Валерштейн Рэм. Почти вся жизнь

Глава 1. ПРО МАЛЬЧИКА. 1932–1933 гг

1932

Малыш подобрался к кустам малины и, осторожно, чтобы не уколоться, опыт был уже приобретён, не впервой сюда подбирался, стал ягодки по одной срывать и на пальчики надевать, но только на четыре, таких больших ягод, чтобы надеть на большой пальчик ещё не попадалось. Это занятие продолжалось бы очень долго — малины было много и ссасывать ягоды с пальцев было так занятно — если бы не маленький кролик, что вчера привезли мальчику в подарок. Кошкин ошейничек оказался великоват, и крольчонок, почувствовав свободу, вмиг помчался вдоль кустов куда глаза глядят! Мальчик бросил своё занятие и понесся за ним. К счастью для обоих, щели между дощечками ограждения этого огорода были настолько узки, что проскользнуть не было никакой возможности. Беготня-погоня вскорости прекратилась, трёхлетний малыш схватил беглеца за уши и приволок домой. Чтобы проще обнаруживать мальчишку — он тоже частенько убегает, да ещё и прячется — бабушка связала ему красную шапочку и велела не снимать!

Всё это происходит в посёлке Мельничный Ручей, что немного восточнее Питера. Называется это «мы выехали на дачу». Другие, побогаче, «снимают дачу» поюжней, в Малой Вишере например, но мама решает, где попроще, и молочко парное, и овощи свеженькие с огорода. Бабулю и мальчишку — на дачу, а сами свободны, гуляй не хочу! В выходные дни приезжают, вкусненькое из города привозят — праздник. Тут ещё маленькую девочку привезли, в капусте, сказали, нашли, будет малышу сестрёнка.

Мама и папа встретились в Ленинграде, и у них родился мальчик, но прожил он совсем мало, второго же малыша родили позже. Поселили нас сначала в большом доме № 26/28 на Каменноостровском проспекте — Красных Зорь он тогда назывался, но ненадолго, потом нас переселили в дом с башнями, в правую башню и комнатку рядом с террасой (см. Фото) где я и прожил эти первые 20 лет. Отец — член партии, работает в Лениздате, иногда надевает морскую форму, пристёгивает кортик в перламутровых ножнах — он учит моряков Балтфлота, там их партшкола, а мама учится на курсах медсестёр. Вечером приезжают, а наутро — в лес или на речку, мать любит позагорать на бережку, а отец в лес — по ягоды или по грибы — большой любитель побродить по лесу. На север от Питера и лес погуще — сосны до неба и озёра, моя Нна это заграница, Финляндия, правда, молоко и сметанку оттуда привозят финны по старой привычке, когда были ещё подданными русского царя. И камень для Медного Всадника тоже оттуда привезли. Маннергейм, по чьей команде финны начали строить на Карельском перешейке за Терриоками — Зеленогорск теперь — железобетонную линию обороны, выучился и служил до Октября 17-го в Петербурге. Как память о том времени, остались финские саночки и лыжный трамплин Кавголово.

«Отец — член партии, работает в Лениздате…»

1934

Вернулись домой, а там праздник, везде флаги висят, портреты бородатого морского дяди, лётчиков на заборе развешаны — они стали героями-челюскинцами — корабль назывался «Челюскин», плыли они во льдах по Ледовитому океану, и эти льды пароход раздавили, а люди остались на льдине и их потом спасли лётчики. «Этих лётчиков назвали героями и дали по ордену и золотой звёздочке», — сказала бабушка. Настала зима, декабрь, мальчику скоро шесть лет — вдруг отец, днём, приносит газету, в чёрной рамке, там портрет улыбающегося человека. Стреляли в Мироныча в Смольном, прямо в коридоре, в затылок! Убийцу схватили. Отец куда-то поехал, а мама с бабушкой вытащили из книжного шкафа какие-то книги, стали рвать и относить в ванную комнату, и там их сожгли в колонке. Вскоре отец возвращается, видит пустые книжные полки и тихо так спрашивает: «Что произошло?» «Мы всё сожгли!» Отец как заорёт «Это, — кричит, — наша история, партийная, записи Ильича!» Никогда мальчик не слышал от мамы плохих слов, они с папой только смеялись и шутили, а тут мама говорит: «Ты уже полысел, а дурак дураком так и остался. Ты что, не понимаешь, кто и за что Мироныча твоего убили? Теперь, поверь мне, доберутся и до тех, кто с ним работал, потом спасибо мне скажешь!» Долго они после этого с отцом не разговаривали, отправили этих мальчика и девочку с бабушкой на очередную дачу в маленький городок, а сами поехали на юг, мириться наверное.

1935

Городок хоть и маленький, но имеет огро-о-мный сарай с какими-то машинами, а невдалеке — поле с самолётами, мечта мальчишек. От городка идёт дорога к этому полю, по ней ходят взад-вперёд ЯАЗы грузовики-пятитонки — так их там называли. У этих пятитонок, у кабины, широкие подножки — мальчик не раз пытался прокатиться на них, держась за окно, но каждый раз его с подножки снимали и отправляли восвояси. И вот, у одного из шоферов сердце тает, и он берёт мальца в свою кабину. Малыш — он уже подрос, ему шестой миновал, а малыш — не хорошо! Он, то есть я, уже отрок, а не малыш! С лётчиками я подружился, на биплан — они эти двукрылые самолёты так называют — залез, впрыгнул в место, где должен сидеть лётчик и замер от счастья! Перед сидением ручка с кнопочкой, впереди, под прозрачным козырьком, часы не часы, что-то как часы, но стрелочки как-то по-другому приделаны. Лётчик объясняет: «На себя эту ручку — самолёт поднимается, от себя — идёт на посадку». Самолёты эти, бипланы, это двукрылые коробочки обтянутые полужёсткой материей — перкаль называется — механик сказал — спереди, на носу, мотор — железная звезда шестиконечная, каждый конец — большая банка, ребристая, а к этой звезде приделано двойное весло, механик назвал это винтом. Полетать мне не удалось, нельзя, говорят. Вечером бабушке про всё это рассказал, стал рисовать, но на полпути заснул — уморился за день.

Утром стук в окно, за окном соседний мальчишка подпрыгивает: «Эй, вставай, идём в эмтээсовский сарай, там много всего интересного, сегодня выходной, там никого!» Кусок хлеба в руке и бегом! Днём приезжают родители, помирились, решили повидаться, посмотреть, как сынок их здесь, а он в сарае. Приятель крутит большое колесо, я пальчиком ковыряюсь в маленьком. Вдруг «А-яй-яй!!!» Колёсики закрутились и прищемили мой пальчик! Выдернул: «Ой!» — косточка беленькая торчит, а кончик пальчика на кожице висит. Бегом домой, зажав левой рукой раненую. Дома крик и стенания, будто не пальчик, а всю руку оторвало. Опять бегом, теперь в медпункт! А выходной? По счастью, там кто-то оказался, крутится над кем-то, кто сидит на стуле: «Счас, — говорит, — вот блоху ему из уха вымою» Отец как закричит: «Мальчик кровью изойдёт, немедленно бросьте всё и займитесь моим сыном!» Доктор — мне потом сказали, что это был «фершал», — молча что-то из дядькинова уха вымыл, вымыл руки и подзывает: «Ну-с, что там у Вас?» А отец всё ещё успокоиться не может, кричит, торопит! «Кровью Ваш мальчик, не истечёт, не бойтесь, а вот кончик пальца пришить попробуем». И пришил, и перевязал, и денег не взял, хотя папа настаивал. В сарай я больше ни ногой, а вот к летчикам опять, и не раз!

1936

В доме балерины Кшесинской, где в 17-м, перед Октябрём, с балкона выступали Троцкий, и Ленин — там тогда был Петроградский Совет — организовали памятный музей Кирова. Дома всё время говорят и обсуждают смерть Мироныча, а я почти все зимние дни провожу в этом музее. Из Смольного, из кабинета Мироныча, привезли стол и кресло, чернильницу и лампу настольную, как у Ленина на портрете. На столике под стеклянной коробкой лежит Мироныча фуражка, зад её облит засохшей кровью. Убийцу этого, конечно, расстреляли, а тех из НКВД, кто, поди, его и нанял, дал наган, тоже наказали, отправили далеко-далеко, приказали помалкивать, и, куда они потом подевались, я не знаю, да и ни к чему мне это было. Работал там старик художник, заметили мы друг друга, и вот я учусь рисовать карандашом, красками, и уже получается! Нарисовал портрет Ленина, а вот Пушкин никак не даётся, у Крамского Александр Сергеич как живой, а у меня — урод! Много лет спустя, учась в Академии Художеств на Васильевском острове, понял я, что срисовывать — пустое и неинтересное занятие, надо всегда всё самому увидеть, прочувствовать и уж тогда рисовать.

1936–1937

Последнее лето перед школой. Ватага мальчишек со мной во главе, бежим через лес к озеру. Озерцо покрыто чем-то зелёным и кувшинками. Купаться не придётся, остаётся только собрать кувшинок побольше и домой. Кто пойдёт первым? Конечно, я, я же главный и самый смелый! Первой паре шагов ничто не мешало брести по этой тине, даже когда болотная зелень дошла до колен и до кувшинок оставалось совсем ничего, казалось всё, цветы наши! Вдруг ноги потеряли опору и я ухнул в это болото по грудь! Начал карабкаться — стал тонуть! Ребята видят — тону. Тонет, закричали, заорали и задали такого стрекача, что только пятки засверкали! Стараясь не шевелиться, оглянулся и, о-о, счастье, впереди на расстоянии вытянутой руки — сухая ветка! Осторожно дотянулся до неё и стал тихонечко, без рывков, ногами отталкиваться от тины и воды, которые подбирались уже к подбородку. Медленно-медленно, шаг за шагом придвигаюсь к берегу и, наконец, почувствовав под ногами что-то более-менее плотное, зашагал через тину и, добравшись до берега, упал в траву. Мне ведь, только шесть, а мог утонуть, и никто не спасал, удрали «друзья». Лежу я и думаю, стараюсь осознать, что, как и почему всё это произошло. Во-первых, думаю, надо было сперва подумать, надо ли в эту тину лезть. Во-вторых, если уж надо, бери палку или ветку какую-нибудь и проверяй дно и глубину там, куда собираешься ноги ставить, и, в-третьих, никогда не надейся на помощь — она всегда случайна, думай сам наперёд, как должен будешь выбираться из неприятных положений. Как видите, болота учат лучше родительских наставлений. Так начинается своя жизнь.

1937

Перед обычной школой мама повела меня в детскую школу при Консерватории, мальчик прекрасно спел то, что ему предлагали, но в школу его не взяли — пальчик-то больной, и неизвестно, когда можно будет учить играть на рояле. Зато в нормальной школе от чистописания меня освободили по той же причине. Это научило «сачковать», то есть бегать с сачком за бабочками вместо уроков. Учительница в 1-а классе Софья Петровна, строгая, учусь хорошо, отличник и в конце года должен получить похвальную грамоту. В классе три ряда парт, по шесть парт в каждом ряду и по два ученика за каждой партой, всего 36 голов. Половину ребят привозят в школу на машинах, в РОНО просят не делать этого, но всё так и продолжается.

В марте началась подготовка к Первомаю, отец сказал, что пойдём на парад, на площадь Урицкого, но 30 апреля пришли красноармейцы, дома всё перевернули и увели отца. Настал Первомай, сижу дома, а мама с бабушкой плачут. Похвальную Грамоту за 1-й класс получил, приложил к ней тот портрет Ленина, смастерил папку. «Вот папа скоро приедет, я это сделал ему в подарок». «Скоро» оказалось 19-ю годами.

И снова пришло лето, и, как обычно, нас с бабулей отправила мама на дачу. Это новое место, тоже под Питером, но на восток от него. Лес густой, но осиновый, и речка, а у деревни — настоящая деревня — название странное, Сологубовка — губы, что ли, были солёные у кого-то! Речка называется Мга — ну совсем непонятно. На речке рай — неглубоко, на дне песочек, водичка тёпленькая, чистенькая, но коричневенькая — течёт-то через «торфяник», это у них лесные поляны так называются. Бродя по лесу в поисках ягод или грибочков, я вдруг понял, что всегда нахожу выход, ни разу не заблудился, чутьё какое-то внутри. Скучно здесь, с мальчишками местными дружба не получается — помню случай у болота, — и девчонки противные.

В конце лета, перед школой, встречали мы испанских ребят, их привезли на пароходе в Ленинград прямо из Валенсии. Там война, республиканцы сражаются с фашистами, ребята эти все в синих шапочках с красными кисточками — я попросил бабушку сшить мне такую же. Там и наши лётчики, и командиры. Фашисты из Италии и Германии тоже там летают и бомбят людей, вот сообщили, что Гернику — город такой — разбомбили весь, стариков, женщин и много детей поубивали эти фашисты. Там вождь Долорес Ибаррури, и все кричат «но пасаран!», что значит «не пройдут!», и поют «бандьера роха и либерта» — «красное знамя и свобода». Несколько испанских ребят прислали в нашу школу — они стали учиться вместе с нами, скоро научились с ними говорить.

1938

В 38-м едем в другое место, теперь уже на запад от Питера, за Гатчину. Там совсем другой лес — сосны до неба! Пахнет ёлкой новогодней, полно шишек на земле и белок высоко на сосновых лапах. Говорят, есть змеи — а где их нет? Мальчишки местные окружили, а по-русски почти не говорят, но, видать, ребята хорошие, подружимся. Сначала надо сообразить, как говорить, по-каковски. «Мы ижоры, — пытаются объяснить ребята, — как финны и эстонцы, но немножко понимаем русских — наши-то дома по-русски не говорят, только когда идут на почту или едут в город. Давай попробуем — миё — я, сиё — ты, хё — он. У вас «хлеб», у нас «лейп», у нас «ялхА», у вас «ногА».

Теперь понятно, почему в сказке Баба Яха, костяная нога! К концу лета я уже знал, что «искьё» это «бить», а «иткьё» — плакать, что «карполо» это «клюква», а «мерта» — «корзина», «польниса» — «больница». «Мида?» — «что?», а «туле сиа» — иди сюда, ну и так далее. Вернувшись в школу, удивился, заметив, что учеников 2-б класса стало намного меньше и они пришли пешком. И Ченко нету, и Кузнецовой, и ещё, и ещё… Софья Петровна молчит, ребята в сторону смотрят, тоже молчат. Дома спросил у мамы, что случилось с ребятами «Помнишь, мы с отцом разругались, и я оказалась права — за ним пришли красноармейцы, за их папами тоже пришли красноармейцы и увели всех, и их стариков, и детишек неизвестно куда, никого не расспрашивай, молчи, как все». Только через много лет я узнал, нас не увели потому, что наши мама с папой в ЗАГС не ходили, поэтому мы не стали «семьёй врага народа». Не записаны с «врагом» — значит не «семья», и точка.

Год этот закончился печально — 15 декабря неожиданно разбился Валерий Палыч Чкалов — герой всех мальчишек, пролетел под Кировским — теперь опять Троицким — мостом над самой водой. В 37-м втроём, на АНТ-25 самолёте, пролетели из Москвы через Северный Полюс в Америку без посадки! А до этого они летали тоже от Москвы, но до Тихого Океана, на остров Удд, потом этот остров назвали Чкалов. Говорили, самолёт, на котором разбился Валерий Палыч, был нарочно подпорчен, зачем?

1939

В школе опять перемены — галстуки наши пионерские закреплялись железными держалками, туда вдевались кончики галстука, протягивались и держалка застёгивалась. Приказали держалки выкинуть, а галстуки завязывать специальным узлом. Говорили, что там Троцкий нарисован, но мы, как ни старались, никаких рисунков, кроме костра, не нашли. И ещё приказали зачеркнуть в учебниках портреты некоторых вождей — они оказались врагами. Среди них оказались наши маршалы Тухачевский, Блюхер и другие, но Будённого с Ворошиловым там не было. И про Гитлера стали говорить, что он защищает Германию, которую империалисты хотят разгромить, и мы не позволим это сделать, договорились о ненападении. Немецкие генералы учатся в нашей Военной Академии, а лётчики и танкисты тренируются в наших училищах. Наша Армия освободила от поляков Западные Белоруссию и Украину, а немцы вошли в Польшу. Я видел в газете снимок — парад во Львове наших красноармейцев и немецких солдат, они шагали вместе, а офицеры пожимали друг другу руки и улыбались, это после войны в Испании, где наши лётчики сражались с фашистами! Мы, школьные друзья, Олег, Юрка и я, тоже стали воевать, в Ботаническом саду, где много деревьев, кустов и построены искусственные скалы и холмики, где хорошо было подкрадываться и прятаться.

Присоединились к нам литовцы, латыши и эстонцы, а финны не захотели. Сразу после Октябрьских Праздников, началась война с Финляндией — то ли финны кого-то подстрелили, то ли наши из пушек стали палить — не помню, историки, они знают, а мне было не до этого — маму арестовали — медсестра, жена лётчика героически бомбившего финскую столицу, чуть не ослепила новорожденных, но обвинили маму, старшую сестру. Мы с бабушкой всю зиму приносили маме в тюрьму, что на Арсенальной, передачи. Там всегда была у входа на улице длиннющая очередь и мы все мёрзли. Война 13-го марта 1940-го закончилась, а маму выпустили только осенью, перед праздником. В это лето мы никуда не поехали — мамы нет, бабушка занята с сестрёнкой, а я на улице с «дружками». Мы любили похулиганить, а кто постарше — и притырнуть что-нибудь, меня уже и на шухер стали ставить! Вдоль панели Кировского проспекта копают широченную траншею, рядом лежат огромные бетонные кольца — их потом в эти траншеи закопали. Ну как было не пробежать внутри этих колец — ведь они лежали рядом, получалась труба, я — в эту трубу на карачках, да выскакивая, поспешил. Как укладывали эти кольца, я уже не видел — лежу дома с разбитой спиной. Всё лето пролежал, потому и с этими «дружками» распростился.

Мама, вернувшись домой, нарядила меня в новую курточку и, по моей просьбе, пришила на воротник петлички с одной «шпалой» — лётчика-капитана. На нашей улице, где раньше стояли извозчики, теперь стоянка такси, огромных автомобилей с парусиновой крышей и серебряной бегущей собакой на пробке радиатора, «Линкольн» назывались. Подошёл поближе посмотреть, собачку пощупать — какой-то мрачный мужик дернул меня за петлички, закричал: «Наши лётчики героически сражались, а ты, сопляк, хочешь примазаться к их славе, снимай это!»

1940

Мы, мальчишки наших дворов, сговорились, собрались и «уговорили» проезжавших красноармейцев взять нас на бывший фронт, мол, линию Маннергейма посмотреть. Там и смотреть-то не на что, засмеялись они. И правда, привезли нас на какую-то поляну, ссадили и показав на бугор под снегом, сказали «вот, смотрите» и уехали. Мы забрались на этот бугорок, нашли вход, пролезли. Действительно, сооружение — стены и потолок из чистых здоровенных брёвен, на полу — толстые доски, окон нету, только щели — амбразуры, решили мы. Вылезли, оглядываемся, что-то вроде траншей из-под снега виднеются — обманули нас красноармейцы, недаром смеялись. Нас предупредили, чтобы мы были осторожны — с нашей стороны могут быть мины, ну мы и пошли вдоль траншей, но с другой стороны. Траншея уткнулась в бетонное сооружение, внутри оказалось, что кто-то здесь уже побывал, хорошо почистил. Вернулись на дорогу, решили приехать, когда сойдёт снег, да и минами нас напугали. Конечно, всё лето туда наведывались, кто постарше, искал оружие, насобирали кучу патронов, мне, как малому, вручили стальную каску и настоящий финский нож с гравировкой на лезвии и в кожаных ножнах — нисколько не хуже папиного кортика, что унесли красноармейцы вместе с папой. Мы обрыскали почти всю полосу от Залива до Ладоги, но нигде не встретили мощной оборонительной, из железобетона, линии, так, парочку бетонных сооружений и с десяток деревянных, что видели в начале апреля. А говорили по радио и писали в газете, с каким трудом, какими геройскими усилиями, наши пробивались сквозь эту линию…

Читать начал я с пяти лет — после того, как папа принёс газету, всю в чёрной рамке. Пока лежал, поручили мне сестру, сначала читаю сестрёнке все сказки, что накупили нам папа и мама. Про муху-цокотуху, про крокодила, что Солнце проглотил, про Таню-рёвушку. Потом пошли сказки посерьёзней — про Моего Додыра и про Рассеянного с улицы Бассейной и про Тараканище. После зимних каникул, наконец, стал читать всё подряд. В школе на переменках — споры о прочитанном, и про Последнего из Могикан, и про Безголового Всадника. Географичку нашу замучили и Скалистыми Горами, и жюльверновскими путешествиями, и пиратами Стивенсона. Мы меняемся не только книгами — начали собирать марки, а девчонки — конфетные фантики — Латвия стала нашей и в Гастрономах появилось много конфет из Риги, «Лайма» — так называется конфетная фабрика. На углу Фонтанки и Невского — где кони на мосту — магазин «Филателия», там покупаю и меняю марки, потом в классе тоже меняемся. Нас стали учить намецкому — Анна унд Марта заген, Петер унд Пауль баден, Зайт берайт — Иммер берайт — немцы теперь друзья! Девчонок стали всерьёз учить перевязывать раны, а нас — разбирать и собирать затвор у винтовки, и всех, как пользоваться противогазом и бросать гранату. Летом обещают провести военную игру в специальном лагере, ведь в Европе воюют, значит, если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов.

1941

Летом опять на дачу. Мама всегда выбирала правильную дачу, и теперь эта деревенька на берегу реки, а за рекой — лес. Опять восточнее Питера. И речка та же Мга. Сологубовка, где мы были на даче четыре года назад, чуть южнее, но лес там похуже, и речка поуже, и от станции подальше. Рядом железная дорога на север, она расположена, как и деревня, на пригорке, речка внизу и через неё мост. Станция, куда мы приехали, тоже называется Мга. Мимо пролетает «Полярная Стрела» из Ленинграда в Мурманск, такая же, как из Ленинграда в Москву — «Красная Стрела», у «Полярной» вагоны голубые, у «Красной» — красные. За железной дорогой — откос к реке, там мы с ребятами решили соорудить ДОТ, чтобы поиграть в войну, как и миллионы других мальчишек во всём мире. ДОТ получился на славу, но поиграть нам так и не удалось! В воскресенье приехала мама и стала нас собирать, торопить, вместо того, чтобы, как обычно, пойти на бережок. Она любила посидеть там на брёвнышке, позагорать, а я любил на неё смотреть — у неё очень красивые, волнистые, длинные тёмно-коричневые волосы и, когда мама сидит, они закрывают её попу. Мы задёргали её вопросами, а она посмотрела на нас строго и говорит «Война, немцы напали».

Мама помнит ещё ту войну с немцами. Бабушка нам рассказывала, как они бежали от них из Польши, откуда они родом, мой дед, коллежский секретарь, служил в Гродно чиновником особых поручений и был ратником ополчения 2-го разряда, и как они заболели животами, как мамина сестрёнка от этого умерла и как спас их русский офицер, заставивший выпить спирт, что был у него. Мамину сестрёнку похоронили уже в России, а маму, бабушку и дедушку поселили в Старой Ладоге. Бабушка послала деда на рынок за продуктами, а он принёс оттуда, кроме продуктов, виолончель в огромном чёрном футляре — потом я в нём прятался. Дед, секретарь, ратник и чиновник, был и музыкантом — он мог играть и на скрипке, и на гитаре, и ещё на других инструментах — бабуля говорила, но я забыл. Деда я не застал — старик умер в 1925-м году, а мама с бабулей и этой виолончелью уехали в Петроград — так тогда Питер назывался — бабушка часто про это рассказывала и плакала — и дочку жалко, и дом, что бросили.

На фото (сидят слева направо): «Мой дед — отец Лазаря — Воллерштейн Мендель Львович, моя бабушка — папина мама — Воллерштейн Цецилия Лейзеровна».

Глава 2. ПРО ОТРОКА. ВОЙНА.1941–1946 гг

Но мы, мальчишки со двора, уже бывалые, на фронте побывали, вооружены. В сквере за Промкой — Домом Культуры Промкооперации — копают глубокие канавы — щели, чтобы можно было спрятаться от осколков при бомбёжке. Бомбили и фосфорными бомбами, этот фосфор мы собирали потом по этим щелям, чтобы делать светлячки — фашисты бомбили каждую ночь. Спросить было не у кого — почему немцы-фашисты друзья, со Сталиным обнимались — видел в газете снимок — и вдруг бомбят! Вспомнили наших испанцев — фашисты всегда фашисты, с ними дружить нельзя, с ними надо сражаться. Мы только из деревни приехали — война уже 10 дней идёт — слышим, как из всех громкоговорителей Сталин говорит: «Друзья мои, братья и сёстры», — а уже и Минск и Киев разбомбили! Немцы захватили и Минск, Вильнюс и Ригу, Таллинн окружают. Я пошёл в школу узнать что будет, а там полным-полно ребят с их мамами, а папы все уже взяты не фронт. Объявили, что надо немедленно собраться, всех повезут из города подальше от бомбёжек. Разбили нас по группам — в каждую группу определяли ребят из одинаковых классов школ нашего района — и велели прийти назавтра с вещами, но без мам. Утром посадили в трамваи, привезли на Московский вокзал, погрузили в вагоны и отправили прочь от города. Потом везли куда-то на автобусе и телегах, привезли, наконец, под Боровичи — речка там Мста. На песчаном обрыве — береге этой реки — выкопали мы небольшую пещеру, соорудили печку, проткнули кверху трубу, решили чего-нибудь сварить. Девчонки насобирали земляники, кто-то принёс кастрюлю полную сахарного песка и я взялся делать земляничное варенье. В пещере жара, из трубы дым валит, в кастрюле бурлит варево, народ дрожит то ли в ожидание яства, то ли перекупавшись в реке — конец июля. Вдруг на западе загрохотало, девчонки закричали: «Гроза! Бежим домой!» Какая гроза, на небе ни тучки, ни облачка, но гремит где-то, грохочет! Тут и вспомнили — война идёт!

Побежали и мы, прибегаем в посёлок — дорога через посёлок забита вереницей телег, машин с барахлом, там сидят люди и детишки, мычат коровы, все орут, всё это гудит, скрипит и движется прочь от «грозы». Нашлись и для нас лошади и телеги — подводами называются — погрузились и в путь! На железнодорожную станцию, куда нас неделю назад привезли, сказали нельзя, можно в лапы к немцам попасть, едем на другую железную дорогу, что восточнее на 100 километров. Едем на этих подводах и бежим рядом по очереди, торопимся — очень уж сильно гремит позади. Три дня шли-ехали. Добрались наконец до станции Пестово, нас тут уже ждут, погружают в поезд — вагоны старинные, маленькие деревянные, тесные. Гремя и скрипя въезжаем на какой-то полустанок — это пригород Питера, мамы уже тут. Подошло 1-ое сентября — в школу не надо — там раненые. Уже и Мгу фашисты заняли. Финны — на севере, на востоке — Ладога, огромное озеро, с юга наступают немцы. 9-го сентября — немцы захватывают Тихвин, круг замкнулся. Мы — в кольце, блокадой военные это называют. Лето 1941-го кончилось!

Юнкерса пикируют, бомбят, бомбят в том числе фосфорными, траншеи в скверах копают, а мы там фосфор этот собираем, делаем светлячки — уличные фонари выключены, светомаскировка. Горят продовольственные склады, дым, огонь, сполохи от катюш, таран Покрышкина — всё это я вижу из окна в башне, где я живу. Наши лётчики и зенитчицы очень скоро отучили фашистов пикировать, тогда они взялись за пушки и сразу на домах появились белые буквы на синих прямоугольниках: «Эта сторона улицы наиболее опасна».

Боялся ли я? Да, было страшновато подчас, но для нас, мальчишек, всё это не казалось серьёзным. Правда, однажды — всё всегда бывает однажды — в самом начале блокады пришли ко мне в башню мои одноклассники пошуровать в комнатах удравших — квартира наша была, если помните, как у многих, «коммуналкой». Олешка и я рылись насчёт покурить, а Юрка искал книгу покрасивше, чтобы подороже продать — книжный магазин ещё работал на Большом у перекрёстка с Введенской улицей. Немцы палят, из окна видны дым и пыль от разрывов, а у меня аж похолодело внутри, ноги затряслись, заорал «страшно, пошли вниз!» Ребята засмеялись: «Ты что, обстрела испугался? Первый раз пальбу слышишь что ли?» — «Пошли, пошли!» — кричу. Вышли на площадь, пошли по Большому — где-то впереди здорово бабахнуло, идём, Подходим к магазину «Книги» — закрыто! На витрине лежит прекрасно изданный Рерих, мы читаем «Пепикс» — иностранец, подумали, невежды. Оглядываемся — на перекрёстке лежит на боку трамвай и горит, а жёлто-белый цилиндр-остановка — невысокое круглое зданьице, построенное, очевидно, на остатках разрушенной снарядом церквушки, кругом кровища, лежат люди, одни ещё стонут, а другие уже молчат. Милиционеры и просто живые копошатся в телах, ищут, кто ещё жив, раненых подносят к «Скорой». По Введенской подъезжает грузовик с военными, будут, наверно, подбирать и увозить погибших. Страха моего как не было! Подбегаем, просим пропустить помочь — не пустили, подумали, что мы хотим помародёрничать. Участковый наш милиционер, рыжий — нормальный парень, — просит меня обменяться, предлагает за мой нож штык от своей винтовки Маузер, затрофеенной ещё с прошлой Германской. На кой мне этот штык — отказался я. Этот наш мильтон — так мы тогда называли милиционеров — организовал из нас отряд, мы должны следить за светомаскировкой. «Увидите свет в окне — сразу камнем по окну, — командовал он, — и бегом узнать номер квартиры и доложить мне!»

Так же мы должны помогать уносить убитых и раненых, и чистить улицу после. Как-то несли мы вдвоём на носилках совсем мальчишку — у него на спине ни кожи, ни мяса нет, видим, как сердце ещё бьётся. Приказал на крыше дежурить при бомбежке. Раз сижу у трубы, в каске своей, зенитки палят, вдруг шлёп осколок по каске, а под каской-то ничего, кроме черепушки, звон в голове, как с крыши не скатился, до сих пор не пойму. В начале октября иду я проведать школьного друга — стало голодно, мы с мамой насобирали в поле хряпу — капустные листья — бабушка засолила, я несу это ему. Дохожу до Малой Монетной, вечер, темно, рядом с его кирпичным стоял двухэтажный деревянный дом, а его нет, что-то там ещё тлеет и дымится, никого нет. Вдруг споткнулся, чуть не упал, поскользнулся, глянул — ступня лежит оторванная…

1942

Уже зимой беру свою финку, выхожу за хлебом в булочную, что за углом, через улицу — там до войны делали баранки-бублики. Хлеба нам с бабулей полагалось на день по 125 граммов, по восьмушке! Жили мы с бабулей в ванной комнате, с нами жил ещё один жилец нашей коммуналки, его подселили к нам после того, как забрали папу, а сейчас он спит на ванне. Он был боцманом на корабле, что застрял где-то у Шпицбергена или у Земли Франца-Иосифа, теперь он работает на заводе имени Марти, где когда-то инженерил мой дед. В ванной комнате стоит колонка для нагревания воды, сейчас воды нет, я набираю снег для чая, его у бабушки запасено достаточно. Я пристроил к колонке нашу печку-буржуйку, греемся, особенно, когда сердцевинку от зажигалки подбросим, чай кипятим, корочку поджариваем, однажды попробовали сварить рукавицу из свиной сырой кожи — невкусно.

Так вот, напротив булочной, на тротуаре, лежит человек, умер и упал в снег, умер недавно — на лице снежинки ещё тают — перешагнул я через него и, с финкой в руке, захожу в лавку. У мальчика с ножом хлеб отнять поостерегутся. Покупаю положенное, выхожу — брюки у мертвяка сдёрнуты, мясо с задницы уже исчезло…

Заметил я, что боцман наш стал прятать под тюфяк топор на своей ванне-лежанке, велю бабушке кочергу держать всё время на непотухающей буржуйке и если что — прямо в глаз! А сам, нарядившись во всё тёплое, беру, конечно, ножик, лыжные палки и отправляюсь к маме на работу, где она на казарменном положении и Ингочка с ней. Дело к весне, девушки в военной одёжке расчищают трамвайные пути, но трамваи ещё не ходят. До маминой работы на 12-й линии на трамвае 20 минут, а я шёл почти 2 часа. Пришёл, рассказываю, входит главврач: «Это что за чучело?» — «Это мой сын».

Тут посыпались такие слова! А когда узнал, что есть ещё бабушка и боцман с топором под подушкой, вызвал санитарок и велел немедленно бабку привезти. Боцмана он помог отправить по льду Ладоги прочь из Питера. Он Рабинович, но с женой говорит по-французски. Так мы и остались жить в этой больнице, в каморке, а бабушку определили в палату рожениц — больница эта в мирное время была роддомом, да и сейчас тут полно малышей, но есть ещё мамочки, и раненые, и умирающие от голода работницы.

За зиму я сильно пооброс, а тут уже посветлело, скоро и лебеда с крапивой появятся, трамвайчики зазвенели, «восьмушку» чуток увеличили, и немцы проснулись — палят и палят! Мама отправляет нас — меня и сестрёнку — к знакомым, в Токсово — финны дошли до старой границы, а это рядом, и стояли там тихо и спокойно до снятия блокады. Как-то сестрёнка, ей уже почти 10 лет, с прогулки прибежала, зовёт: «Пойдём, там в сарае куколки!» Пошли в этот сарай, действительно, на полке детские головки, отрубленные… Говорили, на Ситном рынке можно мясо купить — не знаю, кто это мясо покупал. Просим маму, и она нас увозит из этого Токсова! Вспомнил, что надо бы постричься. Парикмахер говорит: «Найду хоть одну вошь — сбрею наголо!» Постриг, причесал, приговаривает: «Сразу видно, из еврейчиков, — голова чистая, чёсана, не то, что наши пацаны, всех приходится брить».

Началось военное лето — хоть и палят и пикируют, а погулять хочется. Узнаю, что на Невском, в книжном магазине, «выкинули» в продажу Лермонтова — едем туда не трамвае! Купили, идём назад по Невскому, мимо Дворцовой, по мосту и налево, по набережной, мимо кунсткамеры, университета, Академии художеств, вдруг тревога! У мостов и сфинксов запалили зенитки. На другом берегу, перед Медным всадником, пришвартован военный корабль «Киров» Тут юнкерс разворачивается и пикирует прямо на корабль, бомба летит в трубу, грохот, дым столбом. Забегали матросы, заливают огонь, а мы стоим на другом берегу как вкопанные, не каждый день в трубу бомбы попадают. Появились наши истребители, юнкерсы пустились наутёк, и над заливом уже кто-то задымился. Мы подбегаем к больнице, а там половины передней стены нет, на панели груда кирпича. Мама выбегает: «Повезло, даже нет раненых, все успели уйти в бомбоубежище!» И переселились мы в другую больницу, на улицу Газа.

В августе 1942-го медицина собирает своих детишек, организует детдом и переправляет нас через Ладогу. Наш буксир тащит баржу с больными, ранеными и просто с беглецами. Мы, мальчишки, конечно, на буксире, к счастью, не бомбят, у немцев обед, наверно. На берегу, куда нас привезли, склады с едой, много, много! И нас, ребятишек, кормят и хлебом, и сгущёнкой, и всем, всем, о чём мы мечтали всё это время. Взрослые от жалости к нам, не сообразили, а мы от глупости объелись и… В поезде уже, страдая в тамбуре, я вспомнил, что мама мне дала бутылку со спиртом, знала, ведь, что объедимся и заболеем. Приношу это и мы пьём из горла бутылки по капельке — спирт не шутка. Этим и спаслись, и воспитатели строгие отнеслись к нам с пониманием. Проезжаем Тихвин — немцев оттуда уже выгнали, там был Волховский фронт, блокаду они облегчили, но солдатиков наших полегло в этих Синявинских болотах больше сотни тысяч. Дальше в Вологде пересадка, на перроне столы с борщом, картошкой, грибами и огурчиками, но на это всё даже не смотрим! Высаживаемся на станции «Бакланка», везут нас на телегах через райцентр «Кукобой», потом через дремучий лес в «Пустынь».

Это бывший монастырь, «подворье» нам говорят. Квадратно. Два двухэтажных кирпичных, побеленных здания буквой «Г», церковь с колокольней и две часовенки по углам. Поселяют нас в одном, а в другом — воинская часть, ВНОС называется. Девчонки там, красноармейки, десяток их, что они там наблюдают, мы так и не поняли, но задорно поют и танцуют весь день! В нашем здании келий нет, большие комнаты, как классы в школе, широкие коридоры и пристроенные к ним снаружи огромные, из досок, уборные на два этажа с круглыми дырками вместо унитазов и без воды. Внизу — выгребы, откуда всё выгребается и вывозится на поля — удобрение. Стены щелевистые, даже в коридоре из этих уборных не пахнет. Разделили нас на группы — мальчиков отдельно от девчонок, две старших, две средних и две для малышни. В каждой комнате большая печь.

Наша комната угловая, на втором этаже на одно окно больше, чем в других, и в это, лишнее, в торце, окошко влезает Витька, когда задерживается. Он напросился стать дровосеком, дали ему лошадку и дровни, он два раза в неделю ездит в лес, приводит чурбаки — готовит их в лесу — сгружает во дворе перед этим нашим окном, забивает в чурбаки клинья, чтобы они сами от мороза треснули и лезет к нам — на ночь двери закрываются. Как дровосека, на кухне его прикармливают, а нас кормят баландой — это жидковатая «еда» — мука, картошка, немножко молока в горячей воде и хлеб без масла. Пить разрешают сколько хочешь — колодец во дворе. Вещи, обувь, чаи, выданные нам родителями перед отъездом, мы меняем на картошку в деревнях, что расположены вдоль по шоссе, что идёт от полузатопленного Рыбинска в Грязовец.

Раз мы с Мишкой заходим в колхозный двор — молочный запах нас привлёк — а там на сепараторе отделяют от молока сливки — нам доярки всё объяснили. Я слушал, а Мишка всё ходил кругом и принюхивался. Его приметили и предложили попить обрата — это то, что остаётся от молока после снятия сливок. Мишка выпил почти полведра — я его предупреждал — что с ним было потом, лучше не рассказывать! Наконец вещи и чаи кончились, мы стали ходить по очереди, для этого у нас осталась сменная одёжка и обутка, стали подворовывать… Картошечки принесём, печь нашу затопим, картошечку в котелок и в печь, а если и хлебушка деревенского где-то прихватили — праздник!

1943

Пришло лето 43-го — нас, кто постарше, — в колхоз, на работу. Сажаем картошку, косим косами в лесу траву — мёд лесных пчёл ужасно вкусен, но пчёлки это не очень любят и жалят пребольно! Девчонки треплют лён, собирают горох — мы, мальчишки, посмеиваемся!

Зимой мыться целиком холодно, бань нету. Повели как-то нас в деревню мыться — местные ведь мытые ходят! Привели в избу, русская печь огромная, так жаром и дышит, мы ничего не можем сообразить — где же баня? Бабка говорит: «девка ужо вымоется, полезете и вы». Бабка открыла в печи заслонку и оттуда вылезает раскрасневшая деваха! Мы, десяти-двенадцатилетние пацаны, при виде этакого задали стрекача! В одной из часовенок — что рассказано ранее — сыроварня, а другая пуста. Мы попросили заведующую — прекрасный человек, нам всегда жаль её, её сын чуток не в себе — соорудить нам баньку в этой часовенке. Она нашла двух стариков, «ископаемых», как мы их назвали. Они всё сделали, как надо, банька подучилась на славу, хоть и по-чёрному, но очень жаркая. Веники были приготовлены заранее, «открытие» было праздником, воды мы наносили много — она нагревалась в огромном котле на раскалённой печке, Генка до того разыгрался, что чуть не ошпарил меня кипятком. Перед самым концом войны он был призван и погиб под Веной, там где-то и закопан, пусть земля ему будет пухом!

Лето 43-го кончалось, работа в колхозе для нас завершилась и мы, пацаны, с девчонками сорганизовались в парочки и стали по вечерам погуливать. Воспитатели заволновались, а мы оккупировали крупорушку — это мельница, где делали крупу, — и стали там учиться, как себя с девочками вести, начали с целований. Однажды слишком увлеклись — возвращаемся поздно, на крыльце воспитатели, серьёзный разговор: запрет на прогулки и прочее… Девочки-напарницы в память об этом происшествии вышили и подарили нам платочки.

1944

Всю зиму мы учились, ведь наши воспитатели были известными учителями в Ленинграде, и пригласили их медики специально для нас. Русский, английский, литература, биология — на уроке биологии я заработал «2» — на просьбу рассказать о строении лягушки, я начал: «Спереди у лягушки — голова». До сих пор не понимаю, почему «2», ведь это чистая правда! Учим историю, географию, а вот математику я не помню. Некоторые из нас пропускали уроки — уходили «на промысел» — кто пилить-колоть, здоровых мужиков в деревнях нет, только инвалиды и старики, а один имел фотоаппарат, где-то он раскопал, похоже у девчат-вносовок, фотобумагу и ходил по деревням, фотографировал, пока шёл от одной деревни до другой, у него на спине печатались снимки.

А я рисую всё, что вижу в окне и видел летом. И читаю Стивенсона «Похищенный» на английском — словаря нет, учительница помогает. И так до весны, а там снова копать, косить. Один из рисунков на военную тему посылаю в журнал — был объявлен конкурс. Получаю фото девушки в письме с просьбой общаться — она видела мой рисунок в том журнале. Ребята стали советовать, девчонки посмеиваться, я растерялся — ответ с благодарностью написал, но от неё больше писем не было.

Весной 44-го блокаду уничтожили. В детдоме, куда нас в 42-м отправили подальше от войны — кто постарше — задёргались. Я же, не долго думая, оставив сестрёнку на попечение детсадовских тёток, драпанул через лес в Кукобой-райцентр, там напросился подвезти на станцию. Денег ни у кого в детдоме не было, поэтому, дождавшись поезда в Питер, забрался в вагон, где ехали солдаты, и под весёлый смех и подмогу залез на третью полку и заснул. Приходил контролёр — к солдатам претензий нет, просили солдатика не третьей полке не будить, а военному патрулю до меня, зайца, никакого дела не было, так и доехал без приключений. На Московском вокзале справа в проезде построен санпропускник — одёжку всю отняли, я прошёл через душ, смыл начисто эвакуацию и, получив выпаренную в вошебойке одёжу, появился на площади Восстания — Невский-Лиговка перекрёсток, Ленинград! Поглядел ещё вокруг, ничего не разрушено и пошёл вверх по Невскоиу — тогда он был еще Проспектом 25-го Октября. Дошёл до Улицы 3-го Июля — нынче опять Садовая, идёт к Летнему Саду, и задумался, куда ехать, к маме на Газа или домой, на Льва Толстого. Подошла «троечка» и повезла меня домой. Домой я не попал — мама сменила квартиру в этом же доме, но я забыл номер этой квартиры, помню только — мама писала, — что на 5-м этаже, постучал во все двери на этой площадке, но никто не ответил. Ну что ж, поищу, может кто-нибудь из моих друзей в городе, только жаль, гривенничка нет, не могу позвонить, да и номера телефонов не помню. Вышел на улицу, с Олегом мы виделись последний раз в осенью 1942-го, он жил рядом, за углом, дом № 4, вдруг он здесь! Вошёл в этот дом, поднялся на третий этаж, звоню, ещё раз звоню. Дверь открывает Олег! Я спасён, ура! Родителей нет — Олешка пошуровал в буфете, появилась бутылочка, и мы хорошо отметили встречу, навспоминались, наговорились про всё за эти два года, саблей наградной отцовской намахались. Пришла тётя Вера, мама Олега, нам, конечно, влетело, но тут вернулся со службы отец, и бутылочка была опустошена окончательно.

Утром разыскали телефон маминой больницы, мама удивилась, заплакала, наругала, что сразу не позвонил, дома-то ведь бабушка, и я побежал домой к моей бабуле, вот она обрадовалась! Недолго думая, мама собралась поехать за сестрёнкой, а мы с бабушкой не могли наговориться и наобниматься.

Я стал осваиваться в новой для меня обстановке — теперь у нас стало опять два комнаты в коммуналке, одна, большая и светлая, с большим окном и собственным умывальничком в маленькой коморке у окна, а другая, поменьше и потемнее, — с небольшим окном во двор. В этой квартире жило ещё две семьи, одинокая женщина и старушка-еврейка. Мама сохранила мои краски, кисточки, бумагу, и я, набрав водички в этом умывальничке, принялся рисовать всё то, что осталось в памяти об эвакуации. И колокольню монастыря, где мы жили, и крупорушку, которую мы малость покурочили — уж очень там было много сухих деревяшек — и куда мы ходили с девчонками «пошептаться», и пруд во дворе, и ещё, и ещё. Жаль, это всё погибло — что-то сверху в кладовочку, где умывальник и хранились рисунки, протекло и остался лишь один рисуночек маслом, он теперь у моей дочки в Ницце.

Мама быстренько собралась и поехала забирать сестрёнку из детдома, я пошёл во двор, узнать что с ребятами. Оказалось, что все они погибли на войне. Каска моя где-то затерялась, а ножик ярославский мент отобрал. Привезла мама сестру, определили нас в школы — меня в 9-й, а её — в 5-й. Взяв мои картинки, повела мама меня в Академию, что на Васильевском, на набережной, где в блокаду зенитки стояли. На этой набережной и сфинксы египетские, и Кунсткамера с уродами и индейцами, и 12 коллегий-университет, и Горный институт, и памятник капитану Крузенштерну — вспомнилось, как в 42-м мы с сестрой на этом месте видели пикирующего на крейсер юнкерса и дым от взрыва из трубы этого судна.

В Академии посмотрели на мои рисунки и велели приходить. Весь май проходил, учился рисовать по-настоящему, правда, только карандашом и всякие гипсовые фигуры. Тут выясняется, то организуется пионерский лагерь для детей работников искусств — РабИс — нужны воспитатели. Я напросился, сказал, что был в детдоме и знаю, что надо делать, меня взяли на эту работу. Упросил заведующего взять в лагерь и мою сестру, пионером.

Славное это было время. Приезжали в лагерь к детям их знаменитые родители, мы их вежливенько заставляли «концертировать», а старшим пионервожатым был будущий известный киноактёр Сошальский что ли, я позабыл. Приехал как-то знаменитый диктор на блокадном радио, Бекер, замечательный рассказчик, ребята его окружили и не отпускали до позднего вечера. На пересменках делать было нечего. Выкрасил я киоск-сортир голубым для смеху и отправился на аэродром, что был недалече. Там меня приветили, разрешили даже в самолёт забраться, «Кобра» назывался этот американский истребитель, но лётчики наши.

1945

Попозже, когда я уже ушёл из Академии в простую школу, я ещё раз был пионервожатым, на этот раз лагерь был в Павловске. С моим дружком по школе, от нечего делать или от, как теперь говорят, прикольности, сделали стенгазету «Смена» (газетку эту сохранила Роза Сирота), заголовок нарисован был точно, как в настоящей «Смене», повесили в коридоре школы, где и был этот лагерь, и отправились в парк, где дворец. Физрук, как показалось нам, гебешник, всё время за нами приглядывал. Мы пошли вдоль по улице — глядь, а он сидит в школе на окне и смотрит, куда это мы идём. Посмотрели по сторонам, дружок повернул к дому, а я, увидев сидевшую на окошке своего дома девчонку, подвернул к ней и пригласил погулять, назло этому физруку. Было уже довольно поздно, но светло — белая ночь!.. Дружок мой встретил меня и сказал «Не нравится мне этот физрук, давай убежим!» Тут же собрались и дали драпу! Шли, шли, прошли Пушкин, поднялись на бугор, что у Пулковской обсерватории, тут как дыхнёт от Питера вонищей! Побежали мы к шоссе, запросились на проходящий в Питер грузовик и на Сенной разбежались. А газетку эту сохранила Роза Сирота.

В Академию я ещё немного походил, рисовал я эти гипсушки кое-как, всё получалось по-своему, не по академическим канонам. Серёга, сын известного художника-иллюстратора, что делал иллюстрации для книг, в том числе, сочинений Мопассана, — увидев моё пальто, что я сам для себя сшил, потащил меня на Загородный в ателье Литфонда, где заказал сшить для себя точь-в-точь такое же! Я ещё сшил себе костюм оранжевый — мне нравилось не только шить, я делал и шляпы! Преподаватель, что принимал меня и был классным руководителем, сказал мне: «Не будет тебе ходу у нас, не дадут. Больно уж ты норовист, сейчас таких, как ты, начальство не терпит, им нужны раскрашиватели, а ты другой, уходи, пока тебя не перевоспитали». Он знал, мама ему сказала, что мой отец «враг народа», поэтому, наверно, не испугался со мной так говорить. Ингочка, моя сестрёнка, пошла в 5-й, но не долго там поучилась — отец получил «молочную карточку», то есть получил возможность жить вне зоны, вышел из неё, и мама, узнав об этом, вместе с Ингой поехала к нему, оставив меня с бабулей. Я стал соображать, в какую школу мне перебраться. Тут встретил своего друга по детдому, Юрку Енокяна, и он привёл меня в школу № 181, что на Соляном, где я доучился до аттестата зрелости. Мой отец, приехав освобождённым, узнав, где я учился, улыбнулся и сказал: «Я тоже учился до 17-го в этой гимназии».

Летом приказали нам явиться на военную предпризывную подготовку. Привезли в специальный лагерь, разделили на «взводА», поселили в палатках. Каждое утро подъём, построение и шагом марш на полигон. Там лежать, стрелять, бежать, колоть штыком, ползти с тяжёлой сумкой-сидором, как назвал это взводный, на спине — мне скоро всё это надоело, единственное развлечение — на обратном с полигона пути стрельнуть по кирпичной трубе! Как-то подходим к лагерю, вижу на генеральской дорожке построили арку, и её красит старик-солдатик. «Не надо ли помочь?» Спустился старик, поглядел». — «Что можешь-то?» спрашивает». Пилить, гвозди заколачивать, — говорю, — красить могу». — «Утром приходи, да пораньше, будешь красить арку эту». На следующий день идёт колонна на полигон, а я стою на «лесах» и крашу арку жёлтым. Искусство — дар Божий! Был у меня затрофеенный пистолетик, правда, без обоймы и пружины с бойком. Арку я докрасил, сборам конец, еду я домой, этот пистолетик вынул из кармана, где я всегда его держал, и положил в сумку с моим барахлом. На Витебском вокзале меня схватили и поволокли в участок. «Оружие — на стол!» орут. Вынул я свой пистолетик — они видят, что из него стрелять нельзя, нечем. «Где взял?» — «На Финском фронте нашёл», — объясняю. Разрешили позвонить. Мать моего школьного приятеля работала в прокуратуре, ребята ей всё рассказали — меня промурыжили ещё денёк и, наговорив всяких страхов, отпустили домой. Пистолетик так и не отдали, понравилась ментам эта игрушка. Так и прошло это последнее военное бабье лето!

Снова школа. Через дорогу от школы, на Соляном у Фонтанки, городские власти организовали «Музей Обороны Ленинграда» — просуществовал он, правда, не очень долго, всё начальство городское вскорости постреляли, видать, кому-то оно не потрафило, и музей этот ликвидировали. В музее было много блокадного — и «восьмушки» — 125-граммовые хлебные пайки, и неизвестно из чего сделанные лепёшки, и огромное количество фотографий: и как воду берут из проруби на Неве, и как еле живые ленинградцы на чём попало волокут умерших с голоду дистрофиков, и как стоят укрытые снегом трамваи и троллейбусы, и как разрушаются разбомбленные дома. Целый отдел был про «Ледовую трассу» — «Трассу Жизни» — грузовики проваливались под лёд от бомб фашистов, но, не переставая, везли продукты для людей — снаряды люди делали на городских заводах, голодными умирали у станков.

Нинин отец был контужен под Кингисеппом, покуда он лежал, карточки и денежки смародёрили — он был корреспондентом, не военным — солдаты его подобрали, привезли домой, где он в марте и умер, но перед смертью рассказал, что он видел, когда его вызвали в Смольный, чтобы направить к войскам. Там в столовой, куда его пригласили «откушать», было всё — и буженина, и икра, и красная рыба, и белые булочки — боялись, что тов. Жданов А.А. проголодается и не сможет руководить обороной — а на улицах города лежат упавшие замертво, замёрзшие, голодные люди. Но о той столовой в музее ничего не было.

При музее была мастерская художников-оформителей, их руками всё было сделано в музее как надо. Конечно, я не мог не познакомиться с ними. Я люблю мультики, и стал учиться у них, как правильно это рисовать, а потом украсил весь актовый зал этой школы мультиками — директор школы приветствовал и помогал — и краски покупал, и закрывал глаза на то, что я «некоторые» уроки пропускаю и задерживаюсь до полуночи, разрисовывая зал. Со всего района приходили посмотреть, что я делаю, директору это было на пользу, а то, что я не на все уроки хожу, думаю, он помалкивал. Шефом школы был театральный институт, что на Моховой. В школе всё время что-то ставили, меня же назначали оформителем этих постановок. Главным режиссёром нашего театра была студентка этого института Роза СирОта — потом она работала у Товстоногова. Я уже не помню всех постановок, помню только, как испугалась Роза, когда я предложил ей поставить пару сценок из «Ярмарки Тщеславия» в современных костюмах: «Ты что, сам хочешь и нас подставляешь, чтобы нам головы свернули!!!». А ещё случился курьёз на «Горе от ума». Парню, игравший слугу, вдруг стало плохо, и последний акт оставался без слуги. Я что-то там доделывал за кулисами — Роза подлетает: «Иди переодевайся, будешь слугой, там слов нет, выручай!» И вот стою я на сцене, напротив Фамусов, Страхович Юрка его исполнял. Вспомнил я, как вчера, ребята с ним во главе, волокли меня в парикмахерскую побрить, и такой смех меня стал душить, пришлось, даже, лицо платком прикрывать. Юрка по ходу пьесы глянул на меня и, вместо того чтобы строгим голосом дать мне приказание что-то принести, затрясся от смеха! Зал дрогнул и загрохотал хохотом. Учительница литературы кипела от злости: «Как вы посмели такое!», а мы, притупившись для приличия, сказали: «Так «Горе» — это же комедия».

Школьные годы подходят к концу, в мае и война кончилась! А по литературе оказалась «3».

Чтоб подзаработать, стали мы артистами Мариинки — нанялись в миманс. Платили нам 5 рэ. Было не без потехи — один раз, не помню кто, кажется Лёнька, вышел на сцену прямо из декораций, а кто-то другой, чтобы заплатили чуть побольше, загримировался в «Аиде» негром, мы уже уходим, а он всё ещё отмывается! Юрка Енокян потом пошёл в тот театральный институт и стал актёром ТЮЗа, а сейчас мы с ним после школы, ходим по дворам и пилим-колем-носим дрова — отопление ещё не везде наладили, а нам нужны денежки на карманные расходы. Отца у него расстреляли в 38-м — «10 лет без права переписки». Как-то зашли мы к нему домой погреться, вижу на стене картину настоящую, маслом. Смотрю на подпись — Маковский! «Откуда эта картина у вас?» — спрашиваю, Юркина мама говорит: «Это мой дядя написал и мне оставил» — его могильную плиту через много лет я видел на Русском кладбище в Ницце. Я у Юрки спросил, почему он Енокян, а не Маковский, а он: «Так получилось…»

Моя мама вернулась из Воркуты одна, сестру мою оставила у знакомых — там оказались Клоссы, дети соратников Костюшки. Их, потому что фамилия сходна с немецкой, да они ещё и поляки, направили в «трудовую армию», как и немцев из Поволжья и других наших городов, что жили здесь ещё со времён Екатерины. Мама сказала, отец просил, чтобы я приехал повидаться, и мы решили, что я сдам выпускные экзамены и тогда поеду к нему в Воркуту.

«Моя мама — Шамовская Людмила Вениаминовна».

1946

Довоенные мои школьные приятели Серёжка и Димка поступили в лётное училище, мне тоже опять загорелось стать лётчиком. Помчался я на Международный, в приёмную комиссию. Посмотрел на меня офицер, странно так ухмыльнулся и говорит: «Тебя? Нет, для вас приём окончен».

Кое-как сдал экзамены, получил Аттестат и подал заявление в строительный институт на архитектурный факультет. Мама пообещала заняться моим будущим — приёмом в институт, а меня отправила в Воркуту, к отцу «на свиданку». Ехать надо было через Москву, и я туда полетел, натурально полетел, впервые в жизни полетел на самолёте, «Дуглас» назывался. В Москве познакомился с папиными родственниками и моими двоюродными братьями. Из Москвы на поезде отправился в далёкую Воркуту. Поезд шёл сначала через Горький — теперь опять Нижний Новгород — в Вятку-Киров, там пересадка на Киров-Котлас, а в Котласе вагоны прицепили к спецпоезду, он довёз мимо Ухты до Кожвы, что на берегу реки Печоры. Поезд идёт так медленно, приближаясь к Ухте, что многие пассажиры выпрыгивают из вагонов и я тоже, чтобы выкупаться в рядом бегущей речке. В Кожве долгая остановка — всех проверяют, вагоны солдаты с собаками обыскивают и опять надо платить 25 рэ — за переезд по мосту через эту Печору, сделанному во время войны из железа для Дворца Советов, а за мостом, на станции Печора, снова плати за проезд по железной дороге МВД до Воркуты.

У Инты замечаю, что лес стал пожиже. Между Интой и Воркутой от этой железной дороги отходит ветка на восток. Спрашиваю, куда это? Рассказывают, что это недостроенная дорога на Норильск. Этот кусочек доходит до левого берега Оби, до Лабытнанги, напротив за рекой — Салехард. У Норильска тоже есть кусочек этой дороги — от правого берега Енисея, Дудинки, до Норильска. Позже я летал в Норильск по делу, проехал на электричке от аэропорта «Надежда» до Норильска по этому кусочку. А между Обью и Енисеем — полупровалившиеся насыпи, брошенные паровозы, теплушки, опустевшие остатки лагерных бараков, обломки деревянных тачек, носилок, и кое-как сколоченные кресты, а то и просто бугорки, бесчисленных могил — результаты трудов нашего любимого отца, Корифея и «Великого Менеджера». Этот кусочек от Оби до Енисея всего (!) 1200 километров по тундре, у Полярного Круга!

Подъезжая к Воркуте, решил почиститься, выкинуть крошки из сумки, остатки маминой еды и заплесневевшие прянички — тут парнишка, сосед по полке, дёрнул за рукав: «Ты что, сдурел, этоже еда, отдашь, кто поросит, или сам увидишь, кому надо, не все просят» Поезд подошёл, остановился, встречающих много, высматриваю отца. Заметил, вижу, стоит маленький такой, фуражечка непонятного вида, сам в чём-то сером, замахал ему, закричал, а он меня не узнаёт, не обращает внимания на мои крики. И немудрено, 9 лет прошло, «собака вырасти могла». Соскочил, подбежал, обнялись, расплакались…

Привёл он меня в барак на берегу реки, где теперь живёт, выйдя за зону, тут и сестрёнка меня встречает, и стали мы пировать. Отец поседел, лысина стала ещё больше, а усов-бороды нет, и глаза невесёлые. Разговорились, папа долго рассказывал про людей и жизнь в лагере. Я же молодой да глупый, сказал сдуру «Вот ты коммунист, хвалишь Ленина за НЭП, Сталина за победу над фашизмом — а твои однопартийцы скрутили тебя и заключили за решётку, почему же ты ими восхищаешься?» — «Ты оппортунист!» — обозвал меня отец и до самой смерти так меня и не понял, и не простил, но почему был посажен, объяснить так и не захотел.

Пожил я там недельку, походил, пригляделся, со многими поговорил, с отцом старался больше о коммунизме не говорить. Наглядевшись и наслушавшись, крепко задумался и по дороге домой старался разобраться в том, что там увидел и услышал. Запомнилось, как зэки (заключенные) под надзором солдат, роют траншеи для бетонных фундаментов, лопаты нагревают на костре, чтобы копать мерзлоту — везде она там под нетолстым слоем талой земли. Рядом строится кирпичный дом — каменщики, тоже зэки, — загорелые, работают без рубах, солнце светит и греет круглые сутки — Заполярье!

Приехал, пошёл к Олешке порассказать, а у него моя подружка… К окну подбежала, стоит ко мне спиной, молчит. Я говорю «ладно уже, чего в жизни не бывает, я потом приду» и ушёл, а у самого в груди… Не на шутку расстроившись, опечалившись, начал писать стихи, исписал целую тетрадку, специально где-то приобретённую, в синей обложке — мама потом и назвала её «голубая книжка», сохранила её и теперь она, наверно, у сестры. Стихи вылечили меня от обиды довольно скоро — они оказались сильно действующим средством, но я не оставляю это увлечение. Знакомлюсь с такими же, как я, стихотворцами, меня привели, даже, к секретарю Ленинградского отделения Союза Писателей — очень неприятный человек, глаза несмотрящие запомнил, а имя нет. Лучшим другом по этому делу стал поэт-фронтовик Гоппе, так я его называл, он был ранен, у него не было большого куска черепа, мозг был не повреждён, но защищён только кожицей! Он учил меня и поправлял ляпы, и советовал, как правильнее формировать написанное. Жаль, что наше «сообщество» оказалось недолгим, но не по моей вине.

«Потом» оказалось через 33 года. Пришли с Олешкой, он позвал, я пошёл. Пришли, вижу пожилую женщину. Соня?! Стою как вкопанный, шок. Вошёл мальчуган — вижу, вылитый Олег, точно такой же, какими были мы в школе. Спрашивает: «Кто этот дядя?» — показывая на меня. Сонька молчит, глаза мокнут… Тогда я, как прорвало, говорю: «Когда я был чуть постарше, чем ты теперь, я очень любил твою маму, больше всех на свете, но она от меня ушла…» С тем и ушёл, не сказав, что уезжаю навсегда, не попрощался. По дороге вспомнилось, как я тонул на болоте — это был первый урок, а тогда, по приезде из Воркуты, я получил второй — жизнь учит сама, лучше мамы-папы.

На архитектурный меня не взяли — ни я, ни мама не сообразили взять бумажку в Академии, что я там учился — может, тогда бы и приняли. Поступил я на строительный факультет и стал студентом ЛИСИ — до Революции он назывался Ея Императорского Величия Марии Федоровны Институт Гражданских Инженеров, во как!

Мама поехала в Воркуту к отцу и Ингочке, надолго, жить там и работать рядом с ними, а я опять с моей любимой бабушкой! Началась студенческая жизнь, и стихи пришлось отложить…

Глава 3. ПРО ЮНОШУ. 1946–1952 гг

Лекции — это не уроки, ребята скрипят перьями — записывают что-то за лектором— конспекты делают. Можно тихонько выйти покурить под монотонный речитатив лектора, можно и вздремнуть, договорившись с соседом о стрёме. Однажды, по-моему, уже на следующий год, профессор математики, Исидор Палыч, застукал всё-таки меня. Подходит и говорит «Я понимаю Ваше состояние, но попросил бы Вас не очень громко храпеть». Замечательный был человек, только благодаря ему многие инженерные задачи мне удавалось потом легко решать. Практические занятия интереснее, правда, всё зависит от преподавателя и предмета.

Первый год пролетел без особого труда, зимняя сессия прошла без потерь, но весеннюю сессию проходить не пришлось — моя бабушка, я так её любил, тихонько, на 75-м от роду году, заснула ночью навсегда. Мои друзья, Юрка с Олешкой, помогли мне и с гробом, и с машиной, и с кладбищем — тогда всё это было не так просто, как сегодня, огромное спасибо им, один бы я не справился так. Незадолго до смерти бабушка достала из своего сундучка и дала мне иконку с ликом Христа на ней. «Когда я помру, — сказала она, — положи мне это в гроб, это был честный, кристальной души, святой человек, а все остальные, что были около и потом — мошенники». Она всегда говорила, что ни на небе, ни ещё где-нибудь Бога нет. Бог есть только в наших сердцах, если Он там, а если Его там нет — горе тому и кто рядом с ним.

Похоронил я бабулю мою на Серафимовском, а сам пришёл в Деканат со справкой о её смерти, чтобы пояснить причину отсутствия на сессии. Секретарь спросила, буду ли я сдавать сессию осенью или останусь на второй год. Всё лето корпеть над конспектами? Дудки! Конечно, на второй год!

И покатилось ещё одно безоблачное, но уже не военное, лето. Больше всего времени проводим мы с друзьями и подружками в Летнем Саду и на Кировских Островах. С Игорёчком, новым моим дружком и его отцом плывём по Средней Невке, отец рассказывает про войну, но помалкивает, почему он ушёл из дому. Не он один такой, вот у Лёни тоже нет отца, ходим к нему «Голос» слушать, мать одна дома, готовит нам картошку с луком. Война многих развела. У моей бывшей подружки отец тоже ушёл, комнатку дочке оставил…

На фото: «Моя бабушка — Шамовская Мелания Густавовна»

1948

Теперь я на первом курсе уже не новичок! Первое время на подготовительные занятия не хожу, в деканате разрешили. Целыми днями, разгуливая по аудиториям, присматриваюсь, знакомлюсь, привыкаю по-новому понимать окружающее. Появилось много демобилизованных офицеров, с колодками наград и красными и жёлтыми нашивочками о ранениях на груди. Пригласил комсорг — я вступил в комсомол в 1943-м, во время войны, спросили, что полезное для организации я мог бы делать, какую комсомольскую работу можно мне доверить. Я обещал подумать и пошёл знакомиться с активистами — одни организовывали джаз-банд, другие собирались выпускать большую газету на стену зала, уже название придумали — «Молния». Я растерялся, сначала иду к «джазистам», выясняется, что у них есть тромбон, но нет тромбониста — взял я, авантюрист, этот тромбон, принёс домой и дунул разок-другой. Соседей дома ещё не было, только старушка. «Что такое, что случилось?» прибежав, спросила она, вся бледная от страха. Я её, как могу, успокаиваю, но понимаю, что дудеть надо поаккуратней и когда в квартире никого нет. А потом выяснилось, что играть надо по нотам — пришлось тромбон отдать, Мишка же стал барабанщиком, там ноты не требовались! На одном вечере попробовал попеть модную «Ах ты дорожка, фронтовая» под этот джаз, но понял, что это не для меня. Мишка, из еврейских беженцев, что бежали из Ясс от немцeв, приехал из Челябинска, жил в общежитии, пришёлся мне по сердцу, и я пригласил его жить у меня, пока он не перекочевал к подружке. С «Молнией» оказалось всё проще, надо было рисовать то, что решит редколлегия, и я втянулся в это с радостью и удовольствием. До самой дипломной работы рисовал и, даже, сочинял иногда подписи под карикатурами. Фимочка, однокурсник, собирал эти газеты, хранил где-то, но, к несчастью, он тяжело заболел и умер в 2011-м году — искать его схрон я не могу. Зимнюю сессию я одолел без потерь, даже пятёрку получил, по химии — угадал катализатора, но в январе тов. Жданов стал громить композиторов и писателей — стало тревожно! 13-го, в День моего рождения погиб Михоэлс, артист, что баюкал негритёнка в кинофильме «Цирк».

Весенняя сессия прошла благополучно. Перевели на второй курс и отправили «на поле», на геодезическую практику. Остаток лета проявил новых друзей, молоденького Милославского из случайно сохранившихся прошлых, Иринку Бенуа, (много лет спустя её дядя, Пётр Устинов, приходил в наш ресторан), её милую подружку Ядвинскую — называли её «ЯЗдвинская». Познакомился и с другими замечательными ребятами, в том числе и с одной, очень красивой и весёлой девчонкой Ниной. Она 13-и лет научилась аккордеонить, в Казани, куда она была эвакуирована, играла и пела в госпиталях для раненых и здесь, в Ленинграде, аккордеонила в пионерском лагере, рядом с моим, а я не знал её тогда! А сейчас сердечко моё так и замерло! И так замирало каждый раз, все 56 лет, до самой её смерти в 2009-м году.

«Моя будущая жена — Нина Рохман — пришла с пионерами в госпиталь,1944 год».

А с последней, до встречи с Нинулей, моей подружкой меня познакомил мой друг-однокурсник. Девчонка эта была очень красивой — высокая, ноги невероятной длины и рыжая, как огонь! Мы старались почаще быть вместе и когда Мишка, что жил у мня, уходил ночевать к своей будущей жене, подружка оставалась со мной. Она работала напротив больницы Эрисмана, в средней школе, близко от моего дома. Я, конечно, поинтересовался, что она преподаёт там. Рассмеялась, это раньше была школа, сказала, теперь это НИИ. И кто ты там, спросил. Я, говорит, мастер-художник по внутренним помещениям кораблей и подводных лодок. Мне стало холодно внутри — это ж военное, секретное учреждение, узнают там про меня и ей конец. Через пару дней я понял, что наше счастливое времечко кончилось и так больше рисковать её жизнью нельзя, собрал всё, что было её у меня и срочно, рано утречком, помчался к ней домой, это была суббота, мы планировали поехать на острова, поэтому приехал я ни свет, ни заря. Она очень удивилась, ты, говорит, чего, что случилось? Случилось! Нам нужно немедленно расстаться и никто не должен знать, что ты была со мной. Я понимал, что это с моей стороны неожиданный и непонятный удар по самому, самому! Длинная секунда молчания, в глазах вопрос «Почему, за что?» Стараюсь как можно спокойней объяснить: «мой отец враг народа, сидит в лагере и если узнают про нас, тебе крышка, объявят шпионом, скажут, что ты направлена сюда американцами находить и пересылать им секретные сведения о военном флоте нашей Родины! Прости меня, но я не могу тобой, нами, рисковать, ведь за это тебя могут расстрелять!» Что было потом, сколько слёз и прощальных расставальных поцелуев — до сих пор горько об этом вспоминать.

Прогулки, пляж, Летний Сад, Острова, Ольгино, Комарово, Петергоф и так до осени, но уже без неё! А в ноябре опять непонятки почему Антифашисткий Комитет разгоняют! Оказалось, не нужен и, даже, вреден — кусок земли в Крыму захотел, чтобы, видимо, базу создать для вражеских сил! Расстреливают членов этого Комитета — националисты, оказалось, они. Погиб и автор «Карика и Вали» и «Швамбрании» вместе с другими известными людьми, все они были антифашисты — но евреи.

1949

Зимой 49-го началась борьба с космополитами, газета «Правда» разразилась громкой статьёй, попало и Мдивани, и Ахматовой, и любимому многими Зощенко, и другим. Всех их назвали безродными космополитами, пропагандирующими загнивающую буржуазную культуру, игнорируя наш передовой соцреализм! А потом обругали литературные журналы «Ленинград» и «Звезду», главредов повыгоняли, но на этот раз не стреляли, из иностранных в продаже остались только из Соцстран и Кореи, но только на русском. Мне вспомнился главный врач маминой больницы, кто в блокаду приказал привезти бабулю, оставил и меня в этой больнице, всегда говорил со своей женой по-французски. Ещё до войны, когда Чкалов и Громов летали через полюс в Америку, я увлёкся географией и английскими словами.

В детском доме нас вместо немецкого учили английскому, учительница, заметив мой интерес, принесла книжку Стивенсона «Похищенный» на английском. «Читай, — сказала, — помогу». Ни учебника, ни словаря не было — латинские буквы я знал — стал пробовать читать. Борька Гудович знал кино «Остров сокровищ» наизусть, захотелось узнать кого и как похитили в другом романе этого Стивенсона. Мало-помалу, одну страницу за другой, осиливал я этот роман и, перед самым побегом, просить помощи почти перестал! Английский в школе сдал на «5» и решил в институте сразу получить зачёт чтобы вместо изучения английского заняться французским. Прихожу на кафедру, прошу заведующую разрешить мне это. Она берёт какой-то журнальчик иностранный, отчёркивает статью и говорит: «Я ухожу на полчаса, вот бумага, переведёшь — зачту». Перевести-то я перевёл, но француженку-то, на которую я нацелился, старушку-интеллигентку прежнего посола, вскорости увели энкаведешки и мечты мои не сбылись, увы! Исчез и наш однокурсник-литовец.

С 15-й годовщиной убийства Кирова по поручению комсомольского бюро выпустили специальный листок, взяли в бюро фото Сталина, я принёс хранившийся у нас портрет Мироныча, написана была статья о нём, всё сделали под непосредственным надзором бюро, но через 4 дня газетка испарилась. Что-то, видать, не так, не надо, верно, всё припоминать.

Все последующие зимы, до лета 1952-го, сплошная рутина — лекции, занятия, эпюры — специальные чертежи, курсовые и конкурсные проекты… Один их них, рубленая из брёвен дача — полутораэтажный дом на пригорке, был отправлен в фонд, туда, где хранились проекты других студентов, ставших известными — Никольского, автора стадиона на Кировских Островах, и других знаменитых архитекторов, в том числе и автора моего дома с башнями, Белогруда. Мог ли я тогда предположить, что дом, в котором я буду жить на чужбине, будет тоже полутораэтажным, на пригорке! А ещё один, курсовой, вызвал смятение у начальства, прибежал доцент из архитектурной кафедры, стал уговаривать меня один из двух вариантов проекта убрать — я сделал два, оба внутри имели точно такую же планировку, а снаружи один — классика, другой — как здание ООН в Нью-Йорке. После всех этих дел выбирают меня то ли председателем, то ли ещё кем-то — уже не помню, — студенческой секции архитектуры, становлюсь знаменитостью!

Летнюю практику разрешили провести там, где хочется мне, но с условием, что отчёт будет содержательным, и я еду в Воркуту! О том, что было при встрече — ни словами сказать, ни пером написать — два дня пировали, тем более что в ларьке можно купить то, что в Питере и не увидишь! Но это только для вольных и кто на «молочных карточках», в ОЛПовских едальнях — обычная зэковская еда. Про «молочные карточки» я рассказывал, а ОЛП — это Отдельный лагерный пункт — несколько бараков внутри прямоугольного ограждения из колючей проволоки с высокими сторожевыми вышками по углам, где, как поётся, «на штыке у часового горит полночная луна» — Аушвиц, только крематориев нет. Отец уже работает в какой-то строительной конторе, я с моим «Направлением» иду в Комбинат, устраиваться на практику. Направляют в Проектную Контору Комбината, там тоже вахта и солдат с ружьём. Каждый день проектировщиков приводят и уводят солдаты с собаками, только вольнонаёмныё и «молочники» приходят и уходят сами. Начальник Конторы в кителе и сапогах — как у Сталина, на носу пенсне — как у Берии, а сам маленький и плешивенький капитан МВД. А специалисты, в основном зэки, очень «специальные», как выяснилось, это бывшие руководители проектных организаций и строек, командиры Красной Армии и просто инженеры, солдатами попавшие в плен. Пал Палыч не был в плену, ему и другим дали форму, белый (!!!) кожаный ремень и бросили на защиту Москвы, но оружие приказали взять в бою у врага. «Лежу я под кустиком, — сказал он мне, — ремешок свой беленький поглаживаю, отличная мишень, думаю, и идти на врага за ружьём никакая сила не могла меня поднять, но подкрались смершевцы, и вот я здесь, спасибо, что не застрелили». Учил буквы и циферки правильно изображать — вся группа моя пользовалась моим этим приобретением. Однажды утром привели его, а он, вдруг стал вчерашний свой чертёж рвать. Подбежал, спрашиваю: «Ты это что, зачем рвёшь?», — он смеётся «Вчера я немного перебрал — и водочку, и чаёк приносил и я по просьбе этих людей — и тебе советую никогда не искать ошибок в делах, если делал их поддавши, всё делай снова». Пришла команда срочно идти на место аварии — дом Начальника Комбината стал проседать, пошёл и я. Под домом со стороны выгреба стала от его тепла уходить мерзлота, и грунт под фундаментом разжижился — мне так объяснили, что происходит. В выходной пошёл посмотреть на дома, те, что строились три года назад, ещё не просели, но появились замазанные трещины на стенах. Не все кирпичные дома имели такие трещины — я спрашивал причину, ведь траншеи копались в рост человека глубиной, бутобетон не должен был развалиться. Мне сказали, что даже, если траншею докапывали до скалы, она под городом на разной глубине, то трещины тоже появлялись, но не так скоро, а то и никогда. Отчета я не привёз, я его и не делал, а привёз маленькую, в пол-листа, справочку, где было, что имярек не имеет права разглашать ни письменно, ни в разговорах ничего о предприятии МВД, где он работал. Начальник спецчасти, получив эту справку, стал чуть не честь мне отдавать при встречах!

Зацепила меня эта Вечная Мерзлота, Пермафрост. В библиотеке читаю всё, что нахожу: и Цитовича, и отчёты по авариям на строительстве в 1905-м году железной дороги из Москвы в Китай, другую литературу по этой теме. Понял только одно: там, где копали — аварии, там, где сыпали насыпи прямо на землю — всё цело до сих пор. Вода! С Природой надо дружить, а не бороться с Ней, Она всё запоминает — недругов строго наказывает!

1950

Весной делаю курсовой — городская планировка зданий в условиях Заполярья, профессор архитектуры посмотрел: «Подумай-ка ещё, мне кажется, что немножко тесновато и как здесь организовать транспорт, пока не ясно». Здания я соединил надземными переходами, поэтому расстояния между ними не могли быть очень большими. Про фундаменты профессор ничего не сказал, но я сразу понял, что всё, что я рисую, очень красиво, а про мерзлоту забыл, увлёкшись только размещением зданий. Транспортную схему я решил, а про мерзлоту промолчал, в пояснительной записке написал, что города в Заполярье должны быть на скальных грунтах. Пронесло, что такое Пермафрост, мало кому было известно, а оригинальность понравилась. На следующее лето разрешения уехать не дали, а направили на стройку. Со стройматериалами нас познакомили заранее, посылали экскурсиями туда, где пилят лес на доски, делают бетонные кольца и железобетонные плиты. На фабрике бумаги и картонных изделий на складе напоролись мы на груду недавно обменянных денег, вот коллекционеры-то обрадовались! Учили нас и электросварке — железные прутья, арматуру для бетонщиков, сваривать. Направили меня поработать каменщиком, принимаю снизу тачки с раствором, мастерком раствор этот кладу на стену и на него кирпичи, строим четырёхэтажное здание ЛЭТИ — электротехнического института. Вдруг внизу крики, беготня, в Карелии война, орут! Чтобы повнимательней разглядеть, прижимаюсь к доске-оградке на лесах, а дощечка эта, со скрипом, медленно стала отгибаться наружу! Инстинкт сохранения, очевидно, сработал, какая-то сила резко отбросила меня к стене, где мы только что делали кладку. Очнулся и сразу помчался вниз. В конторке уже собралась вся бригада, пришёл прораб и всех успокоил, «Никакая это не Карелия — Корея, она на Дальнем Востоке, рядом с Китаем и Японией, успокойтесь и идите работать!» Каменщиком проработал ещё целый июль, но в августе опять Летний Сад и Острова!

Никем не замеченная ляпа на курсовом не даёт мне успокоиться, пересматриваю этот чертёж и вижу, что ничего не получается хорошего, если под фундаментами нарисованного будет мерзлота. Дома покроются трещинами, появятся просадки, переходы обрушатся. То, что я изобразил, — ошибка! Решение, как строить на мерзлоте, надо ещё разыскать! В Москве строят высотные здания, этакое кремлеподобное со шпилями и скульптурами. Кирпичом и раствором на тачках не обойдёшься — кусочки стен украшены барельефами, скульптуры делаются где-то, привозятся и монтируются на здании. Идея подхвачена, и простые дома начали складывать из блоков, а блоки кирпичные, выкладываются внизу, на площадке. На некоторых стройках эти блоки, их назвали панелями, изготовляют на своём заводе из специального бетона. Новенькое всегда интересно, сборка проще кирпичной кладки, сокращает время. Железобетонные панели давно делают на заводах, там же начали делать и панели стен. В институте принялись изучать конструкции, я заинтересовался расчётом и монтажом панелей. Вдалбливанием в наши мозги, как работать с деревом, рассчитывать и конструировать железобетон, где и как применяется стальной профиль, наполнены оба семестра, с осени и до весны.

1951

Летом мужикам не производственная, а военная практика. Выдали униформу, пилотки, рассчитали повзводно, разместили в палатках. Сортиров нет, для этого позади палаток выкопана канава, глубокая, перед отъездом закопаем. Там же «рукомойник» — жестяной короб с краниками. Утро, подъём, все гурьбой выбегаем к канаве и рукомойнику — зрелище отменное, незабываемое! Начинаем с построений: «На первый, второй рассчитайсь, ряды сдвой! Шагом марш! Правое плечо вперёд, пря-а — мо!» к месту приёма пищи.

На занятиях по подрывному делу один тощий высокий студент берёт в рот взрыватель, чтобы прижать вставленный туда шнур. Взрывник-подполковник белеет, спокойно подходит, аккуратненько вынимает этот взрыватель изо рта верзилы и зажимает шнур. Ничего не говоря, привязывает взрыватель к берёзке и поджигает шнур. «Теперь, му… к, посмотри, что могло приключиться с твоей шеей». Бах, и верх деревца отлетает в сторону. Подполковник этот учит нас делать заряды, устанавливать мины и ловушки — он прошёл всю войну и всё время повторял: «Сапёр ошибается только один раз!»

Начальник военной кафедры полковник Агроскин, специалист по переправам, говорил «Вы, лейтенанты, должны всегда помнить, что на переправах вы командуете, стоя спиной к врагу, вы мишень, поэтому заранее определитесь на месте».

Лагерь на берегу Вуокси, в реке и около — остатки войны. После отбоя мы на реке купаемся и собираем сувениры, в том числе валяющиеся патроны. Насобирав их, однажды вечером зажгли костёр и побросали туда эти патроны, то-то началось: пальба, пули свистят, искры летят — война! Начальство примчалось… Догадываетесь? Но лейтенантов из нас всё-таки сделали.

1951–1952

С конца лета 51-го и до осени 52-го делаем дипломные работы и готовимся к их защите. Мой дипломный проект — крупнопанельное студенческое общежитие. Приходят представители разных организаций, высматривают кто им подойдёт, чтобы заранее дать заявку на «специялиста». Ко мне пришли от только что организованной проектной группы крупнопанельщиков, познакомились, пригласили в свою контору, сказали: «Вот здесь будет твой кульман», — понравились им мои подходы в дипломе. Потом, правда, мой куратор-профессор, что покритиковал давеча мой курсовой, проверив мой диплом перед защитой, сказал: «Только потому, что это новое, прогрессивное, индустриальное решение, не буду писать об ошибке — вот здесь, на этой оси, ты пропустил опору, построенное по этому проекту здание рухнет ещё до сдачи в эксплуатацию, но желаю тебе успехов в этом начинании и будь теперь повнимательней».

Диплом прошёл «на ура», но судьба (??) распорядилась по-другому, об этом потом, а сейчас я сказал своей прекрасной подружке Нине: «Мы столько лет знакомы, всё друг о друге знаем и скрываем от всех, и от себя очевидное, что мы друг друга любим. Давай же поженимся!» Нина приходила подкрепиться — я специально для неё, к её приходу, готовил покупной в Гастрономе шницель с зелёным горошком из банки. Мне уже было понятно, после того, что стало известно, кто и где мой отец, распределение моё будет не из лучших. Мы с Ниночкой поженились, вопреки желанию её дяди, в марте и, конечно, не без приключений. Паспорта наши пришлось спрятать от дяди — жили мы уже у меня, Мишка уехал к своей долгожданной, а у нас началось счастливое предновобрачное время. Пошли мы в ЗАГС, но оказывается надо платить 15 рэ! Вышли на Невский, стоим, вдруг видим, идут Фима с Ирочкой, тоже недавно поженились. Мы к ним: «Фима, выручай! Одолжи 15 рэ — без этого не записывают!» Вернулись уже со свидетелями, записались, но долг так и не вернули. Пришло лето, и мы вместе с Фимой и примкнувшей к нам Ниной ездили в Москву и к Ивашову, и на Лубянку — просились помочь нам поехать на работу в Воркуту, тщетно. И тут, к нашей радости, почувствовали появление вскорости ещё одного «нас». Отрочество на этом и кончилось, впереди нас ждала другая, неизвестная пока, жизнь взрослых.

Глава 4. ПРО ВЗРОСЛЫХ. 1952–1956 гг.

1952

Начало совслужбы. Несмотря на то, что мой диплом был крупнопанельным, что было тогда ещё в самом зачаточном состоянии, я был направлен строить узкоколейную дорогу в архангельской тайге и поделом, не строй из себя умника, не указывай начальнику, что он допустил ляп. Видишь ли, у него в его книжице в одном месте написано, что Ленинградский силуэттакой уникальный только благодаря архитекторам, а в другом, чтоцарским указом запрещалось строить здания выше 11 саженей, поскольку Зимнего высота 12! Дураку бы промолчать, а он, как несколько позже М.Б.Х, решился указать на ляп.

Представители крупнопанельщиков, присутствовавшие на нашем распределении, поднялись и заявили: «Это наш, мы уже с его дипломом ознакомились, нам нужны такие». — «У нас есть другое мнение, Вам (мне, значит) предлагается три места на выбор — два в Архангельске и одно во Владивостоке». «Там собираются тоже заниматься панелями?» — сдуру спросил я, встал и ушёл. Женька был уже на выходе — Нина должна была родить его в январе-феврале, я просил разрешения не ехать под Новый Год, а дождаться рождения сына — так нет, поезжай, а не то… А тут врачей-евреев объявили убийцами. Нинин брат, прошёл всю войну хирургом, рассказал, как пришёл он к Вовси, куратору своей кандидатской, а на двери — бумажка с печатями. Пришлось мне, сыну каторжника, от греха подальше, подчиниться. Правду сказать, я нисколько потом об этом не пожалел, три года я жил среди по настоящему просто свободных людей, давным-давно сбежавших от крепостного рабства.

1953

Встретили меня в Архангельском — так местные зовут этот город — радушно, поселили в главной городской гостинице с непонятным названием «Серый Горт», кстати, у этого города есть тоже спецназвание: «ДТТ — доска, треска и тоска». Как-то Нина, в очередной раз возвращаясь из Ленинграда, шла на своих шпилечках по этому архангельскому дощатому тротуару, шпилечка провалились в щелочку — «Мадама убилась!» — заорала какая-то баба.

Оформили, вызвали транспорт, и отправился я на присланном грузовике по снежной дороге вдоль речки «Северная Двина» к месту своего трёхлетнего существования. Помню, было очень холодно, небо под солнцем чересчур синело, сосны и ёлки, справа в тайге, звонко потрескивали, моё же велюровое модное пальтецо почти не согревало, и тут, неожиданно как всегда, не выдержало колесо и мы остановились! Водитель вышел с лопатой, разгрёб у этого колеса снег, набросал туда еловых лап и стал менять колесо. Гаечки он отвинчивал и привинчивал голыми пальцами — рукавицы лежали рядом, а когда он нагибался, видно было, под ватник ничего не поддето! Видя всё это, я вспомнил: «Гвозди бы делать из этих людей!» По этой дороге зимой потом часто приходилось ездить в Архангельск, в трест, вдоль реки, пока не появились самолёты ПО2, а летом — летом для этого у нас был катер — но ничего интересного по пути не попадалось, кроме этой Абрамовки, ну ещё может быть, «заезжего двора» — большого дома, в котором в любое время суток проезжий мог получить харч, водочку и ночлег с оплатой этого на «обратнем» пути. Пришлось и мне разок похарчеваться у них — была путина и подали нам на горячей сковороде свежеподжаренную рыбину — ничего подобного я не ел ни раньше, ни потом! Катер наш был довольно большой, с каютой, камбузом и рубкой со штурвалом. Была и антенна, и гудок, и фонари по бокам для отмашки, и даже спасательный круг!

Понадобилось как-то мне поехать в трест, заказать пару самосвалов и сваебойку. Причалились, ребята сказали «Мы подойдём в порт — надо техосмотр пройти, а Вы переночуйте в Горте, мы Вас утром заберём». Ладно, в тресте я засиделся допоздна, доказывал необходимость забивать сваи машиной и в гостиницу не попал — нет мест, сказали. Загрустил, спать на диване в конторе не очень хотелось. Тут одна сотрудница говорит: «У нас дома есть свободная койка, если не возражаете, пойдёмте к нам». — «А что, подумал я, подходит». Пришли, её матушка даже обрадовалась — чайник кипятит, приглашает поужинать Я смотрю: квартирка маленькая, всё чистенько, аккуратненько, иконка с лампадкой в углу, но второй кроватки не видно. Увидел толстую книгу — только что появившего в продаже Бернарда Шоу, ну как же было не попросить взять её с полки почитать! Сапоги снял, забрался на свободную кровать, сел и взялся за «Пигмалиона». Девица тоже прилегла, просит почитать вслух. Я читаю, читаю, чувствую, она, слушая, уморилась и заснула. Я «Пигмалиона» дочитал, лёг рядом и тоже заснул. Утром умылись, позавтракали — матушка очень странно так на меня поглядела, промолчала. Вышли, подходим с той девушкой к тресту — ребята уже ждут — иду в трест, беру бумаги и на катер. Вверх по реке идём не спеша — течение в Двине не шутейное, за спиною слышу ропот — разболтают ведь по посёлку, что видели, раскрасят, в дом не заходи! Насилу объяснился, но, чую, затаилось.

Однажды, застала нас в дороге у Емецка пурга, остановились в гостинице — название забавное, не помню, бельё на койках чистое, но цвета «хаки». Пошёл поесть в столовку — тесно, нашёл местечко, попросил разрешения — очень хотелось сесть именно здесь — за столом сидел молоденький попик. Это был бывший матрос, инвалид, рассказывал, как боцман, под бомбами, когда корабль уже шёл ко дну, заставил его молить Бога о спасении, как он спасся, был комиссован и пошёл учиться на попа. «Как жизнь?» — спрашиваю. «Людям сейчас нелегко, надо беседовать, успокаивать». Поговорили, славно выпили. Рассказывать о жизни в тайге можно без конца, но вернёмся к началу, к Абрамовке.

После шестичасовой езды, проделав около 200 км по левому берегу Двины, увидели на правом берегу огни. Приехали! Переехав по льду на другой берег, очутились в «населённом пункте». Посёлок называется Усть-Ваеньга, Ваеньга — это чуть заметная речушка, впадающая в Северную Двину ниже городка Двинской Березник, что на левом берегу Двины, где в грузном белом Соборе, в пристроечке к нему, моя Нинуля работала учителем музыки, мотаясь туда на огромных старинных колёсных пароходах «Пушкин», «Жуковский», других представителях российской словесности, греясь у труб. Эти пароходы внутри отделаны были в духе конца XIX века, красное дерево, бронзовые ручки, и названия остались, как было при царе.

Определили мне жить у старика, бывшего Георгиевским Кавалером при царе и красноармейцем у Ворошилова. После баньки, за стопочкой и тресочкой, старик рассказывал про былое, как во время Германьской сбежал в самоволку, был посажен за это за колючую проволоку вместе со товарищи. Во время отлучки Крест держал в кармане, а в лагере надел на грудь. То-то скандал! Прапорщик взмолился — сними Крест-от, а дед ему — выводи по закону, с Георгием в лагере держать нe велено, вызывай полковой оркестр и выноси знамя! В наше время за самоволку в военное время в лучшем случае — штрафбат. Ещё хотел пойти в Кремль, к Ворошилову. Пусть, говорил, разденут меня хоть догола, но я должок с Климки должон получить. Случилось, едут они с приятелем из разведки, приговорили кое-где гусика и жбан самогонки. Вдруг навстречу мотор — Климка с ординарцем. Отобрали эти трофеи, а вечером приходит тот ординарец и приносит кружку той самогонки и крылышко! А где остальное-то? Деду прислали через 35 лет орден Боевого Красного Знамени, это за гуся, что ли?

Когда наш Корифей помер, дед сказал с возмущением и насмешкой — смотри, Отец Рoднoй ещё тёплый на столе лежит, а они уже навострились на пирог! В тот день, когда всей стране приказали отстоять 5 минут памяти, я с дорожником, механиком и двумя бульдозеристами ехали на мотовозе размечать трассу. В назначенное время остановили мотовоз, стоим молча, смотреть друг на друга не получается — боимся показать, что нам это стояние противно — слишком много мрачного у каждого связано с этим усопшим. Вздохнули с облегчением, когда я сказал «двигай». Нина рассказывала — её мама и тётя плакали навзрыд, пришла Аня Гузик и накричала на них: «Дуры, радоваться надо, злодей исдох!»

Как раз перед смертью Корифея родился Женюшка! К лету Ниночка с малышом приехали ко мне и стали мы жить в маленькой комнатушке у этих добрейших людей, любящие и счастливее всех на свете! «Ох умён, ох умён», — говаривала хозяйка, видя как малыш, гукая и посапывая, разглядывал всё вокруг. По всей деревне, полагаю, не без участия нашей хозяюшки, пошёл слух: «приехали городские, умные, образованные». Вот как-то ночью прибегают, стучат, кричат «помогите!». Открываем, они просят: «Вы образованный, приходите, помогите, нашей корове плохо — телёночек не вылазит». Делать нечего, побежали мы с Ниной, но, пока бежали, обошлось. Меня, городского, сразу по моём приезде, повёл дед в баньку, не знал старик, что баня мне не внове.

Так вот, «полезли, говорит, на полок. Счас я поддам, погреемся», поддал, спрашивает «ну, как?» «а никак», отвечаю. Поддал ещё и ещё, попарились, слез дед и поддал, а сам остался сидеть ниже, на скамейке. «Дедушка — говорю — холодновато что-то». В общем наподдавался дед и уполз стыть в предбанник, а я напарился вволю, слез и вышел наружу «поснежиться». Пришли домой, сидим за самоваром, со стопочкой и тресочкой, старик молчит, колет сахарок. Мужики по очереди приходили попариться со мной, потягаться, но, как говорится, кишка у них оказалась недостаточной толщины. Зауважали!

Кроме Усть-Ваеньги, мы имели ещё участок в посёлке Рочегда, на том же берегу, что и Усть-Ваеньга, чуть повыше того Березника, — но об этом попозже…

1954

В результате бериевской амнистии приплыли и к нам бывшие, а ныне амнистированные, уголовнички, им предоставили пустовавший домик. Ребята «одолжили» в сельпо ящик «Старки» и закусь — в сельпо, правда, уж давно не было ничего, кроме конфеток-подушечек, хлеба и солёной трески, водок же всяких запас не иссякал. Деревня и стройка мгновенно замерли, милиционер исчез, Сельсовет опустел, и в нашу контору — теперь бы это назвали «офис» — тоже никто не пришёл. Прошёл слух, что начальника и главного инженера (т. е. меня) уже проиграли в карты и должны их вот-вот убить. Побывав в Воркуте, я представлял себе, что это за компания, но другого выхода не было и пришлось, несмотря на причитания деда, его старухи и плач Нины, довольно сильно побаиваясь, пойти к ним в «гости». Я постучал, назвался и на «заходи» вошёл. Навстречу поднялся мрачного вида бородач: «Значит, начальник, не испужался? Пришёл, так заходи, подходи, садись. Налейте гостю!» Поднесли стакан «Старки», выпил, закусывать не стал. «Спасибо, — говорю, — за угощение, но я пришёл по делу». — «Какое у нас с тобой может быть дело, выпил, закусил и вали отсюдова, покуда цел!». Не обращая на это внимания — молчать «не по понятиям» — сразу: «Вы откуда?» — «Воркута» — «С шахты или со стройки?» — «А ты пошто спрашиваешь, бывал, что ли?» — «Мой отец там уже 16-й год, а мои мать и сестра и сейчас живут там на Руднике, в бараке под вышкой, у переправы» — «Отец политический? Ну, амнистия не для них!» — и ещё стакан, теперь уже за отца. «Я уверен, — говорю, — здесь место не для вас, поэтому жду вас в конторе завтра пополудни, получите все нужные справки, деньги на дорогу и, как говорится, «на выход с вещами», годится?» — и сразу вышел, не дожидаясь очередного стакана, который уже был налит. И отпущенные Лаврушей, и не без моей помощи, уголовнички растворились «на просторах Родины чудесной».

Колхоза здесь я не заметил, хотя земля называлась колхозной. Когда потребовались рабочие, потому что местное население состояло, в основном, из старух, вдов, девок и малолеток, нескольких дряхлых стариков и вернувшихся с войны мужиков, прислали так называемых вербованных — девчат из Западной Украины. Они пели: «Нас пришли, загэрбовали и подушки взять не дали, эх да … вашу маты, на … було гэрбоваты» (помнишь, чуть раньше, таких же девчат там же тоже «гербовали», опыт пригодился) Для них нужно было жильё, и эту землю, что местные всегда пользовали под картошку, овёс и другое, запросто «отчуждили», а мы быстренько понастроили «щитовые» домики на этой земле. Баржу, что пришла ночью, срочно разгрузили — так приказал шкипер, — и всю эту ночь на наших ГАЗике и ЗИСе и присланных самосвалах перевозили эти щиты. Конечно, в тайге не нашлось ни места, ни брёвен, чтобы построить настоящее жильё! Собрали мы это барахло, и в один из них мы с Ниной и малышом переселились от деда. Домики эти были «двухквартирные» — кухня с плитой, что топилась дровами, и «зала» в каждой квартире, как всё это согревалось, не помню, но сортир был в сенях, холодный. Дырка и выгреб. Соседями нашими оказалась семья того милиционера — добрейшей души человека и труса. Главным там была жена, а малыш бегал по посёлку и кричал «папку тир-лиль — мяско ням-ням». Жалели её женщины посёлка.

Начальник мой, Борис Варламыч, партейный конечно, был честным и бесхитростным, распоряжения старался не писать, в грамоте был не очень силён, говорил: «При царе пели Боже его храни, красные пришли, научили Интернационал, а появились англичане — какое уж там пение!». Когда увидел, что я пишу авторучкой письмо в трест, попросил не делать этого никогда, сказал: «Надо всегда писать химическим карандашом, получив резолюцию от начальника на твоём письме, подчинённый подумает — видно писано под копирку, надо выполнять — а ты пером!». Наш бухгалтер подписывался до того витиевато- кренделевато — залюбуешься, а я ставил крючки. Приехал Большой Начальник, пожурил меня, сказав, что товарищ Каганович, очень занятый человек, подписывает все важные бумаги полным именем и фамилией. С тех пор и я так делаю. Работать с ним было легко, он прекрасно знал правила игры, правда, когда приезжало большое начальство, просил меня придумать, почему его нет на месте. И я, вместо того чтобы пойти на бережок позагорать с Ниной и малышом, напускал на себя соответствующий вид и являлся пред начальственные очи.

Бережок этой реки был особый — вот лежишь на песочке, зачерпнёшь песок в ладошку, дунешь — песочек меленький улетит, а на ладони крупинки рубина остаются. Собирать нельзя — за это можно срок получить — как докажешь, что там не было больших камней!

Фимочка тоже был распределён в место чуть выше меня по Двине, в посёлок Рочегда, в ту же организацию, что и меня. Может быть, он был разумнее, быстренько рванул оттуда, даже не сказавшись (может и конспирации ради), но мне бежать обратно туда, где не дали делать то, что я хотел и мог, и проситься «возьмите меня, я очень умный», не захотелось.

«Так вот, — говорит мне Варламыч, — поезжай-ка в Рочегду, твой-то друг пропал, а там электростанцию не могут закончить, что-то не так в чертежах, никак разобраться не могут что ли, разберись». Чертежи и вправду были сделаны по принципу «угадай-ка». Локомобиль — это паровичок, только стоит на месте, а колёса крутятся и передают это кручение генератору тока (прости за это объяснение, но иначе не всё будет понятно) Воду из речки насосом можно всосать только, если от насоса до воды не более 5 метров, надо угадать, где и каким образом поставить насосы, если высота берега 14 м. Местный умелец, просто толковый и без дипломов, сам сделал эту подземную насосную по моей картинке. «Всё понял, только прошу поглядывать, чтобы чего не так, новая для меня эта работа». Без чертежа и СниПа сообразил и построил «непромокаемую» камеру, проложил трубы и, радуясь тому, что сделал — специально послал за мной и механиком, тот включил насос и подал воду на станцию.

Нагревать эту воду надо специальной печкой, чертёж печки имелся, но от этой печки до топки локомобиля должно было быть 0 см, а по чертежам получалось 150 cм. Чертежи этой станции были созданы Гипролеспромом (не помню уже название этих умельцев). Пришлось просить трест прислать миллиметровку и засесть в этой Рочегде надолго. Ниночка с Женичкой в это время были в Ленинграде — сынок приболел, пришлось им пожить у Нининой мамы. Пробыли они в Питере всё лето, а я доводил до ума электростанцию. Прибыла из треста комиссия, убедиться, всё ли правильно я им доложил. Через насколько дней приплывает техник с миллиметровкой — та самая девица! Привезла какие-то инструкции. Засела за чертежи станции, а я за миллиметровку, исправлять ошибки этого проекта. Уборщица принесла нам поесть, разговорились. «Мы, — рассказывает, — осенью 41-го собрались пожениться, а тут война. Жених мой — мы уже были близки — ушёл на войну, а через три месяца пришла похоронка. Работала на лесоскладе, плакала только ночами, выплакалась. Война к концу, я подучилась, пришла работать в трест. Кругом девчонки моих лет, парней нет, фронтовики-инвалиды все разобраны, на танцах Шурочка-с-Машурочкой, детишек охота, дак не с кем», — и заплакала. В конторке была каморка с топчаном для приезжих, я и говорю ей: «Успокойся, иди поспи, там всё есть», — сам опять за чертёж. Минут через 20 приходит. «Послушай — уже на «ты» — вот ты был у меня дома, мы были рядом, а ты даже до меня не дотронулся, почему?» — «Так я же замечательную книгу читал, ты ж сама попросила!» — «Так сейчас же книги нет, неужели я такая некрасивая, противная, старая, негодная на ласку?» — «Да нет, ты красива и молода, не бери в голову». «Так чего же ты ждёшь? Не можешь понять, что эту миллиметровку могла привезти комиссия? Я сама приехала к тебе! Оставь эти чертежи и туши свет!» Вспомнил я Люи Финеса, как он сказал, входя в номер к женщине: «Пусть в меня бросит камень тот, кто никогда этого не делал»… Только через много лет случайно узнал я, что родила она мальчишку.

Печка — это «колодец» со стенками из огнеупорного кирпича, где сжигают дрова, а пламя должно попадать прямо в топку. Половина шахты уже была сделана, я только пририсовал, как выше, ряд за рядом, класть кирпич. Получилось нечто вроде бутыли с наклонным горлышком, из которого пламя должно было лететь прямо локомобилю в топку. И когда зажгли дрова и сначала дым, а потом и пламечко влетело в топку, механик аж слезу пустил: «Столько времени потеряли зря, а надо было просто, вот как он сделал».

Вернувшись в Усть-Ваеньгу, узнал, что в тресте решили и в этом посёлке построить такую же электростанцию. Я спросил у Варламыча: «С чего бы это?» — «А ты в Рочегде гиблое дело раскрутил, теперь уж крутись и здесь».

Прослужив на флоте, в посёлок вернулся молодой, весёлый человек, оказалось — бульдозерист — я посмотрел, как он работает, и понял, что этот человек — артист и сможет сделать любую сложную работу. Я рассказал ему, как бульдозером выкопать котлован под фундамент этой электростанции — он рассмеялся, вижу, идея ему понравилась. Мезенцев его фамилия, рыжий, лицо типичного чухны, на своём крыльце вывесил флаг с оранжевыми полосами. Я спросил его, что это значит? «Щ» — пояснил он, все они на Щ.

Чуть подальше на север течёт река Мезень, да и вся эта огромная территория, бывшее Новгородское княжество от Чудского озера до Белого моря, чухонская — ижоры, вепсы, карелы, коми, пермяки, мордва, мурома, меря да зыряне, все от эстов и финнов до угров на Урале и от Полярного океана до вологодчины, все они сохранились, эти «финно-угорские» племена.

Но вернёмся в Усть-Ваеньгу. Появились у нас и шофepы — самосвалы стали работать. Не могу пожаловаться ни на одного из этих замечательных ребят. Как-то понадобилось мне срочно поехать в Рочегду, а шоферы с глухого перепою, и я решил ехать сам — мальчишка ведь, чуть-чуть за 20. Пришёл в гараж, новенький ЗиС — копию студебеккера, все оси ведущие, — пригнал к дому и уж был готов уезжать, завёл мотор, включил передачу, отпустил сцепление — и ничего! Мотор ревёт, а машина ни с места! Тут прибегает один из них, говорит, счас поглядим. Полез под машину, чем-то там побренчал, вылез и сказал — что-то с коробкой, надо механика позвать. А утром пришёл этот шофер Вася, трезвёхонек, поехали, говорит. Как поехали, а ремонт? А я, говорит, уже в порядке, садитесь, по дороге расскажу. По дороге он, конечно, ничего не рассказал, потом мне сказали — узнав, что я собрался один ехать, они решили помешать мне, мол, молод ещё, не шофер и этой дороги не знает, не дай Бог, разобьётся… Васька же, фамилия у него занятная — Выручаев — привез на этом «студебеккере» меня в Березник — дело у меня было с прокурором — сам же пошёл к родственникам. Прибегает парнишка, говорит: «Дядя Вася ехать не могёт, они с братьями…» Спасибо прокурору — не Вася, а он выручил — подъехали саночки с лошадкой — езжай. Попросить кого-нибудь — подумают, ишь, барин нашёлся — кому ж в голову придёт мысль, что взрослый человек, да ещё инженер, ни разу в жизни не управлял лошадьми. Еду, зима, дело к ночи, но от снега светло, санки лёгонькие, лошадь резвая, вдруг вижу у лошадки на спине уши! Остановил «транспорт», оказалось — чрезседельник был плохо увязан и перевернулся — вот они, уши. Эти уши появлялись ещё пару раз — не было сноровки сражаться с упряжью. Нина удивилась: «Ты на саночках, ночью, один?» Милиционер отвёл лошадку на конюшню, а я лёг спать.

1955

Был ещё шофер-самосвальщик из хохлов, а потому и упрямый до дури. Кстати, то, что я заказал и использовал самосвалы, чтобы делать насыпи на строящейся узкоколейке, в «Правде Севера», Архангельской газете, прописали, как замечательное решение, новое в строительстве (!), но ещё глупее было доказать, что стойки-опоры для мостов надо не закапывать, а забивать сваебойкой, придуманной специально для этого. Помнишь, пришлось заказать и её и теперь, в присутствие трестовского начальства и зевак, забить в землю четырёхметровое бревно в центре поселковой площади, под всеобщее ликование. Ну а тот упертый шофёр, несмотря на запрет пользоваться электроинструментом в дождливую погоду, несмотря на то, что он отец и кормилец семерых детей, что идёт дождик, зная о смертельной опасности, взял в гараже электросверло, включил ток и был тотчас же убит.

На этом закончилась и моя «блестящая карьера». Был суд, приговор и т. п. Меня с главных инженеров сбросили в мастера и направили в Березник строить три деревянных дома из бруса. Дома эти планировались на песчаном берегу Двины и я, недолго думая, построил их быстро, без всяких серьёзных фундаментов, прямо на шпалах на песке. Враньё это всё про замки на песке. На песке, на щебёнке-гравии строить гораздо надёжней, чем на глине, мокрой и замёрзшей. Тут же мы с Ниной переехали в один из этих домов, в другой поселили наших семейных рабочих, образовавших семьи из не уехавших бывших уголовников и девчат, что не сбежали, третий дом отошёл Березнику.

Я сообщил в трест, что делать мне здесь больше нечего, что я уже законные 3 года (это было летом 1955-го) отслужил и уезжаю. Главный инженер треста предложил мне должность начальника производства, но я сказал, что еду работать в Воркуту, где мой отец отбывает срок за контрреволюционную деятельность. Тема закрылась сама по себе, однако когда я напомнил тресту, что они забыли выдать мне выходное пособие, меня объявили дезертиром и приказали «срочно-немедленно» возвратиться на место работы или меня будут судить», но денюшки-то зажали! Мы же собрались, оставили посуду, мебелишку, постель и прочую мелочь, позвали наших соседей, объявили, что мы уезжаем и оставляем барахло им. То-то было веселье!

Конечно, в памяти осталось и другое. Пригласили меня как-то в лес, на глухарей. Два глухаря-красавца вытанцовывались перед курочкой, такой серенькой и невзрачной. Продолжалось это долго-долго и, наконец, один из ухажеров уступил, зрелище закончилось, но застрелить глухарей никто не решился.

С медведями я встречался дважды. Один раз мишка, возмутившись пришельцам, решил остановить наш мотовоз — стоя нa задних лапах на рельсах, он растопырил передние и сердито ворчал. На мотовозе была и Нина с Женюшкой, ей хотелось поглядеть на то, что я делаю, да заодно и в тайге побывать, но после этого зрелища пойти в лес погулять ей расхотелось. А в другой раз, возвращаясь из лесу, я увидел впереди пьяного. Он шёл впереди и что-то бормотал. Я взъярился, ведь только что провёл в лесу планёрку и очень серьезно попросил ребят, поскольку через пару дней должен был быть очередной праздник, воздержаться, потерпеть и подольше поработать. После праздников обычно два дня похмельё, какая уж работа, а тут кто-то напился и идёт домой. Прибавив шаг, я вдруг понял, что это просто медведь идёт по своим делам, а из оружия в кармане у меня только огрызок карандашика. К счастью, ветер был в мою сторону, мишка свернул в лес, а я пулей припустил со всех ног в посёлок. Ещё раз мишка показал нам, кто в лесу хозяин. Надо было сделать на трассе выемку. Соорудили балок — будку для отдыха и ночлега, место выбрали замечательное — малинник на пригорочке. С тем же Мезенцевым и другим бульдозеристом определились с работой и я ушёл. Через пару дней я пришёл проверить, что и как сделано, но места не узнал, всё было, как на месте солидной драки — малинник вытоптан, будка развёрнута и её крыша обгажена. Ребята сказали «хозяин сюда приходил, очень рассердился». Мой старик, у которого я жил, рассказал мне, как он встретился с медведицей. Медвежата подбежали к нему поиграть. Хорошо, что у него были спички, он поджёг еловую ветку и задом-задом стал уходить. Мамаша позвала малышей, но один не послушался и остался со стариком. Малыш подружился с местными собаками, местная ребятня была в восторге, возившись с ними, но осенью пришлось прогнать его в лес.

По приезде домой в Ленинград мы подтвердили броню на квартиру и приготовились к следующему этапу, а где были раньше — посмотрите на эту картинку. Там я и наше самодельное чудо — экскаватора не было, а песком самосвалы и платформы надо было как-то нагружать.

«В Архангельской тайге. Приспособление, для того чтобы бульдозером нагружать платформы. Я стою справа».

Глава 5. ПРО СЕВЕР. 1956–1979 гг

А потом мы поехали на Север, в Заполярье, на долгих четверть века. Я и раньше бывал в Воркуте, в 1946-м приезжал познакомиться с отцом, которого выпустили из зоны с «молочной карточкой» — правом жить только в этом городе — и которого не видел с 30 апреля 1937 года, и в 1949-м, в тамошней Проектной Конторе я проходил производственную практику, кстати, отчёт не делал, а привёз справку, где было указано, что я не имею права что либо о работе писать и тем более рассказывать о том, что я делал на предприятии МВД. Получив эту справку, начальник спецотдела стал относиться ко мне с почтением, как к своему, но только, пока не узнал правду.

А научился я там не только тому, как правильно буковки-циферки рисовать, а как иначе видеть наш мир. В то время почти все работники: з/к инженеры, техники, чертёжники-копировщики, кроме вольнонаёмных, в/н, — приводились в Контору под конвоем, с винтовочками наперевес и с собачками, в течение рабочего дня в эту шарашкувойти можно было только через вахту, где сидела вохра — вооруженная охрана. Я приходил пораньше, до прихода конвоя, пока вахта была ещё пустой, и, каюсь, приносил и чай, и водочку для людей, попавших в беду, и как правило, не по своей воле.

В то время отряды зэков, под конвоем вохры с собаками, шли по городским улицам довольно часто — город был ещё очень маленьким и улиц-то было раз-два и обчёлся. Эти «прохождения» наблюдались и из окон Проектной Конторы. Однажды женщина споткнулась, коляска с ребёнком подкатилась к проходящей в этот момент колонне с зэками, один из них выбежал из ряда, чтобы подхватить коляску. Поскольку по гулаговским правилам «шаг вправо, шаг влево из колонны считается побег» — парень был тотчас же застрелен на глазах у прохожих, никто из них даже не приостановился. Стрельба по зэкам была, даже, чем-то привлекательным для вохры — за убитого «при попытке…» начальство хвалило и поощряло.

Команда рыжего Кашкетина, капитана МВД, при каждом появлении в Воркуте, собирала очередной этап, куда-то этот этап уходил, а через некоторое время на зоне появлялась зэковская одежда с аккуратно заштопанными круглыми дырочками. Протестующие зэки — шахтёры 29-й, в основном прибалты, собрались у ворот шахты, офицер скомандовал «в штыки!».

Огромный, из берёзы, крест поставили на могиле убитых, и он возникал там снова и снова, несмотря на неоднократные его уничтожения. Недавно прислали мне картинку — поставлен столб, на нём какая-то глыба — то ли камень, то ли кусочище угольное, где поставлен, не сказали, если на том месте — лучше бы оставили берёзовый крест.

Лагерную жизнь описали изнутри и Солженицын, и замечательный Шаламов, а снаружи пришлось увидеть кусочек ГУЛага и мне.

Среди этих людей были прекрасные специалисты. Некто Ф., русский немец, бывший главный инженер одного из управлений Метростроя, попавшись в плен к немцам, благодаря своему имени, был направлен работать проектировщиком в строительную фирму. Рассказывал, как однажды, он, просмотрев ошибку в чертеже, уже ждал Гестапо, и вдруг позвонил монтажник и осторожно и очень вежливо спросил: «Простите — герр инженер, наверно есть ещё какая-то деталь, но мы её не имеем и, если Вы не возражаете, я привезу моё решение». Он понял, что это спасение, а немец знал, что он пленный и русский. Но здесь, на Родине, ему предстояло за это просидеть ещё 7 лет.

Вася Корзин, стопроцентный русак, мир праху его, попал в переплёт где-то под Смоленском и тоже был взят на работу в некую частную фирму. Ездил на работу на велосипеде, а хозяин это увидел и сказал: «Наши служащие на работу приезжают на автомобилях, зайдите к моему помощнику и выберите себе машину, фирма оплатит первый взнос». Это было в конце 44-го, а в начале 45-го Васе позвонили и сообщили, что заказанный им «Форд» (!) надо получить в порту, в Гамбурге, не позднее 1 мая. Вася помчался в Гамбург, но по дороге был остановлен Красной Армией. «Зачем же вы делаете дыры в моём новеньком костюме?» — на спине и на брюках вырезали дыры и на эти дыры нашивали белые тряпочки с номерами. «Заткнись, а то мы сделаем дыры тебе в…» Васе тоже оставалось 7 лет. Он освободился, как и все, по амнистии после смерти Kорифея, но прожил на свободе очень недолго — лагерь не дом отдыха.

Пал Палыча, как и многих других в Москве, записали в Ополчение, выдали обмундирование, в том числе поясной ремень белого цвета, «оружие», сказали, «возьмёте в бою». Белый ремень на защитной гимнастёрке — прекрасная мишень, и Пал Палыч, сидя под кустиком, не очень торопился помчаться в бой за ружьём. Там он был обнаружен смершевцами и вскорости оказался в Воркуте. Он-то и научил меня правильно рисовать циферки. Вся наша группа потом пользовалась моим этим умением. Как-то прихожу, вижу, он вчерашний чертёж рвёт. «Пал Палыч, ты чего?», а он: «Вчера был чуть поддавши, чем искать, где спьяну напортачил, проще сделать всё заново, и тебе советую так делать».

Мария Михайловна Иоффе сидела за то, что была женой расстрелянного дипломата, он был большим человеком при Владимире Ильиче, за что и поплатился. Так эта прекрасная женщина организовала в лагере школу, где несчастных девчонок из «освобождённой» Украины она учила литeратуре и языкам. Были и другие, например — з/к дочка расстрелянного маршала Уборевича работала копировщицей. А сколько было таких неизвестных, «сидящих» в бараках вместе с ворами и убийцами!

Как нас встретила Воркута, я плохо помню, но с этого момента вездесущий запах серы неразрывно связан с памятью об этой Заполярной Кочегарке. Поселились мы сначала в бараке, что под вышкой у переправы. Маленький Женька, увидев в сарайчике козу, спросил у бабушки — моей мамы: «А где же слон?». Правда, жили мы в этом домике недолго, — уж очень было тесно, — и сняли жильё в маленьком домике на дороге к городу. Спать в этом «жилье» приходилось на большущей плите, зачем она была сооружена, мы и не старались узнать, но спать на ней было очень тепло. Потом, когда я получил работу, нам дали комнату в бараке в ближайшем посёлке, который назывался «немецким», раньше в нем жили пленные немцы, что были заняты на строительстве цементного завода, солдаты работали, а генерал сидел рядом и смотрел, пока их всех не вызволил Аденауэр.

В Проектную Контору меня не взяли — начальник, капитан МВД, еврей, одетый в мундир МВД и с пенсне на носу, как у Берии, хотя и знал меня хорошо — я же работал здесь на практике, заизвивался и струсил взять на работу сына каторжника. Взяли меня работать прорабом в СУ-12, где начальником был тоже еврей, Абрам Басс (к Соне Басс, моей первой любови, никакого отношения не имел), за что сидел — не помню; другой — Эльханон Гальперин, рижский буржуй, был начальником ПТО, — я догадывался по его ко мне отношению, что он моя дальняя родня — мой отец тоже из Риги — и, видимо, не хотел признаться; третий — плановик Марк АбрамОвич, троцкист, говорили, что он старший брат Светлова, гулаговский абориген с 27-го года.

Там же работал ещё один еврей, Лазарь Максимович, мой отец, почитай, что написали в книжке о нём:

«На фото — отец уезжает из Воркуты -1956 год».

Отца я помню молодым морским офицером, в чёрном кителе, c четырьмя полосками на рукавах и с кортиком в перламутровых ножнах на боку. Я уже писал, как 1 мая 1937 года мы должны были пойти на трибуны на площадь Урицкого (теперь она стала опять Дворцовой) смотреть на парад Красной Армии. Как я плакал 30 апреля, когда красноармейцы, перерыв всё дома, увели отца и, что главное, унесли этот кортик! Что они искали, я тогда ещё не понимал, только потом мама мне рассказала, как она спасла отца, уничтожив стенограммы всех съездов ВКП(б) и, конечно же, ленинское Завещание — смертный приговор это хранившим. Отец получил только 8 лет, а не «10 без права переписки», расстрела. Отец потом говорил: мы с другом посадили сами себя — отстояв на «стойке» и, получив полные «припарки» на допросах в Большом Доме, на провокационный вопрос об участии в дискуссии о профсоюзах сказали «да». Помню этого друга — они у нас преферансили, и Федя часто оставался ночевать. Я знал, что у него было оружие — наган, утречком я тихохонько вытащил этот наган из-под его подушки, пришёл с ним на кухню, где уже готовили завтрак — «руки вверх!» Что там случилось — можете себе представить, наган отняли…

Помню, ещё до тех мрачных лет, пошли мы с ним и с мамой в кино на первые цветные, американские мультики «Три поросёнка», что-то про акулу и ещё что-то. Отец был уже тогда лысым, усатым и с бородкой клинышком, при мне один мальчишка на улице вскрикнул: «Дедушка Ленин!» — пришлось побриться.

За время «отсидки» — этапы, бараки, лагерный труд и другие «прелести» каторжного бытия — отца порой спасала литература, в бараке он наизусть, как помнил, рассказывал «Отверженных» — вечерами з/к просили продолжать «рОман» и выходили за отца на работу. Помните, маму в 39-м посадили, ни за что обвинили маму, хорошо ещё, что они с папой не были в ЗАГСе — мы не оказались «семьёй врага народа», а то бы, не приведи Господь! Мамина тюрьма была на Арсенальной, рядом со знаменитыми Крестами, мы с бабушкой приносили маме туда передачи, но никто ни разу папе существование не смог облегчить, кроме папиной сестры Цили Мансуровой, что нашла способ и смогла прислать передачу отцу.

(С тётей впоследствии мы встречались не раз и на Арбате, где она жила, и в Питере, когда она приезжала на гастроли, и один раз встречались даже в метро).

На фото: Ц. Л. Мансурова (Воллерштейн), народная артистка СССР.

Мама в Ленинграде всю блокаду проработала в больнице и получила за это — Медаль, а потом приехала в Воркуту к отцу, когда он стал жить за зоной, и работала в городской больнице около десятка лет, напринимав тысячи новых воркутишек.

Главным инженером этого СУ-12 был выпускник какого-то украинского института, на его зачётке был отпечатан орёл с распахнутыми крыльями и фашисткой свастикой в когтях. А «деревянным» цехом командовал замечательный старик, Трофим Иванович, золотые руки. Если бы не он, я не смог бы собрать мой спортзал. Валька Швед, начальник ОТНЗ, просидел несколько лет только за то, что его отец был высокопоставленным коммунистом где-то в Украине в 30-е, за что и был расстрелян.

Воркута, да, наверно, и другие гулаговские «учреждения», ОЛПы — «отдельные лагпункты», держали в своих бараках много разного люда, а «освобожденных», но со спецограничениями, специалистов назначали на работу по специальности. Так, например, Воронцова назначили главным инженером Сантехмонтажа, он, прослужив в Красной Армии два года Отечественной войны на фронте, награждённый и пропечатанный в батальонной газете, да ещё и граф, рождённый в Нанси, был арестован, как, возможно, французский шпион, сидел 10 лет. Его начальник — начальник того монтажного управления — Борис Маранцман в 41-м был взят под Ригой в плен, бежал, сражался в МАКИ, за что бельгийская королева наградила его орденом, а Родина — 10 годами лагерей. В конце 70-х мы с Борисом и Главным Водопроводчиком отправились «поездить» на только что купленной мной машине. Сначала была Рига. Борис познакомил нас с людьми, что скрывали его от немцев, а в 1980-х я снова встретился с этими людьми, уже в США, в Денвере, в «Джуйке» — еврейской организации, где нас учили говорить на американском языке.

Один зэк-бандеровец рассказывал: «Сначала мы сражались вместе с немцами против советских, что освобождали нас, потом с партизанами — против немцев, а когда коммунисты снова пришли нас освобождать, мы опять пошли против них, тем же, кто был против нас, не хотел нам помогать — петлю на шею и через плечо…»

1957

Проработал я прорабом очень недолго, десятниками работали девчонки, только что из техникумов, а бригадиры и рабочие были зэки. Вот, однажды, прихожу я в рабочую зону, время закрывать наряды, а в каптёрке смех и девчачий визг! Оказалось, девчатам дали покурить коноплю (теперь это называется марихуана) чтобы они постарались получше закрывать наряды. Девчат пришлось выгнать из зоны и велеть им закончить с нарядами назавтра утром, а с бригадиром пришлось провести «беседу», больше таких перекуров не было.

Уезжая из Ленинграда, я забыл сняться с учёта в военкомате. Забегался и забыл, а тут звонят из КГБ, приглашают. Струхнул, как и все при таких «приглашениях», вспомнил, что и военного билета у меня здесь нет, стал придумывать легенду. Собравшись, сжавшись, прихожу. Комната в жилом доме, сидят двое в штатском, спрашивают, как на работе, в семье. Начали издалека, мол, международное положение, то да сё. «Вы, как комсомолец, — а я ещё в тайге с этим расстался, — должны нам помочь». Ну вот, понял, что военным билетом не пахнет, а вербуют быть стукачом». Ах так — тут же чёрт меня под дых — поиграем!» — «Так поможете?» — «Что надо делать?» — «Надо быть внимательным и, в случае чего-либо подозрительного, прислать нам записку. Своим именем не подписывайте — Ваше имя на В — подписывайте Васин, ясно? Ждём раз в месяц» Разговор начинали вежливенько, а тут проявился и другой говор, лагерных кумов. «И держи наш разговор в секрете!» Ладно, думаю, поглядим-посмотрим. Прибежал в контору, в Бассов кабинет, попросил позвать Гальперина и закрыть дверь. Сказал, что вербуют быть стукачом и что хочу с ними поиграть. «Ох, опасно, не боишься? Раскусят — сожрут с потрохами!» — «Нет, не боюсь, ненавижу всю эту сволочь!» Через неделю вместе написали записку, что «руководство пока ни в чём плохом не замечено, а вот на зоне зэки подчас ругают бригадира, прораба и охрану. Васин». Отнёс, положил в указанный почтовый ящик, жду. Долго ждал, пришли ко мне на стройку спортзала: «Видите — говорю — сильно занят, стройка идёт!». Примерно через 2–3 месяца вызывают опять «почему от тебядавноничего нет? Не хочешь помогать. Так и скажи!» Теперь в комнате был полковник авиации в папахе и шинели нараспашку, чтобы ордена, наверно, виднелись. «Нет, что Вы, товарищ полковник, так план гоним, да и врагов что-то не видать пока» — «Ладно, — говорит, — с тобой всё ясно, можешь больше не писать, но всё забудь, понятно?»

Нас опять переселяли — сначала из барака в новый двухэтажный деревянный дом на второй этаж, но без «удобств», из уборной всё падало в выгреб, что находился внизу. Однажды в выгреб одного из этих домов, где жил гебешный лейтенант, надзиратель за «культурой и дОсугом» в каком-то ОЛПе, бросили пару пакетов дрожжей — не очень, видать, любили его.

Потом мы получили комнату опять на втором этаже, теперь уж в кирпичном доме с «удобствами» — ванной и нормальной уборной, но в коммунальной квартире, соседом нашим оказался бывший спортсмен-велосипедист из Одессы, участник велопробега Одесса — Владивосток. Он остался дома, попал в оккупацию, за что и оказался тут. Их было трое в одной комнате, как и нас с подрастающим Женичкой. Рядом была вышка, и Женя старался поиграть с винтовкой охранника, когда он спускался с вышки по нужде. Охранялась зона, где строился ещё один дом вроде нашего и где мы, став семьёй начальника, там получили уже отдельную квартиру, но на первом этаже! Здесь было всё: три комнаты, ванная и уборная, а кухню, от радости, что нас уже много — родилась Люсенька, выкрасил я красной в крупные белые горохи. Нина заработала в музыкальной школе, где один из музыкантов-преподавателей называл себя шпионом, которого вот-вот должны обменять, а другой, кларнетист, ждал, когда, наконец ему разрешат уехать домой, в Польшу, он уговорил меня поучиться играть на кларнете, правда, ничего из этого не вышло. У Женьки появилась зазноба — дочка одного из соседей, когда он узнал, что с ней в детсаду «непочтительно» обращаются, он направился этот садик поджигать, вооружившись всем необходимым. Мама пришла с работы чем-то расстроенной, Женюшка и тут проявил себя мужиком — пришёл в музшколу с «мечом» и крышкой от выварки «щитом» — защищать маму от директора…

Когда Эльханон Исаакович освободился и уехал на родину жены Кати в Новочеркасск (через много лет я навестил их там и был свидетелем известных событий), меня «выдвинули» — назначили на его место — и вот я начальник ПТО СУ-12. Обед, разлили по этому поводу поллитровочку на четверых, по три четверти стаканчика гранёного. Мы развернули снедь, приготовились к «поехали!». Тут входит Начальство — моргаю «делай, как я» и спокойненько пью, будто вода. Обед, говорю. Ничего-ничего, говорят, пришёл приказ — срочно сделать сборные бараки и отправить куда прикажут. Пришлось вспомнить свою крупнопанельную молодость, всё это разрисовать и вместе с Трофимом Иванычем приготовить всё это к отправке. Только через пару лет мы узнали, что наши «крупнопанельные» бараки выстроены в Тынде, там, куда срочно проложили ветку от БАМа. По этой веточке и БАМу потекла руда в срочно модернизированную Советскую Гавань, куда пришвартовывались специально построенные японские баржи, нагружались и с рудой внизу, а с опилками и щепой наверху, срочно отправлялись к себе домой. Я не знаю, что японцы делали из этих опилок и щепы, но металлургическим предприятиям в Пуэбло, что в Колорадо и в других штатах, пришлось поприжаться. Мы узнали всё это, когда у нас появилась японская электроника. Пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить бухгалтерию выкинуть счёты!

«1956 год. Я и мои друзья в ПТО СУ- 12 (слева направо): я, з/к Икаидзе и Юрий Гродный, горный инженер, проектируем сборные бараки для Тынды, как узнали потом».

Поскольку коррупция всегда была основой российской экономики, наши деятели — кто-то из снабженцев и Главный Механик объединения, замечательный человек Дмитрий Щапов, — отправились в Госснаб, взяв с собой кое-что из этого заморского чуда, чтобы полегче было решать обычные проблемы со снабжением. «Подарки», очевидно, попали на глаза специальному человеку, а в таких конторах всегда их было достаточно, началось: «Где достали, кто продал, дайте таможенные документы» и Митя со товарищи снова загремел, теперь на два года, правда, условно.

Митя прожил сложную жизнь, началась она перед войной, в Ленинграде, где он морским офицером вышел из Адмиралтейства. Направили его служить в Таллинн, на Балтфлот, где они — новоиспечённые морские волки, справив роскошную морскую форму, и, конечно, с кортиками в перламутровых ножнах, сфотографировались на память. Это было летом 41-го, а осенью они пришвартовались к Невским набережным, поспешно улепетнув из Палдиски, избежав тем самым быть геройски погибшими морскими пехотинцами. Слово за слово, разматерился он с политкомиссаром, постоянно гнобившем его и друзей за уход из Эстонии. «Ты берёг свою жопу в здешних кабинетах, а был бы там и, оставшись в живых, не посмел бы злого слова сказать об оставшихся живыми моряках». После этого Митя оказался в Крестах, что на правом берегу Невы, на Выборгской стороне. Началась блокада, и Митю, как пока ещё сильного и не совсем оголодавшего зэка, откомандировали в бригаду по сбору и вывозу трупов с городских улиц и дворов, а когда и ребят из этой бригады пришлось увезти, остатки полуживых зэков и всё из Крестов вывезли через Ладогу на «Большую Землю» и отвезли в концлагерь, в Тихвин. Если ты видела «Штрафбат», то всё дальнейшее происходило точно, как в этом фильме: пришли гебисты и пригласили «кровью смыть вину», и вновь Митя очутился в Ленинграде, в штрафбате, под холмом, на вершине которого, полностью забитого немцами, стояла и сейчас находится Пулковская Обсерватория.

Я хорошо помню это место, почти туда, по одной из немногих восстановленных линий, ходил трамвай. Из школы, где я учился в 5-м классе (теперь Нахимовское училище), мне приходилось ездить к маме на работу в другой конец города, в больницу, что на улице Газа № 12 (там мы все жили в каморке). Я шёл к Финляндскому вокзалу, садился на № 9, ехал через Неву по Литейному мосту, по Литейному, Загородному и Международному проспектам и т. д. но у Обводного, на мосту, как правило, трамвай останавливался и кондукторша просила всех пройти под арку в доме, что напротив Универмага. Все знали, что немцы, в силу своей природной пунктуальности, обстрелы ведут точно по расписанию и по квадратам в соответствии с этим расписанием, поэтому никто и не возражал, но я очень хотел есть и рванул по набережной, вдоль кирпичного забора Артиллерийского училища, где висел плакат «Наша цель — коммунизм». Первый снаряд разорвался где-то у Измайловского, второй ближе, а третий метров в шести от меня, разрушив ограждение набережной. Меня шмякнуло об этот забор, я только успел руку поднять, защищая голову, стою, щупаю себя — вроде жив. Открыл один глаз, посмотрел на руку — крови нет. Огляделся, впереди, метров в трёх от меня, увидел пролом в заборе шириной метра полтора, а сзади, чуть подальше, верх забора со словами «Наша… был снесён, низ пробоины получился как раз на уровне моей головы… Мама, по моему виду, сразу всё поняла и попросила снять рубашку — вся левая рука от плеча до кисти стала чёрно-синей. С этой бякой мама справилась, но я до сих пор, уже более 60 лет, мучаюсь головной болью.

Однажды, приехав на трамвае, что останавливался на месте будущего памятника блокады, и пробравшись к солдатам, я увидел, как по нейтральной полосе идёт немецкий солдат с ведром. «Не удивляйся, мы тоже ходим туда за водой, там есть колодец, больше нигде чистой воды нет». Когда я вернулся туда через пару недель, я не узнал это место. Всё было разворочено, выкопаны новые траншеи и сделаны новые огневые позиции. «Что случилось? спросил я. «Понимаешь, пришёл какой-то военный, наверно из тех, кто сзади, увидев водоноса, всех стал материть и застрелил немца. Ты видишь, что ничего не осталось от старых позиций и роты, что здесь была».

Вернёмся к Мите. Штрафбат располагался где-то неподалеку от этого места. Пришёл приказ взять высоту. Немцам, конечно, об этом кто-то сообщил. Батальон пошёл в атаку, в живых осталось только двое, полуживой боец и раненый Митя. Оба были вытащены немцами с поля и доставлены в полевой госпиталь, в Пушкин — ныне опять Царское Село. Подлечили — главным лекарем оказался пленный советский военврач — и начали вербовать, знали, что они зэки-штрафники. Обрабатывали и армейские чины, и Гестапо. Митя рассказал всё это врачу, тот порекомендовал не сопротивляться, поддаться на уговоры, чтобы сохранить жизнь. Митя сказал вербовщикам, что он простой матрос, но пришёл гестаповец и показал ему снимок, тот самый, что был сделан в Таллинне». Не дури, соглашайся на наши уговоры, не то, сам понимаешь война, шутить некогда». Врач сказал: «Если привезут тебя в Берлин или во Франкфурт, вот тебе адреса, эти люди смогут тебе помочь, береги себя, будь умным».

Через некоторое время он оказался на службе у Канариса потому, что женился на секретарше какого-то шефа СД, стал жить в роскошной квартире, свободно разгуливать по Берлину, но всё время думал и соображал, каким способом можно вернуться домой. И, наконец, такой случай подвернулся. Недалеко от места, где сейчас АЭС Сосновый Бор, были и сейчас можно найти два форта: «Красная Горка» и «Серая Лошадь». Своими 6-дюймовыми орудиями они не давали подойти к Кронштадту ни одной посудине гитлеровцев. Немцы решили послать туда небольшой отряд катеров, чтобы незаметно подкрасться и взорвать эти форты. Командовать этим отрядом поручили Мите Щапову. Митя со своим помощником из своих ночью насыпали сахар в баки катеров, кроме своего. Отправились вдоль южного берега Залива в сторону Копорской губы, где в залив впадает река Луга. Моторы катеров заглохли где-то около устья реки Наровы, а Дмитрий полным ходом летел к фортам. «Ребята, не стреляйте, мы русские, мы сдаёмся!» Их обнимали, накормили, напоили, но тут пришёл СмерШ и Д. Щапов, пройдя все круги Лубянки, оказался в Воркуте. Где-то у меня была воркутинская газета с рассказом о нём, если найду — пришлю тебе.

1957

Контора нашего стройуправления находилась на территории бывшего ОЛПа, там оставался остов то ли олповского клуба, то ли ещё чего, и мы, молодёжь, решили восстановить эту развалюху и сделать там кинотеатр. В каком-то архитектурном журнале, ещё в институте, я увидел здание с очень интересной крышей, я вспомнил об этой латиноамериканской конструкции и, обнаглев — мне было тогда ещё только 27 лет! — нарисовал её и уговорил соорудить «это» на той развалюхе. Кино просуществовало несколько лет, но развалюху в конце концов снесли за ненадобностью.

Валька Швед — Шведка — был очень занятным парнем, всё время он гонялся со всякими идеями и, после сооружения той мексиканской крыши, пристал ко мне с расспросами о таких же конструкциях. Однажды я показал ему фотографию деревянного свода архитектора Песельника, весь свод собирался из небольших дощечек. «Ага, слушай — закричал он — да это же спортзал! Давай рисуй, Трофима мы уговорим сделать эти деревяшки, а Главного Архитектора я беру на себя». Ну, разве я мог отказаться? Что из этого получилось, ты увидишь на снимках. А ещё открылся Горный Техникум, и я пошёл туда волонтёром преподавать Сопромат. В мехмастерской сделали мне «наглядные пособия» по моим эскизам. По весне приехали авторы учебника. И подарили мне этот учебник. Как удивился бы мой профессор, если бы это узнал: с сопроматом у меня были, скажем, проблемы!

1958–1960

Но, кроме этих «хобби», как здесь говорят, было ещё достаточно проблем. Помню, разбудили меня ночью, кто-то не взлюбил нашего конюха и поэтому загорелась конюшня, где этот конюх жил. Я должен был участвовать в осмотре места происшествия и подписать протокол. В другой раз меня позвали, опять ночью, в гараж. Там одному из механизаторов, в потасовке, воткнули нож в сердце, парень ещё дышал когда я прибежал. Насилу я «уговорил» не трогать нож — они пытались нож выдернуть из раны. Тут приехала «Скорая», они заудивлялись, что он жив и сказали спасибо, что не тронули нож. Мальчишка выжил, нож, по счастью, сосудов не задел, порезал только мышцу. Другой ночью приехали за мной: «В посёлке между домами застрял подъёмный кран, оставлять до утра никак нельзя, он стоит поперёк улицы». — «А куда делся крановщик?» — «Со страху удрал и напился вусмерть!». Я был тоже после «совещания», правда не пьян, но и не совсем трезв. Приехали, стараюсь припомнить за какую ручку хвататься и на какие педали нажимать! Но мне, в тот момент, в соответствие с моим состоянием, было «море по колено» и, выяснив у привёзших меня, как управлять этом монстром, залез в кабину. Завёл, подёргал ручку, попробовал педали — тронулся! Кое-как выполз на середину улицы, стал разворачиваться, но что-то дёрнул или надавил не так, стрела крана, опускаясь, шарахнула по углу дома напротив. Выскочили полусонные, полуодетые, поднялся крик, но всё успокоилось, когда выяснилось, кто мы, и что обещаем завтра же всё восстановить.

1961

Самым же запоминающим действом, и как всегда ночью, было перемещение памятников — Кирова на место Сталина, а Сталина — на склад Механического Завода. Неподалеку от сталинского постамента метался в страхе Главный инженер нашего СУ-12, а мы, молодёжь, подогнали тот же кран — крановщик был трезв на этот раз — накинули на шею Вождя Народов петлю и, как и Дзержинского в Москве, сдёрнули Его с анкеров пьедестала под улюлюканье окружающих. На его место поставили Кирова и приварили к сталинским анкерам.

1962

Абрам Басс уехал и нам прислали нового начальника — из своих. Этот, уволенный за что-то из спецчастей — он был, как он похвалялся, командиром заградотряда во время войны, рассказывал, как он своих подчинённых заставлял выбегать на построение и физзарядку утром зимой в нижнем белье, а сам стоял там же, тоже в белье, но в финском шерстяном. Как-то после очередного производственного совещания мы остались на обычные посиделки. Подпили слегка и тут ворвался в сторож, что сидел на телефоне и закричал: «Лазарыч, у вас двойня!» Я всё бросил и помчался в Роддом. Мне вынесли Малашку, но я стал требовать второго ребёнка. Насилу меня убедили, что никакого второго нет и не было!

1963

На другом совещании мы стали выяснять, «кто есть кто». Я, как всегда, не удержался, напомнил этому начальнику его рассказ, обвинил его в бесчеловечности, сказал, что коммунисты не должны так поступать ну и т. д. и т. п. Слово за слово — и запахло потасовкой. Нам не дали сцепиться, но я решил из СУ-12 уйти и упросил Кирилла Петровича взять меня к нему в Дирекцию.

Кирилл Петрович Гичак, замечательный человек, ещё до Великой Отечественной был лётчиком. Во время стычек с японцами его самолёт впервые был оснащён ракетами, которые размещались под крыльями, и во время пуска этих ракет самолёт пытался сделать кульбит. Перед Финской авиаГлаваразмещалась в посёлке Горелое, что около Красного Села под Ленинградом, и, когда эта позорная война началась, они стали бомбить финские города. Однажды, возвращаясь с бомбёжки, самолёт Кирилла был подбит, радиста убило, штурмана тяжело ранило. Надо было искать место для вынужденной посадки. Перелетев линию фронта, Кирилл увидел покрытое льдом озеро и сумел на него сесть. Тотчас к ним кинулись бойцы в белых халатах, но оказалось, что это были финны. Так Петрович оказался в плену. Его содержали в гостиничном номере, охраняли, чтобы его не разорвали жители, ненавидевшие советских лётчиков за бесконечные бомбёжки.

Наконец, война кончилась, военнопленных посадили в пульманы и привезли на место обмена, наши вышли, а финны уселись в эти вагоны и укатили к себе домой. Наших построили, всё затрофеенное приказали оставить, разделили на группы и под конвоем с собаками запихали в красненькие товарные вагоны. Так Петрович оказался на Воркуте, а его начальник, известный всей стране лётчик-полярник тов. Мазурук, даже усом не пошевелил, чтобы оградить Гичака от каторги. Мазурук через несколько лет приехал в Воркуту за Гичаком, но Кирилл Петрович отказался с ним встретиться.

1964

Итак, я стал инженером Дирекции Строящихся Предприятий Комбината Воркутауголь и окончательно переселился в город, в большую трёхкомнатную квартиру на пятом (!) этаже. Рядом была школа и детский садик. Нинуля перешла на работу в Городскую музыкальную школу, где, кроме обучения малышей нотам и музыке, стала создавать театр с детьми и для детей, и привела, конечно, туда наших дочек.

Придя в ДСП, сначала я перелопатил всю техническую документацию — чертежи и записки к ним. Потом поездил и пригляделся к стройкам и людям, там работающим. Потом познакомился с всеми нашими проектировщиками. Потом… потом… всё было потом.

«Я проверяю, кто пришёл на пробежку, в кепке — Начальник Воркутугля Игнатьев».

1965

Вместе с ребятами из Печорпроекта — вот во что превратилась Проектная Контора Воркутугля — смастерили мы катки — круглые здания, неотапливаемые, в центре — опора из труб, лёд местный, натуральный и не тает почти круглый год — мы попросили только что созданный компьютерный центр посчитать нашу опору — у них что-то не получилось, пока что они «выциферили» только лицо мадонны да Винчи. К такому же катку в посёлке «Северный» я пристроил — было у меня для этого пара работяг — бревёнчатую избушку, чтобы можно было отогреться и перекусить. После завершения ещё одного катка — теперь в «Комсомольском» — едем мы с Нинулей домой, шофером у нас Борис Николаевич, Начальник говорит: «Как, Нина, вы выдерживаете этого человека, меня от его этих «строек для молодежи» трясёт, хобби, вишь, у него такое». На эту стройку я потратил много сил, времени на борьбу с критикующими, металл, бетон и прочее — этот каток диаметром 20 метров центральной опоры не имел. Но моего помощника вдруг убили — катков больше строить не удалось.

Воркута стоит на вечной мерзлоте и ставит подножки и делает бяки тем, кто к ней относится без уважения.

В 1946 году я в первый раз приехал в Воркуту чтобы повидаться с отцом, которого не видел уже 9 лет. На «дедушку Ленина» он был уже не похож, на нём была то ли фуражка, то ли «шуцкоровка» — после Финской так называли шапки, похожие на шапки финских солдат, — и облачён был он в чёрные ватник и «брюки», но я его узнал, а он меня, понятно, нет! Да и для меня здесь всё было внове — и место и люди — всё было необычно и странновато.

Так вот, о мерзлоте. Меня очень тогда удивило, что люди ломами и кирками дробят в траншеях мёрзлый грунт и выбрасывают всё это на край траншеи нагретыми на костре лопатами, чтобы этот мёрзлый грунт к лопате не прилипал, траншея очищалась и затем в ней сооружали деревянную опалубку, куда заливался бетон вперемежку с камнями. Когда всё это происходило летом, мёрзлый грунт тут же становился липкой грязью, вся площадка превращалась в болото, траншеи, глубина которых достигала 2,5–3 м, наполнялись этой грязью и, если бетонирование ещё не было закончено, то то, что сползло в траншеи, снова надо было выбросить и опалубку восстановить. Таким способом «возводились» фундаменты для двух- и трёхэтажных домов из местного кирпича. Этот кирпичный завод был заодно и местом исполнения наказаний — наказываемых раздевали, привязывали к столбу и оставляли на съедение комарам и прочим…

В 1949 году я приехал сюда на практику в Проектную Контору Воркутугля. На домах, построенных три года тому назад, появились трещины — вечная мерзлота напоминала о себе. И тогда я стал думать, как с ней поладить. Вернувшись в Институт, я перечитал всё, что нашёл в институтской библиотеке про эту вечную мерзлоту. Оказалось, вода и есть главное действующее лицо, что, замерзая, выдавливает из земли столбы, разрушает железнодорожные насыпи, создаёт ледяные дамбы и, только распознав, как ей угодить, можно начинать строить.

Спортзал, о чём я тебе уже писал, был построен без обычных фундаментов — была зима 1957-го и долбать мёрзлую землю было неохота. Но я хитрил — у меня была задумка, как договориться с мерзлотой, чтобы спортзал простоял много лет. Мы прямо на тундру с её кустиками и кочками насыпали 1,5-метровую подушку из горелой породы из терриконов каждой шахты и всё! Тундра всегда мокрая — летом водичка течёт по мху, травке и кустикам, а зимой — под снегом. Вот я и решил сохранить при помощи той подушки миграцию водички, чтобы она своим присутствием не позволила подняться верхней границе мерзлоты. Этот спортзал жив и сейчас. Попозже я увидел фотографию и описание его в «L’aujourd’hui architecture»; теперь жалею, что не вырвал из этого журнала эту статью.

«Спортзал в Воркуте, в то время, когда его открывали».

1962

Оставшимся после бериевской амнистии в Воркуте и понаехавшим за длинным северным рублём людям потребовались квартиры — никто не захотел жить в опустевших бараках, а зэков, что делали бетонные фундаменты, практически не осталось, и тогда началось строительство двухэтажных домов из деревянных брусьев на таких же фундаментах — основаниях, на чём стоял мой спортзал. Первым строителем этих домов стал мой друг, такой же, как я, «беспартийный большевик», бывший зэк, машинист на паровозе, теперь же ответственный за воду, тепло и канализацию города. Ему нужны были вольные рабочие руки, этим рукам — жильё, ему пришлось по душе то, что не надо ничего копать, а только насыпать «подушку» из горелой породы, на неё положить ростверк на лёжках, и лепи себе дома из бруса, как это делается обычно, так он решил эту проблему.

1966

Уголь был нужен Череповцу, и Липецку, и даже ФРГ, и город стал превращаться из «созвездия» барачных посёлков, обнесённых заборами из колючей проволоки с вышками по углам, в настоящий, с улицами, фонарями и автобусами. Конечно, деревянными домиками, причём Главаиз них без канализации, а только с выгребами, растущий современный город не удовлетворишь. Вода, тепло, канализация для каждого дома, да ещё в сочетании с мерзлотой и на вновь осваиваемой территории, да за Полярным Кругом — настало время крепко почесать затылки, ведь только один Норильск, да ещё несколько небольших таких же спецгородов построены ГУЛагом в спецклимате и на вечной мерзлоте.

Поскольку цементный завод был уже на ходу, строители всерьёз занялись освоением крупнопанельного домостроения, рядом с цемзаводом построили предприятие по изготовлению железобетонных изделий и крупных панелей. Проектируемые дома были точной копией черёмушкиных пятиэтажек, но ещё было достаточно скептиков и строились пятиэтажные дома из крупных кирпичных блоков.

1967

То, как чесали затылки, сражались с тупостью и прочим, как убеждали не копать котлованов в мерзлоте, не закапывать в неё трубопроводы, не разрушать тундру — регулятор состояния мерзлоты, — замечательно описал воркутинский журналист Валентин Гринер в своей книге «Последние дни Бабьего Лета». Пришлось вытащить в Норильск наших проектировщиков вместе со строителями, чтобы они увидели, как люди управляются с необходимостью строить на мерзлоте. Валентин обо всём этом рассказал. Единственное, о чём он не написал, смягчил, это то, что я закрыл двери в номере, где обсуждалась поездка, на ключ и сказал «Пока вы все, а главное представитель Печорпроекта, не подпишете этот протокол, я вас отсюда не выпущу!» — и не выпустил. Потом этот представитель пытался отказаться от своей подписи, когда вернулся из Норильска.

Так пришёл конец бетонным фундаментам и каторжным работам на них. Крупнопанельные дома для шахтёров строящейся шахты были собраны на свайных фундаментах, с проветриваемыми подпольями, с сохранением тундрового покрова и проходными каналами для сетей. Об этих домах и этом методе строительства в районах с вечной мерзлотой было рассказано на 3-й Международной Конференции по Мерзлотоведению, состоявшейся в Канаде в 1978 году, а мне «Гос. Ком. СМ СССР по откр. и изобр». выдал за это Авторское Свидетельство № 480803, во как! Даже на шахтах стали перекладывать тепловые и водопроводные сети, чтобы избежать оттаивания мерзлоты вблизи шахтных построек.

1968

Река Воркута, на которой стоит этот город, не только даёт воду людям, чтобы пить, варить, мыться и стирать, в том числе и шахтёрскую и другую спецовку, вода нужна для двух ТЭЦ, а это электричество и тепло. Проект водоснабжения Воркутинского бассейна из реки Усы был сделан в Ленинграде тамошним Водоканалпроектом, но пролежал на полках в ДСП много лет. И вот грянул гром! Пришла не совсем обычная зима, мороз проморозил речку до дна. Начальник Сантехмонтажа Боря Маранцман вместе со всеми нами бегал вдоль реки, поливая соляркой и поджигая тряпьё на привезенных им трубах, на промерзающих участках реки, чтобы дать ещё не замёрзшей воде дотечь до ТЭЦ.

Весной я с Главным Инженером Комбината, взяв с собой главного Водопроводчика и геолога из Мерзлотки, отправились вдоль трассы проектируемого водовода посмотреть на место, где должна была быть построена на реке Уса плотина для образования водохранилища. Уса течёт с Полярного Урала, это большая незамерзающая река, место нереста рыб и охоты на них местных обитателей тундры. Поход наш был очень полезным, мы убедились, что место строительства плотины выбрано плохо. Если правый берег был скалой, то левый представлял собой слоёный пирог из горизонтальных тощих пластов известняка и замёршего суглинка. Вода немедленно промыла бы себе новое русло слева от только что построенной плотины. Видимо, проектировщики не имели опыта строительства плотин там, где хозяйка — вечная мерзлота.

Пришлось ехать в Москву, просить разрешения Министерства на пересмотр проекта и не только из-за плотины, но и потому, что водовод был запроектирован подземным, а это, по нашему опыту, было неприемлемо. Мы с геологами нашли прекрасное место для плотины — на полкилометра выше по реке оба берега представляли собой скалы, причём их высота позволяла образовать водохранилище большего объёма. Приехал Замминистра посмотреть, что мы тут задумали, какими только названиями он меня не награждал — турок я, фантазёр неуёмный, а когда пришёл на наше место, сказал: «И дурак видит, что это то, что надо». Начались мои походы к проектировщикам в Ленинград и за деньгами в Москву. Проект мы быстро поправили, спасибо Главному инженеру Водоканала, а за «копеечками» пришлось побегать! И вот еду я снова в Москву — Министерство добилось лазейки в Госплане и направляет меня «доказать необходимость выделения внеплановых ассигнований на строительство», в Министерстве никого другого не нашлось! Проектировщиков госплановцы попросили пока не беспокоиться, водяному Главинжу пришлось дожидаться приглашения, а я, пройдя сквозь пропускник, как в то время, в Воркуте, проходил через вахту Проектной Конторы, пошагал по широченным лестницам Госплана — теперь это Госдума РФ, — разыскивая кабинет нужного чиновника.

1969

В небольшой комнатушке сидел симпатичный, кавказского вида, человек — как потом выяснилось, бывший начальник какого-то угольного Комбината в Грузии. Мы представились друг другу, и начался долгий и нудный разговор, зачем надо так много денег — а разговор шёл о миллионах, — чтобы проложить трубу. Я решил, будь что будет, и стал объяснять, что для того, чтобы проложить эти трубы в тундре, в Заполярье, надо убрать и увезти огромное количество снега! После слова «увезти» он хмыкнул и вдруг резко переменил тон — стал спрашивать об охоте в тундре, о рыбах, идущих на нерест по Усе. На известную байку, что льды в Карском море из-за большой солёности воды слабее, чем в остальной Арктике, и шпионы, доставляемые подлодками, легко пробивают этот лёд близко от берега, переодевшись охотниками, бредут по тундре в надежде повстречать вездеход, что реально, и, сказавшись заблудившимися, просят подбросить до города, а дальше вокзал, спальный вагон, Москва! он понятливо улыбнулся. Я взял свою старую логарифмическую линейку и стал делать вычисления. «Ты (вдруг это ты!) положи мою линейку и не вздумай украсть!». Я удивился, стал тут возмущаться, отнекиваться, но, вернувшись в гостиницу, обнаружил в своём портфеле две линейки.

На следующий день он направил меня дальше «по ступеням», напутствуя: «Заходи, не удивляйся, там сидит старуха, «красная комиссарша» и курит махру, ты запросил немало, запомни, сейчас всё идёт прахом, эти деньги наверняка получишь — всё сразу пускай в дело, если потребуется больше — знаешь, как просить, но не тяни и не вздумай их не освоить!» Там, действительно, сидела старая еврейка — комиссар с Гражданской — в клубах махорочного дыма: «Ты зачем, от кого?» Она взяла молча трубку, поговорила с кем-то, я понял, что с моим вчерашним собеседником, и, не обращая на меня никакого внимания, вернулась к своим делам. «Ты что тут стоишь? Иди вон!» — «А когда к Лалаянцу?» — «А ты ему нужен? Давай-ка проваливай, не то охрану вызову!» Лалаянц в то время был в Госпланe большим начальником.

Деньги на воду пришли нам довольно скоро.

1970

Мы с Главным Водопроводчиком и Главинжем Водоканалпроекта ещё раз проект пересмотрели, 800 мм трубу из земли вынули, поставили её на «подушки», по верху её проложили 3-дюймовую теплотрассу от Юнь-Ягинской котельной, П-образные компенсаторы заменили на трапеции, а совместную изоляцию этих труб сделали потоньше, чтобы при сильном морозе внутри главной трубы на стенке образовывался тоненький слой льда, это и изменённые компенсаторы создали дополнительный ресурс насосам за счёт уменьшения сопротивления трубы, в особенности зимой. До сего времени об авариях на водоводе сообщений не приходило. Потом, уже в Америке, в строительном журнале, появилась моя статья о том, как надо на Севере строить трубопроводы, но местные специалисты, считающие других дикарями, отнеслись к этому скептически и продолжали проектировать опоры трубопроводов на Севере с керосиновыми подогревателями, чтобы мерзлота эти опоры не выперла.

1971

Командировки эти, будь они неладны, а ездить приходилось часто, иногда, даже надолго, и, как я тебе уже рассказывал, не всегда делали нашу с Ниной жизнь безмятежной. Мне надо было выколачивать всякое оборудование, торопить проектировщиков — следить чтобы они делали то, что нам надо, мотаться по заводам и даже путешествовать в Геленджик, где мы строили санаторий для наших шахтёров. Кстати, туда я поехал на моём, только что купленном автомобиле — ВОЛГЕ 21! Сначала я, а путешествие началось в Питере, где и была куплена и стояла в «гаражах» на Приморском машина, заехал к художникам — теперь таких называют дизайнерами. Они сделали прекрасный проект интерьера кинотеатра, что мы строили в Геленджике, я взял эту работу, погрузил в мою машину и отправился впервые в жизни в многокилометровую поездку.

Впервые я взялся за баранку ещё в Усть-Ваенге, там считалось, что, если ты образованный, должен уметь всё. Я уже рассказывал тебе про баржу с домиками — вот тогда-то и случилось это «впервые». Дорожка, что была от реки, где причалила баржа, шла через болото — лежнёвка — две колеи из деревянных брусьев на лёжках из брёвен. Шофер у нас в то время был только один, а баржу велели, помнишь, срочно разгрузить.

Учитель — наш механик, сидя рядом, наставлял: «Следи чтобы этот фонарик оставался по центру колеи, не то очнёмся в болоте!» Этот малюсенький светлячок находился на левом крыле ЗИСа, такой же был и на правом, Ниночка сидела между нами так, чтобы механик мог наблюдать за моими экстра-манёврами. Всю ночь учил меня механик ездить по этой лежнёвке. Так я приобщился к клану автомобилистов!

Первой большой остановкой был Кутузовский проспект — Минуглепром, где я отчитался и, получив «ценные указания» и обзаведясь провиантом — поллитрой, булкой, лимонами и шоколадками — отправился поперёк России от Москвы до самого синего Чёрного моря. После ночёвки в Москве у родственников (нынче они живут в Мериленде) следующую ночь пришлось провести где-то за Тулой, на обочине шоссе, между двух здоровенных грузовиков. Не понравилось. К другой ночи остановился в каком-то небольшом городке, нашёл гостиницу». Мест нет!», «А если хорошо подумать?» спрашиваю. «Люкс брать будете?» — заночевалось, лучше не надо! Днём случилась небольшая неприятность — проезжая через кучу опилок, насыпанную на шоссе в качестве дезинфекции против чего-то вредного для сельского хозяйства, как мне объяснили стоящие тут же представители органов — просто менты — проколол шину обо «что-то замаскированное» в этих опилках и вылетел из шоссе в поле на глазах у этих же ментов. Они посоветовали мне прогуляться до ближайшего МТС за помощью, у них транспортных средств, к обоюдному сожалению, не было. В МТС на меня посмотрели, как на инопланетянина. Завалялась, говорю, у меня где-то в машине неначатая поллитровка, а выехать обратно на шоссе с проколотой шиной я не могу. И трактор нашёлся, и с колесом помогли, и на шоссе выдернули — поллитровочка таки пригодилась!

Навестил я, проезжая Новочеркасск, как писал давеча, Эльханона Исакича. Рассказал он и как рабочие завода, разозлившись на заводское начальство, приварили колёса электровоза к рельсам, и как министр Малиновский прислал по приказу Никиты солдат, и как они «подрались, постреляли…» Я, конечно, побывал на месте той битвы… Следующая и последняя остановка не этом пути была в Новороссийске, впереди были горы и ущелья, обрывы и перевалы «на которых ещё не бывал». И вот, по горной дороге, мимо такой знаменитой Малой Земли, сжав губы и баранку, добрался я, наконец, дрожа от напряжения и новеньких, этаких остреньких, впечатлений, до Чёрного моря.

В Геленджике бывал я и раньше — приезжал в самом начале этой профсоюзной затеи иметь собственный санаторий для наших шахтёров, поселили меня тогда в какой-то дачке — такой неприглядной, в заросшем саду, говорили, что там останавливался сам Ракоши. На этот раз всё уже было построено, пришлось много побегать за креслами для кинотеатра, наши были своевременно заказаны, но их ещё и не начинали делать. Заводских «немножко» подогрел, походил по их складам, подсмотрел подходящие по тому дизайну креслица и «попросил» привезти их в ещё пустой кинозал. «Торопили» мы с нашим электриком и киношников с их аппаратурой. Кавычки(««) — заставляли меня обращаться за помощью — командировочных денег на все эти ««, конечно, не хватало, и что, надо понимать, приводило в негодование Нину, «гуляете там с Юркой, на рестораны, да, поди, на девок всяких тратите!..» Понятно, что были эти «причитания» говорены только для украшения сказанного, но деньги быстро улетучивались и на местное начальство, чтоб поглядели на петушиные бои и организовали мне встречу с приехавшими «очень важными персонами — VIP». Приехали руководители Ставрополья и Кубани — толстомордый Медун и молоденький ещё Горби — праздновать результаты соцсоревнования или ещё что-то, а мне нужны были люди «делать благоустройство» на территории нашего санатория. Прошу, они постояли, посмотрели на меня, проговорили, поглядев друг на друга, «надо помочь шахтёрам». Дали ли они команду сразу — я не знаю, уже уехал, сейчас там прекрасно, но отдыхают ли там теперь шахтёры — я тоже не знаю. Кинотеатр получился на славу, на первый сеанс-просмотр пришли мы все, давали «Печки-лавочки», думали — очередная туфта. С тех пор я влюбился в творчество Василия Макарыча, ох как жаль, что он так неожиданно рано ушёл.

1972

На обратном пути тоже было нескучно, через Запорожье не пустили, то ли какой-то ящур или ещё что-нибудь такое напало-потравило и здесь что-то сельскохозяйственное — поперёк дороги соломы, опилок тут не оказалось — был сделан шлагбаум и построен КПП, пришлось поехать южнее, чтобы добраться до Киева. Можно было не делать этот крюк, а ехать прямо на Чернигов, но очень уж хотелось взглянуть на Киев! Где-то между Кировоградом и Киевом, не помню названия городка, дорога уткнулась в целую пачку стальных путей, по которым постоянно двигались всевозможные транспортные средства — паровозы, тепловозы и «проходящие мимо поезда». Ожидание затягивалось, прошёл уже час. Вдоль этой пробки толпились и сновали какие-то люди, пытающиеся что-нибудь продать-купить, стырить… Целый этот час просидел я в машине, пока, подманив одного из шмыгающих, не организовал покупку шины и покрышки, не новой, конечно, но довольно прилично выглядевшей. Сделать мост или переезд в другом месте никому, видать, и в голову не приходило, «пусть ездиют, не ездиют, стоят — нас это не колышет». Пересечения стоят больших денег, с умом можно хорошо заработать, но тогда ещё боялись по крупному воровать. Наконец я прорвался и через три часа был у Борисполя.

Убедившись, что Бабий Яр засыпан и засажен цветочками, я решил в Киеве не останавливаться, развернулся на север и ночевал в Чернигове. На следующий день проехал Гомель и Могилёв без приключений, но, на подъезде к Орше, опять на что-то наехал, вечерело — не заметил, а колёсико испустило дух. Съехал на обочину, достал домкрат, ключи, покрышку и камеру купленные на вынужденной, в ожидании переезда через то железнодорожное мракобесие, стоянке и, матерясь, взялся за колесо Каждый автомобилист знает, что замена покрышек на ободе — не очень приятное занятие, да ещё ночью и на обочине, хорошо что не дождило. Не дожидаясь утра, помчался в Витебск и ввалился, грязный, небритый и не выспавшийся, к родственникам моего друга. Вымытый и накормленный заснул, как убитый. Пока спал, приходили соседи, спрашивали, «а где Юра?» — у нас были одинаковые машины. Отдохнув, выехал на трассу и к ночи появился в Питере, у мамы. Утром в Гипрошахте отксерочил — интернета тогда тоже ещё не существовало — отчёт и сообщив, что отдыхаю, рванул в Усть-Нарву.

1973

По приезде, пообнимавшись со всегда прощающей меня Нинулей, расцеловав своих подрастающих, прикинулся отдыхающим. В этой Усть-Нарве, в моём собственном домике, я немножко, а другой раз и пару недель, отдыхал. К нам туда приезжали друзья и гости, и всегда было празднично. Пожил у нас и Евгений Палыч с женой и Андрюшей — они делали здесь какой-то фильм, что-то про автомобили. На пляже к Нине подошла купальщица и попросила разрешения взять автограф «у вашего мужа» — Палыч схватился за живот от смеха, а потом стал поддразнивать всю мою команду. Как-то подошёл к калитке Джигарх и стал раздражённо выговаривать Нине — Леонова, мол, пустили, а для меня и места нет! Для гостей «слепил» я «тёщин дом» — маленькую такую построечку, но с печкой. Рядом с домом сам построил гараж и посадил клён — руки всегда чешутся чего-нибудь соорудить. Мои не уехавшие родственники прислали фото моего дома, теперь там хозяин эстонец, а клён стал взрослым деревом.

Маме я тоже пособлял на её хибаре — так называют эту небольшую халупку на садовом участке «Вишенька», не 39-м км Выборгского шоссе. Там и яблоньки, и красная смородина — как-то я привёз туда Кирилла Петровича, ему очень понравилась эта смородина, он ел, ел, ел… Туалет, нужник, сортир — называйте эту будочку как вам нравится, на участке — огород, а то, что образовывалось под будкой — the natural fertilizer! Помню, вёз я на своей Волге пачку сухой штукатурки на хибару, останавливает меня гаишник, спрашивает «что, откуда, куда везёшь, где взял» — я, молча, «достаю из широких штанин» корочки депутата Воркутин-ского Горсовета. Гаишник тотчас отдаёт честь и, только исключительно вежливо, предупреждает — «товарищу Романову может не пондравиться, что Вы так используете Вашу машину».

Такие удостоверения — «корочки» всегда выручают! Собрали грибы в Россони, что на правом берегу реки Наровы — теперь это госграница между Эстонией и Российской Федерацией — едем, видим — впереди пробка, погранслужба что-то проверяет — рядом Финский Залив, за ним Финляндия. Подхожу к сержанту, «предъяв-ляю» корочки и мы спокойно и с важным видом всех объезжаем. А на Кировском — теперь опять Каменноостровский — перед въездом на мост через Малую Невку, мне в зад вляпывается «Москвич», мне ничего, у него помят передок и разбиты фары. Выскакивают, подле-тают, я им под нос эти корочки — они «всё в порядке, прости, друг» и были таковы. Теперь у меня никаких корочек нет и спецномеров тоже, и здесь это мне и не в надобности.

1974

Эта первая моя многокилометровая езда, как жареный петух, клюнула меня и я загорелся. Как только появлялась в работе отдушина — тут же самолёт, гараж, машина и айда куда-нибудь подальше! Женька уже успел жениться, стал солдатом и служил где-то под Саратовым вместе со своим приятелем Юрой Каганом, внуком Симона— ну как же его не навестить! Собрались мы все вчетвером, обе девчонки вооружились музыкой — дудками с клавишами — и айда из Усть-Нарвы в Саратов. По дороге ночевали где нас заставала ночь, один раз даже на обочине, девчонки потом сознались, что было очень страшно. В БорисоГлебске, переночевав в какой-то затрапезной ночлежке, завтракали в забегаловке, где, кроме блинов из гречневой муки, ничего более-менее съедобного не было. Наконец, Саратов, подъехали к воротам воинской части, девочки задудели «встречный марш»! Выскочил дежурный, вызвал начальство. Мы упросили лейтенанта — «Кость» фамилия его — дать Жене увольнение на пару дней и понаслаждались всласть на берегу Волги. Обратная дорога была поконфортней — опыт появился. В Воронеже завтракали красной икрой, а под Брянском увидели огромную яму заполненную доверху спелыми помидорами. На дворе стоял 1974-й год! Переночевав в Великих Луках и заправившись, направились в Изборск, в монастырь, что недалеко от Пскова, за Чудским озером, поезжай, походи там, это очень удивительное, запоминающееся место.

А ещё мы решили прокатиться аж до Гродно, родины моей мамы и, заодно, по дороге, заехать в Ригу и в Вентспилс, навестить Юриных стариков — он оттуда родом. Опять же от нашего эстон-ского домика, через всю Ээсти. На границе с Латвией, на речке Валга, повстречали туристов, они, понятно было, затрудняясь выбрать правильную дорогу, стояли у машины с картой в руках и о чём-то спорили. Подъехали — главным спорщиком оказался Зиновий Гердт….! Из Риги маму пришлось поездом отправить домой — она очень утомилась поездкой и до Гродно мы так и не добрались. В Вентспилсе сходили на кладбище, положили цветы на дедушкину могилу, каменную плиту, там выбито имя, даты рождения и смерти деда и имя и дата рождения бабки, всё приготовлено!

1975

Мальчишки демобилизовались, Женюшка поступил в Герценовский, а Юра женился на Люсеньке — она уже жила в Ленинграде и училась в Консерватории. Женьку жена, конечно, оброгатила, не надо жениться, уходя в армию! И он, поработав слесарем и нюхнув солдатчину, тайно собрался «за бугор». Проклёвывалась другая жизнь.

Отдохнуть подольше опять не удалось — пришла депешка, просят подъехать во Всеволожскую, что под Ленинградом, уже не помню зачем. Нина ругается, едем в Иван-город на автобусную станцию. Я сажусь в автобус, Нина, вся в слезах, залезает в «Волгу» и возвращается на дачу, думаю, не дай Бог, ведь она новичёк. Ничего такого и не случилось, лишь крылышко слегка помяла, когда въезжала в ворота. Когда она бывала за рулём, мы с ребятами так и знали — сейчас что-нибудь произойдёт. Как-то едем в Эстонии — и только подъехали к озеру — передок увяз в песок на полколеса. Не так уж страшно, однако, попотели, выкатывая из песка эти полтонны железа. А, однажды, глядим, впереди женский монастырь, ворота открыты — Нинуля прямёхонько прямо туда вкатывается. Монашки выбежали, лопочут непонятно — Эстония ведь, а мы от смеха удержаться не можем, извинились, выехали, ворота за нами всё же закрыли. В другой и последний для Нины раз, нас остановила пробка на шоссе. Авария, подумал я и пошёл посмотреть в чём там дело, Ниночке и ребятам попросил не ходить, но Нина не послушалась. На обочине был вдребезги разбитый «Москвич», люди лежат, кровь. Оказалось, мальчишки-солдатики, похоже «поддатые», на гружённом землёй самосвале, поддали «Москвичёк» и дали стрекача. Ниночка всё это увидела и больше никогда не села за руль. Она и в Америке так и не села, что немножко осложнило нашу жизнь.

Съездил я в это Всеволожское, на дачу уж не возвратился — какой уж отдых, отпуск кончился, Прямо из Питера поехал в Воркуту. Приехал, узнаю, что теперь нужны очистные сооружения, хватит, мол, «сливать г… в нашу речку-Воркуту, воду из которой мы вынуждены пить!» Опять надо собираться!

Очистные сооружения — железобетонные ванны для химической обработки фекалий и прочего — располагались южнее и пониже города, рядом с городским аэропортом где предполагалось начать прямую дорогу к новой шахте. Эта шахта по проекту Гипрошахта была нужна для освоения нового месторождения угля, Воргашорского, и находилась западнее Воркутинской Мульды — огромнейшей чаши, по краям которой размещаются шахты выгребающие из неё и выдающие «на гора» уголь.

А Нине надо было, кроме её работы в городской музыкальной школе, где она из малышей делала артистов и посмотреть на них приходило полгорода, «приглядывать» за своими малышами, а их становилось всё больше и они росли, как грибы! Отец, то-есть я, даже когда был дома, уходил на работу в 8 и возвращался после 9-и, иногда и «поддавши» — иначе работать не получалась, такова была система взаимоотношений с «коллегами»! Зарабатываемые нами денюшки превращались и в автомобиль — мечту всех «совков» — «Волгу 21», и в небольшой (по нынешним «понятиям») домик в Эстонии, в Усть-Нарве, где детишки стали с мамой проводить лето. До этого маме — Нинуле — приходилось проводить свой отпуск в Сочи, как правило, без меня, «строителя коммунизма», а один раз даже за границей, в Варне. Я, на тот раз, смог уехать летом с дочками на юг, побывали мы и в Тбилиси, и в Цхинвали, когда я, при окружающих, показав на парнишку греческого вида, сказал девчонкам «посмотрите, какой красавец!» — пришлось срочно уехать в Пицунду. Встречали мы Нину в Одессе, пропутешествовав туда, на радость детям, на вертолёте и пароходе. А до этого детей мы справляли на хибару к моей маме — на садовый участок «Вишенька». Летом же я, как правило, оставался в Воркуте — строить, понимаш, коммунизм. Река Уса, где уже строилась плотина, стала местом летнего отдыха для тех, кто не мог уехать на юг по разным причинам, как моя Ниночка, она любила позагорать летом в Сочи…

«Моя Нина идёт на работу в гормузшколу, вдали виден Горный техникум». «Нина Михайловне Валерштейн (Рохман) — моя жена, мы прожили с ней 56 лет и имеем троих детей и пятерых внуков, и я стал прадедом».

«Моя Нина (Н. Валерштейн) — со своими «актёрами». Нина сидит на годовом просмотре выступлений в Воркутинской Гормузшколе».

1976

После аварии на «Капитальной», унёсшей 50 жизней, правила безопасности должны были ужесточиться и эта дорога могла сократить время доставки спасателей и медиков. Помню весь ужас этих похорон, было очень холодно, горели костры, мы все подпитые — спецпитья всем хватало — бегали с факелами, я, нечаянно, налетел на приехавшего из Сыктывкара КГБшнего начальника, пролил на его спину спирт, что был у меня в одной руке, в другой был факел. Спирт вспыхнул, я заизвинялся, факел бросил, стал шапкой пламя сбивать, обошлось!.. Подъехали автобусы с горячей едой и питьём. Машины «Скорой». Кругом слёзы, плач…

Наше Управление Капстроительством, кому подчинялась ДСП, не захотели помочь мне уговорить Гипрошахт включить дорогу в смету шахты, но я, как всегда, уговорил дорожников проложить водопропускные трубы — бетонные кольца — в пониженных местах намеченной трассы. Я договорился с авиаторами — продолжение взлётно-посадочной полосы пересекалось с трассой — и, получив согласование, помчался в Москву, к мостовикам, посмотреть, что они нарисовали по моей просьбе. Мост мне понравился — стальной, надвижной и в согласии с условиями авиаторов. Съедено и выпито по этому поводу было достаточно для продолжения проектирования, но Гипрошахт добро не давал. В ДСП делегировали специалиста-горняка, я, ведь, спец по земле, а тут надо вглубь планеты. В ближайшем посёлке мы начали строить больницу и жильё, за что я и получил Авторское Свидетельство, премии же за это и всё остальное — воду, сваи и прочее, несмотря на оставленные доверенности друзьям, с моим отъездом — аукнулись. Не жаль, всё равно эти деньги, как и у всех оставшихся, должны были пропасть и таки пропали!

1977

А стройки пока продолжались, очистные закончились, встал вопрос о необходимости строительства Центральной Котельной — тепла от ТЭЦ оказалось мало для города и, вместо того, чтобы расширить электростанцию, задались котельной. Но самым глубокомысленным было решение Большого Начальства принять в качестве топлива вместо некондиционного угля, которого было много и годился он только в топки, мазут! Вспомнив беседу в Госплане, я стал задумываться.

Как-то во время приёмки и испытания гружёными грузовиками построенного моста через реку Воркута у шахты «Северная», проект которого, вопреки автору — Печорпроекту, я немножко поправил — удвоил ширину и поставил опоры на сваи — присутствующий на этой церемонии первый секретарь горкома, торопясь, сказал «детали расскажешь на пленуме, не опаздывай», говорю «но меня не приглашали». Он строго на меня посмотрел, сказал: «Не крути мозги, с чего это тебя должны приглашать, ты обязан быть!» — «Нет, говорю, без приглашения не имею права». — «Что, ты разве не член КПСС? Ну и ну…» и уехал. Незадолго до моего навсегдашнего отъезда из Воркуты, пригласили меня в Горком — приехало республиканское партийное начальство, собралось и всё местное всякое. Первый Обкома говорит, глядя на меня, Борису Николаевичу: «Не понимаю, почему вы не выполняете решение обкома по укреплению Дирекции Строящихся Предприятий?»

1978

Женичка уже уехал, собирается и Люсенька с маленькой Лизочкой, мне надо тоже об этом поскорее подумать. Заявление о собственном желании уволиться Николаевич ни в какую не подписывает. Подсел я на очередной сессии Горсовета к нему — я ведь тоже депутат, спрашиваю: «Что с моим заявлением?» — «Забудь, я его порвал!» — «А обком?» — «Ты мне здесь нужен, кто же деньги будет из Госплана выколачивать?» — «Сын уехал, будут непонятки». — «Знаем всё». — «Борис Николаевич, — говорю, — и Вам бы неплохо подумать об уходе». Замолчал, посмотрел на меня эдак странно. На 32-й шахте пласт, с которого уголь отгружался в ФРГ, сошёл на нет, ребята, недолго думая, отправили простой уголёк. Скандал международный! «У меня много друзей, я попрошу “ выгравировать” заявление на листе из жести, попробуйте порвать!» Он засмеялся.

Попросил я в первый и последний раз путёвочку в Кисловодск, и поехали мы с Ниночкой в последний раз на Кавказ, потом в Сочи — 143 дня накопилось у меня отпускных! Нина уже уволилась и в Воркуту не вернулась, получила пенсию и гуд-бай. Я же вернулся в Воркуту, сдал дела, отослал в Питер книги, собрал, что забираю, отдал квартиру ДСПешнику, сдал «корочки», отметился в спецотделе, попрощался с начальством. Собрались все, кто не испугался, пришёл и Николай Иванович, капитан КГБ — мой тайный кум, поприветствовались. «Кто ж Вам про меня доложил?» Замяли этот вопрос. Дереча, хороший мужик, мир праху его, как-то во время моей встречи с ним у него в Горкоме показал по секрету мне моё досье «Меня из-за тебя могут отсюда живо попереть — посмотри, здесь чисто, жалоб нет, ничего ты не украл, не болтун, план выполнял, никого не изнасиловал, — не наш ты человек!» А на дворе уже 1978-й год и мне почти 50, пора на пенсию, стажа более чем достаточно, Нина свою пенсию уже получает, надо бы и мне свои северные 160 рэ оформлять, 5 лет пробежит очень скоро. Не знаю, как надо будет оформлять эту пенсию здесь и решаю пока что погулять чуток, а там, может, какую-нибудь и работёнку подыщем.

Глава 6. ПОСЛЕДНИЕ ШАГИ 1978–1979 гг

Приехав в Питер, я сразу же отправился в Гипрошахт отметиться и попрощаться и вдруг вижу там наших горняков, что должны быть в Афгане, а околачиваются здесь. Направились в Гипрочайку, что на углу Невского и канала. «Что стряслось, что вы возвратились не солоно хлебавши?» — «Там какой-то заварушкой запахло, и нам велели поскорей убираться, мы не знаем, чем это отзовётся здесь, но тебе получше сейчас слинять, пока это ещё возможно!». Поговорили — мы знали уголок вдалеке от жучков, не в первый раз здесь встречались, а стукача с нами не было.

Вернувшись в Гипрошахт, снова стал просить Главного включить в проект шахты ту дорогу и мост, уже, мол, и трассу пробили, и водопропускные трубы положили, и проектировщики готовы мост выдать — нужны деньги, но понял, что никому всё это не нужно, всё это я старался делать зря и меня поработать не пригласят.

Подъехал и в Водоканалпроект, пообщался с Гришей, главным инженером, попросил проследить за строительством плотины на Усе, пообещались переписываться…

И вот я дома, в Ленинграде, с оплаченным 143-дневным отпуском и свободен, свободен от мерзлоты, от свай, от проектов, от партийных и городских приказывателей — гуляй не хочу! Но погулял я недолго — больше прощался. Ведь кругом всё такое моё — и трамвайно-заячьё детство, игра в войну в Ботаническом, школа на улице Мира, куда первоклашек из дома 26/28 по Кировскому (в этом доме жил и Мироныч, пока его не убили, и мы, пока нас не переселили в правую башню на Льва Толстого) привозили на машинах, вопреки запрету РОНО, а на следующий, 1938-й, в нашем 2-а классе их вдруг стало вдвое меньше и они приходили пешком.

В нашем доме была киношка «Резец», потом её назвали «Арс», для нас вход в кино был через дворницкую — тётя Дуся с больной дочкой были «за нас», теперь там, оказалось, театр «Русская Антреприза имени Андрея Миронова». Речушка Карповка была без набережной с нашей стороны, одна трава, а теперь даже трамвай там пустили. Вода, все эти каналы, Мойки, Пряжки, Фонтанки, Малые и Большие Невки и могучая Нева с крепостью, Биржей, её мостами, Адмиралтейством, Зимним — сердце заходится от одного запаха этой воды. А Летний, где не раз мы с тобой и нашими друзьями проводили вечера… Поехали мы с Ниночкой на Острова, вышли к Заливу, стоим обнявшись и молчим, глаза полны слёз.

Глава 7. ПРО ПОДГОТОВКУ 1979 гг

Ребятки и внученька уехали, остались пока только мы и Меля. Нина получила приглашение из Израиля от Анечки Гузик, спасибо! — Аня, знаменитая еврейская актриса, а фамилия по-нашему значит «пуговичка». Я в Нарве привожу в порядок документацию, готовлю наш домик к продаже. Очень грустно с ним расставаться. Потом поняли, что сделали это зря, надо было отдать его сестре — деньги эти от нас ушли, мошенники обдурили, обещали, что организуют обмен так, чтобы мы получили, приехав в Штаты, сумму в долларах. Люди эти прилично выглядели, и мы поверили, ну не дурачьё?! «Пригласили» в милицию — нигде не работаете, тунеядец, машину имеете — объяснитесь! «В отпуске я, — говорю, — вот справка, 143 рабочих дня». — «Другое дело, — уже повежливей, почти миролюбиво, — а где сейчас Ваша машина?» — «Вон, под вашими окнами». — «Слушай, — просят, — не сможешь ли подбросить нас в поликлинику, на Дворцовую?» И ещё раз «подбрасывал» их, когда приезжал за иностранными правами, теперь уже по домам. «Посмотрим, — говорят, — как ты водишь машину». Едем. «Глянь! Тебе даже дорогу уступают!» А как же, милиция же в салоне сидит. Видать, надо искать какую-нибудь работу, гулять больше нельзя!

Помог Игорёк, и я стал слесарем какого-то разряда на фабрике «Красный партизан», где делают гармошки, баяны и ещё какую-то музыку. Зовёт директор парторга. Заходит мужчина еврейской наружности. Директор советуется: «Вот хочет у нас поработать кем угодно до отъезда инженер, знает, что нам надо, — брать его?» — «Член партии?» — «Никак нет!» — «Тогда меня это не касается», — и ушёл. Фабрику эту переселяли с 5-й Красноармейской на юго-запад, аж за Кировский (Путиловский) завод. Заводу принадлежала стройконтора, что лепила эту фабрику на новом месте, а я стал представителем «Партизана», заказчиком, таким же, каким был в Воркуте. Нового для меня ничего: «беседы» со строителями, сидения на совещаниях, даже в Ленгорисполкоме. Волокиты поболе, да ещё и мзду за всё требуют. С заводским начальством Кировского я был знаком до того — завод должен был делать подъёмные машины для Воргашорской. Комбинат медь им левым путём — всё шло на оборонку — «обеспечил», а они, обнаглев, стали просить слесарей — рабочей силы не хватает! Привёз я им рабочих, устроил жильё; зарплату и командировочные они, ясно, получали у нас.

1979

В ОВиРе мне сказали — знаем ваши фокусы! Слесарь нашёлся! Нужна справка с настоящей последней работы. Бегу в «Аэрофлот», лечу в Воркуту, прихожу в «свою» ДСП — народ сбежался, целуют, обнимают, плачут. Прошу отпечатать справку, что ко мне претензий нет, и заказать билет на поезд в Москву, самолёта боюсь — там надо паспорт показывать, могут задержать.

12 часов, обед, захожу в мой кабинет, Директор сидит за моим столом, на моём месте! Представляюсь, извиняюсь, что без особого предупреждения и в обеденное время. Он вскочил, засуетился, торопится на обед. Есть ли какие-нибудь претензии ко мне, спрашиваю, мне нужна срочно такая справка. Что Вы, всё отлично, даже прошлая переписка вся в полном порядке — легко работать! Ну раз нет претензий, тогда прошу Вас это подтвердить. И подаю ему заготовленное. Вижу, немножко мужик задёргался — КГБ тоже на обеде. Не волнуйтесь, говорю, здесь эту бумажку никто не увидит, я завтра уезжаю. Смотрю, подписывает! Прощаюсь радушно и бегом за такой же справкой для Нины в музыкальную школу. Уехать, правда, удалось только на третий день — ребята сказали, не было мест в спальных вагонах, веришь? Ночью позвонил начальник спецотдела — я не успел в своё время сдать топографию, карты для трассировки дороги на ту шахту, напрягся — «счастливого пути, желаю Вам удачи и завидую». Не вся эта сволота зверьё, попадаются среди этой стаи просто люди.

По дороге домой, в Москве, попрощался с родственниками, купил подарки, этюдник — подумал, там порисую. Дома всё кипит, Лёнька тоже уехал, сообщил из Нью-Йорка: ничего не берите, мебель здесь на улице подберёте, а всякого барахла можно накупить по дешевке на флимаркете — барахолке по-нашему. А Нинуля уже «достала» финский кабинет с диваном, креслами и книжными шкафами и ещё отдельно югославские полочки, застеклённые — друзья пришли, всё запаковывают.

После роскошной коробки конфет, в ОВиРе полный порядок: визы получили, паспорта и по 500 рэ за отказ от советского гражданства отдали, 100 рэ на 90 долларов каждому поменяли, всё! Книжки я отнёс на Почтамт, отправил Юрке — он уже в Денвере — но не все, разрешено только изданные после 1946 года, сказали.

Незадолго до Нового 80-го звонят воркутяне: мы тут в «Астории» собрались, приходи, когда ещё увидимся. Да и загорать хватит — полно дел, пора и честь знать, возвращайся! Ну как было не прийти! Вошли мы с Ниной в зал — сидят знакомые ребята, с ними Коля, зампредгорисполкома, — видите, указывая на нас, а говорили, что они уехали, вот они, здесь! Не могу вернуться, — говорю, — работаю здесь, завод строю, что было правдой на тот момент, уж очень не хотелось говорить им, с которыми проработал столько лет, что это последняя встреча и мы больше никогда не увидимся. Мы заторопились, дети, мол, и вскоре, не дожидаясь окончания этого моего последнего «производственного совещания», ушли, но горечь от обмана осталась до сих пор.

На Московском вокзале, в таможне, мужики контролёры, насмешливо улыбаясь, спросили: «Что, рабочий класс, — я был в своём чёрном, промасленном кожухе, — и куда ж вы теперь направляетесь делать революцию?» Прошмонали без особых проблем, только у Мелечки не захотели принять её любимую куклу, заподозрили, поди, золото и драгоценности запрятаны внутри, но Маланья пустила такую слезу, что и у контролёров, да и у всей таможни, дрогнули сердца и наше прошмонованное, в ящиках, отправилось в Израиль. А куда же ещё? Не в Штаты ведь приглашали!

Снова поехал в Москву, принёс в Голландское посольство, для отправки в Израиль, наши дипломы, трудовые книжки и прочее, что не разрешалось брать с собой, голландцы занимались этим по просьбе Израиля, пока советские их ненавидели. Возвратившись, купил у «Аэрофлота», что на Невском в дожеского вида бывшем банке, билеты в Вену. Как были правы возвращённые из Афгана наши горняки, подтолкнув меня — в тот же день, когда нам дали визы, наши доблестные «интернационалы» ворвались туда, и визы перестали давать ещё долгое время.

Глава 8. ПРО ОТЪЕЗД. 1980 г

Зима, 3-е февраля 80-го, очень холодно. Подъезжаем впоследний раз на моей Волге к аэропорту «Пулково», я в модном демисезонном, а Нинуля в новенькой, только что сшитой шубке «до пят» из каракуля, тоже с прицелом «толкнуть» там — долларов-то кот наплакал! Подъехали провожающие — мама, сестра, племянники, ещё не уехавшие друзья — настроение похоронное, уезжаем насовсем, не надеясь больше увидеться. Идём в аэропорт, стоим, кто сопит, кто плачет… Время! Прощаемся навсегда, идём на досмотр. Раздевают, золото, камешки имеете? Да, вот часы (это мне за спортзал) и кольцо. Разрешается только один предмет — отдаю часы племяшу Кузе. Шмонают чемоданы — кубинские сигары поломаем! Но сигар нет. В наших туфлях бриллиантов тоже не оказалось, и мы, одевшись, вышли на посадку. В самолёте тепло, сидят какие-то не наши люди и наши, такие же, как мы, евреи-эмигранты. Летим в неизвестное и непонятное.

В Вене пробыли не очень долго. Отметились в Сохнуте, сказали, что в Израиль нам не надо, будем ждать приглашения — Мишка, который прожил у меня пока учились инженерии, Лёнечка, дружок с 44-го, Юрка Г. — все уже в Америке и обещали позаботиться, и я не ошибся. Отправили в другую контору, народу полно, душно, гвалт! Вена как Питер, река, речки, Опера как Мариинка. На Ринге стела, имя генерала Брежнего, среди прочих освободителей, на ней. Нина заглядывает повсюду, во все витрины, пытается зайти, случайно заходит под красный фонарик — вот уж мы над ней посмеялись! Заходим в «Ziel» (в Америке это «Target», но, кроме одёжек, посуды и медикамента, в этой Цели была и еда, дешёвая). У Собора спустились под землю — магазинчики, киоски, игры, станция метро. Моцарту и Голубому Дунаю поклонились, съездили в Шеннбрун. Хорошо нагулялись, на малюсеньких, как в Таллинне, трамвайчиках накатались, но на огромнейшем Колесе покрутиться не пришлось — дороговато.

Наконец позвали уезжать. Приехали на вокзал, на перроне — солдаты с автоматами в руках, полиция, жуть! Набилось нас в вагон с вещами, ну как селёдок в бочке, душно, окна до отправления не велено открывать. Поезд тронулся, вагончик двинулся, перрон…

Едем в Италию. Утром проезжаем Флоренцию — Фиренцу, как они называют этот красивый город, днём поезд останавливается, чуть-чуть не доехав до Рима. Быстро, через окна и двери, из вагона вываливаемся, куда и как попало и бегом к ожидающим нас автобусам. Поезд ушёл, а нас везут в Рим. Рассказывать за Рим? Нет уж, в Риме надо быть, везде ходить, глазеть и видеть, видеть, всё видеть… И Колизей, где гладиаторы убивали друг друга на потеху зрителям, и дом, где Гоголь писал про души, и Папу в окошке, и фонтаны, и римские развалины. Привезли на Виа Реджина Маргарита — широкая, длинная улица такая — народ у дверей какой-то спецконторы кучкуется, слышна русская речь. По тому, как тут нас допросили, стало понятно, что это — учреждение по учёту эмигрантов. Направили на саносмотр. Определили жить в пригороде на берегу моря, в городке Ладисполи, где колбаса и сыры огромных размеров, и жили мы там до 19 марта.

Приезжали мы в Рим несколько раз в ту контору отметиться, узнать новости, попросить немножко миль — так деньги назывались там тогда. Неожиданно встретили воркутянина Мишу-искусствоведа: «Директор? И Вы здесь!» Но главной задачей было съездить на Круглый Рынок, попытаться продать привезенное барахло и купить чего-нибудь вкусненького». «Рыгала пер донна» подарок для мадам», — это наши, «русские», а «крыля совиет» — это итальянцы продают кусочки кур. В сторонке стоят интеллигентного вида «русские» (всех, кто прибыл из СССР, называют русскими), стараются продать фотоаппараты и будильники, и часы с кукушкой, многоступенчатые матрёшки, и другое русское, культурно-интеллектуальное. Мелечку местные оценили и полюбили, и всегда, когда она появлялась на этом рынке, ей предлагалось самое лучшее. А такую пиццу вкусную, тоненькую, хрустящую, как на вокзале «Termini», я потом нигде в Штатах не находил. Всё бы хорошо, но днём у них сиеста, всё с 2-х до 4-х закрывается, на улице жарко, в это время обедаем в тени с бутылочкой холодного вина.

В Ладисполи хозяин квартиры, где мы сняли комнату, оказался очень приятным человеком, как и многие жители этого городка. Как-то пригласил нас на кофе, повёз в Чивиттовеккию, мимо Черветери, городка исчезнувших этрусков, где на башне Марии древние часы с циферблатом, на котором только 6 часов. Накормил он нас в этой Чивитте настоящей, натуральнейшей итальянской едой, а вот кофе мы пьём по-другому. Больше всего удивили нас и понравились их праздники-карнавалы. Представляешь, по городку идёт процессия в маскарадных нарядах, в масках, с раскрашенными фигурами святых и животных, полно цветов, лент, музыки. Поют, пляшут, смеются — радуются жизни, детишки в восторге, нарядны. Музыканты везде, музыка гремит на каждом углу. Вино льётся рекой, а пьяных, таких как у нас, нет.

Много лет спустя с подобными карнавалами я встречался и во Франции, и в Испании. Ницца, где живёт моя Мелечка, славится своим карнавалом, и неудивительно, она же не так давно принадлежала Италии. Недавно съездил я с Мелей и её мужем в город Ван Гога Арли, попали на Первомай, настоящий, с митингом на центральной площади в присутствие Мэра. Я нечаянно его толкнул — не знал, кто этот за человек в толпе, — он заслонял мне зрелище с красными профсоюзными знамёнами и конный парад жителей, причём дети, женщины, старики — все на лошадях, лучших всадников премируют. Митинг окончен, народ двинулся демонстрацией по городу. Я стою, смотрю, слушаю и не верю ушам — поют нашу «Варшавянку» по-французски! Самое же удивительное — нигде не видел я во время этого праздника ни стройных рядов со щитами и в спецодежде, ни в штатском. А потом на стадионе выступали кони, неожиданно интересно — это был конкурс, давали призы. По пути от Арли к морю можно поездить на лошадке, а на озере насладиться зрелищем розовых фламинго, там их видимо-невидимо.

Вернёмся в Ладисполь. Миша-искусствовед, спасибо ему, повозил нас по Италии. Были и в Пизе, у падающей башни, и в Сиене, где главная площадь находится в котловане и где сама английская королева любила останавливаться в одной из кофеен. Не забыл он и Фиренцу с Давидом и Монтекатини с незабываемым мороженым. Мелечка не могла с этим никак расстаться, Миша насилу её из этого «Желати» выдернул и увёл!

19 февраля нас, едущих в Америку, посадили в автобусы и привезли в Рим, в аэропорт имени Леонардо да Винчи, короткая остановка в Милане и долгий-долгий полёт через Западную Европу, Атлантику в Нью-Йорк. Встретили нас служащие аэропорта Кеннеди улыбчиво — «вэлком», и что-то много другого говорят, но мы ничего не понимаем, только в ответ тоже улыбаемся. Нас с Мелечкой встретил Кузенькин отец, что сбёг, узнав, что малыш вот-вот родится, повёз через этот «город золотого тельца», как обозвал его русский писатель, уже стемнело, и Нина с Мелей задремали. Утром 21-го марта 1980-го года прилетели мы в Денвер, встречали и Женька, и Люся со своим Юркой, и другой Юрка со своей Ниной, а Лизонька пришла в летнем платьице, беленьких носочках и сандаликах.

Так началось знакомство с Колорадо — через пару недель, в апреле, завалило Денвер снегом, как когда-то дома, в Воркуте! Ребята сняли нам квартирку, куда мы всей гурьбой направились. Нинин Юра повёл меня в местный гастроном, «Сейфвей» по-здешнему, купить что надо для встречи. Купили галлон — 3.78 литра — Смирновской и всякой закуси, кстати, и помидорчиков свеженьких за 35 центов паунд (это по-нашему фунт, 454 грамма; через 30 лет фунт таких помидоров можно было купить уже за $3.50 — но это так, для ясности). Поутру направились в Джуйку — «Джуишь Комьюнити Центр» — Центр Еврейской Общины. Познакомились, отметились, записались на курсы американского языка, зарегистрировались, получили права на жительство и работу — вот так и началась наша американская жизнь — жизнь на чужбине!

Глава 9. ЧУЖБИНА. ПРИВЫКАНИЕ

Вот теперь, наконец, про Америку и с самого начала. Что мы здесь никому, кроме евреев, не нужны, своих проблем достаточно, стало понятно сразу. На улице, в автобусе, в магазинах все улыбаются, не грубят, как у нас всегда было, если что спросишь, — постараются понять и разъяснить, услышав наш «акцент», «откуда» спросят и на наше «Мы из Раши» улыбнутся, могут сказать «А-а-а, из Сайбёрия», Сибирь, и «Хэв э найс дэй!» — «Приятного дня!», и всё!!!

В Европе, правда, теперь не совсем так, там прекрасно знают Россию и русских, в особенности «новых русских». В Ницце, где теперь живёт моя дочка Мелечка, на куполе известной всему миру гостиницы «Негреско» развевается триколор. Меля рассказывает: «На вопрос зачем, управляющий пояснил: приезжают русские, и не одни, очень богатые, занимают самые дорогие люксовые номера, тратят в наших ресторанах евро немерено — вот и флаг для них, чтобы не потерялись, спросить не могут — все языки, кроме русского, им до фени, словосочетание слышимое от них по любому поводу».

А чтобы мы здесь не потерялись — язык учить только начали — прикрепили к нам пожилых американских евреек — волонтёров, они стали нам пояснять, как пользоваться рефрижерейтор-фризер и вошин, драйер машинами, туалетом и туалетной бумагой, для чего в магазинах карты-коляски, как брать товары, платить за это и так далее. По первости ходили с нами в разные лавки, показывали что и где покупать и как размещать это в рефрижерэйтор. Мы благодарили и, не желая их обижать, делали вид, что непременно пропали бы без них. Некоторые из нас фыркали — за дикарей держат, что ли! Помолчали бы лучше — продуктов на окошках и нужников в садиках мне видеть здесь не приходилось — мы с женой потом почти всю Америку изъездили вдоль и поперёк.

Поначалу мы пользовались автобусом — ездили из дома в Джуйку на уроки языка, автобусы ходили точно по расписанию, но не часто — нас ознакомили с этим и мы старались не опоздать. Со временем, перемещения по городу на автобусах стало нас раздражать, на такси тратиться не было возможности — мы стали думать о машине. Женюшка из Нью-Йорка и Юра с Люсей и Лизочкой из Род Айленда, куда они прибыли из СССР соответственно, приобрели юзед вэн — бывший в употреблении небольшой автобусик на 10–12 человек — и приехали в Денвер незадолго до нашего приезда.

Женя, Люся и Мелечка — мои дети, а Лизочка — внучка. Они купили здесь пару подержанных легковушек и одну из них дали мне потренироваться, чтобы сдать на права, получить драйвер лайсенс — водительские права, очень важный документ. Здесь паспорт получают только для поездки за границу, а драйвер лайсенс — это как наш паспорт, на нём есть цветное фото, указан рост, вес, цвет глаз, пол и день рождения, а так же адрес.

На экзамене я сделал ошибку — вместо «нужно» написал «надо». По нашему эти два слова имеют практически одинаковое зачение, у них «нужно — маст» значит «обязательно!», а «надо — оут ту» значит «хорошо-бы». Экзамен был сдан и теперь надо было сдать тест на езду. Тут-то я чувствовал себя уверенно, выехал на Бродвей, еду, инспектор говорит «всё, поворачивай». Приехал на стоянку, инспектор сказал «придётся приехать ещё — вы не соблюдали разметку»… За экзамен и за тест каждый раз надо платить. Но лайсенс этот я получил, а за мной и девчонки направились за правами. Кстати о машинах, без колёс на приличную работу не надейся, надо искать работу и покупать автомобили…..

Прибежала Мелечка из школы — она пошла в последний класс для того, чтобы научиться языку аборигенов — и хохочет, это же не 12-й а 5-й класс! А Джек Лондон и Фолкнер, Стэйнбек и Марк Твен лопнули бы от смеха, услышав, как они говорят, да они и не знают этих имён даже! Лет 10 спустя, я уже стал ресторатором, вижу, за столиком, девушка почти плачет, еда не тронута. Подошёл, спросил что за проблема, может не вкусно? Нет, отвечает со слезой в голосе, мне надоэссэй — изложение — написать о творчестве Марка Твена — а я никогда раньше этого имени не слышала. Я спросил, а она удивилась, не знала, что это он Тома Сойера написал… 3-й курс Гуманитарного факультета Болдерского Университета. Не мудрено, что Бушу младшему было невдомёк, где этот Афганистан. Женя и Люся стали студентами, Мелечка тоже поступила в Университет, побыла там полтора года, узнала про обмен студентов и собралась в Париж, в Сорбонну, а Женюшка не захотел — то ли родителей не хотел оставлять, то ли забоялся, чужая душа — потёмки, но по-мне так зря.

Апрель 80-го, Еврейская пасха — пасовер. Учитель из школы, где учится Меля, пригласил нас на сейдэр — праздничный вечер первого дня пейсаха. Свечи зажжены, сидим за столом, слушаем, как читают молитвы — на непонятном наречии — всё по порядку, по старинным правилам, объясняют, что за еда на столе, что означает каждый предмет и вот, наконец, торжественное завершение трапезы, все встают и я, дундук, вскочил и, не знаю почему, видно чёрт подтолкнул, наложил на себя крестное знамение. Гробовое молчание хоть и длилось недолго, но больше нас на еврейские праздники не приглашали. В главную синагогу, на другие религиозные встречи, не приходить было нельзя — мы же эмигранты, евреи из СССР.

Наконец мне подобрали работу инженером. Собрался, узнал куда и как туда попасть, пришёл на остановку автобуса и жду. Полчаса жду, час, а автобуса нет как нет! Думал, 10–15 минут ждать, Денвер, ведь, столица штата. Через 97 минут (посмотрел на часы) подкатил бас — автобус по ихнему, спрашиваю у водителя — когда следующий? Вежливо, улыбаясь, как здесь принято, сообщает — через каждые 2 часа. Расписание надо было до поездки посмотреть, рашен фул! Это было в последний раз, после этого перемещался всегда на своей машине, как и положено американцу.

Добрался, скромно представился, ответил, как смог, на обычные вопросы, спросил, что делать. Вся контора — 2 пожилых и 4 помоложе, смотрят с интересом — что будет? Ферму можешь просчитать? Давайте, говорю, попробуем. Вспомнил я рассказ, как проверяли Тимошенко, известного русского строителя, убежавшего в 1918-м. Принимая на работу, его спросили, что может произойти с фермой этого моста при экстриме. Подумавши, он показал на один стержень и сказал — сначала разрушится он, а следом рухнет и весь мост. Этот мост был на экспертизе в связи с аварийным его состоянием, так и случилось! Вспомнил я Кремону — графический метод для определения усилий в стержнях ферм — сел за кульман и стал кремонить. К концу первого рабочего дня за рубежом — показал результат. Стали проверять на выбор — видать, уже над этой фермой кто-то работал, но не все усилия определены — результаты сходятся до третьего знака. Изумлению не было предела — никто про Кремону этого даже и не слыхал.

Проработал я в этой конторе полтора года, выполнил проект расширения какой-то фабрики и ещё пару работ — хозяин поверил, что я действительно инженер — видимо, заказчикам мои работы понравились, и порекомендовал меня в солидную фирму. Там проектируют нефтедобывающее предприятие на севере Аляски, сказал он, ты работал на севере, знаешь про мерзлоту, специалист — я не могу платить тебе соответствующую зарплату — он платил мне 3. 75 доллара в час — там тебе дадут двадцатку. Спасибо старику, мы с ним потом встречались не раз.

Cоветские, да и не только наши, но и прочих стран, дипломы здесь не признаются, чтобы работать в солидной фирме, надо сдать экзамен и получить лицензию — лайсэнс. Кстати, при пере — езде в другой штат надо снова экзаменоваться, получить их лайсэнс. Сдал, получил, стал колорадским професшионал инженером с собственной печатью! Подошло время и машину себе приобрести, — Малашка мою залёненькую, маленькую, размером первого послевоенного, «Москвича», очень подержанную, но ещё бегающую малышку-тойотку у меня забрала. Запомнилась поездка на ней в горы. Ехали-ехали, и вдруг тыр-тыр-тыр и на одном из подъёмов малютка заглохла! Скатился вниз, снова завёл мотор и попробовал опять взять эту высоту, ан нет, не получилось! Тогда, обратно скатившись, попросил всех выйти и, развернувшись, сказал, въеду на предыдущий бугор — оттуда дорога под уклон — и, если получится, забирайтесь и поедем домой, а если нет, будем ждать помощи. Получилось! Радиатор парит, вода выкипает, едем и, когда под уклон, глушим мотор. Доехали, слава Всевышнему или ещё кому, до первой заправки, залили воду и, наконец, доковыляли до дому. Механик, из русских, сказал, везучие вы и япошки молодцы — тойотка-то ваша ехала на 2-х цилиндрах вместо 4-х!

Мелечкин однокурсник — тоже из эмигрантов, но уже прижившийся тут — помог мне, подыскал недорогой, новый автомобиль — один небедный американский итальянец пообещал Конгрессу вытащить Крайслер из долговой ямы, куда он скатывался со своими автомобилями-дредноутами, длиннющими и пьющими бензин, как ошалевшие от жары лошади лакают воду на первом же водопое. Уговорил Сенат на несколько миллиардов в долг. И обещание выполнил и долг, выпустив серию экономных машин, вернул досрочно — одну из этих машин я и купил. За $4, 500! Теперь же такая стоит в 3 раза дороже — $14, 000. Это ещё ничего, а вот, к примеру, я писал тебе об этом, когда мы с Юрой тогда пошли за водкой-закуской, помидоры мы купили за $0, 35 полкило, а сегодня за эти же полкило берут $3. 50! Покупаю я этот «Кей-кар» — так назвал эту машину тот итальянец — сбежались продавцы, узнав, что мы из СССР, заудивлялись — вы же, нам говорили, должны быть красными! Мы и есть красные! Да нет, красного цвета….

Глава 10. ЗНАКОМСТВО С ЧУЖБИНОЙ

В первый же мой, ещё на первой работе, отпуск отправились мы — Ниночка, Мелечка, Женя и я — я, есстессно, за рулём, в нашепервое автомобильное путешествие. 1-го августа у Лёнечки День Рождения и мы решили к нему, в Калифорнию из Денвера, махануть! Миша тоже собрался из своего СэнПола, штат Миннесота, по 35-му и 80-му хайвеям — шоссе по нашему — а мы по 70-му, через Роки-Маунтайн — Скалистые Горы Майн Рида и Фенимора Купера. Шоссе это — хайвей № 70 — ещё строилось и до 15-го хайвея, что идёт с севера на юг через все западные штаты, участок нашего в Юте был только просёлкой, точно как у нас, но заасфальтирован.

В США главные хайвеи — Интерстэйт — Междуштатные — «занумерованы», у тех, которые, как тот 15-й, идут от Канады до Мексики, номера оканчиваются на «5» — И-5, И-15, И-25 — этот идёт через Денвер — и далее, до И-95, начинается он севернее Бостона и бежит во Флориду. А хайвеи, что поперёк “ пятёрышников”, имеют «0» на конце — И-10, наш И-70 и самый северный — И-90.

№ 1

Как раз к ночи мы по просёлку этому подъехали к месту, где был “ карман” расширение дороги для тех, кому приспичило, гроза собиралась и мы решили здесь, в машине, заночевать. Молнии сверкают, гром гремит, дождя нет, дрожим, а вдруг шарахнет в нашу железную спальню! К утру стихло, горы сзади, и мы двинулись вперёд, на запад. Пересекли И-15-й, задумались — впереди ничего, голое поле, всё в кочках, кое-где мелкие кусточки, пусто. Поехать по И-15-му — что на север, что на юг — очень большой крюк получается, не успеем к Лёньке! Вспомнили — мы же из СССР и нет таких крепостей! И поехали прямо через это поле, правда, была еле заметная колея — кто-то вроде нас там проехал — мы по ней. Ехать было немножко жутковато — справа и слева убегали малозаметные тропочки, у некоторых даже названия были — щиток на колышке — «змеиная тропа», «к верхней могиле», «два ручья»… Дорога оказалась не простой — рытвины, ухабы — и, конечно, мы закипели, а, как известно, в пустынях с водой напряг, хоть писай в радиатор.

Cтоим, подняли капот, парит, пробку не трогаем — там кипяток, можно ошпариться, мотор раскалён! Ждём покуда хоть немножко это поостынет, перестанет парить. Солнце жарит и хочется пить — это пустыня Невада, что между Ютой и Калифорнией, Огляделись — вдали столбы, телефон или телеграф. Вперёд! Потихоньку двинулись, я и Нина в машине, ребята идут рядом, боимся снова закипеть. Кое-как доехал до столбов и заглох. Всё, больше не заводится, приехали. Перед нами, действительно, дорога, спасибо, нет кюветов-канав, за ней посёлок, там видим — избушка с прибитым на воротах автомобильным колесом — мастерская! Ура-а! Всем скопом притолкнули наш Кей-кар туда. Выходит хозяин-механик, ну, спрашивает, что тут у вас? Рассказали. “ Идите в дом, там вас чаем напоят, а я посмотрю, что можно сделать”. Спустя часа два он пришёл и сказал — “ вам повезло, если бы вы не остановились поостыть, а начали бы насиловать машину, вы сгорели бы”. “ Как сгорели, как?” “ Огнём, машина вспыхнула бы как спичечный коробок и, что было бы с вами, страшно подумать”. Хоть наш американский язык был ещё далёк от совершенства, но мы напряглись и дружно постарались договориться и поблагодарить. Он показал нам, как дальше ехать, уже вечерело, но мы двинулись снова на запад!

Ночь нас застала на узкой горной дороге в Йосемит парке, эта дорога шла вдоль скалы и я постарался прижаться к этой скале как можно ближе, чтобы спокойно переночевать. Нина уже спала, девочка дремала, только мы с Женей старались не заснуть, потому и остановились. Хорошо, что никто, кроме нас, не видел, что слева обрыв и дна не видно. Утром было туманно, мы неспеша съехали с горы в посёлок, плотно подзаправились и позвонили друзьям — мы рядом и было бы неплохо нас встретить. Саша встретил нас за мостом через какую-то воду, мы поехали следом к нему домой, в Пало-Альто, где Стенфорд — это чуть-чуть южнее Сан-Франциско. Нас уже ждали и Лия, Сашина жена, и Лёня и Миша со своими жёнушками и, что было дальше, вы сами можете себе представить!

№ 2

Это был наш первый приезд в Калифорнию, потом мы приезжали сюда несколько раз, но это было всё внове и ночь в грозу, и пустыня, и горные дороги, и Сан-Франциско, и Монтерей. Навстречавшись, нацеловавшись, поехали цугом на праздник к Лёне, в Монтерей, где у него оказалось прекрасное жильё — двухэтажный дом на склоне с могучими деревьями. Монтерей — это бывший рыбацкий посёлок на берегу Океана со старой консервной фабрикой на пристани и аквариумом. Здесь жил Стейнбек и написал «Гроздья гнева» и другое, за что многие местные его не привечают. Теперь здесь туристы, тётка с нарядной мартышкой, что танцует и просит копеечку. Погуляли и мы здесь, и в Кармели, где всё зелено, цветы — потом мэром там был Клинт Иствуд, если помните такого. После праздничной опохмелки, водных процедур и прочих увеселений на песчаном берегу притихшего в этот час Океана, направились мы в сторону города наших снов, Сан-Франциско, но остановились опять в Пало-Альто, у Саши с Лией, посоображать, составить «маршруты для лучшего ознакомления с городом».

На следующий день Саша и Лия повезли нас по Эль Каминьё Реал, улица так называется, широченная, № 82 — здесь, как и везде, все проходные и междугородные улицы-дороги, как я уже писал, номерные — Стенфорд знаменитый слева, а вдали этот самый город! Наконец подъезжаем, и вот Даун Таун — центр города. В каждом американском большом городе и в самом маленьком городке есть свой даунтаун — деловой центр, Даунтаун — это, как когда-то в России площадь в уездном городке, на ней Земская Управа, Полиция и Церква, здесь же это небоскрёбного вида банки, офисы, отели и администрация, а вокруг — «одноэтажная Америка». Походили мы по этому Даунтауну целый день, пришли к Телеграфу, холму с высоченной башней — как оттуда телеграфили, то ли фонарями, то ли флагами махали — не знаю, но виден город и порт, залив и океан. Невдалеке — Церковь Петра и Павла, пошли посмотреть, а Меля с Женей умчались на Рыбацкие Верфи, залезли на какой-то парусник и кайфовали там. Саша рассказал нам с Ниной как пройти к Китайскому Городку — «Чайна Таун», он недалеко от Телеграфа, как проехать от Даунтауна по Гиири Бульвару до Маленькой России и как отсюда уехать домой. Покатались на кэйбл трэйн «трамвайчике-на-верёвочке» — между рельсами сделана канавка, в ней стальной трос, а что происходит между тросом и трамваем когда он едет или стоит — не знаю, да и надо ли? Здесь есть и простые трамваи, и автобусы, и троллейбусы, и такси — катайся, были бы денежки.

Назавтра мы отправились в поход самостоятельно, на нашем Кейкаре, по этой Эль Каминьё до 19-ой Авеню — дороге № 1 и двинули вверх, мимо всего этого одно-двухэтажного скопища жилья, через огромный парк, к Гиири бульвару. Повернули налево по бульвару — кругом дома и нет никаких лип там и дубков — бульвар называется! Доехали до конца, впереди скверик, зелёная полянка, пляж и океан, где же эта Маленькая Россия? Спрашиваем у прохожего, он отвечает на чистейшем Великом и Могучем, что никакой ни большой, ни маленькой здесь нет, только название осталось с тех пор, когда русские матросы боролись с ужасным пожаром, охватившим весь город. Они здесь квартировали тогда. Мы очень обрадовались и стали расспрашивать, есть ли что либо русское вокруг. После узнавания кто мы, откуда и кто он, как сохранил язык и чем здесь живёт, получили дирекшен — “ поворачивайте назад по этому бульвару, справа увидите несколько лавчонок и кафешек, что-то там принадлежит и приехавшим из СССР. Езжайте до 12-ой Авеню, там поверните направо и до улицы Анца, налево будет церковь Христа Спасителя, дальше, поверните на 3-ью Авеню и у Бальбоа Стрит должна быть столовая, где можно поесть борщ и блины”. Мы лавки и Церковь — настоящую, православную с куполами-луковками и колокольней, осмотрели, а на этой Бальбоа, действительно, оказалась столовка, где хозяйка-украинка накормила нас превосходным борщом. Люди за соседними столиками говорили по-русски. Мы пообщались с рядом сидящими, потом пошли в парк, что проезжали утром. Нина упросила нас подъехать к китайцам — и мы, через весь город, мимо Русского холма и по Бродвею до Колумбова Авеню, как вчера нам объяснил Саша, добрались до Китай-города, побродили там. ЧуднО, кругом китайцы. Ниночка не смогла удержаться и накупила уйму бело-голубой посуды — мы до сих пор это пользуем! День прошёл и мы вернулись в Пало-Альто.

Наутро, пораньше, собрались, попрощались и айда, вперёд, домой! Опять, как вчера, дорога № 1 к знаменитому мосту «Золотые Ворота». Надо бы через Даунтаун на И-80, но мне захотелось увидеть Форт Росс — маленькую, старинную русскую крепость — она за этим Мостом, вёрст 70 по дороге № 1. Подъехали, деревянный частокол четырёхугольником с башенками по углам, внутри казарма, колодец и церковка — колоколенка, наверно, когда-то сгорела — колокол, отлитый в 1700-затёртом году, в России, стоит отдельно от неё. Такая же старенькая пушечка и флагшток — флага не было. Появились мужик и женщина, американцы. «Мы живём здесь, присматриваем за всем, бережем — русские спасали наших людей в том пожаре, во Фриско, это не забывается». В церковке иконы, лампадки — всё, как было тогда! Спасибо за память!

Попрощались, отъехали, встали, развернули карту. Назад по № 1 через Фриско к И-80 ехать страшновато, 70 верст узкой дороги, справа обрыв и океан, а нам теперь придётся ехать справа! Видим на карте, недалеко, версты 4 от Форта, нарисована дорога на восток через лес — «Форт Росс Государственный Исторический Парк», туда нам и надо. Вот Севастополи — речка и городок, дальше — Санта-Роза и Напа — французы, в своё время, привезли сюда лозы, вырастили виноградники, дают пробовать — жаль, что я за рулём! Наконец Файрфилд, где хайвей И-80, и всего-то те же 70 вёрст. Вперёд!

Ночевать на берегу был бы рай, но в кустах столько колибри, не заснёшь! Малюсенькие, как жёлуди, летают роем, стремительно, со свистом. Решаем ночевать у реки Севастопольки, в лесу. Нашли тенёчек, речка рядом, побулькивает, вода — парное молоко, оглянуться не успели — ребята уже плещутся. Нагрели кипяточку — у нас с собой был «нагревательный прибор» — нечто в виде маленького примуса, делимся впечатлениями, размечтались — теперь неплохо бы и в Рио де Жанейро прокатиться! Лёня с Нюрочкой в это Рио попозже слетали, но нам с Ниной, к большому огорчению, так и не удалось, а очень хотелось. Потом, к югу от Штатов, в Мексике, мы бывали не раз, но только там и об этом попозже, может быть.

Спать в машине не совсем удобно, в моей Волге было больше места и дети были поменьше, но делать нечего, кое-как поспали-подремали, утром «встрепенулись», скупнулись и вперёд! В Файрфилде до пробки залили бензин, перекусили в ближайшей забегаловке и вперёд на хайвей. Езда по хайвеям — скучнейшее и не совсем безопасное действо — встречные либо за бетонной стенкой, либо вообще их дорога где-то рядом, в города и посёлки хайвеи редко заходят — надо съезжать, светофоров, перекрёстков и резких поворотов нет, едут 95-120 км/час и, бывает, засыпают за рулём! Приказано меня щипать чтобы я не задремал, остановки через каждые 400–450 километров — это 6–7 часов. На остановках пьём-едим, заливаем бензин, я сплю чуточку и снова за руль, до следующей остановки. К ночи штурманы по карте ищут где надо остановиться — место, где есть «Мотель» — гостиница при дороге, где можно принять душ, поесть, попить кофе на халяву, выспаться, пассажирам посмотреть телевизор, а мне — отдохнуть.

Нашли, выспались, расплатились, следующая ночёвка в Солт-Лейк-Сити — Городе Солёного Озера. Едем, кругом ничего примечательного, лесок, холмисто, дорога вверх-вниз, скучно. Глянул на приборы — мать честна! Забыл дозаправиться — бензину с гулькин нос! Штурманы лихорадочно ищут ближайшую заправку впереди, а я выключаю мотор на уклонах, бензин экономлю. Уже и красный маячок предупредил, что осталось бензину на 20 миль, это 32 км, и дальше только по инерции. Слава богу, слева появился посёлок и съезд с хайвея. Съехали, но до заправки пришлось дотолкать — не впервой, помните? Воспользовавшись внеочередной остановкой, размялись и снова на хайвей. Скоро ли, долго ли, подъезжаем к Солёному Озеру, но никакой воды не видим, только песок — солёный, попробовали. Где-то вдалеке виднеется как бы вода, а здесь суша и гладко горизонтально, аэродром! Направляемся к городу, находим в даунтауне подходящий мотель рядом с «горсоветом» — муниципалити, снимаю комнату — заходим. Всё в норме — душевая-туалет, кофейник, стол, стулья, диван, две двуспальные кровати, тумбочки, небольшой холодильник и телевизор. В холодильничке сандвичи, минералка, — на всём этом богатстве ценнички, поел-выпил — заплати! Кофе— даром. Умылись, попили-поели, прихорошились и вышли посмотреть на этот Город Солёного Озера.

Огляделись — ничего особенного, типичный американский город, как и все, что нам попадались на пути, кроме, конечно, Сан-Франциско! Но в даунтауне стоит прекрасный, величественный Собор, он мормонский, поэтому не похож ни на католические, ни на православные сооружения такого сорта. Как не зайти? Зашли и наткнулись на русскоговорящего монаха-мормона. Он нам очень обрадовался и начал, с особой горячностью, пояснять кто такие мормоны, чем их верование отличается от других, почему учение о Христе трактуется иначе и подарил Мормонскую Библию на русском языке. Просвещённые, вышли мы на свежий воздух, зашли в ближайшую лавку и выяснили, что здесь алкоголь, пиво и даже кока-кола к продаже запрещены, а многожёнство не возбраняется. Погуляли ещё, утомились, вспомнили, что нас ждёт нечто роскошное, и бегом к сандвичам, бесплатному кофе и тёплым, мягким кроватям. Завтра нас ждёт последняя, хорошая тысяча вёрст.

Утром, после такого ночевания, насилу проснулись, вставать не хотелось. Наконец встали, умылись, оделись, включили телек и взялись за сандвичи и кофей. Я подсчитал по ценничкам, на сколько поели и пошёл платить. Возвращаюсь, а они всё ещё пьют кофей и смотрят телевизор! Вы это что?! Уже пол-одиннадцатого, в 11 надо уйти, не то придётся платить за следующие сутки! Быстро! На выход с вещами!

Снова в путь, опять тот же И-80-й. Развилка, И-80й уходит на север — нам туда не надо, съезжаем с хайвея на другую дорогу, она идёт к нам, на юго-восток. Граница Юта-Колорадо, наша безымянная дорога становится № 40, колорадской! № 40 идёт прямо к нашему дому, но через десяток вёрст — опять развилка, № 40 тоже сворачивает на север и я решаю взять дорогу, что идёт к югу. Мы в лесу, дорога становится горной, проезжаем брошенный посёлок, угольную шахту — справа остатки железной дороги и немного угля, оставшегося от последней погрузки, зрелище более чем печальное. Темнеет, впереди послышался шум, ещё немного и лес поредел, горы отступили, вижу внизу — поперёк нашего пути — дорога, по ней грузовики и легковушки сверкают огнями, хайвей! Судя по всему, это И-70, наш хайвей, что идёт через Денвер на восток! Спускаюсь, наша дорожка идёт вдоль И-70 к городку, где, я уверен, есть бензоколонка, мотель и въезд на хайвей. Подъезжаю, городок зовётся Райфл — Ружьё, Винтовка, места Джона Рида и Фенимора Купера! Ну, ружьё так ружьё, мотель и заправка есть — остаёмся, до дому ещё километров 300 по Скалистым Горам, надо выспаться.

Конечно, устали — и от увиденного, и от бесконечной езды по городам и весям, по горам и лесам, потому пулей — 100–120 км/час — летим домой! Пролетаем не видя ни всегда открытого бассейна с горячей водой, ни знаменитого на весь мир горнолыжного курорта, ни базара в Сильверторне — Серебряной колючке, только километровый туннель имени Эйзенхауэра, пронизывающий горный хребёт на высоте 11 тысяч футов — 3353 м над уровнем моря — вызывает восхищение. Выезжаем из этого очень длинного туннеля, спускаемся и вот вдали виден Денвер, горы кончились и дальше, аж до Аппалачей, прерии. Мы — дома!

Глава 11. НАДО ЖИТЬ

Дома новости — надо ехать оформляться на новую работу, куда рекомендовал меня первый хозяин и поэтому переехать поближе к ней. Нашли приличную и не очень дорогую квартиру, распрощались с нашим первым менеджером и переехали поближе к новой работе. Мебель наша — полки, полочки, диван, всё барахло пришло из Питера в полном порядке, мы обустроились. Люся рассталась с Юркой и теперь мы будем жить все вместе.

№ 3

Положили мне 19 долларов в час, дали задание посчитать на компьютере и сделать рабочие чертежи этажерок для трубопроводов. Вот те на! На компьютере, о чём я понятия не имел, да и видел эту громадину один только раз, в Воркуте. «Делать нечего, бояре…» подошёл к руководителю — менеджеру, сказал, что, поскольку я приехал из Союза, мне необходимо ваше руководство — мэнуэл, чтобы учесть разницу в подходе. Окей, райт, принесли мне этот мэнуэл и я, с умным видом, принялся изучать что и как надо делать. Вижу, никто на меня внимания не обращает, каждый, молча, корпит у себя за столом и доской, помощи боюсь попросить. Оказалось, всё проще, «не так страшен…», надо чернилами чётко и без ошибок заполнить нужные квадратики на спецкарточках, сдать их в компьютерную, там их проколют в помеченных местах, и ждать результата. Это тогда было, теперь же ещё проще. В 1982-м стал членом Колорадского Инженерного Общества. Написал в журнал статью, как я строил водопровод на вечной мерзлоте. Проработал почти два года и вдруг увольняют! И не только меня, почти всех, кто был занят нефтяным проектом. Случилось, цена на нефть покатилась, строительство нефтепромыслов остановилось и всем 8000-ам гуд-бай! И опять надо искать работу, жить на копеечное пособие для безработных и тщательно исследовать «Требуются» в газетах.

Американский безработный должен сам искать работу, записался и я в специально бюро, где вывешиваются списки свободных рабочих мест, помогли составить резюме — кто я и какую работу хочу получить. Хожу, проверяю, получаю пособие, надеюсь, жду, посылаю это резюме по адресам из газет. Пишу письмо в Канаду, где читали мой доклад на Международной Конференции — я писал об этом, прикладываю статью в надежде получить работу хоть на Аляске. Ответ пришёл, к сожалению, очень грустный — человек, который этим занимался, умер, написала мне его вдова. Нину взяли на работу буфетчицей, девочки устроились официантками, а я, на автобусе, поехал в Иллинойс — Мелькин знакомый, израильтянин, воевавший на Синае, дал письмо своему знакомому в Шампэйн, что в штате Иллинойс, с просьбой помочь мне с работой. Рассказывал про ту войну — «арабы-пехота и выпрыгивающие из танков танкисты всегда в положенное время молились, ставши на четвереньки. Эти танки им продали Советы — война давно кончилась, а они не могли остановиться, клепали и клепали танки, наклепали, девать некуда — продают, кто попросит. Так вот, выпрыгнут, постелют коврики, снимут сапоги, как пехота, и головой в этот коврик на песке — намаз! Что им война, а ведь стреляют и, случается, убивают. Охотились за автоматами АК-47, подбирали после атак, калашников — самое надёжное оружие, его хоть в воду, хоть в песок — не то, что М-16!”

Ну вот, приехал я в эту Шампань — на автобусе, конечно, не так устаёшь, как в автомобиле, но медленнее и остановки не всегда совпадают с твоим желанием — познакомился с этим знакомым, передал письмо. Он кому-то позвонил, поговорил. Назавтра я пришёл в офис, за столом сидел индус в чалме. Поговорили, кофе не предложил, сказал, что подумает и позвонит. Понял, распрощался с этим знакомым знакомого и, извинившись за беспокойство, вернулся на автобусную станцию. Доехал до Чикаго, на чикагской автобусной вижу расписание — в Денвер только завтра, а вот Миннеаполис — хоть сейчас. В Чикаго живёт Витя Кальменс, Нинин двоюродный брат, с женой и детьми Олей и Женей в пригороде «Диван» — Нинина мама из Кальменсов. Мы с Ниной потом были у них. Чикаго очень красив — 400-500-метровые башни-небоскрёбы, стекло, бетон, каналы между ними и огромнейшее озеро вдоль! Кто-то упорный не согласился уехать из центра и его малюсенький домишко теперь зажат высоченными зданиями, а на этой же площади, напротив, стоит стенка — мозаика Шагала и рядом скульптура — что-то извивающееся! По дороге в этот Диван есть великолепное здание, то ли Собор, то ли ещё что-то — Женя Кальменс объяснял, но я уже не помню, а раз в Миннеаполис сейчас уходил автобус, что ж, подумал, знать судьба туда податься — там Миша в Эллерби — солидной фирме — работает, может и мне чего перепадёт. Позвонил Мише, сказал что везут меня по берегу огромного озера, одного из пяти Великих Озёр, Мичиган называется, в Милвоки, столицу штата Вискансин. «Приезжай, сказал, будем рады». Остановка — выходят-влезают, кому надо — облегчаются или перекусывают, серьёзно поесть здесь не принято. Отдохнули, поменяли автобус и прощай, уезжаем из этой Милвоки, от озера, на запад, в штат Миннесота, где столица — двойной город — Миннеаполис-Сэнт-Пол.

Мишенька встречает, радуемся, везёт домой. Там уже ждут — жена, тёща и дочка Инга, что называет меня крёстным. Случилось, что мы с мамой были в Питере, позвонил Миша, сильно взволнованный, дрожащим голосом, чуть не плача, сообщил — Тата беременна, лежит, вставать не хочет, говорит «умираю». Мама моя, медсестра, всю жизнь принимала новеньких — «пошли», сказала и мы приехали. Тёща стелет на пол газеты — мы же с улицы, запачкать можем этот пол! Тата лежит на раскладушке, в середине комнаты, по диагонали, готовится к смерти. «А ну, вставай! Миша, помоги Тате одеться!» — опыта у мамы хватает — навидалась она таких «умирающих»! Вышли на Малый, бредём, «Миша — мама отдаёт приказ — 3 раза в день по 25–30 минут, ежедневно!», ну а я стал крестным.

Пообедали и я попросил Мишу показать, где он работает и что делает. Пришли в этот Эллерби, Мишин закуток такой же, что был у меня, только мой был у окна, а его в середине зала. Подошёл коллега, разговорились, я рассказал как мог о себе, чем занимался на севере, рассказал про пермафрост, а Миша и его коллега о том, как много проектов в работе и здесь, и в Аравии и, даже, в Москве. Коллега удалился, «может подойдём к менеджеру, поклянчим? А вдруг?» «Нет, — сказал Миша, сразу сейчас нельзя, надо попросить разрешения на аппойнтмент — аудиенцию». Для меня это непривычно, я обычно заходил к своему начальнику запросто. «Я постараюсь» пообещал он. Побыл я ещё пару дней, подождал и отбыл не солоно хлебавши. Потом узнал, потом заходил к Мише тот инженер, спрашивал про меня…

Работы нет, ищем жильё подешевле. Пока я ездил, Мелечка со своим однокурсником и Нина тоже поехали путешествовать, побывали и в Нью-Йорке. Там в какой-то китайской закусочной у Нины спросили «Вамhat?» «Йез, йез!», принесли, попробовала, «Воды!» кричит, рот закрыть не может. Насилу отпоили! «Хат» это значит очень острое, это если кайенский перец смешать с горчицей, залить уксусом, размешать и «сдобрить» этим еду. А на обратном пути им пришлось свой роскошный термос поменять на бензин, денежки ау! Буфетчица, мадам Крауфорд, Ниной довольна — людям забавно, приходят посмотреть и, главное, послушать эту красивую русскую. Собрала работников, объявила «Повышаю Нине зарплату за отличную работу с $3. 25 до $3. 50 в час!» Но эта мадам владела ещё и кафе. То ли не полюбила она человека арендовавшего это помещение, то ли это кафе не приносило доход, но вскоре она пригласила Нину и предложила ей это помещение, чтоб устроить там, как в НьюЙорке, «Маленькую Русскую Чайную — Э литл Рашин Ти Рум». «Вы умеете работать и всей семьёй сможете исполнить моё желание». Можно ли было, в нашем положении, отказаться, тем более, что Нина всегда хотела иметь что-нибудь такое. Её коллеги по буфету, два гея, тоже старались что-нибудь для неё подыскать и нашли, но потом сами туда определились. Мы подумали — риск большой, как это делать — не знаем, но есть хочется и платить за жильё надо!

Тем временем, Люсенька снова выходит замуж, свадьба с блеском, в синагоге, по всем еврейским правилам, под купой и с топтанием бокалов! И от радости, что мужик в доме, Люся сразу беременеет. Жених этот, правда, приходя к нам, с удовольствием ел и креветки и свинину, зато потом, когда Люся, забрав Лизу, уехала к нему, разбил всю посуду, купил новую, специальную, заставил есть только кошерное, крыжовник, что я посадил, выдрал с корнем, а Люсе повелел сбрить волосы и надеть парик — но не на такую напал! Недолго счастье продолжалось, стали тучи сгущаться, а тут и новенький, Эличка, появился.

№ 4

Мелечка, ей уже 20 лет, уезжает во Францию, одна, Лизочка помогла ей собираться, Женя ехать не захотел, а мог. Наплакались, наобнимались, нацеловались, наобещались и проводили её навсегда, а сами снова переезжаем, сняли маленький домик ближе к центру Денвера.

Решили взяться за устройство этой «Ти Рум». На существующую вывеску — круг диаметром 150 см — нарисовал эскиз нашего названия, заказал художнику разрисовать этот круг. Новые Люсины родственники, спасибо, подарили стеклянную выставку, что нам очень помогло, и ещё кое-что. Женичку я попросил мне помочь, потом понял, что сделал это напрасно — в университет он больше не вернулся, рестораторство его затянуло. Женя занялся «легитимизацией» бизнеса — лицензиями на право быть поварами и продавать до 2-х ночи алкоголь, на открытие бизнеса и счёта в банке и другой бюрократией, приобрел недостающее, а я покрасил стены в ярко-красный, конечно, цвет! Разместил и подключил оборудование, научил Нину, как этим управлять, а она стала учить меня, как варить и жарить! Заказали бельё — скатерти и салфетки, апроны — фартуки, курточки и спецшапочки — оказалось, что есть такая компания, они привозят чистое и увозят использованное. Накупили продуктов — благо, осталась от прежнего арендатора холодильная камера, потренировались, приготовились…

Объявились, открылись и, конечно, не обошлось без приключений. Во первых, пришло гораздо больше народу, чем мы предполагали — пришлось на ходу и еду доваривать, и доделывать закуски, Мы бы, конечно, погорели, если бы нам не помогли добровольцы — друзья и просто знакомые, в том числе, пышнотелая, большегрудая блондинка, российская баба — дочка известной русской балерины, сбежавшей в Харбин — всегда жизнерадостна, для нас она была олицетворением всего русского. Сразу научились! Дальше пошло всё лучше и лучше — в меню появились и пельмени, и красная икра в яичках, и щи, и борщи по-московски, котлеты по-киевски, ватрушки, пироги. Пришёл пообедать и сам губернатор! Но, опять бяка — из Нью-Йорка, где был тогда ресторан под названием «Рашин Ти Рум — Русская Чайная», пришло грозное предупреждение — или сменИте название, или подадим на вас в суд за пользование нашим именем! Но мы же только начали, у нас нет денег, чтобы бодаться и мы решили закрасить«tearoom» и написать «café».

№ 5

У нас внутри тоже не всё сладко — Нина и Женя — оба темпераментны — не могут уступать друг другу, Женя толкается — мама плачет. Надо разъединяться. Тут, вдруг, письмо от моей работы откуда выгнали — возвращайтесь, мол, вы опять нужны! И мы снова переезжаем! Но теперь уже в центр Денвера, в многоэтажный дом. Женичка уже там, мы следом за ним, ниже этажом, роскошная квартира, куда я снова тащу нашу финскую мебель со всеми причиндалами. В подвале — гараж, а через площадку-паркинг — наше кафе, удобно. Всё понемножку наладилось, наняли официантов, кухонных работников. Женю мы назначили президентом фирмы «Русское кафе», оставили его на производстве, а сами поехали искать другое место.

Мелечка прислала записочку — «на денверскую университетскую бумажку приёмная комиссия скривилась, спросили, есть ли ещё что либо об образовании, я показала свой советский «аттестат зрелости» — вот это другое дело, сказали, это то, что надо! И ещё, мамочка, я выхожу замуж, приезжайте на свадьбу»… Ниночка мгновенно собралась и полетела в Париж, одна, к доченьке, на свадьбу! Вернулась, рассказам не было конца — и какой он красавец, и какие славные у него родители, и как встречали-угощали, и ещё, и ещё…

Поехали по окрестностям. Колорадо Спрингс, «спрингс» — ручьи где и Божьи Горы — узкие, высокие скалы торчат из земли, и Военно-Воздушная Академия с трёхконфессионным собором, и в городе музей-магазин маленьких кукол, и фуникулёр, что поднимает почти на вершину горы — вид потрясающий сверху, и куда Горбачёв приезжал, и единственный в Штатах аэродром, где взлетали и садились «Конкорды» — 3 часа и Париж! Мы нашли там кое-что, но не договорились. Были в горах, румын продавал своё кафе — далеко и не понравилось. Покрутились, покрутились, и оставив Нину на хозяйстве, слетали с Женей к Лёньке в Калифорнию — там нашли в Санта Барбаре, где ранчо Рональда Регана, подходящее, но, забыл, в чём-то не сошлись, вернулись и остановились на Боулдере — Валун по нашему, 40 км от нашего кафе.

№ 6

Насилу уговорили хозяина пустующего помещения — там раньше был какой-то офис — сдать нам это под кафе, очень ему не хотелось иметь кафе, да ещё русское, взяли кредит в банке, нашли подрядчика-финна и взялись это переделывать под кафе. Сначала пришлось собирать подписи соседей, что они не возражают иметь рядом кафе, потом получать в муниципалити-горсовете лайсенс и остальные бумажки. Помещение это внутри было высотою в два этажа — над туалетами построили конторку и складик для вина, пол в кухне заменили на специальный, по нормам санэпидслужбы, положили плиточки в сортирах, паркет в зале. На стены в зале я приспособил бра, покрасил эти стены, конечно же, красным, повесил русские картины и прибил защитную планку, чтобы стульями не содрали краску. Много денег и времени ушло на поиски, привоз и установку всего кухонного, покупку и доставку столов-стульев, пивной и кофейной утвари, люстр в зал и посуды — но опыт у нас уже был! Над входом повесил такую же, как в Денвере, вывеску, хотел было отгородить кусочек улицы, чтобы поставить парочку столиков, но город стал возражать и я решил с этим подождать. Наконец всё готово, открываемся, а дальше было как раньше. Поскольку кухонька в Денвере очень маленькая, мы стали готовить основную еду здесь и привозить её туда вечером, когда ехали домой. Представляете, в 50-литровых баках надо сварить щи и борщ, разлить по литровым банкам, плотно закрыть чтобы не плескалось, довезти в порядке и разгрузить и это ночью, после 15–16 часов работы! Легче было со всякими жаркими и бефстрогановыми.

И ещё, получив приглашение вернуться туда, откуда уволили, оставил Нину и Женю на хозяйстве, а сам стал ездить каждый день на эту старую работу в другой конец Денвера и приниматься опять за те же этажерки, будь они неладны! Этажерки эти как буква Н, только перекладин не одна, а 4. Стоят Н в ряд, одна за другой, на них должны лежать трубы, много. Спросил у своего менеджера, почему эти Н такие высокие, как поведут они себя в пургу, под грузом наледей и сосулей? Разве нельзя эти поперечины расположить над самой землёй, на коротеньких стоечках не закапывая столбов в грунт, откуда их обязательно выпрет мерзлота, а сделав подушки из гравия, как я делал это у нас? Потом стал выяснять, почему здания поставлены так, что с южной стороны мерзлота будет уходить, а с северной, теневой, нарастать и здания непременно деформируются. Чувствую, надоел! Прислушивающиеся разделились — одним интересно, другим не понятно о чём идёт речь. Как-то на ланче — обед на работе по-нашему — спрашивают, чем отличаются русские инженеры от них. Ну, взяло меня зло, делая улыбчатое лицо, сладко так объясняю: «Список балок и, там, прочих швеллеров, уголков, труб разной прочности занимает более 60 страниц, а у нас было страниц 6–7 и всё одной прочности и из этого дерьма надо было делать и делали конфетки, а у вас всё наоборот». Обиделись! Но ненадолго — цены на нефть вновь резко покатились и опять около 8000 проектировщиков, в том числе и меня, в одночасье вышвырнули на улицу. Хватит, решил я, теперь принимать и увольнять буду сам! И опять надо искать работу и жильё подешевле.

№ 7

Работая в нашем болдерском кафе, решили купить в Боулдере дом и больше уже никогда и никуда не переезжать. Показали нам симпатичный домик у самых гор, Нина сказала — этот! И мы его купили и весь наш скарб туда переволокли. Я и сейчас живу в этом доме. В спальне, над нашей с Ниной кроватью, висит её предпоследняя фотография, там она лежит уже на спецкровати, дремлет — больно, и до смерти две недели, я не могу не поглядеть на неё, ложась спать.

От Малашки опять известие — Сорбонну одолела, муж тоже доучился и выиграл назначение в Ниццу, куда они и уехали. Вскорости пришлось Ниночке, снова одной, лететь в Ниццу на Тошкино рождение! У Люсеньки тоже сынок Эличка, но надоела ей мужнина «кошерность», она же родилась в Воркуте и выросла в Совдепии, и, после поездки в Нью-Йорк, где на неё накинулись раввины всех мастей, заставляя надеть чёрное и до полу, забыть про макияж и, как раньше велел муж, сбрить волосы и, заменив их париком, надеть отвратительную шляпу — это в Нью-Йорке, где она надеялась пойти и в театр, и на концерт — и она подала на развод.

Брат этого Люсиного мужа живёт в Израиле, раввин, а отец был в меру религиозным, состоятельным, даже в Африку ездил на охоту, но вдруг застрелился в машине, когда ждал сына. Сын пришёл — машина вся в крови, с тех пор сын… Дед же, как только увидел новенький спортивный автомобиль, загорелся и тут же его купил, насилу запихал туда свою старушку, радовался. Они и, в том числе, этот Люсин муж, имели в Скалистых Горах небольшой лыжный курорт с подъёмником и снегоходами, и предлагали там тоже сделать кафе. Плюнув на всё это, Люсенька благополучно развелась, на полученные денежки и с нашей помощью, недалеко от нашего дома, купила себе дом, поселилась там со своим выводком. Как-то Лизонька позвонила бабушке, попросила срочно прийти. Нина, конечно бегом, примчалась — Лиза говорит: «Прихожу из школы домой, а на столе сидит енот, ест мой торт и вовсе не собирается уходить». Лиза уговорила нас приобрести собачку. В шелторе — приёмнике взяли чёрненького щеночка — очень уж он на нас так жалобно глядел, но Лизочка через некоторое время заявила, что чёрный подружкам не понравился и надо поменять его на беленького. Менять мы не стали и назвали его Стёпкой, а ближе к осени, видим у нашей калитки стоит одинокий пёс, Стёпа просит его пустить, мол, мне нужен друг. Пустили, назвали Хрюней, задолго до НТВ — и прожили они у нас дружно 10 лет и умерли почти одновременно. Стёпа, оставшись без друга, пригласил ужинать местных зверюшек. Вечерами приходили к нему енот и скунс, часто с подружками, а он сидел рядом, радовался. Скунс до сих пор приходит по вечерам, помнит, наверно, а еноты приходят всей семьёй полакомиться виноградом, что растёт у нас.

№ 8

Долго ли, скоро ли перебирается к Люсеньке мужичёк, дилер-продавец, что продал нам этот дом, приглянулся, знать! И уговорил Люсеньку уехать из этого «проклятого, где этот чмырь» Колорадо в Сиэтл, поближе к своим родственникам. Люсенька уже не Каган, не Цейтлин, а Вууд, но не обошлось без приключений. «Этот чмырь» возмутился, что Люся увезла Эличку и он «лишён возможности общаться с сыном» и подал на неё в суд. Наш адвокат оказался никуда не годен и суд присудил Люсе вернуться и «удовлетворить желание истца». Полгода длилось это приключение, он, когда Люся опаздывала привезти ему Элю на свидание, приезжал к нам — они жили у нас — и колотил в дверь изо всех сил, чтобы все соседи слышали. В конце концов, дверь он разбил и Люся, сославшись на его непредсказуемое поведение, уехала.

Пока они жили у нас, приезжал Игорёк, он побывал и у нас, и у Лёни в Монтерее, и у Миши. Запомнилось, маленький Эля спросил у него «Сколько Вам лет?» и на молчание сказал «Я знаю, 62», что так и было. Свозил я Игорька в Централ Сити — бывшую столицу Колорадо, тогда ещё Территории, там и Салун, и музей-бордель, и Оперный театр, и сувенирная старина. Мы попали как раз на представление в Салуне, с пальбой и ковбоями. Потом он рассказывал: «У Лёньки калифорнийский рай, Миша, как раньше, проектирует, а Рэмка живёт в кино».

Наконец всё, как теперь говорят, «устаканилось», Женюшка купил дом в Денвере, конечно по-американски, взявши кредит в банке, Малашенька укрепилась в Ницце, Люсенька сняла домик под Сиэтлом, а мы с Ниночкой кайфуем в нашем, купленном за140 тыщ — 40 наших, а 100 взятых в банке, домике под горой. Приезжает наш племянник Кузенька с семьёй, снимаем им недалеко от нас квартиру и берём на работу в болдерский ресторан. Настало, наконец, наше время! Жизньпродолжается, и нам доступен весь мир!

Глава 12. ПОЕЗДКИ

Сначала летим в Сиэтл, к Люсе, с инспекторским досмотром. Домик и место очень понравилось, лес, зелень, море цветов — здесь вообще очень зелено, цветочно и влажно — много воды рядом. Так совпало, подошёл День Рождения Нины и мы пошли в мексиканское кафе, что было недалече. Работники кафе, узнавши это, собрались у нашего стола с гитарой и тортом, поздравляют, поют «Хэппи бёрсдэй ту ю!», посетители присоединяются и тут, неожиданно для нас, окружающие это подразумевали, потому и собрались около, торт шлёпнулся на Нинин нос! Аплодисменты, Ниночка вытирается, Эли и Лиза в восторге, а на столе перед Ниной стоит такой же точно торт — «хэв э найс дэй!»! С этого времени прилетали и приезжали к Люсе часто — она и сейчас живёт в Сиэтле. Мы помогли ей купить сначала дом в пригороде, потом в городе, а когда Лизочка стала работать и у нее появился свой дом. Лиза проучилась в школе только на «А», поэтому за университет ей платить не пришлось, более того, благодаря успехам, ей оплачивали жильё и по окончании дали грант-денежки на поездку в Индию, Таиланд и Непал — один из предметов у неё был «Археология», а Эличка, окончив школу, уехал в Нью-Йорк, к отцу — «чмырь» уже переехал туда, женился и повелел сыну быть рядом.

Мы решили познакомиться с родственниками Вууди, захотелось узнать поближе американцев. Вуудин отец с виду приличный, но, с нашей точки зрения, жлоб. Вууди был лётчик, летели они откуда-то домой, надо сесть и заправиться, бензин на исходе, нет, сказал отец, долетим — видно не захотел тратиться — не долетели, разбились. Мать погибла, Вууди потерял лайсенс, а отец выжил. Были мы у него доме, его новенькая, красивенькая, молоденькая жена-латина приняла нас уважительно.

Маленький городок, две речки: Снэйк-Змея и ещё одна, названия не помню, обе текут в могучую Колумбию. В сарае — старинные авто в прекрасном состоянии, потом он нас пригласил на традиционный ежегодный автопробег — добрая сотня старья, начиная с Форда 1905-го и прочих, до 50-ых, все на ходу. Автопробег — это 3 дня и более 100 миль по просёлочным дорогам Айдахо и Орегона. Останавливались в заранее условленных, традиционных местах — в поселковых «отелях», а то и на природе. Старику полюбилась наша Лиза и он посадил её в «роскошный» кабриолет 20-х с парусиновой крышей, конечно Лизонька замерзла и устала. На третий день мы оказались у реки Колумбии и остановились у переправы. Водитель автобуса, тоже старинного, сжалившись над нами, пригласил к себе в салон. Стали мы как туристы теперь, так и доехали до конца пробега. Автобус подвёз нас к ресторану, уже все монстры подъехали, прощальное торжество. В ресторане за наш столик присел и водитель, но подошёл старик, Вудин отец, возмутился, как он смел присесть к нам, крикнул «к моей семье». Водитель, ни слова не говоря, встал и пошёл к выходу. Ошарашенные, мы кинулись за ним, стыдно, безобразно, как можно! Но он уже исчез… Нам объяснили потом — кандидат в сенаторы не может сидеть за одним столом с шофёром — Америка, привет!

Когда у этого кандидата умер брат-адмирал, нас пригласили на похороны — у меня есть фотография, как это проходило. Брат знал певца Кросби — Белый Кристмас — его голос звучал на церемонии. Перед смертью адмирал записал на плёнку завещание, прослушали молча, затем дети стали сыпать его пепел под ёлочку, что он специально для этого заранее посадил. Кандидат тоже весьма стар и состоятелен, сыновья, ожидая наследства, перестали вообще работать. Красавица жена Вуудиного брата, народив ему двух мальчишек, выгнала бездельника, а вскоре и Люся прогнала своего за то же самое и поехала в Лос-Анжелес на курсы парикмахеров — на одной музыке далеко не уедешь! А этот старик, когда узнал, что Люся его сына отправила на все четыре стороны, прислал мне письмо с требованием вернуть 15 тыщ, что он дал детям на покупку дома, к моим 35. Вернул ему, пусть подавится! Так знакомство и закончилось, познакомились!

Люсина квартира сегодня в Сиэтле — четырёхэтажная. Внизу гараж на весь дом, Люся имеет там место для машины и ячейку-клеточку для барахла, вход-въезд через ворота. С другой стороны дома, где чуть повыше, вход через дверь, справа от входа стиралка-сушилка, слева, за дверью, умывальник, унитаз и ванна, а прямо большая комната, где мы, а теперь только я, и Эличка спим, когда приезжаем, здесь Люсин рабочий кабинет. Выше — кухня-столовая, ещё выше — диван у стены, рояль Стейнвей, этажерочка с нотами, дисками и проигрывателями, двигаться негде. На самом верху спальня, гардероб, телевизор и туалет — умывальник, унитаз и ванна. Соединяется это всё лестницей, увешенной картинами модных художников. Люсина работа в центре, к ней записываются за месяц, и каждая клиентка — $50, в свободные минуты она играет на рояле в соседнем с салоном магазине, а вечерами — концертирует, такова её здешняя жизнь, у неё замечательные друзья, но она свободна и счастлива!

От Сиэтла Канада «в двух шагах» — полчаса по И-5, драйвер лайсенс высунул в окошко и «вэлком» — Ванкувер, Британская Колумбия. Город английский — до этого мы с Ниной были в Лондоне, потом про это расскажу, ничего интересного. Поехали-«пошли» на пароме на Викторию — это красивое место, большой дворец, парк, кругом много воды — пролив, заливчики, океан вдали, красота! Опять на паром, авто внизу, мы наверху, впереди ПортАнжелес, не Калифорнийский, а штата Вашингтон, где столицей Сиэтл. Узенькая шоссейка вдоль залива и снова паром, теперь уж на континент. Как мы к Люсе летали — это не интересно, рутина! А про поездки есть что порассказать.

Задумали мы посмотреть, что это такое Йеллоустонский парк и поехали. Начинающий ездун по Штатам, я, вместо того, чтобы взять хайвеи — И25 и И90, поглядевши на карту, поехал по самому короткому пути — просёлочными дорогами, через Вайоминг, где вообще пусто, поле, лес — грибные места, редкие посёлки, где поночевали и забензинились. В середине следующего дня, выскочив из леса, видим слева — цепь необычайной красоты гор сплошь крытых снегом — Тетон Ранч — название на карте. Стоим очарованные, между нами и Тетоном пасутся олени и звенящая тишина! Ещё полтораста километров и мы в Йеллоустонском Национальном Парке и ничего особенного — обгорелые деревья — в прошлом году был пожар, из земли пыхтит пар, булькает кипяток, повсюду медвежьи какашки, деревянный, как в Архангельске, тротуар. Идём, натыкаемся на остеклённую будку — это контора, а вокруг избушки и туалет. Заходим, угощают кофеём. Получаем ключи, направляемся в нанятую избушку — замечательно! Лампочка висит, у стены топчан, гладкие доски, матраса нет. Стол, табуретки, вешалка, полочка, зеркало, обязательный кофейник и холодильник, пустой! Удобства снаружи, но, в отличие от наших нужников во дворе, там и умывальник, и горшок, и вода, и бумажный рулончик, и опять полочка, и крючок для плаща, и зеркало, вот табуретки нет. Кое-как поспали, наверное, в их конторе можно было взять бельё, как в поезде, но не сообразили — впервые едем! Умылись и прочее, расплатились, вернулись в избу, покофейничали и пошли ещё немножко погулять.

Смотреть не на что, я опять за баранку и вперёд, но теперь-то уж на И90-й, что идёт от Атлантики до Тихого Океана. До Сиэтла — 855 миль = 1375 км, придётся ещё разок поночевать. Проезжаем Монтану — на шоссе, в то время, скорость не была ограничена и я полетел 90, 110, 130, 150 км/час.! Промчался мимо городка Боземан, притормозил у Бутте, сделано175 км, надо вздохнуть, перекусить и забензиниться. Buttпроизноситсябат— это и большая бочка, и мишень, и толстый конец, и окурок, а батток — вообще задница. ОК! Следующая стоянка через 550 км — Спокане, это уже штат Вашингтон, спок — спица в колесе — люблю разгадывать названия. Не доезжая до этой Спокане — придорожный буфет и бензоколонка, называется Coeurd’Alene— причём здесь Франция и я в этом языке не очень, вроде Сердце какой-то Элен, остановился. Очень красивое место — густой парк, цветы — прогулялись, наотдыхались, покофейничали — дело к ночи и мы отправились в Спокане поискать что-нибудь более-менее приличное.

До Сиэтла оставалось ещё 650 км и к вечеру следующего дня мы были там. Подъезжаем, И90-й вливается в И5-й, машин полно — И5-й идёт через город, слева внизу товарная станция, платформы с контейнерами, подальше порт, краны. Крытые стадионы, небоскрёбчики не очень большие, но много, вдали башня с чем-то наверху в виде летающей тарелки, УФО-НЛО, всё как на рекламной фотографии. Нам дальше, в пригород, там тогда жили наши ребятки. Мы ещё не один раз туда ездили. Сиэтл такой же как и все большие американские города — даунтаун и одно-двухэтажное село. Трамвай, такой же как ленинградская американка, идёт от базара по берегу залива, залив — Соунд — забавное слово, это и звук, и узкий пролив, и пузырь у рыбы, и зонд. Конечно мы не смогли удержаться и прокатились, но самое знаменитое место — это базар, рыбный рынок! Описать это невозможно, надо быть, нюхать и видеть, как летают из рук в руки продавцов огромные живые сёмги, другие морские рыбы — не знаю как называются, крабы… Рынок практически на воде, рыбакам далеко носить улов не надо.

Это было наше одно из первых больших путешествий на автомашине, потом мы изъездили почти всю Америчку и запад Европы. Рассказывать про это не стоит — мой хороший друг сказал: «не морочь людям голову, существуют спец-справочники для путешествующих, пусть там читают», и то правда! Но ещё про пару поездок я расскажу потому, что такого ни в каком справочнике не найдёшь!

Помню, прилетели в Париж, а багаж не пришёл. Дали заявку, сообщили адрес, куда доставить, в аэропорту взяли напрокат маленькую машинку — Пежо, кажется, поехали к родным Мелечкиного мужа, ждать наш тюк с барахлом. В тюке этом одеяла, подушки — всё, что нужно молодым с малышом — они только что приехали в Ниццу и мама решила, что у них ничего нет! Наконец тюк привезли, извинились, мы запихнули этот тюк в машину и поехали по Франции, впервые. Кругом поля, рощи, посёлки — как в России — только шоссе не хуже американских. Темнеет, стараемся не пропустить знак с нарисованной кроваткой — отель. Видим — до кроватки 2 км, отель Ф-1, но это тоже не Америка — узкая комнатушка, двухэтажная постель. Туалет — в конце корридора, вещи просят в машине не оставлять, завтрак в буфете. Запомнили. Проехали Лион — очень шумный город, траки, поезда, нам приходилось в нём как-то ночевать — мы довольно часто ездили мимо.

Дальше Прованс, Канны — тростник, розги и камыш по ихнему— Ницца, приехали. Квартирка у ребят малюсенькая, с балкончиком. Малыш Антошка — замечательный, любит чтоб купали, подружились. Содержимое тюка пригодилось — мама всегда права! На обратном пути Ф-1 проехали мимо — оказалось, есть и другие отели. Это было в 87-м, но длинное, с приключениями, путешествие было попозже.

На этот раз мы летели на Бритиш Аэрвей, Лондон встретил нас не очень приветливо — поезд из аэропорта доставил нас на вокзал Виктория, где много голубей и моим пальто они мгновенно попользовались. Мы решили побродить, на вокзале нашли бюро по устройству приезжих, очутились в прекрасной гостинице, в центре! Прогулялись по Пикадили и Гайд Парку, поклонились Черчиллю, залезли в двухэтажный автобус, прокатились и в метро — старинном и очень тесном, всё скрипит, сидящие читают, но место Нине не уступают. Вышли на БекерСтрит, на улице, где кэб ждал Холмса и Ватсона, ничего памятного нет, только машины едут не как у нас, не по той стороне. Захотелось перекусить — закусочных много, да названия непонятны. Вдруг видим — МакДональд. Вернувшись в отель, сказали друг-другу, что на обратном пути побудем в Лондоне подольше. Но на обратном пути нам уже так не повезло — «номера» оказались на другом берегу Темзы в кирпичных домах, как на Выборгской Стороне у заводов и Крестов, и с уборными на лестничных площадках между этажами. Канал под Ламаншем ещё строился, поэтому из Виктории поезд довёз нас только до берега, там нас посадили на теплоход с большим пропеллером сзади и это, на большой подушке, перевезло нас в Гавр.

В Париже мы подзадержались — приехали наши ребята, погуляли, съездили в Версаль. Антошка прогуливался по залу, был очень важен, видать, что-то из себя воображал. Повели нас в настоящий парижский ресторан. Столики составлены в ряд, сидим рядышком, наши новые друзья — напротив, а в этом ряду дальше сидят незнакомые и ничего. Оказалось, всем хочется ракушек и других продуктов моря. Принесли большую, многоэтажную вазу с этими — они ещё шевелятся! Это не для меня, сижу грустный — подходит гарсон — официант — спрашивает, ему объясняют, что он — я — не может это есть потому, как из России. Через 5 минут приносят на тарелочке огурчик солёненький, картошечку, краюшку чёрненького хлебца и графинчик водки. Утром попросили Жако — папу мужа Малашки — рассказать нам, как лучше познакомиться с Францией. Он снабдил картой, показал куда и как лучше доехать, машину мне уже заказали и мы отправились.

Проехали Орлеан, остановились в Туре, там фестиваль фильмов — развешены флаги, реет советский, но холодно, да и Нинуля проголодалась и мы просидели часа два в кафе, где нас накормили всякими вкусностями. Это был февраль, снежно и слякотно, гулять не захотелось и мы поехали из Тура поюжней. Дорога платная, но нам ни к чему, контрольный пунктпроезжаем — никого нет, подъезжаем к следующему — шлагбаум не открывается, мы суём куда ни попади свою Визу, результата нет! Появляется полицейский — «не карточку надо тыкать, а талон». Какой ещё талон? На предыдущем пункте надо было Визу сунуть в автомат и получить талон — пытался объяснить он мне на своём наречии. С трудом понимая, спрашиваю, что делать? Аржан, аржан — понял, деньги просит, дал ему пятёрку долларовую — франками не догадался обзавестись! Отъехали подальше, смотрим по карте, где за бесплатно, нашли и свернули с платной. Едем, дорога узкая, кругом снег, машинка крошка, колёса покрышки не видел, скользко и, несмотря на мой воркутинский опыт, съезжаю в снег, в кювет, но к счастью, не опрокидываюсь. Лежим почти на боку, Нина выйти не может. Уже темно, глухо, на дороге никого не предвидится. Вдруг послышался мотор — подъезжает старенькая легковушка, выбегает пара парней и пытаются нам объяснить, мол, подождите, сейчас позовём подмогу. Уехали, ждём, появляется трактор — нашу коляску благополучно вытаскивают. Благодарим, опять я стараюсь дать свою пятёрку — смеются, отмахиваются, засунул одному из них в карман, уехали и мы за ними.

Приезжаем в городок, Аngoulemeназывается, небоскрёбов не видно, но домов много-много, улица почищена, впереди сияет надпись «Hotel». Устраиваемся, подъедаем остатки провизии. Утром отправляюсь поискать заправку, нахожу, плачу Визой. Это не Америка, где улицы крест-накрест, я и заблудился, кручусь-кручусь, всё кругами, зигзагами, а спросить не знаю как, забыл название отеля. Полчаса, а может быть и больше, мотался я по этому Ангулиму, наконец вижу — Нина стоит на входе, чуть не плачет. Кафешка уже открыта, такой ветчины, сыра, булочки и кофе — в Америчке не найдёшь!

До Bordeaux — Бордо — добрались без приключений. Погода вполне весенняя, солнышко сияет, тепло. Ну, как Одесса, воздух морской, пахнет зеленью, трамваев нет. Запарковались и пошли смотреть. Заметили, в одно заведение идет довольно много людей — значит и нам туда! Заходим, встречает девчушка, на наше мычание, спрашивает на приличном английском — сколько вас? Ту — говорю, два значит. Тогда идите на первый этаж — это значит на второй, здесь первый этажом не считается. Выше — для групп, а мы — одиночки. Столики опять в ряд, садимся друг против друга, между нами ставят подносик со свеженькими булочками, салфеточки, спрашивают: Вам большую или маленькую бутылку? Это понятно без переводчика, но я за рулём, говорю и показываю. Приносят две тарелки с кусищами слегка поджаренного мяса, залитого луковым соусом, с зеленью и две маленькие бутылки бордо. Соль, перец, горчица, пряности, ножи — вилки на столе — приятного аппетита! Народу полно, не курят. Поели, насилу поднялись! Вышли на свежий воздух, нашли скверик со скамейками, присели отдохнуть. Наотдыхались, надышались и поехали искать ночлежку. По дороге запаслись провиантом и, конечно, заправились. Наутро опять же вкусно позавтракали и отправились на юг, к Испании.

Вдоль этой дороги лес с одной стороны, а с другой — залив, море и Атлантика. Воздух, влажно, дух захватывает. Проехали Bayonneэто ещё Франция, SanSebastian— уже в Испании. Ещё час и мы в Бильбао, столице басков. Полуостров, на котором Испания и Португалия, называется Иберийским, Грузия себя тоже называет Иберией, а в Лондоне едальня одна носит имя “Iбеria-Georgia”, еда там и вино — грузинские, американцы и британцы Грузию называют Джорджией. Мы приехали уже к вечеру — внизу праздник, крики, музыка, пляски на каждой, даже самой крошечной, лошадке. Здесь, наверно, зимы не бывает — кругом зелень, везде цветы!.. Ищем где остановиться — не тут-то было! Весь центр — сплошное гулянье, по улицам не то, что проехать, пропихнуться не удалось.

Вернулись наверх, на правом берегу всё занято, жалостливый служащий из отеля куда-то позвонил и дал нам адрес отеля на другом берегу, слава всевышнему, говорят на аглицком. Cлыхал я, армяне, спасая басков от мавров, страшных, чёрнобородых, на горбатых конях-верблюдах, убивающих мужчин, детей и насилующих жён, провели их через галлов, славян, даков и турок к себе на Кавказ, где и стали они грузинами. Может быть, это и правда, грузины и баски и теперь имеют много общего, и в традициях-обычаях даже похожи, пляшут, поют и веселятся одинаково. Кавказ, только гор высоких нет. Мы тоже присоединились, наелись каких-то сладостей, напились и пошли спать. Завтрак не французский, а напоминающий что-то знакомое, сухумское, но и сытно, и вкусно, а кофе просто турецкой крепости! Через много лет и Женьке тоже Испания понравилась — вот Мишку в испанский пионерский лагерь направил, а сам нацелился к западу от Бильбао домик прикупить.

Главная дорога на юг ремонтировалась, доехали по А-8 — дороги и здесь все пронумерованы — до развилки — пришлось свернуть на просёлок, поле, небольшие горки, жиденький лесок — дорожка скучненькая такая, узенькая и никого, кроме нас, на ней не видно. Щит на обочине, читаем: направо — СL-625, A-625 — куда? Налево — CL-122, A-2122, BU-743 и надпись — MirandadeEbro — годится, городок. Там клубок из дорог, на указателе среди прочих увидели АР-1 и надпись — Burgos— нам туда! По дороге на указателях и АР-1, и Е-5, и Е-80, но никаких объяснений. Уже привыкаем к номерам, а вот и Бургос, улица с фонарями и тротуарами, дома кирпичные, опять как на Выборгской вдоль Невы. На одном вывеска «туалет» — прекрасно, как раз вовремя. Забегаю, писсуаров нет, унитазов тоже, руки помыть негде, об ролике или бумажке и подумать не моги! У стены, на цементном полу, бетонное возвышеньице 15 см высотой с цементными подставками для ног, круглые дыры промеж них. Знакомо, родным так и повеяло, но пришлось попользоваться. Поехали дальше в надежде найти место поприличней, поесть и отдохнуть. Ночевать надо в Мадриде — это где-то километров до двухсот осталось, выдержим!

К Мадриду подъехали ночью, въехали на круглую площадь, сверкают рекламами отели, выбираем «Westin» — знакомый, американский, как в Амстердаме, где нас обокрали, потом расскажу, — ресторан внутри, мыльце и прочее на умывальнике, шоколадки на тумбочках, бельё скрипит, телевизор, телефон, Европа! Сразу в душ и спать! Утречком вскочили и бегом 2 км на — Прадо, к музею. Прибежали — странно, пустынно, пара прохожих спешат, на стоянке такси таксисты сидят на скамейке, покуривают, подходим. «Когда музей открывается?» «Сегодня всё закрыто, воскресенье». На карте отмечено несколько музеев невдалеке от Прадо — и Туссена, и Короллы, и «Colon de Cera»? «Всё?» — «Всё!». Вспомнили, что не завтракали, в переулке обнаружили забегаловку, пол засыпан опилками, стульев не заметили, людей немного, стоят у стеклянной стены, что-то едят и пьют — там вдоль этой стены широкая полочка. Бумажки, стаканчики — на полу. Уходим, подошли опять к таксистам: «Мы туристы, подскажите, есть здесь что-нибудь посмотреть?» «Сегодня нет, вам лучше поехать в Толедо, там на холме открыто, можно купить медную посуду, мечи и рыцарские доспехи». Оставаться в Мадриде не захотелось, хоть Прадо очень красивое место, рядом парк и Ботанический Сад. Вернулись в гостиницу, позавтракали в буфете — всё бесплатно, ешь, пей, что и сколько захочешь, завтрак, оказывается, входит в плату за номер, никогда и никуда не надо спешить! Рассчитались с этим отелем, шоколадки съели вчера, новые ещё не положили, хотя всё уже было убрано. Ниночка, как всегда, взяла на память мыльце в красивом фантике и мы отправились в Толедо, что на 30 км южнее.

Cначала ровно, но вот и холмы появились, впереди на горке муравейник — домики, домики, домики, на самом верху замок, собор и что-то вроде крепости. Мы — туда! А там, на самом верху «Alcazar» самое большое здание на горке, географически это центр Испании, но в названии слышится нечто неиспанское: «Алгебра», «Алжир», «Ал-Каеда»… Левее«Catedral» — угрюмого вида собор, совсем не похожий на другие католические соборы, дальше к югу, на самом берегу речки Тахо, две cинагоги «deSantaMarialaBlanca» и «delTrаnsito» странно и непонятно. Музей Святого Креста был закрыт, а по Музею Греко ходили часа полтора, вышли, улички на этой макушке идут как попало, узкие — машину оставили на паркинге, пониже. На макушке — лавчёнки, в одних сувениры, сверкающая медь и латунная «utensil» — черпаки, плошки, кухонная посуда, кубки, чаши, хрусталь, в других — ножи разных размеров, шпаги, кинжалы, мечи — одни длиной с ножик грибника, другие метровые, а ещё как кий биллиардный, как ими управлялись, надевши все те железные рыцарские шапки и рубашки, ума не приложу! А ятаганы, секиры и спецтопоры! У меня на ножи и мечи разгорелось, но ни мечей, ни кастрюль мы не купили — медь у Малашки есть, мечи же в самолёт взять не дадут.

Потопали дальше, мимо церковки Св. Фомы и синагог, куда мы, конечно, заглянули, дошли до берега этой Тахо. Берег — край «горки» — скала, обрыв метров 15–20! Мосты «Puentes» — один с башнями по концам, а у другого, Св. Мартина, старинного, каменного, арочного — он на нашей стороне, на самом краю кручи стоит башня с отверстием, когда-то были здесь, судя по виду, мостик подъёмный и могучие ворота, да и называется это сооружение «Puerto» Ворота. На этой горке, мы видели ещё пару таких ворот, напоминающих входы в крепость, но крепостных стен давно уж нет.

Впереди Кордоба, Севилья, Гранада и Малага, до любой из них 350–400 километров, пришли за машиной, расспросили, как выехать и двинулись вниз отсинагог к шоссе, что привело нас к дороге и далее к «PaseodelaRosa» выходу из города. Едем, посматривая по сторонам насчёт едальни и бензоколонки, уже время поесть, заправиться и снова в дальний путь. Справа Нина заметила указатель «AcuilesGourmet» — гурмет, гурман, едальня! Угостили нас по рыцарски — принесли оленье филе со свежим чесночком и пятнистым шпинатом под удивительно нежным грибным соусом и обязательную бутылочку. Cупер! Опять на «Розу» и почти у «Circunvalacion» — Окружной — увидели заправку.

По этой Окружной добрались мы до следующего перекрёстка, раскрыли карту, ехать надо так, чтобы до темноты успеть в Малагу, стараемся выбрать нужную дорогу из клубка этого перекрёстка. Это «AvtoviadelosVin’edos» — автодорога, по которой попадём в городок «Madridejos», где Е-5, что идёт через всю Испанию-Иберию, от Бильбао до Малаги! Наметили перекусить и отдохнуть в этом Мадридехо и там решить в Гранаду или Кордобу заехать перед Малагой. На карте видно, сразу около городка «Linares», будет, как пишут в Америчке, вилка, на вест — путь в Кордобу, а на юг — в Гранаду. В Штатах на хайвеях скучно, но можно поспешать, если не засыпаешь, а эта дорога, как когда-то из Питера до Москвы, разогнаться не удаётся, хоть и гор нет, холмики, пустовато, кое-где за апельсиновыми рощицами — посёлки и только плоские чёрные, железные статуи Дон Кихота с Пансой или Быка на этих холмиках попадаются одне. Однако Мадридеху эту пролетели — всего 65 км от Толедо, бензину полно, есть-пить ещё неохота и мы на Е5, до следующего городка — 58 км, дорога получше, дотерпим. «Мonzanares» — скорее посёлок, чем городок, но есть «iglesia» — церковка и почта. В забегаловке, на столе, булочки и вино, принесли еду — мясо, зелень — раняя весна, всё свеженькое, а как пахнет! Просто и очень вкусно. Заправляясь, я спросил у работника, как лучше добраться до Малаги, через Кордобу или Гранаду. Мне сказали, что дорога на Гранаду — ремонтируется, есть ограничения и лучше ехать через Кордобу, хоть это немного дольше. Так и решили, вечереет, дотемна будем в Кордобе, там и заночуем.

Подъезжая, проскочили выезд — слева река, Гвадалквивир, весь мир знает эту реку, пришлось проехать ещё пару километров до следующего выхода. Поехал по широкой улице с часто меняющимися названиями, в поисках ночлега. Впереди увидел два отеля, пересёк улицу «PabloPicasso», остановились в трёхсполовиннозвёздочной «Abadi». Утром поняли, что мы правильно сделали, остановившись здесь — такая красота этот город! И совсем не похож на другие испанские города — всё время чувствуешь себя, как будто в Самарканде — большие, белые, каменные заборы, а внутри сады, фонтаны, море цветов, цветут лимоны и апельсины, гуляют коты и павлины, это надо всё видеть, Нина старалась заглянуть в каждый дворик! Вспомнили, что едем по Испании и совсем забыли про бой быков! За завтраком расспросили про корриду, заодно узнали, где это происходит и как туда проехать. Коррида, сказали, будет только в воскресенье, но билеты лучше купить сегодня. ОК! Но на бой быков нам идти не захотелось, вышли на улицу Ливанскую и, свернув на улицу имени Пикассо, пошли вниз к Гвадалквивиру, пересекли улицы Дон Кихота, Дульсинеи и Санчо Пансы. На улице «PenodistaCagoJimenez» — кто такой этот Каго Пенадист Хименез — не знаю, наткнулись на кофейню «Anubis», посидели и вернулись за машиной, пора в Малагу.

Опять по этим многоимённым улицам к нашей Е-5, теперь она называется«АutoviadeAndalucia». Проехав пару сотен метров, Нина говорит «Вот улица Барселона, люди нам сказали, что по ней надо ехать на корриду». Поворачиваю направо, до парка Хуерта де Маргеса километра 3, там надо повернуть на Гранд Парковую. Вот и «NuevaPlazadeToros» — Новая Площадка для Быков. Это большое круглое сооружение без крыши, внутри круглая арена, как в цирке, только намного шире и посыпана песком. Вокруг амфитеатром трибуны рядов на 20, а над ними два этажа галёрок, всего тысяч на 60 зрителей! Больше ничего узнать не смогли, никого там не было. Спустились по Парковой до Аэропортовской, она нас довела до «deAndalucia» и А-45 «AutoviadeMalaga» — дорога на Малагу.

Стало пообжитей — посёлки в рощах, виноградники, козы, курицы, собаки, люди… Проехали около 50-и км — посёлок Каcабермеха и речушка, «RioGuadalmedina»! не как-нибудь! Дальше едем вдоль этой речки, слева, среди холмов и рощиц на горизонте вдруг показалась гора жёлтого цвета. Снова развилка — вправо «RondodelQeste» на запад, мимо «JаrdinBotanicodeMalaga», влево «RondodelEste» — на восток, посредине канал вниз, к морю. Нам туда, по набережной канала. На указателях это всё ещё А-45, а на самом деле названия этой набережной тоже меняются несколько раз — то Хуерте, то Розаледа, то Святая Изабель. Свернул на Святого Бартоломея, потом на Куирлерию и в конце этой улицы указатель «МuseoPicasso» — надо ли ехать дальше? Спрашиваю у прохожих, где ближайший отель. “ Поезжайте за Собор, там два отеля «Don Curro» и «MalagaPalacio», это не очень далеко” Остановились в Паласии, устали — за эти дни сделали чуть больше1000 км — решили побыть в Малаге подольше.

На этот раз не спешили, служка утром спросила: «Вам принести завтрак в номер или Вы будете завтракать в кантин?» — кантина это место, где можно поесть. Идём, небольшая комната, 4–5 столиков покрытых белым, кто-то сидит, ест, кто-то ходит с тарелками, несколько человек стоят у прилавка, приготовляют себе завтрак. Официантов нет, две женщины следят чтобы всё было на ходу и тарелки-чашки, и ложки-вилки-ножики, и салфетки, и салатики в холодильном прилавке, вода во льду, и чтобы не было мусора. Вдоль стены коунтер — прилавок, на нём плитка с кастрюлей кипящей воды и сковородочкой, рядом коробка с яйцами — можешь сварить, можешь глазунью или омлетик соорудить. Тут же тостер и полочка с нарезанной булкой, кувшинчик с оливковым маслом. На холоде ветчина, буженина, масло, сыр и другая закусь, кефир. Из кофеварки можешь налить себе кофе, кипяток для чая или сделать espresso, сливки и молоко во льду, где минералка, фрукты — на подносе. Работницы убирают посуду, меняют скатерти и сковородочки. Никто не скандалит! Можешь себе представить, какой мы себе соорудили завтрак! Немножко отдышались и направились в музей Пикассо.

Несколько вещей нам были неизвестны, особенно из «раннего Пикассо». Служитель сказал по-английски — английский потеснил французский, что раньше считался международным — более полная коллекция находится в Барселоне. Ещё надоумил нас как пройти к месту, где родился Пикассо. Запомнили, взяли Prospectus и пару открыток. Провели в музее около двух часов и пошли погулять по городу, посмотреть, где что поинтереснее.

Прекрасный бульвар, настоящий, могучие деревья переговариваются по обеим сторонам, на медной скамеечке сидит медный дядечка в медной кепочке, а с ним рядом сидит живая девочка и играет с куклой — всё это в натуральную величину. По проезжей части идёт какая-то процессия, плакаты, что-то выкрикивают — ни девочка, ни прохожие на это внимания не обращают. Пересекаем этот бульвар и вот мы у дома, где родили мальчишку Пабло. Тут же и «Picasso's Corner», и «Fundacions Pablo Ruiz Picasso», и «Instituto Picasso». Часа три мы провели здесь, всё оказалось не совсем так, как мы представляли себе. Захотелось перекусить, а тут и «Теlepizza», и какая-то «Zenart», пиццерия ближе, выбирать не пришлось. Вышли на бульвар опять, направились к морю. По дороге круглая площадь с огромным фонтаном «Fuente de las Tres Gracias», сделали вокруг этих граций петельку, а дальше, по бережку, направились в город. Мой друг был прав насчёт справочников — лучше про всё это, как ехал-поворачивал, не писать, скукота и не интересно — ведь всё больше про забегаловки да про заправки! Конечно, в дороге всегда хочется перекусить. Помню, в поездах незабываемого прошлого, в плацкартных вагонах, всегда попахивало едой — на газетке, на чемодане — столика под окном хватало только тем, кто рядом сидел — и курочка, и яички крутые, и хлеб с салом, и огурчики-помидорчики. Проводник чаёк разносит, стаканчики стеклянные — хороши для всякого питья! Вот и вспоминаешь, где поспал-отдохнул, что и как поел-попил.

Когда перед тобой дорога, отвлекаться на красоты природы не приходится, а пассажиры либо спят утомившись, либо внимательно следят за дорожными знаками, чтобы не пропустить отель, закусочную и заправку. Так и в Малаге — ходили-ходили и наткнулись на какой-то террасе на столовую — в центре большой стол, круглый, а на нём еды всяческой не перечесть, заплатил при входе и угощайся! Мы пользовались этой столовкой вплоть до отъезда из Малаги. А ещё раз, поехали по южному шоссе, заблудились. Повстречался нам трактор с прицепом, в нём девчата у ящиков с апельсинами. Остановили, спрашиваем — мы же полиглоты! Как выбраться отсюда и доехать до Малаги. “ Откуда вы” — теперь они спрашивают. “ Из России” — знаем, что американцев в Европе не очень любят. Обрадовались девчата, насыпали нам апельсинов, “ мы помним советских, они воевали у нас против франкистов” — столько лет прошло, а не забыли”! Дорогу нам показали, мы двинулись, но одними апельсинами сыт не будешь. Про то, как здесь кормят, я уже рассказывал, наелись, спрашиваем у соседа, что ест рядом, “ Как до Малаги доехать отсюда?” Сосед — таксист, как оказалось. “ Сейчас домой поеду, поезжайте за мной” — до отеля нашего довёз и платы, что мы предлагали, не взял, в США взяли бы.

Нагулялись, насмотрелись — пора в Ниццу. Выезжая, мы остановились у здания с вывеской «Индия», посмотреть, что это такое. Оказалось, что это просто универмаг, такой же, как на углу Забалканского (он же Международный и ещё какой-то) и Обводного. Нина, конечно, обошла все этажи, а я, почувствовав запах жареной баранины, направился на разведку. На самом верху стоял человек и колдовал — в керамическом прямоугольном лотке готовилось необыкновенное яство — бараньи рёбрышки в луке и других специях — нос горит, слюней полон рот. Не попробовать это — преступление перед самим собой. Я постарался всё запомнить, купил в этой «Индии» точно такой же лоток и, приехав к Мелечке, попытался повторить виденное, получилось, но лоток лопнул!

Дальше были Аликанте и Валенсия, и Тарагон — вспомнились республиканцы и марокканцы, Кольцов и Хемингуей, Ибарурри и «Но пасаран». Потом была Барселона, но мы её проехали, торопимся к дочке. Барселона прекрасный город с зеркальным козырьком гигантских размеров на пристани, с улицей развлечений и фламенко, и, конечно, с необыкновенным собором, но всё это мы увидели только через несколько лет. Мы же несёмся по бережку Средиземного в Ниццу, к Мелечке, Тошке и Франсуа, а про всё остальное, про дорогу от Барселоны до Марселя, где на острове замок, а на набережной, как в Одессе, рыбачки орут и воняет рыбой, про саму Барселону читайте в специальной литературе для туристов. Через день мы уже были в Ницце.

К Маланьюшке мы приезжаем каждый год. Ребята купили там, на горке, участок и построили дом. С архитекторами пришлось пободаться — хотели, чтоб было по нашему и, наконец, добились своего. Самое лучшее — это терраса на втором этаже вдоль всего фасада и сплошная стеклянная стена вдоль неё. Стена эта — стеклянные от потолка до полу раздвижные двери. Сидя зимой в комнатах, летом на террасе, гляди на море! Картинки этого сооружения я понаделал неограниченно. Мы с Нинулей тоже не сидели сложа руки — я в горке лепил ступеньки бетонные, стены дома обкладывал камнями и в доме мы кое-что делали. Понасадили кустов, цветов и фруктовых деревьев — яблок, лимонов и фиг — сколько место позволяло, а на горке, что у дома, роща, могучие дубы!

И свой дом в Колорадо подновили — он был построен в 1968 году — поправили планировку, выгородили в полуподвале и оборудовали прачечную, заказали новую гаражную дверь. По Ниночкиной просьбе я собственноручно пристроил к дому круглую веранду радиусом 6 футов и высотою 10, в саду сделал систему из труб и поливалок, бетонные и плиточные дорожки в саду. Нанял каменщика, он обложил наружные стены камнем — теперь ни штукатурить, ни красить не надо! И рестораны — мы с Ниной поруководили и прокухарили до 1994-го, до заработанной пенсии американской, советскую же, что мы тоже честно заработали, жлобы большевики присвоили.

Став пенсионерами, Болдерский ресторан мы отдали Кузе, а сами пустились в разгон. В Бельгии повстречались с Мишей и Татой — они ехали к друзьям в Германию. Посмотрели на писуна, а в Генте и Остенде нас застал сильный дождина, мы кинулись под тент какого-то кафе — не тут-то было! Примчался босс и заорал: «Вы не наши клиенты, убирайтесь к…». В Брюсселе, кроме писуна и Дон Кихота с Санчо, есть пешеходная улица-базар, кафешки, полно фруктов и морепродуктов, она выходит на центральную площадь — там «Годива»-шоколадница, а ночью дома вокруг становятся разноцветными. Так, идём по этой улице, слышим, кто-то джазует. Подходим — наши! А на подмостках, где они дудят, трубят и гитарят, призы — подарки — закуски и выпивки. Оставил машину у отеля на улице — утром пришлось пойти на спецстоянку, заплатить $45, помешал, видишь ли, уборке! Обиделись и отправились в Нидерланды

В Амстердаме, пока мы спали ночью в отеле, нашу машину вскрыли и чемоданчик с подарками тяпнули. Хотели погулять, на бордели полюбоваться, а пришлось идти в полицию, составлять бумагу — надо сказать, бумага помогла заставить страховку раскошелиться на $4000. Нас обокрали и в Италии. Мелечка с Ниной отправились на раскладку в Сан-Ремо, недалеко от Ниццы. Потолкавшись на этом базаре, Нинуля что-то приглядела, открыла молнию на сумочке, чтобы достать денежку, а в сумке пусто! Карабинеры составлять бумагу не стали, бесполезно, сказали, у нас воры — актёры, следите сами за своими сумочками.

В Льеже прекрасный памятник воинам Первой Мировой — про Вторую искали, но не нашли. Едем по Германии, дело к ночи, видим в парке вэны-автобусики — приходим в конторку, даём паспорта — «нет» говорят, «вы американцы, вам это не годится, у нас туалеты только в конце коридоров, поезжайте в деревню, там найдёте подходящее». В деревне, действительно, нашли маленькую гостиницу, в тамбуре — 2 щита с фотографиями, в холле — полно мужиков, пьют и поют. Хозяюшка отвела нас в роскошную спальню, Нина тут же отключилась, а я спустился в бар «по пиву». Скромненько протискался, достаю свой мятый-перемятый доллар — мужики замечают, спрашивают «откуда к ночи?». «Из Америки». «Врёшь, не похож, откуда?». «Ну, из России» «Забери-ка — говорят— свой засратый доллар!»… Спросил я, что за люди на щитах. Оказалось на первом, маленьком, селяне, погибшие на Первой, а на втором, в два раза бОльшем, на Второй и, в основном, на Восточном фронте. «Русские — славные парни, настоящие вояки, не то, что эти янки, чуть что — руки вверх!». Поутру хозяюшка пригласила на завтрак — булочки горячие с маслицем и сыром, и кофе — не эрзац!

Едем вдоль речки, на другом берегу длинное и два этажа здание, по карнизу надпись по-немецки «Русский клуб купальщиков» — за точность перевода не ручаюсь, обучать нас немецкому прекратили еще в 5-м классе, в начале Отечественной. На том же берегу, подальше, в большом сарае, музыка, веселье, рядом будка — туалет. Тотчас же, по мостику, перелетаем к туалету. Как раз вовремя! Потом, в сарай, а там, на эстраде местные музыканты в тирольских нарядах, шляпы с пёрышками. Народу не продыхнуть, пиво льётся рекой — воскресенье! Досталось и нам по двухлитровой кружечке!

А дальше всё было как раньше — Женева с фонтаном посреди озера, замки в Савойе, фуникулёр на Монблан, могила Шагала, дальше Праги мы на восток не заезжали и, наконец, Лазурный Берег, где снова полно русских.

В Ницце Мелечка провела уже 11 фестивалей русского искусства — ежегодно, но началось это в Каннах, со спонсорством фирмы… Окончилось это типично новорусским — спонсор вместо $20, 000 выписал чек на $200, доверчивая Малашка, не посмотрев на чек, понеслась в банк — надо было срочно расплачиваться с участниками. В банке ей сказали: «Мадам, у Вас на чеке только $200, а не $20, 000, как Вы просите». Cпасибо одному новорусскому, но не олигарху, выручил. Научилась и больше не с кем не связывалась, всё стала делать самостоятельно. На последнем, 11-м, я был, очень здорово — я брошюрку получил, а Мелечка получила от Грызлова медаль за эти фестивали, в связи с Русско-Французским годом.

Вот так мы и живём вдали от мест, где мы провели первую половину наших жизней…

Content

Валерштейн Рэм. Почти вся жизнь

Глава 1. ПРО МАЛЬЧИКА. 1932–1933 гг

Глава 2. ПРО ОТРОКА. ВОЙНА.1941–1946 гг

Глава 3. ПРО ЮНОШУ. 1946–1952 гг

Глава 4. ПРО ВЗРОСЛЫХ. 1952–1956 гг.

Глава 5. ПРО СЕВЕР. 1956–1979 гг

Глава 6. ПОСЛЕДНИЕ ШАГИ 1978–1979 гг

Глава 7. ПРО ПОДГОТОВКУ 1979 гг

Глава 8. ПРО ОТЪЕЗД. 1980 г

Глава 9. ЧУЖБИНА. ПРИВЫКАНИЕ

Глава 10. ЗНАКОМСТВО С ЧУЖБИНОЙ

Глава 11. НАДО ЖИТЬ

Глава 12. ПОЕЗДКИ