет…

О т е ц (угрожающе). Так ты мясник? Мясник?

З б р о ж е к (спокойно). Каждый хозяин — мясник, а жизнь — бойня, Граса.

О т е ц. Что же тогда мне делать?

З б р о ж е к (заметив, что Граса упал духом). Надо заплатить деньги, скажет хозяин. И, не говоря больше ни слова, пойдет заранее к пану полицейскому комиссару… Придя от пана полицейского комиссара, он велит разбудить себя в четыре часа. И вот когда дети Граса, наплакавшись, крепко заснут, а рану Грасы в мыслях немного затянет паутиной сон…

Видит в щелку Маклена — поникла, повисла на груди голова отца.

…вдруг постучит хозяин в окно. (Подскочил к окну и изо всех сил постучал.) Вставай!

Отец вздрогнул.

Пора! Выстрелом из пушки покажется этот стук Грасе, и, как пластырь с онемевшей раны, он сдерет с души забытье. В пять часов хозяин опять постучит. В шесть во двор придут полицейские…

О т е ц (про себя). И бритвы нет…

З б р о ж е к. Бритвы? На что тебе бритва?

О т е ц. Есть пословица: кто покатится, тот за бритву схватится…

З б р о ж е к. Не такого ответа я ждал, но и эта пословица не плоха. Бритва тут больше поможет, чем земля. А теперь пусть Граса слушает, что скажет ему на это маклер. Маклер подходит к Грасе вот так. (Подошел и прямо спрашивает.) Скажи, ты взялся бы сейчас убить человека?

Отец посмотрел на Зброжека. Маклер спрашивает об этом спокойно и серьезно.

О т е ц (пристально посмотрел на Зброжека). Убить?

З б р о ж е к. Да.

О т е ц. Человека?

З б р о ж е к. Не вообще человека, а одного человека. Человека, который сделал за свою жизнь много дурного людям. Особенно — будем говорить вашим социалистическим языком — рабочим, пролетариату. Он, чтобы заработать, отравлял их скверной колбасой, гнилыми консервами, всегда продавал мокрую соль, а сахар — с песком. И это не в одной лавке, а всем мелочным лавкам поставлял оптом, сотнями тонн, а бракованную материю — целыми километрами. Зарабатывал, гнал монету из квартир, любви, воды, даже из воздуха. Скажи, ты взялся бы сейчас убить такого негодяя?

О т е ц. Пан хочет таким путем стать здесь единственным хозяином?

З б р о ж е к. Да. Я хочу таким путем стать здесь единственным хозяином.

О т е ц. Пан хочет, чтобы я убил Зарембского?

З б р о ж е к. Нет.

О т е ц. Так кого же еще?

З б р о ж е к. Меня!

О т е ц. Пан смеется?

З б р о ж е к. Пан маклер серьезно спрашивает — взялся ли бы Граса убить сегодня пана Зброжека? Тирана! Эксплуататора! И за деньги!

Отец смотрит на Зброжека.

Я не болен и не сошел с ума. Дело в том, что пану Зброжеку выгоднее теперь умереть, чем жить. Поэтому ему нужно, чтобы его кто-нибудь убил. До зарезу нужно. И серьезно убил. Это теперь единственный для него выход из кризиса, туда (жест наверх), на высокий хозяйский балкон.

О т е ц. Пан Зброжек хочет убить себя и не может?

З б р о ж е к. Пану Зброжеку нужно убить себя, и он может. Но он, как старый маклер, хочет немножко заработать на своей смерти. А для этого нужно, чтобы его убили.

О т е ц. Я вас не понимаю.

З б р о ж е к. Неужели Граса не может понять такой комбинации? Жизнь пана Зброжека — это счеты. Каждую минуту превращал он в деньги и откладывал на счетах. Двадцать три года! От каждой денежки желобки и у него в памяти и сердце. И вот пришел кризис, схватил эти счеты и — рраз! — сбросил с них все. Крахнул банк, где лежали все деньги, но Граса, наверное, уже слышал об этом. Откладывать снова, строить из минут лестницу на балкон не хватит уже лет. Осталось одно — убить себя, но подходит маклер и говорит: ты застраховался от внезапной смерти. Дострахуйся еще, заплати за свою смерть, но заработай и ты! Интересная смерть, а? Пусть Граса зарубит себе это на носу. Маклер дает ему бесплатный совет. Все равно, и Граса скоро умрет, заработаем же на этом!

О т е ц. Пану… мертвому… деньги?

З б р о ж е к. Имени моему на балкон. Граса дурак. Кто его научил так думать? Ксендзы или социалисты? Мертвый, у которого в изголовье деньги, еще живет долго. А что такое живой без денег? Что? Это уже полумертвый человек. От него несет болезнями, голодом, смертью. Что будет, например, Граса, если он не возьмется сегодня убить пана Зброжека!

О т е ц. Пусть! А я за такое дело не возьмусь!

З б р о ж е к. Почему? Граса боится наказания? Можно будет сделать это так, что этого никто сразу не увидит.

О т е ц. Делайте лучше так, чтобы я этого не видел.

З б р о ж е к. Тогда Граса уже и себя не увидит. А за это он получит сейчас деньги и завтра заплатит Зарембскому за квартиру.

О т е ц. Нет!

З б р о ж е к. Я плачу за эту работу пятьсот злотых! Граса, слышишь? Пятьсот злотых! Хоть я, по-моему, заслужил себе бесплатную смерть. Меня стоит убить даром! За мое маклерство, за сахар с песком, гнилые консервы! Наконец, за то, что все равно, если Граса меня не убьет сегодня, я убью его завтра, обязательно! Выставлю из квартиры, выдам полиции… Ну хоть раз пусть мне отомстит мой квартирант Граса!

О т е ц. А может, я отомщу тем, что не убью?

З б р о ж е к. Ха! Найму другого — какая же это месть? За эти деньги меня убьет даже пан Зарембский. Хо-хо! Товарищ Граса отомстит самому себе! Без квартиры он сразу погибнет. А сейчас другой квартиры даже через маклера не найдет товарищ Граса. А работы и подавно. Граса сам знает, что теперь легче слону пролезть в игольное ушко, чем бедняку в какую-нибудь дверь. На дне Вислы легче найти сухое дно, чем над Вислой работу. А у Граса опухшие ноги, уже никуда не годное сердце. Я это знаю, потому что у меня самого астма. Все равно к нам скоро, если не завтра, постучит в дверь смерть и крикнет: пора! Да и для чего жить, если кризис засушил древо жизни, древо с золотыми листьями. Нет листьев! Облетели! Один сухой черный ствол, на котором скоро повиснет трупом мир!.. Весь мир! Так заработаем же вдвоем на моей смерти! Детей обеспечим! Детей!.. Граса не хочет?

О т е ц. Нет!

З б р о ж е к. Тогда убирайся в могилу, пся крев! Завтра в семь ты пойдешь к чертям!.. Червяк! (Ушел.)

О т е ц. Я ради своих детей на колени стану, а ради твоих убивать не стану и тебя. Хотел еще раз перед своей гибелью на мне заработать! У-у-у!..

2

Но  М а к л е н а  уже не слышала последних слов отца. Она догнала Зброжека, загородила ему дорогу:

— Я вас убью!

З б р о ж е к (от неожиданности и не узнав в темноте Маклену, вздрогнул). Кто это?

М а к л е н а. Я!.. Я вас убью!

З б р о ж е к. Ты?.. Убьешь?.. (Присматривается.)

М а к л е н а (решительно). Да!

З б р о ж е к. За что?

М а к л е н а. За все это!

З б р о ж е к. Да за что, дитя мое?

М а к л е н а. За все, что пан сделал и делает. О чем только что говорил отцу… И предлагал. Я убью!

З б р о ж е к. Какому отцу? Что я говорил?

М а к л е н а. Я все слышала! Весь разговор с отцом! И то, что пан на колени хотел отца поставить, и то, что давал ему пятьсот злотых, чтобы он пана убил. Я убью!

З б р о ж е к. У тебя, девочка, должно быть, горячка, если тебе чудится что-нибудь подобное. (Дотронулся пальцем до ее лба, она оттолкнула рукой.) Разумеется! (Дотронулся до ее одной, потом другой руки, будто бы ища пульс, а сам хотел узнать, есть ли у нее что-нибудь в руках.) Ты заболела голодной горячкой. Тебе нужно в больницу.

М а к л е н а. А если я пойду в полицию?

З б р о ж е к. Зачем?

М а к л е н а. И расскажу об этом? Пану полицейскому комиссару?..

З б р о ж е к. То пан полицейский комиссар скажет: у тебя, девочка, голодная горячка. И отправит в больницу.

М а к л е н а. А если я доктору скажу? На улице крикну?

З б р о ж е к. То тебя отвезут в сумасшедший дом.

М а к л е н а. Ох, какие же вы тираны! (Закачалась, как от зубной боли.) Драконы! Нет!.. Драконы только в сказках были, о трех, о шести головах. А у вас всех одна голова, маленькая головка, как у глиста. Вы такие большие, большие глисты! О, если бы можно было вас всех раздавить! Если бы можно было!..

З б р о ж е к. Голодные галлюцинации! И что паненка слышала там (жест на подвал) какой-то разговор — тоже были галлюцинации. Ничего подобного не было!.. (Отойдя, остановился. После паузы.) Сколько тебе лет?

М а к л е н а. Тринадцать.

З б р о ж е к. Да ты, верно, и оружия в руках не держала?

М а к л е н а. Я?.. Я с эльземкомцами[9] в тир ходила. Я уже стреляю в самую дальнюю цель…

З б р о ж е к. А умом как?

М а к л е н а. За эту ночь научилась.

З б р о ж е к. Как?

М а к л е н а. Что пан хочет сказать?

З б р о ж е к. Что? Если паненка умеет стрелять, то я уже боюсь, чтобы она меня не застрелила сегодня, когда я пойду в полицию по поводу вашего выселения. Еще и очень рано — пойду. В пять часов. А?

М а к л е н а. Пусть пан не боится. У меня нет оружия.

З б р о ж е к. Да я и не боюсь. У меня есть…

М а к л е н а. Я поняла пана.

З б р о ж е к (отойдя, еще раз оглянулся). Но все это галлюцинации. Слышишь? Голодные галлюцинации.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

1

И на рассвете не переставал дождь. В пять часов не спеша  М а к л е н а  встала. На цыпочках подошла к отцу.

— Спит! (Зажгла ночник, поставила на печку. Тихо разбудила Христинку.) Христинка! Встань — закроешь за мной дверь. На крючок. Чтобы ветром не открыло. А то будет холодно спать… Я ухожу… на работу. Может, скоро приду, а может, и нет. Если отец скоро проснется, скажи, что я пошла на работу, скоро приду, а может, и нет. И если начнет опять прислушиваться в окно, скажи — пусть спокойно спит, никто сегодня не стукнет, скажи, в окно, разве что ветер. Никто не постучит, может быть, только ветер. Тогда скажешь отцу, если меня долго-долго не будет, что я договорилась с паном Зброжеком, нанялась сделать то, на что он подговаривал отца. Не забудешь? На что он подговаривал отца, скажешь, если меня долго-долго не будет. Ну вот!.. Ты у меня уже помощница, ты у меня уже подручная, ты уже почти девушка. Только ты почему-то все молчишь, девушка! Вот и сейчас. Сказала бы что-нибудь, девушка моя, хоть одно словечко. Ночь такая большая, темная, без окна, а ты все спишь да спишь, Христинка. А, Христинка? Ну вот, опять спишь! Ну что ты все спишь? Скажи!.. А? Что ты там шепчешь, как рачонок в мешке?.. (Прислушалась; что-то бормочет Христинка.) Ага! Тебе очень хочется есть, коли ты не спишь… Ну что ж… Я сейчас уйду, а ты и заснешь. Я сейчас, Христинка! Вот только еще раз взгляну, все ли в порядке, вот так вот взгляну (оглядывается) и уйду. Вот я уже и иду, Христина! Если меня долго-долго не будет, чтобы ты знала, что… соль — в горшочке за печкой, а в узелке — немножко круп… Сваришь отцу и себе. (Пошла, вернулась.) Соль держи за печкой, чтоб сухая была, а если понадобится — возьми вот так щепоточку (показала как), под чистую тряпку и бутылкой на столе маленько, бутылкой потри. Да смотри не разбей! Ведь еще мама ею терла… (Посмотрела на бутылку и вышла.)

2

В пять часов встал и пан  З б р о ж е к. Он тоже не спал. Возле кровати — счеты. Горит свеча. Стоит бутылка вина. Выпив рюмку, он наливает еще. Полупьяный обдумывает, планирует, считает.

— Только на дорожке. Да! На дорожке!.. Я будто вышел… А на самом деле я стою вот так… (показывает как) и она стреляет сзади, в шею. Только в шею! Легче мне, удобнее ей и правдоподобнее. А? Выстрел сзади… (Отпив вина, планирует дальше.) Я держу часы, зажал в одной руке. Загадочная деталь, вопрос для следователей, и девочка не возьмет. Деньги в кармане, часть рассыпана по земле… Тут маклер шепчет, что можно будет недодать. Темно, не заметит. А? На дорожке. Да, только на дорожке… Итак (пересчитал, по привычке откладывая на счетах), премии подсчитаны, пистолет куплен, где и как — обдумано… (Посмотрел на часы.) Осталось еще… завещание, маклер. (Оделся. Взял свечу и пошел к дочери.)

3

Разбудил дочь. Подняв свечу вверх, начал завещание:

— Я ухожу. Из дома. Пожалуйста, закрой за мной дверь.

А н е л я. А мама?

З б р о ж е к. До двери мне нужно еще кое-что сказать. Но боюсь, что маме это покажется сном. Вообще она теперь, как ты знаешь, путает действительность со сном и наоборот…

А н е л я (взглянула на часы). Так рано?

З б р о ж е к. Кто рано встает, тому бог подает.

А н е л я. Ведь еще совсем темно.

З б р о ж е к. Без денег и при солнце темно. Так темно, что даже женихов не видно. И они дороги не видят, хоть и любят темноту. Как ты думаешь: вот если бы вернулись наши деньги, пришел бы к тебе пан Владек?

А н е л я. Не напоминайте мне о нем. Не надо!

З б р о ж е к. Пренебрег он тобой. А как оскорбил! Как нищенку-побирушку с нищими в ряд поставил. Чуть ли не заставил, говорит, любовь выпрашивать…

А н е л я. Нет! Нет! Я не просила. Я только спросила, есть ли у него хоть какое-нибудь чувство ко мне, хоть капля совести? После его предложения…

З б р о ж е к. Совесть у него есть. У каждого человека есть своя совесть. Но каждый проявляет свою совесть тогда, когда от нее можно иметь пользу. Совесть, как и все на свете, стоит денег. Вот будут у нас деньги, так у пана Владека проснется к тебе совесть. Она его приведет или он ее принесет, а уж он придет к тебе. Прибежит!

А н е л я. Я закрою перед ним дверь.

З б р о ж е к. Влезет в окно.

А н е л я. Я замкну свое сердце!

З б р о ж е к. Он постучится. Начнет ходить перед глазами, как нищий под окнами, и просить. Его будут мучить чувства и совесть. Го-го-го! Под дождем или в мороз, в метель, всю ночь, а проходит. На рассвете постучит: «Кто там?» — спросишь спросонья. «Любовь!» Да он во сне к тебе пролезет, сквозь твой девичий сон голубой проберется, ляжет у ног, припадет и овеет жгучей любовью.

А н е л я. Не будет этого! Никогда не будет! Ведь у меня… у нас денег нет.

З б р о ж е к. А если будут? Завтра? Даже сегодня? И твои деньги? Тогда будет или не будет?

А н е л я. Не будет…

З б р о ж е к. А что будет?

А н е л я. Я… я не знаю.

З б р о ж е к. А я знаю. Он проберется снова в твое сердце. Не он, так другой такой же. И вот теперь я скажу, я должен сегодня, перед тем, как ты закроешь за мной двери, сказать тебе, что если он и пролезет в сердце, то это еще не беда. А беда, несчастье с процентами будет, если он через сердце пролезет знаешь куда? В карман! Что сердце, что наше сердце, если святая святых теперь у человека — карман, если он не пуст, разумеется! Карман! Опустошив карман любовницы, каждый любовник смотрит на нее как через замерзшее окно. И как ты его ни грей, он уже будет холоден. И побежит из твоего сердца, как арестант из тюрьмы. К другой, конечно. Мой тебе отцовский завет; хочешь долгой и счастливой любви — сделай из сердца сени в карман, а в карман никого не пускай. Тогда будут сидеть в сердце, пока сама не выгонишь.

А н е л я. Если в кармане будут деньги. А если денег нет?

З б р о ж е к. Деньги будут. Я сейчас иду за деньгами. Я сегодня достану денег.

А н е л я. А если не достанешь?

З б р о ж е к. Обязательно! При всяких условиях! Слышишь? Даже если бы я внезапно умер или меня бы убили… Почему ты так смотришь? Каждого из нас теперь могут убить. Такое время. Или мы, или нас, как пишут коммунисты, — кто кого.

Анеля — движение и испуг. Немой вопрос.

А ты уже уставилась, как коза на мясника? Я говорю — даже. Даже если бы меня убили — достану. Ведь я застрахован от смерти. Я теперь, так сказать, бессмертный. В Первом страховом обществе — на тридцать тысяч долларов, в Золотом якоре — на тридцать. В Третьем — на сорок, в Транспортном — на двадцать. Так что если бы меня даже убили, ты должна получить за это с мамой сто двадцать тысяч премии. Да за такие деньги лучше даже умереть сегодня, чем завтра ни за что, а? На них можно купить целую фабрику Зарембского и весь этот дом. Обязательно нужно купить, чтобы сберечь, сохранить деньги от кризиса. И если я куплю, то вот тебе мое отцовское слово — я в документах напишу и на вывеске большими золотыми буквами: «Фабрика Зброжека и Д», то есть и дочери. Вот тогда увидишь, как к тебе прибежит, как тебя полюбит добросовестный пан Владек. Го-го! Только боже сохрани отприданить назад ему все. Особенно фабрику. Даже если я уйду на небесный балкон, ты держи ее в кармане. И никого не подпускай! Ни за что! «Фабрика Зброжека и Д». Золотыми буквами. Она даст тебе золото и любовь. «Фабрика Зброжека и Д». Ну вот, я ухожу. Пойду добывать фабрику Зброжека и Д. Золотыми буквами.

Анеля хочет его поцеловать.

Ну-ну… (Отвернувшись.) Закрой за мной дверь! А впрочем, подожди. (Посмотрел на часы.) У меня есть еще семнадцать минут. (Вышел.) Семнадцать минут! (Пошел к себе, бормоча.) Семнадцать минут осталось еще пожить маклеру, а там — Зброжек, пан фабрикант. (Понурился.) И вот маклер последний раз допивает вино. (Допил вино.) Гасит свечу. (Погасил.) Какая драматургия!

4

М а к л е н а (в темноте, под дождем). Ты думала, соль мешала, а здесь — вот этот дождь. Долго ли еще будет он? Эта ночь? Я, верно, сбилась с времени и рано вышла. Ни звезд, ни звона… Ну вот опять о дожде, а надо об этом. (Задумалась.) Надо об этом, а я о гусях думаю. Воображаю — если они сейчас действительно пролетели! Темно ведь… (И воображает. Летят гуси. Разбивают темное небо. Просвечивается утренняя заря. У гусей огненноперые крылья. Напевает тихонько.)

«Гуси, гуси, гусенята,

Возьмите, меня на крылята,

Понесите меня туда, туда…»

(Жест на восток.) Нет! Надо не об этом. Об этом надо подумать. Об этом надо подумать. Об этом…

«Понесите меня в тюрьму,

За решетчатое окошко…».

Убить или не надо, товарищ Окрай? — спросила бы. И сказала бы: мне трудно думать. Может, потому, что я еще маленькая… Нет-нет! Я уже не маленькая! За одну эту ночь я выросла так, что у меня все тело болит, сердце, мысли — так росла. И все-таки — делать это или нет? Я знаю, вы сейчас тоже не спите. Смотрите из-за решетки на весь мир. Думаете. Далеко видите. А я, видите, дальше этой стены не вижу. Хотя я тоже думаю, думаю, думаю. Он не даст уже нам жить. Он придет и стукнет в окошко. Он выселит из подвала. Освободит. А если хозяин освобождает из подвала — это значит, что он выселяет на кладбище, говорили вы, когда я подслушивала. Я очень хочу выйти из подвала, вот за эту стену, но в жизнь, а не на кладбище. Так как же вы думаете? А?.. (Из будки послышался кашель. Маклена в будку.) Вы не спите?

5

М у з ы к а н т (из будки). Кто там?

М а к л е н а. Это я.

М у з ы к а н т (высунулся, всмотрелся). Скажите, паненка, вы сейчас снитесь или приснились тогда, вечером еще? (Вышел скорчившись. Он, видимо, замерз.) Я уже, кажется, отрезвел. Вышел из водки, и водка из меня, ко всем чертям. Как когда-то было на карикатуре: французик — из Бордо, Бордо из французика. Так и я. А Кунд ваш — кажется, Кунд?

Маклена кивнула головой.

А вас как?

М а к л е н а. Маклена.

М у з ы к а н т. Имя, кажется, малопольское.

М а к л е н а. Моя мать была литовкой.

М у з ы к а н т. Так Кунд не любит запах водки. Интересно было бы посмотреть на пьяную собаку. Пьяных гусей я видел. Собственно, не я, а моя тетка… Паулина, кажется… Она угостила меня однажды чудесной вишневкой, а вишни выбросила в окно. Смотрит — съели ее гуси эти вишни и пьяны. Кричат «гел-гел», шатаются. Потом попадали. Мертвые. Тетка, поплакав, ощипала с них, как у людей водится, перья и бросила гусей на помойку. Утром слышит — «гел-гел-гел». Идут все к порогу, голодные с похмелья и голые. Ха-ха-ха! Голые! Почему вы не смеетесь? Черт побери! Смех, говорят, греет. Я бы вот хотел сейчас быть гусаком, чтобы мне кто-нибудь выбросил хотя бы одну вишню из водки, черт побери! Я бы убил человека, даже свою тетку, чтобы только получить хоть каплю водки.

М а к л е н а. Скажите, вы правда могли бы убить человека? Правда? Сознательно? (Ищет в темноте его глаза.) Чтобы было нужно и трудно?

М у з ы к а н т. Если бы я мог убить человека, я давно и прежде всего убил бы себя, ma fille!

М а к л е н а (доверчиво). Значит, в легионах на войне вы никого не убили?

М у з ы к а н т (вспыхнув). Прочь, черт побери! Не то я убью тебя! Да! Я убивал в легионах! За гуманизм, за великую Польшу убивал!..

М а к л е н а. Вы сказали так, я и поверила…

М у з ы к а н т. Убивал, черт побери! (Успокоившись.) Впрочем, опять, кажется, вышла риторика. Я убивал других, а себя, как видите, до сих пор еще не убил. Сколько фальшивых, даже подсознательных слов. Я действительно дырявый музыкант. Я, кажется, накричал на вас? Простите. Это я на себя кричал. Ей-богу, на себя!

М а к л е н а. Да я бы тоже себя никогда не убила. И не убью, хоть бы там что! И не нужно, совсем не нужно, чтобы пан музыкант убивал себя. Пусть уж убивают себя другие. Вы, вероятно, не поверите, если я вам скажу про одного такого… Есть такой человек, который предлагает деньги тому, кто его убьет. И вместе с тем хочет убить других. И все ради наживы… А что бы вы сказали про того, кто его убил бы?

М у з ы к а н т. Если бы у меня были деньги, я бы тоже заплатил тому, кто взялся бы меня убить. И это, я думаю, уже не риторика…

М а к л е н а. Вас не за что… (После паузы.) Давайте бросим об этом! Скажите теперь вы о чем-нибудь другом!

М у з ы к а н т. О чем?

М а к л е н а. О чем? Ну хоть бы об аллее, например.

М у з ы к а н т. Мне холодно. Я с похмелья. А аллея — это глупости. Мираж. Это я спьяну фантазии развел. Никогда такой аллеи у меня не было и не будет… Уходите!

М а к л е н а. Я тоже люблю разводить фантазии. Но я всегда думаю, что какая-нибудь из них да исполнится. Даже сегодня думаю… (В воображении — Окрай, тюрьма, гуси, вчерашняя улица. Почему-то стало жаль музыканта. И почему-то захотелось хотя бы поцеловать его на прощанье.) Смотрите же, вон, кажется, немножко стало светлее? Заря как будто? Смотрите, здесь была и аллея. Видите? Здесь в том году росли огромные деревья. Видите, вот клен? Пан Зброжек срубил. А правда, клен и ночью похож на ксендза?

М у з ы к а н т. Ничего не вижу…

М а к л е н а. Так представьте себе, что вот здесь та аллея. Ну а небо и правда уже светлеет. Вас ждет девушка.

М у з ы к а н т. Ну и что?

М а к л е н а. Так представьте, что я хоть немножко та девушка. И вы сможете поцеловать меня. Только, пожалуйста, не в руку, я не люблю, когда целуют в руку. А вот прямо сюда, в щеку. Видите?

М у з ы к а н т. Вижу. (Стоит.)

М а к л е н а. Вы целуете ту девушку. У нее дрожат губы. Вот только не знаю, что она скажет, когда почувствует, что от вас еще и до сих пор очень водкой несет. Сколько вы выпили? Если хотите поцеловать, то уж целуйте в руку, скажет… (Поцеловала его.) Прощайте! (И исчезла, растаяла в предрассветной мгле, оставив на небритой щеке теплую влагу. И еще как будто бы музыку. Да, музыку. Слышанную когда-то давно. Когда? Где? Он слышит далекую музыку и пение слева.)

«Quand l’Aurore discrète.

Rougit dans un ciel pur,

La nature est en fête

Tout chante dans l’azur.

La joyeuse hirondelle

Nous prédit les beaux jours.

Ah! Chantez, chantez comme elle,

Enfants, chantez toujours…».

М у з ы к а н т. Ах вот что! Sérénade de Gounod. (Когда-то, еще маленькому, пела мать.) Ха-ха-ха! (Почему именно эту наивно-сентиментальную серенаду, совершенно противоположную осенней ночи, этой страшной реальности.)

«La joyeuse hirondelle

Nous prédit les beaux jours.

Ah! Chantez, chantez comme elle…».

(Он старается схватить мелодию на дудке, но сбивается. Спазмы не дают. Корчится — так хочется плакать. Чтобы избежать этого, он пытается шутить.) Какие сантименты! (И, скорчившись от спазм и холода, добавляет.) И какая ирония! Водки!

6

И рано на рассвете, когда такой крепкий сон и все спали, М а к л е н а  встретилась с паном  З б р о ж е к о м. На дорожке, что от его дома до ворот. Вот они подошли друг к другу. Молчат.

З б р о ж е к (глухо, но иронически). Кто же из нас первый скажет «добрый день»?

М а к л е н а (тоном ответа на приветствие). Пан уже сказал «добрый день».

З б р о ж е к. По-моему, первым должен здороваться наемник.

М а к л е н а. Я пану уже ответила.

З б р о ж е к. Паненка отвечает так, будто она вышла на дуэль.

М а к л е н а. А что такое дуэль?

З б р о ж е к. Это раньше если один другого оскорбил, то рубились или стрелялись. Только не за деньги, а как равный с равным.

М а к л е н а. Пану ведь за это заплатят больше, чем пан мне. Верно, тысячи?

З б р о ж е к. Га… (Рассматривая Маклену.) Так сколько же в самом деле паненке лет?

М а к л е н а. Тринадцатый. Я вчера сказала.

З б р о ж е к. О, паненка далеко пойдет.

М а к л е н а. Да. Я пойду в революционеры.

З б р о ж е к. На мои деньги?

М а к л е н а. Нет-нет!

З б р о ж е к. Как же нет! Значит — на мои! (Цинично.) Ну что ж, я даже принес для этого пистолет.

М а к л е н а. Давайте!

З б р о ж е к. Он уже заряжен. Только нацелиться и нажать вот на эту собачку. Паненка говорит, что умеет.

М а к л е н а. Да. (Берет револьвер.)

З б р о ж е к (торопливо). Ну вот… Теперь я стану вот здесь на дорожке, а паненка (оглянулся и почти шепотом) пусть стреляет. Только в шею. А потом — в революционеры! (Незаметно вынул часы и деньги и крепко сжал в руке, потому что она дрожит.) Обязательно в шею! Ну?.. Теперь (закрыл глаза) скорей! Скорей!

М а к л е н а (обошла вокруг и стала перед ним). А деньги?

З б р о ж е к. Деньги потом… когда убьешь… в кармане.

М а к л е н а. Нет! Деньги пусть пан сейчас даст.

З б р о ж е к (отступив). А если паненка возьмет и убежит (насмешливо) в революционеры?

М а к л е н а. Пусть пан положит их рядом на землю!

З б р о ж е к. На землю? Можно… Черт — бог! Она далеко пойдет!

М а к л е н а. И пусть пан пересчитает, чтобы я видела.

З б р о ж е к. Скорей! Увидят!

М а к л е н а. Пусть видят!

З б р о ж е к (торопливо считает деньги). Гм, вот… Сто злотых, двести пятьдесят… А вот бумажки помельче…

М а к л е н а. Сколько же там?

З б р о ж е к. Я сам не вижу. Темно. Но, кажется, все.

М а к л е н а. Ну так пусть пан подождет, пока ему станет светло.

Зброжек, плутуя, считает.

(Маклена подошла, смотрит. Проверяет глазами.) Здесь, кажется, не хватает ста злотых.

З б р о ж е к (бормочет). Только ста злотых. Маклер и меня надул. Но… но пистолет, говорит он, стоит денег… Больше ста злотых. Ей-богу, больше! Пистолет!

М а к л е н а (взяв деньги). Я уже выросла! Выросла! Смотрите! Вот вам ваши деньги! Смотрите и считайте! (Считает.) Сто злотых… (Рвет и бросает.) Двести пятьдесят. (Рвет и бросает.) А вот и помельче бумажки. (Рвет и бросает.)

З б р о ж е к (вне себя). За квартиру? Квартирную плату мне?

М а к л е н а. Еще пятьдесят злотых? Сто?.. Но пистолет, говорит, стоит (поднимает револьвер) больше ста. Отец расскажет обо всем этом, так, может, и там в банках — порвут ваши деньги! (Нацелилась.)

З б р о ж е к (закрывшись рукой). Не надо, не надо! Прошу вас!

Но Маклена опять обошла его, тогда он побежал от нее. Маклена выстрелила. Зброжек упал. Маклена бросила револьвер. Остановилась и стоит неподвижно, пока не послышался с балкона свисток. Свисток, которым вызывают полицейских. Тогда она побежала к воротам. Но вернулась и взяла револьвер. Когда, побежав, услышала, что в ворота входят, бросилась вдоль стены к будке Кунда. Из будки вылезает  м у з ы к а н т.

М а к л е н а. Вы видели? Слышали? Расскажите обо всем этом полиции. Или передайте отцу и Христинке. И скажите, что я…

Где-то сбоку раздался свисток.

(Она перелезла через стену. Еще раз показалась ее голова. Крикнула звонко, махнула рукой.) Передайте, что я вернусь! Обязательно!

И исчезла. Музыкант, горбясь от холода, пошел в ту сторону, куда показала Маклена. Но его дернул за спину холод и вернула какая-то мысль. Он оглянулся и побежал в противоположную сторону. Вернулся и опять пошел, куда показала Маклена, кажется, уже более решительно. Из-за стены, где пролезла Маклена, где-то далеко всходило солнце.

З а н а в е с.

Перевод П. Зенкевича.

О ПЬЕСАХ МИКОЛЫ КУЛИША

Истинный вклад писателя в литературу и степень популярности его имени не всегда совпадают. Действует тут множество причин, не последняя из которых — недостаток информации или попросту отсутствие доступных изданий. Предлагаемый сборник имеет целью шире познакомить читателя с творчеством советского украинского драматурга Миколы Кулиша и тем восполнить пробелы в живой истории нашей литературы.

Пьесы Кулиша на русском языке издаются не впервые. Еще в 1926 году в переводе А. Гатова была напечатана его пьеса «97». В начале 30-х годов благодаря энергии переводчика П. Зенкевича большинство пьес Кулиша было переведено на русский язык, некоторые из них шли на сцене русских театров («97», «Патетическая соната»). Но к читателям эти переводы пришли с большим опозданием: в 1957 году была заново издана драма «97», а в 1964 году напечатаны «Патетическая соната» и «Маклена Граса». К названным пьесам в этом сборнике добавлены: «Так погиб Гуска» и «Народный Малахий». Собранные впервые, лучшие пьесы М. Кулиша дают возможность русскому читателю ясней представить масштабы и своеобразие его дарования.

Земля, на которой родился Микола Кулиш, не похожа на хрестоматийную Украину — с тополями, вишневыми садами, зеленью лугов и плакучими ивами над прудами. Крайний юг Украины, причерноморская равнина — это безграничная степь. Весной она пышно зацветает маками, зеленеет травами, но быстро сбрасывает свой праздничный наряд. «Наши степи прекрасны, когда их поливают дожди, и наши степи страшны, когда дождей нет», — скажет Кулиш. Летняя степь, иссушенная зноем, неприветлива. Земля в трещинах, как старая картина, сереют плеши солончаков, пышут жаром пески. Нечастым селам с далеко расставленными домами и запыленными садами некуда спрятаться от суховея, горбатая акация не дает тени.

В такой степи, частично преображенной в наше время каналами, стоит и Чаплинка — село, в котором в 1892 году родился Микола Гурьевич Кулиш. Тип крестьянина-степняка отлился в нем с редкой чистотой: небольшого роста, суховатый и крепкий, коротко остриженные волосы, неприметное лицо, цепкий взгляд карих глаз.

С ранних лет Кулиша сопровождала бедность. Мать умерла, отец-батрак невзлюбил землю и глушил житейские неудачи водкой. Способный крестьянский паренек затерялся бы в необъятных степях, если бы в 1905 году сельские учителя, собрав 100 рублей, не отправили Миколу учиться в уездный город.

Так Кулиш попал в Алешки (нынешний Цюрупинск, Херсонской области). Городок приютился в Днепровских плавнях, обилие воды создало благодатный оазис: виноградники, бахчи, абрикосы. Впрочем, для сироты, «дерзкого приютского мальчишки» богатство Алешек было более видимым, чем реальным. Но девять лет трудного пути к гимназическому аттестату (Кулиш получил его экстерном в 1914 году) не истощили духовных сил юноши, который жил подчас впроголодь. Независимый, энергичный парень жадно вбирал в себя все, что могли ему дать Алешки и расположенный на другом берегу Днепра Херсон. В гимназии он редактирует ученические рукописные журналы, сочиняет стихи и сатирические поэмы, организует камерный оркестр, дирижирует хором женской гимназии, выступает в драматическом кружке. В 1913 году, который сам Кулиш считал началом своей литературной деятельности, он пишет первую пьесу, «На рыбной ловле». Летом 1914 года подает документы в Новороссийский университет, но начавшаяся мировая война спутала все его карты.

По воле судьбы офицерский мундир, который Кулиш был вынужден надеть после одесской школы прапорщиков, оказался вообще первым костюмом, пригнанным «по его фигуре». В этой столь несвойственной ему одежде он провел годы войны. Получил ранение, контузию. В отличие от части его сверстников, искренно увлеченных лозунгом войны до победного конца, поручик Кулиш был настроен сдержанно и трезво. Во время революции он одним из первых офицеров своего полка переходит в лагерь восставших и работает членом культурно-образовательной комиссии Совета депутатов Особой армий (Юго-Западный фронт).

Зимой 1918 года он вернулся в Алешки и активно включился в политическую борьбу тех дней. Коммунист Кулиш — председатель первого Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, начальник штаба Днепровского крестьянского полка, военрук Херсонского уездного военкомата, участник разгрома войск Врангеля.

Шесть лет войны дали художнику богатейший материал. «1914—1922 гг. (война и революция) не оставят меня, пока я не вылью их на бумагу в живых словах и в сгустках правды», — писал Кулиш. Но случилось так, что сам он воспользовался этим богатством минимально. Тем не менее эпизоды биографии Кулиша тех лет нашли свое отражение в литературе. Они воскресли на страницах романа Ю. Яновского «Всадники». Путешествуя в 1932 году с Яновским по степям Таврии, Кулиш многое вспомнил и рассказал ему. По замыслу Яновского один из главных героев «Всадников» должен был так и называться — «наш известный драматург». Кулишу полностью посвящены главы: «Детство», «Батальон Шведа» и частично «Путь армии», где он выступает под именем комиссара Данилы.

Лишь в конце 1921 года, когда обозначился переход к мирной жизни, Кулиш взялся наконец за перо. В разгар страшного голода 1921—1922 годов Кулиш, как руководитель уездного отдела народного образования, объезжает села и хутора Херсонщины. О великих лишениях и героизме народа тех лет он рассказал в цикле очерков «По весям и селам. Из записной книжки 1921—1922 гг.», напечатанном в журнале «Наша школа»[10].

Лютые зимы 1921—1923 годов оставили глубокий след в душе Кулиша. Он считал своим нравственным долгом показать картины отчаяния и мужества тех дней не только узкому кругу читателей педагогического журнала, а всей массе украинского народа, которая страдала, умирала и все-таки выжила. Но этот замысел обретает кровь и плоть уже в Одессе, куда Кулиш переезжает в начале 1923 года.

В Одессе Кулиш заведует губернским отделом социального воспитания (соцвос). Он с головой погружается в «соцвосовские чернила». «У нас неурожай, пылища и ветры. Будем иметь зимой беду, и крик, и плач детей как во времена Ирода, царя мифического. А бросить не могу. Какой-то профессиональный задор горит во мне и упрямо стоит мысль: надо же детей вывести в люди».

Но все сильней его тянуло к литературе. «…Не могу до сих пор сесть с пером и сделать то, о чем мечтал и чего хотел… Мне 33 года. Если поклониться литературе, то осталось не более как 7—10 лет. А там уже конец». Внутренняя тревога, однако, не рождала суетливости, она диктовала жесткое расписание дня, чтобы после его суматохи можно было сесть к столу. Впрочем, первую свою пьесу Кулиш буквально «выносил», «выходил», гуляя зимними вечерами по длинной Пушкинской улице — от бульвара до вокзала, а поздно ночью записывая уже готовые куски.

Это была драма «97», оконченная летом 1924 года и поставленная в том же году Гнатом Юрой в Театре имени И. Франко (Харьков) к Ноябрьским праздникам. Премьера имела ошеломляющий успех. Из факта театрального она быстро стала явлением общественным, о котором, как писал позднее А. Луначарский, «гремела вся Украина». Два издания «97» невиданными тогда тиражами в десять и семь тысяч экземпляров помогли пьесе проникнуть в самые отдаленные уголки республики, ее, в полном смысле слова, играла «вся Украина».

Остап Вишня, тогда самый популярный фельетонист Украины, восторженно писал: «Вот она, настоящая, ржаная, с макухой и кураем революция… Такая революция, живая, как мать сыра земля правдивая, не из тех пьес и рассказов, тех — простите за слово! — драматургов и писателей, у которых непременно в прологе «Интернационал» и в эпилоге целых два «Интернационала», а посередине на целых пять действий вот такенный пшик «пролетарской идеологии»… Вот она! Вот это — революция!»

Современников в «97» прежде всего потрясла правда. История столкновений бедняков и кулаков в украинском голодном селе 1921—1922 годов была безоговорочно принята всеми как «сама жизнь». Эта верность жизненной правде при всем трагизме изображаемых событий определила и яркую бытовую сочность типов, и отсутствие ложного пафоса, и оптимистичность звучания драмы. В образе незаможника (бедняка) Мусия Копыстки драматург раскрыл возросшее самосознание масс, чувство хозяина своей земли. Ленинская мысль о необходимости единства в рядах строителей нового общества была предельно просто выражена неграмотным батраком: «Только держись сообча, главное тут — контахту держись… Помаленьку-помаленьку — и выйдем на ровную дорогу…»

Творческий девиз Кулиша «пьеса — кусок жизни» в его первой драме временами осуществлялся еще прямолинейно, и это дало позже основание П. Маркову писать о «наивности» «97», хотя критик признавал, что «отдельные части драмы написаны с настоящей эмоциональной силой». Как явление эстетическое пьеса «97» тесно связана с традициями украинской социальной драмы и прежде всего с пьесами И. Карпенко-Карого: сочность быта, выразительность типизации, неторопливое развертывание конфликта. Но было бы ошибочным не видеть в ней и тех новых принципов изображения человека в драме, которые характеризуют молодое советское искусство тех лет и сближают «97» с поставленными позднее «Штормом» В. Билль-Белоцерковского, «Виринеей» Л. Сейфуллиной и В. Правдухина и «Любовью Яровой» К. Тренева. Во всех этих пьесах впервые в истории драматургии народ выступает как вершитель истории, всем им свойственны эпическая многолюдность и многоэпизодность. Режиссер Лесь Курбас был прав, когда говорил, что «97» пьеса «новая по композиции, по характеру», это новое рождалось как эстетическое осмысление опыта жизни молодого общества, рожденного революцией. Вот почему тот же Курбас, видя в пьесе немало промахов, полагал, что она в своем роде «совершенная», что автор ее «органичен до самого конца», что он «удивительный художник».

Современный читатель знакомится со второй редакцией «97», завершенной в 1929 году. Кулиш изменил в ней многие детали, отшлифовал язык, выстроил оптимистический финал, которого от него настойчиво требовали критики и театры. Потеряв некоторые грани точной временной обусловленности (действие перенеслось на зиму 1922—23 года, которая была чуть легче), драма сохранила свои главные достоинства: правдивость, искренность, подвижность характеров, редкий по выразительности язык.

В следующей пьесе, «Коммуна в степях» (1925), драматург снова приведет зрителей в причерноморские степи, где в неравной борьбе с кулаками и собственной темнотой зарождается островок нового быта — коммуна. Драма напоминала «97» и по конфликту и по эпическому развороту событий. Сам Кулиш был ею недоволен, хотя и понимал, что пьеса может заинтересовать «своим материалом». В печати «Коммуна в степях» появилась лишь в 1930 году во второй редакции, где были укрупнены эпизоды и сняты некоторые сюжетные линии. Эту пьесу играли во многих театрах — и в первой редакции и во второй, более аналитичной и глубокой. Она привлекала правдой быта и метко схваченными характерами украинского села тех лет.

В эти же годы Кулиш задумывает еще одну пьесу, «Прощай, село». Драматург, как он писал П. Зенкевичу, хотел трилогией («97» — «Коммуна в степях» — «Прощай, село») «исчерпать тему об украинском селе 1919—1930 годов (для себя, конечно)». Последняя пьеса трилогии, завершенная в 1933 году, сохранила и «вкусный» язык, и силу живописания многогранных характеров украинских крестьян, которыми так привлекал Кулиш. На фоне множества пьес, посвященных коллективизации, эта драма с естественными приметами времени в построении сюжета и развязке конфликта выделяется вдумчивым анализом процессов, крушивших тогда вековые основы деревенской жизни. За поисками третьего, «среднего» пути для крестьянства, провозглашаемыми середняком Романом и батраком Христаном Ивановичем («Как по мне, то должно быть три линии, да: буржуазная линия — я против, пролетарская, значит и колхозная, — приветствую, но думаю, что мы еще неспособны. Так я еду средней…»), стояли тревоги и сомнения миллионов крестьян. И драматург прислушивался к ним внимательно и сочувственно.

Пьеса «Прощай, село» не вышла в те годы к широкому зрителю. Сейчас она как бы тускнеет в ореоле популярной «97», что представляется не совсем справедливым.

В сущности, «сельская» трилогия Кулиша — явление уникальное, не имеющее аналогий в советской драматургии. На нее смело можно было бы распространить слова режиссера П. Березы-Кудрицкого, сказанные о двух первых пьесах драматурга: «Автор просто кричит: присмотритесь к селу, прислушайтесь к его потребностям. Помогите ему. Любите его». Чуть скорбная, требовательная любовь Кулиша к своим героям («Люблю голоту. Сердцем ее люблю») не может оставить равнодушным и сегодняшнего читателя.

Эпическая трилогия Кулиша — благодарный материал для анализа процессов, происходивших в украинском селе 20-х годов. Однако было бы неверно отнести ее к произведениям, имеющим только историко-познавательное значение. Она продолжает жить и как явление эстетическое на сцене современного советского театра.

В 1925 году Кулиш переезжает в Харьков. В этот период на Украине развернулась большая работа по ликвидации последствий национального гнета в царской России. В резолюции «О Советской власти на Украине», принятой ЦК РКП в 1919 году, говорилось: «Ввиду того, что украинская культура (язык, школа и т. д.) в течение веков подавлялась царизмом и эксплуататорскими классами России, ЦК РКП вменяет в обязанность всем членам партии всеми средствами содействовать устранению всех препятствий к свободному развитию украинского языка и культуры»[11].

Кулиш активно включается в культурную жизнь тогдашней столицы Украины. И если из интернациональной Одессы он жаловался, что вокруг «нет живой естественной украинской речи… Вот почему трудно писать и трудно творить. Чувствуешь себя под стеклянным колпаком», то в Харькове тех лет, который буквально трещал под напором тысяч новых жителей, все тверже укреплялся украинский язык.

В среде нарождающейся интеллигенции, которая закладывала основы социалистической культуры, Микола Кулиш (Гурович, как именовали его по отчеству друзья) становится заметной фигурой. Поэт Валериан Полищук, поближе познакомившись с Кулишом в 1934 году, восхищенно напишет о нем: «Ох и вкусный, первобытный хохол. Вот так за внешней формой простачка, за скромностью — такая мощнейшая культура, страсть и сила, художественная сила… Это человек несомненно очень сильный и эмоционально принципиальный. Его ничто, кажется, не сломает…»

С 1926 года он председатель «Утодика» — Общества по защите прав драматургов и композиторов. Кулиш старательно развивает издательскую деятельность Общества, налаживает связи с драматургами Москвы, Ленинграда, других республик страны.

В том же году Кулиша избирают президентом литературной организации «Вапліте» (Вольная академия пролетарской литературы). Деятельность этой организации имела свои недостатки, но в те годы она объединила немало талантливых писателей Украины, в списке ее членов значились: П. Тычина, М. Бажан, А. Довженко, И. Сенченко, П. Панч, Ю. Смолич, Ю. Яновский, И. Днепровский, Л. Квитко и другие. Сложности столкновений между различными литературными организациями («Вапліте», «ВУСПП», «Молодняк») вызвали не только резкую критику в адрес Кулиша, но и дали повод для необоснованных политических обвинений, что привело позднее к трагической гибели писателя. В 1934 году он был арестован.

Несмотря на большую занятость общественной деятельностью, основное внимание Кулиша отдано творчеству. Он работает напряженно, хотя, как и многие художники, знает полосы сомнений, разочарований, — вплоть до прямого решения не писать пьесы или вовсе уйти из литературы. Кулиш преодолевал кризисные точки, находя опору в гуманистическом понимании смысла писательской деятельности. Драматург стремился показать современникам картины их жизни и помочь им понять происходящие события. Для художника это составляло трудную задачу.

М. Горький писал в 1925 году К. Федину: «Почти все современные молодые писатели и поголовно все критики не могут понять, что ведь писатель-то ныне работает с материалом, который зыблется, изменяется, фантастически соединяя в себе красное с черным и белым. Соединяя не только фантастически, но и неразрывно»[12]. В этом многокрасочном, бурном море современности Кулиш стремился к человечности как мере вещей и явлений. «Признаю, исповедую жесточайшую классовую борьбу, но после победы хочу мира в людях и человечности», — скажет он в 1926 году. Никому из своих героев не прощает он ни духовной черствости, ни лжи, ни насилия. Тем более примечательно ограничительное «но», направляющее его мысль к главному — «миру в людях и человечности». Построение социализма коммунист Кулиш понимал как осуществление мечты о справедливом обществе, в котором личность раскроется в лучших своих качествах. Все, что противоречило этому, отбрасывается драматургом, сколь бы ни была «социалистична» его видимость. Так определяется переход Кулиша к сатире, представленной в его пьесах в единстве трагических, трагикомических, гротесковых и фарсовых приемов.

Неминуемые сложности и противоречия, возникавшие в процессе воплощения в реальную жизнь коммунистических идеалов, определили трагедийный конфликт «Народного Малахия» (1927), гневную насмешку над бюрократизмом и застойностью быта в комедии «Хулий Хурина» (1926) и драме «Закут» (1929), обличение духовного убожества мещанства в пьесах «Так погиб Гуска» (1925) и «Мина Мазайло» (1928). Мастерству сатиры украинский драматург учился у Гоголя и Мольера, демонстрируя не только плодотворность обучения в их «школе», но и способность к выработке собственного сатирического почерка.

Сатира Кулиша вырастала из быта. В этом и состояло ее своеобразие — она глубоко реалистична и не стремится к резкой деформации явлений. И в то же время она использует весь арсенал собственно сатирических средств — от наипростейшего саморазоблачения до гиперболы, гротеска, фантастики.

Разнообразие сатирических красок продемонстрировала уже первая комедия драматурга — «Так погиб Гуска» (переделка юношеской пьесы «На рыбной ловле»). Свое отношение к ее героям драматург резко и определенно высказал в одном из писем: «Лагерь мещанский, прогнивший, противный, ой как тебя ненавижу я!» Кулиш презирал трусость и лицемерие мещан, их бездуховность, мышиную упорную возню тишайших обывателей украинских местечек, стремившихся вновь обрести «место под солнцем».

Комедия внешне бытовая, «Так погиб Гуска» воспринимается как озорной гротеск. Сцены быта «микроорганизмов» провинциального мещанства, смертельно напуганного революцией, взаимоотношения семи перезревших дочерей Гуски с няней и приехавшим из Киева «спасителем» — бывшим студентом Кондратенко — нарисованы с той мерой концентрации быта, которая становится в итоге выразительным символом тупости и духовного ничтожества. Комедийные ситуации пьесы, связанные с появлением в доме Гуски «страшного» квартиранта (агента комиссии по ликвидации неграмотности, принятого за чекиста) и побегом всего семейства на безлюдный остров в плавнях, где революции «нет в природе», ставят произведение на грань достоверности и фантасмагории. Своеобразная композиционная анафора (все три действия начинаются одинаково — попытками отмахнуться от назойливых мух и комаров) подчеркивает унылое однообразие жизни героев при всех кажущихся изменениях ее. Сами эти изменения — видимость, ибо каждое событие, будто бы потрясая бедный движением мещанский быт, в сущности, оставляет его неизменным. Может быть, именно поэтому герои комедии так любят «представлять», грезить наяву.

В будущем герои Кулиша часто будут вести затейливые игры, отчасти напоминая персонажей Пиранделло. Обычно их игра — воспоминание о безвозвратном прошлом или мечты о невозможном будущем. В любом случае эти сцены «самоизображений» несут в себе привкус горьковатого скепсиса и авторской иронии — драматург разрешает героям мечтать, и он же сокрушает их воздушные замки.

Особенно сложно сочетаются темы мечты, иллюзии и действительности в «Народном Малахии», слившись в единстве иронических и трагических мотивов. Постановка этой пьесы в театре «Березиль» весной 1928 года (режиссер Лесь Курбас) привлекла всеобщее внимание. Критик П. Рулин писал: «Дискуссии вокруг этой пьесы — пожалуй, явление, впервые происходящее в нашем революционном искусстве; ни одно произведение литературы и театра не вызывало таких широких обсуждений»[13].

Сам Кулиш определил жанр пьесы словом «трагедийное», спектакль театра «Березиль» был назван «комической трагедией», критики предлагали и другие определения: «трагикомедия», «сатирическая комедия», «драматическая повесть». Конечно, авторское объяснение («трагедийное») не покрывало своеобразия пьесы, но указывало на самое важное в ней — на тему человечности, поднятой на уровень высокой трагедии.

Гений и безумец, обыватель и пророк, Малахий Стаканчик ощутил главное противоречие в развитии общества XX века — противоречие между неограниченно бурным развитием науки, техники и ограниченностью нравственного уровня человека. Стремительное техническое обогащение общества не решает проблем человечности, полагает Малахий. Изнасилованные старухи, о которых бодро кричит голос подростка — продавца газет, и постройка Днепрогэса воспринимаются Малахием как антиномии. «Не поможет!» — отвечает он рабочему, уверенному, что индустриализация создает основы моральной перестройки человека.

Малахий предлагает свой рецепт для разрешения этого противоречия: издание указа о немедленной «реформе человека». Вера во всемогущую силу и абсолютную действенность любого декрета прочно поселилась в душе бывшего почтальона, возомнившего себя поначалу народным комиссаром, а потом уже просто Народным Малахием Первым. В сценах пребывания героя в сумасшедшем доме, где он нарек себя «Народным Малахием», и в нелегальном притоне, где, как кажется Малахию, его наконец «признали», трагическая тема все время иронически снижается. Фанатик немедленных реформ жесточайше осмеивается драматургом — ведь призывы к человечности опровергаются его собственной бесчеловечностью, той жестокостью, с которой он в экстазе законодательной деятельности отрекся от семьи и тем толкнул родную дочь на самоубийство. Но образ непризнанного пророка не исчерпывается его характеристикой как узкого фанатика и маньяка, лишенного чувства реальности. Трагикомическая фигура Малахия приобретает временами черты несомненно величественные, невольно вызывающие в памяти образ Дон Кихота. Ю. Смолич, предложивший свое понимание образа Малахия как Дон Кихота «от идеалистического понимания социальной революции, то есть от непонимания ее», приходил к выводу, что Малахий — синтетический образ, вобравший в себя сумму определенных тенденций современности[14].

«Народный Малахий» сохраняет свою внутреннюю значительность, несмотря на то, что троекратные переделки пьесы и введение сцены на заводе не способствовали ее улучшению. Бытовые формы этой пьесы резко смещены в гротеск и усилены символикой поэтических образов. Сюжет, выстроенный на грани анекдота, дает автору возможность демонстрировать самые неожиданные сдвиги и срезы реальности.

В свое время много писалось об анекдотичности сюжетов сатирических пьес Кулиша («Хулий Хурина», «Народный Малахий», «Мина Мазайло») — и тем самым как бы ставилась под сомнение общественная важность и типичность затронутых проблем. При этом не принималось во внимание то, что сатира преимущественно пользуется именно анекдотическими, будто случайными или исключительными ситуациями. Ведь в них с наибольшей выразительностью раскрываются и фантастическая изобретательность самой жизни, и искаженное восприятие ее героями, и, наконец, то «неразрывное» сочетание «красного с черным и белым», о котором писал Горький.

Сочность бытовых красок и резкость сатирических фигур — две важные грани творчества Кулиша. Но существовала еще и третья грань, а точнее, сердцевина его таланта, — глубоко спрятанная лирическая основа. Кулиш долго попирал в себе поэта, загонял его в подполье, убивал иронией и скептицизмом. Но поэт не сдался, он прорвался к жизни, внеся в драмы писателя символическую образность, до крика резкое ощущение душевной боли, неповторимую интонацию фразы, по которой любой отрывок из его пьес узнается мгновенно.

Лирическая тема драматургии Кулиша, робко зазвучавшая еще в «Коммуне в степях» и неожиданно вырвавшаяся в трагедийно-сатирическом «Народном Малахии», достигла вершины в «Патетической сонате». Замысел этой пьесы в форме киноромана возник у Кулиша еще в 1924 году, в нем фиксировались и важные фабульные линии, и лирико-экспрессивная композиция: «Я уже думаю так: пусть будет изломанная композиция, пусть будут куски. Нельзя же такую эпоху, как война и революция (1914—1922), уложить, втиснуть в одну клетку. Не употребить ли комбинацию — лирические отступления — эпистолярная форма (письма к героине) — дневник — отдельные небольшие, сжатые и энергичные новеллки». В дальнейшем многое прояснилось, существенно изменились важные детали, но лирическая основа «Патетической сонаты» осталась неизменной. Волна лирики, чуть окрашенной иронией, делает пьесу явлением прежде всего поэтическим. Язык украинской поэзии — проникновенно нежной, не боящейся казаться сентиментальной или чрезмерно кудрявой — составляет основу стилистики драмы. В ней все говорят поэтично: и поэт, и проститутка, и прачка, и генерал. Лиричность пьесы определена и характером ее героя, поэта Илько Юги, и формой изложения, ведь это — пьеса-воспоминание, монолог героя, названного автором «Я».

Драма лирическая и музыкальная, «Патетическая соната» — произведение сложной идеологической и нравственной проблематики. Некоторая перегруженность ее построений может быть понята, если принять во внимание полемическую связь «Патетической сонаты» с «Белой гвардией» и «Днями Турбиных» М. Булгакова, которая несомненно существует и многое объясняет в пьесе Кулиша. Обращаясь к той же эпохе, что и Булгаков, сознательно принимая часть его сюжетных и психологических ходов, Кулиш вступает с ним в острый спор: роман Булгакова и спектакль МХАТа в те годы усиленно обсуждались на Украине, потому что они касались взаимоотношения политических сил в гражданской войне.

Полемика начинается с оценки «белой гвардии». Кулиш берет семейство кадровых офицеров (отец — генерал Пероцкий, сыновья — корнет Андрэ и кадет Жоржик), где мать заменяет экономка и, по совместительству, подруга генерала. И уже с этой детали — пошлая Аннет в роли хранительницы домашнего очага — начинается снижение уровня благородства, на который были подняты герои Булгакова во МХАТе. Кулиш обвиняет «белую гвардию» не только в жестокости политической борьбы, но и в «нормальной» социальной бесчеловечности, в спокойно унаследованном равнодушии к тем, кто стоял ниже их.

Крах Пероцких происходит в пьесе Кулиша на фоне другой катастрофы — поражения украинского буржуазного движения. Картинам в петлюровском штабе в «Днях Турбиных» Булгакова Кулиш противопоставляет сцены у Марины Ступай-Степаненко, члена подпольного комитета «Золотая булава». Культура Турбиных и тупость петлюровцев для Булгакова полярны. Для Кулиша офицерская изысканность Пероцких символизирует барскую профанацию культуры, он склонен скорее видеть основательность культуры в Марине.

Главное же состоит в ином. Драматург протестует против того, что было крепостью и Марины, и Пероцких, и Турбиных, — против монопольного владения культурой. И для Булгакова и для Кулиша это едва ли не самый важный вопрос. Для Булгакова Турбины аккумулировали в себе национальную культуру, их естественная интеллигентность была результатом сложной, вековой системы воспитания. Кто сможет заменить их, чем и кем будут заполнены проломы в стенах общегосударственной культуры?

Для Кулиша в те годы вопросы подъема украинской культуры были первостепенны. В конце 20-х годов он настойчиво выступает против терпимого отношения к низкому уровню многих явлений украинской литературной жизни тех лет. Задумывая «Патетическую сонату», он с горечью скажет: «Иду на маленький компромисс с моим милым и родным, но не очень культурным обществом». Трезвость оценки культурного уровня третьей силы — большевиков сохраняется в «Патетической сонате» в полной мере. Но Кулиш знал, что в народе живут не только мстительные страсти, но и стремление к знаниям, созиданию. И поэт Илько Юга, который в кульминации пьесы выступает от имени большевиков, на вопрос Марины — кому нужно ее пианино и кто сможет на нем сыграть «Патетическую сонату», — твердо отвечает: научатся, сыграют. В этом ответе Илько проявился и глубинный демократизм самого драматурга — крестьянского сына, не забывшего ни сословных унижений молодости, ни голодных лет ученичества. Кулиш понимал, что ни «белая», ни «желто-голубая» гвардии не помогут рабочим переселиться из подвалов, не дадут крестьянам земли, не пошлют детей бедняков учиться. Вот почему большевиков поддерживают и безногий рабочий Аврам, и прачка Настя, и гулящая Зинка, и безыменные крестьяне, и поэт Илько Юга.

Гуманист Илько пытается противопоставить жестокости жизни идею всеобщей любви. Но знамя «вечной любви» мало помогает в бурном водовороте революционных событий. Гибель мечты о всеобъемлющей, сильной и счастливой любви разрешается в пьесе преодолением чувства ради высшей справедливости, ради создания общества, в котором люди станут чище и добрей. Потому что, как пылко утверждает Илько, «только тогда, когда Петраркой станет тот, кто бьет сегодня жену, наступит мировая социальная весна!»

Эмоциональная взволнованность пьесы, драматическая разработанность ее образа-символа («Патетическая соната» Бетховена), тонкость перехода поэтического слова в музыку придают отдельным сценам удивительную выразительность. А. Таиров восхищался силой контрастов, свойственных пьесе, и полагал, что «фактура пьесы, ее архитектоника… намечает новые пути советской драматургии»[15]. Фридрих Вольф, автор сценической редакции пьесы в немецком издании, считал ее высоким образцом драматической поэзии, достойным сравнения с вершинными произведениями этого жанра. В спектакле Камерного театра Таирову не удалось выявить собственно поэтические свойства пьесы, но патетика массовых сцен, их контрастная живописность были разработаны с большим искусством.

На лирической волне «Патетической сонаты» Кулиш написал еще одну пьесу — «Вечный бунт» (1932). Стремление объять единым взглядом противоречия жизни определяет особую сложность структуры этого произведения. Сцены «производственные» смыкаются с почти трагическими эпизодами в их суровой и грозной многозначительности. Лирическая драма как бы размывается струей едкой самоиронии, звучащей с первых же ее строк. Обнаженность духовного кризиса главного героя вызывает появление эпизодов, стоящих на грани реальности и видений. Эта зыбкость художественных форм «Вечного бунта» отражала сложность идейных конфликтов того времени и неуверенность героя пьесы в исторической правоте своей позиции. А позиция эта, полагал драматург, была проявлением трагедии романтического мировосприятия в эпоху суровой материальности, — герой пьесы Ромен в первой же сцене был представлен как «недобитый романтик». Сам жанр драмы определен автором очень точно: «диалоги». Правда «дискуссионность», преобладающая в пьесе, отрицательно сказалась на художественном уровне характеров и пьесы в целом. Однако смятенность внутреннего мира Ромена раскрыта с той мерой горькой боли и бесстрашной откровенности, которая вызывает глубокое уважение, становится явлением нравственным и эстетическим. Самостоятельная попытка Ромена разобраться в противоречиях жизни и найти выход из них кончалась поражением героя. Он отказывался от своего «бунта» и возвращался назад на завод, чтобы вместе со всеми разделить нелегкие радости грядущих побед и горечь разочарований.

«Вечный бунт» своеобразно завершил лирическую трилогию Кулиша («Народный Малахий», «Патетическая соната», «Вечный бунт»). Хотя каждая из этих пьес имеет свою особую проблематику и оригинальные жанровые формы, их объединяет острота постановки проблем гуманизма в условиях строительства нового, социалистического общества, степень лирического накала мыслей и чувств. Близки и принципы их композиции: каждая из этих пьес есть история духовного краха «идеалиста» в столкновении с реальностью жизни.

«Маклена Граса» (1933) оказалась последней пьесой, увидевшей сцену при жизни Кулиша. Впервые драматург брался за изображение жизни, далекой от него, — действие пьесы происходит в Польше 1929—1932 годов. Писатель не стремился к созданию бытовой драмы времен экономического кризиса и господства Пилсудского. Он писал драму интеллектуальную, драму героев, вражда которых обусловлена различием идеологических взглядов. Каждый из персонажей пьесы — фабрикант Зарембский, маклер Зброжек, старый безработный Граса и бездомный музыкант Падур — стремится постичь мир как систему идей в столкновении и борьбе. Тема всеобщего кризиса тут развернута всесторонне — и в нелепой судьбе Зброжека, и в горькой доле Грасы и Маклены, и в трагическом гротеске существования Падура.

Драматическая полярность идей пьесы выражена в сопоставлении линий Падура и Маклены. Игнатий Падур, известный музыкант, пошел в легионы Пилсудского, думая, что воюет «за мировой гуманизм, за свободную Польшу». А тем временем на эстраду взошли новые музыканты, сочиняющие льстивые симфонии и гимны в честь диктатора. Оказавшись перед дилеммой: «играть для диктатора или уйти со сцены», Падур выбрал участь бродячего музыканта. Перед ним холодная стена безысходности, полное банкротство всего, во что он верил. Пес Кунд, в будке которого нашел приют нищий музыкант, оказывается добрее многих людей.

Собачья будка как горький символ духовной неуступчивости художника, да и сам Падур, имевший немало прототипов в тогдашней Европе, явились образными итогами острых размышлений драматурга над судьбами искусства в XX веке. Но философский пессимизм Падура драматург отвергает, он хочет дать ему надежду, и живым воплощением этой надежды становится в пьесе Маклена Граса.

В дискуссии между Падуром и Макленой силы столкнулись явно неравные, где уж тринадцатилетней дочери безработного переубедить музыканта, если она не знает, что такое ирония и кто такой Гегель. А между тем глубокий художественный такт подсказал драматургу сделать именно Маклену оппонентом искалеченного жизнью Падура. Абсолютной разочарованности противопоставить столь же абсолютную веру в будущее: «…земля будет освещена, как… солнце! Всюду будет играть музыка. А я выйду замуж… За большевика! На аэроплане!»

Рядом с музыкантом, которого не смогли бы вывести из прострации нигилизма никакие философы мира, Кулиш поставил пылкую Маклену и на мрачную безнадежность ответил юной верой. На что надеяться? На жизнь, на ее вечное обновление. С этой мыслью Кулиш начинал, в картинах голодных страданий человека («97») поставив рядом с Мусием Копысткой подростка Васю Стоножку, — ему надлежало выжить, выучиться и строить новую жизнь. Этой мыслью драматург и кончил, отправив в финале «Маклены Грасы» голодную, оборванную девочку в будущее, туда, где «далеко всходило солнце».

По локальности колорита и бытовой точности изображаемой жизни пьесы Кулиша, за исключением «Маклены Грасы», ярко национальны. Вместе с тем по глубине и важности проблем, часто впервые столь глубоко поднятых украинским драматургом, по мастерству и общему направлению поисков искусство Кулиша — явление широкого масштаба. У драматурга есть пьесы частных ситуаций, более или менее ограниченные временны́ми рамками изображаемого («Коммуна в степях», «Мина Мазайло»). Но лучшие его пьесы — это произведения, при всей их исторической конкретности далеко выходящие за пределы своего времени. Сохраняя комплекс главных мыслей, они могут быть прочитаны по-разному, обновляясь в потоке современности.

Писатель сильного и правдивого таланта, в противоречивой сложности своих пьес выразивший драматические противоречия поры строительства социализма в нашей стране, Кулиш остается одним из наиболее интересных художников и поныне. Жизненность его драматургии несомненна, а желание видеть в душах людей нового общества «мир и человечность» звучит вполне современно.

Н. Кузякина,

доктор искусствоведения

ПРИМЕЧАНИЯ

Составляя данный сборник, мы исходили из стремления представить драматурга Кулиша как можно более разносторонне. Поэтому в книгу вошли: социальная драма «97», сатирическая комедия «Так погиб Гуска», «Народный Малахий», жанр которого Кулиш определил как «трагедийное», поэтическая драма «Патетическая соната» и философская драма «Маклена Граса».

В подготовке сборника большое участие принимали поэт-академик М. П. Бажан и ныне покойный профессор А. И. Дейч. Мы выражаем им глубокую признательность за ценные советы и помощь. Без них эта книга была бы невозможна.

«97»

Первая редакция написана в 1924 году.

В основу драмы легли страшные факты голода зимы 1921/22 года с почти фактографической достоверностью. Кулиш писал о «97»: «Пьеса — кусок жизни». После конца гражданской войны один бедняк рассказал Кулишу о своей жизни. Этот крестьянин со своей судьбой, со своей мечтой, даже со своей особенностью повторять «трах-тарарах» лег в основу образа Копыстки.

Впервые пьеса в этом варианте была поставлена в Харькове Драматическим театром имени И. Франко. Премьера состоялась 9 ноября 1924 года. Постановщик и исполнитель главной роли — Мусия Копыстки — Г. Юра, художник — М. Драк. Роли исполняли: Стоножка — А. Ватуля, Смык — В. Кречет, Вася — А. Пономаренко, Ганна — Е. Ожеговская, дед Юхым — В. Лисовский, Параска — Н. Шведенко и другие.

По замыслу драматурга, в финале погибали все 97 коммунаров. Кулиш писал: «Я рад, что четвертое действие оставляет тяжелое впечатление. Этого мне и хотелось. Хотелось, чтобы зритель не хлопал в ладоши, а молча и сурово вышел из театра и знал, что голод и революция, показанные в театре, не перестают быть голодом и революцией. И чтоб на зрителя сошла грусть, и боль, и ненависть, и желание бороться дальше вместе с Копыстками и Смыками». Но театр не согласился с трагическим финалом и после нескольких спектаклей изменил его по-своему.

Готовя текст пьесы к печати, Кулиш учел пожелания театра и предложил новый вариант финала, нечто среднее между своим первым и тем, что сделали франковцы. Так под влиянием театра в пьесе появился финал, в котором председатель сельсовета Смык спасает Васю и Копыстку от расправы кулаков.

В сезон 1924/25 года только в Театре имени И. Франко спектакль «97» прошел пятьдесят раз. В прессе появилось много откликов на пьесу и этот спектакль.

«Революция стала бытом и быт очертил типы. Появились герои революции — незаможники, неподкрашенные, не на котурнах вольной фантазии драматурга, а с кровью, с верой и смехом, с болью, настоящие, такие, какими мы их встречали в глухих уголках республики», — писал известный украинский писатель и драматург И. Днепровский[16]. Ю. Смолич отметил позже: «97» войдут в нашу литературу как ярчайший образец из исторического нашего прошлого»[17].

В 1926 году Театр имени И. Франко показал спектакль «97» москвичам. Критики П. Марков и Э. Бескин положительно оценили пьесу Кулиша, однако указали на слабость режиссуры и штампы в актерском исполнении, идущие от старого бытового этнографического украинского театра. В театре «Березиль» (Киев) постановка «97» была поручена молодому режиссеру Я. Бортнику, приступившему к работе над пьесой в мае 1925 года. Бортник хотел создать агитационно-плакатный спектакль. Руководитель театра Лесь Курбас не принял такой трактовки пьесы Кулиша, и спектакль Я. Бортником поставлен не был.

В 1925 году пьеса была включена в репертуар многих театров страны. 1 января состоялась премьера в киевском Театре имени Г. Михайличенко. Она шла в черниговском Драматическом театре, сразу в двух одесских театрах: Рабоче-крестьянском театре имени И. Франко (режиссер И. Ефименко) и в Госдраме (режиссер М. Тинский, художники К. Елева и М. Маткович; роль Мусия Копыстки исполнял И. Замычковский). Тогда же ее поставили украинская труппа Вишневецкого в Мурманске, московская украинская труппа под руководством Д. Олексиенко и украинская труппа в г. Уральске (руководитель Л. Сабинин). В декабре состоялась премьера в Украинском Рабочем Доме в Нью-Йорке.

В 1926 году пьесу увидели зрители ленинградского Театра имени В. В. Максимова (постановщик В. Генкен, художник Е. Еремеев). Спектакль назывался «Незаможники».

М. Кулиш продолжал работать над пьесой и в 1929 году создал новый вариант. Он писал П. Зенкевичу, что переписал пьесу «на 60 процентов». Драматург углубил образ Стоножки, уточнил образ Смыка, подчеркнул в ряде сцен высокое революционное сознание Копыстки, по-новому был решен и дед Юхым. Большую стройность приобрела композиция пьесы.

В этом же году театр «Березиль» приступил к работе над спектаклем. Премьера второй редакции пьесы состоялась 24 ноября 1930 года (постановщик Л. Дубовик, художник В. Меллер, композитор Ю. Мейтус).

В 1959 году режиссер И. Рыбчинский осуществил постановку «97» на сцене киевского областного Драматического театра имени П. Саксаганского. В 1962 году пьеса шла в Народном театре завода «Большевик» в Киеве (режиссер Э. Митницкий). Роли исполняли: Копыстка — В. Гаврилов, Гиря — Б. Литвин, Ларион — В. Кондратюк, Параска — Л. Сытник).

В 1966 году пьесу поставил одесский Театр имени Октябрьской революции (режиссер Б. Мешкис, художник М. Ивницкий, композитор Ю. Знатоков). Роли исполняли: Копыстка — Ю. Божек, Смык — Г. Осташевский, Гиря — А. Луценко, дед Юхым — И. Твердохлиб). В 1969 году к «97» обратился ленинградский Народный театр драмы Дома культуры имени Володарского (режиссеры В. Ионтов и А. Павлов). Летом 1971 года состоялась премьера в костромском Драматическом театре (режиссеры П. Слюсарев и В. Креминский).

В сезон 1976/77 года «97» увидела свет рампы во львовском Театре юного зрителя имени М. Горького (режиссер Э. Мирошник), в ужгородском Закарпатском украинском театре, в русском Драматическом театре г. Жданова.

Впервые пьеса опубликована в 1925 году (Харків, Держлітвидав). На русском языке впервые вышла в 1926 году (Харьков, Госиздат) в переводе А. Гатова. В 1957 году издательство «Искусство» опубликовало пьесу в переводе П. Зенкевича и С. Свободиной.

В настоящем сборнике «97» печатается по этому изданию.

ТАК ПОГИБ ГУСКА

Первая редакция пьесы создана в 1925 году.

В ее основу Кулиш положил сюжет своей юношеской пьесы «На рыбной ловле». Кулиш писал И. Днепровскому: «Колеблюсь относительно финала. Не сделать ли так? Пусть публика смеется два с половиной действия, а потом раскроет глаза и ужаснется, когда увидит, что Гуска-таки действительно повесился на вербе в плавнях. Колеблюсь. Надо посоветоваться». Драматург остановился на комедийном финале. В 1932—1933 годах в печати появился отрывок из второй редакции пьесы, но полностью текст тогда не был опубликован. Украинский вариант пьесы долго считался утерянным. Однако в 1958 году П. Кравчуку (редактору прогрессивной украинской газеты «Життя і слово» в Канаде) удалось установить, что оригинал сохранился у Ю. Габоды (г. Детройт), которому его передала вдова Кулиша.

Впервые «Так погиб Гуска» поставлена на сцене одесского Театра имени Октябрьской революции в декабре 1970 года (режиссер В. Голота, художник М. Маткович; роль Гуски исполнял Ю. Божек). В 1972 году состоялась премьера в кировоградском Народном театре Дворца культуры имени Октября (режиссер Т. Корниец, художник В. Еременко). В 1974 году был создан спектакль во владимирском областном Театре драмы имени А. В. Луначарского (режиссер В. Пази, художник Л. Корнеев, композитор В. Доценко).

Впервые пьеса опубликована в 1960 году (Микола Кулиш. П'єси. Київ, Держлітвидав).

На русском языке пьеса издается впервые.

НАРОДНЫЙ МАЛАХИЙ

Первая редакция пьесы написана в 1927 году, третья в 1929 году.

Третья редакция появилась в результате работы автора с театром «Березиль». В пьесе существенно изменились ситуации, мотивы поступков ее героев. Была введена сцена прихода Малахия на завод.

Премьера спектакля в театре «Березиль» состоялась 31 марта 1928 года (режиссер Л. Курбас, художник В. Меллер). Роли исполняли: Малахий — М. Крушельницкий, Кум — И. Гирняк, Любуня — В. Чистякова, Матильдонька — И. Стешенко.

Постановка «Народного Малахия», осуществленная Л. Курбасом, вызвала бурную полемику: выступали ведущие критики, писатели, зрители, режиссеры, наконец, нарком просвещения Украины М. Скрипник. Ю. Смолич писал тогда в журнале «Життя і революція» («Жизнь и революция», 1928, № 9): «Драматическая повесть Миколы Кулиша «Народный Малахий» и ее постановка в театре «Березиль» без сомненья достойны того, чтобы остановить на них пристальное внимание, более пристальное, чем это приходится делать даже по поводу самых выдающихся спектаклей наших театров. Стоит и необходимо потому, что это произведение (и литературный материал и его режиссерская интерпретация) несомненно является событием театрального сезона и не вмещается в те рамки, которые обычно применяют для измерения «pro» и «contra» социального и художественного коэффициента спектаклей».

Критика до сих пор продолжает полемизировать вокруг этого спектакля.

Курбас создал симфонический по форме, философский по существу спектакль. Малахий, которого виртуозно исполнял М. Крушельницкий, все время существовал в поле высокого напряжения. Чуткого художника Курбаса интересовала в этом местечковом философе не только и не столько его местечковость, но и его философия.

Впервые пьеса опубликована в журнале «Літературний ярмарок» (1929, № 9). На русском языке издается впервые.

ПАТЕТИЧЕСКАЯ СОНАТА

Пьеса закончена в 1931 году. Впервые поставлена в ленинградском Большом драматическом театре. Премьера состоялась 16 декабря 1931 года (режиссер К. Тверской, художник В. Дмитриев). Роли исполняли: Илько — В. Софронов, Зинка — О. Казико, Марина — А. Никритина, Судьба — В. Полицеймако. 20 декабря состоялась премьера в московском Камерном театре (режиссер А. Таиров, художник В. Рындин). В спектакле были заняты лучшие силы театра: Марина — А. Коонен, Илько — А. Ганшин, Зинка — Ф. Раневская, Судьба — М. Жаров. Спектакль вызвал бурную дискуссию.

Ю. Юзовский, хотя упрекал спектакль и пьесу в некоторой схематичности и указывал на своеобразный «паралич», постигший «богатый язык пьесы», признал, однако, что «для Камерного театра сложный идейный материал пьесы — событие далеко не обычное. В этом смысле режиссерско-актерская работа над спектаклем составляет для театра известный этап. Вдумчивая актерская интерпретация сказалась на образах Илько, Зинки, Андрэ, Жоржика, особенно Судьбы. Образ неожиданный в Камерном театре. Коонен в последнем, ответственном, если не решающем акте с большим драматизмом показала процесс идейного краха Марины, хотя не развеяла романтического ореола «героини»[18].

Тогда же пьесу поставили в Омске, Баку, Иркутске.

В 1958 году «Патетическая соната» была поставлена в одесском Театре имени Октябрьской революции (режиссер Н. Орлов, художник М. Маткович). Роли исполняли: Илько — Г. Осташевский, Судьба — Л. Савицкий, Марина — Н. Батурина, Пероцкий — А. Кошутский, Аврам — И. Твердохлиб).

Спектакль был положительно оценен критикой и зрителем.

В 1966 году пьесу поставил киевский Театр имени И. Франко (режиссер Д. Алексидзе, художник Д. Лидер). Роли исполняли: Илько — Н. Досенко, П. Бондарчук, Лука — С. Станкевич, П. Морозенко, С. Олексенко, Зинка — Ю. Ткаченко, М. Кропивницкая, Марина — С. Коркошко, М. Герасименко, Настя — П. Куманченко, Н. Копержинская. Режиссер сделал в пьесе ряд сокращений, что привело к определенной однозначности спектакля. В нем преобладала яркая постановочность, иногда во вред психологической глубине. Излишний пафос отдельных сцен снимал подчас трагедийность темы.

В этом же году состоялась премьера в молодежном коллективе красноярского Театра имени Ленинского комсомола (режиссер Г. Опорков). Роли исполняли: Илько — В. Поздин, Марина — Л. Малеванная.

В 1972 году пьесу поставили: в Художественном театре им. Я. Райниса в Риге, премьера состоялась 21 мая (режиссер Ю. Стренга, художник М. Блумберг); в харьковском Драматическом театре имени Т. Шевченко (режиссер Б. Мешкис), в оренбургском областном Драматическом театре имени М. Горького (режиссер Н. Тхакумашев, художник С. Шевелев); 10 декабря состоялась премьера в Польше в Драматическом театре г. Валбржиха (режиссер А. Обидняк, художник В. Краковский).

Впервые «Патетическая соната» опубликована на немецком языке в Германии (1932) в переводе М. Овруцкой и сценической редакции немецкого драматурга Фридриха Вольфа.

На русском языке пьеса впервые издана в 1964 году (М., «Искусство»), вступительная статья А. И. Дейча. Первое издание пьесы на украинском языке было осуществлено в 1968 году (Микола Кулиш. Твори. Київ, «Молодь»).

МАКЛЕНА ГРАСА

Драма написана в 1932—1933 годах. 29 сентября 1933 года состоялась премьера спектакля в киевском театре «Березиль» (постановщик Л. Курбас, художник В. Меллер). Роли исполняли: Маклена — Н. Ужвий, Зброжек — И. Гирняк, Падур — М. Крушельницкий, Граса — А. Романенко, Зарембский — Д. Милютенко.

Украинский режиссер М. Станиславский, вспоминая об этом спектакле, писал: «Благодаря соединению мастерства таких гигантов украинской советской культуры, как Кулиш и Курбас, появился спектакль оригинальный, увлекательный, непохожий на сотни других… Все роли пьесы — от центральной до эпизодической — были отшлифованы Курбасом с ювелирной филигранностью… Музыкальность… обнаружилась прежде всего как внутренняя атмосфера, пронизанная четкими и разнообразными ритмами, пластикой движений, сценически выразительным актерским словом, ритмическим рисунком мизансцен. С удивительной изобретательностью используя эти богатства, Курбас создал свою сложную музыкальную партитуру и «Маклены Грасы»[19].

В январе 1962 года пьеса была поставлена в киевском Государственном институте театрального искусства имени И. Карпенко-Карого (режиссер Л. Танюк, художественный руководитель курса М. Крушельницкий). Роли исполняли: Маклена — О. Кучеривская, Зброжек — Ю. Критенко, Падур — В. Загоруйко. В этом же году пьесу поставил Херсонский областной драматический театр (режиссер Р. Степаненко), в 1965 году — ленинградский областной Драматический театр (режиссер Е. Шифферс, художник Э. Кочергин).

К пятидесятилетию Великой Октябрьской революции пьесу Кулиша поставили в Болгарии в Родопском драматическом театре (режиссер Ганчо Коречев, художник П. Стайков). Роли исполняли: Маклена — П. Доростолска, Граса — К. Симов, Зарембский — Н. Видолов, Зброжек — Г. Палагачев, Падур — К. Светлов.

В 1968 году постановку «Маклены Грасы» осуществили во львовском Театре имени М. Заньковецкой (сценический вариант Л. Танюка, режиссер С. Данченко, художник М. Киприян). Наиболее интересными исполнителями этого спектакля были: В. Глухой — Падур, Т. Литвиненко — Маклена, Б. Романицкий — Граса. С. Данченко ввел в пьесу некоторые дополнения: например, «загрузил» появляющихся у Кулиша в одной картине нищих музыкантов рядом заданий. В этом спектакле нищие появлялись перед началом действия, а также во всех острых, ответственных сценах и в своеобразных зонгах (музыка Б. Янивского, текст Р. Кудлыка) комментировали события.

Оригинал пьесы утерян. В 1962 году Л. Танюк осуществил реконструкцию украинского текста по русскому переводу П. Зенкевича и С. Свободиной и по сохранившимся у актеров (М. Крушельницкого, А. Романенко, Д. Милютенко и В. Чистяковой) текстам ролей на украинском языке.

Впервые пьеса опубликована на русском языке в 1960 году (Микола Кулиш. П'єси. Київ, Держлітвидав). На украинском языке первое издание пьесы состоялось в 1968 году (Микола Кулиш. Твори. Київ, «Молодь»). Перевод с русского В. Шевчука.

Примечания

1

Между нами говоря! (франц.)

2

В данном случае букву «г» надо выговаривать по-украински.

3

Боже мой!.. влюбленного рыцаря (франц.).

4

Марина, моя первая любовь (франц.).

5

Кош — лагерь, стоянка. Отсюда — «кошевой».

6

Мотив на тему барельефа польского художника Шимановского. Вавель — краковский кремль. (Прим. автора.)

7

Парафраза известного сонета Мицкевича «Аккерманская степь». (Прим. автора.)

8

Дочь моя (франц.).

9

Legion Związku Młodzieży — легион Союза молодежи.

10

«Наша школа». Одесса, 1923, № 1, 3, 4—5.

11

Очерки истории Коммунистической партии Украины. Киев, 1972, с. 293.

12

«Лит. наследство», т. 70. М., 1963, с. 497.

13

Рулін П. «Березіль» у Києві. — «Життя і революція». Київ, 1929, № 7—8, с. 150.

14

Смолич Ю. Українські драматичні театри в сезони 1927—1928 року. — «Життя і революція», Київ, 1928, № 9, с. 151.

15

Таиров А. Над чем работает Камерный театр. — «Лит. газ.», 1931, 7 окт.

16

Дніпровський И. Микола Кулиш «97». — «Червоний шлях», Харків, 1925, № 6—7, с. 335.

17

Смолич Ю. Драматичне письменство наших днів. — «Червоний шлях», Харків, 1927, № 4, с. 164.

18

Юзовский Ю. «Патетическая соната». Пьеса Н. Кулиша в Камерном театре. — «Лит. газ.», 1932, 4 янв.

19

Станіславський М. Осмислення реалізму. — «Вітчизна», Київ, 1967, № 9, с. 176—181.

Content

Пьесы

«97» Пьеса в четырех действиях

I

II

III

IV

ТАК ПОГИБ ГУСКА Комедия в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

НАРОДНЫЙ МАЛАХИЙ (Трагедийное)

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ПАТЕТИЧЕСКАЯ СОНАТА

I

II

III

IV

V

VI

VII

МАКЛЕНА ГРАСА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

О ПЬЕСАХ МИКОЛЫ КУЛИША

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания