Евгений Владимирович Вышенков

Именем братвы: происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР

© Е. В. Вышенков, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

С 1991 года выросло новое поколение. Обсуждая девяностые, молодые люди говорят штампами. Автор и его собеседники были частью того мощнейшего движения советских спортсменов, которое надолго подмяло под себя власть на улицах. Свирепый опыт дает нам право осмыслить те вулканические и кровавые процессы. У выживших есть что предъявить и себе, и времени. Они до сих пор готовы к конфликту.

ЭТИМ ТЕКСТОМ БРАТВА ЗАБИВАЕТ ВАМ СТРЕЛУ.

Краткая периодизация истории братвы Ленинграда-Петербурга

30 лет с рождения новой нации

ПОДНИМИТЕ РУКИ, КОМУ 30 ЛЕТ

Вам принадлежит мир третьего десятилетия ХХI века. В 1991 году многие только родились вместе с буржуазной революцией. А тем, кто стал героями того времени, в тот год как раз исполнилось примерно по тридцать. Когда сегодняшний активный россиянин лишь учился ходить, а бабушка рассказывала ему сказки о драконах, чудища уже кружили над его домом.

К 2000 году подавляющее большинство чудищ догрызли друг друга и торжественно залегли на кладбища. Выжившие легализовались и слились с ландшафтом, а прошлое превратилось в небылицы. И тут к увернувшейся от смерти братве вернулась память.

Братва канонизировала свою славную советскую спортивную юность и искренне встала в строй православного патриотизма. Но между их светлой молодостью и пенсионными накоплениями – пробел. Ветераны мафии свели из своего сознания тот лютый период как наколку, а до вас ревущие 90-е доносятся в жанре фэнтези.

Текст дает моральное право объяснить, как так вышло, что воспитанное коммунистической моралью братство чемпионов незаметно мутировало, а потом внезапно возглавило могущественные кланы серийных убийц. Концептуальным же остается вопрос – почему, имея все конкурентные преимущества, организованная преступность не взяла власть в стране.

Это история о происхождении головореза из мастера спорта и об обратном обращении гангстера в верноподданного трону. Автор ушел от профессионального рвения историков к официальным источникам, но воспоминания сварены в документальной среде. Данное осмысление рождено братвой и очевидным образом отражает ее опыт.

Петербург, 90-е, после стрелы

Мои собеседники, да и я сам, имели прямое отношение к тому извержению темной энергии, что закалила новую нацию. Получился своего рода петербургский бандитский текст, но он не вылезает за рамки улицы. Иначе бы книга так вспухла, что ее просто неудобно стало бы держать в руках.

Братва – ни в коем случае не зеркальное отображение 90-х. Тогда везде, от искусства до политики, шли вулканические процессы. Братва – это воплощение внутренней сущности той эпохи, ее революционный авангард. Пионеры не мыслили категориями о рукоплескании будущих поколений, а по факту достучались до них.

Мир сложен. Отношение к становлению новой России должно быть глубже вульгарного перечисления условностей – «бандит», «беспредел», «лихие 90-е». Мы даем шанс стать судьями по вопросам, находящимся за пределами закона.

Добро пожаловать в усопшее логово драконов. Оттуда до сих пор немного тянет погребом, поэтому спорьте тихо, не размахивайте руками, а то разбудите.

ДАЙТЕ МОЛОКА НАПОЛЕОНАМ

Отбор материала не случаен. Так как в 1991 году братва не на парашютах рухнула на Ленинград, то хронология событий затрагивает ее становление, а уже потом и исчезновение к 1999 году.

При отборе интервью автор склонял своих знакомых и товарищей к искренности, придирчиво отбирая наиболее говорящие ощущения. Добивался объективного осмысления через призывы отойти от прошлых заноз, не позволяющих расслабленно оценить прошедшее. С одним даже довелось, ко всеобщему изумлению, обняться, хотя мы шли на встречу друг с другом не без булыжника за душой. Наконец информация о том, что и зачем я ищу, растеклась по улице, и как-то ко мне домой без спроса заявилась группа в дорогих мужских аксессуарах. Не открыть калитку мне не позволяло воспитание.

Отворив, я услышал очень опасное когда-то в своем подтексте: «А мы знали, что ты здесь».

Я предложил что-нибудь выпить, но они умышленно попросили молока.

Пытаюсь гнать прошлое, но оно меня грызет как собаки.

Владимир Кумарин, 2020 год. «Кресты». Из моего с ним долгого разговора

СЧИТАТЬ НАДО ТАК

Берем период с 1991 по 1999 год – надо же ставить исторические рамки. На публицистический взгляд, в Питере стреляли каждый день точно, но убивали не каждый. Убивали по-разному.

Зараз положили из автоматов десятерых из Чечни. Приехавшие с войны таджики угробили зараз семерых из Мордовии. Сводки милиции дают многое, но не всё видят. Там, например, не указывают причин, по которым пропали люди, значащиеся в графе «без вести пропавшие», тем более что о многих бесследно канувших никто никому не докладывал.

Для начала взглянем на порядок этих сгинувших. Компьютеры МВД подсчитали, что с 1991 по 1999 год в Петербурге бесследно ухнуло 852 человека. Но это те, родственники которых заявили, а органы официально зарегистрировали. Если учесть неразбериху в учетах и безразличие милиции к записям в протоколах – «уехал на встречу и не вернулся», то множить надо на два. То есть 1700 человек минимум. И это без обнаружения неопознанных трупов.

Трупов же таких было под тысячу. Как не опознали 90 процентов из них, так до сих пор какие-то бумажки спрессованы в архивах. Так что широкими мазками можно без преувеличения дать среднестатистическое – 2700 тел. Это пропавшие и неопознанные.

Убито же пулями и прочим было 768 человек. В основном, конечно, свинцом. Складываем, выходит, что за 8 лет, с 91-го по 99-й, братвы и дельцов полегло около 3500 человек.

Анализ таблиц чуть помог в уточнении – сюда помещается процентов десять бытовухи. Но огульно все равно – 3000. Умножая годы на 365 дней, открываем занавес: один день – один труп. Но это прямые потери.

На войне есть графа – раненые, многие из которых гибнут по пути в госпиталь и на руках у медиков. В данном случае сумасшедший урон нанесен наркотиками. Смело прибавляем тот же масштаб. Итого: в 90-е годы спортсмены и примкнувшие к ним истребили друг друга числом тысяч в шесть.

Государство же в виде своих органов физически не убило никого. Ну, может быть, парочку зацепило, и то случайно. Особенность петербургской охоты была в том, что той полицейской перестрелки, что мы видим в фильмах, – не было. И даже наоборот.

Большинство тех, кого милиция закрыла по тюрьмам в период с 1992-го по 1997-й, как раз выжили. Они практически находились в плену, пока передовую перекручивало в мясорубке. Разумеется, сажали парней при другой мотивации, но по факту – спасали.

Если по людским понятиям, то те материально состоявшиеся ветераны от братвы, кто провел пусть неуютные, но годы, пока их братья по ремеслу уничтожали друг дружку, должны оперативникам РУБОП, уголовного розыска, прокуратуре, судьям. И ничего нет зазорного в том, если они сообща перечислят интеллигентную сумму в фонд помощи ветеранам правоохранительных органов Санкт-Петербурга и Ленинградской области.

КРЕСТИКИ-НОЛИКИ

Мой знакомый, некоторые еще помнят его как Андрея – Найка, так отреагировал на мою арифметику: «Считать надо? А надо ли считать? У тебя листочков в клеточку не хватит, чтобы на них крестики ставить. Кто-то не хочет и думать об этом, отворачивается с таким выражением лица, будто ему чужое под нос суют, а кто-то до сих пор выговориться от страха не может».

Театр начинаем с зарисовки легендарного ленинградского авантюриста Игоря САЛИКОВА

Вся эта бесовщина началась уже в 89-м году. Пошло предреволюционное брожение, как в бочке с брагой. Тогда джиннов из бутылки как раз выпустили, и я, как человек энергичный, оказался в гуще событий. Я сразу понял – это не мое. Я всегда привык жить с собой в согласии и просто физически не мог смотреть, когда заходили в офис, лупили коммерсантов, пыхтели: «Ты нам по гроб жизни должен, коммерсило…»

Я понимал, что меня просто грохнут, ведь не выдержу и все им скажу в рожи. Потому как видел, как этим новым русским достаются деньги. А деньги – это же нежный инструмент. Как говорил мой друг Вранглер: «Неважно, как ты заработал, заработать многие могут. Важно красиво потратить».

Быки не знали, как их потратить, когда с телег пересели на «мерседесы». А им же «шестисотые» подавай. И я вдруг оказался в кругу «шариковых». Ну, не могу сказать, что я профессор Преображенский, но доктор Борменталь точно. А их бритая масса. И пухнет как тесто на дрожжах.

Поговорить с ними не о чем. Рассказать им мои комбинации, так они просто не поймут. Им сподручнее трубой человека по кумполу шарахнуть. Чую – надо бежать за бугор.

Помню Анджей, великолукский приятный парень, лицо у него было умное, ведь по отдельности многие были неплохие ребята, вздыхает: «Счастливый ты. Вот уедешь, а нас всех убьют».

Я ему говорю, так давай подскажу, к кому подойти, кому заплатить, и давай со мной. А он: «Не, перед ребятами неудобно». Его потом убили, конечно. Это когда у них война с «тамбовскими» началась.

ВСЕ ГОРАЗДО БОЛЬШЕ

Заглядывая вперед, подтвердим предчувствие Игоря Саликова и Анджея парой цитат из лучшего, на мой взгляд, исследования о сицилийском феномене Джона Дикки. Автора, не только осмыслившего нутро «Коза ностра», так еще и написавшего текст великолепным языком.

Пик резни среди петербургской братвы пришелся на 1995 год. Тому есть статистическое подтверждение, аномальное количество информации СМИ по этому поводу, наконец, фокус зрения самих участников той рукопашной схватки. Точности изложены в сотнях уголовных дел, но в практике отечественных следователей не было задачи разгадывать происходящее. Поэтому для постижения масштаба той, в каком-то смысле гражданской, войны удобнее воспользоваться документами итальянской прокуратуры. Тем более что далее мы будем обращать легкое внимание на сходство и различия стереотипов поведения мафии Сицилии и Петербурга.

Так, в 1996 году, в период войны семей острова Сицилия, был арестован человек чести по имени Джованни Бруска. Обыск у него лишь доказывает похожесть образа жизни представителей острова и набережных Невы – 15 тысяч долларов, пистолет, часы от Cartier. Чуть позже он произнес самые устрашающие слова о своем ремесле: «Мы убили гораздо больше сотни, но меньше двухсот человек».

Неопределенность его дальнейших размышлений неожиданно и необыкновенно объясняет бандитско-пушкинское «упоение в бою»: «В тот момент я просто не успел задуматься». Такое впечатление, что это произнес гусар после сабельной атаки.

Это для математиков сравнение – не доказательство, а впечатление – инородное понятие. Для нашей истории – в самый раз.

«Ужас из щелей»

Продолжает САЛИКОВ

А в 1989 году я сел в поезд и уехал из Союза, заплатив за брак со шведкой Марией Агнетой 25 тысяч рублей. По тем временам – две с половиной автомашины «Жигули» точно. Крепкие деньги, если вспомнить, что инженер максимум мог мечтать только о десятилетней колымаге.

Петербург, 90-е, братва

Когда через пять лет я заскочил обратно в Питер – ужас прет из всех щелей. Ну чистый «Вий». В 1994 году я пришел встречать Новый год в гостиницу Профсоюзов на Каменный остров. Они тогда там столовались. Обалдел от контингента.

Ну, матросы железняки. Уровень интеллекта минусовой, похожи друг на друга как хомуты в сельпо, а считают себя хозяевами жизни. А потом, когда пошли застольные речи – братва, смерть ментам, все должны нам платить… – у-у-у, думаю, далеко вы, ребята, заплывете.

Мы же себя выше власти никогда не ставили, в голову такое прийти не могло. К милиции относились с уважением. Иначе бокс без судьи получится. И что получится?

Там такой филиал они собрали, кого волна выбросила наверх! Что особенно запомнил – на всех черные пальтуганы, шарфы белые на костюмах, не подогнанных по фигуре, у некоторых одинаковые ручки Dupont торчат из нагрудных карманов пиджаков. Правой пишу, левой зачеркиваю. Видно, одну партию грабанули и по карманам горстями распихали. Будто кино смотрю. С ними телки как дворняжки. У них фантазии не хватает в парикмахерскую зайти, волосы красят перекисью водорода в тазу. Ну чистые лохи.

Съемки братвы, банкет, Петербург, 90-е

Если ты претендуешь на место в партере, то физиономию-то хоть протри. Взглянул я на их огромный стол буквой «П», набитый под завязку хрустальными вазами с ананасами, зажмурился от блеска их золотых пуговиц от Versace и перекрестился «Господи, убереги» – и бегом.

Еду и думаю: «Что из моей родины сделали!»

БОК О БОК

Предыдущая эмоция напоминает впечатления аристократа, вернувшегося после 1917 года. Подледный, теневой, да и классический преступный мир Ленинграда категорически не принял правила игры нового класса – новых русских. Между ними трудно отыскать совпадения. Но для того, чтобы их правильно растащить в разные стороны, нужен нестандартный взгляд. С 1917-го по 1991-й на одной шестой части суши планеты Земля бок о бок и достаточно мирно царствовали две мощнейшие противоположные религиозные веры.

До эры братвы

ЧЕРНОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ УЧЕНИЕ

Единственный из диктаторов вроде бы безбожного ХХ века, кто признал то, о чем мы сейчас поговорим, – Муссолини. В своей доктрине он открыто заявлял, что его концепция – религиозная. Гитлер официально клялся в обратном. И провозглашенный большевизмом агрессивный атеизм был типичной верой со всеми причитающимися ей атрибутами. От святых до иконостасов Политбюро, от новых божеств до триединства – Маркс, Энгельс, Ленин.

В нашей теме важно то, что хоть и лежит на виду, но до удивления незаметно: при вожде всех народов воровской мир стал огромным, да и единственным антисоветским подпольем. И ему за это ничего контрреволюционного не было. И даже поболее – воров признали социально близкими классу рабочих и крестьян. Власть в ее высшем метафорическом смысле всегда же преступникам доверяет больше, чем художникам и писателям.

На Руси путь от татей – придорожных разбойников – до профессиональной преступности занял лет четыреста.

Пропустим археологию. Взрыв капитализма в России конца ХIХ родил ту преступную субкультуру, от которой мы теперь шагаем. С ней мы перешли в эпоху социалистической революции.

К 20-м годам у жулья уже было крепкое устное право, которое мы до сих пор называем понятиями. Да, это слово несет уголовный флер, но и моральный кодекс строителя коммунизма – тоже понятие. Не ябедничать в школе – понятие, ведь учителя требуют говорить правду, например, про разбитое стекло. Уступать место женщине – это тоже, кстати, понятие, ведь в инструкциях такого не прописано.

Но первое правило воров – ни с какой властью дел не иметь. Их свод законов объемный, во многом требующий толкования, а кратко он выглядит убедительнее в их собственных устах: «С малолетки сидеть, в армии не служить, под хвост не баловаться».

Первая ересь проникла в их ряды еще в СЛОНе – Соловецком лагере особого назначения, куда в 20-х свозили золотопогонных. Чекисты предложили блатным послабления фактически за помощь в истреблении представителей царской элиты. Воры-ортодоксы уверяли свою паству, что грех это, нельзя делать то, что хочет администрация. Но победили чувство самосохранения и желудок.

Кстати, в это же время некоторые офицеры и вообще люди с характером из бывших, не сбежавших в Европу или не пожелавших сбежать, влились в преступный мир. Знаменитый вестерн Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих», в принципе, о трех путях русского офицерства – «чекист», «бандит» и «белогвардеец». Причем ротмистр Лемке воевал в дивизии Каппеля, шел бить красных, а примкнул к банальным налетчикам.

К 30-м годам СССР начал поднимать промышленность и осваивать циклопические территории. Никакая экономика тогда бы не выдержала, отсюда Сталин пошёл по пути рабовладельческого строя. Только назвали миллионы каторжан врагами народа. Контролировать архипелаг ГУЛАГ без помощников было затруднительно. Тут и вспомнили мысль времен революции о социально близких блатных, которых можно перековать в советских тружеников, и о неисправимых дворянах.

Если первая немая дореволюционная синема в России – про разбойника Стеньку Разина, то первый звуковой фильм датируется 1931 годом. В «Путевке в жизнь» орудует шайка беспризорников во главе с жиганом, но главный герой перевоспитывается коммуной. И погибает, между прочим, от ножа урки. Который уже и не урка, а вредитель.

Пусть культовая песенка «Марсель» и написана после Великой Отечественной, но большинство считают, что родилась она в тридцатые. Рифма великолепно расставляет идеологические акценты. В ней к грабителям подкатывает подозрительная личность, предлагая «жемчуга стакан» за «советского завода план», но наши преступники «сдают того фраера войскам НКВД».

К тому времени идея власти Советов превратилась в полноценную красную веру. Даже с загробным лозунгом – «Наши дети будут жить при коммунизме». Блатные, они же черные, многое копировали, вплоть до процедур. Так, по уставу в партию рекомендовали двое, а кандидат в воры должен был заручиться положительными отзывами двух законников.

Настоящий партиец показывался на киноэкране только как человек, полностью поглощенный идеей и, безусловно, бессребреник. Это от греческого слова – лик святого. Так же и вор, согласно своему катехизису – бродяга, воспринимающий деньги как грязь. Воры даже в манерах демонстрировали презрение к золоту. Деньги доставали скомканными, а пересчитывать рубли считалось зазорным.

Руководители советского государства всегда подчеркивали свое бедное происхождение. Ушедшая наколка «Не забуду мать родную» – это не про маму, а про ватагу, где принес клятву на верность. Кстати, у самого известного вора Деда Хасана, убитого в 2013 году, это и было нанесено возле колена.

Где должен был быть настоящий большевик? В горячем цеху, на фронте. А вор – в зоне. Там его паства, он там миссионер. И несмотря на то, что воры открыто оглашали предельно антисоветское мировоззрение, никто их контриками не считал. Это жутко удивительно и требует отдельного научного внимания. Империя разделилась, как того воры и захотели. Слоган был провозглашен предельно публично: «На воле закон ментовской, в тюрьме – воровской».

К 1938 году красные так густо поубивали своих главных православных противников, что в Союзе осталось лишь несколько архиепископов. Вроде – четыре, но дело тут не в точности. А к 1939 году Сталин присоединил Бессарабию – часть Молдавии, кусок Польши, Львов, Прибалтику, земли до Выборга. Ввиду того, что там церковников никто не резал, то архиереев стало намного больше. Но они были другие. Христиане, но не очень православные. Начались невидимые верующим разночтения в толковании Писания. Это я к тому, что с тех же пространств хлынула и зарубежная оргпреступность. Тоже со своим уставом. Например, европейская отвергала монашеский принцип русских воров – не иметь семьи, дома. Поползла еще одна незаметная трещина, пришлых прозвали «польскими ворами». Неуловимые для нас штуки. Это как в иудаизме – мать еврейка или только отец еврей. Разница колоссальная.

Заодно и Финская зимняя война сыграла свою роль. Она была первая для рожденных после Октября, появилось новое поколение фронтовиков, но и они в тюрьму попадают. И пришли они за решетку с духом, стойким окопным опытом. Подчиняться блатным им было не по нутру. Они сшивались в отряды. Отсюда произошла масть – «автоматчики». Потом появились «махновцы», отрицающие устои всех и вся. И пошло гулять по лагерям разномастье, вплоть до «один на льдине» – тот, кто живет по своим правилам. Своего рода сектанты. Конкуренция. Хотя канонические воры еще стояли цепко. Но грянул 1941-й.

Колоссальные потери на фронтах толкнули Кремль в лагеря. Кто хотел искупить кровью, сделал шаг вперед. «Автоматчики» первые, «польские воры» за ними, но потянулись и классические. Большинство сгинули, часть вернулась с медалями на груди. Я лично знал в 80-е вора в законе по прозвищу Толя Москва, он жил в коммуналке на 7-й линии Васильевского острова, каждое 9 Мая надевал орден Красного Знамени и театрально пил пиво возле Андреевского рынка. Умер, как и полагается монаху – всеми забытый, без гроша, в подмосковном доме для престарелых.

После Победы мало кто из них встал на путь исправления. Возвращались в лагеря, где, по Высоцкому, вновь «срока огромные брели в этапы длинные». Воевавшие думали, что в лагерях они вновь займут почетные места, но те, кто не отрекся и не взял винтовку из рук власти, обвинили их в ереси. Так начался великий раскол в воровском мире.

Вернувшихся с фронта объявили суками. Отсюда и исторический код послевоенных времен – «Сучья война». Но это вам не война гангстерских семей – постреляли, новостей наделали, угомонились. Впервые в нашей истории, а может, и человечества, преступный мир лил кровь не за деньги, территории или рынки, а за идею. То, что их собор был без креста, архитектурная накладка. Хотя себе они кололи купола с крестами.

Кишки выдергивали друг у друга и на локоть наматывали. Суки на ходу придумывали новую обрядность, заставляя целовать старых законников нож и тем самым переходить под их знамена. Ортодоксы выкалывали врагам глаза, отрезали уши и при них жарили куски кожи. Суки жгли на листах железа живых воров, воры прибивали сук гвоздями к нарам. Ничего подобного этот мир не знал. Будто вспыхнула ушедшая ненависть Гражданской войны, когда топили сотнями, сдирали кожу и сжигали заживо.

С того былинного времени еще доносится ныне плохо понятное эхо в виде наколок на груди: «Передайте людям – я умираю вором». Заметьте, что ни вы, ни я к людям в данном случае отношения не имеем. Люди – это блатные, то есть верующие в ту доктрину.

Немного раскрашу: лично наблюдал, как человек сорок заводят в лагерь, а кто-то им кричит из-за забора: «Воры есть?» – «Есть!» – «Людей сколько?» – «Четверо!» Так что остальные три десятка не люди. Близко к нелюдям. Мало чем отличается от арийской теории.

Госвласть же всегда тупа при неожиданности. Сперва НКВД потирал ладошки, мол, пусть друг дружку пережуют. Вскоре контроль над лагерями был утерян. Никто не знает, сколько их полегло, взрослые эксперты склоняются к цифре в 40 тысяч душ. Наконец до чекистов дошло, и их начали разбрасывать в разные стороны. На этапных карточках ставили литеры «В» и «С». А религиозная война все густела.

В нее включились тысячи арестованных бандеровцев и лесных братьев из освобожденной Литвы. Эти встали за сук, хотя на воле убивали именно «автоматчиков». Между прочим, от них произошли культовые наколки – звезды на коленях и плечах. Отдельно вели себя сосланные чеченцы. Все перемешалось. Тем временем законники только крепли в непогрешимости своей религии. Они даже смастерили «Страшный суд» на белом свете.

Из дальневосточных портов в Магадан на пароходах по-прежнему гнали зэков. Пока плыли, в трюмах собирался воровской круг. Любой мог выйти и предъявить равному отступничество от «конституции». Судили трое самых авторитетных – высший суд. Читайте: в СССР – тройка, в православии – троица.

Проигравший диспут убивал себя сам – бросался на нож. Охрана сбрасывала тело в ледяное море. И, поверьте, пока плыли, все спорили и самоуничтожались. А пароход тот назывался – «Дзержинский». Кстати, Феликс сам когда-то сидел в Орловском суровом централе с матерыми уголовниками.

Фанатики, крестоносцы на черном ходу готовы были освобождать свои святыни – те лагеря, где власть захватили суки. Кстати, еще в 2010 году в колонии «Металлострой» в Петербурге храм был покрыт черным железом.

Но и протестантские войны стихают. И староверы идут на мировую. Семьи разошлись по своим алтарям. Между «патриархами» установились дипломатические отношения, как у нас с папой Римским. И тут пришел Никита Хрущев со своей искренней романтической химерой.

Генсек не только заявил о культе личности, но и додумался до отмирания МВД, переименовав его в Министерство охраны общественного порядка. Сократил довольствие милиционерам, пообещав, что в 1980 году покажет по телевизору последнего преступника. Для достижения утопии быстро создали места, где устроили нечеловеческие условия тем, кто отрицает труд и догмы строительства счастливого будущего. Начались реально тяжкие деньки и для воров, и для сук.

Им стало так тяжко, что воры и суки решили закопать вражду. Объединились, чтобы противостоять. В тех местах, откуда я родом – на Васильевском острове – есть Лютеранское кладбище, а на нем стоит известный всем местным памятник – детям, погибшим в 1942 году под бомбой. На этом месте и произошло примирение ленинградских воров и сук. Точку сбора они выбрали с умом. Вроде как бы про войну, но мертвый ребенок все меняет. В 60-х старший от воров, Варшава, пожал при всех руку старшему от сук, Москве. Толик Москва мне это сам рассказывал. Ведь это уже были легенды.

Тем временем Никиту Сергеевича сняли, а в ЦК про воров подзабыли. Вернее, перестали страшно мучить. Враги объединились и вновь подобрали под себя власть в тюрьмах и колониях. Порой искра пробегала между ними, но это уже были тактические разночтения в толковании своей «торы».

Тогда еще они доживали ветхозаветным способом. Например, если в какой-то колонии не было вора, то договаривались с уголовным розыском и садились за плёвую карманную кражу в той местности. Потом быстро осуждались, и их «случайно» этапировали в нужный лагерь. Все верно – храм без священника быть не может. Иначе паства заразится ненужным, головы набьются хламом.

До девяностых докатились мифы о монахах, тех, кто никогда сам не выходил из лагеря, или тех, кого власть никогда не отпускала из лагеря.

Последнее концептуальное событие произошло в период, официально объявленный как время социализма с человеческим лицом.

К концу 70-х наверху воровской вертикали правили в основном славяне, евреи, ассирийцы, курды, а в Грузии и Средней Азии пошел аномальный рост подпольной промышленности. Термин ему – «цеховики». Теневой рынок рос, а грузин воров было немного. К очередному сбору, читай – к съезду правящей партии, где все решается демократично, голосованием, как мандатами в Верховном Совете, грузины вдруг наехали толпой. Оказалось, что они хитро и скоро короновали пару десятков своих, формально не нарушая церемонии и протокола. Славяне и евреи не смогли им возразить по процедуре и остались в меньшинстве. Отомстили вербально, обозвав «мандаринами». То есть тем, что продавалось на колхозных рынках и с чего воры-грузины получали дань. Но это, как вы понимаете, уже предтеча разложения на ниве теории социалистической политэкономии.

Несмотря на то, что утопия Хрущева была публично высмеяна, в 1981 году в Соликамске выстроили ныне легендарную колонию «Белый лебедь». Там вновь начали ломать воров. Докатилось до инквизиции.

Издевались над стойкими до тех пор, пока покалеченный не выдерживал и не заходил в радиорубку, открыто отрекаясь от воровской веры. Воры таких понимали, но не прощали. Тех, кто шел на голгофу, умирая в мучениях, признавали великомучениками. Рождались святые, как Бриллиант, он же Бабушкин. Его забили за то, что не взял в руки метлу. Выстоявшему праведнику Васе Коржу, кто безвылазно отбыл полвека за колючкой, поставлен удивительно глубокий памятник в Харькове, на кладбище с тонким названием «Лысая гора».

Старались изо всех сил, не ведая того, что настоящая опасность лежит не в черном цвете. КГБ – туда же, все выискивали инакомыслящих, разносчиков запрещенной литературы, которую, кроме ничтожного числа интеллигентов, никто в руки не брал. Тем временем спортивное братство начинало наливаться ядовитым соком.

Буржуазная революция 1991 года тупо добила воров финансовым подходом ко всему сущему. В фильме «Антикиллер» вор в законе Крест подъезжает к хоромам другого вора и плюется: «Вор так жить не должен». Но это было до того, как стало потом.

НА ЛУНЕ БРАТВЫ НЕТ

Братва подняла знамя новой этики и эстетики. Если в основе воровской веры было слово, то в бандитской сути – сила. Действительно, трудно языку конкурировать с бицепсом, тем более если все стало дозволено.

Россия, прежде всего, дала текст. К слову у нас всегда относятся более настороженно, чем к делу. Воровской мир интуитивно принял эту традицию. В данном случае речь, конечно, не о жаргоне. Вор – это судья. Он не только применяет свое право к нарушителю устоев, но еще и объясняет, склоняет к раскаянию. А потом уже, на основании его вердикта, применяется насилие. Отсюда и язык правоприменения оттачивался десятилетиями. Законники бережно относились к языку, как сегодня, наверное, чтят литературный русский только на телеканале «Культура». Внимание к этому – удел специального филологического исследования, но для впечатления можно привести короткую фразу. «На Луне водки нет» – порой мог отмахнуться в разговоре истинный блатной. Вроде не поспоришь, но отдает чуть ли не митьками. Этимология же высказывания начинается с поэтического синонима глагола «расстрелять». На их сленге – это «отправить человека на Луну». А на Луне, как известно, постно.

В 80-х власть воров, как и власть истинных большевиков-ленинцев, потихоньку идеологически уклонялась, подтачивалась реалиями брежневского застоя, практически пала под искушениями горбачевской перестройки и издала последний стон при распаде Красной империи. И грянула братва.

ГРИЛЬЯЖ

Мне было лет семь, я побежал в сквер, что до сих пор цветет на 15-й линии Васильевского. Там по воскресеньям на определенных скамейках сидели те, кто уже отсидел по малолетке. А рядом, как правило, был кто-то совсем взрослый. Лет тридцати, из блатных. Они держали кулек с дорогущими конфетами «Грильяж в шоколаде» и демонстративно раздавали их детворе. Гуляющие мамы с колясками это видели, но помалкивали. Так блатные рекламировали свой форс. Я знал, что эти конфеты стоят по 8 рублей за кило – сумма неподъемная для родителей, – и просить об этом я их не мог. Лишь иногда забегал в магазин «Белочка» и смотрел на груды шоколадных сокровищ.

Прибежав к скамейкам, я изо всех сил постарался показать, что я тоже крутой. Начал что-то лепетать, выпихивая невпопад изо рта сплошные ругательства. Тогда старший сказал: «Ну-ка, присядь. Тебя как звать? Почему ты так ругаешься? Ты что, у пивларька? Противно слушать».

Видеосъемки наружного наблюдения: съезд двух бригад, Петербург, 90-е

Я испугался.

– Ты все понял? – спросил он, отсыпал мне несколько конфет и напутствие: «Читай хорошие книжки, не ешь много сладкого – клыки крепче будут».

РУССКИЙ ТЕКСТ

В нашем основном коде – русской литературе – злодеев как уголовников представлено ничтожно мало. У Пушкина в «Капитанской дочке» – Пугачев – про другое, про бунт. Его Дубровский – или благородный разбойник, или даже предтеча экспроприации. Похоже, на нужных нам типажей обращал внимание лишь Горький. Пусть он считается больше писателем советского слова, но жил среди них и создал тех до 1917-го. Поэтому блатных можно увидеть только у него. Это, прежде всего, Васька Пепел из «Дна», Гришка Челкаш – «вор, резкая, босяцкая фигура».

Что до культового Чичикова, то это как раз типаж нулевых – удобного, некровавого времени. Кстати, он носил фрак брусничного цвета и медвежью шинель. А похожих на братву в русской классике никогда и не было. Ведь и мира спорта тогда не существовало.

Их образы начинают созревать в советских детективах о работе УГРО: «Город на болоте, буржуев не жалей, во главе босоты всей Ленька Пантелеев».

«Сгинули как большевики»

Валерий КУРЧЕНКО, или Сухой

Я блатной, из воровской семьи, бродяга. Родился на Урале, в тяжелом краю. Мама и папа были партийные, фронтовики. Вкалывали. Верили. А воспитала улица. Уже в шестом классе я с пацанами залез на овощную базу, и там мы украли шесть царских берданок и мешок яблок. Хотя в детстве хотел быть хирургом. Лет с шестнадцати я пошел по блатной жизни абсолютно сознательно. Выбрал путь сам. На работу не выходил. Западло было. Первый раз сел в двадцать лет за карман.

Вообще, настоящие жулики в подавляющем большинстве были карманниками, домушниками. Это чистые статьи. Благородные. Карманники – элита.

На начало 60-х годов у воров были следующие заповеди: на власть не работать, жить без семьи, убивать жулик не имел права, только за оскорбление, и то ножом. Не красть у ближнего, то есть у своего, иначе ты крыса. Никогда не лгать своим. Не торговать наркотиками, не насильничать. С опером болтать, конечно, не стоит.

В лагере – не работать, контролировать картежные игры, с ларька в колонии собирать на БУР (барак усиленного режима), на крытую (самый строгий режим). Повязку не носить (повязки носили члены официальных секций в исправительно-трудовой колонии). Жулики все верующие. Нужно быть добрым, помогать людям. Накорми, обуй, а не кидай подаяние.

Нам за соблюдение «торы» положены были изоляторы, БУР на шесть месяцев. Но нарядчику платили деньги, и он лепил левые ведомости. Вот вроде и вышел поработать, а поиграл в картишки. Не работали. Раньше красных зон не было. Все черные. Если умный хозяин, то мужики план дают. Конечно, вор не имеет права давить на мужиков, но собеседование провести можно, мол, если будет план, то и водочки можно в зону загнать. Порой вкалывали те, кто проиграл в карты – фуфлыжники. Короче, как в песне из фильма «Путевка в жизнь»: «Мустафа дорогу строил, а жиган по ней ходил».

Наколки у блатных свои были – церкви, звезды от Бога. Общественная воровская жизнь проста – искать пути, где деньги лежат, помогать семьям арестантов, своей семье. В камеру заходишь – расстилают чистое полотенце – надо ноги вытереть, значит, домой пришел.

На сходняке – пятьдесят – сто человек. До конца и не знаешь, сколько в семье. Главу семьи выбирают на сходе. А ворами иногда сами себя объявляли – Джем так сам себя объявил. Хасан тогда согласился: «Пусть ворует».

Но, как правило, делают так называемый «подход» к ворам. Нужно, чтобы за тебя два-три вора поручились. В принципе, как при вступлении в партию большевиков-ленинцев. Иногда возникали непонятки. Вор не век живет. После смерти тех, кто поручался, могли начаться интриги – попробуй докажи. Надо было очевидцев собирать – что «подход» был, что тебя окрестили по правилам. Ритуал прост: сходняк, кто что знает за кандидата, вопросы ему, признать вором или отвод. После малявы (письма) идут в лагеря, города – оповещают все нужное общество, что появился новый вор. Теперь же сайт правительства есть, где все ключевые назначения вывешиваются – та же функция.

Есть в этом мире и святые: Бузулуцкий Василий – похоронили в Питере в 1993 году. Конечно же, Вася Бриллиант. Они лет по сорок отсидели. Символы. Их не сломали на «Белом лебеде», а пытали там воров по-настоящему: либо подписывай отречение либо под пресс. Им колоть лежачего было удобно и приятно. Бриллианта в камере повесили. Некоторые выстояли, прибитые к кресту.

Слава Япончик до убийства и Хасан стали вместо них. Они тоже выстояли, плюс, конечно, в последние десятилетия финансовая мощь, связи на самом верху власти.

На похоронах у Японца я нес его фотографию перед гробом. Он выше для многих был, чем Крестный отец. Хасан тоже не дошел до сегодняшнего времени. Питерских не осталось. Был Берла, Илья, Ассириец – он еще голубятню держал.

Много кого еще было, но они не сумели перестроиться в 80-е – так и воровали по мелочи. Сгинули, как те старые большевики, бравшие Зимний.

БАЗАР

После 91-го ни о каком приличном языке речи уже не было. Как с вентиляторного завода, разбросало мат-перемат, базар, то, что до революции называлось кабаком. И деловая Россия свалилась в блатную кашу как в мусорный бачок. И до сих пор, даже в хипстерской среде, даже с голубого экрана, слетают чисто лагерные слова: «беспредел», «косяк», «фуфло». Чуть ли не первыми, кто всенародно начал использовать словечко «беспредел», были лидеры нации.

«Косяк», заметим, это нашивка в виде треугольника на рукаве у осужденного, кто согласился вступить в секцию дисциплины и порядка. То есть согласился стучать на арестантов ради скорейшего освобождения. «Фуфло» – это поближе к гениталиям.

Символом же ушедшей поэзии является ныне незаметная большинству могила ленинградского вора в законе Берлы. Надгробие стоит на самом козырном месте Еврейского кладбища, за стеной Синагоги. Правда, там два надгробия. Первое – родителям в свое время полпреда Ильи Клебанова, а рядом ему. Две власти.

«Человек мудрый, скромный и правильный». Мне кажется, многие были бы не против такой эпитафии. Но даже если вы не знаете, кто такой Горовацкий, то прилагательное «правильный» должно что-то в вас задеть. Оно идейное. Это оставшийся подтекст.

Петербург, Еврейское кладбище, могила Берла

МАЛЕНЬКИЙ ПРОФЕССОР

С этой эпитафией женится старая присказка «Коза ностра». Рассказывается она от лица мафиози: «Допустим, ко мне приходит маленький профессор. Он наставляет на меня большой пистолет и говорит: „Встань на колени и отдай мне свой кошелек“. Конечно, я встану на колени и отдам ему кошелек. Но после этого маленький профессор не станет мафиози, он станет дураком с большим пистолетом и моим кошельком и скоро умрет. Я никогда так не поступлю.

Если мне нужны будут деньги маленького профессора, я приду к нему с большой бутылкой хорошего вина и скажу: „Маленький профессор, я попал в очень сложную ситуацию, помоги мне – мне нужны твои деньги, а я хочу остаться твоим другом“. Я буду его убеждать и извиняться перед ним. Но если он не отдаст, то мне придется его убить из большого пистолета, который я с собой никогда не принесу.

Но в таком случае мы проиграли оба».

Стереотип поведения братвы полностью игнорировал этот изысканный стиль.

РОДНАЯ РЕЧЬ

В феврале 1991 года коммерсант Мухин записал свой разговор с Константином Яковлевым, кто станет своего рода символом под прозвищем Могила.

Пленка сохранилась. Сегодня текст является документом времени. Его не надо редактировать.

«Если мало ли какой-то наезд будет или что, значит, зовут меня Костя, в городе зовут Могильщик. Значит, сразу скажи, ребята, вот у меня есть знакомый – занимается моим делом. Я его попросил, он мне помогает. Какие там ко мне претензии, вот, пожалуйста, с ним встретьтесь и разбирайтесь. Я не хочу в эту ситуацию, я рабочий человек, б…ь, у меня своя работа, разборки мне на х… не нужны, вот с ним и разбирайтесь. У него есть какие-то полномочия по отношению ко мне, и все. Спокойненько, без наездов, не посылай на хер никого. Скажи, ребята, если хотите, давайте стрелочку забьем. Ну, чтоб мы с тобой состыковались дня через два. Вот скажите, где вы будете через два дня, я передам человеку, он подъедет. Скажи, что вопрос будет решаться без мусоров, б…ь, это я отвечаю за это, на х… Скажи, подъедет правильный человек.

…

Если ты не уверен в себе, к Саше Малышеву не подъезжай, к Сереже Васильеву не подъезжай, с Букиным не разговаривай, и тогда будешь платить мне. Правильно? Ну и правильно, на х… надо, чтобы обо мне все знали? Обо мне знают те, кого я прикрываю. На х… надо, чтобы каждая проститутка обо мне знала. Деловые люди, с которыми я имею дела, меня знают. Друзья там мои. С Малышевым мы вместе выросли, Пашка Кудряшов, Кумарин, «Роза Ветров».

…

Под «крышу» нужно влезать к кому-нибудь. Понимаешь? Я весь удар беру на себя, понимаешь? Мне придется воевать. Просто воевать. То есть мне надо говорить так, б…ь. Вот я приеду на стрелку, скажу, вот коммерс мне отдал бабки, б…ь, как вы просили, но вы их х… получите. Все. Все претензии ко мне. Вот единственный выход. Согласен? Чтоб к тебе не было претензий. Мне надо, понимаешь, в конце концов, если так делать, мне надо тоже, б…ь, одному, на х…, тяжело будет выводить, я тебе сразу говорю. Значит, надо, это самое, на братву сразу деньги. Там «казанские», значит, я в Москву к Французу поеду. Тоже с голыми руками не приедешь. Если пообещал сколько-то, нужно будет выполнять это. Так можно ляпнуть все, что угодно. Сказать, что отдам, а с чего отдам. Нет, ты уж лучше, старик, подумай.

…

Вот здесь гостиница «Мир», Мопс, беспредельщик этот, там болтался. Восьмидесятые годы, вначале, там, оттуда все мы выросли. И Кумарин, и Пашка Кудряшов – все ведь мы вместе росли, можно сказать. Гена там болтался, через день, б…ь, шелабаны получал. Это очень важно. Ты не волнуйся.

…

Кумарин, б…ь, тоже, на х…, насобирал там разных, там рязанских, б…ь. Кто, на х…, не приедет, а ребята, б…ь, да вот, оставайтесь. Мы как раз, наоборот, всех выгоняем, из Ленинграда. Х… знает, во что превратили город. Бардак.

Петербург, 90-е, братва в ресторане, новое прочтение старой мелодии

Ленинград, 70-е,

Сергей Кушин сверху

На них страна надеялась

Сергей КУШИН

В младших классах я был слабенький. Не то что на значок ГТО, а подтянуться ни разу не мог. На улице со шпаной робел, а по подвалам с ними не очень нравилось ползать. Что-то внутри сработало, иначе по малолетке с ними пошел бы и потом себя бы нашел, но не в том месте. Пошел в борьбу, маленький зал в Невском районе. Тренер говорит – просто виси на турнике, хоть немного сгибай руки. Болтался на шведской стенке как сосиска, утром начал что-то себе доказывать – бегать по Володарскому мосту. Разошелся так, что прибегаю домой, а завтракать не могу – рвет. После летнего лагеря подтянулся 17 раз. Кто сачковал, я тому говорил: «Ты сачковать и дома мог. Ты слышал песню – „Мы верим гордо в героев спорта“?! На нас страна надеется!»

Я помню, была Олимпиада в Москве, 80 год. Я бегаю кроссы, лечу мимо баскетбольной площадки, начинаю подтягиваться: тридцать пятый, тридцать шестой… кисти уже не держат, а я думаю – нашим на Олимпиаде тяжелее, ну хоть чем-то им помогу. Тридцать девятый, руки скользят, сороковой, нашим труднее – и вдруг слетел и затылком о землю – хлоп. Открываю глаза, звездочки какие-то, встал и побежал, представил, что я на Олимпиаде и вся страна на меня смотрит, ждет, когда Гимн СССР заиграет.

Я выполнил мастера спорта по классической борьбе в 1981 году на турнире «Северное сияние». Поверил в себя, руки стальные стали. Первый раз, а мне 20 лет, пригласил девушку в Мариинский театр. Институт Лесгафта же рядом, парни идут – ржут: во, смотри, Кушин цветы купил, на балет идет. А я уже в себе уверен, а в 90-х иногда только за то, чтобы со мной поговорить, коммерсанты по 10 тысяч долларов выкладывали.

Это потом я понял, что кто в театры не ходил, быстрее в стаи сбивались и шерстью обрастали.

Античность

ВЕЛИКАЯ ПРОВИНЦИЯ У МОРЯ

Самый большой из северных городов мира, четвертый по населению в Европе, к концу 70-х выглядел богооставленным. На улицах – грязно, в реках и озерах купаться – попросту вредно. Перенаселенные доходные дома в центре города – в полуразрушенном состоянии. Еще в 20-е годы Георгий Адамович в парижской иммиграции мог писать: «На земле была одна столица, все другое – просто города». Из всех имен, данных в разное время городу, к концу брежневского правления ему больше всего подходит название Северная Пальмира – античный город, занесенный песками. Строка поэта Льва Озерова «Великий город с областной судьбой» – точное определение того, что советская власть за 60 лет сделала с имперской столицей. Сбылось предсказание: «Если Петербург не столица, то это не Петербург».

БЕГЕМОТЫ У СТЕН ПОЛИТБЮРО

Начальство в Ленинграде – битое. При Сталине расстреляли три генерации местной номенклатуры с чадами и домочадцами. Так что здешний партийный бомонд понимал: надо сливаться с местностью. В брежневской Москве ленинградский стиль представлял предсовмина Алексей Косыгин. Худощавый, хмурый, с правильной речью, он самой манерой поведения контрастировал с тучными жизнерадостными брежневскими земляками, изъяснявшимися на восточноукраинском «суржике» с фрикативным «г». «Стиль Косыгина» – это внешняя пристойность, чувство меры.

Безусловно, уровень Косыгина вызвал раболепное преклонение у тех, кто встроился в партийную и государственную номенклатуру. Теневые ребята уже не готовы были стыть перед такими бонзами. Когда наступила череда смертей генсеков, никто друг друга, как на похоронах Сталина, не давил. Сдержанная ирония к ним чувствовалась во всем. «Идет Косыгин по отелю в Варшаве и спрашивает у горничной: „Извините, где мне тут можно в туалет?“ – „Вам – везде“».

Что касается игроков рынка обмана, то при случайном столкновении с людьми даже такого уровня они уже не робели.

Владимир ТИХОНОВ,

он же Бегемот

«Меня послали обслуживать банкет на правительственную дачу на Каменном острове. В армии я служил, на учетах не состоял, родители на оккупированной территории не были, на фабрике поработал контролером, недавно только закончил профессиональное училище общественного питания и по распределению попал не куда-нибудь, а в гостиницу «Интурист-Советская». К тому же я был небольшого роста, но статный; книги читал, а на лбу ненужная умность веснушками не проступала.

Короче, накрываю столы, хожу неслышно. А за распахнутыми дверьми в соседнее помещение замечаю Председателя Совета министров СССР, товарища Косыгина. Кто ж его не знал, его же через день по телевизору показывали, а в телевизоре две одинаковые программы. Вдруг слышу милые мне постукивания шаров из слоновой кости. Я тихонечко пролезаю, как в щель, и начинаю обтирать ручки дверей из меди.

А Косыгин в одиночку развлекается с кием – умело засадил по учтиво расставленной пирамиде. Все великие тогда имели доступ к таким столам, но, конечно, обладать мастерством – это другое. Ну а рысьей хваткой – это вообще не про игру на просто так.

Тут он заметил мой взгляд и подзывает, мол, увлекаетесь, юноша? Ну вот, в принципе, и все. Он мой.

Я ему – Алексей Николаевич, у меня нет шансов против вас. Он протянул мне кий, а я так, склонив гриву, под дурака: «Алексей Николаевич, по рублику?». Это ж Косыгин! Это же оскорбительно! В результате забились по 50 рублей, мне пришлось ему наплести что-то про свои деньги. У меня в кармане червонец, но я-то знаю, что случится скоро.

Не сразу, конечно, чтобы внаглую не вскрываться. Вначале подлег под него, промазал, как полагается, а потом как бы случайно опрокинул. Главное сыграть идиота – ой, как это так вышло?!

Жертва должна быть уверена, что сильнее тебя, а проиграла случайно. Наговаривать не буду, 50 рублей Косыгин отдал. Ну, чистый лох!

ЛОХ

Буквы ЛОХ с начала 80-х годов стали популярнее, чем самые известные три их коллеги на заборах. Ленинградская этимология этой аббревиатуры необычайно проста. ЛОХ – это буквы государственных номеров на автомашинах Ленинградской области. В области были и зажиточные люди. Некоторые крестьяне зарабатывали правильным трудом: выращивали свиней, картошку и привозили товар на рынки Ленинграда, и, конечно, на самый престижный – Кузнечный рынок. К нему больше всего подъезжало подержанных «жигулей» с номерами ЛОХ.

Центровые всегда высокомерно смотрели на кулака-труженика. Он был иначе одет, говорил по-другому и для них был простаком мещанином. Они и прозвали таких лохами. Но как только в адрес первого скрытого сельского буржуя было брошено это словечко, так сразу оно стало очередным термином фарцовщиков и уже приклеивалось каждому, кто работал честно, пусть и по буржуазному образцу.

Вскоре лох стал тем, кого просто невозможно не обмануть, не кинуть. Теперь лохами крестят направо и налево, не думая, что именно тот лох из Ленинградской области выиграл. Фермер, нэпман, лавочник выжил, несмотря на все невзгоды. А центровые как явление приказали долго жить.

В этой связи старая прибаутка жуликов – «Лох не мамонт – не вымрет» – перевернута с ног на голову.

БАРЫГА

На Невском мало кто работал «вчестную». И причина тому – законодательство СССР. Мошенничество наказывалось куда менее строго, чем спекуляция, а тем более скупка валюты. Так, за ломку денег (обман при пересчете) на Невском получали по три года «химии», как сейчас бы сказали – исправработ, а за валюту можно было схлопотать и все восемь реальных. А докажут системную скупку – так пожалуйте к стенке. Такое отношение власти к честному подпольному труженику породило у центровых презрение к сделке. Зачем скупать 100 долларов за 300 рублей, чтобы продать максимум за 315, когда можно «сунуть куклу» (вместо денег подсунуть нарезанную бумагу). Риска в разы меньше, маржи больше. Вот большинство и нырнуло в кражи, мошенничество и банальный ночной разбой. А тех, кто оставался на позиции честной скупки, называли презрительно, абсолютно в эстетике лагерных плевков – барыгами.

Вот опять отсылка к социально близким. Мошенник – это жулье вагонное, его еще можно перековать, а спекулянт – это затаившийся капиталист, классовый враг. Его только в расход.

Барыгой стал тот, кто перепродавал и соблюдал договоренности с клиентом. Тот, кто начинал порождать в стране мировоззрение, в котором клиент всегда прав.

Все остальные с улюлюканьем ломали, всовывали, воровали. Милиция тоже мысленно была на стороне жуликов, несмотря на то, что именно они портили ей отчетность, а городу имидж. Иностранцы жаловались, разносили неприятную славу по западной прессе. И все равно мошенник считался «своим».

ТУЗ, КОРОЛЬ – ВОТ НАШ ПАРОЛЬ

Катран – небольшая черноморская акула, весом примерно в 15 килограммов. Для человека катран не опасен. В сленг слово «катран» вошло как название подпольного игорного дома.

Катран – маленькое казино для своих, с одной лишь разницей: если в современных казино жульничество практически невозможно, то на катранах в отношении «случайных» посетителей оно было нормой развлечения.

Вероятно, термин пришел из городов Поти, Гагры, Кутаиси, где с 70-х годов стало модно быть мошенником. Именно оттуда в Москву и в Ленинград приезжали самые яркие шулеры, те, кто шпилит в карты, – их называли каталами. К таким всегда прилипала шутка: «В картишки? – Да нет, братишка!»

В Ленинграде существовало три центровых катрана, известны они были узкому кругу людей:

– «У Сельского» – в доме за гостиницей «Европейская»; Невский пр., дом 32–34;

– «на Казначейской» – ул. Казначейская, дом 3;

– «на Чековом» – рядом с домом на набережной Макарова, где находился магазин «Внешпосылторг» – 2-я линия, дом 59.

Со своими на катранах, как правило, играли честно. Более того, в статьях дохода от катрана не было позиции «входная плата». Пускали лишь тех, кого знали лично. Зарабатывали с игры, с куража: каждый выигравший считал своим долгом откидывать в сторону хозяина щедрые чаевые. Кроме того, хозяин зарабатывал на спиртном и еде, которую готовили для гостей. Играли в основном в буру; реже – в покер, терц, деберц (родина терца – тюрьма, деберца – еврейские кварталы Одессы).

Язык шулеров был густой, сбивающий с ног. Карты являлись формой дуэли. За столом сходились не от скуки, а для азарта. Главное было не урвать деньги, а до выигрыша ощущать себя хозяином положения. Гений момента в том, когда противник не может предположить, что карты его биты, как у Германна в «Пиковой даме». И вдруг у противника свет гаснет. И надменность переходит в испуг.

На катраны заводили доверчивых и с наличкой. Их подыскивали в аэропортах и крупных универмагах из числа тех, кто хотел прикупить дефицит. Когда заходил такой клиент, то всех предупреждали, чтобы не спугнули его сленгом и манерами – чтобы не «сел на измену». С одураченного простака хозяину платили дополнительно.

Главный катран, естественно, был рядом с «Европейской» – квартира о четырех комнатах на последнем этаже, обставленная антикварной мебелью. Здесь иногда играли на десятки тысяч, не выходя из комнаты по несколько дней. Катран держал сам Сельский, или Колхозник, – жулик старого образца Сергей Кужлев, 1938 года рождения, засиженный, из евреев-блатарей сталинской закваски. Ему помогала его падчерица Лера, дочь другого известного жулика. Сюда приходили сливки ленинградского преступного сообщества. Уже тогда от них пахло не одеколоном, а парфюмом. Заходили и воры в законе, и торгаши, даже ответственные советские работники. Катран «У Сельского» до заката советской власти не дотянул.

В 1981 году в этой квартире произошло убийство. Сельский зарезал одного авторитетного – Бурыкина. Просто ссора переросла в те оскорбления, которые Сельский снести не смог. Он был арестован в тот же день. Еще несколько лет Лера умело вела дела, пока не скололась. Катран превратился в наркобордель, и в 1985 году милиция была вынуждена его прихлопнуть.

В том же дворе, что и катран Сельского, находилось помещение ОКОД (оперативной комсомольской дружины), куда каждый день комсомольцы таскали фарцовщиков.

«На Казначейской» собирались юркие фарцовщики, еще не ставшие тяжеловесами Невской першпективы. Сюда заходили скорее «провести время», развлечься, чем играть по-крупному. Держал его Саша Иванов по прозвищу Свин, полученному после того, как он проиграл огромную сумму в карточную игру «Свинья». «На Казначейскую» заходили с девушками, что было запрещено на других катранах. Когда надоедали карты, шли играть на бильярде в подростковый клуб «Дзержинец» на переулке Гривцова. Там за народные деньги трудновоспитуемым юнцам додумались купить два бильярдных стола. К подросткам были прикреплены сержант Адмиралтейского РУВД Володя Кутаев и опер Николай Николаевич. Они и принимали гостей с катрана за умеренную входную плату, которая впоследствии позволила сержанту Кутаеву приобрести автомобиль ВАЗ 21013.

На «Чековом» катране, как и следует из его названия, играли ломщики из магазина «Внешпосылторг», до входа в который тут было всего-навсего шагов тридцать.

Катраны себя изжили со всеобщим падением запретов и появлением казино. Крови там не было. Если немножко поиронизировать, то это Германн в «Пиковой даме» разошелся: «Старая ведьма, так я заставлю тебя отвечать!»

Сумасшедшие деньги при Брежневе

Сергей МЕДВЕДЕВ, Лютый

Невский проспект был оболочкой, сочно шуршащим фантиком. Истинный подпольный мир мало кто видел, органы в том числе. Вернее, не понимали его масштабов. Настоящие валютчики собирались в ресторанчике «Чайка» на канале Грибоедова, но не для сделок – дураков не было, а чтобы переговорить. Бешеное было местечко. Чтобы понятен был размах, расскажу. В начале 70-х делец с Васильевского по имени Алик Кочерга проиграл в карты полтора миллиона, и, чтобы не убили, он взял их в долг у человека из «Чайки». Налом. Не припомню уже, у кого. А отдавать-то надо, так он сколотил банду и орудовал. В его гоп-компании был и мясник с Малого проспекта Васильевского, рыжий такой, интеллигентный. Они налетали на квартиры антикварщиков, спекулянтов. Кочерга отдал 700 тысяч, потом их взяли, и ему отмерили 15 лет.

Деньги наживали сумасшедшие. Например, пароходная схема: мы давали первому помощнику польского судна «Мазовша» 10 тысяч долларов. Он привозил джинсы по 12 долларов, а брал их там по 6. Нам джинсы обходились в 25 рублей, а раскидывали мы их уже по 130–150. За неделю – две тысячи сорок долларов наживы. Это как сегодня миллион долларов.

А тратить некуда. Или плащи «болонья» – можно было выменять у финна за пару бутылок водки, а мгновенно продать рублей за 300.

Играли на катранах до одурения. Тогда козырный катран был у кинотеатра «Ленинград» у Додика. Дурдом как-то жену проиграл, а еще приличный мальчик, в музыкальной школе учился.

Где валюта, там и хозяйственники. На Рубинштейна, 9, жил Дризин такой – знаменитый трикотажник. Мы с ним дела водили, ему потом лет 12 отмерили. Его дочь потом за Иосифа Кобзона вышла, а мама ее красавица, из венгерских евреек, работала барменом в ресторане «Москва», как раз над кафе, которое «Сайгоном» у диссидентов именовалось. Воровали эти с размахом: с завода Козицкого уходило враз по 50 неучтенных телевизоров – они шли в Прибалтику. С фабрики Веры Слуцкой – по 50 тысяч метров тюля – они исчезали в Средней Азии.

А гуляли с ними в одних местах, ну там на трассе в ресторане «Олень». Таксисту сотку на торпеду, и он весь день тебя возит. В то же время по центру шатался Чернокнижник, скупая все на своем пути, а его мать возле улицы Желябова всегда сгорбленная нищенкой притворялась, грязная, вонючая. А фарцовщикам давала деньги под дикие проценты – половина от суммы в день. Семейка еще та. И ухарей было хоть отбавляй – виртуоз-ломщик Удав, он после с ума сошел. Распылитель, все деньги на баб тративший. Микимото, укативший в 1972 году в Швецию, открывший там салон монгольского массажа и выдворенный из страны за воровство денег из карманов клиентов, пока его хлопцы окучивали богатых дамочек.

В конце 60-х на Невском появился и Феоктистов, и уже в окружении боксеров Барышева, Цветкова и примкнувших к ним Циклопа с Нахаленком. Они также промышляли плащами, но и пытались приставать к центровым. А тогда это было хлопотно. Все же дети послевоенной разрухи, к ножам, к оружию, к зуботычинам привыкшие. Я вообще очень драчливый был, поэтому и звали Лютый. Это потом, в 80-е, валютчики смирные пошли, лишь бы откупиться, а тогда завалили бы – и вся недолга.

Так вот Фека начал докапываться до моего дольщика. Дело было на улице Герцена в ресторане «Адмиралтейский». Кричит, мол, у него носовой платок пропал. Это он так шутил. Я его позвал в сторону и в туалете бритву к горлу. Железа все боятся. В дверь ломятся Рей с его людьми, а я нашептываю: «Володя, скажи им отдохнуть, а то у меня рука может дрогнуть». Помирились.

А город еще маленький был, как коммунальная квартира. Сережа Довлатов показывался среди нас, но особо не промышлял, больше на халяву пил с нами – у него денег никогда не было. Рано женился, все задумчивый бродил. С Бродским на скамеечке как-то бухали. Он нас затащил на какие-то чтения Ахматовой на Большую Зеленину, но она меня не вдохновила. Я дальше стихов Заболоцкого не пошел. Помню, Бродский по какой-то Марго безответно все страдал, но мы его не поддержали.

Потом баскетболисты со «Спартака» валютку скупали, и Саша Белов, конечно. Хоккеисты СКА тоже. Волейболисты «Автомобилиста». Все же за границу ездили, оттуда видики, шмотки перли.

Блатные тогда не лезли в наши дела. Только на катранах имели вес. Тоже не понимали уровня сделок. А жулики были отменные. Яша Друкер, например. Он глухонемыми верховодил. Их немцами звали. В ресторане раз сидим, он мне 500 рублей отдает.

– За что?

Показывает, мол, вынул из кармана брюк у меня и смеется. И шпана в центр не совалась.

А спортсменами и не пахло. Быки появились уже после Брежнева.

ОЦЕНКА. МОИМИ ГЛАЗАМИ

Государство же пока подкармливало своих легионеров. Для них существовали специальные повышенные стипендии, им выдавались талоны на дополнительное питание, их одевали в дефицитные шерстяные костюмы, а большинство просто подвешивали на хорошо оплачиваемых должностях. Не говоря уже о статусе. Чемпионы становились звездами, народными любимцами.

«Я учился в непростой школе с углубленным изучением английского языка. Тренировок было много, так что с домашними заданиями я ни разу не переусердствовал. Однажды, а это было как раз перед выпускными экзаменами 10-го класса, в 1980 году, я случайно услышал разговор в учительской. Директор школы Людмила Алексеевна стояла перед учителями и строго произнесла: „Какие оценки получит чемпион Вышенков на экзаменах, решать не вам и даже не мне!“ При этом она указала авторучкой на потолок».

ДЕНЕГ НЕТ – ЧИТАЙ ГАЗЕТУ

Шулеры на катранах играли в основном ради развлечения, зарабатывали же они на игре с доверчивыми и денежными провинциалами. Тех «обували» в салонах машин летом за Катькиным садом – с той стороны, что выходит к Александринке. В 1979 году во время облавы здесь было задержано более 15 человек и изъято около 200 тысяч рублей. Никто денег своими так и не признал.

Один из задержанных по прозвищу Левша комиссарил тогда у садика:

– Эй, начальнички, четвертной откиньте бродягам!

– Перетопчешься! – ответили ему.

– Эх, денег нет – читай газету! – сокрушался Левша.

Однако днями напролет в салоне «жигулей» играть не станешь, поэтому серьезная игра с предсказуемым результатом часто велась в гостиницах «Спортивная» на Крестовском, «Речная» у Речного вокзала и в так называемом треугольнике из колхозных гостиниц: «Киевская», «Южная», «Заря». В них без паспорта можно было снять номер за 50 рублей.

Жертву часто присматривали среди приезжих самоуверенных богатеев из Сибири, прогуливающихся по ювелирным и меховым магазинам. С ними заводили дружбу через их же желание прикупить что-нибудь из импортных шмоток. После покупки приглашали в кабак, окружали хохочущими девахами, а потом в подпитии подводили беседу к игре и предлагали кого-нибудь обыграть, при этом обязательно нечестно. Клиент не мог знать, что его новый спутник в доле с теми, кого ему выдают за жертв. Результат – приезжий без штанов, иногда в прямом смысле.

Торговцу из Азии предлагали играть, создавая полную видимость того, что именно он управляет ситуацией – позволяли самому купить колоду в одном из центральных магазинов. Такие же не знали мудрость тех, кто живет с игры: «Если за игрой в карты в течение часа ты не видишь перед собой лоха, значит, лох ты».

КРАП

В советских универмагах, помимо сувенирных, продавались карты с четырьмя видами клетчатых рубашек. Отличались друг от друга они исключительно цветом, и на их рисунок довольно просто наносился крап. Для большинства игр хватало колоды в 36 листов, которую называли «стандарт».

Галантерейных магазинов в центре находилось с десяток. Конечно, в первую очередь это «Гостиный Двор», «Пассаж» и ДЛТ. В их отделах у продавщиц всегда лежали заряженные колоды.

Жулики платили девушкам по 20 рублей с каждой продажи или благодарили тряпичными подарками – колготками. У них простофиля и выбирал свою колоду.

Крап карт был разный. Вынимали, к примеру, четыре туза и с одной стороны бритвой срезали микроны. На рубашке еле заметно добавлялся миниатюрный лишний штришок или выжигали мощной лампой рубашку определенной масти.

Настоящие шулеры водили машину в перчатках и о струны гитары подушечки пальцев не мозолили.

Безусловно, существовали правила, которые защищали и игрока, и шулера. Главное – предъявляется только та игра, во время которой фокусника поймали с поличным. Предыдущие выигрыши остаются незыблемыми. Как говорили, «остальное схавал».

Так что когда шулер мечет крапленую карту серьезному игроку – под рубашкой у него пот течет. Если схватят за руку – кожу точно снимут. Но фасон держит.

ШМЕН

Начиная с 60-х годов все центровые на Невском играли в шмен: это был опознавательный знак принадлежности к касте. Играешь в шмен – значит, крутишься, значит, деловой, рисковый, фартовый. На Невском возле входа в кафе «Север» в дневное время прохожий легко мог заметить странных уверенных в себе персонажей, которые внимательно вчитывались в советские червонцы.

Шмен – примитивная азартная игра. Для нее не нужно ничего, кроме денежных купюр. Правила просты: двое играющих должны договориться о достоинстве купюры, а затем об определенной комбинации из цифр номера каждой банкноты. Так же просто, как штос в «Пиковой даме».

Например, играем по три рубля. Выигрывает тот, у кого больше следующая комбинация: первую цифру умножаем на последнюю, отнимаем от полученного результата предпоследнюю, прибавляем вторую. Как правило, сложная комбинация выдумывалась для того, чтобы облапошить новичков или тех, кто просто медленно думал. При быстром подсчете соперника обманывали и забирали у него купюру. Между собой опытные центровые играли простыми ходами: первая цифра и последняя – у кого меньше, тот и выиграл.

Ленинград, 80-е, пожалуй, единственное фото в мире, где зафиксирована игра в шмен

Совсем уж для дилетантов в кошельке держали специально сохраненные купюры, на которых уже знали порядок цифр.

Игра стала настолько популярна, что докатилась до школьников. Не шпана, а пятиклассники-хорошисты играли на своих рублях, выданных им на обеды.

Шмен (chemin) в переводе с французского – дорога. Так что в названии игры содержалась метафора – шмен стал дорогой, идя по которой советский человек приближался к своему буржуазному будущему.

«Тройка, семерка, Мориарти»

Александр БУРОВЦЕВ

Всю сознательную жизнь прожуликовал в центре.

В шмене используются только единичные числа, то есть одиннадцати или двенадцати в этой игре нет. То есть если мы, к примеру, складываем 8 и 7, то будет не 15, а просто 5. 0 – это «жир» – такой термин от слова «зеро», а 9 – это барин.

Самый простой способ игры – это когда зажимается банкнота и называются номера цифр кому-то: к примеру, первая, а кому-то вторая. У кого больше – тот выиграл. Обычно все-таки берут две бумажки и называют комбинацию из цифр. Тройка, семерка, туз – это же двадцать одно. Комбинации цифр называют «мнением». Бывают еще плавающие комбинации, как, например, две цифры в центре. Это такая ловушка, потому что тут можно выбирать.

Тут, конечно, нужно владеть устным счетом. Без устного счета практически невозможно играть. Запоминать бумажки, конечно, можно, но сложно. В шмене самое надежное – это клейка, то есть надо эти цифры заменить на какие-то другие цифры. Они стираются потом во время игры. Циферки такие в магазине продавались. Значит, я взял банкноту, заклеил на ней несколько цифр, и эту банкноту, заряженную, у себя держу. Потом я во время игры как бы нервничаю, тру бумажки, и в нужный момент я их снимаю. Хорошая игра. Она не требует ничего – даже стола. Только бумажки.

Был такой в центре Алик Шменщик, он мог такое залепить, что ты два часа считать будешь.

Был на Невском персонаж такой – Мориарти. Он занимался мошенничеством и всем, что подворачивалось. Его как-то загрузили – как раз на склейках, или, как еще тогда говорили, на терках. В магазинах продавался набор цифр, и там были цифры как раз в размер тех, что на купюрах. Это действительно хорошая работа – чтобы клееная купюра была как настоящая. И его один известный пильщик и подцепил на терках. Восемь тысяч рублей он проиграл. Мориарти все быстро понял. Он был не дурак, нехороший человек, но не дурак. И сумел эти деньги вернуть мошенническими действиями на следующий день.

Поехали в порт. Валюта же имела свою ценность. Приезжающие из-за рубежа, а именно из соцлагеря – румыны, поляки и прочие, они делали свой маленький бизнес. Они покупали у себя на исторической родине копии вещей, подделки – вареные джинсы, вареные куртки (джинсу варили в тазах с хлоркой, и ткань становилась пятнистой). Их стоимость на их исторической родине была 1,5–2 доллара. Они привозили их и продавали за 15–20 долларов в рублях. Итого у них получалась суперприбыль. Но они хотели продать напрямую покупателю – не давали заработать и тем самым себя обрекали. Они становились жертвами – кто только мог, подсовывал им деньги разных стран, просто трешки, переклеенные в полтинники. Тогда как делалось – старые советские облигации были того же цвета, что и деньги. Вот из облигаций вырезалась цифра «50» и клеилась на купюру в 3 рубля – плюс 47 рублей с бумажки. Они как дети, настолько были наивны. Лучше всего их хлопал на деньги центровой Мориарти.

На катранах не играли в шмен. Шмен – это игра по факту, она не контролируется. Либо ты лоха грузишь конкретно, либо ты бодаешься на равных. Купюры же, даже если их много, все равно крутятся по кругу, ты запоминаешь эти варианты – как в карты. Если ты просто болван и взял бумажку – ты обречен. Был еще такой персонаж, Витя, который садился играть в нарды в первый раз в своей жизни и засаживал 12 тысяч – вот это был номер. Он ездил в Финляндию, занимался контрабандой, проиграл мне 1200 долларов. Упирался, потом целый год опять занимался контрабандой и потом засадил нам сто тысяч. Он проигрывал во все всем и со всеми рассчитывался. Это не всем дано.

Шмен – это такая игра, которая могла иметь место только в определенных кругах. Во времена, когда было запрещено все, любые попытки, скажем так, нервощекотания. Сейчас же все дети играют в компьютер, то есть за тебя играют, картинки бегают вместо тебя. А когда ты играешь в «трясучку» где-нибудь в парадняке, тебе дали 15 копеек и у тебя шансов нет: если ты их проиграл, у тебя их больше никогда не будет. А можешь выиграть всю мелочугу у своих сверстников. Но для этого надо иметь много факторов, надо быть смелым, удачливым. Везет достойным. Если ты боишься проиграть – ты всегда проиграешь.

Вообще, игры – это такая жизнь, и не все могут ее прожить. Некоторых съедают раки головного мозга.

Помнится, у меня был дружок Бобер. Его папа научил во втором классе играть в шахматы, в четвертом классе играть в нарды, между вторым и четвертым научил играть в буру. Дети кричали: «Ура! У нашего папы бура».

ПРОФСОЮЗ

Слово «проститутка» для большинства советских граждан ассоциировалось с политикой – с тех пор, как в свое время Владимир Ленин обозвал несогласного с ним политической проституткой. Существование же классической проституции не признавалось на законодательном уровне: ни в Уголовном, ни в Административном кодексе союзных республик такой статьи не было. Даже если бы проститутка открыто заявила о своем образе жизни, то наказать ее иначе, как осуждением в товарищеском суде, не могли.

Если к обладанию «Мальборо» и импортными шмотками стремились все, то о проститутке советский человек и не мечтал. Ему не позволяла ни зарплата, ни менталитет, ни стеснительность, укрепленная отсутствием навыка. Девицы легкого поведения обслуживали в основном только отдельно взятых представителей теневой экономики и иностранцев. Проституция являлась неотъемлемой частью черного рынка в крупных городах.

Проститутки делились на валютных и рублевых. Валютные обосновались в шикарных по тому времени гостиницах и центровых ресторанах. Цены в твердой валюте начинались от 100 финских марок и редко доходили до 100 долларов. Валютные проститутки работали только с «фирмой». Более того, в их сленге часто звучало оскорбительное слово «рашшенок». Для таких существовали проститутки более низкой категории – по 25–50 рублей.

До конца 80-х годов проститутки в Ленинграде образовывали довольно малочисленную касту. Среди них было больше приезжих, чем ленинградок, официально они работали, как правило, в сфере обслуживания – продавцами, воспитателями детских садов, кладовщиками на производстве. Это все рассказано в нашумевшем в 1989 году фильме «Интердевочка».

Входным билетом в этот клуб могла стать только рекомендация старших подруг, а с ними необходимо было наладить отношения, понравиться. В противном случае первый выход на «сцену» тут же оказался бы и заключительным. В центре проститутки называли себя «профсоюзом». Несмотря на то, что наказания за проституцию не существовало, девушки были полностью зависимы от отношения оперативников специальной службы милиции, контролирующей безопасность нахождения иностранцев в Ленинграде. Без их ведома ни одна из девиц не могла пройти в гостиницу, а если шла на конфликт, то на нее писали надуманные рапорты о мелком хулиганстве. Судья понимал правила игры и мог отправить ее на 15 суток. Кроме того, теоретически любую проститутку можно было привлечь за незаконные валютные операции, так что члены профсоюза вынуждены были проявлять лояльность власти. Заключалась она главным образом в том, что девушки стучали – и друг на друга, и на мошенников, которые всегда находились у них на виду. Сотрудничество с представительницами древнейшей профессии к тому же гарантировало милиционерам отсутствие более серьезных неприятностей – если кто-то пытался отравить иностранца клофелином, чтобы обокрасть, старожилы немедленно сообщали об этом.

Ленинград, 80-е, «член профсоюза»

Сутенеров не было, но были так называемые «мамы», которые и находили клиентов. Как правило, они были намного взрослее своих подопечных, побывали по приглашению за границей, многих выдали замуж. Мамы получали проценты, и без их опыта, связей пришлось бы хлопотно. Одной из самых известных была Татьяна Дмитриева – Мама Таня, проживающая сегодня в Финляндии.

Для иностранца советская проститутка – такая же экзотика, как и пустые полки в магазинах. Девушки не обслуживали клиента строго по часам, а с удовольствием гуляли с ним сутками напролет. Для них точно так же, как и для всех граждан Советского Союза, общение с иностранцем само по себе считалось привилегией. Отчасти это обстоятельство еще и несколько реабилитировало вечную профессию на территории СССР.

Только 29 мая 1987 года Указ Президиума Верховного Совета признал существование проституции. С этого дня впервые в Административный кодекс была добавлена статья 164.2. На основании этой нормы проститутку могли наказать штрафом от 100 до 200 рублей. К новой статье сотрудникам был разослан комментарий, где было указано: «Если сотрудник милиции имеет достаточные основания полагать, что женщина занимается проституцией, то…»

Всех советских проституток объединяла одна мечта – уехать: они мало понимали в капитализме, но ориентировались на забитые товаром витрины. Удалось немногим.

ПЛАНОВАЯ ПРОСТИТУЦИЯ

Летом 1987 года мой отдел уголовного розыска, специализирующийся на иностранцах, получил команду создать практику по беспощадной борьбе с противоправным явлением – проституцией. Так как бегать за ними по гостиницам – дело неблагодарное, к тому же половина из них работала на КГБ и другие службы, то мы, по заветам Ильича, пошли другим путем.

Я договорился с известной на Невском проспекте Томой. Она договорилась со своими девками, и каждое утро ко мне в кабинет приходила одна из них. Посетительница с порога признавалась, что за деньги переспала с иностранцем и выкладывала мне или 20 долларов, или 50 финских марок. То есть суммы, недостаточные для рынка, но все же не унижающие честь родины. Я брал объяснение, изымал, составлял протокол, и мы разбегались. Работали как часы, слаженно, приятно было посмотреть.

На очередном совещании с руководителями других отделов наше подразделение поставили в пример. Статистика выявлений – аномальная, жалоб – ноль, штрафы – оплачены, валюта – в финансово-плановом управлении.

Фаза надлома

СМОТРИТЕ, КТО ИДЕТ

Тем временем в Смольном верховодит маленький злобный Григорий Романов, человек военно-промышленного комплекса. Ленинградский хозяин не поощрял кумовства; взятки в Питере брали реже, чем в провинции, и с большой оглядкой. Даже намек на вольномыслие карался волчьим билетом: романовский Ленинград вытеснил в Америку Бродского, Довлатова, Барышникова, Шемякина, в Москву – Райкина, Юрского, Битова.

На поверхности Ленинград – абсолютно советский город, и, казалось, эта власть будет существовать вечно. Понурое большинство, обитающее в новостройках, жило своими шестью сотками, получало продовольственные наборы к праздникам, давилось в очередях за молочными сосисками, водкой, медицинской помощью, железнодорожными билетами. Из репродукторов звучали бодрые песни Эдуарда Хиля и Эдиты Пьехи. С точки зрения начальства, в городе трех революций – тишь да гладь.

Между тем ледяной панцирь советской власти на глазах становился тоньше и тоньше, а подледная жизнь – все разнообразнее и разнообразнее. Ленинград напоминал могучий дубовый шкаф, насквозь изъеденный древоточцами.

Коммунистическая власть изначально – режим кровопийц, а не ворюг. Советский гражданин – вечный ребенок, находившийся под присмотром строгих родителей. У него один работодатель – государство, его постоянно, с младенчества до старости, учили. Он одевался, во что было велено, ел и пил в пределах гигиенической нормы, читал книжки по утвержденному списку и насильственно подвергался радиообработке. Как это часто бывает в семейной жизни, на самом деле советские граждане – дети шкодливые, вполуха слушали нотации родителей, подворовывали мелочь из карманов и прогуливали уроки.

Смысла слушаться не было. Карьера прорывов не обещала. Социальный лифт не работал. Скрытая инфляция и дефицит уравнивали между собой социальные низы и средний класс. Еще в 60-е инженер, офицер, врач, преподаватель вуза – почтенные люди, завидные женихи. А в 70–80-е слова «доцент», «инженер», «хирург», «офицер» уже потеряли былое обаяние. Теперь бармен, продавец, автослесарь – вот привилегированные позиции. Именно эти люди ближе всего подобрались к желанной потребительской триаде: «дачка, тачка и собачка». Так что «Инстаграм» просто раскрасил старую мечту.

Самая острая и самая современная пьеса того времени называлась «Смотрите, кто пришел», которая рассказывала о том, как дом в писательском дачном поселке, подобно чеховскому вишневому саду, переходит к новому владельцу – бармену. В общем, была та же картина, что и в конце императорского периода: Раневских сменяли Лопахины.

Общественный договор между коммунистической властью и гражданами формулировался любимой присказкой тех лет: «Вы делаете вид, что нам платите, а мы делаем вид, что мы работаем». В многочисленных ленинградских НИИ, КБ и прочих конторах служба шла ни шатко ни валко. Дамы обсуждали выкройки, кулинарные рецепты, вязали свитеры. Мужчины проводили значительную часть времени в курилке, где рассказывали друг другу новейшие анекдоты о чукче, Чапаеве и Штирлице, делились воспоминаниями о субботней пьянке, честили начальство.

Главное на службе – это подготовка к очередному корпоративу. Выпускались стенгазеты со стишками местных куплетистов, готовился капустник, собирались припасы. Кто-то приносил кассетник с Высоцким и «Beatles». Дамы одевались в свое лучшее джерси, высиживали очередь к парикмахерше, просили знакомых привезти польские духи «Может быть» из московского магазина «Ванда».

Никто уже всерьез не верил партийным лозунгам. На практике коммунистический строй лишь требовал от советского человека соблюдения некоего официального ритуала, каждый год уменьшающегося в объеме. Комсомолец должен был сдавать Ленинский зачет, по праздникам ходить на демонстрацию. На открытом партийном собрании не рекомендовалось протестовать против войны в Афганистане: исключили бы; но все, что касается кухни, курилки и дружеского застолья, не только не контролировалось, но даже уже не являлось предметом оперативного наблюдения. В любой самой правоверной компании всегда находился балагур, который умел подражать невнятной речи стареющего Леонида Ильича.

Основное достижение ленинградцев к началу 80-х – приватизация жизни. Люди отделили личное от общественного. Активное меньшинство перестало полагаться на государство и начало строить свою жизнь вне официальных возможностей. Каждый уважающий себя мужчина должен был «халтурить» и «крутиться». Строили коровники, репетиторствовали, писали диссертации для кавказских и среднеазиатских соискателей, брали взятки, делали ювелирку, воровали жесть с завода, торговали мясом «налево», шили штаны, принимали пациентов за деньги. Шутливое проклятие Лелика из «Бриллиантовой руки»: «Чтоб тебе жить на одну зарплату» – из того времени.

Даже официальная эстрадная лирика повествовала не о строительстве БАМа, а о «крыше дома моего», то есть, грубо говоря, проповедовала мелкобуржуазные ценности. В погоне за ними ленинградцы и проводили значительную часть времени. К тому же, как говорилось, «тащи с завода каждый гвоздь, ведь ты хозяин, а не гость». Несунов песочили в журнале «Крокодил», а мелкое воровство становилось если не доблестью, то обыденностью.

У тех же, у кого водились деньжищи, были проблемы посерьезнее. И дело не в государстве, которое всегда декларировало страшные кары за расхищение народного добра. Большие деньги просто некуда было девать. За границу можно было попасть лишь по согласованию с партийными органами, по графику, редко, но сначала в дружескую Болгарию, а потом только в капстрану. С собой валюту не брали. Это как сейчас предложить крупному чиновнику отвезти за границу кокаин. Купить автомашину втридорога было можно, но лучше оформить на ветерана войны. Купить «Волгу» тоже можно втридорога, но это своего рода – вызов. А если кто-то сходил с ума и покупал черную «Волгу», то очень быстро к нему приходили люди в штатском и с постановлением на обыск. Ведь черная «Волга» – эмблема власти, как тачанка или броневик в революцию.

Конечно, аферисты всех мастей, казнокрады всех толков покупали себе дубленки, джинсы, польскую кафельную плитку, югославские торшеры, у моряков брали японские двухкассетные магнитофоны, но это все они потребляли под одеялом. На работу приходили всегда в серых костюмах и внимательно следили за международной повесткой дня. Остальные же деньги некоторые из них складывали буквально в трехлитровые банки, предварительно обернув их в золотые украшения, а чаще просто прогуливали. Лозунг жуликов – «Красиво заработать – красиво прогулять» – подходил и им.

С конца 70-х модно стало улетать в Сочи, будто на другую планету. Там стояла гостиница «Дагомыс», куда заползали все – от блатных до родственников членов ЦК КПСС, и прогуливали все, что наживали. Это была наша Ницца. Девки, рестораны, карты – туда же. Все же думали, что СССР – бессмертен и это будет продолжаться вечно. О том, как сберечь то, что поднято таким риском, мало кто думал.

Главное не заработать

Андрей КУЗНЕЦОВ, Кузя

Сам я из ленинградской шпаны. Как-то старшие пацаны из Гавани нацелили нас, младших, украсть стеклотару с укромного места возле стадиона Ленина на Петроградке, куда после футбольных матчей все это складывалось. Тогда же болельщиков пропускали со стеклом. Что мы и исполнили, понимая: попадемся – мало не покажется. За это я получил 5 рублей одной бумажкой. Мне тогда было лет десять. Это как если сегодня дать ребенку упаковку в 10 тысяч долларов. Первое, что я сделал, – это побежал на седьмую линию, к магазину «Табак», чтобы купить коробку кубинских сигар. Она красовалась на витрине, на ней золотом блестели какие-то вензеля, и я был уверен, что все пираты Карибского моря курят только это. Так как совсем уж школьникам сигареты не продавали, я стал искать взрослых, чтобы они купили. Тут же нарвался на пару парней из ПТУ, получил подзатыльник и лишился пяти рублей. Я шел и старался не плакать. Для меня рухнул мир. Вскоре я добежал до пивбара «Бочонок» и пожаловался блатным в надежде, что они восстановят справедливость.

– Я расскажу тебе, сколько ты заработал, – улыбнулся один из них, а я начал вновь пересказывать, думая, что он не понял.

– Ты заплатил за науку: главное – не заработать, главное – сохранить деньги. 5 рублей за это – это очень дешево.

К концу 80-х я уже вовсю общался с уголовниками и видел, что спортсмены набирают вес на улице. Как-то мы шлепнули жирный груз с импортными телевизорами. Повезло. Доля моя оказалась огромна по тем временам. Я посмотрел направо – на перспективы ворья – вижу тюрягу. Посмотрел налево – на перспективы спортсменов – чую, там голову мигом снесут. А у меня был школьный друг, умный и деловой. Он мне предложил заняться коммерцией. Я вложился в его товар, у нас поперло, мы до сих пор вместе. Нельзя сказать, что я олигарх, но на жизнь очень даже хватает.

Если бы я встретил того блатного, кто меня научил про 5 рублей, то, честное слово, сразу бы ему отдал 500 тысяч за науку.

БЛАТ

Советская система самоснабжения к началу 80-х годов приобрела особо цветущую сложность. Принцип времени – «Будешь иметь сто рублей – будешь иметь сто друзей» – обладал глубочайшим политэкономическим смыслом. Рубль, который презрительно называли «деревянным», сам по себе действительно ничего не значил. Купить на него наверняка можно было только хлеб, водку и книгу Леонида Брежнева «Целина». Все остальное не покупали, а доставали. Важнейшее понятие в любой конторе – служебная командировка: в трест, в главк, в Смольный, на производство. На самом деле мужчины немедленно отправлялись в рюмочную, в кино с приятельницей или в баню. У женщин было гораздо больше хлопот. На них все и держалось. Основная забота отдела, лаборатории, мастерской – засылка одной из дам «патрульным» в город. Никогда заранее не было известно, где и в каком магазине «выкинут» дефицитный товар. Задача «патрульных» – обнаружить точку ажиотажного спроса, вовремя занять очередь и оповестить товарок: в ДЛТ – льняные простыни, в «Елисеевском» – краковская колбаса, в театральной кассе – билеты в БДТ.

У каждой сколько-нибудь статусной дамы главным капиталом являлась записная книжка. Стояла, скажем, задача – устроить девочку в английскую школу. Известно, что директор школы хотел попасть на спектакль «Ах, эти звезды». У одноклассницы подруга работала кассиром в БКЗ «Октябрьский». Кассира сводили с шурином, заместителем директора мясного магазина. Шурину в свою очередь дарилась бутылка Vana Tallinn, привезенная из поездки в Эстонию. Результатом многочасовых телефонных переговоров становилось изучение косвенных дополнений и чтение «Оливера Твиста» в оригинале.

Советский человек покупал не только то, что было нужно ему, но и то, что могло пользоваться спросом у кого-то еще. Например, гражданка, имеющая изящную ножку 36-го размера, непременно купила бы австрийские сапожки 42-го, повесила бы в женском туалете своего учреждения объявление и рано или поздно обменяла бы свою покупку у женщины-гиганта на что-нибудь нужное ей. В каждую контору регулярно заходил какой-нибудь Эдик или Вадик, советский коробейник с сумками нафарцованного, купленного по знакомству в Гостином Дворе, привезенного моряками дальнего плавания. Если денег на покупку не хватало, сослуживцы и сослуживицы щедро давали в долг. Правильно устроенный ленинградец практически ничего не покупал с прилавка в обычных магазинах. Невские снобы хвастались тем, что на них нет ни нитки советского. Например, в магазинах по большей части отсутствовал такой товар, как джинсы, но не было модника или модницы, которые бы ими не обладали. Все стоящее доставалось по блату. На рынке женихов ценились не молодые лейтенанты с кортиками и не аспиранты НИИ, а обладатели «жигулей», завсегдатаи ресторанов, люди в дубленках, американских джинсах, финских водолазках, в пыжиковых, а лучше волчьих шапках и мохеровых шарфах. Появилось выражение «упакованный».

Самообеспечение касалось не только одежды, пищи и напитков, но и духовной сферы. Все, кто хотел, уже прочитал стихи Иосифа Бродского и прозу Александра Солженицына. «Последнее танго в Париже» в кинотеатрах не показывали, но у каждого киномана был друг с видаком. Эдуарда Хиля слушали лишь пионеры и пенсионеры. Настоящим знатокам были доступны кассеты Pink Floyd и Led Zeppelin.

Кстати, происхождение слова «блат» ведет к преступной волне. Если не вдаваться в идиш, то это – свой. Так что блатной и блат – одного корня. Только слово «блатной» вызывало у советской интеллигенции отторжение, а слово «блат» употребляли как родное по три раза на дню.

ПРОБКА

В период застоя советской сверхдержавой правили дети рабочих и крестьян. Ленинский проект в этом и правда удался. И Леонид Брежнев, и Григорий Романов, и председатель исполкома Ленсовета Ходырев, и подавляющее число их товарищей по Кремлю и Смольному родились в маленьких заводских городках или никому не известных деревнях. Пробивались через рабфаки, техникумы, армию, НКВД, комсомол. К 30–40-м вошли в номенклатуру и уже к 50-м годам правили миллионами людей.

Но в Ленинграде глухой поры рубежа 70-х и 80-х никакого единого рецепта для молодого человека, чувствовавшего, что его «прет», не было. Государство больше не нуждалось в янычарах. Правящие элиты сложились, им ни к чему приток свежей крови. Статус передавался по наследству. Дипломат – сын дипломата, молодой полковник – сын генерала, директор комиссионки – из семьи мясника. Перепрыгнуть с одной социальной ступеньки на другую становилось все труднее. В принципе, сегодня мы сравнялись в правилах игры имени карьерного лифта.

К началу 70-х годов верхушка карьерных лестниц во всех сферах уже прочно оккупирована. На самом верху – сверстники дорогого Леонида Ильича Брежнева, выдвинувшиеся в 1937-м, чуть пониже – уцелевшие фронтовики, поколение Григория Романова. Шестидесятникам был дан шанс в годы Оттепели, потом их карьера резко затормозилась. И все же те, кто родился одновременно с Владимиром Высоцким или Олегом Ефремовым, сумели закрепиться в академической науке, творческих союзах, в реферантурах ЦК и обкомов. Собственно, все эти три поколения: брежневское, романовское и евтушенковское, из которого потом вырастут Горбачев и Ельцин, и образовали пробку на дороге к успеху. Для многочисленных детей фронтовиков, появившихся на свет в конце 40-х – начале 50-х годов, места не оставалось. Они были обречены на то, чтобы всю жизнь карабкаться до полковничьих погон, генеральские же им вовсе не светили. Люди, которым было уже за 30, могли претендовать разве что на правящие позиции в ВЛКСМ. А у тех, кто в это время еще учился в вузах, не было и таких шансов на восхождение, на самореализацию в рамках официальной системы. Но их родители не понимали, что старые способы в новых условиях не работают. Средний класс стремился к самовоспроизведению. Поэтому поколение фронтовиков и следующие за ними «дети двадцатого съезда» планируют для своих детей примерно такую же тропу к успеху, по которой шли сами, – только более прямую, быстрее выводящую к цели. Но для молодежи, вступавшей в жизнь, родители по большей части представлялись неудачниками, не способными быть ролевыми моделями. Любые советы старших воспринимались иронически: было слишком понятно, что по этим рецептам больше не живут.

Ленинград, 80-е,

советские «янычары»

ГАЛЁРА

Тем временем жажда советского человека курить «Мальборо» и носить джинсы побеждала любое партийное славословие. Если опираться на ленинградскую топонимику, то Галёра победила площадь Пролетарской Диктатуры, где стоит Смольный.

Нижняя и верхняя галереи Гостиного Двора, обращенные к Невскому проспекту, вошли в историю города как Галёра. Жители Ленинграда и зажиточные провинциалы в течение многих лет приходили сюда, чтобы купить дефицитные импортные вещи. На этих 230 метрах от выхода из станции метро «Гостиный Двор» до Думской улицы каждый день с самого утра тусовались сотни теневых дельцов, которые умудрились эти вещи выменять или купить у иностранцев. Это не значит, что всех их можно было в любой момент застать на этом месте, но каждый за день приходил сюда по несколько раз. Свою деятельность они называли фарцовкой. Фарцовка – это не какое-то конкретное занятие. Это стереотип поведения, образ жизни. Это продажа самопальных пуссеров и настоящего «Мальборо», привезенного из Голландии. Это скупка и ломка валюты. Никакой фарцовщик никогда не зарабатывал чем-то одним, не было человека, который мог сказать: «Я спекулирую джинсами». Утром – несколько финских курток, в обед – продажа одной штанины вместо джинсов, на полдник – шведские кроны. По тогдашнему закону это были совершенно разные преступные деяния, но они объединялись двумя понятиями – иностранец и дефицит, что и образовывало ментальность фарцовщика.

Галёра в Ленинграде появилась практически сразу после смерти Сталина. По крайней мере, в 60-е годы у нее уже были свои ветераны. Власть всегда боролась с Галёрой – борьба с черным рынком и спекуляцией в СССР была такой же непрерывной и безуспешной, как борьба с пьянством. Сегодняшним аналогом Галёры можно было бы назвать Апрашку и рынок «Юнона», но это, как говорится, «уже не то пальто». Как в черную дыру, последние двадцать лет туда уходит ворованное или отобранное наркоманами и другими из дна буржуазного города – здесь покупают и продают случайный товар. На ленинградской Галёре времен застоя расходилось по шкафам советских людей самое вожделенное: импортные шмотки и сигареты – в ту пору предметы роскоши.

Галёра была жерлом огромной воронки. Вокруг, по Невскому и местам экскурсионного обслуживания, крутились сотни фарцовщиков, валютчиков, ломщиков, воров.

Галёрный люд имел свой внешний вид и свой язык. Язык Галёры в разное время подвергался влиянию разных зарубежных культур, в зависимости от того, какой товар был в ходу. Так, в 70-е в моде были скандинавские веяния: валюта – чухонка, куртка – такешник (от финского слова «takki»). Затем пришла итальянская волна: 100 рублей – ченто. Неизменно употреблялись только американизмы: слово «баксы» можно было услышать всегда.

Существовали три основных источника товара: самопал, который поставляли цеховики; то, что покупали или выменивали у туристов; вещи, привезенные водителями автобусов и дальнобойщиками из стран Северной и Центральной Европы.

Ленинград, 80-е, спекулянты,

съемка наружного наблюдения

Самым большим спросом пользовались джинсы и колготки. Именно эти вещи тащили в СССР все иностранцы, независимо от их государственного строя. Поляки привозили косметику «Pupa», тонны мельхиоровой итальянской бижутерии в красивых коробочках, на которых были выдавлены названия и поныне известных ювелирных компаний. Куртки, сапоги покупали по случаю, под заказ или себе лично. Такие вещи и за границей стоили дорого, и тюками их не везли. На Галёрке всегда можно было купить импортные сигареты, даже ночью, хотя и дороже на рубль, а заодно и баночное пиво. Его по большей части раскупали фарцовщики же, страдающие от похмелья. Каждое утро на Галёре уходило под сто банок по 15 рублей.

Вставал работник Галёры около 7:30, так, чтобы в девять утра, когда около гостиниц фирма шла на посадку в автобусы, уже быть на рабочем месте. До обеда мажоры ездили за иностранцами по местам экскурсионного обслуживания с тем, чтобы выменять у них какую-нибудь вещь на кроличьи шапки или военную атрибутику, купить валюту, продать стеклянную баночку черной икры или попросту обмануть или обокрасть. Потом обедали на шведских столах в гостиницах «Москва», «Европейская» и «Ленинград». С четырех часов начиналось «второе время» – фарцовщики утюжили иностранцев, прогуливающихся вечером по центру Ленинграда. В рестораны уходили к семи-восьми и оставались там до полуночи. Так проходила жизнь с четверга по воскресенье. Остальные дни были пустыми – не заездными, в это время сбывали товар.

Многие обитатели Галёры страдали манией накопительства. Мечтали насундучить на всю жизнь, а на деле все спускали на отдых, гульбу в ресторанах.

Лишь некоторые скупали золото, складывали в трехлитровые банки, увозили под Псков или Новгород, как пираты на острова. Там закапывали – и уходили из жизни, никому не сказав, где сундук мертвеца.

«Получишь долю с Барклая де Толли»

Андрей МОЖЕГОВ, Воробей

Вот, например, а это уже перестройка, в 8:30 утра, на углу Невского проспекта и Казанской улицы, встречаемся у памятника Кутузову и Барклаю. Вокруг уже все резвые нарезают круги. Лимон, Ленин, ну все-все-все. Мусора роем, жизнь блещет всеми красками. В воздухе запах наживы и каленого железа.

Встречаю Коперника, он с похмелья еле дышит. У него в кармане – ноль. Веду его в ресторан «Кавказский» к буфетчице Манане, вливаю в него стакан водки за пять рублей, выбегаем на охоту.

Тут же на нас выруливают французы. Коперник им на прекрасном французском объясняет, что в банке им за 100 франков дадут 10 рублей, а он – сотню. Быстро всовывает им «куклу». Вот у нас уже 200 франков – 140 рублей. Мы уже груженые, оставаться на месте нельзя, надо щемиться. Сбрасываем валюту в тайник, снова выбегаем на тропу. Кладем американцев долларов на 70, потом еще кого-то. Вот я уже рублей 400 нажил минут за 40, а инженер с высшим образованием в НИИ и рубля еще не заработал. Правда, он ничем не рискует, а мне надо глаза на затылке иметь. Хорошо, если менты все отберут и выкинут из клетки, а если опера примут, то тут шуточками не отделаешься.

«Цветным» – постовым в форме – платили по 5 рублей, передавали им деньги в спичечном коробке, мол, прикурить не найдется? Тем, кто на патрульных машинах шакалил с мордами наглыми, – им уже по 25 на весь экипаж машины боевой.

Сейчас смешно, а тогда за пост возле гостиницы «Европейская» милиционеры в прямом смысле дрались. Вроде работенка плевая – ходи себе по улице Бродского, сейчас Михайловской, от Невского до площади Искусств, охраняй самых богатых туристов. Но вот считайте: такой постовой получал чуть за сто рублей в месяц и был никем, а, допустим, начальник КГБ Ленинграда получал под пятьсот рублей в месяц и был всем. Но постовой каждую смену уносил по 50 рублей, которые ему совали, чтобы он медленно вышагивал и не оборачивался. Считайте: в месяц менее 1000 рублей не выходило, это притом, что он еще, само собой, делился со своим начальством.

От оперов так быстро не откупишься, эти тебя как сахар в чае растворят. Эти в лобовую не брали. Они машину обыщут и если «нарядный» тайник под торпедой найдут, то выпотрошат его незаметно, за шкуру тебя еще потрясут для проформы и отпустят, мол, живи пока. А в тайнике, между прочим, у меня один раз «котлета» была тысячи на три баксов.

Но мы же были талантливой скарлатиной, с многолетним опытом, с дыхалкой как у сайгаков, языки учили, каждый где-то как-то развивался. Я «Капитал» Маркса читал, а потом внутри вырезал страницы и крупные купюры туда складывать стал, а валюту на случай провала прятал на чердаке дома. Революционеры также жили, наверное. Ведь если ты не умеешь передергивать, зачем садишься играть в карты.

Вечерами вариантов не так много: либо бухать, либо колоться. Вечера – типовые: снимаешь серенькую спецодежду, в которой бегал по Невскому, как десантник в маскировочном халате, и все кабаки у твоих ног – «Север», «Нева». А на воротах в «Севере» Зина вышибалой стоит – по рублю вымогает за проходку. За посадку халдею даешь пятерку, а ты в финском кожаном пальто на меху, все улыбаются, все девки твои.

На спортсменов тогда еще внимания не обращали. Они же ничего не могли склеить в центре, даже грамотно украсть из кармана. У них пальцы только в боксерские перчатки пролезали. Помню, в туалете «Севера» они прижали какого-то подгулявшего купчишку, придумали тому барану какую-то вину, забили копытами, обчистили и довольны, дьяволы. Ну, что это такое! От них раздевалкой спортзала пахло, а от меня парфюмом из валютной «Березки».

Я не понимал, что скоро эта солдатня станет рулить. Как не понимал того, что вся эта карусель с цыганским разгулом нашим, ломкой, фарцовкой, валютой скоро утонет в капиталистической блевотине. Молодой, вседозволенность, алчность – думал, что всегда так будет.

А вскоре тот же Зина-воротчик стал важной персоной, из «Невы», «Севера» братва сделала свои первые офисы. Они там засели как в президиумах, а мы уже щемились. А потом, кстати, весь особняк на Невском, где был ресторан «Север», выкупил Кумарин и сделал там «Гранд Палас» бутиков. Он и сейчас там. Правда, они тоже «Капитал» Маркса не дочитали. Тот же Зина – Слава Дроков уехал с Кумариным в тюрягу за рейдерство. Кумарин до сих пор сидит. Но это было потом.

Сейчас уже никто не понимает, что такое центровая шутка – «Получишь долю с Барклая де Толли».

ПЕРВОЕ ПАДЕНИЕ ГАЛЁРЫ

Галёра платила всегда. Постовым милиционерам, передавая червонцы в спичечных коробках для конспирации, что уже считается непонятной, забытой традицией. Откупалась от местных оперов, от сотрудников БХСС, имела какие-то малозаметные отношения с КГБ. Но все это было мозаично: каждому был понятен только отдельный, свой кусочек картинки. А если спортсмены кого-то и щемили, то это также были выдернутые из контекста сюжеты, сравнимые с налетчиками, кто иногда банально грабил. И наконец произошло событие.

Боксер Сергей Васильев – ныне миллиардер, совладелец Петербургского нефтяного терминала – как-то собрал боксера Челюскина, борцов Кудряшова и Шеметова по прозвищу Утюг и рассказал им то, что все и так знали: Галёра не платит, и это неправильно. Он предложил обрушить бизнес фарцовщиков лукаво: не требовать денег с каждого, а изображать возмущение и принципиально вредить подпольной торговле.

Они мгновенно согласились, увидев в предприятии минимум рисков и очевидную долгоиграющую прибыль. На Думской улице возле Гостиного Двора они окружали спекулянтов и делано восклицали: «Не позорь страну». И били в печень незаметными мастерскими ударами. Товар они не забирали, а рвали, топтали.

Через несколько дней вся Галёра, в первый раз за время своего существования, встала. Парни ждали следующего сигнала от Васильева. Они рассчитывали, что спекули кинутся к нему, а он с ними «решит вопрос», и, таким образом, фарцовщики будут приносить им гарантированный ежемесячный доход. И притом скопом.

Собственно, это и был тот алгоритм, который изначально предлагал Васильев. Как будто бы неожиданно он не сработал. Васильев с глубокой грустью рассказал, что на него вышли оперативники, которые получали долю с Галёры, и потребовали прекратить акцию устрашения. Против милиции у спортсменов пока что методов борьбы не было. От идеи «заплати налоги и сбереги почки» отказались.

Однако вскоре выяснилось, что стратегия Васильева изначально была не такой, какой он выдавал ее своим партнерам. И его истинный замысел осуществился как раз в полной мере. С самого начала прессинга к Васильеву пришли не фарцовщики, а мелкие цеховики, у которых из-за того, что перестала работать Галёра, встало производство самопала. Их было всего-то с десяток, но каждый готов был хорошо заплатить за то, чтобы торговля их товаром шла бесперебойно. Васильев не ограничился получением с них ежемесячных податей, а воспользовался своей победой для того, чтобы стать посредником между цеховиками и спекулянтами и лоббировать интересы тех из них, кто мог предложить ему бо́льшую выгоду.

Всю историю про фарцовщиков и милицию Васильев изначально придумал для того, чтобы не делиться доходами с младшими товарищами.

Когда те догадались, что их обманули, они, конечно, были поражены вероломством – но произошло это только через несколько лет.

Так мужала действительность в ее революционном развитии. Сегодня некоторые, еще помнящие ту зарисовку, иногда кивают: «Это Васильев выпустил джинна из бутылки» (хотя, как известно, джинны живут в лампах). Но, во-первых, если бы не он, то уж точно нашелся другой первый, а потом те, кто так говорят правду, забывают, что они сами и есть джинн. Это черт в них так хитро стонет.

СЧЕТЫ

У меня случайно сохранились старые журналы учета задержанных за фарцовку в середине 80-х. То есть предвестников буржуазной революции – самых дерзких, наглых, ушлых, жадных, тех, кто ежедневно спекулировал и скупал валюту. Чтобы оценить, сколько из них преуспело в мире законного капитализма, пришлось потратить время на подобие социологического исследования.

Итак: в журналах упомянуты 2 тысячи 872 человека. 45 % из них мужчины, соответственно, 55 % – дамы, 49 % – ленинградцы, 2 % из Ленинградской области, получается, 49 % – приезжие из необъятной советской суши. Хоть какая-то работа указана у 43 %, остальные – неработающие, термина «безработный» тогда быть не могло. Но здесь нужна небольшая ремарка – фактически неработающих было намного больше, так как многие «подвешивались» за взятки на разные предприятия, потому что еще хоть как-то, но действовала статья «тунеядство». Именно та, за которую Иосифа Бродского сослали в Архангельскую область. Но если будущим нобелевским лауреатом занимался КГБ, то в 80-е в советской милиции к этому относились уже с чувством юмора.

Ленинград, 80-е,

фарцовщики

Как-то передо мной сидел известный центровой по прозвищу Льдинка. Он мне заявил, что работает токарем где-то на крупном заводе. Я попросил его нарисовать на листке бумаги токарный станок. Он медленно взял карандаш, уставился в потолок и, очевидно, начал вспоминать любые советские фильмы, где были кадры про заводы. Наконец, нарисовал мне какой-то квадрат, а на нем круглые ручки. Сегодня такое видео залетело бы в топ просмотров. Большинство же центровых были устроены в «Трудпром № 2» на Васильевском острове. Все они числились уборщиками общественных туалетов.

Возвращаясь к статистике, с прискорбием констатируем: из тех 2 тысяч 872 фарцовщиков и проституток сегодня в Петербурге проживает 1 тысяча 383 – 48 %. Какой-либо бизнес зарегистрирован только на 140 лицах. Это 4 %. Практически математическая погрешность. Наверняка такая же цифра получилась бы, если бы могли просчитать, сколько переселенцев отправилось в Америку в первой волне и сколько выжило.

Андрей Константинов (справа) во время службы военным переводчиком в Ливии

МИЗАНСЦЕНА

Историк Ипполит Тен писал о предреволюционной Франции Людовика XVI и Марии Антуанетты: «Мизансцена уже расставлена, осталось поднять занавес». Все персонажи бурной петербургской истории 90-х годов уже ходят по городу, они уже посмотрели свои важнейшие фильмы и прочли главные книги, обрели идеологию, но их пока никто не видит. Студент ЛИТМО Владимир Кумарин, студент Восточного факультета ЛГУ Андрей Константинов, врач первой подстанции «Скорой помощи» Александр Розенбаум.

Студент Владимир Кумарин (слева) в общежитии ЛИТМО

Легионеры

ВОРОНКА

Советский Союз создал фантастическую воронку, куда автоматически засасывало ребятню. От спорта некуда было деться. С младших классов по всей великой Красной империи проводились десятки тысяч соревнований по всем видам спорта, лучшие шли в спортшколы, там вновь перемалывались в соревнованиях, сильнейшие попадали на глаза тренерам спорта высоких достижений. Их доводили до мастеров спорта. Как сказал мой знакомый тренер по акробатике: «Пятьсот мастеров спорта загоню – одно олимпийское золото будет наше».

Тренер становился папой и мамой, учителем и мастером, милиционером и замполитом в одном лице. Первое, что я услышал от первого тренера: «Я вам не папа и не мама! Вы пришли сюда заниматься спортом, а не физкультурой. Правило одно для всех: сначала выполнили, что я сказал, а потом уже спросили, зачем это надо. Вы будущие легионеры. Смотрели фильмы про войну? Слышали там девиз отцов – „Всё для фронта – всё для победы!“? Так вот здесь: „Всё для спорта – всё для победы!“ Да и потом мы слышали много таких же простых истин. Как-то я травмировал ногу, наложили гипс, мол, трещина, а завтра нам надо было ехать в Таллин на отборочные чемпионата Европы. Тренер звонит и спрашивает: «Клещи дома есть? Сними гипс, и чтобы утром стоял с сумкой на вокзале, сбор у памятника Ленину». На соревновании мне заливали ступню хлорэтилом – замораживающей жидкостью, после этого тренер немного обнимал, толкал вперед и шептал: «Сам погибай, а команду выручай». Мы верили им. Мы и сейчас верим.

Спорт был чуть ли не общественным долгом. Корни которого тянутся к песне о том, что «мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». То есть спорт – это подготовка к защите Родины, к войне. Все было хорошо, пока самые подготовленные к войне – гордость нации – мастера спорта, не пошли войной на Родину. А подготовили их на отлично.

Ленинград, 70-е,

классический боец

Рвать за Родину

Владимир ХИМЧЕНКО,

когда-то стоял рядом с Акулой

из сообщества Малышева

Моя мама была учителем, когда-то работала в аппарате у Леонида Брежнева, пока он не перебрался в столицу, а отец был водителем с четырьмя классами образования. Спортом начал заниматься еще до школы, в 10-м классе стал чемпионом края по футболу, в это же время с нами рядом играл Мутко, он ведь тоже из наших краев. В Ленинград попал случайно. Дело в том, что поезд в Москву и Питер ходил от нас в одно время, и у меня уже был билет на столицу, но моя тетка родная предложила в Ленинград, так как здесь были хоть какие-то родственники, и вот в 1975 году я оказался в Ленинграде.

Учился я хорошо. Средний балл имел 4,75, мечтал поступить в Институт физкультуры имени Лесгафта, но не сдал физику, и пришлось поступать в ПТУ. Я выбрал под номером 31, но не потому, что хотел стать электромонтером по лифтам, а потому, что оно было в самом центре – возле гостиницы «Европейская». Я тогда не мог знать, что это впоследствии будет мое любимое место, просто я был пареньком из маленького городка с грязными улицами, и меня тянуло в центр.

Я стал заниматься боксом в клубе «Ринг», недалеко от Вагановского училища. Меня вел известный тренер общества «Труд» Васин. Тогда туда приходили многие будущие знаменитые спортсмены, в том числе ставшие авторитетами, например один из братьев Васильевых – Саша.

Все время после занятий в ПТУ я проводил там. Примерно с двух часов дня до восьми, больше ничего и не видел. Тренер заменил отца. Я тогда не понимал, что он нас воспитывал не только как спортсменов. Я не курил, не думал о портвейне. Целыми днями работал над техникой и качался, прыгал на скакалке.

Ленинград, 80-е,

на груди – мечта каждого советского спортсмена

Я мечтал быть чемпионом, чтобы в мою честь сыграл Гимн СССР. Когда я смотрел по телевизору, как выигрывали наши спортсмены, то у меня наворачивались слезы, я был абсолютно советским человеком, мечтал быть членом партии, правда, больше потому, что очень хотел получить высшее образование.

В центре я уже встречал фарцовщиков, они мне казались смелыми и более умными, чем я, но жизнь за бугром меня не интересовала. Так же безразлично я относился к такому слову, как «Мальборо», а вот джинсы хотел носить, но у меня не было 100 рублей. Я не хотел быть похожим на фарцовщиков, моими кумирами были Казанкина, чемпион по боксу Вячеслав Яковлев, Дитятин. Я бы за Родину порвал.

СВЯТЫЕ БУКВЫ

Конечно, советские спортсмены не знали, что такое преторианец. Вот мой товарищ по команде считал, что Наполеон и Бонапарт – два персонажа. Поэтому и были преторианцами. Они шли гордо по зарубежным странам, на их куртках сияли аббревиатуры «РСФСР», «СССР», и они знали, что иностранцы смотрят, видят, понимают и боятся. Они не читали никакие материалы съездов партии, да от них это и не требовали. Они редко брали в руки газеты, ну, может быть, только «Советский спорт». Они редко слышали про диссидентов, и уж точно им в голову не пришло где-то искать запрещенную литературу. Они выполняли другую, как им казалось, важнейшую задачу – славить и расширять империю.

Как-то раз, а было мне лет семнадцать, я зачем-то пообещал прийти на день рождения к однокласснице Люде Величко. За полчаса до конца тренировки в школе высшего спортивного мастерства я попросил у тренера разрешения уйти пораньше. Даю честное слово, попросил о таком первый раз за десять лет. Он построил команду, поставил меня напротив всех, как бойца, бросившего оружие, и начал: «Вышенкову надо, видите ли, на день рождения к Люде Величко. Конечно! Это нам всем надо через пару недель обыграть ЦСКА, а ему к Люде Величко!» И так далее. Я стоял красный от стыда, мне хотелось смыть позор кровью. На фронте я бы тут же бросился с гранатой под танк.

Прошло более сорока лет. Но как только где-нибудь – по телевизору или где-то – я слышу фамилию Величко, меня передергивает. Я вспоминаю тот ужас. Будто сейчас вернется с того света мой тренер и опять спросит с меня. Это же тоже была вера в святого, чей лик висел на иконостасе той красной религии.

СЛАБОСТЬ ДИПЛОМА

Несмотря на значительные бонусы по отношению к достатку простого совслужащего, уже к концу 70-х спортсмены все же поняли – работники торговли «зарабатывают» несоизмеримо больше. Единственное, что могло бы компенсировать эту несправедливость, – это социальный статус и то уважение, которое советское общество отдавало героям силы. Однако времена, когда миллионы искренне переживали за победы советских сборных, прошли. К тому же век спортсмена короток, а профессии он так и не приобретал. А к двадцати пяти годам государство с ним рассчитывалось: диплом о высшем образовании есть, все – в добрый путь.

Но пойти в НИИ и на производство для них было так же противоестественно, как скрипачу – на разгрузку вагонов. В официанты подались единицы. Во-первых, профессия казалась зазорной, во-вторых, в официанты брали лишь по серьезной протекции. Но официальная советская карьерная лестница ничего лучше им предложить не могла. Зато к концу 70-х они пригодились торговым работникам, у которых оказался избыток «левых» денег.

Обида

ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПРИНЯТО

Но в 80-х, будто в том Древнем Риме по имени СССР, уважение начали оказывать не легионерам в шрамах, а гетерам. Раз так, то посмотрим, что вы скажете варварам. Тем более что под руку спортсменам попалось привлекательное предложение.

Мир дефицита касался всего стоящего, праздничного, а бары и рестораны уверенно стали уже в 70-х годах практически запретными для советского трудящегося. В принципе, еще со сталинских времен кинематограф подчеркивал отношение советской власти к увеселительным заведениям. Если враг хотел завербовать нашего человека, то всегда пытался это сделать в ресторане. Если казнокрад тужился склонить честного пролетария к хищениям, то выбирал именно ресторан. А если в «Девяти днях одного года» молодые физики-ядерщики и заглядывали туда в 60-х годах, то их там уже не уважали, скверно обслуживали. Культовая фраза из «Бриллиантовой руки» – «Наши люди в булочную на такси не ездят» – про то самое. А к концу 70-х в закрытых ведомственных инструкциях милиции рестораны и бары именовались предельно конкретно – «места концентрации антиобщественного элемента и сбыта краденого». По большому счету, оно так и было.

Советский правильный человек в этих местах чувствовал себя чужим. Ему было некомфортно смотреть на завсегдатаев – уверенных в себе хозяйственных и торговых работников, кто не особо смотрел на цены в меню, на каких-то непонятных персонажей с опасными лицами, резвящихся девиц. Официанты же, понимая уровень его кошелька, буквально намекали на выход. «Цыпленок табака, коньяк три звездочки, мороженое пломбир. Что еще, товарищ?!» – свысока, фактически презрительно диктовала ему официантка. Трудовой народ, конечно, мог туда заглянуть. Допустим, свадьба, банкет по случаю защиты диссертации. Но на этом и хватит.

Но это были реакции ненужных клиентов. Внутри же у работников общепита были проблемы и посложнее. Кроме своего рода купцов, негоциантов, способных прогулять свою зарплату за вечер, так как в день мясник, например, зарабатывал на леваке и поболе, в ресторанах обосновался преступный мир. Это ломщики, шулеры, те же спекулянты, фарцовщики, валютчики, а самое главное – представители воровского крыла. Так называемые фартовые, игровые, пиковые. Если хозяйственные работники только сорили деньгами, ну, может быть, заодно и хамили, то блатные требовали немедленного, как бы сословного почитания. Могли и не заплатить, могли ударить, могли и вазу с салатом кому-нибудь надеть на голову. Хотя бы метрдотелю. Для них официант не был важным существом. Блатные вообще только себя называли людьми. Все остальные – или обслуга, или фраера.

Правила игры советского общепита были далеки от декларируемых. Настоящий директор треста ресторана и столовых любого района Ленинграда должен был сам решать все вопросы. Хочешь, чтобы под прилавком и в меню красовался продуктовый дефицит, импортные сигареты – сам договаривайся с базой. То есть плати сверху. Хочешь модную музыку – сам покупай аппаратуру. Выбили у тебя стекло – твои проблемы. Посетители шалят – не надоедай милиции. Хочешь лояльности отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности – сам знаешь. Иначе ты просто не хозяин. По закону работать может каждый дурак.

ВОРОТА

Тем временем в ресторанах росло разгуляево, не получая отпора, наглела блатота разного калибра. Так это в центре, на Невском и вокруг, где еще собирались более-менее приличные, богатенькие. В новостройках становилось совсем невмоготу.

Там не то что особых, никаких развлечений у ленинградской молодежи не было, и гопота с окраин повалила в местные пивные бары. Результат: портвейн, драки, поножовщина. Так, на проспекте Народного Ополчения в конце 70-х открылся бар «Уют». Его тут же прозвали «Убьют». Посетители то и дело устраивали кровавые драки. Крепкий бармен из морских пехотинцев Северного флота постоянно держал при себе пару боксеров, он даже приобрел громкоговоритель, в который несколько раз за вечер кричал: «Молодые люди, ринг находится на первом этаже возле туалета!»

Гопники оказались не готовы соблюдать правила советского общепита. Они приносили с собой спиртное, в том числе и портвейн, старались не рассчитаться, во время потасовок ломали инвентарь.

Работники торговли вместо левой прибыли от них получали одни проблемы, а милицию уже тогда было трудно дозваться. К тому же повторимся – все директора треста столовых, в которые входили и пивные бары, давно жили по неписаному правилу: «Ты воруешь и все проблемы решаешь сам». Обращение за помощью считалось равносильным признанию собственной профнепригодности. Кому первому «упало на голову яблоко», до сих пор доподлинно неизвестно, но произошло это примерно в 1975 году. Тогда в появляющихся в новостройках барах, которые обзывались народом «мутными глазами» или «бубликами», появились у входа молодые подтянутые люди, в основном боксеры и борцы. Их тут же окрестили воротчиками или вышибалами. А вскоре и в центральных кабаках пропал как вид господин швейцар. Тот, еще старорежимный, в ливрее, как правило, отставник военный или сотрудник правоохраны. Они были надежны и лояльны к власти, как дворник-татарин в предреволюционном Петрограде. Тот подсказывал охранке, где появился подозрительный студент-жилец, а советские швейцары завсегда готовы были моргнуть оперативникам уголовного розыска, мол, вон там – за тем столиком, похоже, сидят беговые, без документов.

Швейцары остались лишь в двух знаковых местах – гостинице «Европейская», что сейчас «Гранд Отель Европа», да в «Астории». Но это уже были туристические рудименты и атавизмы. Вместо них, будто из ларца, выскочили одинаковые как на подбор юноши. Белая рубашка, черные брючки, стрижка под полубокс за 40 копеек, отбитые скулы, поломанные уши-пельмешки.

Парни оформлялись гардеробщиками, швейцарами или администраторами. Их зарплата была минимальной, даже с точки зрения инженера, около 60 рублей, но эти гроши никто считать и не собирался. Их, как правило, кто-то брал себе из бухгалтерии.

Спортсменам объясняли, сколько они будут «иметь сверху». Во-первых, от рубля до трех с каждого посетителя за проход в дефицитное место (сумма увеличивалась в зависимости от статуса и популярности заведения). Во-вторых, мог приплачивать за порядок сам бармен – рублей 15 за смену. В-третьих, поздно вечером гардеробщик спекулировал водкой, которая не продавалась после 23:00, а заодно и дефицитным шампанским. Вокруг вышибал начинали виться деловые люди, пусть пока и местного значения. Это означало, что он мог покупать импортные сигареты и краденое в треть цены. Все это он потом перепродавал. Наконец, он становился важным человеком, так как именно он решал, кого впускать, а кого нет. А это уже привлекало к нему внимание девушек – к молодому, стройному, сильному, трезвому и уже в модном прикиде.

ИЗОБРЕТАТЕЛЬ «КРЫШИ» ИЗ КУПЧИНО

Обязательно надо вспомнить предтечу. Более того, изобретателя конструкции, вошедшей в наш язык как «крыша». В ином случае это будет просто несправедливо.

На воротах в ресторане «Казбек» к тому времени стояли абсолютный чемпион СССР по боксу в тяжелом весе Вячеслав Яковлев и человек, через 5 лет получивший прозвище Толя Кувалда за силу удара и особенности строения черепа. Ресторан был частью Комбината общественного питания Главленинградстроя № 2. Все предприятия комбината – торговый центр, фабрика-кухня, рестораны, бары, магазины полуфабрикатов – находились на территории Купчино. Руководил комбинатом Илья Юзефович Векштейн. К началу 80-х в хозяйстве Векштейна открыто продавался дефицит: бастурма, икра, сигареты «Мальборо» и «Салем», компоты с ананасами и бананы.

Илья Векштейн – потомственный советский торгаш. Родился в год смерти Сталина. Его отец заведовал магазином «Хрусталь» на проспекте Стачек. Еще служа в рядах Советской армии в Ленобласти, Илья покупал увольнительные и по протекции родителя вел черную бухгалтерию в овощном магазине на углу Большой Морской и Невского. В 19 лет юноша научился обсчитывать остатки и снимать излишки.

Демобилизовавшись, он тут же официально вступил в ряды торговых работников, а с конца 70-х уже работал на руководящих должностях. У Векштейна быстро наладились теплые отношения с властями всех уровней. Раз в месяц его подчиненные готовили десятки так называемых «посылок» с нужными продуктами питания. Посылки развозились по должностным лицам, начиная с начальника ГУВД и заканчивая средней руки функционерами от партии.

Кроме того, что, как и многие, Векштейн наживался на продаже дефицитных товаров из-под полы по завышенной цене, он довольно быстро догадался, что то же самое можно делать, что называется, и оптом – перепродавать товары повышенного спроса вагонами. Для этого нужно было всего-навсего иметь доверительные отношения с директорами баз и заведующими пищевых комбинатов и ресторанов. Заведующие заказывали товар, базы по звонку Векштейна его отпускали. Илья Юзефович вместо товара отдавал предприятиям деньги по госцене, а полученные таким образом сигареты или консервированные фрукты целыми партиями отправлял в Среднюю Азию по цене рыночной. Рестораны за счет того, что он мгновенно скупал все за наличные деньги, неправдоподобно быстро выполняли план и получали премии. С базами Векштейн договаривался за банальные взятки. Тогда подобные схемы называли «сумасшедшей ерундой». Заработав очень большие по советским меркам деньги, Илья Векштейн почувствовал себя «серьезным человеком».

Будучи небольшого роста, он сам про себя говорил: «Я маленький, но не игрушечный». На практике подобное самоощущение выливалось в то, что почтенный советский работник начал вести себя примерно так, как карикатурный «новый русский» в начале 90-х. Он мог надеть милицейскую форму и выйти в зал ресторана в разгар веселья, мог в «Казбеке» пальнуть из ружья в потолок, порой на своих «жигулях» пятой модели играл в пятнашки с таким же ухарем – кто кого бортанет крылом «жигулей».

Все более непринужденно он обращался и с представителями контролирующих органов. Когда на предприятия общественного питания приходила с проверкой Госторгинспекция, они, как правило, в качестве контрольной закупки приобретали рюмку коньяка и бутерброд. Это они и сделали однажды в баре ресторана «Казбек», кстати, в смену будущего зама Кумарина Саши Милюкова. Директор оказался на месте. Илья появился не быстро и, вальяжно поинтересовавшись, в чем вопрос, выпил спиртное, закусив бутербродом. На возмущение двух проверяющих он засунул в карман каждому по 50 рублей и предложил покинуть помещение. Что они и сделали.

При таких заработках и стереотипе поведения главной проблемой для Векштейна оказалась безопасность. Во-первых, весь его бизнес держался исключительно на устных договоренностях, велика была вероятность возникновения разногласий и недопонимания с партнерами, и в таком случае разрешить противоречия можно было только силой. Тем более что в те годы еще никто не отменял влияние воров в законе, которые системно обкладывали данью цеховиков – в том числе и тех самых, с кем Векштейн имел подпольные делишки. Но ленинградский еврей понимал – нельзя залезать в кабалу к ворам. Речи их действительно как мед, но закон един: «Вход – рубль, выход – два».

К тому же буйное поведение в барах и ресторанах Ленинграда зачастую вызывало агрессивную реакцию других посетителей, а постоять за себя кулаками Векштейн не мог. И он нашел выход из ситуации.

Договорился со своими барменами и воротчиками, что за дополнительную плату они будут охранять не только порядок в его заведениях, но и лично его. И когда у Векштейна случались неприятности, он немедленно звонил своим ребятам, те приезжали на машине в течение получаса и избивали всякого, с кем у хозяина возникли разногласия. Первое время он действительно пользовался охраной, только когда без нее было не обойтись, но позже, видимо, не в силах устоять перед искушением, уже без особой надобности начал бравировать своими, как ему казалось, уникальными возможностями. При помощи своей новоиспеченной гвардии он решал даже незначительные проблемы – например, вызывал спортсменов в момент мелких размолвок с посетителями ресторанов или недоразумений в отношениях с ухажером приглянувшейся девицы. Уже в 1980 году находившийся при Векштейне боксер Вася Петров устроил потасовку на еврейском празднике в ресторане «Крыша». Спустя несколько лет драки вокруг Векштейна стали происходить постоянно, из-за любого пустяка. Такая манера поведения привлекала к нему ненужное внимание, не говоря о том, что наступала зависимость от собственной охраны. От «крыши» – в высшем, метафорическом, понимании этого слова.

Петербургское кладбище

А «крыша» – это не телохранители, она не дежурит рядом днем и ночью. Она решает вопросы. Чем больше он становился заметным и чем больше наживал врагов, тем более опасным было его возвращение домой по вечерам. Но его несло.

В мае 1985 года на Васильевском острове на углу Пятой линии и набережной Лейтенанта Шмидта в расселенном доме был обнаружен труп Ильи Векштейна: руки и ноги были связаны, рот заклеен, лицо обожжено – явные следы пыток. Экспертиза показала, что ему в рот заливали раскаленное подсолнечное масло. В любую историческую погоду это чересчур, а тогда это был резонанс резонансный, о котором не писали в газетах.

Векштейн – известная в Ленинграде фигура. На место происшествия съехалось руководство ГУВД. Накладные за «Мальборо», подписанные многими директорами трестов и обнаруженные в карманах Ильи Юзефовича, следствие посчитало важной зацепкой. При обыске у него на даче были обнаружены доселе невиданные игровые автоматы иностранного производства, те самые однорукие бандиты. Никто не понимал, зачем они ему. Другие знали, что это контрабанда из Польши, а однорукие идут в Среднюю Азию, где тогда уже процветали подпольные казино для элиты.

В результате на работников ленинградской торговли было возбуждено около 50 дел по экономическим статьям, многих расхитителей арестовали и осудили. Убийц Векштейна так и не нашли.

Единственное, что ясно, – такое точно не совершила его «крыша». В 1985 году спортсмены ментально были еще не готовы на зверства. На месть это тоже не смахивало. Кто мешал просто ткнуть финкой в бок. Неизвестные все спланировали, разузнали о месте, похитили его возле дома на Кораблестроителей, долго и страшно что-то выспрашивали. Тут, кроме денег, никаких чудес нет. А по повадкам на такое способны были люди лишь с глубокой лагерной закваской. Те, кто еще помнил о сучьих войнах.

Это был один из последних оскалов слабеющего воровского мира.

ВЫБОР

Как-то в году так 83-м я зашел на Зимний стадион и засмотрелся на чемпионат Ленинграда по боксу. Мой знакомый, уже ставший победителем, ожидал награждения. Сидел такой отбитый, безразличный. Я, игровик, всегда смотрел на единоборства с уважительным недоумением – ведь ты на ринге один, а не как у нас, когда всегда кто-то обязательно подлетит на помощь. И для поддержания разговора спросил, чем наградят. «Часами „Победа“. У меня их уже коллекция. Сказать, на чем мне их носить?» В этот момент подошел еще один наш знакомый и с разбега так предложил: «Парни, в пивбар на ворота срочно нужны два человека. От бармена за смену – четвертной, плюс то, что сами за проходку заработаете. Встанете?» Часы «Победа» стоили 24 рубля, позолоченные – 85 рублей. Выбор трехкратный чемпион Ленинграда сделал.

Ленинград, 1982 год, чемпионат города, мастер спорта международного класса Михаил Глущенко – в будущем один из лидеров «тамбовских», будущий депутат Госдумы, будущий организатор убийства Галины Старовойтовой

НА КОСТОЧКАХ

Воротчик должен был поддерживать элементарный порядок: чтобы раздевались в гардеробе, не приносили с собой спиртное, не дебоширили.

Работа поначалу была не такой уж простой. Им оказывали сопротивление – в основном хулиганы и блатные. На косточках пальцев многих из бывших вышибал до сих пор остались шрамы от чужих зубов. Некоторые обматывали перед сменой кисти боксерскими бинтами, предварительно на домашней кухне выкрашенными в черный, синий или красный цвета, чтобы не видна была чужая кровь.

Мухи под кремом.

Геннадий МАСЯГИН, был компаньоном известного гангстера Артура Кжижевича

Я приехал в Ленинград после службы в армии в 1972 году. В солдатской шинели и с тридцатью рублями в кармане. Приехал из карельской глубинки, воспитанный на историях о матросе Железняке, Зое Космодемьянской, с потребностью помогать стране и людям. Это у нас было в крови. Для меня все были братья – и китайцы, и африканцы. А не братва.

Я устроился водителем на стройку аэропорта Пулково. Нас поселили в служебную гостиницу, и как шофер третьего класса я получал 88 рублей. Не много, с учетом вычетов за бездетность. Тем не менее я нашел клуб бокса и продолжал там тренироваться, бегал до Пулково и обратно.

Потихоньку стал водителем первого класса, начал возить начальство на черной «Волге». Уже успевал в кафешки с девчонками. Конечно, видел уже фарцовщиков, но на них пока смотрел с презрением, как на людей, позорящих Родину. Однако как-то купил у одного финские ботинки за 45 рублей, причем на размер больше. Ведь топтал сам в «Скороходе», а хотелось помодней.

Все началось с того, что в кафе меня пропускали вышибалы как своего, как боксера. И это было престижно. Девки смотрели как на человека, который может практически все. В конце концов, мне предложили встать на ворота в ресторан «Адмиралтейский». Но без оформления. После работы бегом успевал добраться до ресторана. За смену я получал 16 рублей – 10 рублей от ресторана и 6 из кафетерия, где работал барменом Джамал. Задачи были нехитрые. Следить за тем, чтобы пьяные вели себя достойно, не пропускать быков, а пока гулянье не началось, попридержать тех, кто хочет выпить лишь чашечку кофе. Быстро научили, что с некоторых можно брать за проходку по рублю. Вот вам и 25–30 рублей за смену. Скоро муха у меня пролететь не могла. Порой лезут человека три, здоровые, пьяные. Что делать? Я говорю, парни, отойдем от дверей в подворотню – вы мне все в лицо выскажете. Отходим – шесть ударов – три обморока на асфальте.

Из «Адмиралтейского» ушел из-за конфликта с директором. Мне один гость с порога «тыкать» стал, потом пообещал уволить. Оказался партийным начальником. Мне директор выговаривает. Я ему: «А на нем не написано». Короче, сорвался, лишнего наговорил. Кто я тогда, кто директор. Меня там не стало. Я перешел работать в пивняк на Охту. Там публика иная – только уворачивайся. И боксер мог упасть запросто. Приходили в кирзовых сапогах, из которых торчали бутылки с портвейном. До сих пор у меня все пальцы на руках в шрамах от чужих зубов. Перед работой руки смазывали детским кремом. К тому же бить надо было сильно, резко и умеючи. Вскоре со мной встал и Артур Кжижевич. Это потом он стал легендой «Бандитского Петербурга», а тогда он боксировать умел, а драться нет.

А директор тот, кто тогда меня уволил, в 90-е годы только и думал, как бы я его теперь не «уволил».

НА ЦЫПОЧКАХ

Поднимая за вечер месячную стипендию Института физкультуры имени Лесгафта, понимая, что лупить пьяных клиентов – это тебе не чемпионат Ленинграда вытащить на зубах, воротчики осознали – в первую очередь их счастье зависит от директора ресторана. Так что, пока они услужливо открывали перед ним дверь и уважительно кивали, мол, здравствуйте, глубокоуважаемый. А внутри у них уже копилось раздражение. С одной стороны, они стали сами уважаемыми, с другой – они нутром ощущали несправедливость. Они гордо несли тяготы спорта, калечились, претерпевали, им жали руку в высоких инстанциях, надеялись, что не подведут на чемпионатах мира и Европы, а они не подводили и не стонали, когда врачи-травматологи качали головой над их переломами. И что? Теперь они открывают дверь перед важным человеком в дубленке, подкатившим на новеньких «жигулях». И все же знают, что это всего лишь торгаш, ворующий дефицит. Никто тогда из них так не формулировал, но где-то глубоко уже засело: «Ну ничего, придет наше время…» Шефы общепита еще не ведали, что вскоре их сметут эти варвары.

ЛИМОНОМ И КРОВЬЮ. ПУТЬ СИЦИЛИИ

Любая нормальная мафия мечтает об эпохах запретов, как это было с сухим законом в США с начала 20-х годов, которые закрепились в общественном сознании как «ревущие двадцатые». Также мафия всегда за любой бум, кроме правопорядка. Дефицит ей тоже по карману. При Горбачеве, когда он начал бороться с пьянством, вырубая виноградники, цыгане говорили: «Еще немного, и мы своим лошадям зубы золотые вставим».

К середине XIX века в Европе и Америке началась цитрусовая лихорадка. Что называется, распробовали. Если в 30-х годах Сицилия поставляла 400 тысяч ящиков лимонов, то к концу века – два с половиной миллиона. Бизнес оказался сверхприбыльным, доходы превышали в шесть раз прибыль от модных тогда фруктов. Латифундисты обогащались, пухли в роскошных виллах Палермо, отдыхали в опере, оставив мелкие заботы местным наемным работникам. Разумеется, на плантации была нанята охрана.

А кого выбирали, к примеру, шерифом на Диком Западе? Конечно, первого бандита – лучшего стрелка, кого все боятся. Так и рядовыми сторожами у владельцев рощ стали самые лучшие, самые резкие парни из предместий.

Потихоньку они освоились, поняли логистику, узнали о цепочке посредников и стали жить не на одну зарплату. Когда же бизнес прет, а настроение отличное, то владельцы сквозь пальцы смотрели, как говорили в советской торговле, на усушку и утруску. То есть пока на мелкое воровство.

Потихоньку сторожа поднимались на ступеньку выше – на позицию смотрителей. Если того сторожа можно сравнить с воротчиком, то смотрителя уже – с администратором ресторана, с барменом.

Еще немного – и плантаторы начали замечать серьезный разрыв между ожидаемым доходом и фактическим. Они поняли, кто виноват, и по своей аристократичной наивности начали увольнять охранников, меняя их на новых. Дело оказалось даже не в том, что новые боялись первых парней на деревне Корлеоне, а в том, что знать была страшно далека от реалий.

Тех новичков, кто ощутил себя в должности и стал мешать мафии, просто убивали из обрезов. А в рощах и с товаром начали происходить неприятности. Плантации могли сгореть, а продукция пропасть в пучине Средиземного моря.

Самые непонятливые жаловались в полицию. То есть тем, кто жил в соседнем доме с людьми чести и столовался у них же.

Наконец до многих дошло, что полезнее всего для экономики – обратиться к нескольким уважаемым местным пенсионерам – спросить у них совета. Доны их выслушали, поцокали языком, поговорили о падении нравов молодежи и пообещали обратить внимание на эти безобразия. Обещание выполнили, но после этого лимонные рощи легли под покровительство «Коза ностра».

Так что на знамени сицилийской мафии должен красоваться их знаменитый толстокожий синьор Лимон.

Самое емкое высказывание Александра Малышева

Сплочение-невидимка

СИСТЕМА

Драки между вышибалами и агрессивными посетителями иногда случались нешуточные. Выходцы из спортшкол удерживали хлебное место и отстаивали интересы заведения ударами любой силы. А так как даже боксер в одиночку с тремя-четырьмя гопниками с кастетами не совладает, то на помощь к товарищам приходили их коллеги из «Динамо», «Локомотива», Школы высшего спортивного мастерства на Крестовском острове. Они все занимались у одних и тех же тренеров, вместе боролись на спартакиадах, ездили в летние лагеря.

И, конечно, помогали друг другу в случае агрессии со стороны преступного мира или шпаны. Если в спонтанном ресторанном противостоянии какой-нибудь шулер или тот, кого давно ищет милиция, складывался пополам после короткого и незаметного удара в печень, то потом он предупреждал: «Хорошо, на днях поговорим». И с ним приходили уже несколько. Эти не занимались спортом, с собой приносили шило или бритву, а сделав вид, что хотят поговорить по-людски, могли кинуть в глаза припасенную смесь соли с перцем. У них был другой, отточенный десятилетиями, опыт. Для того спортсмена, привыкшего к ситуации «один на один», он казался подлым. А для блатных, как в той культовой фразе из кинокомедии «Бриллиантовая рука» – «дешево, надежно и практично». Так что какой там бокс, к чертовой матери.

Достаточно быстро спортсмены выяснили, кто из них и где стоит на дверях.

Как по «тревожной кнопке», на помощь одному съезжались десять боксеров из разных баров и командным духом показывали превосходство спортивного сообщества. Кстати, тогда мог родиться своеобразный сленг воротчиков. Например, когда они просили о взаимопомощи, то говорили «спину подержи», то есть приди прикрой меня от удара по затылку.

К тому же любой вышибала уже мог не только пропустить кого-то из знакомых в свое заведение, но и организовать лучший столик и нужный набор закусок к пиву. И они, конечно, всегда были готовы оказать эту услугу друг другу. Они еще не знали не только, что уже поделены на живых и мертвых, они даже не знали, что, объединившись, «делают» друг друга.

Допустим, в баре «Глухарь» на проспекте Науки – мест нет, у дверей толпа, а воротчику нужно пройти с девушкой. Он отодвигает желающих, стучит и в открытую щель успевает сказать: «Свои, я стою в „Вечере“». Его тут же впускали, будто он показал какое-то удостоверение.

Если чья-нибудь подруга хотела отпраздновать день рождения в баре, знакомый вышибала мог устроить ей столик практически в любом заведении, предварительно договорившись с коллегой. Со временем они сами стали собираться в барах и проводить там свободное время компаниями. Они встали на одну статусную социальную ступень рядом с торговыми работниками, таксистами, фарцовщиками.

Все же порой им приходило в голову: воротчик – это не профессия, а должность. Да, они еще оставались нанятыми работниками, наемниками, но и официант же тоже вроде как нанятый. У них не было еще понимания, как там в этой советской торговле все устроено, но, во-первых, опыт – дело наживное, во-вторых, их слишком хорошо учили – «шире шаг от рекорда к рекордам».

Таким образом, спортсмены, сами того не понимая, как бы сейчас сказали, образовали социальную сеть. В действительности – замкнутую систему, как бы тайную организацию. Пройдет совсем немного времени, и с 1991 года вплоть до конца эпохи Ельцина это станет системой правления на улицах страны, у которой ампутируют национальные республики.

Мы же сегодня прекрасно знаем о субкультуре футбольных фанатов, понимая, что на уличных акциях они могут раскидать любую Росгвардию. А индустрия разносчиков пиццы? Даже появляются новости о столкновениях между ними, наверняка кто-то уже описал их субкультуру, а в общем-то – мелковато.

Представим себе антиутопию – на Дворцовой площади начинается майдан, а эти ребятки на одно лицо, на велосипедах, вдруг играют важнейшую роль. А так как они сняли рюкзачки, то никто не видит в них привычных разносчиков. Все вместе с властью ахают: «Ах, откуда взялись эти смутьяны?!» Мы же не обращаем внимания на этих пацанят, так похожих друг на друга. Откуда нам знать, какая там внутренняя организация. Центр «Э» об этом никогда не размышлял, Центр «Э» ждет хлопот только от футбольных хулиганов и публично несогласных.

Во времена Крестовых походов организация воротчиков быстро переросла бы в орден, на знамени которого обязательно нарисовали бы ручку от двери в замок. Но для этого нужен не только лидер – обязательна идея, и лучше бы религиозная. Таких идей у наших героев, разумеется, не было.

Тем не менее будто бы еще ничего не изменилось, но в действительности изменилось все. Ведь превосходство – это та же победа, но с другого ракурса.

Ленинград, 80-е, тренировка в летнем лагере

Червонец

Сергей КУШИН

В тот день на воротах в «Ориенте» стоял Валера Лютвинский, мастер спорта по гребле, победитель чемпионатов Союза, его отец – заслуженный тренер, воспитал чемпионов. А за стойкой стоял Гриша Сорис – борец, вольник, мастер спорта, выигрывал кубок СССР, тяжеловес, далеко за 100 килограммов.

«Ориент» тогда модное место было на Васильевском, на Кима, 28. И вот в декабре 89-го в бар заходит такой разбитной красавец в армейском полушубке и прет вместо «здрасте» прямиком к стойке. Гриша его останавливает – товарищ, ты куда так борзо? Он рукой дернул, что-то гаркнул – не бойся, тебя не трону. Валера встал перед ним, отконвоировал до гардероба, тот снял шубу свою и в спортивном костюме Adidas рвет к стойке. Гриша спрашивает спокойно: «Разделись? А теперь одевайтесь и на выход».

У того морда волчья, глаза холодные, отвечает: «Ладно, я вернусь за тобой». Гриша тогда опасность почуял, а Валера выглянул посмотреть, на чем уедет. Оказалось, на такси.

18 декабря он вновь приехал и вновь бежит к стойке. А смена уже не Сориса была. Валера опять за ним. Этот спрашивает: «Где твой бармен?» и понятно, на что заряжен. Но школа-то у нас не позволяет промолчать или заднюю включить, Валера в себе уверен. Валера и говорит: «Если что, я за него могу ответить». Этот сразу: «Тогда отвечай».

И Валера получил несколько пуль сразу. Последней уже лежачего добил. И вновь: «Я еще вернусь».

Гриша позвал нас на подмогу, мы уже в другом месте стояли на воротах. Но здесь много ребят не надо было собирать, драться никто не собирался. Мы решили сами встретить и ответить уже ему. Я, мастер спорта по классической борьбе, и Миша Баранов, мастер спорта, тоже классик, неоднократный чемпион Ленинграда, тоже борец, сели как посетители, у каждого по стволу под задницей. Гриша Сорис встал за стойку, рядом тоже ствол имеется. Оружие тогда стало нормальным явлением, уже был опыт столкновения в Девяткино. Долго караулили, кофе обпились, а он не пришел.

Оказалось, его после Нового года задержали со стрельбой, и потом все узнали уже, кто это был. Это был Червонец, Мадуев. Он много потом чего еще наделал, фильмы про него снимали, пока в колонии копыта не откинул.

А Валеру похоронили на Большеохтинском кладбище, Миша Баранов погиб в начале девяностых, Гриша Сорис все прошел и пару лет назад умер от онкологии. Получается, из той истории я один живой остался.

В нескончаемых публикациях о Червонце сообщалось, что он убил швейцара. Это была лишь должность. Валерию Лютвинскому было 25 лет. На возраст швейцара совсем не тянет.

Как все-таки устроен мир: если бы Червонца тогда не взяли, то он бы вернулся, а по возвращении его бы встретили в «Ориенте» и драться не стали. И не было бы тогда эпопеи с его побегом из «Крестов», а вслед – столь популярного фильма о любви к нему женщины-прокурора – «Тюремный романс».

Что касается даты – 18 декабря 1989 года, то именно 18 декабря 1988 года на толкучке в Девяткино произошла историческая бойня между спортсменами, когда был убит один, а движение разделилось на «малышевских» и «тамбовских».

ДВИЖЕНИЕ

Все-таки каждая система автоматически вырабатывает свое собственное самосознание. Наши так и сделали. Скоро воротчики и спортсмены, отбросившие свои олимпийки с нанесенными на них буквами «СССР», назовут себя советским словом «коллектив», за которым будет ощущаться уже нечто другое. Коллективы же интуитивно найдут для себя очень интересное существительное – «движение». Спортсмены так и спрашивали: «Ты в движении?» Замечу, это имеет категорически не то же самое значение, что на современном сленге. В наши дни характеристика «он на движениях» говорит об энергичном человеке, кто решает вопросы, мобильно встречаясь то с одними, то с другими. Тогда смысл был иной.

«Движение» подразумевало некую общность, массу, если хотите. В этом было даже что-то невидимое – политическое, как движение древних спартаковцев, а не людей из общества «Спартак». Так никто не рассуждал, а последствия вышли убийственные: природа движения была такова, что оно развивалось, становилось радикальнее и радикальнее и наконец прекратило заигрывать с обществом, в первую очередь с хозяйственно-партийным активом.

МУТАЦИЯ

Парни пришли в общепит скромными, стойкими и бедными. Первоначально они были счастливы заработать 20 рублей за смену, улыбались заведующему, называли его на «вы», а он по-хозяйски «тыкал». К посетителям относились бережно, пытались общаться с ними как с гражданами в метро: мол, извините, пожалуйста, не могли бы вы раздеться. Однако достаточно быстро спортсмены осознали избыточность вежливого общения. Они стали минимизировать свои трудозатраты. И так было понятно, что штатский – им не ровня, посетитель бара – не соперник на ринге. Обыватели падали с одного тычка. Спортсмены вошли во вкус, распробовали кровь на чужих деснах. К тому же в кармане у них появилось не два-три червонца, а лавэ, как тогда именовалась пачка денег.

Все это изменило их речь, манеры, даже походку. Они ощутили себя «тузами бубей» и превращались в хамов, с манерами тех же гопников, только иначе одетых, подтянутых и трезвых. С гордостью стали рассказывать друг другу истории о том, кто «семерых одним ударом».

И мало кому приходила в голову примитивная мысль – ничего доблестного в этом нет, как нет доблести в том, что мастер спорта по шахматам обыграет в несколько ходов любого из них.

На их бритых затылках уже появились по два бугорка. Никто не обратил внимания – кого интересуют особенности строения черепа. Но это были не шишки от неуклюжих ударов затылком. Это пробивались «рожки». Скоро от тех, кто смотрел на них свысока, останутся лишь «ножки».

ТОВАРИЩИ СОВЕТСКИЕ ПРИСЯЖНЫЕ!

В устной истории советских аферистов имеется великая речь киевского мошенника Севы Могилевича. Судили его за обман торгового работника. Сева его кинул тысячи на три. В последнем слове подсудимый сказал ту абсолютную правду, которую все знали, просто говорить официально о ней было не принято.

Он признался, что обманул, но риторически поинтересовался, откуда у потерпевшего такие обороты, если завмаг живет честно. Закончил спич Сева упоительным выводом – он вытащенные из нехорошего кармана деньги не спрятал, боже упаси, не обернул во вражескую валюту, а пропил в кабаках. То есть инвестировал в отечественное хозяйство. Вывод – от него одна польза, от потерпевшего – один вред. Севе дали ну совсем чуть-чуть.

Сегодня Сева – миллиардер. Захотите – найдите его в «Яндексе».

…ИЛИ ВЫСШЕЙ ФОРМОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ

Классовое отношение государства к растратчикам народного добра и будущей братве доходчивее всего видно из сухих норм Уголовного кодекса. Просто цитируем:

Статья 93-1. Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах, независимо от способа хищения – наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет с конфискацией имущества, со ссылкой или без таковой, или смертной казнью с конфискацией имущества.

Статья 148. Вымогательство.

Требование передачи личного имущества граждан или права на имущество, или совершения каких-либо действий имущественного характера под угрозой насилия над личностью потерпевшего или его близких, или истребления их имущества – наказывается лишением свободы на срок до трех лет, или исправительными работами на срок до двух лет, или штрафом до четырехсот рублей.

Нашли отличия? Вопросы есть?

Такое любопытное отношение базируется еще на послереволюционном подходе к дворянам, когда золотопогонников назвали врагами, а уголовников – социально близкими. То есть теми, кто из низов, оступившихся из-за угнетений царизма, но способных перековаться в честных тружеников. Просто после смерти Сталина, перебив высшее сословие и «врагов народа», его заменили на расхитителей.

Уголовников, разумеется, не перевоспитали, тем более что они превратились в мощнейшую подземную субкультуру, а вымогателей, то есть минимум крепких ребят, а максимум советских спортсменов, вновь плавно перевели в разряд близких. Читай – родных. Так думал законодатель, так рассуждал работяга.

Со времени известного революционного лозунга «грабь награбленное» мало что концептуально изменилось. Более того, спортсмены сами были уверены в его истинности. Они же проливали кровь за СССР, иногда в прямом смысле, а хозяйственники и торговые работники откладывали жир, тоже в прямом смысле.

С воротчиками же все случилось предсказуемо поступательно. К концу 90-х они, уже разведав, как работают тресты ресторанов и столовых, наконец зашли в кабинеты к директорам без стука.

Бегло перечитав стопку коротких приговоров конца 80-х, выбрал один, из Василеостровского района, от августа 1990-го. Они все односложны как табуретка. Меняются лишь имена, время и места. Конкретика нас только отвлечет. Главное в них – схемы и регалии.

То еще оглашалось именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Рассматривалось дело по вымогательству. Подсудимых было четверо, и каждый – «работающий гардеробщиком в столовой №… треста столовых №… района». Вменяли – «требование передачи личного имущества гражданина под угрозой убийства и насилия над потерпевшими по предварительному сговору».

Потерпевший «со слов знакомых фарцовщиков знал, что последние, работающие у гостиницы „Морская“ на площади Морской Славы, регулярно выплачивают рэкетирам установленные ими денежные средства…». Тем более что швейцар гриль-бара его предупреждал, что «время сейчас такое, что директор ресторана тоже должен платить за спокойствие». Но, судя по всему, советский торгаш не внял, а «около 19 часов к гостинице „Морская“ на автомашине БМВ приехало четверо … В гриль-баре гостиницы „Морская“, запугав потерпевшего, потребовали от него выплаты ежемесячно 700 рублей … подсудимые предложили отвести потерпевшего в лес и попытать».

В другом эпизоде – «мать потерпевшего в судебном заседании указала, что в вечернее время ее сын пришел домой вместе с незнакомыми, наглое и смелое поведение которых ее удивило, в связи с чем она задала вопрос: «Вы рэкетиры?» После сын ей объяснил, что деньги отдал в счет «дани».

Но «потерпевшие в судебном заседании указали, что никого из подсудимых не знают, а ранее в период предварительного следствия при опознании по фотографиям указали на совершенно другие лица». Также судья расстроился словам очевидцев: «Показания свидетелей надуманные или носят предположительный характер».

В конце приговора на машинке отпечатано: «При назначении наказания суд учитывает личности подсудимых. Ранее все они не судимы, по месту работы в тресте столовых и жительству характеризуются положительно, ранее активно занимались спортом, согласно предоставленной выписке, являются неоднократными призерами чемпионатов Ленинграда и РСФСР. Имеются ходатайства спортивных коллективов».

Присудили им по полтора года условно. В приговор не вошел уместный вопрос адвоката, заданный потерпевшему: «Каким таким образом директор ресторана, получая в месяц 140 рублей, несколько месяцев отдавал рэкетирам по 700 рублей?»

ВОЗРАСТНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ

Вышеуказанные условно наказанные спортсмены родились – в 1966, 1967, 1968, 1969-м соответственно. В 1991 году все четверо подходят к черте в 25 лет. Это важно.

20 лет назад ныне ректор Европейского университета в Петербурге Вадим Волков издал серьезную работу «Силовое предпринимательство». Тогда я чуть-чуть ему помог и высчитал возрастную мобилизацию братвы. Данные брались из региональной базы РУБОП, куда были занесены 27 тысяч фамилий и характеристики индивидуумов, так или иначе принимавших участие в организованной преступной жизни.

Пик графика возрастов приходится на 1969 год. Вершина же состоит из когорт 1966–1972 годов рождения. Отсюда ученый делает вывод: «…Они окончили школу в 1984–1990 годах, в случае призыва в армию вернулись в 1986–1992 годах и именно в эти годы оказались перед выбором дальнейшего жизненного пути».

«Когда нам будет под сорок, более молодые и сильные, вероятно, выбросят нас в мусорную корзину как ненужные рукописи – и мы хотим, чтобы так было!» – провозглашал король итальянского футуризма Маринетти перед революцией 17-го в России.

ЛОЯЛЬНОСТЬ

Каждая десятая драка сопровождалась заявлением или телефонограммой в территориальные отделения милиции, поэтому спортсменам было важно заручиться поддержкой участковых, постовых и оперов. Вышибала всегда радостно встречал милиционера, охранял его и его девушку, наливал стакан левого вина. Милиция довольно быстро стала к ним лояльна. К тому же у них была важная моральная фора – они много отдали во славу советского спорта, а значит, СССР.

К тому же и милиция, и не милиция понимали, что простой советский человек от всего этого не страдает. У него просто нет денег ни на бары-рестораны, ни на модные шмотки, ни даже на заплатить вдвое за дефицит. Значит, если кого-то и прижимают, то нэпманов, а с каких щей их надо жалеть, а тем более оберегать. Десятилетия советской политической философии не прошли даром, она же родилась из «грабь награбленное». А Уголовный кодекс лишь закреплял эти истины.

Повторим: в Уголовном кодексе РСФСР за вымогательство группой, да с еще насилием, нельзя было получить более трех лет, а за хищение социалистической собственности в особо крупном размере – до высшей меры.

Вот воры нагибают подпольного миллионера к дани. Он в страшном сне не решит обратиться в милицию, но даже если решит, то им более трех лет не дадут, а на него могут повесить и десятку. Он же официально живет на сто рублей, а тратит за вечер ту же сотню. В принципе, со времен Остапа Бендера и Корейко мало что изменилось. То же самое происходило и в отношении к аферистам. Они же тоже работяг не обманывали.

По большому счету, ничего не изменилось и сегодня. Богатый абстрактный человек – плохой человек. Если у него угнали новый «мерседес» по цене двух квартир, где живет нормальный гражданин, то, в общем-то, правильно и сделали. То есть я бы тоже так сделал, но боюсь и не умею угонять.

И до сих пор на профессиональном жаргоне оперов, и особенно уголовного розыска, существуют две градации – «терпила» и «злодей». Скажите, пожалуйста, кем интуитивно вы хотели бы быть? Правильно, хотя вряд ли и вы, и те, кто в этот момент это произнес где-нибудь в отделе полиции N, слышали поговорку представителей черной масти: «Терпила – хуже мента».

Сегодня эта фраза говорится несколько интеллигентнее: «Потерпевший – первый враг следователя». А однажды на совещании людей в погонах я слышал такое мнение: «Не надо жалеть человека, у которого есть собственный самолет».

Уходящая натура

ЧЕК

Тем временем к концу 80-х заканчивалась забава, придуманная для приличных граждан СССР. Особо надежных советское правительство порой посылало работать за рубеж. Для них была создана альтернативная, совершенно фантасмагорическая система оплаты труда, в корне отличающаяся от внутренней, но не количеством рублей, а их сложной и алогичной дифференциацией.

Начиналась она с утверждения, будто 1 рубль в пределах СССР больше на треть, чем 1 доллар, а вот за рубежом он равен некоему инвалютному рублю. Что это такое, пытались объяснить многие, но до сих пор никто не понял.

Советскому специалисту, работающему за границей, на сберкнижку начисляли 70 процентов от прежней заработанной платы. Помимо этого, в месте пребывания он теоретически зарабатывал в несколько раз бо́льшую сумму. Однако то, что ему причиталось, полностью на руки ему не выдавали. В зависимости от того, один ли он, с супругом/супругой, с детьми ли, он получал лишь определенную часть. Если в Монголии, то в тугриках, если во Франции, то во франках. Остальное и считалось как раз этими инвалютными рублями. Они-то и поступали на счета сотрудников во Внешэкономбанк, превращаясь в чеки Внешпосылторга – в некую придуманную параллельную экономике социализма валюту, на которую можно было, вернувшись домой, в специальных магазинах купить импортные вещи. Но на этом путаница не прекращалась.

Чеки были поделены еще и на зоны, в зависимости от тех стран, где трудился специалист. Чек Внешпосылторга с желтой полосой символизировал развивающиеся страны – Анголу, Кубу, с синей полосой – страны Совета Экономической Взаимопомощи, чья штаб-квартира располагалась в высотке на проспекте Калинина в Москве. Чек же без полосы говорил о том, что человек вернулся из капиталистической страны. Специалисты соответственно делились на сорта. Чеки без полос получали лишь те, кому посчастливилось быть полезным в ООН, ЮНЕСКО, на дипломатической работе.

Разлиновку для чеков придумали неспроста.

Холодильник Bosch в магазине «Внешпосылторг» на набережной Макарова на Васильевском острове можно было приобрести только на чеки без полос, дубленку – только на чеки с синей полосой, и так далее. Кроме магазина на Макарова был еще закуток рядом с домом дипломатов в начале Наличной улицы, где можно было купить джинсы. В Красном Селе в автомобильном магазине на чеки без очереди продавали «Жигули» и даже «Волги»: существовал отдельный план на машины для людей, побывавших в зарубежных командировках.

Многомерность породила массу маклей – перепродаж внутри сообщества счастливчиков. Все товары в чековых магазинах имели такую же утвержденную госстоимость, как и в любых других. Например, австрийские сапоги стоили 70 рублей, то есть ровно столько, сколько они теоретически могли бы стоить в Гостином Дворе. А на черном рынке чек без полосы продавался чуть больше чем за два рубля. И сапоги, таким образом, фактически стоили уже 140 рублей. Чек с желтой полосой, естественно, стоил дешевле – 1 рубль и 70 копеек. Вокруг чековых магазинов образовалась целая биржа: продавали и покупали чеки, обменивали чеки одного типа на другой. Все, разумеется, происходило секретно, так как на каждом чеке советская власть вывела: «Чек обмену и продаже не подлежит».

Мимо этого странного мира мошенник пройти просто не мог. Для жуликов чековые магазины – один из самых надежных источников дохода. На набережной Макарова у магазина «Внешпосылторг» они предлагали обладателю чека хороший курс, один к двум. А в действительности рассчитывались с клиентом по номиналу, вместо остальных денег давали ровно нарезанную бумагу. Так как по закону чек стоил ровно столько, сколько на нем написано, то состава преступления в этом не усматривали. И когда обманутый приходил в 30-е отделение милиции Василеостровского РУВД, которое обслуживало чековый магазин, с заявлением, то оперативник спрашивал: «И что не так, уважаемый?» Довольно скоро потерпевший понимал, что писать на себя заявление, признаваясь в спекуляции, не стоит, тем более что в таком случае дорога за бугор будет для него закрыта навсегда. Опомнившись, он уходил. Порой еще возвращался на минутку с бутылкой армянского коньяка «три звездочки» за 8 рублей 12 копеек – за «беспокойство».

На Двинской улице был другой распределитель – магазин для моряков «Альбатрос». Предназначался он для тех, кто пересекал государственную морскую границу, в том числе и для военно-морских офицеров. Чеки «Альбатроса» назывались бонами. Система работала точно так же, с тем лишь отличием, что все цены в «Альбатросе» были копеечные – в десять раз меньше, чем установленные в советских магазинах. Куртка, к примеру, стоила около 10 рублей. Боны перепродавали один к восемнадцати – двадцати. Обманывали у «Альбатроса» по тому же принципу, что и на набережной Макарова. Разница была лишь в оборотах. «Альбатрос» лидировал: возле него всегда стояло до пятидесяти пройдох, что про 1000 рублей дохода в день говорили «не очень».

Чековая шизофрения рухнула вместе с Советским Союзом. На прощание советская власть обманула своих самых послушных и преданных граждан – с полок чековых магазинов убрали дефицит, и последние спецы хватали на свои чеки в буквальном смысле сувенирные спички.

Следите за рукой

Игорь САЛИКОВ

Мы чеки ломали в честную. Один к одному. А тут видим, гастролеры нарисовались, жалом крутят, такие, как тогда говорили «чи-чи-га-га», то ли из Поти, то ли с Гагр. Понимаем, что вставлять будут куклу, кидать по-крупному, еще опрокинут кого-нибудь важного за десятку рублей, так опера нас вывернут вовнутрь мехом – это же нарушение конвенции.

К тому же у них самих должны быть крупные деньги. Показать-то терпиле куш они должны были. Чую, тысяч двадцать под носом ходит. Я к Ждану, он же выглядел правильно – высокий, лицо положительное, вылитый офицер – «слуга царю, отец солдатам».

Мы со Жданом в Военторге купили ему шинель, ботинки, китель и еще один такой же комплект парадной формы. Еще в магазине поспорили, что лучше – майор или капитан. Решили – капитан, там звездочек больше. Род войск продумали – летчик, сокол. Такой же может летать и за границу, где чеками платят.

Квартирку сняли на первом этаже у бабки одной, недалеко от набережной Макарова, двухкомнатную и кухня. Там все оборудовали. На холодильник поставили хлебницу, заднюю стенку у нее отломали, а со стороны комнаты пробили дыру прямо напротив хлебницы и теми же обоями прикрыли. С декорациями работали дольше – где китель кинули, где старые тапочки поставили, где фуражку на гвоздь, но главное в мелочах.

На столе оставили подстаканник со стаканом, а на нем недопитый холодный чай и такой уже пожухлый кусочек лимона. Это очень важно, поверьте. И выпустили Ждана.

Он рюмочку тяпнул для запаха – и к «чековому». Они к нему. Он им, мол, у него тысяч 15 чеков, но ему надо все сразу поменять. Эти обнюхивают его, делают вид, что им не очень интересно, но мы-то понимали, что не соскочат. И наконец заманили.

Они зашли в наш антураж, тут же наткнулись на ботинки офицерские расшнурованные. Сели на кухню, Ждан начал считать деньги их, насчитал 30 тысяч рублей, все верно. Тут Ждан заворачивает их в газету «Комсомольская правда», нами заранее припасенную, и запихивает в хлебницу, мол, я сейчас за чеками схожу, а мои деньги пусть тут пока полежат. А они же куклу всовывают, когда пересчитывать второй раз начинают, поэтому спокойные сидят, ждут, когда их лох вернется.

Сидя в другой комнате, я отодвинул обои и аккуратно вынул пакет, а на его место точно такую же газету положил, но уже с горчичниками. Мало ли – заглянут, а нам же хотя бы несколько минут надо свинтить. Мы и ушли через окно. И встали на машине недалеко от чекового магазина, ждем.

Видим – несутся на всех парусах, прохожих за рукава дергают. Мы одного послали, кто не принимал участие в операции. Они к нему – про нас расспрашивают, грозят маму убить, папу убить, мамой клянутся. Голосят, что они авторитетные какие-то, к ворам обратятся, ну и остальной понос. Наш товарищ им на прощание сказал, что вы бы не бегали тут, не кричали, что первые дураки на деревне. А мы махнули гулять в Сочи, в лучшую гостиницу СССР – «Дагомыс».

Ленинград всегда был особенный город, здесь воры жили своей жизнью, и мы – аферисты – никогда им ничего не платили, да и приближаться к ним не хотели. Между прочим, потом, в 90-е, и для спортсменов это было неважно, а вот в других городах воры были в силе, там такого бы не прокатило.

ЛЕНИНГРАД КАБАЦКИЙ

Владимир Феоктистов – это наш Беня Крик. Про него написано с лихвой, но не снят тот художественный фильм, который бы его мифологизировал. Обойти его стороной – то же самое, как из салата оливье вынуть зеленый горошек.

Владимир Феоктистов – первый человек в Ленинграде тех времен, который стал известен широкому кругу людей как преступный авторитет. Однако ему в голову не приходило собирать с подпольных торговцев дань. Уже в середине 70-х он знаменитость Невского проспекта. Прозвище Фека повторяли в центре куда чаще, чем фамилии оперативников, подпольных антикварщиков и руководителей города. Через двадцать лет с пера Андрея Константинова к нему приклеился статус «дедушки русского рэкета».

Владимир Феоктистов, детство

Все знали, где его найти. Многопалубный ресторан «Невский» на углу Невского и Марата стал его офисом. Все, кто что-либо весил в центре, – все сидели с ним за столом. Он обожал гудеть, был влюблен в кабацкую атмосферу. Бесконечные его неправедные сделки густо были усыпаны уловками, лукавством карточной игры, эпикурейством.

Первый раз Феоктистова арестовали через несколько дней после совершеннолетия. Его и приятеля, с которым они играли вместе за хоккейную команду фабрики «Скороход», обвинили в спекуляции: они скупили у гражданина Финляндии 3 плаща по цене 35 рублей за штуку и 34 нейлоновые рубашки по цене 10 рублей за ту же штуку. В коротком приговоре суд дотошно подсчитал наживу – 533 рубля. Несмотря на ходатайство коллектива механического завода, где Феоктистов работал слесарем, его приговорили к двум годам усиленного режима, сославшись на то, что 2 июня 1962 года подсудимый уже задерживался в центре города за мелкую спекуляцию иностранными вещами. Преступление с точки зрения сегодняшнего мировоззрения – обхохочешься, но в СССР безопасней было быть квартирным вором, нежели дельцом, скупающим у капиталистических иностранцев рубашки. После освобождения родители попросили его взяться за ум.

Он поступил в Ленинградский ордена Трудового Красного Знамени инженерно-строительный институт, на заочное отделение факультета автомобильного транспорта. Тема его вступительного сочинения – «Дни, которые потрясли мир». Первые строки как будто копируют речь Леонида Брежнева: «Весь советский народ, все люди земного шара будут праздновать в этом году 50-й год советской власти». Дальше – больше: «Прекрасней стала наша Родина: там, где были пески, растет хлопок, а на севере растут яблони». С первого курса он ушел в академический отпуск и так из него и не вернулся.

В 1972 году Феоктистов снова попал в колонию, по еще более смехотворному обвинению: «Что он, будучи ранее, в течение года, привлеченным к ответственности за мелкое хулиганство, должных для себя выводов не сделал… в ночь с 17 на 18.01.72 в баре гостиницы „Россия“, будучи в состоянии алкогольного опьянения, ругался публично нецензурной бранью». Итого: восемь месяцев «строгача».

Начиная с середины 70-х его уже помнят как главного кутилу Невского проспекта. Он был скорее продуктом пиара, чем настоящим преступным авторитетом. Феоктистов и правда занимался рэкетом, но по последующим представлениям довольно смешным. На Невском всегда было немало людей, чьи доходы в сотни раз превышали их советские зарплаты. Феоктистов и компания подпаивали их, втягивали в карточную игру, реже – в шмен, и обманом выигрывали у них огромные по тем временам деньги. Как правило, они еще до того, как обуть простака, выясняли, сколько он стоит, то есть сколько денег у него где-то припрятано. Если клиент не хотел отдавать проигранное, ему угрожали, в крайнем случае – награждали зуботычиной.

«5 декабря 1977 года возглавляемая Феоктистовым группа в составе Капланяна, Плиева и Меликова, заранее договорившись, вовлекла в азартную игру гражданина Садкова и путем подмены колоды карт, использования специального приспособления для мечения нужных для выигрыша карт на квартире Меликова по адресу: ул. Шевченко, д. 38, „обыграли“ Садкова на сумму свыше 12 тысяч рублей; при этом Капланян в процессе игры специально прекратил играть, оставив в игре Меликова только с Садковым, а после игры принял участие в вымогательстве денег у Садкова путем лишения его свободы передвижения и угрозы насилием, в результате Садков был вынужден через Плиева передать участникам этого преступления 6050 рублей» – будет напечатано в новом приговоре после Олимпиады-80.

Феоктистов гусарил в самых дорогих ресторанах Ленинграда, устраивал драки, мог нахамить официанту или демонстративно сунуть взятку милиционеру. Манера поведения и одежда Феоктистова вызывали ассоциации с купцом-миллионщиком и уж никак не с блатным. Старожилы помнят его выходящим из гостиницы «Европейская» в длинном кожаном пальто с огромным соболиным воротником.

В 1980 году немецкий журнал «Шпигель», отличающийся левыми взглядами, выпустил о Феоктистове статью, в которой назвал его главным мафиози Ленинграда. К тому же году, в седьмом номере антисоветского журнала «Посев», тоже выходящего в Германии, плеснули бензина в костер. В малюсенькой наивной статейке «Заметки о преступности» пропечатали: «Есть и гангстеры советского производства. Из них в Ленинграде наиболее известен Владимир Феоктистов. У него множество „подчиненных“. Среди них есть даже вооруженная автоматами банда, специализирующаяся на взимании неуплаченных долгов… Феоктистов ведет себя открыто… За один вечер он легко проматывает 500 рублей (трехмесячный заработок среднего советского человека)… Милиция обходит Феоктистова стороной». Мимо этого не мог пройти Комитет государственной безопасности. На Лубянке приняли единственно возможное в ту пору решение.

За несколько дней до нового 1981 года Феоктистов и несколько его подельников были арестованы. Все, что ему инкриминировалось, он, вне сомнения, совершил. Кроме анаши, подкинутой ему в карман «для порядка». В соучастниках драк и подвигов не мелькали уголовные клички. Напротив, среди них встречались и интересные люди: студент Консерватории Саша Плиев, студент Педиатрического института Михаил Мирилашвили. В процессе оперативной разработки всплыли имена начальника угрозыска Дзержинского РУВД подполковника Юрия Ломоватского, начальника ИЦ ГУВД полковника Бондарева, десятков оперуполномоченных.

Евгений ЦВЕТКОВ, его подельник

Когда я с Володей сидел в тюрьме КГБ на улице Каляева, – произошло небывалое. Нас выводят из разных камер и сажают на стулья в следственный кабинет. Вдруг заходит первый секретарь горкома партии Григорий Васильевич Романов. Он с порога начинает читать нам нотацию. Мы ведем паразитический образ жизни, позорим город трех революций и прочие лозунги. Мы так удивились – мы сидим, а он перед нами стоит и митингует, что даже не переглянулись, как будто сон смотрим. Наконец он немного устал и заявил, что еще мы в ресторанах пристаем к женщинам, даже к известным, заслуженным певицам.

И тут до меня дошло. Перед посадкой в ресторане «Европейской» случился инцидент с Людмилой Сенчиной. Она подсела за наш столик, а Володя ей нахамил. В Ленинграде ходили слухи, что Романов и Сенчина в близких отношениях, а тут я это на себе прочувствовал. Когда возвращались в камеры, я Володе сказал: «Адвокаты нам точно не нужны».

Видео гульбы Феки

СВАДЬБА С ПРИДАНЫМ

По большому счету, в третий раз его посадили за образ жизни. Вернее, за то, что он был абсолютным лидером среди тех, кто вел этот несоветский образ жизни. О чем и было сказано в приговоре, в самых первых строках: «Феоктистов, продолжительное время нигде не работая, ведя разгульный образ жизни, часто посещая рестораны и бары города Ленинграда, систематически занимался преступной деятельностью для добывания средств».

На суде выступали многие, но многие же отказывались от показаний. Наиболее виртуозно это делала его знакомая Нина по прозвищу Гаврош: «Феоктистов меня ногами не бил. Руками тоже не бил. А если бил, значит, сама заслужила».

Именем РСФСР Феоктистов на 10 лет был этапирован в Красноярский край. А перед этим успел сказать свое «последнее» слово, абсолютно в духе его школьного сочинения: «Я осознал глубину своего падения».

Скромно Владимир Викторович вел себя только на одном застолье, на свадьбе своей дочери осенью 1989 года. Она выходила замуж за Андрея – племянника всемирно известной ученой Натальи Бехтеревой. Во Дворце на набережной Красного Флота Феоктистов сторонился родителей и гостей жениха, а на банкете вместе со своими корректно отсел в соседний зал.

Это было удивительное, уникальное, знаковое событие. Волей случая и чувств слились две крови – аристократическая и хулиганская. Как если бы дочь Нестора Махно вышла замуж за сына Ивана Бунина.

Елена БЕХТЕРЕВА,

дочь Владимира Феоктистова

Родился отец в Воронеже, но потом дед с бабушкой переехали в Тбилиси. Дед ведь был офицером, служил в железнодорожных войсках. Он воевал, был ранен. Была даже такая книга, при советской власти выпущена – «Отважные». В ней и про него написано. А бабушка – армянка, зубной врач. У нас и сейчас много родственников в Батуми.

Но отец с детства в Питере, окончил школу на Лиговке и там же познакомился с мамой. Она всегда смеялась, что писала за него сочинения.

С детства его любимый фильм – «Свадьба с приданым». Они с мамой ходили на него раз десять в кинотеатр «Север». Как в свое время народ бегал на Чапаева. Может, тогда ему запала фраза из фильма: «Карты, они не милиция, фамилии не называют».

Когда отца посадили первый раз – мать его ждала, и потом они расписались. В этом же 1967 году родилась и я. Больше у отца детей нет.

Он любил кофе и сигарету поутру, а сам не умел подойти к плите. Как-то ждал маму полдня, чтобы плиту включить. До 30 лет вообще не пил. С одного бокала вина ему становилось плохо. Ел мало. Но любую еду сразу же посыпал густо солью, даже не пробуя.

Всегда жил какой-то своей придуманной жизнью: гулял. Круговерть. Любимый ресторан – «Невский», где был Ольстер. Потом уже «Пулковская». Отец всегда одевался с иголочки. Говорил: «Я должен выглядеть». Шмоточником был еще тем! Всегда в костюмах.

Деньги не задерживались, да он о них и не думал. Знал, что должны откуда-то появиться. Всегда говорил мне: «Я в душе пацан».

Любимая его кабацкая песня: «Не сыпь мне соль на рану». Наверно, из-за первых строк: «Ну почему меня не лечит время». Любил армянскую: «Ов, Сирун-Сирун».

Спортом не занимался, но блестяще играл в настольный теннис. Хотя в карты больше играл и лучше.

Мама работала буфетчицей в гостинице «Киевская», поэтому мы никогда не голодали. Даже когда он сидел. Всегда компоты коробками.

Когда я поступала в Первый мед на стоматологию, то в анкете писала: «Из семьи рабочих». Иначе кто бы меня взял.

Отец, кстати, был чрезвычайно сентиментален. У него в лагере был щенок, а когда крысы отгрызли ему лапку, отец плакал.

Василий Денисюк, самый мудрый из боксеров, нырнувших в 90-е: своей бригады не имел, но с ним все считались

Василий ДЕНИСЮК

Фека вел жизнь босяцкую. В кармане всегда хрустело деньжищами, и мгновенно эти звуки таяли. Все из ресторанов пришло и туда же вернулось. Никогда он не давал платить за стол другому. Не говоря уже – платить за себя. С него хорошо писать книгу «Ленинград кабацкий». За его столом кого только не было – и торгаши, и варьете. Володя же в Грузии жил. Так что много наезжало с Сочи, с Поти, с Батуми. Но язык – враг его. Он не подколоть не мог. Порой зло, не к месту, несправедливо. Значит, рядом драки. А как советский ресторан без драки? Как сегодня без гламура. Он часто был несправедлив в мелком, жил в шуме, славе. Его мама, Марианна Багратовна, говорила: «Хочешь, чтобы узнал весь Ленинград, – скажи Володьке».

ВПЕРЕДИ МАГНИТИКИ

В 90-е Феоктистов, пытаясь приспособиться к новым условиям, обложил данью таксистов у гостиницы «Пулковская». Попытка была неудачной. Один из таксистов рассказал, как к нему подошел какой-то барин с двумя быками по бокам и потребовал отвезти его в центр. Водитель отказался, и тогда фигура возмущенно назвала свою фамилию – Феоктистов, на что шофер с искренним недоумением спросил: «Космонавт, что ли?» Все закончилось быстро. Согласно показаниям водителей, подсудимый Цветков высказывал угрозы в таких выражениях, как: «Мы вас всех вычислим и грохнем», подсудимый Беньяминов – что их будут «гасить монтировками», Беглов угрожал вывозить их по одному на Южное кладбище и «грохать» там, Мамедов и Сергеев высказывали угрозы в виде подтверждения угроз «да, грохнем», «мы здесь хозяева», Феоктистов при встрече с водителями угрожал последним, что, если кто-то из них «возникнет», тому будет «крышка».

В октябре 1990 года арестовали первых. Феоктистов уехал в Канаду к своему знакомому, легенде Невского проспекта еще 60-х годов, имевшему десятки судимостей во всех странах мира, Григорию Захарову, многим известному как Дурдом. В августе 1991 года Владимир Викторович оказался в Нью-Йорке. В ресторане на Брайтоне он столкнулся с несколькими эмигрантами, с которыми испортил отношения еще за 15 лет до этого. Эта встреча чуть было не закончилась резней.

18 августа 1991 года прокуратура Ленинграда выдала санкцию на арест Владимира Феоктистова. Его задержали в Москве на съемной квартире. На вопрос, зачем он вернулся, Феоктистов ответил: «Ну вот такой я балбес и дурак, что хочу жить в СССР».

Отсидев и на этот раз, он не смог влиться в лидеры братвы. Набравшие силищу, они сначала относились к нему уважительно, как к ветерану партии, которого иногда требуется приглашать в школу на юбилейные политинформации. Но так как язык у него остался злой, то прекратили с ним общаться. Он не нашел себя в 90-х и умер своей смертью в 2004 году.

Из всего преступного вихря прошлого столетия Петроград-Ленинград-Петербург уже оставил себе на память лишь три кодовых имени: Ленька Пантелеев, Владимир Феоктистов, Владимир Кумарин. Революция, застой, революция. Все остальные – удел тонкого краеведения. Так, например, мнение Иосифа Бродского о том, что Баратынский сильнее Пушкина, тоже мало что значит для массового сознания.

Газета «Смена»,

1991 год

Прошло столько времени, что они уже неопасные. Ими можно в своем роде гордиться. Как это делают в Чикаго. Там на Аль Капоне заработали уже состояние. Нам это тоже предстоит. Никто не мешает включить их в туристические достопримечательности, нарисовать на магнитиках, впечатать в сознание города.

Эмблема вихря

К БАРЬЕРУ

Вскоре спортсмены узнали, как устроены внутренности советской торговли: сколько и на чем зарабатывает бармен, сколько он отдает начальству, сколько директор треста ресторанов и столовых относит в райисполком. Вначале надо было доказать свою преданность директору, показать, что ты понимаешь, по каким законам живет торговый мир, знаешь о круговой поруке, о том, что надо делиться с вышестоящими инстанциями, что не надо беспокоить руководство по пустякам, а лучше решать вопросы самому. И если нужно, то вступать в партию, делать вид, что борешься за вымпелы и знамена.

В случае если молодой спортсмен следовал этим правилам, его переводили в бармены. Это и была следующая ступенька развития.

Вообще слово «бар» для советского уха – притягательная штуковина, а не какой-то там тип предприятия общественного питания. Если ресторан – угодье барское, кабак или трактир – нашенское, пивная, рюмочная – родные, то «бар» – заморское. Пойдем в бар – это чуть-чуть переступим границу. Там можно сесть на высокий стульчик возле стойки. Так же сидят герои всех французских нуаров, в конце концов, так себе позволял сам Штирлиц. Чашка кофе, сигарета с фильтром, какая-нибудь пепельница из цветного стекла – и ты уже чуть ли не другой человек. Будто с тростью и в канотье.

И пусть иногда коктейли незамысловато делились на «Столичный» и «Гусарский», где «Столичный» – это треть советского шампанского, остальное коньяк, а «Гусарский» – треть коньяка, а остальное шампанское, но в эту бурду в высоком стакане вставляли трубочку. А это все меняет.

Никто же не анализировал, что у барменов в трудовой книжке было записано – «буфетчик», как у воротчика – гардеробщик, а зарплата буфетчика редко достигала 100 рублей, как и у гардеробщика никогда не поднималась выше 50. Если ты знаешь обоих, а у тебя есть деньжата, то ты козырный. Тогда тебе не страшна этимология этого слова – «бар» – от французского слова «барьер». За ним ты оставил всех тех советских людей, кто еще готов вставать на завод по гудку.

Понятно, что в Ленинграде было побольше баров, чем в Мелитополе. В топе рейтинга предсказуемо стояли центровые, что вдоль или рядом с Невским. Так, бар «Север» над вечной кондитерской «Север» впитывал тех, кто с утра до вечера просто жил на Невском – фарцовщиков, ломщиков, спекулянтов. На Караванной, а тогда Толмачева, недалеко от цирка, блистали «Сонеты». Тут концентрировались уже спортивные ребята, ведь в ста шагах был Зимний стадион, где тренировались все, от легкоатлетов до волейболистов. Вообще, каждый знал свою поляну.

В ресторане «Невский», на углу Невского и Марата, вечно столовались опасные из бригады Владимира Феоктистова. Там был полный кабак и разгуляево цыганского пошиба. В «Кавказском» на углу Невского и Казанской кучковались опытные торговые расхитители социалистической собственности. В «Баку», на углу Итальянской и Садовой, заседали все больше опасные. Одеты они были фартово, а на ступнях, под носками, можно было заметить культовый маркер – наколку – «Они устали ходить под конвоем». В первой гостинице «Европейская» присутствовала уже знать – от любимицы первого секретаря обкома партии Григория Романова Людмилы Сенчиной до дирижеров, хотя валютчики тоже не обходили это роскошное место. «Нева», там, где сегодня напротив Гостиного Двора книжный магазин «Буквоед», считался еще простоватым рестораном, столовкой для туристов. Ну ничего, скоро все изменится.

У быстро взрослевшей братвы был уже свой штаб, свой Смольный, откуда они начнут свое победное шествие. Своего рода аналог той мюнхенской пивной.

РОЗА ВЕТРОВ

Кафе «Роза Ветров» находилось на важной городской оси: аэропорт – гостиница «Пулковская» – гостиница «Россия» – центр. Это место и стало малой родиной ленинградской организованной преступности. К концу 70-х годов на дверях кафе «Роза Ветров», на Московском проспекте, 204, стояли будущие бренды рэкета: чемпион города по боксу в тяжелом весе среди юношей Александр Челюскин, чемпион города по дзюдо в тяжелом весе Павел Кудряшов и просто парни, державшие себя в спортивной форме: Владимир Кумарин и Александр Милюков. Много кого стояло, всех упоминать – страницы не хватит.

Над входом необычным для тех времен дизайном обращал на себя внимание перенесенный с географических карт жестяной восьмиугольник – знак розы ветров. Кафе имело два входа: главный, в бар, с Московского; и еще один, в кафе, со стороны улицы Гастелло. Двери открывались прямо в метре от мемориальной доски в честь прославленного летчика. Два помещения внутри ничем не отличались от сотен аналогичных предприятий крупных социалистических мегаполисов. В них было не так богато и просторно, как в культовых заведениях на Невском, но достойно, чисто, по-советски уютно. У бармена был отличный набор аудиокассет с популярной западной музыкой. За стойкой наливали коньячный пунш и коктейль «Фрукты в шампанском» для дам.

Бар стал самым модным местом в среде бывших спортсменов – лучшие из них всегда старались туда заглянуть. Среди прочих в «Розу» время от времени захаживал Сергей Васильев. Приятно повторять – сегодня он миллиардер, совладелец Петербургского нефтяного терминала.

А тогда нефть текла за стойкой бара. Из воспоминаний ветерана, мастера спорта по вольной борьбе Соснова: «8 марта 1980 года разлили на настроении 25 ящиков сухого грузинского вина. Работали, как всегда, на пересортице, умные же на недоливе коньяка не работали. Бутылка „Гурджаани“ стоила 3 рубля 60 копеек, а бутылка „Ркацители“ – 1 рубль 17 копеек. На бутылки „Ркацители“ наклеивали этикетки „Гурджаани“. Считай – 25 ящиков – 700 бутылок. С каждой бутылки по 2 рубля 40 копеек. Вот тебе больше 1500 рублей, и это не считая всего остального за тот вечер. Это в ударный, но день же. А зарплата ленинградского бога, первого секретаря обкома партии Романова, была, наверное, рублей под 500 в месяц. И это только бармен заработал, отдав 25 рублей с каждой сотки в сторону директора куста ресторанов и столовых. Воротчики свое взяли, администратор тоже себя не обделил. А еще чаевые, веселая история».

Петербург сегодня, оставшиеся «фрески» над входом в кафе «Роза Ветров»

В двухстах метрах от «Розы» в ресторане гостиницы «Мир» уже основал себе штаб-квартиру Константин Карольевич Яковлев. Мрачное прозвище Могила он получил потому, что был представителем непрестижной, но исключительно прибыльной профессии – работал могильщиком на Северном кладбище. И он постоянно наведывался и в кафе. Когда его убьют, он ляжет на то же Северное.

«Роза Ветров» явилась своеобразной оппозицией Галёре и ее образу жизни. Главной идеей был не разгульный отдых, а заработок. Приобретенные рубли бережно складывали, а не распихивали, по-воровски скомканные, по карманам. Здесь было принято говорить о спортивных успехах и достижениях. Было важно, кто, когда и на какие соревнования ездил, с кем боролся, против кого устоял на ринге. Конфликтов происходило мало, но чувствовалось: парни готовы и могут решать вопросы слету, неожиданными хлесткими ударами отправлять на пол «заблудившегося». Им для этого не требовалась финка. Пока они искренне считали: «Нож – оружие раба».

А между прочим, на плечах авторитетов в лагерях – звезды воровские, всем известные. Порой и на коленях у них наколоты геометрические фигуры «роза ветров». Их часто можно встретить на старых географических картах, но у блатных это символизирует противопоставление себя власти – не встану на колени. Спортсмены же не понимали, да и не хотели понимать значения этих символов. Роза и роза, что тут вникать. Тем более что хорошо запоминается. И уж точно еще не ведали, что герб Сицилии – изображение трех ног на фоне Медузы Горгоны – тоже как-то смахивает на Розу. Причем на красно-желтом фоне. Кровь и золото.

На Московском, 204, от былых времен сегодня остался лишь след от знака розы ветров на штукатурке сталинского дома чуть выше входной двери. В наши дни помещение сдавалось то под магазин одежды, то под светильники. Если бы наша мафия пришла к власти, то там образовалось бы что-нибудь наподобие стены плача. Загубили место.

Шарм – бах-трах

Андрей КОТОВ, Кот

Я родился на Охте в простой рабочей семье. Воспитывали меня, как и всех, в духе чести, достоинства, чтоб простых людей защищать. Заодно – тут нельзя, там нельзя. А мы балбесами были. Я – точно.

Спортом я начал заниматься с раннего детства. Сначала плаванием, а когда мать развелась, мы переехали на Васильевский, то пошел в бокс – в клуб «Василеостровец» на 10-й линии. Там я познакомился со многими будущими знатными людьми. Лидер «пермских» Саша Ткач, Володя Колесник там уже по груше лупил – он из Афганистана с обожженной спиной приехал. Как только пошли результаты, я попал в клуб «Ринг» на улице Зодчего Росси, к знаменитому тренеру Васину. Я тренировался с братом Сергея Васильева. Туда много кто приходил. И сам Сергей Васильев, и его братья Александр, Борис.

«Роза Ветров» стояла в рейтинге модных заведений. Публика там собиралась не фабричная. Мы же на жизнь смотрели со страниц редких иностранных журналов, кинофильмов. А в «Розе» – шары блестящие над стойкой, дискотека с итальянской эстрадой, девчата, коктейли. Танцевали на пятачке маленьком, фарцовщики собирались в «Пулковской».

В «Розе Ветров» одно время на дверях стоял Кумарин, а постоянно там торчали и Паша Кудряшов, и Костя Могила, забегал и Сергей Васильев. Малышев с Челюскиным. Уже кучковались, но стриженых затылков и спортивных костюмов еще не было. Хотя посторонний человек на уровне инстинктов опасность мог почуять. Все уверенные, крепкие, раскованные такие, за трёхой дрожащей лапой в карман не лезут. Кулаком там особенно не работали, но дурной славой пахло. Все как-то по-соседски. Кумарин бухаловом из-под полы приторговывал, ведь водка поздно вечером не продавалась. Потом он в «Таллин» за стойку поднялся. А в «Розе» за стойку встал борец – известный вольник. Так уж вышло, что там слепились все основные харизматические личности, у кого масло в голове было. Никто никого еще не делил, и Малышев с Кумариным жили как Володя с Сашей. Может, и была искорка, ведь все темы липли к Кумарину первыми, но ее никто не видел.

Ценности в голове были вроде бы правильные – не уступи, защити. Бедных трогать не смели. А рядом Галёра. Ее уже потихоньку спортсмены окучивали, так что первые джинсы я надел в олимпийский год. Я их не покупал. Так, порой подзатыльник спекулю влупишь и заберешь немножко. Это же не грабеж, а дележка.

Отдыхали в гостинице «Советская» в баре «Шайба», а в ресторане тогда там работал официантом Николай Гавриленков, кого потом убили. А на воротах стоял Артур Кжижевич, он потом в тюрьме ФСБ умер после того, как их сотрудника застрелил.

А мы шармом увлекались: не то что блестящей жизнью, а телками, кабаками. Потихоньку поняли: кто сильнее, тот и прав. Романтика – хи-хи-ха-ха, бах-трах.

В армию пошел, так меня, энергичного, комсоргом сделали, потом в партию звали. Я смеюсь: «Ну вас к лешему – я ничего в этом не понимаю». А когда в 1983 году пришел из армии, то пару лет побоксировал, а тут и Брежнев умер да Горбачев «родился». Понеслось. Сам вышибалой не стоял, а большинство приятелей – на дверях. Уже горбатить, как родители, не хотел категорически.

РУЧКОЙ И КУЛАКОМ

Раз уж на знамени сицилийской мафии должен отсвечивать толстокожий лимон, то на гербе ленинградской мафии – ручка от двери. Напротив Гостиного Двора стоит старинное здание, где расположена галерея бутиков «Гранд Палас». Там находится вечная кондитерская «Север», там, на втором этаже, в бывшей комнате управляющего алмазной биржи было кафе «Север», где засиживались многие герои Невского проспекта. Все стерлось, переформатировалось в удивительное сегодня – сейчас в этом пространстве удивительный магазин редкой книги. Образованная дама Анна встречает вас изысканной улыбкой, готова поговорить о первых трудах Карла Маркса, о воспоминаниях Феликса Юсупова. Она когда-то сама работала переводчицей в «Интуристе» и понимает, кто посещал ее нынешнее помещение.

Но есть там штуковины, оставшиеся незыблемыми. На мощных входных дверях «Гранд Паласа» есть медные дореволюционные модерновые ручки. Их шесть. Как-нибудь подойдите, обхватите какую-нибудь пальцами. Это буквально последний реальный артефакт 90-х. Все, кто прошел через фарцовку, валюту, все, кто проскочил через братву, все держались за эти ручки. Кумарин и Малышев тоже.

Так что на знамени нашей мафии можно вышить кулак, сжимающий дверную ручку. Как классическая рука красноармейца – знамя.

МУЗЫКА АТАКИ

Еще учась в Ленинградском институте точной механики и оптики, Кумарин был знаком с Александром Милюковым, кто приехал в Ленинград оттуда же, откуда и он – из Мучкапского района Тамбовской области. Как-то в 1979 году они ехали вдвоем в такси, и водитель по дороге подсадил еще одного парня. Они познакомились. Выяснилось, что пассажира зовут Валерий Тюрин, он тоже приехал в Ленинград из Тамбовской области, а работает уже барменом в одном из баров в Купчино, в хозяйстве известного торгового работника Ильи Векштейна. Валерий, уже понятный центровым как Ляперс, пригласил ребят к себе в гости и предложил им работу гардеробщиками в кафе «Роза Ветров», которое вот-вот должно было открыться на Московском проспекте. После этой встречи, по словам самого Кумарина, сказанным им в первом и самом историческом интервью Андрею Константинову, в его жизни началось «самое интересное»: «Меня отчислили за неуспеваемость, потому что я перестал ходить в институт. А перестал ходить в институт, потому что устроился в кафе „Роза Ветров“ – как тогда говорили – «стоял на воротах“. Мы обеспечивали безопасность в кафе, улаживали конфликты – в общем, были вышибалами. Там появилось много интересных людей, и мы, конечно, с ними общались. Тогда же мы познакомились и с Новоселовым, будущим председателем Законодательного собрания Петербурга. Впрочем, эти знакомства были шапочными и ни к чему не обязывали».

Трудно не забежать вперед. Это тогда знакомство с Новоселовым ни к чему не обязывало, а к концу 90-х годов фигура ЗакСа Новоселов и босс всех боссов Кумарин являлись чуть ли не градообразующим дуэтом. Наверное, поэтому Новоселов был взорван, и по злой иронии истории, рядом с «Розой Ветров». Наемники оказались из дальнего окружения Кости Могилы, между Кумом и Могилой произошли переговоры, где Могила фактически оправдывался, и вроде бы они «сверили часы». Но в 2003 году Константина все равно расстреляли вместе с водителем.

Те, кто в конце 80-х начнет занимать троны лидеров, все прошли от воротчиков в бармены. То есть еще в советской торговле показали себя успешными, целеустремленными, понимающими правила игры. Это воротчику платили, а он никому не платил. А бармен отдавал часть левого заработка наверх, сам должен был решать вопрос с контролирующими инстанциями, которые также кормились с баров и ресторанов. Если бы не перестройка, не буржуазная революция, они пошли бы вверх по этой нужной социальной лестнице. Укрепившись в барменах, заочно закончили бы Институт советской торговли, стали бы директорами треста ресторанов и столовых какого-нибудь района, вошли бы в составы райкомов партии, а потом еще выше и выше. Внутри у них бурлила музыка атаки из песни композитора Блантера «Спортивная честь»: «В наших мускулах – сила народа».

Зная, каких вершин в структуре мафии они добились, кто возразит, что Кумарин не стал бы руководителем Главного управления торговли Леноблгорисполкомов, а Малышев руководителем Главного управления снабжения.

Но это два совершенно разных явления.

Без комментариев

Петербург, 1999 год, сразу после взрыва служебной машины Виктора Новоселова

Все это и обусловит скорый великий раскол Движения перед самым 1991 годом. Даже если бы они знали фразу-код Дантона – «Революция пожирает своих детей», это ничего бы не изменило.

ПРОРОЧЕСТВО

В августе 1986 года выходит альбом «Наутилуса Помпилиуса» «Разлука». Именно он приносит славу Вячеславу Бутусову, и именно там появляется песня «Рвать ткань». А в ней: «Мне страшнее Рэмбо из Тамбова, чем Рэмбо из Айовы». Я разговаривал об этом с Кумариным. Он, шутя по-доброму, вспоминал, как однажды, году так в 1985-м, в баре «Зеркальный» в гостинице «Ленинград» его товарищ Лукоша и еще кто-то не поняли каких-то посетителей и поддали им. Потом помирились, выпили вместе, познакомились, а избитые оказались Бутусовым и музыкантами.

Сам же Бутусов в 1988 году в интервью журналу «Сельская молодежь» ответил на этот вопрос. Его спросил москвич: «Эта строчка о люберах?» – «Не только… Что же касается песни, то, конечно, опаснее не заморский киногерой, а сосед, который может быть и покруче его».

Под колпаком

10 КОПЕЕК

Колпаки – старая забава промысловых людей. Наверняка ее истоки где-то на базарах времен Иисуса Христа или даже в Египте фараонов. Этот сюжет постоянно всплывает, потом куда-то ныряет и вновь вылезает на улицы. Сейчас уже мало кто помнит, что предпоследний раз в СССР в колпаки облапошивали после войны, на вокзалах.

В нашей истории колпаки вновь восстали весной 1987 года на Благодатной улице в Московском районе, и тут же второй, как его называли сами игровые, «станок» появился на проспекте Стачек. На Благодатной – напротив станции техобслуживания автомашин, а на Стачек – напротив памятника Танку-победителю, где также был магазин автозапчастей. Выбраны места были с умом. Это точки силы дефицита, куда шли толпы мужчин, и меньше 50 рублей в кармане они не несли.

Тему внезапно привез из Москвы ломщик Миша Чапай. Он приперся уже со своим шариком, но сначала ленинградские жулики – те, кто еще промышлял обманом спекулянтов, – отнеслись без воодушевления. Посмотрели так: пока кого-то разведешь, ну, может, на всех рублей 200 поднимешь. Разве это можно сравнить с барышом на Невском? Начали из любопытства, а потом как пошло, как поехало – и все обомлели. До сих пор один из тех родоначальников помнит цифру самого ударного дня.

– Четырнадцать тысяч девятьсот рублей! – буквально выкрикнул он по телефону. Увы, я не могу назвать его имя, сегодня он живет в США, очень законопослушен, но скучает страшно.

Закрытое акционерное общество было устроено по чугунным законам капитализма. Тот, кто застолбил место, договорился с милицией, решает вопросы с конкурентами, – мажоритарий. Таких, как правило, было двое-трое. На Благодатной, например, одним из учредителей стал Володя Поляк. Сегодня миллиардерствует в столице. Тот, кто крутит колпаки, наиболее квалифицированный работник, получал 10 процентов прибыли. Как тогда говорили – 10 копеек. Звали его нижним. Верхние же создавали атмосферу игры, подначивали, устраивали шумные дискуссии, а заодно немного охраняли нижнего. Им – по 5 копеек с оборота.

На тот момент наперстки наказывались лишь административно. Милиция сидела на зарплате. В то время те персонажи милицию еще чтили и ругаться с нею считали неэффективным и неинтеллигентным. Но для конспирации и отчетности на них постоянно составляли протоколы, и кто-то из концессионеров в суд ходил как на работу.

Но первая волна все-таки стояла на плечах старой школы. Те, кто зарабатывал языком, о который можно было порезаться, и ловкими пальцами. Они, конечно, могли и остро отреагировать на ситуацию, но удар в ресторане бутылкой по голове был не из их арсенала. Стратегия первых наперстков была нежна и завлекательна. Завсегдатаям, игроманам давали немного выигрывать, а если лох совсем уж верещал, то ему просто отдавали его рубли.

Однажды – думаю, это случилось летом 1988 года – приезжий в прямом смысле проиграл все деньги, которые ему дали в провинции на покупку трактора. Он побежал в отделение милиции, там его послали куда подальше, так он начал вешаться на бельевой веревке напротив окон в дежурную часть. Менты прибежали на Благодатную, там сразу же вернули весь «трактор». Их плутовская специальность перешла и сюда – не хамить, если не прокатило – разбегаться по-людски.

Даже прибаутки, те задорные частушки, которыми веселили честной народ, они культурно переделывали. Этот аттракцион-залипон не мог обойтись без зазывалок:

– Прилетел к вам из Америки на зеленом венике. Веник распался, а я здесь остался.

– Кто глазки пучит – ничего не получит.

– Тетя Алина прислала три миллиона. Один себе забрать – оба вам отдать.

– Купите газету «ТРУД» – там скажут, где деньги растут.

– Денег нет, садись в карету, читай газету.

– За хорошее зрение – денежная премия.

Еще смешнее, но интеллектуальнее получились новые приколы у первых с Благодатной. Нижний чертил геометрические фигуры колпаками и предлагал: «Играем петлю Нестерова, а теперь треугольник Эйнштейна».

Братва подсела на это ремесло чуть позже. Первыми почуяли барыши на ровном месте юркие представители Грузии, облюбовав стихийный автомобильный рынок на Энергетиков. Но недолго их музыка играла. Вскоре нарисовался Сергей Васильев вместе с более молодыми спортсменами. Конфликт он затеял с умом. Зажав между своими пальцами мягкий шарик, он поставил деньги, а когда ему самому разрешили поднять колпачок, под которым, разумеется, было пусто, то он свой шарик и нашел. Концессионеры-наперсточники все поняли, возмутились и тут же были опрокинуты разгневанной общественностью в виде боксера Саши Челюскина, дзюдоиста Паши Кудряшова и примкнувших к ним мастеров спорта. С этого момента ООО «Колпаки-Энергетики» перешло под контроль Васильева. Но это был только старт.

А сегодня туристы порой натыкаются на наперстки на главном бульваре Барселоны, видали их и в Берлине. И кто знает, как у них идет где-нибудь в Мехико или на пляжах Бразилии.

В НАЧАЛЕ БЫЛО ДЕВЯТКИНО

Рынок в Советском Союзе уж точно ничего общего с гоголевскими ярмарками не имел. Не событие и праздничное действо, а реалия нужды. Тут не гусарили, не швыряли монетой, а опасливо приглядывались, брали на сэкономленное. Любой рынок, кроме колхозных, на которых селянам официально разрешалось продавать исключительно собственноручно произведенные продукты, был под запретом. Тем не менее они появлялись в СССР, незаконно и стихийно. На них продавались товары, которые нельзя было купить в магазинах. В силу разнообразия и непостоянства ассортимента, в народе эти места прозвали барахолками.

Как и любое стихийное явление, барахолки были непобедимы: их разгоняли, они мигрировали, их догоняли. В Ленинграде в конце 70-х народом в качестве торговой площади был облюбован пустырь возле железнодорожной станции Ульянка на проспекте Народного Ополчения. Новый рынок стал называться «За трубой», так как вдоль Народного Ополчения проходила толстенная коммуникация. Это был предпоследний черный рынок в Ленинграде. Последний появился в Девяткино за три месяца до того, как их официально разрешили.

Фирменным товаром на Ульянке были виниловые диски с рок-музыкой, малопонятная эзотерическая литература, русская поэзия Серебряного века. Практически недоступный том Булгакова с «Днями Турбиных» и «Театральным романом» предлагался за 25 рублей в пику его госстоимости в 4 рубля 90 копеек, а принт мистической Блаватской в самопальном переплете доходил до 20 рублей за 200 страниц мельчайшего шрифта с ятями.

Шмоток «за трубой» практически не было, но всегда лежали на ковриках нераспакованные аудиокассеты «БАСФ», сигареты «Данхилл» и «Салем», баночное импортное пиво, швейцарский шоколад в треугольной упаковке и болгарский зеленый горошек.

Сюда захаживала молодежь, отрицавшая эстетику советских вокально-инструментальных ансамблей, и научно-техническая интеллигенция, уже побывавшая в Венгрии и Египте.

Валерий НИКОНОВ

Я имел отношение к организованной преступности. Году в 85-м ко мне подъехал мой ученик с предложением – наперстки, кидание машин. Это происходило тогда на Энергетиков и у Красненького кладбища. Эта тема тогда пошла и набирала обороты. Был такой рынок, Ульянка, черный рынок, он работал только в выходные дни, и там сразу встали наперсточники. Шарик там был, и определить, под каким колпаком он находится, человек мог, но выиграть ему бы не дали. Можно случайно споткнуться, толкнуть, куча легальных способов. Людей губит жадность, и я не всегда могу понять, что ими движет, помимо жадности. Что играть с государством, что играть с нами – результат один и тот же. Играли все – даже менты. Был случай как-то с ОБХСС. Им выдали меченые деньги на то, чтобы они выявили спекулянтов, а они увидели нас и решили обогатиться. Проиграли все. А потом бегали за нами, плакали – буквально плакали – отдайте хоть что-то. Но тут мы с ними поступили жестоко – ничего им не отдали.

Вот, допустим, на рынке в Девяткино тоже встала наша команда. Там были пластиночники, и они хотели нам морду набить. Я это слышал и стоял, ухмылялся, а кто-то из них сказал: «Это же бойцы „с трубы“». То есть за нами закрепилась слава.

Были попытки жителями Бугров пресечь нашу деятельность, но это был неудачный штурм, прямо скажем. Там с одной стороны – ров, и им приходилось сначала, как в Средние века, когда брали крепость, преодолевать этот ров, а потом они нарывались на нас. И все это заканчивалось падением опять в грязь. Один раз только в одного из наших воткнули нож, но не попали ни в печенку, никуда. Проблема была поместить в больницу, без заявления в милицию нельзя было. Спасло то, что один из учеников раненого оказался хирургом.

Зарабатывали на наперстках прилично – я лично на 2–3 машины в месяц. У меня не было от этого упоения, но у кого-то было, конечно. Милиция тогда была чище, но мы платили им деньги, иначе они не давали нам работать. А многие просто отказывались от денег, нас регулярно подбирали, но так как у нас уже были найдены ходы через суды и прокуратуру, то до суда дела никогда не доходили. Вначале был, конечно, страх перед милицией, не боится только дурак, а потом и это испарилось.

КООПЕРАТОРЫ

К 1988 году экономика СССР пришла в окончательный упадок. Списки дефицита пополнили уже десятки жизненно необходимых товаров. Советское руководство пошло на крайние для тоталитарного социалистического государства меры – фактически разрешило частную предпринимательскую деятельность. 26 мая 1988 года вышел закон «О кооперации в СССР». Он представлял собой довольно пространный многостраничный документ, носящий больше гуманитарно-декларативный, чем регулирующий характер. Он явился ярчайшим примером решительных полумер. Дело в том, что к тому времени кооперативное движение существовало во многих странах мира (те же знаменитые кибуцы (колхозы) в Израиле), но в общем объеме экономики оно занимало десятые доли процента. Это сейчас понятно, что частный бизнес не может управляться коллективно, поскольку коллектив не может брать на себя предпринимательские риски. Поэтому подавляющее большинство кооперативов в СССР оказались на деле частными предприятиями, принадлежащими одному или нескольким лицам. Все остальные так называемые «члены кооператива» были, по существу, наемными работниками. Неизвестно, отдавали ли себе отчет авторы этого закона в том, что он по сути своей подрывал самую основу социалистической экономики – фактически разрешал частную собственность на средства производства – создавал одно из основных условий возможности развития капитализма.

Ленинград, конец 80-х, сбор дани братвой.

Съемка наружного наблюдения

Первые участники кооперативного движения довольно быстро поняли только одно: разрешено все, что впрямую не запрещено. Впрочем, мнение о том, что заниматься легальным бизнесом в первую очередь кинулись самые активные деятели советской теневой экономики – цеховики и спекулянты, ошибочно. За годы незаконной деятельности они слишком сильно привыкли опасаться советской власти. Большинство из них были уверены, что новый закон не более чем провокация или, во всяком случае, краткосрочное явление: через некоторое время лавочку прикроют, а тех, кто создавал кооперативы, посадят. С куда большим рвением к новым возможностям отнеслись продвинутые комсомольцы и ответственные инженеры, которым нужно было кормить семьи. Их деятельность была максимально разнообразна: они скупали товар на предприятиях по госцене, чтобы перепродать в несколько раз дороже, производили пленку для самодельных парников и вешалки для белья, возили на машинах арбузы и помидоры из Узбекистана. В условиях тотального дефицита доход приносили любые производимые товары и услуги. Норма прибыли для всех этих видов деятельности составляла не меньше 100 %, а как правило, в разы больше. Однако причина того, что кооперативы стали источником первых многомиллионных состояний в стране, состоит не в этом, а в том, что на практике наличные средства с банковского счета кооператива можно было снимать без какой бы то ни было серьезной отчетности. До 1988 года в Советском Союзе безналичные деньги были некой условностью. Одни предприятия могли что-то продавать на них другим предприятиям по ценам, установленным Госпланом, но напрямую в частные руки они никоим образом попасть не могли. С появлением кооперативов ситуация резко изменилась. Государственное предприятие получило возможность приобретать что-то у кооператива, а кооператив уже в свою очередь мог эти деньги без проблем обналичить. Самыми массовыми сделками такого рода стали покупки компьютеров. Кооператоры покупали их в Польше, к примеру, по 1000 долларов и тут же продавали какому-нибудь НИИ по 10 000 долларов. Ничего противоречащего закону в этом не было. Таким образом, миллионы рублей, которые еще год назад как будто не существовали, оказались в частных руках. Это привело к еще большему денежному навесу в стране – денег, на которые фактически ничего нельзя было купить. Возможность легких сверхдоходов сохранялась вплоть до гайдаровской реформы.

Закон о кооперации действительно вызвал всплеск деятельности среди населения: унылый серый ленинградский пейзаж разукрасился наивно разноцветными вывесками ресторанов и кафе, витринами убогих грязных ларьков с жвачкой, сигаретами и лимонадом, подгнившими деревянными ящиками с арбузами и апельсинами, дешевыми, но броскими вещами, развешанными по наскоро состряпанным витринам и надетыми на самих ленинградцев. Однако свою задачу, как ее видели создатели документа, он не решал: «В условиях политической и экономической системы СССР, при ведущей роли государственной (общенародной) формы собственности, повсеместное развитие получает кооперативная форма собственности, способствующая более полному использованию возможностей и преимуществ социализма, приумножению общественного богатства, насыщению рынка высококачественными товарами и услугами, их удешевлению…» В действительности цены на услуги и товары, производимые кооператорами, были в несколько, а то и в десятки раз выше цен, установленных государством. В результате приобретать их могли только люди, чьи доходы значительно превышали советские зарплаты. К 1991 году таких людей было не больше 10 процентов от всего населения. Закон также обещал, что «государство, используя средства массовой информации и другие формы, создает наиболее благоприятные идеологические предпосылки для деятельности кооперативов, обеспечивая повсеместно такой морально-психологический климат, при котором каждый член кооператива осознавал бы, что, работая в нем, он выполняет важное общественно полезное дело…». Только что получившие свободу СМИ, как и все советское общество, не спешили исполнить это обещание – вплоть до середины 90-х слово «кооператор» для большинства звучало как презрительное ругательство.

ЛЕВ ПРЫГНУЛ

В июле 1988 года уже известный журналист Юрий Щекочихин в «Литературной газете» выпустил статью под заголовком «Лев прыгнул». Фактически она представляла собой интервью с начальником только что учрежденного шестого отдела МВД СССР по борьбе с организованной преступностью, коррупцией и наркобизнесом Александром Гуровым. Гуров поведал читателям о том, о чем в СССР никогда не смели говорить – о советской мафии:

«…Данные, которыми мы уже располагаем, говорят о том, что преступные организации распространены, прежде всего, во всех южных регионах, включая Украину и Молдавию. Из городов Украины считаю наиболее зараженными Киев, Львов, Одессу, Донецк, Днепропетровск… Конечно, Москва и Ленинград. Отмечены преступные организации (но на более низком уровне) в Тамбове, Пензе, Ярославле, Перми…»

Напоследок журналист, желая понять, каким Гуров видит состояние организованной преступности на тот момент, спросил его:

– Александр Иванович, если сравнить льва с мафией, то все-таки… Лев готовится к прыжку или уже прыгнул?

– Лев прыгнул.

Щекочихин, сам того не подозревая, ответил на вопрос из своей же статьи, написанной им за 16 лет до этого. Тогда заметка была о маленькой школе в Тамбовской области, где он познакомился с Володей Кумариным. Она заканчивалась несколькими лирическими фразами: «Было темно. Горела пара станционных огней да светилось одно окно в школе. Кто там, интересно, был?»

Петербург, 90-е,

Александр Малышев (слева) и его коллектив

Ведь рассуждения десятиклассника средней школы Тамбовской области Володи Кумарина читала в 1972 году половина Советского Союза. Специальный корреспондент многомиллионной «Комсомольской правды» Юрий Щекочихин, в будущем знаменитый российский журналист, процитировал их в статье «Чтоб мир познать»: «Володя Кумарин сказал мне: «По-моему, как-то странно учиться в школе, чтобы стать инженером. Школа для того, чтобы узнать весь мир, и плохое в нем, и хорошее. Мне хочется узнать отношения между людьми: почему, например, один человек смелый и чистый, а другой дрожит за свою мебель. Мне хочется понять это еще в школе, узнать как можно больше, чтобы уметь отстаивать то, что хорошо».

Гений поля

ПОЛЕ ЧУДЕС

7 марта 1988 года возле железнодорожной платформы Девяткино появился последний в Ленинграде незаконный рынок. На огромном пустыре у станции метро «Комсомольская», сейчас «Девяткино», сотни торговцев на одеялах, раскладушках и туристических столиках продавали дубленки, турецкие сумки, газовое оружие, импортные консервы, чулки, заколки и еще сотни всевозможных мелочей. Новость о появлении Девяткино распространилась по городу молниеносно: сарафанное радио работало не менее быстро, чем сегодняшние социальные сети. Будущие гангстеры попали на рынок в этот же предмимозный день.

И уже 8 марта на рынке появилось несколько «станков» – так называли кусок фанеры, на которой и катали колпаки с шариком. А вокруг «станков» – дружная компания. Возглавлял ее Александр Малышев. Они с Челюскиным, Кудряшовым и Утюгом образовали как бы равноправное акционерное общество. Но закрытого типа. Все доходы, за исключением того, что они отдавали «нижним» и еще нескольким приглашенным для большей уверенности «верхним» – Сергею Мискареву по прозвищу Бройлер, Москвичу, Марадоне – они делили строго поровну. Другое дело, что функции организатора все равно так или иначе брал на себя Малышев.

Каждую субботу и воскресенье от выхода из метро до самодельных торговых мест по тропинке тянулась толпа людей как на демонстрацию. В первый же день игра в колпаки принесла прибыль, достаточную для покупки «жигулей». В последующие выходные заработки были скромнее, но все равно каждый из акционеров редко уносил оттуда меньше тысячи рублей.

Эта информация не могла проскользнуть мимо Владимира Кумарина. Узнав о доходах Малышева и компании, он отправил Лукошина договариваться о том, чтобы тоже поставить станки с наперстками в Девяткино. Тот сразу пошел на резкий разговор с Кудряшовым: с порога без обиняков поставил его в известность о том, что они придут на рынок на следующий день. Кудряш отреагировал агрессивно – ему не понравилась не столько сама идея, сколько форма, в которой Лукошин ее преподнес. Лукоша вообще не умел разговаривать. Конфликт был его вторым именем. Конечно, Кумарин это знал и послал его проверить Малышева как монету на зуб.

Тогда Кумарин поменял тактику и прислал в качестве гонцов несколько человек, вместе с которыми Кудряшов тренировался в одном клубе. Они по-свойски стали убеждать его, что нужно уступить Кумарину один станок. Малышев отказал, вслух выражая свои небеспочвенные опасения: «Дай палец – откусит руку». Но спортсменов объединяло прошлое – общие сборы, соревнования, и Павел Кудряшов просил как за своих. Малышев неохотно уступил, будто предчувствуя нехорошее. Но тогда еще доживало последние секунды ощущение спортивного братства. Скоро настанет время, и над этой памятью можно будет потешаться.

На следующий день Кумарин и компания пришли не с одним, а сразу с тремя станками. Среди них были и Николай Гавриленков, Валерий Ледовских, недавно освободившийся из тюрьмы мастер спорта по боксу Геннадий Петров, Вячеслав Дроков, борец-вольник Андрей Рыбкин, все тот же Лукошин, брат Гавриленкова Виктор, Андрей Сергеев, известный как Анджей, и Алексей Косов из Великих Лук. Вслед за ними на рынке один за другим стали появляться другие, тоже уже известные узкому кругу персонажи: Артур Кжижевич из Карелии, Коля Алексеев из Перми и компания из Воркуты: Омет, Сироп и Битый Глаз.

Каждая компания работала на себя, но по вечерам они отдыхали все вместе в одних и тех же заведениях. Малышеву пришлось смириться с наступившей вольницей. Ни о какой вражде и дележе места вроде не могло быть и речи. Как-то малышевский Марадона ехал на такси по Выборгскому шоссе, его машина попала в аварию и перевернулась. Через 15 минут ее уже с хохотком ставили на колеса случайно проезжавшие мимо кумаринские Андрей Рыбкин и Александр Баскаков.

Все бы ничего, но десяток станков с наперстками создавал на рынке слишком много шума, и, кроме того, там все время сновали другие мелкие жулики и карманные воры. Граждане активно сигнализировали, и к лету Девяткино разогнала милиция.

Так что Малышев оказался прав – вне структуры, регламента и территории бизнес не построишь.

10 РУБЛЕЙ

Осенью 1988 года ожил рынок у платформы Девяткино. На этот раз на огромном пустыре уже жарили шашлыки и продавали спиртное в одноразовых стаканчиках. Теперь по будням наперстки по-прежнему крутили на Некрасовском, а на выходные привозили сюда. Вероятно памятуя о том, как беспорядок однажды уже навредил его бизнесу на этом месте, Малышев придумал простой и в то же время революционный алгоритм контроля над происходящим на рынке. Аренда называется.

Он стал собирать с каждого торгующего по 10 рублей. За это продавцу гарантировалась безопасность – хоть от крепких парней с наперстками, хоть от малолетних воришек.

Я лично как-то столкнулся в Девяткино с несколькими малолетками, промышляющими карманной кражей. Это были пацаны из Никольского Ленобласти, они уже всему Невскому надоели своими подвигами. Поймав одного за шиворот, спросил: «Спортсменам-то платишь?» – «Воры бандитам не платят», – произнес он древнюю, где-то заученную догму. Это было так необычно слышать, особенно от школьника. Я тогда подумал, что он, безусловно, прав, но это был текст даже не из уходящей, а ушедшей эпохи. Будто накануне Октябрьской революции мне на набережной заявил кронштадтский матрос: «Братва офицерам честь не отдает».

Что бы ни случилось, спекулянт был вправе обратиться за помощью к Малышеву или к тому, кого он в этот день назначал ответственным за Девяткино. Старшему, как мы бы сейчас сказали – администратору. К тем, кого скоро начнут называть бригадирами. Кстати, словом даже не пролетарским, а совхозным.

Сами торговцы десятку, заплаченную Малышеву, не воспринимали как побор. Скорее, наоборот, многих из них радовало, что появилась хоть какая-то защита. Другие спортсмены были тоже вынуждены согласиться с новыми правилами. Повода, чтобы попроситься в долю к Малышеву, у них не было, а если бы они начали собирать мзду в те же 10 рублей независимо от него, это выглядело бы как провокация, как покушение на чужое.

В течение нескольких месяцев никто не пытался нарушить установившийся порядок вещей.

Бизнесмены и сегодня мечтают о такой системе налогообложения.

КУРТКА

Субботним утром 17 декабря на рынок приехал торговец Олег Фарзалиев, чтобы продать две кожаные куртки по шестьсот рублей. Ему составил компанию его приятель и бывший коллега по работе на Кировском заводе Александр Красильников. За рынком в этот день присматривал Сергей Мискарев, он же Бройлер. Он подошел к ним, взял пошлину в червонец и, как и всегда в таких случаях, сказал, что если возникнут какие-то проблемы, то обращаться нужно к нему.

Через некоторое время куртками заинтересовались наперсточники из Воркуты – Омет и Битый Глаз, он же Юра Лосев. Они примерили на себя по куртке, заплатили Фарзалиеву по двести рублей вместо шестисот за каждую. В это время Бройлер находился неподалеку и попытался разрешить конфликт мирно, напомнив Омету и его сподвижнику, что они «договорились не трогать своих клиентов», но те его проигнорировали.

А когда Красильников сам потребовал у Битого Глаза вернуть куртку или оставшуюся сумму, то Лосев обозвал его «жирной скотиной». Чуть позже Лосев, Лукоша и примкнувший к ним Федор Гончаренко, более понятный как Федя Крымский, его избили.

Фарзалиев и его приятель ушли с рынка, так и не получив свои восемьсот рублей. Бройлер попытался поймать захватчиков, но, когда дошло до драки, Мискарева избили тоже. Притом били всемером, а добивали ногами.

Дело было не в куртке, а в репутации – главном активе Малышева, да и любого человека с большой буквы. Он произнес сакраментальную фразу: «Это не личное дело, это дело коллектива» – и попросил передать оппонентам, что хочет встретиться на следующий день, завершить дискуссию.

В былые времена это описали бы в репликах: «Милостивый государь, что вы себе позволяете?!», «Позвольте! Соблаговолите, для верного счета», «К Вашим услугам», «Черная речка», «Сходитесь, господа».

Об этом тут же узнал Кумарин. Вернее, все так, как он и задумал. Ведь это он спланировал конфликт, именно для общего сбора, на котором рассчитывал победить – выжить Малышева с хлебного места, а стратегически показать Питеру, кто сильнейший.

Кумарин тут же пообещал подмогу спортсменам из Воркуты, тем более что Лукоша – их друг. Кумарин тем же вечером собрал всех своих в баре «Космос», чтобы дать им ценные указания насчет следующего выступления. И, конечно, добавил яду. Он ставил по-крупному – на авторитет Малышева.

Малышев же, узнав, что за воркутинских спортсменов вступится Кумарин, быстро подсчитал, что перевес в силе может оказаться не на его стороне. Он принял концептуальное решение, о последствиях которого тогда не задумывался. Товарищей же предупредил: «Если что, идем до конца».

Если по-старорежимному, то Бройлеру правильно все объяснили. Он же, с точки зрения академических понятий, был краснее пожарной машины. Но время на дворе уже обогнало древние каноны.

ТИРАННОЗАВР РЕКС И ДРУГИЕ ХИЩНИКИ МЕЗОЗОЯ

СССР, декабрь, 1988 год: полгода как принят Закон о кооперации; советские войска вышли из Афганистана; два месяца как в Нагорном Карабахе введено военное положение; прошел месяц с провозглашения Эстонией суверенитета, толкнувшего СССР к распаду. В Ленинграде сгорела Библиотека Академии наук, отсчитывают знаменитую телепрограмму Невзорова «600 секунд», а на Дворцовой площади открывается первый ларек с гамбургерами.

18 декабря в половине одиннадцатого все стали съезжаться к рынку. Десятки машин, забитых битком, с оружием, ножами, прутьями ехали по улицам Ленинграда. В этот момент в своем кабинете на Литейном, 4, сидел следователь КГБ, будущий глава Госнаркоконтроля Виктор Черкесов и листал какое-то уголовное дело по антисоветской агитации и пропаганде. В этот момент будущая элита России – Алексей Кудрин, Анатолий Чубайс, Михаил Маневич – спорила в аудитории финансово-экономического института о переходе социалистической экономики к рынку, а молодежь требовала перемен по Виктору Цою. И ни краснознаменная милиция, ни Комитет государственной безопасности, ни младореформаторы не понимали, что это едет братва, те, кто скоро на десятилетие захватит власть на Невском проспекте и даже начнет навязывать свои условия Смольному.

В высказывании это напоминает знаменитую премьеру Мейерхольда «Маскарад». В ту субботу, 25 февраля 1917 года, вся знать Петрограда собралась в Александринке, рукоплескала во фраках и жемчужных бусах, а когда все вышли из лож, то с удивлением увидели, что по Невскому ездят грузовики с вооруженными матросами. Кто бы мог подумать – революция, господа.

Вернемся: с Малышевым присутствовали – Бройлер, Челюскин, Кудряшов, Носорог, Слон, Викинг, Москвич, Марадона, Герцог, Стас Жареный, Артур Кжижевич, Крупа и Коля Длинный. С противоположной стороны выступили Валерий Ледовских, Михаил Глущенко, Андрей Рыбкин, Александр Милюков, Вячеслав Дроков, Омет, Сироп, Битый Глаз и Анджей с выводком великолукских спортсменов, младший брат Гавриленкова Виктор Степанович с Геной Петровым. И, конечно, Лукоша.

Владимира Кумарина с ними не было.

Первым в сторону рынка зло и бодро пошел сам Малышев. От платформы к пустырю, на котором располагалось Девяткино, вела узкая тропинка, и остальные, в том числе и кумаринские, пошли по ней всей гурьбой, по пути обмениваясь будничными фразами вроде «как дела». Они шли вперемешку, многие еще на днях танцевали с одними девками, не говоря уже о том, что большинство прекрасно знали друг друга по сборам, соревнованиям, чемпионатам. Можно сказать, одноклассники. Кому-то так было просто интересно, забавно, как в той идиотской загадке: «Кто сильнее, кит или слон?»

Один из спортсменов увидел у Стаса Жареного под курткой на спине за ремнем пистолет. Это был вальтер.

– Это зачем, а? – спросил он.

– Пусть будет, – прозрачно намекнул Жаринов.

Ощущение у спрашивающего изменилось, но не станешь же унижаться, кричать, мол, караул, у Стаса ствол – не кулаки чесать идем.

На пустыре они встали толпой друг напротив друга. В руках у сподвижников Малышева была масса каких-то кульков и сумок с оружием. У Слона в руках оказался автомат ППШ, у самого Александра Малышева – ТТ. Все это видели, но разговор поначалу завязался мирный, издалека. Как у опытных боксеров в первом раунде, когда они присматриваются, примеряются. Для чего – всем понятно.

Через некоторое время Лукоша с вопросом «А это че такое?» подбежал к Слону и попытался отобрать ППШ, схватив его за ствол. Слон передернул затвор. Малышев скомандовал: «Стреляй!» – но автомат заело. Лукоша не унимался. Ему это было не свойственно – хороший боксер, с длинными руками, отвратительным характером. Он и получил ножом первым. Ему немного разрезали грудь.

В этот самый момент к ним несся виновник торжества – Федя Крымский, кто опоздал к началу разборки, и тут же кинулся на Бройлера. Эта был уже жанр – бой Пересвета с Челубеем. Бройлер – боксер-тяжеловес из Киева – повалил Федю – боксера-полутяжа из Крыма – на землю и воткнул ему в грудь нож.

Это только в опере герой после удара клинком в грудь продолжает петь, а в правильных фильмах – произносить мужественные слова. Федя Крымский просто захрипел. Но так сбылось любимое патриотическое предсказание россиян. Только чуть перефразированное: «Кто к коммерсанту с бандитом придет, тот от бандита и погибнет»

Все, кто был в этот момент рядом, около шестидесяти человек, мгновенно отпрянули друг от друга, выстроившись в две шеренги. Как бы подняв к груди щиты и вытянув в сторону противника копья. И вдруг компаньоны Малышева достали оружие.

КГБ И НИ ПРИ ЧЕМ

Когда я дописал эти строчки, то позвонил генерал-майору КГБ в отставке Кедрову. В тот день он служил заместителем ленинградского управления Госбезопасности. Он родился чуть ли не при жизни Дзержинского, а память у него отменная.

Пока я дожидался возможности задать свой контрольный вопрос, он сыпал точностью фамилий, объяснял, сколько оперативников работало в том райотделе КГБ, сколько в другом. Скромно вспоминал, что Патрушев, Бортников были его подчиненными. Особо уважительно произносил имя Андропова. Наконец, я вставил свое: «Андрей Валентинович, в 1988 году вы уже понимали, что существует или рождается организованная преступность?»

– Это смешно. Конечно. Мы все знали, докладывали наверх, но нас по рукам и ногам вязали, мы не могли трогать высокопоставленных членов партии, – тут же ответил Кедров.

– А спортсмены? Я про спортсменов и организованную преступность.

– А спортсмены-то при чем? – не понял Кедров. – Я не о них говорил. В мое время такого не было. До меня такого не доходило. Среди спортсменов было большинство хороших людей, ни в чем не замешанных.

Для идеологического восприятия генерала КГБ Кедрова спортсмены не могли быть бандитами.

ЭПИЛОГ, КУРТКА, РАСКОЛ

В этот миг мир спортсменов раскололся и стал двуполярным. Как в известной песне из кинофильма «Земля Санникова»: «Есть только миг между прошлым и будущим».

Сцена длилась не дольше 10 секунд.

Если бы еще чуть-чуть, то начался бы фарш. Когда полсотни лучших воинов империи стараются извести друг друга всеми доступными подручными средствами, то это ближе уже к «Апофеозу войны» Верещагина. Представим себе – это случилось, а мафия вскоре пришла бы к власти. Тогда бы они списали в историю и это кровавое воскресенье. Ведь 18 декабря было воскресенье. И на этом холме установили бы высоченную стелу, а может быть, и музейный комплекс-панораму. Там останавливались бы туристические автобусы, выдавали бы аудиогиды на разных языках. Вот только не понятно, кто был бы хороший, а кто плохой. Малышев или Кумарин? Это зависело бы от итога фракционной борьбы уже в их Госдуме. Ведь мало кто сегодня помнит, что даже после Октябрьского переворота Ленин уступал в популярности партии эсеров-социалистов. И где сейчас о них память, кроме как на кафедрах исторических вузов?

Ситуацию спас Паша Кудряшов, он и после слыл миротворцем. Вскинув руки к небу, будто пастор, он закричал: «Опомнитесь, парень умирает!» Тут же все услышали стоны Феди Гончаренко и вправду опомнились. Несколько человек схватили его на руки и потащили с поля боя. Несли все вместе, чуть ли не по очереди, гурьбой, не испытывая друг к другу зла. Его отвезли в больницу на Вавиловых. Федя умер тем же вечером. Первая, можно сказать, сакральная кровь.

Еще накануне они сшибали деньги небольшими компаниями, отдыхали все вместе, и никто не говорил «люди Кума» или «парни Малышева». А 18 декабря вечером в ресторане «Паланга» на Ленинском проспекте Малышев, собрав всех своих, произнес прилагательное «тамбовский». Толкований того жития может быть много, но в нашей редакции «евангелия» это звучит так: «Ну что!? Тамбовским еще зубы жмут или добавить?»

Так навечно в историю Петербурга вошел термин «тамбовские», и тут же в поддых ему еще один – «малышевские».

Кто в каких рядах стоял утром 18 декабря 1988 года, тот там на всю жизнь и остался. Все верно – стоя только ругаются. Те немногие, кто был в тот день в Девяткино и дожил до сегодняшнего дня, и сейчас точно могут сказать, кто с кем пришел.

Отстраненный же взгляд Кумарина на те события в интервью с Андреем Константиновым, которое он взял к концу 90-х, та драма на охоте выглядит так: «…Что касается той самой исторической разборки в Девяткино, то там все ведь достаточно случайно вышло. Между прочим, Бройлер и Крымский, они ведь вместе были, из одного коллектива. И проблема, которая там возникла, это была внутренняя проблема коллектива. Присутствовало там и оружие, какой-то автомат, а я вообще там отсутствовал, я спал в то время. Мне уже позже позвонили и сказали, что там произошло. В те времена никогда еще никаких „тамбовских“ и „малышевских“ не было. Тогда все разбивалось по „станкам“, и когда некоторые „станки“ перешли к нам, то не все восприняли это однозначно. После истории в Девяткино действительно началось разграничение на „тамбовских“ и „малышевских“, хотя через три дня после той ситуации мы встретились с Малышевым и сняли все возникшие вопросы. В Девяткино-то как получилось на самом деле – свои убили своего».

ПОДСЧИТАЕМ

Не стану утомлять непонятными ныне именами, регалиями и прозвищами.

Портрет усредненного мною участника битвы в Девяткино предстал таким: 27-летний мастер спорта; на 65 % – боксер, на 35 % – борец. 10 % из них – чемпионы СССР и Европы. Примерно половина ленинградцы, остальные родились от Воркуты до Перми.

Число тех, кто уже побывал под арестом, стремится к математической погрешности. За половину имели высшее образование. Буквально 99 % были комсомольцами. О большинстве писала советская пресса как о гордости нации. А некоторые, например, тот же Мискарев, Валерий Ледовских, были членами КПСС.

Остальные факторы категорически различны. Так, например, дзюдоист Андрей Шеметов окончил школу с золотой медалью и блестяще учился в институте, а так себе боксер Александр Жаренов был из уголовников.

Дальнейший анализ показал, что 60 % погибли в межклановых войнах в 90-х. Однако важен нюанс: если «малышевских» полегло около 20 %, то «тамбовских» – к 80 %.

В детской считалке это выглядело бы так: Слон убил Викинга, Викинг убил Носорога, Носорог убил Буйвола, а Буйвол убил всех их вместе.

Петербург, 90-е, один из участников сражения в Девяткино – Саша Крупа

ПРИЗНАНИЕ

Говоря по формальной правде, власть даже чуть опередила Девяткино. В ноябре 1988 года в Ленинграде признали существование в городе организованной преступности – при ГУВД был создан специальный 5-й отдел по борьбе с ней. В подразделения уголовного розыска было разослано указание направить лучших сотрудников в новую структуру. На практике, конечно, с лучшими из своих подчиненных никто расставаться не хотел, так что зачастую вместо этого начальники попросту писали хорошие характеристики тем, от кого давно хотели избавиться. Вот убийство на рынке в Девяткино и стало их первой разработкой.

Как только раненых Федю и Лукошу привезли в больницу на Вавиловых, врачи отправили телефонограмму в отделение милиции Калининского района. Гончаренко скончался, Лукоша сбежал из больницы, а в ближайшую новогоднюю ночь он разбился насмерть на машине. Никаких интриг – пьяный, после гульбы, да еще и деваху с собой на тот свет унес.

«Они стали высокомерны»

Андрей ЛЕБЕДЕВ, депутат ЗакСа Ленобласти

Я тогда как раз работал опером в Калининском районе. После Девяткино никакого шума, совещаний не было. В третью городскую больницу, которая находилась на нашей территории, привезли Лукошина с проникающим ножевым ранением. Нам телефонограмма. Я приехал его опрашивать. Вижу, спортивный. Он: не помню, не знаю. Что-то где-то в области. У меня задача стояла одна – отбить материал – чтобы не было уголовного дела. Его и не возбуждалось – в область откинули.

Конечно, земля слухами полнилась, мол, в Девяткино разбор был, но на нас это никак не влияло. Слова такого «оргпреступность» еще не было, хотя бар «Космос», где собирались орлы Кумарина, был на моей территории. Помню, как Кумарин в 1988 году в том же «Космосе» мне представил Ледовских: «Андрей Ярославович, это член партии, мастер спорта, лейтенант Советской армии», – и его по имени и отчеству.

Я же видел, что мы начали падать. И стремительно. К «Космосу» уже наезжали какие-то челнинские на машинах без номеров да без документов. Движения стали опаснее, речь короче, взгляды потеряли товарищеский блеск. Раз осматривали тачку, отодрали сиденье, а там написано «смерть мусорам». Как говорится, пахнуло. Они начали вести себя дерзко. Мы же вольготно себя не чувствовали. Успокаивал лишь табельный пистолет Макарова под курткой. Спортсмены же из-за стоек ушли, а на ворота совсем молодежь встала.

У них появилось много дел поважнее. И пока они ставили за себя кого-нибудь. Ставили так называемых автопилотов. Если раньше они знали, что всегда можно с уголовным розыском встретиться, поулыбаться, порешать вопросы, а мы знали, что и они помогут, то теперь все изменилось. Они как бы перестали в нас нуждаться – гусь свинье не товарищ, а мы поняли, что это волки. Пальбы пока не было, но стало ясно, что не у одного меня есть ствол, и удостоверение не влияет на скорость пули. Как-то однажды у меня на территории сожгли «Жигули», а один «казанский» заявил: «„Жигуль“ горит так же, как и „мерседес“».

Пришло время талонов. Я, например, все время хотел есть. Раньше бы заскочил в «Космос» и там по знакомству бы до отвала навалили, а теперь не хотелось. Они стали высокомерны. Как-то зашел, так новый бармен так мне ответил, что я салфетки сбил и много чего «хорошего» ему наговорил. Всеобщий дефицит всего пришел. Плюс якобы борьба с пьянством. Мы начали все доставать. Угол Карпинского и Науки превратился в пьяный. Спортсмены начали их поджимать. Мы поставили пару ларьков возле станции метро «Академическая», где торговали наши жены. Об этом все знали. Порой наезжали и на нашу точку и вынуждены были решать. Торговали корюшкой с Ладоги. Сотрудники шестого отделения лично с лотков торговали. Принимали вещи на комиссию. Импортные ликеры пошли – персиковые, Амаретто. Закупали на Апрашке. Деньги, товар хранили в кабинетах. Тетрадка прихода лежала у меня на журнале регистрации агентурных сообщений. Вот в агентурных сообщениях была уже сплошная липа, а в бухгалтерских самопальных блокнотиках – не липа. На улицах уже Шанхай начался.

Конец нагайки

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ

Власть в СССР держалась на том, что в конце 80-х Гавриил Попов, тогда будущий, а теперь бывший мэр Москвы, назвал «подсистемой страха»: в Советском Союзе были, конечно, пироги и пышки, но важнее их были кулаки и шишки. Мобилизационная экономика могла работать только в том случае, если ее рекрут понимал: шаг в сторону – расстрел. Эту карательную функцию выполняли ЧК – ГПУ – НКВД – КГБ. Однако уже в брежневское время руководимый Юрием Андроповым КГБ, как и все советское общество, проржавел. В глазах обычного ленинградца Комитет являлся незримой силой, которая не позволяла специалисту по Возрождению из Эрмитажа поехать в Италию; которая боролась за то, чтобы Анатолий Карпов выиграл у Виктора Корчного матч за звание чемпиона мира по шахматам; которая решала, кто достоин аспирантуры, а кто должен работать в школе. Основные свои ресурсы эта организация направляла на борьбу с идеологическим врагом – группой довольно безобидных художников и мастеров слова, мирно проводящих жизнь в кочегарках и на кухнях. Другой важной прерогативой КГБ была борьба с валютчиками и фарцовщиками, и в этом случае ее КПД уже был как у паровоза. Впрочем, даже в борьбе с самиздатом, абстрактной живописью и верой в Иисуса Христа КГБ работал примерно так же эффективно, как Министерство сельского хозяйства в борьбе за урожай: денег, усилий и оперативных комбинаций много, а результат – песни Высоцкого из каждой форточки. Когда же врагам народа сначала разрешили беспрепятственно заявлять о своем несогласии с властью, пусть и не в политических аспектах, а потом их еще и показали по телевизору, КГБ буквально потерял смысл своего существования. Кроме того, все знали, что комитетчики были всегда обеспечены в разы лучше, чем милиционеры или армейские офицеры. Должностной оклад майора КГБ был таким же, как у армейского полковника. Для них существовала сеть собственных распределителей, больниц, санаториев. И вдруг в одночасье, с появлением кооперативов и теневого бизнеса, появилась масса людей, материально живших несравнимо лучше, чем рыцари плаща и кинжала. Закрытые распределители не избежали всеобщего дефицита, товаров в них резко поубавилось. Все это способствовало снижению служебного рвения сотрудников. Когда Комитет стали пытаться перепрофилировать на борьбу с организованной преступностью, вскрылась практически полная профессиональная непригодность его работников. Оказалось, они не обладали навыками работы с уличной преступностью – не то что с вооруженными бандами, но даже со сравнительно безобидными карманными ворами.

Сотрудники Комитета государственной безопасности внешне вежливо, но внутренне высокомерно смотрели на краснознаменную милицию. Они так и назвали МВД – младшим братом, а милиция вынуждена была всегда и везде уступать дорогу старшему. Примеров тому, даже документальных, тома, а приведем самый, на мой взгляд, прелестный. Согласно совершенно секретному приказу, если оперативник уголовного розыска или отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности получал какую-либо, даже агентурную информацию о руководящих членах советских и партийных органов, включая райкомы, то он немедленно должен был ее направить в КГБ. И забыть. Если же он сам что-то начинал вынюхивать, то это было нарушение приказа министра МВД с вытекающими оргвыводами. Точка. И еще: прослушивание телефонных разговоров было прерогативой только КГБ. Если оперативник МВД уж очень хотел, то прослушкой занимался все равно КГБ. После чего прослушивал свои сводки и то, что считал нужным, – отправлял в милицию. А если считал, что милиции это знать не надо, то не отправлял.

КГБ мог зайти в уголовный розыск, забрать какой-нибудь материал проверки и помахать ручкой – работайте дальше, не отвлекайтесь, анализ – не ваш конек. Отношение к ним было соответственно негативное. Мягко сказать. Милиция понимала, что их держат за уличных дворняжек. К тому же объем работ был несопоставим. Опер или участковый был в прямом смысле по уши завален бумагами, а следователю КГБ ради качества запрещалось совершать более одного процессуального действия за день. Допросил – и все, больше нельзя, устанешь.

Получали в КГБ больше, одевались они лучше, в театр ходили с женами. Пусть к началу перестройки все идеологемы начали скрипеть, КГБ еще продолжал душить малейшие всплески антисоветчины.

Однажды во время рейда в 1985 году мы наткнулись на каких-то художников. Проверили их сумки, а там оказались самиздатовские книжки еще никому не известных митьков. Начинались их вирши так: «Максим отрицал величие марксизма, но когда его вызвали куда надо, то он и там отрицал. Чем подтвердил принцип ленинской философии «отрицание отрицания». Мы посмеялись и отпустили их. Наутро мне звонок из райотдела КГБ, не видел ли я вчера у каких-то студентов книжек в красном переплете? Я отвечаю – не помню. Как же так? А я говорю, что по картотеке краденого красные книжки у меня не проходят, а читать мне некогда, да и вредно. «Похоже, вы не хотите найти с нами общий язык. У вас, наверное, вся секретная документация в идеальном порядке?» – отвечают на том конце провода. «Дальше фронта не пошлете», – отвечаю я и кладу трубку. Уже было можно и так.

В 1988 году уже в управлении к нам подкатила пара из ларца, одинаковых с лица. Оба из пятой службы КГБ, отвечающей за антисоветизм, попов и евреев. Попросили задержать какой-то грузовик с библиями. Они же всегда нашими руками все мастерили. А мой напарник возьми и скажи: «А в конституции закреплена свобода вероисповедания». – «Вы что, помочь нам не хотите?!» – возмутился один из них. А мой приятель отвалился на спинку стула и отвечает: «Не-а». С тем и ушли.

Но я помню тот день, вернее, тот стук в дверь моего служебного кабинета, который раздался в 1989 году. Вошли сотрудники КГБ. Я сразу удивился, что они постучали. Присели вокруг меня и так честно признаются, что они ничего не понимают, что творится на улицах, как быть с бандитами и кто они такие. Попросили помощи. В итоге я им предложил поездить с нами вечерами, ночами, а я уже, так уж и быть, прослежу, чтобы никто их не тронул.

Так пала их власть.

Сегодня ФСБ внедрена не то что во все органы, но и в правительство, региональные власти, банки, корпорации и далее по списку. Они вновь стали старшими братьями полиции, прокуратуры. Я бы сказал, даже строгими отцами.

КАЗАКИ

12 марта 1989 года в Ленинграде бурлил Народно-демократический союз и примкнувшее к нему студенчество. Они вышли на исторически намоленное революциями место – к Казанскому собору. Код места забрендирован еще народовольцами, которые в декабре 1876 года там устроили первую манифестацию. Митинг, будущие российские флаги, мегафоны, выступления. Тысячи три собралось.

На углу канала Грибоедова и Невского стоял грустный автобус с первыми тогда омоновцами, созданными отнюдь не для разгонов демонстраций, а скорее, чтобы хоть как-то реагировать на эскалацию уголовного насилия. Среди них были и те, кто 8 марта 1988 года уже штурмовал ТУ-154. Вернее, семью Овечкиных, захвативших борт и требующих вылета из СССР. Операция тогда планировалась наспех, сотрудники никогда на самолетах не тренировались, так что случилась перестрелка, где, кроме пяти террористов, погибло еще четыре пассажира.

Когда собравшиеся уже вошли в раж, хотя ничего не били и не ломали, старшему группы ОМОНа по радиостанции прозвучал приказ: «Видите толпу? Рассекайте!»

«Товарищ полковник, во-первых, я в ней стою, так что вижу, – для начала ответил омоновец Нестеров. И добавил главное: – Во-вторых, я и вас вижу. Вон вы на третьем этаже Дома книги стоите. Спускайтесь вниз, вместе будем рассекать».

Потом кое-кому из вольнодумцев ласты все-таки скрутили, но это было уже за то, что они залезли на памятник Кутузову.

Это и был революционный момент – «казаки» отказались разгонять молодежь.

В воспоминаниях участников Февральской революции есть новелла, как 24 февраля 1917 года такие же казаки отказались хлестать рабочих, хлынувших с Выборгской заставы в центр Петрограда.

ВОЗМЕЗДИЕ

Наконец, 16 апреля 1989 года, следователю областной прокуратуры Лещенко открылась секретная картина. Он пишет в очередном запросе начальнику вновь созданного подразделения по борьбе с организованной преступностью Горбачевскому: «На рынке в Девяткино произошла драка между двумя преступными группировками за раздел сфер влияния». Далее он называет несколько фамилий, прозвищ и просит уточнить, доставить. Тем временем в Ленинграде многие официантки центровых ресторанов знали, кто был в Девяткино. Почему и при чем здесь Малышев с Кумариным, тоже знали на улице.

ЗАГРАНИЦА

«Заграница – это миф о загробной жизни: кто там побывал, тот оттуда не возвращается», – писал Илья Ильф. В советской реальности почти так и было. Официально, правда, границы закрыты не были. По идее, для того, чтобы их пересечь, требовалось то же, что и сейчас: загранпаспорт, путевка и виза. Загвоздка состояла в том, что для получения загранпаспорта необходимы были характеристики с места работы (идеологически выдержан, морально устойчив) с тремя визами (директор – парторг – профорг) и справка из первого отдела о том, что проситель не является носителем секретной информации. Так что на деле за рубежом бывали только немногие избранные. «Курица не птица, Болгария не заграница» – шутка близких к номенклатурным верхам советских снобов: еще какая заграница, более недостижимая, чем сейчас какая-нибудь Бразилия. Представления о «свободном мире» были самыми приблизительными и почти всегда преувеличенно позитивными. Заграница виделась каким-то недоступным раем, где все одеты в джинсы, пьют виски и ездят в Венецию.

Михаил Горбачев дал своим подданным свободу, которой они лишились в 20-е годы, – свободу передвижения. Отныне для того, чтобы поехать в Болгарию или даже в США, достаточно было отстоять длинную очередь в ОВИР (отдел виз и регистраций) и еще одну такую же в консульство страны поездки за визой. Более того, государство даже сделало своим первым туристам своеобразный подарок: во Внешторгбанке на Малой Морской улице можно было по официальному курсу, то есть практически на халяву, купить 300 долларов. Остальные деньги отдавали по рыночному курсу оставшимся в Союзе родственникам знакомых эмигрантов в рублях, а по приезде у этих самых знакомых забирали доллары, шекели или немецкие марки.

Первое пребывание в капстране всегда оборачивалось помутнением. Прежде всего, советский человек чувствовал себя на положении отщепенца. Каким бы ни был твой социальный статус в Рашке, как называли нашу страну многочисленные эмигранты, в Нью-Йорке или Берлине он ничего не стоил. Большинство русских туристов не владели ни одним иностранным языком, могли покупать одежду только в самых захудалых секонд-хендах и вынуждены были экономить на еде. Вторым шоком становилось непредставимое материальное изобилие. Любой универсам в самом мрачном уголке Бруклина выглядел на фоне Елисеевского магазина как авианосец по сравнению с речным трамвайчиком. Советский человек впервые узнавал слово «йогурт», выяснял, что сыр бывает не двух, а двух сотен сортов, дивился разнообразию алкоголя. Торговые площади и отсутствие очередей приводили приехавшего в состояние, какое испытывает никогда не бывавший в городе деревенский житель, увидев небоскреб. Люди уходили в запой, с ними случались инфаркты, они понимали, что прожили жизнь зря, что они неполноценные. Они даже не знали, как открывается обычная жестяная баночка с кока-колой.

Пройдет много времени, в конце концов, с гайдаровской реформой, товарные рынки будут насыщены, заграницей станут Эстония с Украиной. Но это ощущение первого шока не пройдет у большинства никогда. Желание жить в своей стране, а быть не хуже иностранца, чувство оскорбленного национального достоинства, память о пережитом унижении станет в некоторых случаях основой идеологии, побудительным мотивом для достижения целей. В начале 90-х годов Владимир Жириновский, самый близкий по взглядам к авторитетам политик, учившийся, по иронии судьбы, в одной школе с будущим «тамбовским» депутатом Госдумы Михаилом Глущенко, напишет: «Мы помним, как мы возили сумки „поношенных трусов“, теперь пусть послушают, как шуршат шины наших „мерседесов“ по их автобанам».

Горбачеву радовались как смерти Сталина Анатолий ЛУКИН, Лука, из блатных

Родился в Ленинграде в интеллигентной семье, мать учительница. Занимался регби, поступил в Военмех, играл в группе «Аргонавты». Но долго не продержался, увлекся центром, закрутило – стал бегать по Галёре, крутить дела, со мной шлялась такая центровая девка – Твигги. Пятый номер, между прочим. И, между прочим, дочка члена обкома партии. В 1976 году я с этой Твигги попал в историю, и нас приняли. Ее-то папаша отмазал сразу, пока мы чалились во 2-м от– делении милиции, а мне прибывший член партии сказал: «Этот в клешах – сажать его надо». Я подался в бега. В 198 0-м я выставил квартиру. Брали меня красиво, в ресторане «Восток» в ЦПКиО – четыре опера, наши не пляшут, я дернулся к своему таксисту, которому заранее сотку на торпеду положил, но не вышло. Кино.

За все про все отмерили мне двенадцать. Отправили в Чувашию в экспериментальный лагерь. Режим как в концлагере. Я окончательно перешел к блатным. Отсидел достаточно по пятнадцать суток в карцере, и меня отправили в Саратовскую область в крытку, в Балашов. Она называлась кузницей воров. Блатных там ломали.

В Балашове пытали голодом – некоторые зэки не выдерживали и нападали на вертухаев, когда те ели пирожки свои вонючие; забивали до полусмерти. Надзиратели были настолько неграмотные, что подходили к зэкам и по букве копировали фамилии с наших бирок на робе. Некоторых заставляли выступать по местному радио и говорить: «Я, такой-то вор, отрекаюсь…» И это было уже после Олимпиады в Москве, где ласковый мишка летал, а в сотнях километрах пусть плохих, но людей, убивали за убеждения. Начальник оперчасти у нас был там некий Константиныч. Он меня часто вызывал и говорил, что, мол, я из приличной семьи, грамотный, а все по баракам усиленного режима шатаюсь, что меня жена-красавица не дождется. Я ему отвечаю: «Константиныч, к чему эти беседы?» А когда он пообещал, что меня опустят, я разбежался и головой своей в его башню воткнулся. Называлось это – взять на Одессу. В карцере по моей просьбе блатные вытащили штырь из нар и алюминиевой кружкой вбили его мне в правое легкое. Тогда меня и отправили на больничку, а то бы пришлось вешаться.

В центре с дамой – Кирпич. Как сам он говорил, «первый раз шел на Воркуту еще малолеткой»

Как пришел Горбачев, начались нам послабления. То есть даже к нам начали относиться по закону – перестали пытать. И как-то отпираю я кормушку и вдруг вижу, как Константиныча ведут – руки за спину. Может, так нехорошо поступать, но я не выдержал и кричу: – «А тебя жена-то дождется?!» Он мне в ответ: «Ты неправ, мы теперь по одну сторону». Я ему: «Нет, старичок, мы теперь как на дуэли, еще ближе сошлись, только у тебя по ходу волыну заело».

А ему за пытки, за доведения до самоубийств тоже двенадцать накинули, чтоб не дуло. Мы радовались Горбачеву, уважали его. Наверное, так же радовались зэки, когда Сталин сдох.

Из подпола выходят подпольщики

НЕМНОГО ПОДПОЛЬЯ

Все же на мировоззрение героев Девяткино еще отбрасывала тень ушедшая сила красного тоталитаризма. Малышеву, уже отсидевшему за два убийства – неосторожное и непреднамеренное, – не хватало только обвинения в организации третьего – в Девяткино. Сначала они с Челюскиным два месяца не ночевали дома, а когда их фамилии и имена стали фигурировать в милицейских справках и их стали разыскивать, подались в бега. Сначала по липовому приглашению оказались в Финляндии, а оттуда перебрались в Швецию, где попросили политического убежища как узники совести – верные традициям евангелисты, подвергающиеся гонениям. Они даже бороды отпустили – так, с их точки зрения, должен был выглядеть настоящий евангелист. Шведы им поверили. Вскоре к ним присоединился Утюг, который выдал себя за пацифиста, отказавшегося воевать в Афганистане. Утюг обошелся без бороды.

Никаких кредитных карт у них и в помине не было, а валюты они взяли с собой немного, так что очень скоро двое Саш и их приятель начали бедствовать. Они снимали углы у девиц из Ленинграда, обосновавшихся в Стокгольме, и думали, как заработать. Первые попытки были честными: они пришли в спортивный клуб и продемонстрировали шведам свое спортивное превосходство. Ими восхитились, но предложили отстаивать честь потомков викингов бесплатно. Они же были поклонниками схемы Федора Шаляпина, кто постоянно напоминал: «Бесплатно поют только птички».

Тогда они решили работать на погрузке и разгрузке тяжелых предметов, но предметов было много, а платили мало. По воспоминаниям одной из девушек, приютившей их компанию в Стокгольме, Малышев в конце концов сказал: «Они сами толкают нас на криминал». Но даже и криминала достойного им не подвернулось. Дошло до того, что изгнанники были вынуждены лазить по соседским балконам и без спроса собирать овощи, оставленные там на хранение.

Их будто рыб из воды вытащили, и они изнывали от безделья. Макароны поедят вечерком и спать нос к носу, как в тюремной камере. Хоть кистень в руку бери. Малышев стал нервничать, мол, псковский мужик, а проживает дни как овощ. Вокруг-то – тишь, спокойно так, что зайцы по улицам бегают – их никто не трогает. И решили они пойти на дело. Даже не ради наживы, а от скуки смертной.

Сначала заприметили в порту фуры, а показалось им, что в фурах – меха, и причем чернобурые. В супермаркете украли ножи покрепче, подкрались ночью, Утюг залез на плечи Челюскину, Малышев на атасе. Воткнул клинок в резиновую ткань, а оттуда хлынул фонтан отвратительной жижи. Оказалось, что это емкости с жидкостью для автомоек. Эта гадость и обдала Утюга с Челюскиным с головы до пят. Отплевались, бредут – чистые два Шрека. Малышев поодаль – не подходите ко мне близко. Полицейская машина мимо едет, удивленно на них оттуда глядят – не останавливаются.

Отмывшись, решили подломить загородные коттеджи. Там же сейфы, а в них – от бриллиантов до биржевых бумаг. Украли в супермаркете гвоздодер, подкрались вечерком к дому, а квартирники из них – никудышные. Малышев не выдержал всех этих скрипов, сделал мхатовскую паузу, задумался как маршал Жуков над картой наступления и молвит: «Дай-ка я». Поднатужился своей силищей богатырской, чтобы аккуратнее вышло и… отломал половину двери вместе с петлями. Как медведь из кустов.

Забежали, друг друга чуть не затоптав – ведь сейчас разбогатеют, а внутри все прибрано, в шкафах одноразовая посуда, а посредине стоит упаковка от телевизора без телевизора. Ну не надо сюжетов писать.

Они продолжали часто гулять по центральным улицам: в сотнях магазинов и лавочек всегда было чем поживиться. Однажды к ним прилип фотоаппарат-мыльница, и на него Утюг сфотографировал Челюскина, Малышева и еще Димку в полный рост на одной из самых людных туристических улиц. Эту фотографию нашли у Малышева при обыске в 1992 году.

Та самая легендарная фотография (Малышев справа), которая так напугала Скандинавию

Малышев (справа), Швеция

Сотрудник РУБОП Николай Аулов подарил эту фотографию Андрею Константинову. В 1994 году Константинов совместно с известным шведским журналистом Малькольмом Дикселиусом издал книгу «Криминальное русское подполье». Фотография попала в эту книгу и разошлась по многим шведским газетам с подписью: «Русская мафия в Стокгольме». С тех пор шведы очень боятся Малышева.

Что касается третьего персонажа на культовом фото, то это Дима Пожарник. Он действительно немного прослужил в пожарной части Ленинграда, посидел за мошенничество и тоже скучал по русскому раздолью. Когда Малышев и компания покинули Скандинавию, он пристроился в монастырь в Мальме, выдав себя чуть ли не за отшельника. Развил такую бурную религиозную деятельность, что когда скоропостижно умер от передозировки наркотиками, то хоронили его всей епархией. Монашки хором пели.

В принципе, на этом бесчинства русской мафии в Швеции закончились. Чуть не перессорившись друг с другом, они затолкали Утюга на паром «Ильич» и отправили его в Питер на разведку, а сами маханули в Берлин. Там уже повеселее стало. Малышева встретила русская неформальная эмиграция – стали по ресторациям водить – показывать как диковину – под ним тысяча штыков. Это было похоже на русскую иммиграцию, куда заглянул мощный казачий атаман из советской России. Челюскина пристроили сторожем на складе. Но они и на неметчине заскучали. В Петербурге же их встречали как того летчика Челюскина в Москве.

БРОЙЛЕР, ПОКАЯНИЕ

Между тем ленинградским органам удалось найти самого Сергея Мискарева. До того как оказаться под стражей, он вместе со всеми братьями по оружию занимался рутиной – системно получал с кооператоров, а заходя в магазин или ларек, приговаривал одну и ту же присказку: «Дайте мне что-нибудь из денег». Вроде еще СССР не распался и рабочих сгоняли на какие-то партсобрания, а, например, на стеклах некоторых ларьков возле Витебского вокзала были приклеены листочки с брендом вертикали Мискарева: «Охрану осуществляет Малышев А. И.».

К удаче сотрудников недавно созданного 5-го отдела ГУВД, в момент задержания Мискарева у него при себе оказался обрез, что хоть как-то упрощало дальнейшую процедуру. Мискарев понимал все, Мискарев написал заявление, в котором признался в убийстве. Вот как дословно выглядят выдержки его признания (орфография и пунктуация сохранены):

17 декабря 1988 года я находился на рынке в Девяткино, где было много народу – спекулянтов, покупателей, среди которых Федя, фамилии которого я не знал. На рынке произошла драка… Ко мне подошли группа ребят в количестве 7–8 человек, среди которых был Федя который был одет в короткую куртку. Я не ожидал, что меня станут бить продолжал заниматься своими делами, не обращая на них внимания. А в это время меня со всех сторон начали избивать руками и ногами, в том числе и Федя. Я не мог подняться и на четвереньках стал пытаться отползти от них, а потом упал на снег и закрыл лицо руками так как били руками по голове. Какое это время продолжалось я не помню. А затем меня подняли и Федя ударил меня ногой в живот, а еще кто-то в глаз кулаком. А потом Федя сказал «хватит с него» так и не объяснив за что. Наверное меня с кем то перепутали.

18 декабря на рынок я приехал где-то в 10:30 один никакого оружия со мной не было. На рынке как всегда была толпа людей. Я хотел поговорить с Федей за что меня избили и узнать, где мои туфли которые я купил и потерял. … Я стоял спиной и когда развернулся то увидел, что меня ударили по лицу сбоку и полетел на карачках на землю, затем я начал подниматься а вокруг меня были парни, я перехватил из руки чей-то нож так как думал, что меня могут порезать, нож был у меня в правой руке и когда я развернулся то увидел Федю который бил меня ногой, но сильного удара у Феди не получилось и мы упали, нож у меня так и остался в руке. Сцепились мы с Федей вдвоем, и покатились с ним в это время друг другу нанося удары. Я был в сильном стрессовом состоянии и не понимал, что делаю, думая только о том, что мне необходимо защититься так как у меня не было выбора. В борьбе я нанес удар ножом в область корпуса спереди. … Борьба была только между нами. … Я кричал и все передо мной было как в тумане и я убежал с рынка.

В итоге то, что еще весной называлось преступными группировками, к осени 1989-го, когда зачитывали приговор Сергею Мискареву, получило гораздо более нейтральное определение: «…На стихийном рынке на ст. Девяткино между Гончаренко и его знакомыми, с одной стороны, и Мискаревым и его знакомыми, с другой стороны, произошел конфликт…» Человек, которому в руки попал бы приговор по делу Мискарева, не зная обстоятельств происшествия, решил бы, что речь идет о бытовухе.

Наказание Бройлер отбывал в более чем сносных условиях. Утром он выходил из камеры в изоляторе на улице Лебедева в длинном красном шелковом халате с драконами на спине и отправлялся в спортзал на второй этаж. Там он занимался тяжелой атлетикой, и на вопрос «Как дела?» неизменно отвечал, что «жмет 160 кг на 8 раз».

Евангелие по Марксу

СОСИСКА

Разумеется, Девяткино не минули наперстки, но на пик формы эта тема встала в самом центре Ленинграда.

До мая 1988 года Некрасовский был обычным колхозным рынком, там продавали по большей части молочные продукты, овощи и фрукты. Но сразу после выхода закона о кооператорах второй этаж отдали под торговлю вещами. И его буквально в течение нескольких дней наводнили пуссеры, танкеры и вареные джинсы.

Источником этого изобилия были все те же цеховики, которые поставляли товар на Галёру, а продавали его или нанятые продавцы, или кто-то из ближайшего окружения поставщика: сестры, соседи, подруги. Немного позже к ним присоединились и первые челноки. К этому времени ленинградская барахолка была уже непредставима без наперсточников. На Некрасовский опять, как на Энергетиков, первыми крутить колпаки пришла компания выходцев из южных республик: Мушег Азатян по прозвищу Резаный, Куанч Бабаев и Мага. Куанч – мастер спорта по дзюдо, Мага – по классической борьбе.

Идея переезда с закрывшегося Девяткино на Некрасовский принадлежала Кумарину. Не чувствуя в себе сил справиться с конкурентами, он поделился ею с Малышевым. Но не в лобовую, а через общих знакомых. В итоге на Некрасовский рынок заявились Кумарин с Ледовских и Гавриленковым и Малышев с Челюскиным и Кудряшовым. Кавказцы сдались только после драки. Им по-братски оставили треть второго этажа. На другие две трети переселилась вся толпа наперсточников с Девяткино.

На Некрасовском, который стал первым в городе торговым центром, народу было море, и мало кто мог пройти мимо заманчивой возможности выиграть деньги в простую игру. Малышев с подачи Александра Крупицы по прозвищу Крупа, приятеля Артура Кжижевича, пригласил крутить колпаки двух жонглеров из цирка на Фонтанке. У Кумарина эту роль исполняли Геннадий Андреев (Клубника) и Вячеслав Дроков (Зинка). Те и другие лихо шутили, зазывая народ на шоу:

– Мужчина без денег – мужчина бездельник.

– Мужчина без риска – мужчина сосиска.

Прибаутки нравились даже проигравшим – во всяком случае, из числа тех, у кого водились деньжата.

Некоторые из них, не жалея проигранных пятидесяти рублей, жали руку «нижним» и благодарили за развлекалово. Однако, в отличие от автомобильного рынка на Энергетиков и Девяткино, на Некрасовский рынок потянулись и те граждане, которые жили на одну зарплату.

В самом центре Ленинграда впервые появились легальные магазинчики с яркими импортными вещами. Многие приходили сюда просто посмотреть на это изобилие. Они, конечно, больше других хотели выиграть 25 рублей в наперстки, а на деле проигрывали свои последние деньги. Самыми жалкими оказывались небогатые домохозяйки. 25 рублей для них были большой суммой, в кармане обычно больше четвертака и не бывало, так что, проиграв его, они старались отыграться и закладывали святое – обручальное кольцо. Разумеется, мгновенно расставались и с ним. Понимание того, что пропажу будет сложно объяснить мужу, приходило чаще всего слишком поздно. Многие из женщин в такой ситуации, желая вернуть драгоценность во что бы то ни стало, предлагали наперсточникам сексуальные услуги прямо в соседних парадных.

Некоторых молодых спортсменов подобные предложения коробили, соглашаться они на них не могли, но и возвращать проигранное из милости им тоже не хотелось. Не столько потому, что было жалко вещей, сколько ради соблюдения принципа. Вели они себя по-разному. Дроков к таким клиентам не испытывал никакого сочувствия – не возвращал никогда ничего и невзирая ни на что. Анджей, наоборот, иногда еще до начала игры отводил в сторону какую-нибудь обреченную домохозяйку и шептал: «Беги отсюда!»

Каждый день сотни людей, проигрывая, рыдали на первом этаже рынка. Будучи зачинщиками всего этого беспорядка, концессионеры не могли не принимать в расчет законодательство и правоохранительные органы – строго по графику они сами приходили в Смольнинское РУВД для составления протоколов об административном нарушении и платили штраф в 50 рублей. А тех, кто подходил в штатском, предъявлял корочки и пытался получить мзду, сначала посылали, а потом просто отталкивали. Но не сильно. Кто-нибудь кричал, как в трамвайной сцене Шуре Балаганову: «Карманник!» – и ему поддавали.

Депутат Государственной думы Михаил Иванович Глущенко (второй слева)

В это же время на Некрасовский в компанию Кумарина Лукошин привел Михаила Глущенко, боксера из Алма-Аты, уже ранее обвиненного в изнасиловании, но избежавшего наказания благодаря тому, что судебно-медицинская экспертиза признала его невменяемым.

На взгляд аферистов с Невского, да и первых наперсточников – все это было уже невменяемо. Они туда даже не заглядывали.

ГАЗЕТА

Одними из прибауток, как у солдат 20-х годов – «Яблочко», у наперсточников были и еще два закидона: «Денег нет – читай газету» и «Читайте газету „Труд“, там скажут, где деньги растут». Сами же спортсмены никогда советских газет не читали. И от них этого никакие тренеры и спорткомитеты не требовали. Расшифровать аббревиатуру КПСС могли, имя-отчество Брежнева знали, о том, что в Америке эксплуатируют негров, слышали – и на том спасибо. Занимаясь политикой на международных соревнованиях, внутри себя они были вне политики. И уж точно никогда не читали запрещенную литературу, Солженицына какого-то. И вражьих голосов по «Голосу Америки» не слушали. Кроме спорта – ничего, проверенные, наши ребята. Так в принципе и катилось, даже в начале 90-х на журналистов они смотрели, как помещики на дворовых актеров. Ну пишут и пишут, ни на что не влияет.

Владимир Кумарин

Все изменил Андрей Константинов, первым открыв дверь в мир документального и бандитского. Когда он создал «Бандитский Петербург». Вернее, начали привыкать с ноября 1992 года, когда Андрей постоянно выводил свои огромные материалы в газете «Смена». Сама же книга на прилавок попала в 1993 году. Тут они поняли, что к ним пришла слава, ведь они подсознательно священно относились к книгам. Ибо тот, у кого много книг в квартире, – практически профессор.

«В те дни меня подрезал Костя Могила на своем шикарном „мерседесе“ с охраной. Он просто мимо несся и случайно меня увидел за рулем. Вышел и, с одной стороны, уважительно, как уже к писателю, с другой – небрежно, так как он же один из самых крутых людей реального мира, спрашивает: «А чо фотография моя такая плохая в книге? Не мог попросить, что ли? Я бы хорошую дал», – вспоминает Андрей Константинов.

Пожалуй, единственным, кто выделялся на этом фоне незнаек прессы, был Владимир Кумарин. Он читал, листал, вникал еще со студенческой скамьи.

«Относился к этому как к шоу»

Дмитрий КОСТЫГИН, основатель «Юлмарта»

В 88-м или 89-м году, по-моему, в конце мая или начале июня, я приехал в Ленинград и заехал на Некрасовский рынок. Я только начал заниматься подобием бизнеса – как все – джинсы, кроссовки. К этому времени заработал первый свой дайм одной монетой (10 центов США) и храню его до сих пор. В моих действиях еще не было логики – одни телодвижения.

На втором этаже рынка увидел наперсточников. До этого я их наблюдал в Нижнем Новгороде. Тогда я относился к этому как к шоу. Что-то вроде упражнения на зоркость. Никакой опасности вокруг играющего я не почувствовал – все залихватски так, с улыбочкой, с куплетами. Что-то наподобие: «Несложные движения для головокружения».

Поставил 25 рублей и не угадал, под каким колпаком шарик. Не обиделся, сам виноват. Мне была предложена призовая игра, но я поостерегся. Вначале думал, что нужно быть внимательней. Я же пацаном еще был и реальность интерпретировал косо. А так как мне нужно было присмотреться к товарам, то побродил, потолковал с купцами, внимательней прищурился на игру, и кое-что дошло. Не надо быть Пуаро, чтобы со стороны минут за десять все понять.

Тут ко мне подходят два лба, предложили 10 пар кроссовок по дешевке. Я сразу предупредил, что денег при себе нет. Мы отошли на улицу, где товар должен был лежать в машине, там они мне и объясняют: мол, они боксеры – это инновация такая, и что с меня деньги, а шансов у меня нет. Я улыбаюсь и повторяю, что денег с собой не ношу. Они обыскали. Я «признался», что все деньги у приятеля. Они объявили мне 100 рублей, очевидно, за то, что хотел купить и нажиться на их доброте. И мы пошли искать моего друга. Пока искали, я успел подойти к милиционеру в форме – сунул ему пятерку, он их шугнул, и я ушел.

Все верно – начало рынка на Некрасовском рынке.

ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ АКЦИЙ

Наперстки научили спортсменов самым главным азам капитализма. Да, в родных советских спортшколах они чтили иерархию: тренер – капитан команды – команда. Но все же тренер был для них папой и мамой, то есть чем-то вечно-естественным, а капитан команды – просто самым сильным и быстрым из них. За пределами ринга или спортивного зала они мироощущали себя братством, связанным одной целью и правилами, орденом без главы.

Поэтому в самом начале, когда наперстки захлестнули Питер и крутить их стали чуть ли не у каждой станции метро, куш новички делили по-братски. Кучу денег, в которой к тому же лежали часы, перстни, обручальные кольца, разрывали залихватски и поровну. Кому достались доллары, кому дешевые электронные часы, кому купюры в 5 рублей, а кому в 25 – какая разница. Все же братья. Своего рода коммунизм. Но долго такая вольница продержаться не могла.

Самый квалифицированный – нижний, он и рисковал больше всех. Тот, кто договорился о месте с милицией и с конкурентами, тоже не должен получать столько же, сколько верхний, просто изображающий прохожего, но способный вмешаться в случае конфликта.

Разобрались с капиталистическими пропорциями и договорились. Быстро сами изобрели то, что знали первые опытные, кто начинал с Благодатной улицы. Нижний становился акционером на 10 процентов, каждый верхний – по 5 процентов, остальное получал мажоритарный учредитель. Но перед дележом еще минусовалась сумма, потраченная на взятки, считай – лоббизм, и на непредвиденные расходы. То есть все как в любой нормальной современной компании.

Варвары

Я, ЗИН, ТАКУЮ ЖЕ ХОЧУ

Некрасовский можно назвать и первой кузней золотых цепей Петербурга. Большинство женщин, проигрывая и увязнув по уши в азарт, ставили свои кольца, сережки. После дележа у каждого оставалась часть этой ювелирки. Она копилась – девать ее было некуда. Хоть обвешайся, но женские кольца с рубинами на здоровенные фаланги пальцев спортсменов не налезали даже с мылом.

Первыми применение бесчисленным кольцам, серьгам и браслетам, оставленным проигравшими, нашли Зинка и Клубника. В один из летних дней они появились на рынке в тяжеленных, с палец толщиной, золотых цепях. И все, кто был вокруг, разумеется, тут же им позавидовали и захотели носить нечто такое же. Ювелирные мастерские на улице Бармалеева и у Витебского вокзала на Серпуховской улице заработали на полных оборотах. В диалогах спортсменов стали часто звучать слова «бисмарк» и «якорка», обозначающие плетение. Позже Cartier. Однако главным, конечно, было не оно, а вес нового украшения. Стала ходить молва, что где-то видели парня с 300-граммовой корабельной цепью. Всего через полгода появляться на людях без цепи на шее будет уже неприлично, она станет тем же, что погоны на форме военного или узор на одежде эскимоса, только будет нести в себе куда более устрашающую информацию: братан или не братан.

Как выглядят «погоны» братвы

От золота к бриллиантам

Валерий БЫЗОВ, ювелир

Отец мой военный летчик, так что воспитывался я в ортодоксальной коммунистической среде, грезил родиной и небом. В 1987 году я уже стал наблюдать падение нравов, но поступил в военное училище на истребителя-бомбардировщика. Да, есть такая фронтовая авиация. Но на втором курсе у меня сложилось впечатление, что армия как бы уже не нужна, а завтра точно не будет нужна. Видели, как сокращаются часы налетов, из Афганистана приходили летчики – много чего рассказывали. Я уволился, вернулся в Питер, работал грузчиком на Апрашке и вдруг на Гостинке увидел объявление.

На огромном полотне было написано – НПО «Русские самоцветы». Дома жена, денег нет, пошел учиться на ювелира, а через год, когда научился хоть чему-то, ушел на Волынский переулок в мастерскую, рядом с ДЛТ. Вот тут жизнь и увидел. Это был 1991 год.

Лично мне братва ничего, кроме полезности, не приносила. Им всем нужны были цепи плетения «бисмарк». Старались заказывать по 100 граммов и выше. Потом пошли браслеты на руку, но чтобы широкие, массивные, того же веса и в том же стиле. Это сейчас все это пошло и безвкусно, а тогда еще как смотрелось. Лом брали у скупщиков с Сенной. Туда, как в блокаду, всё несли – от фамильных драгоценностей до гаек с рубинами, которые ясно, что с кого-то сняли. Но даже если бы на них была видна кровь – это никого бы не остановило.

Дело так пошло в гору, что в мастерскую набрали подмастерьев, чтобы успевать выполнять заказы. Они плели-плели и не успевали. А у входа сидели по очереди милиционеры хоть для какой-то охраны, так они сами втянулись. Это же наука примитивная, механическая. Я этот момент не забуду никогда – сидит милиционер и пружинку к пружинке подгоняет, что-то откусывает. Несмотря на свою витиеватость, цепи же делались просто. Еще бы паре движений милиционеров обучили, так они у себя в дежурной части могли бы сами все сплетать. Некоторые ювелиры килограммы перемолачивали на «бисмарк» и квартиры на этом себе покупали.

Потом пошли и кресты. Однажды пришел ко мне домой один клиент с двумя крепкими такими. Требует свои кресты, он их две штуки заказал. Я говорю, сделаю – отдам. Вели себя нахально, а у меня ребенок дома – три года. Сын открыл дверь на кухню, а один так ей хлопнул, что чуть руку не прищемил ребенку. Я его за руку схватил, он рычит, что может со мной по-другому поговорить. А у меня был телефон одного из братвы. Я позвонил ему, они встретились, что-то там порешали, и мне пришлось идти под «крышу» к тому, кому позвонил. В месяц я платил по 100 долларов. Они говорили, что они борцы, с Кумариным работают.

Вскоре началась мода на перстни с черным камнем. И еще немного – и в черный камень начали вставлять бриллиант. К 97-му году все наелись этими цепями и крестами. Ювелиры многие платили братве.

Был такой Женя Сорокин, он хороший гравер был, сложные вещи делал. Как-то стоял он с другими мастерами на улице возле мастерской, подъехала братва, его посадили в машину прямо в белом халатике, и больше его никто не увидел. Как НКВД – забрали человека – и нет человека.

ОТ БРИЛЛИАНТОВ К ГИМНАСТУ

Несмотря на то, что все поголовно вышли из комсомольско-атеистического задора, они не могли не уступить традиции – голая цепь смотрелась не по-русски. Значит, надо к ней приделать кресты. Их заказывали у тех же ювелиров, тех же масштабов. Если цепи еще были предсказуемого плетения, то тут начали изгаляться кто во что горазд. Одни паяли себе католического формата, внутри которого Христос страдал, выплавленный из платины. Другие оформляли с округлыми формами, а внутрь вкручивали те же рубины и сапфиры, вынутые из колец проигравших. Лидеры начали усыпать их бриллиантами. Некоторые носили по две цепи с двумя крестами, а на правой руке такой же могучий браслет.

Распятия были такой величины, что Христа назвали гимнастом.

Еще чуть-чуть, и на пальцах заискрились печатки с теми же бриллиантами. В общем, так сегодня выглядят звезды рэпа. Это было жутко безвкусно, но надо всегда смотреть на аксельбанты и эполеты глазами современника, а не сквозь современную витрину Дома ленинградской торговли.

Можно вспомнить, как в 1918-м матросы забегали в будуары богатых петербургских барышень и впервые натыкались на какие-то коробочки, шкатулочки, флакончики у зеркал. Они изумленно открывали их, лизали пудру, а потом обсыпались ею же. Даже красили губы. Никого не хочу обидеть – ни братву, ни верующих, ни тем более матросов, но доказательство происхождения человека от обезьяны на этих кадрах трудно не заметить.

Видео, из которого ясно, до каких размеров дошли нательные золотые кресты

До веры в Бога или исполнения веры в Бога оставалось недалеко. У Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я после этого капитан». Мысль немного перекроили: «Если Бога нет, то какой же я бандит?»

Помните, те бугорки на их затылках, рожки? Прошедший этап. Начали отрастать хвосты. Они просто под спортивными костюмами были не видны.

ЕСЛИ КТО-ТО ОДЕТ НЕ ПО ФОРМЕ

Года за два перед тем, как братва принарядилась, и через год после того, как Бутусов заявил, что «Рэмбо из Тамбова страшней», лидер группы «Гражданская Оборона» Егор Летов произносит со сцены текст песни «Эй, брат Любер». Там качки мечтают, что станут центром России. Любера, так же как и воротчики, превратились в сеть качалок, так же разделились на спортсменов и хулиганов, как вскоре братва расколется на «малышевских» и «тамбовских». Так же были близкими милиции.

«Мы не любим загадывать загадок,

От этих загадок один беспорядок,

И если кто-то одет не по форме —

Бей его по роже – и всё будет в норме».

Альбом назывался «Тоталитаризм». В стране уже заканчивался авторитаризм, а могучая уличная культура в лице крестного отца русского панк-рока предвещала будущее точнее, чем шифротелеграммы КГБ в ЦК КПСС.

ВИЗУАЛЬНЫЙ МАНИФЕСТ

Спортсмену всегда милее был спортивный костюм. Со временем шерстяная синяя олимпийка уступила модным костюмам на молнии с расклешенными штанами. Чемпионам выдавали импортные, чуть ли не «Найк», остальные мечтали. Те, кто мог, покупали с рук втридорога. Так спортивные костюмы стали признаком достатка. В таком виде можно было прийти хоть в Большой драматический театр к Товстоногову. Просто туда мало кто стремился.

Я помню лишь два случая, когда спортсменов заводили культпоходом. Однажды в Мариинку на балет – естественно, «Лебединое озеро», однажды в БДТ на «Историю лошади» по повести Толстого. В первом случае ребят поразило, что балерины, оказывается, топают, когда приземляются на пуанты – это было примитивно слышно. Думали же, что порхают. Во втором – народный артист Лебедев, играя «Холстомера», фактически им объяснил, что век лошади похож на век профессионального спортсмена. Он короток, а потом на колбасу.

Как уж так вышло, вряд ли кто-нибудь разгадает, а будто в пику поговорке «Кто носит фирму „Адидас“, тот завтра Родину продаст», на Невском и вообще в приличных местах стали безусловно стильными спортивные костюмы фирмы Сержио Таччини. Скорее всего, поляки завезли партию, вот и полетело. Как потом малиновые пиджаки.

На спортивные костюмы наделась куртка. Кожаная, какая у кого была. У одних – самый свежий фасон, только что доставленный из ФРГ – кожа мягкая, нежная, не хрустящая. У других – чуть ли не сшитая из старых боксерских перчаток.

Тогда никто еще не сравнил этот стиль с кожанками ЧК. Они же тоже не сами пошили символ борьбы с контрреволюцией, а взяли все со складов еще царских бронедивизионов. Кстати, те кожанки тоже поставляли из-за границы.

Все это брали с рук, из каких-то кооперативных бутиков. Вид у всех был принципиально похожим, но, если поставить в одну шеренгу – кто в чем. Все изменилось, когда в Ленинграде начали открываться по гостиницам валютные магазины «Балтийская Звезда». А особенно когда на углу Кировского, ныне Каменноостровского, проспекта и улицы Попова открылся просторный магазин «Райфл». На современный взгляд, выбор там был невелик. Но тогда – три вида джинсов, два вида курток и пара видов футболок считались изобилием изобильным.

Возле витрин этой модности постоянно стояли тонированные восьмерки и девятки. Братва покупала джинсы, футболку цвета хаки, джинсовую куртку с искусственным меховым воротничком. Сверху у всех был бритый затылок, на шее цепь по статусу, а на пятках кроссовки. Все. Это стало формой. Никаких погон и дополнительных знаков отличий не надо. Никакого эстетического плюрализма. Так родился канон.

Петербург, 90-е, следующий

Чрезвычайно важен и вот еще какой фактор. Назовем его коллективным образом жизни. Это когда каждый член общины под названием «Братва» жил с оглядкой на другого ему подобного, и очень важно было быть предельно схожим с себе подобным, особенно для того, чтобы не смешиваться с посторонними другими. Этот стереотип поведения не нов. Другое дело, в нашем случае он превращается в демонстративные, агрессивные свойства. Как скала.

БЕЗ ЗАДНИХ

Допустим, вы стоите на улице и видите, как нервно паркуется вусмерть тонированная черная «девятка», откуда вылезают двое-трое молодых и крепких. Они все в «Райфл». Их так же трудно отличить друг от друга, как молодых моделей, чередом вышагивающих по подиуму. Водитель не ставит машину на сигнализацию, не закрывает ее ключом. Они подходят к ларьку или заходят куда-то, где есть витрины. Вы прекрасно понимаете, что это братва. Как вы сегодня прекрасно понимаете, что вот та раскрашенная машина с мигалкой – это наряд ГИБДД. И то и другое – конкретная власть здесь и сейчас. Патруль обыкновенный, и вмешиваться в их работу не стоит.

Более внимательный обратил бы внимание на отсутствие у таких наглухо тонированных задних госномеров. Можно, конечно, предположить, что это для сокрытия. Чтобы в случае чего, погнавшиеся менты не распознали, кто что натворил. Но это не так. Снимали задние номера для форса бандитского.

Силу уже набирали красивые номера, на которых по прошествии 30 лет еще зарабатывают все, кто может зарабатывать, но спортсмены не стремились приобрести три топорика «777» или какую-нибудь комбинацию из букв. Они просто снимали задний номер. Сами придумали этот концепт, и он был внушительней в разы всех остальных тюнингов и изысков. И мало кто им делал замечания на дорогах. Цены росли, зарплаты милиционеров становились смешными, власть их убегала из-под ног, а риски возрастали. Им оставалось два варианта – либо отворачиваться, либо брать. А чаще на все это смотрели так, как сейчас ГИБДД смотрит на номера Смольного «НВВ». Что в переводе означает – «наш Владимир Владимирович».

Особым шармом являлись литеры на оставшемся переднем номере. Уже появились «ТА» – Тамбовская область, «ТБ» – Татария. Как-то я заметил непонятные «ТК», поинтересовался, чьих будут? Оказались из Талды-Кургана. На вопрос, а это уже было после раскола движения в Девяткино, к кому примыкают, ответили, что еще не определились.

В репортажном ключе это выглядело естественно: пересечение Невского и Садовой, гаишник останавливает такую боевую машину пехоты. Черное водительское окно немного опускается, а оттуда вместе со звоном какой-нибудь мелодии или голоса Жанны Агузаровой высовывается фраза: «Привет, командир. Тебе чего-нибудь из денег?»

Ответ соответствовал атмосфере: «О, привет! Два раза на красный – поосторожней бы».

Наслаждение перед смертью

СОЛОМА

Никто не то что не понял, а даже не заметил, как Ленинград завалили наркотиками. Будто неожиданно хлынул ливень. На наркоту подсели карманные воры, ломщики, некоторые фарцовщики, дошло до малолеток, промышляющих в центре города. Раз – и на анашу милиция уже перестала реагировать, будто в школе гоняли за пивом, а теперь в каждом туалете на переменах хлещут водку. Имя беде было – ханка. Это грязный жидкий опий, выделенный из подручных средств на кухнях. Сырьем же для него стал засушенный мак, который везли с Украины, из Азербайджана, а называли «соломой».

У оперативников уголовного розыска вошло в привычку закатывать рукава задержанным и проверять, есть ли пробои на венах. Милиция пожимала плечами, а ее руководство спрашивало, что вообще происходит?

Центром же наркоторговли стал опять Некрасовский рынок. Ввиду того, что каждый день происходило что-то новое, то с этого момента становилось и это можно. А потом следующее можно. На Некрасовском рынке наркодилеры обнаглели так, как никогда не наглели ни до, ни после этого.

Между фруктами открыто лежали упаковки с таблетками димедрола, который снимал ломку, рядом были напиханы одноразовые шприцы, а под прилавком стояли картонные коробки из-под обуви, в которых как патроны в пулеметных лентах были запиханы маленькие фуфырики из-под марганцовки. В них уже была разлита ханка. Уже никто не прятался, покупали как сигареты.

Какая-то милиция тупо получала с них, какая-то кого-то хватала, но это напоминало борьбу с колпаками. Все же для советского менталитета наркотики были чем-то совсем ужасным, с чем ну нельзя мириться, даже если все стало вольным.

Моя группа работала по центру, с каждым месяцем мир становился все более агрессивным, мои оперативники также увеличивали температуру реакции на происходящее. О нас знал весь Невский, боялся. Или еще боялся.

Вот меня и вызвали к руководству. На мини-совещание пришел представитель городской прокуратуры. Был поставлен лишь один вопрос: «Можно ли хоть как-то сбить спесь с наркоторговцев на Некрасовском?»

Я ответил, что можно. На вопрос, что для этого нужно, тоже ответил. Я помню свою цитату чуть ли не дословно: «Я предполагаю, что по поводу наших методов в прокуратуру поступят десятки лживых заявлений о том, что мы кого-то бьем, что-то там ломаем, незаконно задерживаем. Хотелось бы, чтобы прокуратура внимательно отнеслась к таким провокациям и отказала им в духе социалистической законности».

– Я даю вам честное слово, что мы не будем реагировать на эту ложь, – ответила ответственная дама.

На следующий день мы налетели на рынок. Нас было человек шесть: Дима Воскобойников – мастер спорта по гребле, Андрей Колпаков – мастер спорта по кикбоксингу, Сергей Березин – спортсмен килограммов за сто, Ваня Путикин – мастер спорта по рукопашному бою. В общем, диверсионная группа была подготовленная.

Никто даже не думал предъявлять удостоверения, хотя мы были «по гражданке». Мы запрыгивали на прилавки и ногами разбрасывали снедь, возмущавшихся примитивно били, раскрывали одноразовые шприцы и втыкали их в задницы в прямом смысле, рвали деньги, задержанных грузили и отвозили в отдел на Лиговку, где сутками держали пристегнутыми наручниками к батареям, в их автомашинах прокалывали колеса, ломали им магнитолы. Единственное, что мы говорили, – это были вопли в упор: «Ты все понял?!!»

Сверху со второго этажа на все это великолепие смотрели спортсмены, крутящие наперстки, и даже они испугались. Они прознали, что парочку наркодилеров мы отвезли к пруду Таврического сада и топили их там, потом заставили снять свои перстни и подарить первой попавшейся бабушке. Наша репутация среди братвы подскочила.

Упоение в бою. Хотя, конечно, мы поступали как каратели.

Так шло дня четыре. Наркотики мы разбивали прямо на рынке об пол, а вокруг ходили изумленные граждане и никто не сделал нам ни одного замечания. Наконец к нам пришли парламентеры.

Это были уже взрослые азербайджанцы. Они с вспотевшими руками объяснили нам, что в Азербайджане есть Ленкорань, а там живут талыши. Талыши – это не тюрки, а иранцы, и талыши эти торгуют наркотиками уже тысячу лет, традиция у них такая. Это был эпиграф. Потом они пообещали нам их убрать с рынка своими силами, так как мочи от наших бесчинств нет никакой. Они это и сделали, и с тех пор наркотиками стали торговать вокруг Некрасовского рынка, но соблюдая конспирацию, то есть уважая власть.

Во время этих сепаратных переговоров мне позвонили из прокуратуры, поинтересовавшись, когда мы начнем акцию устрашения. Я ответил, что операция уже успешно завершена.

– Странно. На вас не поступило ни одного заявления, – ответили в прокуратуре.

Даже не по большому, а по всему счету, прежние законы уже приказали долго жить, и милиция наравне с братвой изобретала новые формы поддержания порядка. Братва еще не подмяла под себя наркоторговлю. Тому есть несколько причин. Во-первых, тогда шло ее становление. Во-вторых, им пока хватало и того, что они хаотично сгребали с кооператоров и с игры в колпаки. В-третьих, они только морально готовились шагнуть на территорию профессиональной преступности. Все же главным фактором было другое: с братвы еще не полностью слетело советское воспитание – спортсменам с детства вдалбливали, что хуже наркотиков может быть только измена Родине. Скоро и это забудется.

На этом фоне по Ленинградскому телевидению шла самая рейтинговая в СССР передача – «Музыкальный ринг». Невообразимый Петр Мамонов призывал постового: «Сорви кокарду! Сломай жезл!».

ИЛЛЮЗИЯ

Эта дикая акция, конечно, ничего не решила. Везде в общежитиях продавалась любая трава, как в Амстердаме. Доходило на абсолютной наглядности. На Социалистической улице цыгане прорубили в стене дома маленькое окно, поставили железные ставни и оттуда торговали анашой. Сначала всех наркоманов знали в лицо, а потом знали в лицо уже тех, кто не наркоман. Причины этого бедствия были разные, но первая простая – у большинства тех, кто вел преступный образ жизни, сдавали нервы. А тут будто съел таблетку – и не страшно.

Аллея славы звезд спорта в Петербурге. Юрий Соколов уже в 90-е подсел на наркотики и водку. Погиб

Потом повалил метадон. Им торговали также открыто в гостинице «Октябрьской», прямо в коридоре возле кафе на первом этаже. Торговали такие Камал и Джамал. Их весь город знал, первые наркодилеры, которые приобрели телефоны.

Кокаин и спиды пошли уже попозже. В 1992-м. Когда заревели дискотеки. Но это уже про моду. А потом вновь пошел страх.

Братва и бренды

КАПИТУЛЯЦИЯ НЕВСКОГО

С открытием границ и появлением кооперативов Галёра утратила былой шарм. Раньше нужно было еще внимательно приглядеться, чтобы выискать фарцовщика у Гостиного Двора, а товар, который они продавали, для многих был исполнением мечты. Теперь же фарцовщиков появились чуть ли не тысячи, и ничего такого, что нельзя было бы купить хоть на том же Некрасовском рынке, у них не было.

Между тем бывшие спортсмены стали силой демонстрировать обитателям Невского, что теперь именно они – хозяева положения. В ресторанах «Нева» и «Север» за ними всегда держали несколько столов, которые часто приходилось сдвигать для того, чтобы усадить вместе всю компанию. Если халдей, он же половой мешкал, его могли схватить за фалды и приказать: «Слышь, ты, пингвин, метнулся! Или помочь?!» О том, чтобы снять кожаную куртку при входе в заведение, не могло быть и речи. Правда, с метрдотелем они пока что разговаривали более-менее бережно. Таксистам-отстойщикам они стали платить строго по счетчику, а если у тех возникали возражения, то их избивали. Услугами проституток они считали себя вправе пользоваться вовсе бесплатно. С торговцев и жуликов начали собирать дань, правда, пока хаотично: увижу – получу. Жаловаться на все эти бесчинства в милицию было бесполезно.

Даже если каким-то чудом одного из спортсменов и удалось бы официально привлечь к ответственности, вокруг все равно осталось бы несколько десятков его хорошо сложенных приятелей. Так, начиная с лета 1988 года, наши герои стали держать в страхе всех, кто так или иначе зарабатывал в центре города. Правда, сами они пока что были рады и отобранному у иностранца кошельку. Грабили фирмачей куда более бесхитростно, чем лукавые фарцовщики. Как-то боксер Ричард Дроздов подсел за столик к датскому подданному, проводящему вечер с русской девушкой, и сказал примерно следующее:

– Смотри, какой у меня бумажник. А у тебя какой?

Датчанин достал свой бумажник, Ричард взял его и ушел.

В это же время в городе появилось немалое количество мелких налетчиков из провинции – Воркуты, Красноярска, Архангельска. Они приезжали по несколько человек. У них не было связей, так что они зарабатывали чем придется. Каждую ночь шатались по городу, выискивая, что и у кого можно отобрать. Неплохим барышом считался даже фотоаппарат-мыльница, выхваченный у иностранца, не говоря уже о видеокамере. Появилась компания малолеток из областного городка Никольское под предводительством юнца по прозвищу Борман, который впоследствии стал известным карманным вором. Они догоняли богатого иностранца, один из них насаживал ему на голову кроличью зимнюю шапку задом наперед, хотя дело было летом, – так, что она закрывала глаза и даже нос, а другой быстро обматывал плечи удивленного туриста широким расписным платком. Третий же выхватывал у него сумку или бумажник, и все трое разбегались в разные стороны. Сами они называли этот промысел «продаем шали».

Случайные налетчики пока мало чем отличались от будущих «серьезных» бандитов. Последние этим пользовались. Как-то ночью в сентябре 1988 года сотрудники спецслужбы ГУВД задержали на канале Грибоедова около десяти молодых парней, поджидающих в машинах удобного случая кого-нибудь ограбить. При проверке их документов милиционеры смеялись. В штампах прописок в паспортах значилось: у первого – Харьков, улица Ньютона, дом № 1; у второго – Харьков, улица Ньютона, дом № 3; у третьего – Харьков, улица Ньютона, дом № 5 и так далее. Старший из уроженцев улицы Ньютона сослался на Николая Гавриленкова как на человека, способного объяснить их появление в Ленинграде. Когда через некоторое время сотрудники поинтересовались этим вопросом у того, кого уже знали как Степаныча, он отмахнулся юмором: «Каковы, а? В информационных стременах, на точном месте!»

И приезжие налетчики, и спортсмены, собирающие дань, в отличие от бывалых центровых, относились к местной милиции без особого пиетета. Сотрудникам все чаще и чаще приходилось рукоприкладствовать на глазах у зевак. Старые прожженные карманные воры с Невского выпивали с операми в ресторане «Метрополь» и требовали навести порядок. Воры ввели словечко «крадуны», презрительно подчеркивающее разницу между ними, блатными, и мелюзгой, только мешающей им «работать».

Порой сотрудники милиции наспех задерживали особо наглых крадунов, отводили их в близлежащие парадные и избивали. В ответ им все чаще давали отпор. Между тем с введением талонов на продукты материальное положение оперативников стремительно ухудшалось. Многие милиционеры сами стали заниматься неприкрытым мародерством. Задерживая гастролеров, запросто вытряхивали у них деньги, после чего давали им пинка и отпускали.

Они быстро пришли к тому, что готовы охранять частную собственность только в том случае, если владелец лично обеспечивал их заинтересованность. Совладелец ресторана «Чайка», гражданин ФРГ герр Бродер безрезультатно писал заявление за заявлением в ГУВД, призывая оградить его посетителей от нападений в ночное время. В результате он банально стал доплачивать милиционерам за охрану прилегающей к ресторану территории. Опера в первый же день «зарплаты» объявили всем налетчикам, чтобы никто не смел грабить вдоль канала от Невского проспекта до Русского музея под страхом незаконных репрессий. Непонятливым прокалывали шины «жигулей», выкидывали водительские удостоверения в канал, насыпали сахарного песка в двигатель. В результате утвержденная Бродером дистанция с семи вечера до трех часов ночи была практически единственным безопасным пространством в центре Ленинграда.

Вскоре по всем улицам города вырастут ларьки разного толка и каждый будет платить, а в эти дни по Невскому ходили уже патрули из братвы. Одеты все были как из разбомбленной школы высшего спортивного мастерства – футболки с оставшимися логотипами «Локомотив», «Динамо», спортивные штаны, кроссовки. Узкая талия, косая сажень в плечах, лощеные бицепсы, короткая стрижка. Им не хватало только пулеметных лент крест-накрест.

Они останавливали фарцовщика или спекулянта, нежно обступали, для приличия что-то спрашивали, а потом называли сумму оброка. Уже никто не сопротивлялся, все кивали гривой, некоторые платили, некоторые потом старались не нарушать «комендантский час», чтобы не попасться и не прилипнуть еще и на штраф.

От центровых и пошло то огульное прозвище – бычьё. Так родился новый жизненный уклад.

ЯЗЫК

Новые герои Невского проспекта принесли с собой новый язык. Арго фарцовщиков имело ярко выраженный акцент уличных коробейников. Они не говорили на блатной фене, но любили к месту употреблять опасную лексику: «канитель», «порожняк». В обыденных ситуациях речь ленинградских центровых пестрела производными от финских слов. Сапоги называли «лапландами», автобусы – «линьями», стоянки на трассах – «кормушками» (от финского «куорони»), вместо «поменять» говорили «вайстануть». Центровым необходимо было быстро обмениваться информацией, и они привыкли говорить тихо и умели понимать друг друга с полуслова или даже с помощью жестов. Прикосновение правой рукой к левому плечу обозначало, что рядом находится милиция. Таких, как говорится, без коронок не раскусишь.

Манера общения спортсменов была принципиально другой. В ней не было и намека на недосказанность и полутона, все стало «чисто» и «конкретно». Они разговаривали громко, не обращая внимания на посторонних.

Из жаргонизмов, произошедших от иностранных слов, они знали только «баксы». Прежде всего, они использовали спортивную терминологию, которую хорошо понимали с детства: «вошел в ноги», «боковой», «двойка в голову», «нырнул».

Рэкетирами и бандитами спортсмены сами себя не называли, но, как только они стали заметными, их так стали называть окружающие.

Язык блатных казался спортсменам чуждым, неуместным, сложноватым. Со временем, когда некоторые из них все-таки были вынуждены налаживать отношения с представителями традиционного преступного мира и сами отмотали первые сроки, в их речь перекочевали наиболее простые и доходчивые слова и выражения из фени, при этом их смысл искажался настолько, что они могли быть понятны любому непосвященному. Скажем, словом «пацан», которым на зоне называли тех, кто живет «правильной» жизнью, соблюдает заповеди – отрицает установленные администрацией правила, стали обозначать любого, кто состоял в одном из новообразовавшихся коллективов спортсменов.

Братва же, как почти имя собственное, как мозаика эпохи, вспыхнуло не в 90-х.

Ни один советский фильм о революции не обходился без диалога, где бы матрос не употреблял этот термин. В устах анархиста «братва» была синонимом разгула. На языке правильного героя – показатель духа времени. Но корень-то слова – в брате. И не в родственнике. Европейские рыцари подарили нам братства, а первоначально в христианстве это имело значение – братья. Братья Господни из Библии, да и у Сталина в той речи: «Братья и сестры». Так что и язык историчен.

Но если блатные создали огромную субкультуру, а их устный язык до сих пор употребляем, несмотря на то что носители их жаргона уже сами того не понимают, то братва мгновенно организовала контркультуру текста, которая скоро перерастет в контркультуру.

Из истории гангстерских брендов

Сергей МИСКАРЕВ

Сегодня доктор социологических наук, преподаватель петербургского вуза, читает курс деловой этики. Рыба превратилась в ихтиолога.

Родился в Киеве в семье советской интеллигенции, с детства в клубе «Динамо» – бокс, гиря. В Ленинграде закончил Высшее политическое училище имени 60-летия ВЛКСМ, в 1984 году вступил в КПСС. К поворотной точке служил командиром группы по борьбе с диверсионными формированиями противника. После покушения в 1997 году, когда в его джип лупили с трех сторон, носит под сердцем пулю из автомата Калашникова (врачи не рекомендуют извлечение). Бизнесмен.

Сергей Мискарев,

сегодня он преподает деловую этику в одном из вузов Петербурга

В конце 80-х уже произошла трансформация государственного строя. Рождался капитализм, который в умах еще не созрел. Пусть на официальной обложке спекулянтом было быть нехорошо, но в реалиях – лучше. Так произошел мировоззренческий слом. Люди стали набирать категорически новый опыт. Вроде взрослые, а стали вести себя как малые дети. И никто специально для этого не создавал никакой идеологии.

Я был внутри самой консервативной части общества, во внутренних войсках. В 1984-м стал коммунистом, политработником. Но к 1988 году партбилет как таковой уже ничего не значил. За пару месяцев до события, до Девяткино, я еще читал бойцам политинформацию. Говорил пустые слова.

Мы же были спроектированы мастерами боя и менялись быстрее других, не осознавая этого. Так первыми стали спортсмены. Спортсмены социальны. Модель их поведения предсказуема. Они же все молодые. Старыми, как правило, быть не могут. Часть из них уже заслуженные люди – чемпионы. Всех их учили и научили добиваться. Даже в Советском Союзе, если ты достигал вершин в спорте, то и в жизни ты имел успех, то есть благополучие. Но в 80-х спорт сам по себе уже ничего не приносил. Вот спортсмены и продолжили свою поведенческую модель. По-другому вести себя не могли.

Это большинство людей в новых условиях растерялись. А спорт-смены не растерялись, потому как умели сражаться. Первыми среди спортсменов оказались боксеры и борцы. При этом институт государства со своими старыми правилами работал все хуже и хуже, а спортсмены в этих компетенциях были эффективнее.

Девяткино же стало трамплином для процесса создания той деловой культуры, что в это время возникала и которую мы имеем сегодня. Заодно спортсмены начали организовываться. Ведь в хаосе мы долго жить не можем. Плохо ли, хорошо ли – не об этом разговор. Ошибок допущено очень много.

Это, безусловно, и история первых брендов, что и требовало то время. Мы сейчас все живем на брендах. Плюс каждый бренд предоставлял услугу, где были свои минусы и плюсы. Соответственно, Девяткино, не ведая того, соорудило рынок. Но в 80-х годах крови еще не было.

Рынок же порождает конкуренцию. У нас же конкуренции не было до этого. У нас была цель – все едины и все в коммунизм. Потом все поменялось. Сначала началась оценка целей в том рождающемся мире разнообразия. Какие средства по достижению этих целей спортсмен выберет – второстепенно. Главное – победа. Тогда на первое место и вышел спортивный кулак как главный аргумент прогресса. И Девяткино создало право – выживает сильнейший. Так та кожаная куртка сменила гоголевскую шинель.

Потом начался переход к мощнейшей внутривидовой борьбе. Большинство из спортсменов пело Гимн Советского Союза, защищало Советский Союз, и они были патриотами. Не сказать, что это были негодяи. Но, организовавшись в мощнейшие преступные сообщества, они сами себя стали называть бандитами и сами себя ликвидировали. Кто говорит о серьезной роли государства в этом процессе, тот либо переписывает историю под власть, либо просто юн.

Смерч

СЕКТЫ

Как только после Девяткино появился термин «тамбовские», словоформа вошла в моду.

Это христианство веками делилось на православных и католиков, откуда вышли новообрядцы и протестанты, а потом уже появились десятки мощных ответвлений. В нашей же истории все происходило стремительно, как в химлаборатории при опытах на школьной горелке. Сегодня не найдется даже ветерана, кто сможет вспомнить, как точно все это забулькало и стало переливаться из одной колбы в другую. Но схематично можно попробовать.

«Тамбовские» внутри себя делились на земляков Кумарина, а он родом из села Александровка Мучкапского района Тамбовской области, и «великолукских», откуда был их лидер Николай Гавриленко, до своей смерти уважительно считавшийся Степанычем.

Раз изначально конфликт в Девяткино затеяли ребята из Воркуты, то образовались и «воркутинские», кто до поры до времени входили в сообщество «тамбовских». Чемпион по борьбе из Рязани Баскаков всегда стоял под Кумариным, но также всегда на помощь или на серьезные акции Петербург навещала «рязанская» группировка «Слоны». Они были как боевая дружина у эсеров-максималистов.

С Малышевым же в Девяткино пришел мастер спорта по боксу Коля Длинный из Перми. Вскоре он вокруг себя сообразил «пермских». Из тех небольших грядок, что стояли в Девяткино на стороне Малышева, образовались так называемые «татары». Это Артур Кжижевич вместе с Крупой и Геной Масягиным собрали приезжую толпу из Тольятти и окрестностей Казани. Как в этой точке так пересеклось – непонятно, Артур был из Карелии.

Юра Комаров, Комар, подмял трассу, Саша Петров взял Выборг. Вася Тюменцев – Сосновый Бор, родились гатчинские самбисты и петергофские кто-то. Даже из Сланцев приехал боксер Роберт Лисин, да еще с большим чувством юмора, предложивший себя звать Роберт Робертович, как по паспорту. Но ник его группировки не прижился на уличном языке.

В город хлынули и породистые «казанские». Во-первых, их земляки в Ленинграде пусть и мелко, но тоже присутствовали, во-вторых, их коммерсанты начали торговать с Ленинградом, а главное, что эти подчинялись только им понятной энергии. Они и в Казани за десять лет до Девяткино уже все поделились на группировки, которые для ушей ленинградских спортсменов были или абсурдны, или смешны: «Тяп-ляп», «Кинопленка», «Ходи-Тахташ – весь город наш». И в городе на Неве никто еще не понимал, что нет никаких общих «казанских», а есть десант каждого из их кланов, залетевших покорять большие города.

Вскоре можно было уже услышать о «псковских», «алапаевских» (это город под Екатеринбургом), «магаданских». Но эти были малочис– ленны и вливались в более мощные коллективы, утрачивая свою идентичность.

Также группировки создавали отдельные лидеры. Но их не назвали по имени, прозвищу или местности. Тут работал предлог «с». Эти работают с Витей Мурманским, эти – с Володей Колесом, эти … подставь нужное.

Без Кавказа обойтись было нельзя. Чеченцев раз и навсегда прозвали «чехами», а сегодня молодежь уже не понимает того юмора. Борцы-дагестанцы примкнули к чемпиону Агарагимову. Осетины к чемпиону мира по борьбе Петру Наниеву. Дзюдоист Куанч Бабаев отдельно. Это невозможно было уже ни счесть, ни проанализировать.

И если ленинградцы и «тамбовские» еще ощущали этимологическое различие между собой, то в подавляющем остальном – это превратилось в абракадабру.

Потом бывший комсомольский работник Андрей Маленький создал свою стаю, подтянув психопатов с первой чеченской войны. Им нравился стиль якудзы. Они на видеокассетах подсмотрели, как там режут пальцы, и резали.

Петербург, 90-е,

следующий

Что касается сотрудников, пытавшихся взять и побороть организованную преступность, то они поняли перспективы лет через несколько. Милиционеры были похожи на тех ирландских полицейских Нью-Йорка 30-х годов, кто воспринимал всех итальянских гангстеров за одно целое. Лишь десятилетие спустя они вдруг выяснили, что «Коза ностра» сделана в Сицилии. Более того, есть огромная разница между выходцами из Палермо и Корлеоне, хотя Корлеоне находится всего в 54 километрах от столицы острова. Но это никак не влияет на отношение к ним каморры из Неаполя.

Гавриленкову подчинялись «великолукские». Если Кум держал наготове боевую ячейку из Рязани, то у Николая Степановича всегда была возможность вызвать подмогу из тех же Великих Лук.

Большинство из тех, кто собирался на рынках небольшими компаниями, чтобы заработать на наперстках, стали именовать себя прилагательными, образованными от названия их малой родины. Те, кто работал под началом Омета и Сиропа, превратились в «воркутинских». Они, конечно, принципиально отличались от «тамбовских»: если Кумарин создал целую организацию с множеством подразделений, то «воркутинские» так и оставались, по сути, временно сплоченной бандой, от студентов-спортсменов Горного института, куда их послали за профессией, до уличных хулиганов.

У них не было яркого лидера, не было внятной иерархии и, главное, не было никаких долгосрочных стратегий. Они мыслили исключительно категориями личного заработка. Их уделом так и осталось вымогательство.

Единственными настоящими конкурентами «тамбовских» стали сподвижники уехавшего в Швецию Малышева. Александр Малышев, в отличие от Кумарина, выстраивал взаимоотношения со своими товарищами как с рыцарями круглого стола. Любое его решение всегда обсуждалось с ними. Оставшиеся в Ленинграде успешно продолжали вести деятельность от его имени, хотя в отсутствие лидера быстро наращивать силовой ресурс и грамотно организовывать работу им не удавалось, так что пока по многим показателям они уступали Кумарину.

Фактически наличие мелких группировок мало сказалось на общей двуполярной картине организованной преступности в Ленинграде. Их лидеры не делились с Кумариным или Малышевым доходами, но между ними существовало негласное соглашение о взаимовыручке. Скажем, в случае любого крупного конфликта «воркутинские» должны были быть на стороне «тамбовских», а последние, в свою очередь, при случае вступались за «воркутинских» – еще долгое время силы распределялись так, как это было в Девяткино.

Все надежды на мирное построение бандитизма рухнули.

Бурлаки на Невском

Юрий БУГАЕЦ

Приехали мы в Ленинград году так в 90-м. До этого в Воркуте уже под нами были кооператоры, но мелкие. Помню, один из них продавал водку из ларька, но как это выглядело – отдельный сюжет. Ларек был больше похож на фронтовое укрепление с железной дверью, а на окошечке для покупателей стояла тяжелая ржавая решетка. В Воркуте же как отойдешь за угол – так сразу по морде.

Нас человек восемь поехало на Большую землю. Все со спортивным прошлым. Нашли где-то бывалый в разных историях микроавтобус. Такой хилый, что чуть ли не изолентой его надо было перевязывать, чтобы не рассыпался. На нем и вкатились в Ленинград. Города не знаем, поэтому сразу в центр поехали.

А на углу Невского проспекта и канала Грибоедова он заглох намертво. Мы вышли и начали толкать его. Зрелище это было, я вам скажу, не для слабонервных. Группа крепышей в грязных спортивных костюмах, с лицами, ничего не предвещавшими доброго, хмуро упираются в микроавтобус. Ну бурлаки и только. А у меня на спортивной куртке, на груди, было так и написано – «Воркута». То есть чтоб никто не сомневался в наших возможностях. Вот так и десантировались.

Вскоре прибились к землякам, кто уже поставил себя в Ленинграде. Некоторые же наши спортсмены в Горный институт поступали по распределению. Общежитие было на Шкиперке, значит, ближайшее хлебное место – гостиница «Интурист-Прибалтийская». Наши там уже мажоров щемили. Оттуда и начали развиваться.

Если честно, то к концу 90-х уже мало кто в живых остался. А мне в тот день, возле Дома книги, лет 19 было. Только сейчас подсчитал.

ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ

И все это разнообразие нужно помножить на территории, которые они захватывали, обслуживали и с которых кормились.

Люди Кумарина стали систематически получать дань с фарцовщиков в центре города. Если еще полгода назад в центре Ленинграда царил сумбур, то теперь за каждым местом скопления туристов стал присматривать кто-то из них. За порядком на площади Диктатуры Пролетариата следил будущий депутат Госдумы Миша Глущенко. Возле Петропавловской крепости стоял борец Андрей Рыбкин, то есть Рыба. Рядом с гостиницей «Астория» в ресторанчике «Актер» частенько засиживались Анджей и Алексей Косов – молодые боксеры из Великих Лук, студенты Института железнодорожного транспорта, получали с мажоров, промышлявших вокруг Исаакиевского собора. На стрелке Васильевского острова пересчитывали прибыль валютчиков спортсмены из Воркуты. На площади Искусств банковали от имени чемпиона мира по дзюдо Юрия Соколова, одного из первых получившего приглашение от «тамбовских». Он был нужен им как знамя – он уже был легендой, заслуженным мастером спорта, выигравшим финал в Сеуле у японца одним броском за 8 секунд. Его посадили в президиум стола в ресторане «Нева» на Невском, и делать ему было больше ничего не надо. К нему подводили кого-то, кто-то смотрел на реликвию и соглашался платить.

ТОВАРИЩИ БАНДИТЫ, ДАВАЙТЕ ДОГОВАРИВАТЬСЯ

К 90-му году рестораны «Нева» и «Север» превратились в штаб-квартиры организованной преступности, которая сама себя уже позиционировала как организованная преступность. Там только не убивали, остальное – все, что угодно. Мне, отвечающему хоть за какой-то покой Невского, пришла в голову совершенно агитационная мысль. Я по-доброму пригласил к себе в управление всех самых ярких посетителей этих двух кабаков. И они пришли на четвертый этаж дома 145 по Лиговскому проспекту. Собрание прошло в Ленинской комнате.

На рядах стульев, обитых малиновым сукном, сидели: чемпион Юрий Соколов, боксер Ричард и так далее и тому подобное. Я же восседал в президиуме, за длинным столом, накрытым скатертью того же колора, справа стоял классический графин с водой, слева возвышался гипсовый бюст Ленина, а по центру портрет Дзержинского.

Открыв собрание обращением – товарищи, спортсмены, я перешел к сути повестки. Попробую восстановить мою речь.

Передо мной находятся взрослые люди, осознанно выбравшие свой путь, а значит, взявшие на себя, не будем распространяться, какие права и обязанности, так как они и вам, и мне хорошо известны. В результате мы имеем каждый день мордобои, в рестораны заскакивают налетчики, хрен знает откуда понаехавшие в славный город трех революций, о карманных ворах я вообще не говорю. Половина проституток травит клиентов клофелином, иностранцев потом я собираю по подъездам новостроек, куда их отвезли таксисты, предварительно отобрав у иностранцев все, что не успели отобрать другие.

Каждое утро я открываю сводку происшествий по Куйбышевскому району зажмурясь. Каждый день я захожу к руководству с банкой вазелина.

В зале раздается бодрый смех.

Рано веселимся. Эту банку вазелина я собираюсь передать вам как наградной кубок. Я отдаю себе отчет, что не докажу ваше вымогалово с проституток, официантов, таксистов и прочих. Но вы же меня толкаете на пошлые поступки. Я вижу, здесь присутствует мастер спорта по боксу в полутяжелом весе Ричард Дроздов. Встаньте, пожалуйста.

Нехотя встает товарищ Дроздов, с кривой рожей произносит: «Ну встал. Цирк какой-то».

Товарищ Дроздов получает по 100 финских или немецких марок с каждой проститутки, каждый вечер. Не вопрос. Допустим, Тамара Переля садится в такси с двумя фирмачами и собирается их обслужить. То есть заработать 800 марок. Таким образом, доход товарища Дроздова составит 200 марок. Но постовые, выставленные мной, ее задерживают, мурыжат в клетке, отпускают, а у Дроздова нет 200 марок.

По залу прокатывается возмущенный шумок.

Таксистов-отстойщиков я разгоню, официантов начну щемить за валюту, для ваших столов придумаю постоянные рейды, личности буду устанавливать по три раза на дню. В общих чертах вы поняли – я ударю по бизнесу.

Теперь от критики переходим к конструктивным предложениям. Вы получаете за охрану и ее не осуществляете. Мне даже неловко это говорить члену КПСС, старшему лейтенанту СКА, заслуженному мастеру спорта, гордости нашей страны, товарищу Соколову.

Или вы наведете порядок – вышибете оттуда воров и налетчиков, прекратите пускать клофелинщиц, будете стоять на страже советских трудящихся, кто еще проводит в «Севере» и «Неве» свои свадьбы, стоять на страже репутации Ленинграда, оберегая интуриста, или мы с вами поссоримся до поноса.

Проверять же социалистическую законность я буду каждое утро по сводкам происшествий Главного управления внутренних дел Леноблгорисполкомов. Так как слова оратора не надо воспринимать за попытку дискуссии, то вопросы, я вижу, отсутствуют.

Спасибо за внимание, все расходимся для выполнения боевой задачи. Гимн петь не будем.

Если бы кто-нибудь сегодня снял то мое выступление на телефон и выложил в сеть, то по просмотрам я бы еще поспорил с Бузовой.

На следующий день между спортсменами и уголовниками произошла встреча, их неприятный разговор закончился тем, что на вверенных мне объектах общественного питания наступил приблизительный порядок. Но это была, конечно, только пауза. Перерыв между раундами.

ВТОРОЙ СОСТАВ

Ветеранов спортивного движения в городе было не больше сотни. Между тем в 1989 году вокруг них уже смыкалось кольцо тех, кто пока не принимал участия в игре в колпаки, не гулял в ресторанах по ночам и не теснил фарцовщиков. Это тоже были профессиональные спортсмены, только на несколько лет моложе и с меньшими заслугами. Большинство из них еще пять или семь лет назад видели таких, как Ледовских, Кудряшов и Челюскин, на соревнованиях и относились к ним с придыханием. Если тогда они восхищались победами в единоборствах, то теперь засматривались на машины, спутниц и манеры старших. Но для того, чтобы всем этим обладать, не нужно было прорываться сквозь строй легионеров от спорта, достаточно было лишь примкнуть. Тем более существительное «ворота» не ассоциировалось у них с заводской проходной.

Рэкетиры чувствовали, что они находятся только в самом начале своего подъема, конкуренции между ними не было. Началось с того, что к Михаилу Глущенко на площади Пролетарской Диктатуры подошли борцы-вольники и без особой надежды на успех попросили пустить их на хлебное место. Глущенко их удивил, сказав, что своим он легко уступит половину площади. После этого процесс пополнения коллективов пошел сам по себе. Среди бывших коллег по спорту появилась традиция обниматься при встречах – крепко похлопывать друг друга по спинам в знак того, что они долго вместе шли одним путем.

В разговорах стали мелькать новые имена и прозвища: Чум, Пластилин, Женя Рукопашник, Боцман, Кочубей, Акула, Сокол. Большинство из них влились в команды «малышевских» и «тамбовских». Как правило, спортсмен оказывался в той группировке, где у него были знакомые. Первоначальная тенденция разделения на практике оказалась проста: ленинградцы шли под крыло к Малышеву, приезжие – к Кумарину.

За мастерами единоборств пришла очередь представителей и других видов спорта – легкоатлетов, игроков в гандбол и водное поло. Михаил Кашнов, мастер спорта по прыжкам с шестом, стоявший на воротах в баре «Космос», славился столь резким ударом, что даже боксеры его стали опасаться и прозвали Кошмаром.

Число чемпионов, мастеров, кандидатов в мастера спорта и перворазрядников к концу 1989 года возросло со ста до пятисот. Практически все они знали друг друга в лицо.

С этого времени молодому человеку, добившемуся успехов в спорте, было гарантировано трудоустройство в группировке рэкетиров. Заслужившие имя продолжали приходить в свои спортзалы. Не для системных тренировок, а для того, чтобы размяться, поболтать с тренером, поиграть в мяч, а в раздевалке познакомиться с восемнадцатилетними борцами. Что бы ни происходило в стране, спортшколы продолжали набирать новых учеников, а значит, ОПГ были вдолгую обеспечены притоком новых, хорошо подготовленных физически кадров.

Наводнение

УСЛУГА

Начинающие покровители быстро догадались: чем больше денег фарцовщик заработает, тем больше отдаст им. Так что они стали получать не просто так, за то, что они есть на белом свете, а начали оказывать своим клиентам первую помощь. Они смотрели за тем, чтобы чужие фарцовщики не приезжали на точку, потихоньку стали отжимать карманников. Тут же они наладили отношения с патрульно-постовой службой. Раньше с сержантом мог договариваться каждый спекулянт один на один, теперь же спортсмены небольшую часть собранной со всех дани централизованно откидывали в сторону отделения милиции. Спортсмены были социально близкими, более понятными и менее болтливыми, и милиционеры с радостью пошли на новые условия. Тем более сборщики дани отчасти выполняли те функции, с которыми сами они уже едва могли справляться: гоняли случайных воров и хулиганов.

Это был чрезвычайно важный, качественный скачок в сознании братвы. От манер, которые сжимались до приветствия – «ты мне по жизни должен», они перешли к оказанию услуги, за которую действительно надо было платить. В этой точке и рождается силовое предпринимательство, будущая частная охранная деятельность.

А эти услуги были востребованы буквально на каждом шагу, так как в головах у уже понаехавшей братвы из разных углов страны были в основном разбойничьи, анархистские стереотипы. Так, к примеру, на углу Невского проспекта и улицы Толмачева, ныне Караванной, устроились проститутки. Не те – валютные, интердевочки, штучные. Новые вышли уже на промышленные рельсы для массового отечественного клиента с длинным рублем. Туда постоянно подъезжали машины, а порой считали, что платить необязательно. Поэтому сутенеры и обратились к молодым боксерам, а те просто выставили там пост. И если кто-нибудь из наглых вел себя не по-рыночному, то подходил парень с отбитым носом, старался уговорить-успокоить, а в случае если беседа заходила в тупик – банально неожиданно хлестал тому в бороду.

Территориальная милиция прекрасно это видела и не совалась. Во-первых, кое-что имела с точки, а потом с точек, а потом, по большому счету, она вела бы себя так же.

ЧЁС

Продуманные предприниматели перед тем, как открывать свое дело, заблаговременно обращались к братве. Кто по знакомству, выспрашивая, как его приятелю живется под его «крышей». Кто рефлексировал на бренды, на свое представление о прекрасном, выходя на «тамбовских» или «малышевских». В принципе, мы так же порой ищем зубного врача, когда прижало. Но ведь многие откладывают визит к стоматологу, надеясь, что кариес рассосется.

С противоположной стороны шли аналогичные процессы. Братва могла услышать о «беспризорном» коммерсанте случайно, допустим, где-то на дне рождения. Мог обратиться сосед по лестничной площадке. Экипаж парней, проезжая мимо ремонтируемого помещения, тут же останавливался, заходил внутрь и интересовался, кто тут старший и кто их крышует. Своего рода системный хаос. Но потихоньку новые налоговики изобретали, можно сказать, научный, государственный подход к снаряду.

К концу 80-х в Ленинграде издавалась уйма рекламных журналов и газет. Молодежь сажали за журнальные столики где-нибудь в арендованных помещениях тех, кто уже был под их «крышей», а те минимизировали временные затраты на поиск новых клиентов.

Раскладывают они, к примеру, перед собой «Рекламно-информационный проспект» – кооператоры, организации, индивидуально-трудовая деятельность Ленинграда образца 1989 года, тираж 50 тысяч экземпляров, ценой в 70 копеек. И начинают обзвон от первой страницы: кооператив «Гиппократ» предлагает жителям и гостям нашего города высококвалифицированную медицинскую помощь. Жирным выделено: «Помните! Своевременно начатое лечение – это всегда путь к полному выздоровлению, а тем самым – к молодости, бодрости, работоспособности». Адрес: улица Подвойского, дом 14, корпус 1, парадная 9. Справки по телефону с 15 до 20 часов.

Им звонят: «Привет, старшего позови… С кем вы работаете?» И назначают встречу: завтра, в 10 часов утра, у входа в БКЗ «Октябрьский».

Перелистываем: кооператив «Камея» оказывает следующие услуги для автолюбителей: тонирование автомобильных стекол, изготовление фурнитуры для автомобилей. Адрес: Жуковского, 57, ежедневно.

– Привет, старшего позови.

Встречу назначают завтра, в 10:15, у входа в БКЗ «Октябрьский».

Переворачиваем: кооператив «Оптима» работает под девизом: «Любая экономия сводится к экономии времени». Все виды машинописных и стенографических работ. Улица 10-я Советская, дом 17, квартира 20, квартира Аллилуевых, Мемориальный музей В. И. Ленина.

И так, пока тайминг у БКЗ не закончится.

На следующий день у БКЗ стоят два молодых парня. Принимают посетителей. Иногда подъезжает авто с «крышей» побеспокоенных, мол, в чем вопрос, парни. Тогда перед ними извиняются, объясняют, какой кто коллектив представляет, обмениваются телефонами, расходятся. Ложный вызов, но если с уважением отнеслись к группе быстрого реагирования, то без обид. Порой коммерсанты приходят печальные и одни. Им объясняют, что они под «крышей», то есть зарегистрированы в налоговой инспекции, разжевывают правила поведения с другими сборщиками дани. Они примитивны: если к тебе пришли с претензией – рот не раскрывай, а сразу показывай пальцем на нас. То есть правильно говорили, как сегодня адвокат заранее объясняет: «Ты имеешь право не давать показания на себя и на своих близких родственников согласно 51-й статье Конституции, жди, пока я приеду».

После этого к таким заезжали по месту работы кооператива, осматривали объект на предмет, скольким рублям в месяц он соответствует, и вели уже дополнительные, более тонкие разговоры. Сводились они к следующему: если кооператор открывал какое-то новое дело, то обязан был предупредить «крышу» и увеличить размер пошлины. Если он этого не сделает, а ребятки узнают сами или к нему нагрянут оппоненты, то он будет вынужден платить штраф гостям и им. Разве сегодня ФНС поступает иначе?

Тем не менее любой нормальный бизнесмен думает, как заплатить налогов меньше, а спать спокойнее. Как правило, деловых людей спрашивали о прибыли, а потом, глядя в потолок, называли процент или сумму. Так, например, «тамбовские» сразу заглянули в европейское будущее и назначали 30 процентов. Это же в ХХI веке считается нормальным, а тогда воспринималось не как дележка, а как грабеж. Но большинство останавливалось на 10 процентах. Возможно, в этом было что-то православное – от еще крепостной десятины. Может быть, давило уголовное прошлое нашей страны, когда блатными была установлена такса за наводку на куш – 10 процентов от украденного. А скорее всего, в этом был и чисто бизнесовый резон. Выгодно же тогда в долгую, когда человеку тоже выгодно.

Потихоньку этот менеджерский алгоритм зашел и внутрь коллективов. Там же тоже надо было заинтересовывать братву. Коммунистическое – всем поровну – уже устарело. Так что, кроме зарплаты – некоей доли с общего, – тем, кто приносил новые точки, отстегивался процент. Как сегодня в рекламных структурах. Но права без обязанностей не растут.

В некоторых, скажем так, цивилизованных коллективах предупреждали, что если они залетят в тюрягу по вопросам, решать которые их отправило руководство, то бригада обязана заботиться о травмированном. Но если он займется своим, отдельным от интересов ОПГ промыслом и сядет, то это его проблемы. Тут на заботу не надейся.

Потоп

РОЖДЕНИЕ НАЦИИ

Число коммерсантов росло устрашающими темпами. Население же разделилось на тех, кто нырнул в купеческую пучину, и тех, кто остался в лоне советского мышления. Первые уже не состояли только из тех пройдох, кто бегал за иностранцами и имел звериный опыт Невского проспекта. К ним примкнули энергичные обыватели, ушедшие из разваливающейся армии офицеры, инженеры с активной деловой позицией, авантюристы, не способные ни на что, просто торговки с рынка. Куча-мала, но в этом котле и рождалась новая нация. А роды всегда выглядят непечатно.

Большинство же остальных советских людей бурлили, возмущались, митинговали, пили, лишь фиксируя, как прилавки пустеют, зарплаты тают. Вскоре и зарплаты прекратили платить, а они ждали, ждали, некоторым помогла водка, но им так ничего и не досталось.

КИТЧ

Новые торговцы еще до того, как превратиться в новых русских, на коленках придумывали правила бизнеса. Мастерили колеса, изобретенные и работающие уже на половине планеты. Я знал одного особо опасного рецидивиста, кто умудрился влюбиться в девку, торговавшую на Сытном рынке. Она ему поставила условие – или семья с бизнесом, или, как она сама шутила, «восемь ходок и все за огурцы». Знали его в воровской среде как Левшу, жил он рядом с рынком и встал на ее путь исправления.

Он придумал название отдела, где торговала его зазноба. Несмотря на то, что там лежали овощи и мясо, вывеска гласила – «Лукум-Каракум». Реклама же выглядела сногсшибательно – на фанере он начертал: «Помидор имеет витамин». Зощенко бы позавидовал. Сам же он в майке и фартуке прилюдно рубил кости. Однажды его дама что-то не так ответила молодым ребятам, страшно похожим на братву, а те тут же перешли на угрозы, тогда на сцену и вышел Левша.

Подойдя с топором к прилавку, держа тесак правой рукой, на которой вокруг кинжала извивалась змея, левую руку, на кисти которой можно было прочитать короткое: «Я прав», он протянул к обидчикам. Через пару фраз, он перепрыгнул через прилавок и, покачивая «палицей», произнес: «Ворвался законный вор в барак и семь сук топором положил».

Вряд ли братва поняла это эхо от той бойни в послевоенном ГУЛАГе, но на нее так дыхнуло лагерем, что уходили на скоростях. Все же Левша слыл добряком. И к месту закончить эту пьеску еще одной зарисовкой.

Как-то жена заставила его зайти в школу, на родительское собрание ее сына. Левша приоделся, а руки старался держать за спиной и под партой. Чтобы другие мамы не прочитали его наскальные надписи. Когда же разговор зашел о том, что родителям надо сброситься на нужды класса, то Левша тут же насторожился, кто будет принимать деньги.

– Родительский комитет, конечно, – подтвердила классная руководительница.

– А сколько человек в этом комитете? – уточнил Левша.

– Шесть.

– Ерунда, шесть человек держать общак не могут, – заявил папа.

В классе стало тихо.

Поручили собирать деньги ему. Поверьте, это был самый честный родительский комитет на белом свете.

НАБАТ

Рост кооперативов, всевозможных закрытых акционерных обществ, ларьков, вплоть до лотков уличных торговцев, требовал уймы бойцов. Уже никакие мастера спорта не могли это все объять. Они занялись организацией процесса, осмыслением стратегии – окучиванием крупных инвесторов, как они сами это понимали, конечно. Второй состав занял и захватывал объекты среднего класса, а розница и ее чаяния тем временем наваливались со всех сторон, парализуя деятельность системы. Никто, разумеется, объявления в газеты не давал, но фактически спортсмены ударили в набат. Если бы они были революционной властью в 1918-м, то на том культовом плакате было бы начертано: «Ты записался в Братву?»

Долго ждать не пришлось, палками тоже никого не загоняли. В их ряды хлынула шпана и молодые уголовники. Если ленинградцы были еще адекватные, то из Перми, Омска, Магадана понаехали те, кто сформировался в абсолютно лагерной субкультуре. Мало кто задумывается, а признают еще меньше, что в СССР мужчины делились на две категории: «Те, кто воевал, и те, кто сидел». Причем еще вопрос, где больше набираешь полынного опыта. Эти, из поселков городского типа, и выглядели устрашающе. Худые, битые, исключительно с матерным языком, чуть ли не в кирзовых сапогах, в головах – вата, ну чистые гиены. Прозвища – обхохочешься: Мотя, Биба, Сопля.

Тем не менее выбирать не приходилось. Не на отборочных соревнованиях общества «Трудовые резервы» перед участием в Спартакиаде школьников. Их принимали в коллективы, образуя из них звенья. Каждому звену – кусочек улицы. Конечно, это были типичные шайки. Они и разговаривать-то плохо умели с коммерсантами. Слышь да слышь. Деловые люди были в ужасной растерянности.

Одна история – когда перед тобой мастер спорта по греко-римской борьбе, ухоженный, подтянутый, с опасным прищуром. Пусть ты ему платишь, но ощущаешь себя как за каменной стеной, другая пьеса – когда перед тобой несколько шакалов, от которых так и прет желанием куда-нибудь впиться клыками, откусить, порвать и разбежаться, дожевывая, что самим непонятно. Но другой пехоты у лидеров не было. Да и не могло быть.

Александр Блок в «Двенадцати» – именно про них:

«В зубах – цигарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!»

Как выглядели новые «двенадцать»

ЧТО НИ РОЖА, ТО СЮРПРИЗ

Кооператоров с самого начала было в сотни раз больше, чем братвы. К 1990 году их количество исчислялось уже десятками тысяч. Появлялись все новые ларьки, магазины, разрасталась сфера услуг, началась торговля сырьем – лесом, углем, металлом.

Никаких отцов-основателей вместе с близкими товарищами из клубов «Динамо», «Ринг», «Локомотив» да Школы высшего спортивного мастерства не могло хватить на то, чтобы окучивать весь этот «мегабазар». Тем более многие кооператоры стали просить постоянной помощи: присутствия при ежедневных сделках, охраны грузов, ресторанов. Беспрерывного присмотра требовали конкретные места. Стали нужны не авторитеты, а исполнители на зарплате или в небольшой доле. Пришел час новобранцев.

В ОПГ, в первую очередь в «малышевскую», стали массово набирать новичков. Двадцатилетние только и ждали приглашения. Они вот уже пару лет с восхищением смотрели на тонированные «девятки» и мечтали развалиться в барных креслах. Новобранцев набирали из социальных низов. Это были чаще всего дети, чьи родители с трудом дотягивали до каждой следующей зарплаты, а отцы пили и время от времени избивали матерей. Бо́льшую часть времени эти юнцы проводили на улице, где и получали свои первые уроки выживания в перестроечном городе. К коллективам спортсменов примыкали маленькие компании, которым удавалось уже с горем пополам получать с пяти ларьков где-нибудь в Рыбацком. Эти ребята могли запугать только мелких кооператоров в соседнем дворе, но даже у них случались время от времени мелкие неприятности. А у «крыши» не было и машины, чтобы не ударить лицом в грязь перед агрессором. Когда на такие компании наталкивались спортсмены, они их спрашивали: «Вы с кем?» – и, услышав в ответ, что они сами по себе, в качестве дипломатического жеста предлагали присоединиться к ним.

В Ленинград уже специально для того, чтобы попасть в ОПГ, стали приезжать молодые люди из провинции. В отличие от старшего поколения наших героев, в большой город они тянулись не для того, чтобы заниматься спортом или учиться, а от отсутствия других перспектив. Само собой, это была далеко не самая способная молодежь страны. Жили такие работники по восемь человек в съемных комнатах, буквально на матрасах. Пусть они редко чистили зубы, но об их рожи можно было порезаться.

Новым сотрудникам назначали зарплату в 500 долларов и выдавали подержанную «девятку» на пять человек. Эти экипажи отправляли по вызовам в разные точки города, когда нужно было решить какие-то технические вопросы. Скажем, если пьяные не хотели расплачиваться в ресторане или кто-то обижал проститутку. Иногда они просто курсировали по ночам между ларьками и магазинчиками, тем самым предотвращая случайный ущерб от мелких хулиганов. Если новобранец приводил кооператора, то, разумеется, он получал процент с его дани. Когда молодежь вливалась в группировку уже со своими ларьками, с них не требовали платить процент с этих заработков – слишком уж малы они были. Иногда новичкам давали возможность заработать, когда нужно было припугнуть кого-то, не имея цели извлечь прибыль. В таких случаях на жертву выпускали десяток парней, разрешая им забрать себе все, что они смогут отобрать у потерпевшего.

Слабость новых работников была в их патологической неграмотности, неумении разговаривать с людьми, неспособности даже примерно оценить уровень прибыли предприятия. Но была у них и сила – для них не существовало ни авторитетов, ни страха. Им было совершенно все равно – устроить погром в дешевой рюмочной или в гостинице «Астория», драться с дворовым подростком или с мастером спорта по боксу. Они были преданы только лично тому, кто позвал их в группировку, и готовы были порвать любого, на кого покажет пальцем старший.

В то время в одну из ленинградских группировок влилось несколько парней с Моховой улицы. На две головы ниже спортсменов, на тридцать килограммов легче, на 10 лет младше. Как-то на Пушкинской улице они столкнулись со здоровенными боксерами, отозвавшимися о них презрительно. Несмотря на очевидный перевес в силе на стороне спортсменов, шпана переломала им кости палками, выдернутыми из скамеек рядом с бронзовым Пушкиным.

Для того чтобы организовать работу новоприбывших, их разделили на маленькие группы. Возглавлял каждую группу, по крайней мере на первых порах, кто-нибудь из более-менее спортсменов. Старшего стали называть бригадиром, а сами группы – бригадами.

Это понятие пришло, как ни странно, с производств. Ведь как-то надо было объяснять желторотикам, некоторые из них к тому же уже отсидели по малолетке, что такое дисциплина. Борцы и боксеры не могли им толковать правила, ссылаясь на спортивную иерархию. Им рассказывали про основы управления на примере советских заводов. Разжевывали буквально: «На каждом заводе есть директор. Каждый цех занимается своим делом. Есть инженеры, есть маляры. У каждой группы маляров – свой бригадир».

Порядок среди молодежи удалось наладить только на уровне выполнения ими заданий, поведение же их оставалось неконтролируемым. Они по-прежнему могли сидеть в кафе в перчатках и, как только старший оказывался вне зоны видимости, мгновенно превращались в хамов. Постепенно спортсмены перестали обращать внимание на бесчинства тех, кого уже прозвали «кепками». В итоге получилось так, что большинство «кумаринских» и «малышевских» никогда ни Кумарина, ни Малышева в глаза не видели.

В количественном отношении спортсмены стали составлять не больше двадцати процентов в своих же коллективах. Другое дело, что новичкам ни при каких условиях не светили даже мелкие руководящие позиции. Между собой их называли пехотой, подразумевая, что те годятся только для ведения боевых действий. Ни у одного из них не было шанса проявить себя иначе, чем полной бесшабашностью или чрезмерной агрессивностью. Таких использовали примерно с той же целью, что Кумарин когда-то Лукошина – разжечь конфликт там, где он был на руку. Вершиной карьерной лестницы для новобранца была должность бригадира команды из пятерых таких же, как он. Набор молодых людей в группировки продолжался в течение последующей пятилетки. Большинство из них погибали, не дожив до 30 лет, в результате кровавых конфликтов друг с другом или от наркотиков.

СХОДИТЕСЬ, ГОСПОДА

В основе любой дуэльной традиции лежит обостренное чувство собственного достоинства, помноженное на стереотипы мышления конкретного времени. Пусть Бисмарк продолжает настаивать, что, о чем бы мы ни говорили, мы говорим о деньгах, все равно – дуэль – это не про ровно нарезанную бумагу.

Пушкин с Дантесом дрались на 20 шагах, а барьеры были в десяти. Ленский с Онегиным на 32 шагах, барьеры на 16, то есть в стихах поэт пожалел своих героев. В кодексе была заложена возможность выяснить отношения и на холодном оружии. Аналогичный случай произошел и в городе Ленинграде в 1989 году.

Звали его Илья Леваков. Он был из шпаны, худой, резкий, дерзкий. Как-то его угораздило поплыть на теплоходе на Валаам. Там, в баре, он наткнулся на нескольких парней из Казани. Откуда они взялись, да бес их знает. Сначала они дрались в баре, потом бегали друг за другом по палубам. Сперва кидались мебелью, потом Илья достал противопожарный багор. Когда капитан корабля с приданными матросскими силами их угомонил, то издал приказ, чтобы больше их не кормили.

По приезде между старшими произошла встреча. Вроде бы замирились, верно посчитав, что это их личные недоразумения. Илья заявил, что ничего подобного. Его доводы были исключительно дворянскими: полной сатисфакции он не получил, поэтому предлагает выехать в лес с главным обидчиком, взяв по топору и по лопате. Где-нибудь между елок продолжить, а дальше кому-нибудь из двоих оставшихся в живых, шанцевый инструмент и пригодится. Не везти же труп обратно.

Все собравшиеся официальные представители двух группировок обалдели.

Конец же того диалога был изумителен.

– Илья, что надо, чтобы ты успокоился?

– У меня во время драки на корабле разбился плеер. Он, между прочим, стоил 18 долларов.

– Купим ребенку плеер, – выдохнул старший «казанский».

Собрав все аналогичные мелочи, мы смогли бы смело приступить к созданию альбома «Золотой век бандитской дуэли».

ШМЕН ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ЗАНЗИБАР

Спортсмены в шмен играли немногим чаще, чем в шахматы. Отторгая оттенки уходящей подпольной субкультуры Невского проспекта, они интуитивно раздражались ее полутонами, лукавством, ироничностью над собой. Мощная инерция толкала бывших чемпионов на штурм и натиск.

К концу 80-х категорическим ответом на шмен стала случайно выдуманная, привезенная из провинции, новая игра. Исторически ее появление – безупречно.

Правила оказались примитивны как гиря: новичку предлагали положить на стол купюру, равную по достоинству банкноте инициатора представления. Затем первому советовали загадать любое число. Потом произнести его вслух. Он соглашался: например, двести сорок три. Тогда владелец секрета приговаривал: «А у меня на один больше – двести сорок четыре». И быстро забирал чужие деньги. На возмущение простаку отвечали хохотом: «Правила такие. Игра называется „Занзибар“».

Взгляд из тундры

Вадим КОЛЕСНИКОВ, бизнесмен

Я закончил Горный институт, работал на Кольском полуострове, бурил самую глубокую в мире скважину, а к концу 80-х она оказалась не нужна, зарплата кончилась. Приехал обратно в Ленинград, жрать нечего, а я уже женат. Пересилил себя и пошел торговать овощами к станции метро «Лесная» – я жил там рядом. Вскоре ко мне подошли молодые ребята и сказали, что я должен платить, как и все в округе. Я не хлюпик, да и в тундре бывал уже, но понимал, что одному не отбиться. У меня был и есть друг, мы с ним со второго класса школы дружим, и я позвонил ему. Он ведь в уголовном розыске работал. Он приехал на следующий день вместе с другими операми. Они уже были похожи на братву – в кожаных куртках, высокие. Они быстро нашли тех парней, положили их на асфальт, достали свои пистолеты Макарова и быстро им все объяснили. Мой друг при всех, а это было средь бела дня, тыкал своим пистолетом в лицо одному из рэкетиров и кричал, мол, Вадик мой друг, и если хоть одна картошка у него пропадет, то он его застрелит.

Потом вызвал со станции метро постового и кричал на него, мол, закрываю глаза на то, что вы тут в доле с братвой людей обираете, но если у моего друга Вадика хоть один помидор испортится, то он сделает так, что сержант вылетит с работы.

После этого они все обходили меня стороной. Мне показалось, что они не поверили, что это уголовный розыск, подумали, что братва.

МОРАЛЬНЫЙ УЩЕРБ

Но порой резкими, короткими стычками все эти диалоги не заканчивались. Летучие отряды носились по Питеру в непонятно откуда взявшихся «девятках», уже со стволами, чаще пьяные, жили на съемных квартирах и вели себя безобразно. Проститутку могли хором, а потом еще и избить, в ресторане могли не заплатить, да еще оскорбить или увести с собой официантку. Этими действиями они ставили под сомнение уровень и качество «крыши» коммерсанта. Репутацию надо было быстро и демонстративно отстаивать, чтобы кооператор знал, что кто со злом придет, тот от братвы и погибнет.

Так родилась услуга возмездия за моральный ущерб. Места жительства вероломных устанавливали, в лучшем случае жгли им машину, а иногда врывались к ним в жилище и ломали кости арматурой. Если же кто-то просто не платил, то вычислялось кафе или магазин той группировки, которая нарушила правила игры, и совершался налет на их коммерсанта. Старались вести себя адекватно: не заплатил за ужин – в твоем магазине бесплатно шубу заберут; не заплатил и побил посуду – заберут товар у твоего человека и в потолок из ружья стрельнут. Закон должен быть еще и справедлив. Но так росла и мужала жестокость.

ВПЛОТЬ ДО КОНСЕРВАТОРИИ

В 1990 году сотрудникам уголовного розыска пожаловался кооператор. Его помещение находилось в дивном месте, в здании Капеллы, что у Певческого моста через Мойку, напротив Эрмитажа. К нему ворвались, избили, отняли 800 долларов, объявили, что теперь будут приходить за данью ежемесячно. В те времена еще мало кто обращался за помощью в милицию, но если коммерсант лично знал сотрудника, верил ему, то правильно считал – лучше я буду платить органам. Во-первых, дешевле, во-вторых, они по определению культурнее себя ведут.

К часу, когда та братва должна была зайти в Капеллу, опера устроили засаду. При появлении двух бойцов им никто никаких удостоверений не показывал. Их тут же начали лупить, а у них к тому же оказался с собой наган и ТТ. Пристегнув их наручниками к батарее, сотрудники начали делать вид, что собираются отрезать им уши. Гости взмолились и по приказу набрали телефон старшего. Им оказался Наиль Хаматов – лидер казанской группировки. Он приехал на своем новом джипе Nissan Patrol прямо на Певческий мост, где и состоялась передача пленных.

Но сначала с него взяли слово, что он вернет 800 долларов, еще 800 долларов отдаст за избиение коммерсанта, а следующие 800 долларов за беспокойство. Он кивнул, наган и пистолет ТТ демонстративно выкинули с моста, двух его подчиненных, избитых, но все же с ушами, передали – и вся недолга. А в это время рядом стояли экскурсионные автобусы «Икарусы», там сидели десятки иностранцев, а экскурсоводы им рассказывали, что на вершине Александровской колонны виден ангел с лицом Александра Первого.

Через пару дней Наиль отдал деньги, сообщив, что его братва так и не верит, что это были сотрудники уголовного розыска.

Коммерсант разнес слух среди своих знакомых об эффективной охране, к милиционерам потекли заказы. Наиля убили в 1991 году, чуть позже погибли и те два ухаря.

Наган и пистолет ТТ до сих пор лежат на дне Мойки, недалеко от музея-квартиры Пушкина, а убийца Наиля по прозвищу Мартин до сих пор живет во Всеволожском районе. Он держит автомойку и шиномонтаж.

Важно другое. Убийство Наиля можно считать первой или одной из первых гангстерских ликвидаций, когда исполнитель ждал цель возле автостоянки и справно исполнил свою работу. Это можно считать точкой, когда стартовал принцип самоистребления, ведь убийство Наиля было делом рук своих же товарищей.

Так что, не принижая исторического значения Девяткино, все же смертельный вирус в Петербург занесли «казанские». Последнее не снимает ответственности со всех остальных.

Кровь как канон

«Я только кровь остановила»

Вера ТАТАРНИКОВА, журналист,

живет в Германии

В конце 80-х я работала главным редактором газеты «Аничков мост» и являлась секретарем правления Союза журналистов Ленинграда. В 1991 году финансирование Союза рухнуло, и мы старались выжить. Помещение на первом этаже знаменитого дома 71 по Невскому проспекту было сдано в аренду под ночной клуб «Доменикос». Его история забавна. Вначале идея клуба принадлежала сицилийцу из Палермо по имени Пиколло – другу Собчака. Но заведение открыл нигериец Лакки, которого убили в 90-х. С самого начала клуб «крышевал» Слава Кирпичев. Он часто приходил в Союз в своем чесучовом костюме и был безумно вежлив. А рядом с ним «малышевские»: Сергей Зиновьев, которого все звали Ташкент, Юра Криминал.

Криминал за мной тогда приударил и подарил французские духи «Трезор». Я взяла, от греха подальше. Потом он начал рваться в Союз чуть ли не каждый день, вел себя развязно, и Андрей Берлин – друг Кирпичева – его шуганул. И Криминал, и Ташкент, и Кирпич сегодня на том свете.

А напротив здания Союза райком партии, был там же отдел КГБ, перед райкомом стоянка машин запрещена, никто не смел припарковаться. Кроме них. А они бросали машины – и через проспект к нам. Никто замечания им не делал.

Помню, Ташкент говорил: «К нам вход рубль – выход сто долларов». А коммерсантам так: «Мы „крыша“, а ты крыса». А сами в Париж ездили, дорвались с восторгом и упоением. Вокруг крутились остатки каких-то «феоктистовских». «Малышевские» снимали правительственные дачи через Юрия Комарова. Черт-те что.

До этого я их не видела. Да я живого вора в жизни не видела. А тут появилось столько джипов, как если бы сегодня танки по Невскому ползать начали. Новая Россия не с гласности началась, когда мы вместе с Белкой Курковой, с Салье бегали по телевидению. Бандиты стали новой субстанцией. С ними началась веха новых людей.

Я до этого и Кумарина в баре «Таллин» видела, но воспринимала его как бармена. Моя дочь всегда говорила тогда: «Вова очень хороший».

Моего мужа – основателя первого совместного предприятия в городе, через несколько лет убили. Он хотел от «малышевских» перейти под «крышу» «тамбовских», говорил: «У них условия привлекательней».

Следователь молоденький через много лет спрашивает про его знакомых с «крыши» – про Ташкента, Кирпичева, других. И говорит: «У вас про кого ни спросишь, так все убиты». Я говорю: «Время было такое».

Еще вспомнила: как-то пришли «казанцы». Они всегда стаями ездили, мы их клопами за маленький рост называли. Заявились Мартин, Маис и еще выводок. У нас стоматология тоже арендовала помещение, и они хотели с нас денег. Я сказала, что денег нет – самим трудно. А Мартин, привалившись к косяку, заметил: «Мы тебя не убьем – мы тебе ноги вырвем, будешь всю жизнь ползать». Я пообещала им лечить их бесплатно. Через какое-то время Ульяна – заведующая клиникой – звонит: «Они приперлись, но это не лечится – у одного пулевое ранение в челюсть. Я только кровь остановила».

ЧУЖИЕ

Столица Татарстана уже много лет была поделена между районными молодежными группировками. Еще в конце 70-х годов 26 подростков убивали и калечили людей в течение нескольких лет, за что четверо из них были приговорены к смертной казни. Через 10 лет та же беспощадная молодежь из разных кварталов стала заниматься рэкетом и делить доходы от него между собой.

В 1990-м году в Ленинград из Казани, где тамошние банды уже вовсю кромсали друг друга, стали приезжать беговые – те, кого разыскивали за убийства милиция и конкуренты. Они оказывались здесь с поддельными документами и без денег. Освоиться на новом месте им помогали свои же, успевшие врасти в местные криминальные структуры.

Первыми из таких вынужденных мигрантов были Ринат Гиламов по прозвищу Ружье и Жоркин. Запомнить все производные от названий микрорайонов Казани – «тукаевские», «суконка», «тяп-ляп», «кинопленка» – было невозможно, так что всех стали называть просто «казанскими». «Казанские» сразу обратили на себя внимание агрессивной провинциальностью. Они обладали одним-единственным навыком – навыком уничтожения себе подобных, но зато его отточили до совершенства. Ничего другого они делать не умели и не хотели. В незнакомом городе без протекции существовать сложно, и крохотные коллективы с разных улиц татарской столицы один за другим стали представляться «малышевскими». Их не приняли в сообщество, испугавшись их дикой неуправляемости, но держали на подхвате, как и оружие, на всякий случай. Как сказал мне один участник того вектора: «Помнишь фразу из „Храброго сердца“ – возьмем ирландцев, они ничего не стоят».

Первое время «малышевские» сдерживали агрессию «казанских», подкармливали их, не допускали их конфликтов с местными контрагентами. «Казанские» же оказались самодостаточны, они и в незнакомом месте продолжали отстреливать друг друга. Их названия ленинградцам ничего не говорили, а «перваки» мстили «борисковским», «жилка» терзала «тяпляповских» и наоборот.

В начале 1991 года в Питере оказались представители самой богатой и влиятельной группировки Казани, собранной из жителей ее центра, – «кировские». Их лидер, Наиль Хаматов по прозвищу Рыжий, ездил на джипе Nissan Patrol, жил в гостинице «Астория» и рубашку второй раз не надевал. Хаматов приехал крышевать крупный татарский бизнес, связанный с нефтью. Наиль каждый месяц отправлял транши в Казань. Через некоторое время, когда обороты выросли, присматривать за Хаматовым из Казани прислали Мартина. Он-то, как уже было сказано, и застрелил Хаматова в том же 1991 году.

ЦИРК С ТУРЕЦКИМИ ШПИОНАМИ

Весной 1989 года мастер спорта по вольной борьбе и будущий депутат ЗакСа Ленобласти Андрей Рыбкин привел в компанию Кумарина Василия Владыковского. Сейчас многие его знают как Васю Брянского, хотя родился он в Гомельской области.

За пять лет до этого Владыковский служил в войсках спецназа в одном взводе с Юрой Колчиным, и в 1984 году они вместе приехали в Ленинград. Как только один из них стал работать с «тамбовскими» в офисе мастера спорта по боксу и будущего депутата Госдумы Михаила Глущенко, он сразу позвал с собой боевого товарища. Юрий Колчин родился в селе Дятьково Брянской области. Как и большинство ассимилировавшихся рэкетиров, он через некоторое время стал приглашать в город друзей детства, и в подчинении у Владыковского оказалось человек десять из этого далекого населенного пункта в Брянской области, за что он и получил прозвище.

Через много лет во время следствия Колчин будет проходить как организатор по делу об убийстве депутата Госдумы Галины Старовойтовой, вместе с теми молодыми людьми из Дятьково, кого он пригласил к «тамбовским». После обвиняемым по уголовному делу пройдет и Михаил Глущенко, который вместе со Старовойтовой попал от ЛДПР в Госдуму.

Первый срок Колчин получил в ноябре 1989 года, после того, как был задержан на Некрасовском рынке во время игры в «три карты». К этому моменту он официально работал дворником в Кировском районе и числился членом ВЛКСМ. Ему дали два с половиной года колонии общего режима, но не за мошенничество, а за оказание сопротивления милиции с применением насилия: «Отказался подчиниться законным требованиям, выражался грубой нецензурной бранью, а затем укусил за живот милиционера Шарова, прекратил свои действия после того, когда участковым Сушковым были применены специальные средства». 29 декабря 1990 года Колчина освободили условно-досрочно, а уже через неделю, 7 января 1991 года, его вновь задержали сотрудники уголовного розыска.

«Колчин в неустановленное время, в неустановленном месте, у неустановленного лица незаконно приобрел огнестрельное оружие – пистолет конструкции Токарева ТТ, боевые припасы – 8 штатных боевых патронов калибра 7,62 мм и боевую гранату РГД-5…» Он снова укусил милиционера: «Находясь в 4 отделении милиции, после изъятия у него оружия при выводе его из помещения для задержанных в туалет предпринял попытку скрыться и нанес удар ногой в грудь милиционеру Войновскому, причинив ему физическую боль, однако был задержан Войновским и Малинкой, которым оказал активное физическое сопротивление, при этом укусил Войновского, причинив ему ссадину руки». Сам Колчин так объяснил свои действия: «…Он, Колчин, подумал, что его выводят убивать, и решил обратиться за помощью к прохожим на улицу».

Находясь в следственном изоляторе, Глущенко собственноручно написал заявление на имя начальника ГУВД (орфография и пунктуация сохранены):

Я Глущенко М. И. описываю всю ситуацию. Все началось в 1976 г. На первенстве Европы в Турции. Как перспективного боксера меня начали вербовать, вернее остаться в Турции для проф. бокса. Я как патриот своей страны отказался. И тут все началось по приезду в г. Алма-Ата где я родился. Приезжали люди и вели переговоры по поводу возврата заграницу. Но я остался дома. Они стали за мной следить и сделали на меня установку. Специально познакомили с девушкой и сделали фабрикацию дела посадили в тюрьму. Городской суд приговорил к 8-ми годам. Я начал писать во все инстанции, в Прокуратуру, в организацию объединенных наций. И Верховный суд отменил 8 лет. Я сам прилетел в Москву на судебно-медицинскую экспертизу, там меня держали вместо 21 дня – 9 месяцев. Но все опять с помощью контр-разведки Турции. Потом меня признали социально опасным для общества и отправили в Алма-атинскую психиатрическую больницу. В больнице при помощи разведки в меня кололи разные лекарства. И вот я вырвался и прилетел в Ленинград. Поступил в институт Лесотехнической академии и проучился два курса. Затем люди из Турции сделали так, что меня сильно попросили уйти. И также потом из холодильного института.

Я начал прятаться от них. Почти построил свою семейную жизнь. Женился. И вот они опять напомнили о себе.

31 декабря 1990 года они пришли ко мне и сделали мне предложение, чтоб я передавал им сведения и поучаствовал в подрывной деятельности – взорвать Запорожский танкостроительный завод. Я категорически отказался и последовал удар. На протяжении нескольких дней за мной ездила машина «наблюдателей» и в окна подсвечивали фонариком. Эти люди по национальности турки. Вечером проезжая ко мне подсел какой-то парень. Я его где-то видел. Мне говорила милиция что на Некрасовском рынке. Но точно не помню. Попросил чтоб я его довез до Купчино. Мне было по пути, я ехал к теще. Вдруг за нами увязались три машины. Мне предложили остановиться. Парень которого я вез тут же заснул. Я остановился и увидел пистолет. Я испугался.

Я считаю товарищ генерал это прямая подготовка чтобы меня посадили. Прошу разобраться в этом деле.

С искр. Уважением

Мастер спорта международного класса

М. Глущенко.

Вину за незаконное ношение оружия Колчин взял на себя, его приговорили к 3,5 годам лишения свободы. Глущенко отпустили еще до суда.

ПАЛЬБА

Вплоть до 1991 года даже самые резкие выяснения отношений редко заканчивались выстрелами, даже если у кого-то и было желание расправиться с контрагентом, это принято было делать руками или, в крайнем случае, тяжелыми предметами, которые оказывались под рукой. Результатом одного из таких последних «благородных» поединков стала гибель Юры Соколова в драке с Ришатиком – боксером из Мурманска. Схватились они в квартире, которую Соколов получил от государства, когда стал чемпионом мира по дзюдо. Говорят, что поводом явилось нежелание Соколова падать под каких бы то ни было лидеров.

Когда в ОПГ оказалась шпана, у которой не было шансов против мастера спорта в рукопашном поединке, они стали пускать в ход оружие. Еще больше масла в огонь подлили «казанские», которые только и умели, что стрелять. Скоро все стали повторять слова, приписываемые Малышеву: «Сейчас кулаками ничего не решишь». Конечно, афоризм не тянет на Нобелевку. До него и Аль Капоне уверял, что «добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем одним добрым словом».

Блатные пытались увещевать молодежь, нажимая на эффективность дипломатии, умения вести диалог, на свой лад пересказывали детский рассказ «Тайное становится явным», но все-таки отступили, увидев бессмысленность этих уговоров.

Встречи больше не проходили в теплой товарищеской атмосфере. Братва выходила из машин молча, за руку здоровались только старшие. Остальные вставали полукругом, держа правую руку за пазухой. Деловая, конструктивная интонация стала уходить из разговоров. В споре выигрывал тот, кому удавалось запугать противника. Первое, что было важно, – это количество людей и машин, которые подъезжали к месту встречи. Вторым фактором стало оружие.

В 1990 году пистолеты и автоматы перестали пылиться в офисах и ждать своего случая и превратились в обязательную часть рабочей униформы. В багажниках возили бронежилеты. Находчивые тут же вспомнили спартанский метод ведения переговоров: отправляли на них одного человека без машины и оружия. Десятки парней, к которым он подходил, чувствовали себя глупо. Переговорщик же вел себя дерзко, тем самым еще усиливая замешательство оппонента. Друзья одинокого дипломата тем временем прятались вокруг и наблюдали за происходящим, переписывали номера машин, а в острый момент, если он наступал, выходили из укрытия и застигали противника врасплох.

Стволы поначалу служили для запугивания, в крайнем случае из них стреляли по ногам, но долго на одних угрозах было не продержаться, они теряли действенность.

В 1991 году около десяти машин собралось на Медном озере. После резкой фразы один из старших достал ствол, его оппонент иронично заметил: «Достал – так стреляй» – и демонстративно подставил лоб. Пуля не испугалась лба.

ТИР

С пулями пошло точно так же, как с золотыми цепями, только быстрее. Если в храмы братва с гимнастами на груди повалит чуть попозже, то тренироваться в стрельбе она начала сразу же. Мотивации предельно понятны. Какой бы ты ни был мастер спорта, но в Советском Союзе единицы не то что стреляли, а даже про охоту в лесу читали только у Михаила Пришвина. Вернее, не читали, а слышали про эти произведения. Исключение составляли только биатлонисты. Но спортсмены знали, как устроен их мир, и быстро вышли на тренеров в профессиональных тирах. Там работали бывшие чемпионы по стрельбе, они, как и многие прочие, перестали получать зарплату, государство и к ним потеряло интерес, и в их руках остались чуть ли не бесхозные полигоны.

Как выглядит очередной арсенал братвы

В основном тренировки шли на Аптекарском острове, где на месте тира сегодня находится ресторан «Гинза». На Васильевском Среднем проспекте, где на том месте давно вырос клубный дом. Не остались без внимания и тиры при военных училищах. Идея договариваться с воинскими частями, расположенными в Ленинградской области, где можно было уже хоть на танке прокатиться, в голову пока не приходила.

Братва приходила со своим оружием, как правило с ТТ, а им ставили руку. Также их обучали лупить из винтовок. Здесь они справно платили за аренду, тренировки и боезапас. Притом слушались, ведь им говорили тренеры, пусть не своего спорта, но все равно «святые». Это было вбито с детства. А тренеры смотрели на это с грустью, но своих мальчиков не сдавали. Срабатывал классический мамин механизм – что бы ни случилось, ее сын не виноват, это его втянули в дурную компанию.

Году так в 90-м заслуженного тренера по вольной борьбе оскорбили буквально на трамвайной остановке. Причем еще и ударили. А сделали это какие-то молодые, представившие, что они уже стали бандитами. Тренер буквально со слезами вернулся в зал. Тех нашли. Борцы их прилюдно топили в Неве возле Высшей школы спортивного мастерства на Каменном острове. Топили, вынимали, вновь засовывали под воду. В этом было что-то религиозное, так как спортсмены делали это необычайно искренне. Наконец их отпустили, но предупредили: «Если вдруг увидим хоть на какой-нибудь стрелке, тогда навсегда к рыбам».

Так что ученики продолжали чтить главных воспитателей в своей жизни. Пусть практически уже превратились в совершенно других существ.

Возвращаясь к тренировкам по стрельбе, можно смело сказать, что все это было зря потраченное время. Просто для спортсменов стрельба в тирах была в новинку, не более. Как дилетант, считающий, что, если пару раз проехать на гоночной машине, станешь пилотом. В той стрельбе, что вскоре станет нормой на улицах, профессиональные навыки не имели никакого значения.

Важен был дух и цинизм. Мало кто думает, что мир давно имеет наработанную статистику уличной стрельбы. Она делится на гангстерские стычки и столкновения между полицейскими и преступниками. Так вот, средняя дистанция на этих дуэлях составляет от трех до пяти метров. То есть вроде бы любой старшеклассник может попасть с этого расстояния. Да, но попасть в тире. На практике же все становится иначе.

Человек в таком состоянии видит, слышит и действует по-другому. Нервы, знаете ли. И чемпион мира по стендовой стрельбе в парадной может проиграть молодому пареньку, который вообще ни разу в жизни не стрелял. В таких ситуациях побеждает не мастерство, а внутренняя, заранее заготовленная решимость.

Поэтому первоначально вся стрельба в Петербурге и пошла в упор. Ждет исполнитель цель в парадной возле мусоропровода, слышит, как открываются створки лифта – и вся недолга. Или подходит к медленно паркующейся машине да лупит всю обойму в боковое стекло водителя. А еще лучше, если догнал – и в спину.

Это чуть позже появятся те, кого армия научила бить из оптики, из гранатометов, хватать жертву короткими очередями из Калашникова. Они еще «висели на стене». Пока же они развлекались в тирах, а тренерам задавали идиотские вопросы, пронизанные даже не бандитским, а детским мировоззрением: «А вот, если что – вы смогли бы с крыши, метров за 300, в кого-нибудь попасть?»

Лучшие, но бывшие стрелки СССР улыбались, отвечали, что это проще, чем они даже думают. Но отказывались: «Будем считать, что я этого не слышал».

Группы крови

МОДЕЛИ

Управление братвой зависело от устоя, который внедрялся в каждый отдельный коллектив. Строй зависел от мироощущения лидера, от стереотипа поведения участников. А этот фактор напрямую был связан с тем местом, где они родились и сформировались. Наиболее непривычная, даже неприятная модель была у «казанских». Где-то далеко в столице Татарии они давно поделились на уличные банды, а то, что в Ленинграде их всех считали некой единой сущностью, было проблемой ленинградцев. Когда в Ленинграде в 70-х годах шпана просто традиционно дралась на салютах, в Казани все было уже поделено на улицы. Каждый пацан знал все улицы Казани лучше таксиста – куда можно заходить, а куда не стоит. Все в прямом смысле делились на банды с четкой иерархией, традицией, животными правилами. В Казани они начинали междоусобную резню, а та переходила на группировки «казанских» в других городах. Понять этого никто не мог. Тем более что Казань была единственным городом в России, где не могло быть ни одной неместной группировки. Даже в ближайших крупных городах с якобы схожими признаками, такими, как, например, Саранск, Альметьевск, Набережные Челны, ничего похожего не было. Оттуда заезжали в Питер маленькими группами и вливались в чисто петербургские декорации. По отцу этногенеза, историку Льву Гумилеву, это степная модель. Такие топонимы, как Воркута, Пермь, Омск, Архангельск, конечно, поставляли спортсменов, но и эти в большинстве своем имели сосланных, судимых родственников и отцов. Они как привыкли к лагерному духу, так никакие набережные Невы не могли его выветрить. Модель чисто уголовная, можно сказать, родная. А то, что в ней не было воров в законе, влияло лишь на подчинение черному миру. Вернее, на отсутствие такого подчинения. Ушедшие в братву из армии и создавшие свои коллективы, разумеется, привнесли военную модель. Это наблюдалось на первых порах у афганцев, у бывших сотрудников ОМОНа и спецназа. Азербайджанцы, дагестанцы, чеченцы, безусловно, продолжили черкесскую традицию, в которой славяне категорически не разбирались. Другое дело, что в Петербурге они не смогли создать сколько-нибудь значимые коллективы. Со временем таких стало мало, и, как говорится, да и тех не было. Дело в том, что, когда они только-только, в году так 1990-м, впервые начали показывать зубы, их встретили очень жестко. Причем на встречи эти собирались гуртом со всех бригад. Были небольшие общности, которые не отказались от опыта и воспитания советского спорта. Там практически запрещалось выпивать, чуть ли не курить. А при малейшем запахе наркотиков человек изгонялся. Такие не посещали рестораны, клубы, бегали по утрам.

Нельзя забыть про одну крайне необычную группу, во главе которой встал Андрей Маленький. Он пришел из комсомольских вожаков районного уровня, набрал к себе демобилизованных солдат, повоевавших уже в Чечне, ввел дисциплину, в прямом смысле подсмотренную в американских боевиках.

Так, за нарушения там могли отрезать палец. Примерно то же самое случилось и в истории с бывшим партийным работником, а потом временно помощником Собчака Юрием Шутовым. Заместителем у него был герой Афганистана Гимранов, они преуспели в убийствах и чужих, и своих, были бессмысленно жестоки. Партийная модель.

Наконец, от тактики перейдя к стратегии, закрепим две основные модели, которые и повлияли на весь ход на будущем театре военных действий. Конечно, в данном случае эти ключевые модели покоятся на именах двух основных явлений Петербурга – Малышеве и Кумарине. Но они отличаются до уровня «мужчина – женщина».

Малышев, вернее вокруг Малышева, сложилась горизонтальная вертикаль. То есть он был первым среди равных. Его уважали или обязаны были уважать, с ним все «подписали» пакт на случай войны с агрессором и в случае глобального противостояния с кем-то, а все понимали, что с «тамбовскими», под его знамена все феодалы должны были собраться вместе со своими ратниками. К его мнению очень даже прислушивались, но у каждого был уже свой замок со своим хозяйством, и дань Малышеву они не платили. Это можно считать демократической моделью.

Кумарин же был совершенно другой. Он выстроил классическую вертикаль: он, заместители, начальники департаментов и так далее. Он вникал даже в решения тактических вопросов. Соответственно, и его казна пополнялась по федеральному признаку. Абсолютно монархическая история.

Малышевские же обложили окраины. Прежде всего, Красносельский район. Потом даже появилась целая бригада – «красноселы». Можно вскипеть от изучения причин – отчего Кум захватил центр, а Малыш – новостройки, но, на мой взгляд, все проще.

Кумарин приехал в Ленинград поступать в институт. То есть он провинциал, а любой нормальный такой стремится посмотреть на центр города. Другое дело, что Кумарин усерден и талантлив. Он и газеты читал, и на витрины смотрел внимательно. Малышев же, может, и родился в Псковской губернии, а начинает помнить себя только с той поры, когда его отцу – мастеровому дали комнату на углу Лиговки и Обводного, а потом за высокие достижения на производстве отмерили квартирку в самом конце Ленинского проспекта. То есть Малышев – ленинградец, но с окраин. А таким всегда милей высотка в Купчино, чем проходной двор на Петроградке. Их схватка была бы похожа на битву гиганта с титаном. Но она так и не состоялась.

Счастье

Николай КАРТОВ

В Казани уже в 80-х годах школьники привыкли к убийствам. Перед набегом на чужаков старшие давали план: сколько отправить в реанимацию, сколько – в морг. В 14 лет они иногда приходили на похороны своих сверстников, забитых арматурой. Правила поведения в бандах были убийственны: если ты один, а на тебя бегут десять, ты не можешь убегать – стой. Каждый пацан имел уже свою точку, когда еще было все государственное. Например, мы с моим другом, являясь участниками одной группировки, всегда бесплатно ели в государственной столовой. Иначе в этой столовой могло что-нибудь произойти. Кому-то, допустим, платил хозяйственный магазин. И это все было до того, как в СССР и в России узнали, что есть слово «рэкет».

Притом на своей территории мы устанавливали честный порядок, а на других можно было вести себя как хочешь. И так все и везде. В масштаб того, что началось в конце перестройки, вы никогда не поверите. Деревья на центральных улицах валили, чтобы машины других группировок не могли проехать. Из окон машин же стреляли на ходу. Позже, вернее, уже теперь я подсчитал, что в нашей группировке при мне – школьнике состояло 48 человек. В какой? Не хочу улицу называть – у нас до сих пор многое не зажило. Так вот, 48 человек – это 12-летних на тот момент, к середине 80-х. А сегодня в живых осталось 18 человек, и то – 6 человек до сих пор находятся в лагерях. Остальные добрались до нормальной жизни. Есть парень, хотя, конечно, какой он парень, в прокуратуре Татарстана есть тот, что в мэрии Москвы. Меня же спасла милиция, куда я попал. Это вообще отдельная история. Мы же все вместе орудовали, а потом некоторые служили в милиции и, разумеется, относились к бандам в зависимости от того, кто где жил. Так что милиция Казани тоже, можно сказать, делилась на банды.

Сила Казани была в том, что там работали только местные группировки. Никто никогда не получил ни копейки от приезжих, какого бы масштаба, авторитета или национальности он ни был. Слабость же состояла в том, что внутри всегда шли такие распри, такая лилась кровь, что даже самые лютые и хитрые, как Хайдер, Раджа или, допустим, Линар с Радиком Драконом, не могли Казань объединить. Если бы это все же произошло, то случилось бы реально страшное для страны. Это было бы настоящее нашествие в разные регионы, прежде всего в Москву и Питер, осмысленное и беспощадное.

Тогда надо было бы просто собирать батальоны злых внутренних войск и всех отстреливать во внесудебном порядке. Иначе никак было бы не справиться.

Страшно подумать, но я сам когда-то искренне считал, что это счастье, что я родился в Казани. Это единственный пацанский город в мире.

ЭЛИТА

Как и при феодализме, элита возникает совместно с войной и становится отдельной исторической силой, а потом уже возникает финансовая элита, превращаясь в лидера игры. На первом же этапе коммерсанты вторичны. То есть сначала все пытаются друг друга убить, а потом все друг друга надуть.

ИДЕАЛ

К 1990 году уже давно ставший петербургским кодом Юрий Шевчук сшивает альбом «Оттепель», где одним из хитов признается сингл «Мама, я любера люблю!». Конечно, это отсылка еще к уличной частушке чуть ли не 20-х годов. «Жулик будет воровать, а я буду продавать, мама, я жулика люблю». Любой народный шлягер время от времени подвергался изменениям. Например, в сталинские годы, когда героем времени априори был полярник, летчик, артиллерист, народ сделал так: «Мама, я за летчика пойду!» Это своего рода короткое «яблочко»: «Не за Ленина, да не за Троцкого, а за матросика краснофлотского!» Так что Шевчук принципиально сменяет жулика на сменившего его братана.

«Он не панк, он не хиппи… не мажор, не тусовщик…

Он отделает любого теоретика кунг-фу.

Он за железный порядок, он почти без наколок…»

Не ясновидение, а попадание в реальность.

Братва готова

К БАНДИТИЗМУ ГОТОВЫ

В принципе, вот и весь психологический портрет.

В РСФСР всегда была статья Уголовного кодекса № 77 «Бандитизм»: «Организация вооруженных банд с целью нападения на предприятия, учреждения, организации либо на отдельных лиц, а равно участие в таких бандах и в совершаемых ими нападениях – наказываются лишением свободы на срок от трех до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертной казнью с конфискацией имущества». Но уже с послевоенных времен бандитизма в СССР действительно не было. В головах граждан этот термин больше ассоциировался с басмачами в Средней Азии. Но порой это слово вырывалось даже в печать.

В 1983 году на экраны кинотеатров вышел фильм «Грачи». В основу легла подлинная история братьев Билык и их родственников. Они орудовали в Краснодарском крае, убивали на трассах владельцев машин, грабили сберкассы, на их счету жизни милиционеров. Одного из членов банды убили при задержании, Билыка-старшего расстреляли по приговору, младшему отмерили 15 лет.

Важно же то, что санкцию на возбуждение уголовных дел по этой редчайшей в 70–80-х годах статье давали наивысшие партийные органы. То есть признание такой аномалии являлось вопросом политическим.

Термин «бандит» быстро прикрепился и к рэкетирам. Это был синоним американскому «гангстеру». Просто «гангстер» звучит более стильно. Да и одевались они в лучшие костюмы от лучших домов, покуривая сигары под ритмы свинга. Наши же сидели отечественно – в кожанках, спортивной униформе, а вместо джаза таких, как Гленн Миллер, в их уши летела какофония дискотеки 80-х от другого Миллера – Стива. Хит времени – шлягер «Абракадабра»: «Я воспламеняюсь, я не могу остыть, я попал в замкнутый круг». И так каждый вечер и, как говорил мой знакомый замполит: «Под хохот полногрудых девиц западного пошиба».

Так что вроде братва тоже была вооружена, и причем намного лучше тех прошлых советских бандитов, но в отличие от прежних они и не скрывали ни своей принадлежности к группировкам, ни образа жизни. Бандит же тот, кто прячется в лесу с топором, ожидая проезжего купца, тот, кто налетает всадниками на деревню, где только что отстроили школу, или тот, кто убивает инкассатора, а потом как ни в чем не бывало приходит на работу, изображая мирно пашущий трактор. А братва же на каждом углу подчеркивала. Но сами они себя так не называли. Это им не нравилось. Рэкетиром тоже себя называть не изящно, кстати, это слово и не прижилось, хотя в 1989 году на «Ленфильме» начали сниматься 15 серий именно с названием «Рэкет», а вышел сериал в 1992-м. Прошлое позиционирование через прелестное слово «движение» подзабыли, и осталась одна братва. Тогда вся братва так себя и называла, как-то же надо было называть.

Сегодня же это приобрело даже не саркастический, а шутливый, добрый, приветливый оттенок. Да в каждом офисе кто-то может сказать: «Привет, братва». Но он уже обращается чуть ли не к хипстерам.

СТРЕЛА. ДЕВЯТКИНО РАЗМНОЖАЕТСЯ

ППШ, который был в руках у Слона в Девяткино, достал для него Гена Ростовский у черных следопытов. Любое огнестрельное оружие было редкостью. То, что 18 декабря 1988 года между бывшими спортсменами произошло вооруженное противостояние, им самим казалось чем-то исключительным. Уже через месяц после конфликта они перестали даже огрызаться друг на друга, никто не собирался никому мстить. И все-таки, как только возникло словосочетание «мой кооператор» или «мой коммерс», между вымогателями стали постоянно происходить стычки. Мой «коммерс», мой «мерс»…

Схема, случайно изобретенная Малышевым, когда представители двух сообществ назначали встречу на определенное время с целью разрешения спорной ситуации, стала использоваться регулярно. Появилось выражение «забить стрелку», которое буквально означало «назначить определенное время для выяснения отношений». Первое время стрелки были мирными, сторонам удавалось без применения силы найти приемлемый для всех выход из положения. Спортсмены пока ощущали не то чтобы взаимные симпатии, но некую общность, не дающую им без особого повода вести себя агрессивно. Участники могли несколько лет назад заниматься у одного тренера. Они все еще при встрече обнимали друг друга. Трудно было поверить в то, что им не удастся договориться по-хорошему. Однако рано или поздно должны были возникнуть ситуации, когда никто не мог уступить. Их нельзя было разрешить иначе, кроме как с применением физической силы.

Спортсмены стали говорить про некоторые стрелки, что съезжаются «бампер в бампер», что, с одной стороны, просто соответствовало действительности, а с другой – было калькой с выражения спортивного комментатора Николая Озерова «кость в кость», подразумевающего бескомпромиссную игру в хоккее. Все чаще и чаще встречи заканчивались драками и, соответственно, тем, что их участники оказывались в больнице. Бейсбольные биты в городе еще не продавались, так что рэкетиры либо кроили друг друга по старинке – кулаком, либо пускали в ход арматуру. Самым популярным орудием стали дубовые ножки от столов из гостиницы «Октябрьская». Они мало того что были тяжелыми, так еще и легко откручивались. Крепкие ребята заходили в гостиницу вчетвером, заказывали у официанта кофе, потом поднимали коленями столешницу, выкручивали все четыре ножки, складывали стол со скатертью на пол и исчезали. Этим ножкам суждено было разбить сотни лбов и десятки стоек «жигулей».

В самый разгар этой бойни в городе практически в открытой продаже появилось огнестрельное оружие, которое привозили из Прибалтики и из Ленинградской области, из расквартированных в Сертолово армейских дивизий. Только с одного из складов эстонской воинской части ПВО в те дни было украдено 43 автомата Калашникова и 261 пистолет Макарова. На Апрашке продавали новые, «в масле» АКМ по 1200 долларов и ПМ по 500. Кроме этих, самых ходовых товаров, можно было достать гранаты и даже гранатометы. Наши герои стали скупать это добро цинковыми ящиками. Разумеется, они не думали о том, что будут стрелять друг в друга, но ствол за пазухой придавал уверенности на случай драки, а как только он появился у одного, пошла цепная реакция. Началась гонка вооружений. Иногда боеприпасы покупали вообще без практической цели, исключительно из любопытства. Одна компания борцов как-то приобрела ящик гранат. Вернее, нашла его у своей кооператорши Марго, которая имела магазин возле станции метро «Площадь Восстания». Поехали в ЦПКиО посмотреть, как они будут взрываться. Они одну за другой бросали их, не забыв вынуть чеку, на лед замерзшего пруда, и ни одна не разорвалась. Вскоре к ним подошел постовой из будки и возмущенно воскликнул: «Кто тут за вами убирать будет!»

Самую одиозную покупку совершил Владимир Кумарин. На стоянке у аэропорта Пулково-2 он хвастался полутораметровым авиационным пулеметом, снятым с истребителя МИГ. Это устройство стреляло не пулями, а маленькими снарядами, способными пробить стену пятиэтажного дома. Никто, включая самого Кумарина, не знал, как им можно было бы воспользоваться. Даже для того, чтобы просто вынуть его из машины и привести в действие, понадобился специалист и несколько минут времени.

Но все это перегибы на местах. Главное – нам понять, от какого слова произошел всем ясный термин «стрелка». Ну не от часов же, мол, во сколько договариваемся. И не от Стрелки на Васильевском острове. Это производное от существительного «стрелок». В основе же глагол «стрелять». И если ты не готов стрелять – идти до конца, тебе нечего там делать.

Аргумент

Сергей РОДОВ

Я имел отношение к организованной преступности. С четвертого класса я уже занимался спортом. Вначале дзюдо, но не мое – не пошло. Потом боксом. К концу восьмого класса уже было по пять тренировок в день. Придешь из школы – поспишь пару часов и на тренировку. Школа мне была неинтересна, как и большинству тех парней, с которыми мы тренировались. После восьмилетки поступил в 115-е ПТУ от Метрополитена. Мне даже преподаватели советовали окончить училище с золотой медалью. Но мне это было незачем. Все время проводил в спортзалах. И улица, конечно, а на коктейли в барах немного не хватало. Наверное, я раздолбай. После училища поступил в Институт физической культуры имени Лесгафта. Нас училось около двадцати пяти боксеров. Учиться было даже интересно, химию только мало кто понимал.

Видео гранат братвы

Это был уже 90-й год. И все, кто хотел пойти в движение на улицу, – пошли. Из двадцати пяти боксеров в братве, так или иначе, оказалось человек пятнадцать-восемнадцать. Это уж точно. Даже тренеры некоторые примыкали. Моего тренера со «Светланы» тоже заманили, но он пару раз съездил на стрелки и сказал – не мое. А вот тренер Артура Кжижевича участвовал в темах.

Темы нарисовывались случайно. Хаос. Мы слышали, конечно, о Кумарине, Малышеве, Колеснике. Но мы – молодежь в те времена. А они как генералы. Поэтому начинали окучивать кооператоров там, где увидим, где случайно найдем. На Московском вокзале кто-то показал спекулянтов, которые проводников снабжают, – пришли – наехали. Они сперва огрызались, даже из газового оружия стреляли. Куда там – пару раз в бороду дали, и все. Милиция местная нас знала. Идешь – они навстречу – привет – привет. Иногда только с ними ссорились – как-то поперек них набедокурили – очевидно, их кооператора расчехлили, так они поддали нам. Правда, в кабинетах. Но бить не умеют. Потом отпустили, погрозив.

Время было бестолковое – многое делали не зачем, а потому, что идея пришла в голову. Как-то на стрелку плевую пришли втроем – смотрим, вокруг братва напряженная собирается. Хорошо, что к нам наш знакомый боксер подошел от них и говорит: «А я думаю, что рожи знакомые, хорошо, вспомнил, а то вас гасить уже собрались». Так что особенного братства не наблюдал. Как-то на нас с двумя «калашами» прыгнули – опять же хорошо, что меня боксер знакомый признал. После этого пошли на Сенной рынок – там знакомые парни «воркутинские» промышляли. Говорим, а где ствол купить можно? Они, мол, вон спекулянты стоят, у них газовое оружие, переделанное под боевое. Мы подошли – спросили – они подтвердили – мы в бороду дали им и стволы забрали.

Так покуролесили немного, а потом прибились к солидным грядкам, где вертикаль, дисциплина. Так что с 1988 года уже все те спортсмены, кто хотел, могли влиться в рэкет, а пальба началась где-то с 1992–1993 года. Мне кажется, начали стрелять не боксеры, а тот, кто уступал спортсменам в единоборстве. А после первых залпов стало ясно, что смит-вессон – аргумент посильнее правильно летящего кулака.

ПАПА, КУПИ МНЕ

Всего через пару лет ствол у братвы на заднем сиденье автомобиля будет выглядеть так же естественно, как бутылка газировки. Одно из свидетельств этому – подслушанный в 1991 году телефонный разговор одного бригадира и сохранившийся до сегодняшнего дня в виде стенограммы (приведена дословно):

Инициатор разговора Кира – жена «МН», просит «МН» купить сыну жвачку, затем передает трубку сыну – «А»:

А – Папа, купи мне жвачку и автомат.

МН – Зачем тебе автомат?

А – Такой же, как у тебя в машине лежит.

МН – Это не автомат, а пистолет.

А – Пистолет.

МН – Хорошо.

Сегодня многие из тех, кто вновь стали нормальными людьми, не знают, что теперь рассказать детям.

Бунт староверов

ПУТЧ

Наконец августовский путч 1991 года расставил знаки препинания в нужных местах.

Мы приехали утром на работу в уголовный розыск – все такие возбужденные. Ничего никто не понимает, но интересно жутко. Походили, пообменивались одинаковыми бреднями и ждем приказов. И их дали. Оружие сдать, каждому найти бутылку с бензином и держать ее возле сейфов с делами агентов на пожарный случай, если революционные массы ворвутся и начнут все крушить и грабить. Задумчивые, мы разбрелись по кабинетам. Не то чтобы мы были за путч или против него, просто в этом было что-то позорное. Сдались еще до того, как противник стал атаковать.

Поматерясь, перекрестясь, наша группа «ух» пошла прогуляться по Невскому, чтобы хоть не сидеть в ожидании разъяренной толпы.

Невский же жил своей обычной жизнью, и все шло своим чередом. Карманники крали, жулики облапошивали, спекулянты наживались. Центровой Ленин, как всегда, скупал валюту на Думе. Никакой политики, только нажива. Раздав кому-то затрещины и поболтав с солидными аферистами, мы припарковались к гостинице «Астория». Это сегодня там типично шикарно-дорого, а тогда туда, кроме элитных проституток и дипломатов, мало кого пускали.

На первом этаже, за столиками, мы наткнулись на два бодрых коллектива. Там уже заседало несколько омоновцев и «воркутинских». Это сейчас ОМОН – чуть ли не под 500 человек, а тогда их было не больше 20. Все мастера спорта, рыцари, все без лат весили за 100 кг. Во главе их сидел Нестеров, а на правой ноге у берца красиво был на специальном ремне подвешен нож неимоверной строгости. Рядом в кожанках раздольно разлеглась братва. О чем-то терли, и причем общественно значимом.

Завидя нас, все обрадовались и без вступления начали задавать единственный вопрос: «По каким улицам в Ленинград войдут танки?» Мы отшучивались – где мы, а где танки. Больше смеялись над ними. Кто-то подкалывал, что надо сначала узнать толщину брони, потому как клинок Нестерова может не пробить башню.

«Воркутинские» разозлились. Старший из них, чтобы прервать сарказм, четко и коротко сформулировал их цели и задачи.

Оказалось, что возле здания городской прокуратуры на углу Исаакиевской площади и улицы, названной в честь декабриста Якубовича, стоят их машины. А в машинах тех своего часа дожидаются несколько гранатометов и прочее нужное. И если они узнают, как будут заходить танки, то среди них есть парень-афганец. Он подобьет первый танк и последний, остальное дело техники тех, кто вооружен «калашами».

До меня дошло, что они серьезно. И ни у омоновцев, ни у нас не возникло мысли пойти и их разоружить. Они тупо знали, что ортодоксальные коммунисты вернут все обратно. Для кого-то это был конец демократии, для них – конец гуляйполя.

А напротив Мариинского дворца уже собирались какие-то студенты, демократично настроенные обыватели, чуть ли не уличные музыканты. Чуть позже они начнут сооружать смешные баррикады из раскладушек и табуреток. Очевидно, чтобы поставить заслон военщине. Молодежь была реально идейная. Там выступал Собчак, и на Красную Пресню это было совсем не похоже.

В Ленинграде было под 20 тысяч милиционеров, дивизия внутренних войск 5402 стояла возле Эрмитажа на улице Халтурина, ныне Миллионной. Четыре этажа Большого дома набиты сотрудниками Комитета государственной безопасности. У всех них не то что табельные пистолеты Макарова, а пулеметы в дежурных частях. И все, судя по всему, разоружены и только и готовы, что поджечь архивы. А передо мной сидела горстка спортсменов, готовая воевать, то есть жертвовать жизнью. Раз так, то это и есть настоящая власть, на тот момент единственная. А раз так, то она имеет право на царство.

ВОДОВОРОТ

На особняке, где до сих пор располагается Городская прокуратура, есть памятная доска: «Здесь жил и умер Казимир Малевич». Тогда ее еще не было, но именно в этом месте стояли те машины «воркутинских», набитые оружием. Это символично вяжется с его «Черным квадратом» – предреволюционной картиной, имеющей глубочайший смысл. Черный квадрат – это портал в совершенно другой мир. Можно сказать, что оттуда надвигалась нехорошая энергия. Вскоре всех засосет в эту дыру, как это случилось после 1917-го.

Игорь КАРПОВ

Путч еще как помню. Летим с дискотеки с приятелем фарцовщиком. Это было на взморье, рядом с шалашом Ленина. На Исаакий подъезжаем, чтобы иностранцам что-то продать, а там как в фильмах про революцию – все какие-то с красными бантиками, чуть ли не баррикады из какой-то мебели. Мы опешили, озираемся, интересно же. Нас останавливают на патруль похожие, но не патруль, а какие-то штатские, а с ними мент. И главное, говорят: «Подвезите женщину в Смольный». Ну кино, и только. Я ее повез, спрашиваю, а что происходит? Она так ошарашенно на меня: «А вы что, не знаете?!» Я замолчал, еду, анализирую – на праздник не похоже. Может, Аврора снова выстрелила?

Ольга СЛОБОДСКАЯ

После того как утром 19 августа 91-го нам объявили о путче, я попыталась позвонить хоть кому-то в Москву, но все и везде было занято. Наверняка перерубали связь. 20 августа 1991 года я пришла к Мариинскому дворцу. Информации никакой, ну, может быть, какие-то листовки. Но что там правда, а что – нет? Мне – 24 года, я секретарь Ленинградского рок-клуба.

Мы не организовывались же. Кто-то и из рок-клуба периодически приходил, уходил. Это потом уже на площади выступил Собчак. А тогда мы все это сумбурно обсуждали, мы же ужепрошли перестройку и, по ощущениям, двигались вперед. Вот чуть-чуть – все будет хорошо, а тут вдруг – бац, и категорически назад. Смотрели на это как на реванш коммунистов и чекистов.

Что говорили друг другу, слабо помню, я не часто возвращаюсь в прошлое – долгая память хуже сифилиса. Но были тогда все довольно сосредоточенные. Мои два приятеля боялись, что скоро начнется реальный махач. Мы не о танках думали, а о саперных лопатках. Со спортивной подготовкой у нас было не очень. Вот они и предложили мне, что если начнется, то буквально возьмут меня за руки и за ноги да закинут в витрину гостиницы «Астория». Там же иностранцы, а к интуристам солдаты не сунутся. А я им отвечала, что порежусь.

Георгий ПУГАЧЕВ

В конце 80-х я работал в Управлении уголовного розыска Ленинграда и загремел. После суда меня направили в колонию Нижнего Тагила для бывших сотрудников. В 1991 году туда привезли известного всем зятя Брежнева Николая Чурбанова, который, как известно, был арестован еще в 1987 году, а после получил 12 лет. Любопытно – мне тоже отмерили 12 лет, а натворил я поменее.

Тогда в Тагиле сидело много маститых фигур – по краснодарскому, узбекскому делам.

18 августа 1991 года поздно вечером, после отбоя, они все собрались в клубе колонии. За столом сидели: бывший генерал Чурбанов, его кореш – бывший генерал МВД Калинин, бывший заместитель министра МВД Узбекистана Бегельман, бывший первый секретарь ЦК КПСС Узбекистана Усманходжаев, бывшие полковники из Краснодара. Они пили чай, спорили о судьбе России.

В этот момент к ним вошел начальник колонии – полковник Иван Жарков – человек нрава крутого. Настоящий хозяин. Фильмы про сталинские лагеря с него снимать можно.

Никто не встал при его появлении. Он с ухмылкой спросил: «Ну что, сколько мне отмерили срока, если ваша возьмет? Небось на всю катушку – пятнадцать?»

– Ты нам, Иван Данилович, ничего плохого не сделал. Получишь свою пятерочку, – ответил ему Чурбанов.

Когда ГКЧП рухнул, Жарков при всех указал Чурбанову на карцер:

– За что пятнадцать суток?! – возмутился тот.

– За нарушение распорядка дня – вы же после отбоя чаевничали, да еще в организованной антиправительственной группе, – засмеялся хозяин.

Но Чурбанова в штрафной изолятор не отвели, Жарков его простил и сказал: «Ты бы, Коля, поступил по-другому».

Жульверн АВДЫШЕВ

Я тогда придерживался старых традиций. Первый раз я сел по молодости и надолго. Попал в девятнадцатый лагерь Кировской области для особо одаренных и не поддающихся перевоспитанию. Это было в олимпийский год. В этой зоне я и познакомился с патриархом преступного мира – Василием Бабушкиным по прозвищу Бриллиант. Он был самым авторитетным вором в законе. По одному его слову зона могла с ног на голову перевернуться и обратно встать на место. Менты его на «вы» называли. Он был небольшого роста, худой, в старых круглых очках.

Как-то при мне он решал спор между арестантами. И выяснилось, что один из них употреблял морфий. Так Бриллиант сказал следующее: «Ты очень хороший человек, но с сегодняшнего дня я не хочу, чтобы ты находился там, где нахожусь я. Человек, который употребляет наркотики, не может иметь своего мнения и слова». Вот так этот парень из категории порядочного арестанта сразу превратился в обычного мужика.

Наверное, я до сих пор нахожусь под воздействием его личности и веры.

Годы спустя я эти слова Бриллианта несколько раз как завет авторитетным ворам пересказывал, а они злились. Крыть-то нечем, а опровергать его – это как Библию переписывать.

А Бриллианта сразу при приходе Горбачева задушили, в 1985-м, в Соликамске, в самом лютом месте – на «Белом лебеде». Это помещение камерного типа на территории Соликамского пересыльного пункта. Место для тех, кто не прогибается под красных. До 90-х там был ад: убивали, насиловали, калечили.

Мне довелось посетить «Лебедь». Один пример: работа начиналась с пяти тридцати – и пока луна не погаснет. Тащим мы бетонный столб человек в двадцать. Командуют: пятеро таких-то отойти. Тащат пятнадцать. Потом: трое таких-то отойти. Как жилы лопаются, слышно. А нам кричат: «Рабы, жить хотите – дотащите».

И верховодила не милиция. Она там права голоса практически не имела. Надзирателями были зэки из тех, кому жить осталось до первой минуты на воле. Они с дубинами ходили. Это были уже не гниды и не твари, это другое состояние. Их потом как вшей давили.

А когда путч случился в 1991 году, я сидел в лагере с названием «Красный берег». Так пока ГКЧП не захлебнулся, три дня начальник оперчасти вышагивал по зоне и орал: «Мрази, еще пару дней, и я вам покажу Советскую власть – всех с особо тяжкими статьями на тот свет отправим».

Так что пусть Ельцину земля пухом будет. Он прервал эту живодерню.

Юрист Эдуард ТОРЧИНСКИЙ,

родился в 1959 году

В 1991 году я был кооператором. Мы экономили – в двух комнатках сидели все. Строили очередной завод, как нам казалось, лучший в мире. Туда пришел вдупель пьяный сварщик – началась потасовка. Я врезал ему. Вскоре меня вызвали куда следует и заявили, что я избил работягу.

Это было начало августа. В силу своего верхоглядства, я уехал отдыхать с семьей в Крым.

18 августа до меня дозвонился следователь. Уж как он меня разыскал, говорит о его неукротимом интимном желании сообщить мне дурную весть. И говорит: «С учетом происходящих событий слово „кооператор“ – преступно». И потребовал, чтобы я немедленно вернулся, так как на фоне происходящих катаклизмов избиения пролетария он не спустит.

Честно скажу – меня он этим напугал. Я рванул в Симферополь на самолет. Десятки тысяч осаждали аэропорт – чиновники, милиционеры, военные. Я обратился к директорам совхозов, с которыми я работал, а они мне вручили бумажку в клеточку с подписью кого-то, по которой я и улетел в Ленинград.

Когда прилетел, то прошло уже с момента ГКЧП три дня. Все было ясно, Янаев откапал все свои слезы. Их смели. С определенным сарказмом я явился к следователю.

– Теперь нет основания вас привлекать, – вежливо сказал он.

А потом он заходил в мой магазин «Фрукты-овощи» на Чернышевской и брал товар бесплатно, хотя мы ни о чем не договаривались. Мне это надоело, и я его шуганул. А он умудрился что-то такое заявить, мол, я тебе от всего сердца помог, а ты жадничаешь.

ВЕРДИКТ

Широкая известность Кумарина и «тамбовцев» вынудила ОРБ обратить внимание на его деятельность. В ноябре 1989 года были арестованы тренер по боксу детской и юношеской спортшколы Красногвардейского района Валерий Ледовских и Габриэл Мирилашвили, брат Михаила. В июне задержали экспедитора кооператива «Витамин» Владимира Кумарина. В феврале 1991 года для пущей изоляции Кумарина переводят в изолятор КГБ. В первый же день во внутренней тюрьме КГБ Кумарин пишет заявление: «Прошу Вас дать указание выдать мне второе одеяло. Под одним одеялом приходится „сворачиваться в комочек“ и от боли в спине просыпаться. В моей просьбе прошу не отказать». На заявлении стоит резолюция: «Согласовать вопрос с врачом» и подпись: «Дежурный Малышев». Им вменялось несколько не связанных между собой вымогательств, избиений и тому подобного.

Слушания по делу проходили в течение года. К каждому приезду обвиняемых в зал суда, благодаря заботе Михаила Мирилашвили, им выдавали продуктовые наборы с бутербродом с черной икрой, бутербродом с палтусом, люля-кебабом и мелко нарезанными фруктами.

Приговор должны были зачитать 19 августа 1991 года. Прокурор запросила для Кумарина 10 лет лишения свободы в колонии строгого режима, для Ледовских – 9, а для Мирилашвили – 8.

Из-за путча вынесение приговора Кумарину не состоялось 19 августа и было перенесено на 4 сентября. Мирилашвили был осужден условно за подделку трудовой книжки, куда внес запись о должности подросткового врача для получения лимитной прописки в городе, и вышел из зала суда. Ледовских был осужден за подделку временного талона водительского удостоверения на Некрасовском рынке и избиение сожительницы. Девушка пришла в суд с цветами, вручила их судье и заявила, что любит Валеру. Он сразу и вышел. Кумарина освободили через год. Так что судья увидела, кто выиграл в путч, и сделала политически правильный выбор.

«Очень долго приговор не вступал в законную силу, и я до января 1992 года так и сидел в „комитетской“ тюрьме. А потом меня перевели в „Кресты“. Там я пробыл месяца три. Там уже очень четко чувствовалось разделение на „тамбовских“ и „малышевских“. В камере я сразу фамилии не назвал, начал с людьми разговаривать, выяснилось, что очень многие, кто там сидел, со мной знакомы. Они только на следующий день узнали мою фамилию. Я в одной камере с „малышевскими“ сидел – со Слоном и Марадоной. Вот так забавно получилось», – вспоминал сам Владимир Кумарин в интервью Андрею Константинову.

Остается добавить трогательные строчки из характеристики Владимира Кумарина, представленной на суд Благотворительной миссией для малоимущих и детей-сирот Детского дома Смольнинского района: «За время работы проявил высокий уровень знаний в организации детского питания. Большое внимание уделяет качеству приготовления пищи и ассортименту, учитывая возрастной уровень детского питания. В общении с подчиненными тактичен».

Выстрел

Вера ТАТАРНИКОВА

На столкновении эпох, в 1991 году, я была заместителем председателя Союза журналистов Ленинграда. Года три я уже была членом партии, но тогда возникла идея создания демократической платформы КПСС и встал вопрос чуть ли не о ликвидации КПСС. Мы решили приостановить свое членство в партии, но, чтобы не подумали, что я это делаю из-за нежелания платить взносы, я заранее заплатила до конца 1991 года.

Это случилось в предпоследний день путча. Я зашла в Куйбышевский райком партии, что находился во дворце Белосельских-Белозерских, на Невском. Меня случайно встретил начальник районного отдела КГБ Анатолий Иванович Гиряков. Я его не очень хорошо знала. Он пригласил меня к себе в кабинет, налил кофе, а потом как говорит: «Больше ко мне никогда не приходи. У меня руки в крови». Я ничего не поняла и страшно испугалась.

На следующий день, 22 августа, мне говорят: «Гиряков застрелился!»

Анатолий Гиряков родился в 1939 году. В органы он мог попасть только к 1960 году. Никакой крови на его руках в прямом смысле этого слова уже быть не могло. Значит, под кровью он понимал гонения на инакомыслящих, которые, безусловно, были. Все же этим Гиряков доказал, насколько он был верен системе. Это история не про трусость перед расплатой. Он хлопнул дверью, когда идеалы рухнули. Так же поступали некоторые чины царской охранки после Октябрьской.

Сергей БЕЛОЗЕРОВ

В те дни я служил в КГБ Ленинграда и помню ту ситуацию с Гиряковым. Помню, он был жизнелюбивым, неконфликтным, в Куйбышевском отделе специализировался больше на молодежных организациях. Ничего серьезного на его территории не происходило. Когда нам сказали, что Толя покончил с собой, то все это восприняли даже спокойно. Атмосфера была такая, что когда мир рушится, смерть одного из нас никого не задевает. Когда ГКЧП пришел конец, мы сидели на четвертом этаже Большого дома и думали, когда за нами придут сотрудники милиции снизу. Тогда же с первого по четвертый этаж – это были кабинеты ГУВД. В прямом смысле, мы считали, что они могут к нам подняться и нас арестовать.

Мощным аккордом, на который тоже особо не обратили внимания, стало и самоубийство члена ГКЧП, министра внутренних дел СССР Пуго. Сын латышского стрелка, всю жизнь шагавший по партийной лестнице, 22 августа он застрелился вместе со своей женой. А 24 августа в своем кабинете повесился первый заместитель министра обороны, маршал Ахромеев. Причина – провал ГКЧП. И не было сценариста, кто захотел бы осмыслить эти высказывания. Мир понесло вперед.

ПЕРВЫЙ ЗВОНОК

Первый звонок с мобильного телефона в Петербурге сделали 9 сентября 1991 года. Совершил чудо Анатолий Собчак, но не об этом речь. Аппараты «Дельта Телекома» весом в 3 кг и ценой в 5 тысяч долларов сразу стали символом могущества, стартовавшего нового времени.

Эти «чемоданы» не могла обойти и братва. Но так как тратить деньги она пока готова была только на собственный разгул и разврат, то для того, чтобы красоваться с «Дельтой», она нагибала коммерсантов. Причину откопали мгновенно – чтобы быстро подъезжать в случае наездов других группировок.

Платило за связь, разумеется, тоже купечество. Минута стоила полтора доллара. На черном рынке доллар уже стоил более 30 рублей, а зарплата среднего оперативника милиции состояла примерно из 250 рублей. То есть ее хватило бы минут на пять мобильного трепа.

Сегодня статус и влияние на умы той громадины можно сравнить разве что с бизнес-джетом, которые избранные порой заказывают в России.

КАРФАГЕН

Напротив Гостиного Двора каждый может купить книгу в «Буквоеде». Тогда это был ресторан «Нева», с конца 80-х превратившийся в штаб братвы. Там по-прежнему шло гулянье, танцевали и так далее, но за сдвинутыми столами уже сидели ухватившие жизнь за хвост. Вон – «тамбовские», чуть поодаль заехавшие «кемеровские» и так далее. Накатывался 1991 год.

Сегодня в этом магазине перестроили все. Остался лишь мраморный мощный пол на первом этаже. Вступите на него. Эти плиты не похожи на окружающий дизайн. Вы будто ступаете по останкам Карфагена, который сам себя разрушил.

В те дни братва еще была какая угодно, но до одного они точно еще не докатились, одно они точно не знали: еще немного, и большинство из них вскоре превратятся в серийных убийц.

1991-й можно считать точкой окончательного разрыва с предыдущей традицией. История доказывает, что именно это ведет к радикализации, после чего пассионарии идут до конца, не жалея ни себя, ни других. Война всегда завершает удачную революцию.

Конец первой части. Звучит Реквием Верди – мощный хор, литургический текст о Судном дне.

Петербург, 90-е, «закрыт еще один вопрос»

Братва и трупы

БЕССМЕРТИЕ

90-е доказали, что примета «бандит бандиту глаз не выклюет» – неочевидная. Тем не менее бессмертие для братвы было проблемой второстепенной.

Петербург, 90-е, следующий

Больше трупов – больше шуб

Ольга СМИРНОВА

В середине 90-х я работала барменом в ресторанчике «Креатюр» на Большой Морской, возле арки Главного штаба, где сейчас пешеходка. Принадлежал он дочке директора гостиницы «Октябрьская». Девочка забегала, снимала круглое зеркало со стены, рассыпала на нем кокаин, понюхает и по своим делам побежала.

Помню, приходил какой-то браток, каждый божий день выпивал по 100 грамм «Хеннесси ХО» и чашку кофе, а наливала я ему какой-то сивухи из какой-то канистры под стойкой. А тут так вышло, что мне пришлось налить из бутылки на витрине, прямо перед ним бутылка стояла нераскупоренная, бутылка-то настоящая была. Выпил – и как он заголосил! Я каждый день пью настоящий «Хеннесси»! Что вы мне пойло налили?! Так что хорошее они тогда еще не распробовали.

Братва подтягивалась вечерком, и тогда все начиналось.

Рашид, например, «казанский», постоянно сидел. Противный – ужас. Официанток оскорбляет, с девчонкой новой придет – лупит ее. В нем были сплошные комплексы урода. Они же все уже на кокаине сидели, менты у них купленные, выглядели жестоко, озлобленно. То шубу своей красавице купят, потом бросят ее, шубу отнимут, ее изобьют, а шубу новой телке подарят. Или убьют его, а она к новому, как переходящее Красное знамя, а новый еще одну шубу подарит. Вот тебе две шубы, а если и его убьют, то считай – три шубы.

За моей спиной стоял бар стеклянный, а там для красоты складывали игрушечки – магнитики, киндер-сюрпризы. Рашид как-то подсел к стойке, вытянул шею поближе и как увидел все это – заерзал, лапками затряс, глазки зажглись. Сам не свой. Ну, думаю – обдолбался, сейчас стрелять начнет. Хорошо, если в потолок – они порой так развлекались. А оказалось, что он сам собирает эти фигурки из киндер-сюрпризов. Тут мы с ним и подружились на этой теме. Он меня из-за этого ни разу не трогал, не оскорблял, всегда по имени, всегда улыбается, а я всегда ему то новый магнитик подарю, то поддержу разговор о фигурке из киндер-сюрприза. Киваю всегда, делаю вид, что интересуюсь. А он как дитя успокаивается, хоть на время нормальным становится.

Помню двух здоровенных таких. У них там какое-то сознание открылось, и они все говорили о лошадях, аристократах, конюшнях. Мол, надо разводить жеребцов, что это круто, когда ты с хлыстом и в шапочке, как наездник. Смешно… Но это уже продвинутая братва, тянущаяся к прекрасному.

Под кофеваркой у меня ящик был. Они туда складывали мне все свои пистолеты. Я их не трогала, не смотрела – упаси боже. Накидают и пьют. Кричат: «Неси самое дорогое!» Потом, невменяемые, сядут на «мерседесы» – и погнали приключения искать. Цари! Могут все, ведь в кармане по стволу.

И в это же самое время приходили какие-то государственные проверяющие, заказывали у меня 50 грамм и потом считали, сколько миллилитров я им не долила. Это вершина абсурда, когда вокруг невменяемые убийцы сидят, один с пистолетом магнитики собирает, другой с пистолетом на породистом коне хочет скакать, а буфетчицу штрафуют из-за 5 граммов коньяка.

Братва же порой выглядела как дети – наивные, добрые. Разговоры такие глупенькие, сами не жадные, деньгами сорили направо и налево. А потом за эти деньги и убивали друг друга. Какое-то противоречие во всем в этом было. Тут даже не в образовании дело, не в воспитании. Это уровень развития. Они слабоумные, как в спецшколах для детей с замедленным развитием. Те тоже улыбаются, могут последнее отдать, а потом – вилкой в глаз.

ЧЕЛОВЕК СО СЛОМАННЫМ НОСОМ

Раз отправной исторической точкой является 1991 год, то и стихийная мобилизация спортсменов началась с этой даты. После падения СССР даже сомневающиеся вставали под знамена братвы. Даже те, кто еще оставался в спорте, веруя в славу золотых медалей, и те поучаствовали.

Когда-то, в революцию 17-го, все изменил человек с ружьем. Тот, ныне киношный, образ в папахе или бескозырке. Теперь же явился миру Человек с ТТ. Это был человек со сломанным носом.

Кстати, первая фигура Родена, выставленная напоказ в ХIХ веке, так и называлась – «Человек со сломанным носом». Тогда портрет того бродяги оценили как низкое искусство, а сегодня его мраморное лицо с гордостью хранится Европой.

Когда в Петроград свозили с полей Первой мировой сотни тысяч раненых, то многим солдатам давали увольнительную. Куда вы пойдете в незнакомой вам столице? Если в Париже, то на Елисейские Поля. В Петербурге они все потянулись на Невский, и каждый остановился возле шикарной витрины Елисеевского магазина. Глянули они на ананасы, которых никогда не видели, и не поняли, что это за диковина. Поняли другое – за что они воюют. Так возродился древний клич – «Грабь награбленное».

Не сравнивая страдания тех крестьян с обидами советских преторианцев, все же методологически картина выглядит похожей. Братва, ощущая себя оскорбленной советской властью, завернула старый лозунг в новую упаковку – «они нам по жизни должны». Еще больше морального права было у солдат, вернувшихся из Афганистана.

Причем большинство не могли, да и не пытались обосновать, почему коммерсанты им должны. Лучший ответ: «Потому что – гладиолус». Лишь те, кто родился раньше начала 60-х, могли порассуждать: пока мы теряли здоровье ради Отчизны, спекулянты всех видов объединились и нажились. Отсюда, повторимся, родилась та глобальная претензия к партии и правительству. Отсюда, когда государство ослабло, наши герои подняли власть с улиц.

Они были больше похожи на кентавров – мощные, натренированные, быстрые. Как только выхватили власть, превратились в сочетание человека и змеи. У греков это называлось Ехидной. И только потом, изничтожив себя, окаменели сфинксами на могилах. Сфинкс же создан по образу и подобию человека и льва. Того, кто, по Щекочихину, прыгнул.

Предчувствие

Дмитрий ВОСКОБОЙНИКОВ

У меня с университетской скамьи был друг – Димка Воскобойников. Высокий красавец, мастер по академической гребле, филолог, читал стихи на испанском, девки оборачивались. В конце 80-х он вернулся в Ленинград в погонах старшего лейтенанта ВВС после службы военным переводчиком, и я затащил его в уголовный розыск. Он стал моим напарником. Неважно, какая тогда стояла погода, а мы с ним попали под замес в драку возле ресторана «Нева» на Невском. Сначала нас лупили человек семь югославов, а они крепкие, дерзкие, а потом нам на помощь подскочила пара боксеров из братвы. Они нас знали, им нас стало жалко. И теперь мы уже давили из югославов сок.

В этот момент из ресторанов «Нева» и «Север» вываливали какие-то проститутки, отстойщики-таксисты нагло развалились на капотах и ржали, карманники вынюхивали пьяных иностранцев, несколько рож кого-то зажимали и принуждали к чему-то. Подоспевшие постовые чуть ли не обнимались с какими-то спекулянтами, а редкие прохожие, жмурясь, опасливо семенили сквозь этот карнавальный строй.

У меня из-за пояса вылетел табельный пистолет Макарова, его с асфальта подобрала одна знакомая девка и, спрятав себе в сумку, успела мне крикнуть, чтобы я не волновался. Когда мы совсем победили и зашли с Димой вымыть физиономии в туалет кабака, где в этот момент какая-то какому-то делала минет, то мой друг, нагнувшись над раковиной и глядя в зеркало, очень спокойно сказал: «Ты знаешь, нам этого никогда не простят».

Я сначала даже ошалел, подумал, что он по поводу какой-то там законности. Дима умер в звании полковника милиции, работая в РУБОП. Этот красивый и умный человек спился.

Разглядывая сегодня то время, в голове всплывает высказывание Аль Капоне: «Там, где виноваты все, не виноват никто».

Кишмиш

Игорь КАРПОВ

Фарцовкой я начал заниматься с шестого класса, с 1981 года уже возле Пулковской бегал, финнов за водку босяком в номера отправлял. К 1985 году возле Галёры уже бегали боксеры. Но не очень щемили нас. В 1986-м у меня один такой джинсы «Левис» отнял. Так мне врезал в плечо, что я неделю не мог этой рукой деньги считать. Но это были разовые, розовые истории. Слова «рэкет» тогда не существовало. Поближе к 1991 году все менялось.

Мне предложили продавать в Катькином саду (Екатерининский сад на Невском) шкатулки – открыто, за валюту, а раньше доллар в кармане – хуже наркотиков. Место мне объявили в 2 тысячи долларов, а в месяц я был должен боксерам по 500 долларов. Кого только вокруг сада не было из братвы. Боксеры, борцы, «тамбовские», «малышевские». Каждые держали свой кусок и между собой бодались. Вот и считай: стол – метр, пусть три стороны Катькиного сада, кроме стороны Невского проспекта – 300 метров. 300 умножаем на 2 тысячи – равно 600 тысяч долларов. Это как сегодня миллионов 10 долларов. И это только за вход. Так еще помесячная аренда, еще табаш от торговли, еще ломщики, карманники зарабатывали. Ух. Да и каждый фарцовщик на Невском уже индивидуально платил братве. К тому же на Невском рухнул порядок.

Раньше бить иностранца было немыслимо, если ты, конечно, не самоубийца, а теперь все можно стало. Как-то шведу одному ребята валюту ломали, а другой швед начал это снимать на видеокамеру. Так его накернули, а камеру отобрали. Милиция – это же люди. И они не выдержали, стали меньше работать, больше зарабатывать.

Все крутилось, все вертелось. Казалось, что это бесконечная карусель. Но мало кто докрутился до конца аттракциона. Вырицкого ломщика Славы Кувшинова – нет, Эльдар-карманник пропал после поножовщины в кабаке. Боксер Данила кого-то расчленил. Судьбы разные и в чем-то схожие. Фарцовщик Игорь Баев разбился на машине. Братва же больше грабила чужих, а своих начала просто убивать.

Вот только помню боксера Мишу Ермошкина. Он какой-то особый был, добрый, всех своих знакомых защищал и никого не доил. Ну, может, на день рождения ему кроссовки ребята купят. Однажды один «воркутинский» у его знакомого фарцовщика 5 долларов отобрал, так Миша его прямо у входа в Публичную библиотеку с двух ударов хлопнул. Сейчас Миша в каком-то приходе. Не выдержал. Поэтому и выжил.

После 1991 года и некоторые фарцовщики подались в братву, будто это более выгодный бизнес стал. Как-то Кумарин познакомил меня с Толей Кувалдой, он в свое время стоял на воротах в ресторане «Казбек». Я же многих знал. Вот на рынке на Салова помогал братьям Васильевым колпаки крутить – изображал из себя играющего.

Меня тогда «молодой» звали. Рядом стояли со мной такие Гриша Здоровый и погоняло Военный. Эти оба на кладбище.

Кувалда познакомил меня со своей братвой, которая постоянно сидела в кафе «Счастливый берег» на канале Грибоедова, возле Казанского собора. Они мне говорят, что разрешаем тебе представляться братвой от нас, а вообще, делай, что хочешь. Вот и начали творить, что хочешь.

Как-то какого-то вьетнамца отловили у него на съемной квартире. Нам сказали, что он главный среди их мафии и кого-то кинул. Завернули его в ковер, обмотали веревками, как в комедии «Кавказская пленница», положили его на багажник «жигулей», прямо на крышу, так в лес и вывезли – гнали с ним на крыше по Питеру. Там ему все объяснили, он отдал деньги. Полный кишмиш.

А Толю Кувалду глупо убили. Он в деревне на какого-то тракториста нарвался – они что-то не поделили, тракторист вынес ружье и приставил Кувалде к глазу. Толя кричит – стреляй. Тот и жахнул.

Помню, остановили нашу машину на КПП. Гаишники нашли ствол в машине. Мой, скажем так, шеф говорит: «У меня в багажнике – ящик водки. Ставим бутылки, стреляем – вы из табельного, я из своего. Если вы выиграете, то называйте цену вопроса. Если я, то разбегаемся». Вы не поверите, но стреляли. Мой из восьми выстрелов восемь бутылок убрал, а они промахнулись. Отпустили, конечно.

Недавно еду по Дворцовому мосту, рядом кабриолет шикарный. Оттуда водитель мне улыбается. Говорит: «Молодой, а ты живой!» Мой знакомый, кто не знает той жизни, забился под сиденье и кричит мне: «Ты откуда его знаешь, это же сам Сергей Васильев!»

«Мерседес» Кумарина после покушения

Полнолуние

ПРИМЕР ЗАЧИСТКИ

Гангстерское «Бородино» началось 1 июня 1994 года: сначала, в 8 утра на улице Ленсовета, были убиты двое «тамбовских» – мастер спорта по классической борьбе Басалаев и выпускник Института физкультуры Шепелев. Вскоре на улице Турку в «мерседес», где сидел Кумарин, выпустили 28 пуль. Телохранитель, сидевший на пассажирском сиденье, так и остался там сидеть до окончания осмотра места происшествия, а Кумарин получил 9 пуль. В этот день стрелки ждали «тамбовских» и по другим адресам, но там у них не сложилось. Стратегия понятна – ликвидация верхушки «тамбовских». Слаженно, вероломно и безоговорочно.

Петербургское кладбище, могилы тех, кто первый начал войну с Кумариным

Соратники хлынули к Кумарину в больницу, где, согласно мифологии, Глущенко положил перед хирургом тысяч сорок долларов и ТТ, предложив ему два варианта развития событий: «выживет – не выживет». Через месяц Кумарина в коме транспортировали в Германию. Там он воскрес.

На все это с нескрываемым интересом смотрели представители прочих группировок. И они не зря заняли места в первом ряду.

Для начала, куда-то пропал исполнитель пальбы по Кумарину. Причем очень быстро. Когда я об этом спросил Владимира Кумарина в 2020 году, в «Крестах», он мгновенно сформулировал свое алиби: «Так я тогда был еще в коме».

Потом убили «великолукских» боксеров Звоника и Желтка, после еще парочку, затем еще кого-то. «Великолукские» Анджей и Косов, понимая, что кольцо облавы сжимается, скрылись в Венгрии. В командировку направили несколько специально обученных. Там они связались с будапештской братвой, снабдившей их оружием и информацией о беглецах. Точности были куплены у венгерской полиции. Анджей и Косов легли прямо в мотеле, их тела доставили на Большеохтинское кладбище. Также в Венгрию сбежал Рунов, но после расстрела двух товарищей вернулся в Питер. В 1995 году его добили.

Пришло время отвечать и старшим по рангу. 30 июня 1995 года возле своего статусного дома на Московском проспекте, что и поныне зовется «Русским пряником», положили Николая Гавриленкова – Степаныча – дона «великолукских». Того, кто первым начал. Лупили в него с душой – его мозги в прямом смысле остались на асфальте. С асфальта подобрали потом два «калаша», 55 гильз и ТТ, который не понадобился.

Всем зрителям уже стало понятно, что «великолукский» блицкриг не удался. К концу 1995 года у ресторации «Невские мелодии» пятью выстрелами успокоили еще одного из его команды.

В феврале 1996 года Глущенко пригласил на переговоры оставшегося за главного в почти истребленной «великолукской» группировке Виктора Гавриленкова. И чтобы все было по-честному и безопасно, они договорились посмотреть в глаза друг другу в отеле «Невский Палас», в центре Невского, где сплошные камеры и милиция. Витя проанализировал и согласился.

Автоматчики зашли в лобби-бар, залили его свинцом, убив его двух вооруженных милиционеров-охранников и положив случайного подданного Великобритании, Хайдена Джона. По торговым он сюда делам приехал, а не за этим.

Гавриленкова-младшего ранили. Вместе с ним искалечили случайно попавшего на линию огня петербургского коммерсанта. С пола подобрали два калашникова, 60 гильз. То есть пока рожки не опустели, исполнители не успокоились. Еще в баре остался брошенным пистолет ТТ и запасная обойма к нему.

Разумеется, органы поинтересовались у Глущенко, что это было, и, конечно же, он дал исчерпывающий комментарий – подъехал к отелю, чуть опоздав, но, заметив скорые и служебные автомашины милиции, решил не светиться. А потом уже узнал, какое такое злодейство состоялось.

Прошло много лет, и 15 декабря 2010 года в Москве состоялся разговор между исторически близким к Кумарину арестованным Андреем Рыбкиным и несколькими сотрудниками МВД и прокуратуры. Целью встречи было выспросить у него про забытые всем события. Вот цитаты из документа, который был оформлен как справка об оперативной беседе. Не вникайте в имена, они большинству ни о чем не скажут, не воспринимайте текст как правду или увиливание. К этому надо относиться как к интонации.

Рыбкин подтверждает то, что знал о том, что готовится покушение на Гавриленкова в «Невском Паласе».

Андрон искал автоматы и спрашивал у него (Рыбкина). Он, Рыбкин, знал со слов Андрона, что тому Жуков передал автоматы.

Андрон – человек Баскакова (Баскаков занимал ведущее положение в рязанском преступном сообществе «Слоны». Слон – номинальная фигура, которую раскачала пресса).

В группе Баскакова были Кучер, Гоша, Чудной, Кот, Степак. Между Кумариным и Андроном тоже стоял Баскаков.

У Кумарина был мотив мести, Андрон был движим мотивом самоутверждения перед Кумариным. Андрон имел достаточно людей, чтобы проводить самостоятельные операции.

После того как Кумарин посчитал, что люди Степаныча (Гавриленкова) на него покушались, он через Брави и Стасика организовал прослушку Гавриленкова. Впоследствии они были убиты людьми Чудного.

Кумарин приближает Чудного к себе – крестит его сына. Чудной считал, что ему не нужна большая команда, достаточно 10 «лейтенантов» (Рыбкин вводит свою терминологию. В сицилийской мафии таких называли капитанами. – Автор), у каждого из которых по 5 человек в подчинении, и желательно, чтобы они друг друга не знали.

Рыбкин слышал, что Андрон говорил после стрельбы в «Невском Паласе»: «Надо добить Виктора, пока он находится в больнице».

Со слов Баскакова, он (Рыбкин) слышал, что Чудному говорили, что нужны глушители, но тот сказал, что нужно сделать погромче.

Миша Глущенко договорился с Виктором Гавриленковым о встрече в «Невском Паласе». Так как Гавриленкова не убили, Глущенко негодовал по этому поводу, считал, что его подставили.

Непосредственные исполнители мертвы.

Конец цитаты.

Что по бывшему мастеру спорта по вольной борьбе, бывшему депутату от ЛДПР ЗакСа Ленобласти и родившемуся в Тамбовской области Андрею Рыбкину, то он умер в декабре 2012 года в тюремной больнице. Бывший чемпион мира по вольной борьбе Александр Баскаков умер в тюремной больнице через год – в конце декабря 2013 года.

После «Невского Паласа» раздались аплодисменты. Все мафиозные семьи Петербурга поняли, что в Кумарина нельзя мазать. Это чисто шекспировская трагедия, когда гибнет весь хор. Мне Кумарин ответил удивленно, как ребенку, который спрашивает о чепухе: «Это же месть». Это правда, но не только.

К этому времени Малышев уезжает в Испанию, и Кумарин занимает весь трон босса всех боссов.

Постскриптумом можно заметить, что спасся лишь Витя Гавриленков. И спас его Малышев, укрыв его с его же доходами у себя в Испании. До сих пор на улице говорят, что Кумарин из дипломатического опасения к Малышеву пообещал не трогать недобитого. Но с условием – чтобы Гавриленкова в Петербурге никто никогда не видел.

Гавриленков-младший вернулся в Питер только после ареста Кумарина в 2007 году. И до сих пор мирно проживает в своих апартаментах на Каменноостровском проспекте, в доме, где на первом этаже расположен детский сад «Живулечка».

О той схватке сложено много версий. Вроде как не сошлись по дележу доходов от поставок вина на Игры доброй воли. Но если и это вымысел, то он только обнажает правду, которая скрывает реальность.

Сама же гангстерская сага неподсудна.

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИОСИФА

Наши расплывчатые представления о людях, даже изменивших мир, не дают взглянуть на них по-другому, через их становление в молодости.

Ленин был единственным главой страны – философом за всю историю Руси, Российской империи, СССР и Российской Федерации. Можно взвесить его десятки томов полного собрания сочинений. Началось же его восхождение к мысли после казни его родного брата. И отомстил другим путем.

Хрущев был таким же единственным идеальным романтиком, додумавшимся до того, что в 1980 году он по телевизору покажет последнего преступника, после чего система МВД отомрет. Это уже практически анархо-коммунизм.

Брежнев был единственным настоящим фронтовиком. Потом он полюбил золотые звезды героев и уподобился чуть ли не африканскому вождю. А тогда, в Великую Отечественную, он вгрызался с десантом в Малую Землю под Новороссийском и видел, как бойцам отрывает ноги и руки. Поэтому-то он и стал самым добрым лидером державы за всю ее историю.

Сталин был из гангстеров. Стоять в 1907 году на главной улице Тифлиса, держа наготове револьвер в кармане, поджидать инкассаторов, а потом вместе с уголовниками лупить по казначейской карете из всех стволов, кидая бомбы… Тут надо иметь крепкий дух. Назвали это тонко – экспроприацией. Значит, до экса они все планировали. Сталин не только встречался заранее с бандитами, а тесно с ними общался. Знал правила их игры, понимал риски этих правил. Видел, как и зачем они расправляются с себе подобными.

Пробежимся хотя бы по самым известным налетчикам того периода. Легендарный Мишка Япончик, он же Моисей Винницкий, сидел на каторге еще в 1906 году за разбои, которые он же называл экспроприациями. Он же был анархо-коммунистом. А в 1919 году был командиром красного полка, собранного из двух тысяч уголовников. Быстро навоевались, но было. Григорий Котовский – оттуда же, сидел за налеты, а позже в одесском театре собрал уголовников, где обсудил с братвой, что делать в новых революционных условиях. Нестор Махно – любитель экспроприаций, сидеть начал с 1906-го. Так что отделить уголовщину от идейных чрезвычайно трудно, так как порой это одно и то же.

Отсюда, Сталин и не лез в лидеры революции. Больше присматривался. А когда внутри партии создал преданную себе систему, то со всеми и разобрался, став стопроцентным собственником. И даже после этого все вопросы по своему активу решал только через убийство заподозренных в малейшем покушении на свою власть.

Чисто мафиозный подход к снаряду.

ВИЙ

Никто не понял, как быстро все изменились. Все произошло, как у Тарантино в «От заката до рассвета» – бац – и стриптизерша превращается в королеву вампиров. Только что страна свалилась в идеальный кабак, и вроде бы всем энергичным людям жить стало веселее. И вдруг у братвы одномоментно выросли рога. Заодно они разделились на оборотней и вампиров. Вернее, самые явные и сильные.

Более мелкие тут же обратились в нетопырей на любой манер. Из всех щелей полезли лешие, водяные, злыдни, гидры и прочие косматые страшилища, что жрут все подряд и не могут насытиться. А какие у них на коленях сидели кикиморы – загляденье. Если бы они окаменели, то сегодня из многих фасадов торчали застывшие горгульи. Но это были ни фига не мифические существа, а только что отличные ребята.

Их прославляли передовицы советских газет, директора школ собирали линейки – «равняйсь!» – и торжественно объявляли об их победах. Те, в честь кого вставали заморские колизеи под Гимн Советского Союза. И текли слезы счастья, и на родине плакали у черно-белых телевизоров.

С тех дней в речевой оборот братвы и приближенных к ней в оби– ход вернулось слово «демон». Для того, чтобы кого-то быстро охарактеризовать, достаточно было произнести: «Ну чистый демон». И всем все ясно. Возможно, на этот слог подсознательно повлияла русская культура с ее лермонтовским текстом, полотном Врубеля. А может быть, это гипертрофированный вариант черта. Ведь у уголовников уже был давно отточенный вариант – «черт». Но они так называли арестантов-нерях.

На доме Зингера, что на Невском проспекте, свисают фигуры валькирий. Это грозные феи, которые должны смотреть на рубку викингов и забирать на небо самых отважных. Если вы доверяете скандинавской мифологии, знайте – петербургские валькирии попотели.

Война закрывает глаза. Да и демоны бывают полезны. Например, у Гоголя в «Ночи перед Рождеством» кузнец Вакула летал в Петербург на бесе.

Валентин ГУДЕВСКИЙ,

старейший вор в законе, умер в 2021 году

Спортсмены с нами начали столоваться еще с 60-х. Жулики иногда их подтягивали с собой в трамваи, троллейбусы, ведь время было не нежное и карманника могли запросто избить, а спортсмены защищали от толпы. За это они и получали на кабаки.

Когда же пришли 90-е, то братва к нам пожаловала уже свысока. Уже нас самих пригласили. У них же с разговорным жанром было туго. Некоторых послушаешь… пык-мык. Один наш таким кликуху приклеил – «туды-сюды».

Я перевоспитывать никого не собирался, а по нашей традиции они были никто – все же были комсомольцами, чуть ли не членами КПСС, служили в армии и так далее. К тому же их методы были мне чужды.

Раз жуют мне какую-то вату про то, чтобы я какому-то коммерсанту, который в принципе прав был в той ситуации, что-то обосновал по-блатному, и говорят, что если он меня не поймет, то они все равно у него все заберут. Я говорю: «Прочь с глаз моих! Зачем вам тогда понятия, мой опыт, если вы все равно отнимете. Идите и отнимайте!»

ФОКУС ЗРЕНИЯ

У меня был знакомый. Из братвы, но спокойный как танк без солярки. Говорил мало и никогда не повышал голоса. Даже если вступал в месиво, то дрался лениво. Однажды ему прилично накатили, и ему пришлось отлежаться. Я пришел его навестить. Володя рассказывает: «Тех парней жалко, они все ноги об меня переломали».

С каких-то щей при нем оказался альбом Гауди. Он его листал и приговаривал: «Очень хороший архитектор. В его домах никогда не будет тараканов». Я настолько опешил, что спросил – почему?

– Смотри, у него все плинтусы аккуратно замазаны цементом. Ни одной щели – тараканам не проползти.

Голограмма

Александр ТАРАТОРИН

Если лидеры были все-таки мыслящими, хитрыми, а те, кто пришел из спорта за ними, помоложе, – характерными, то скоро в массе набор попер из провинции. Лидер «пермских» Ткач собрал вокруг себя целый выводок тех, кто буквально сбежал из Перми за свои художества. Но, как правило, опасаясь не государства, а своих корешей, перед которыми провинились. Как в Америку, уплывали отбросы общества, иначе бы зарезали. Начался за этим «столом» натуральный сучий ропот: «Мы, да мы, да у нас». Интеллект деревенский, неразвившийся. Кичились распущенностью, вседозволенностью. Это была пристяжь. Да и не только его. Большинство приезжих были похожи друг на друга. Голимое лекало, как у старого еврея Соломона. В кабаках они выеживались друг перед дружкой. Собрали «лекторат», как сами кричали, коверкая слова. А проще, «рамсы» качали за булку с маслом. Вот так образовался клуб очевидных, но невероятных буквально в каждой ОПГ.

Врать ведь тоже надо уметь. Доказать недоказуемое. Обосновать. Внести в массы, что белое – это черное. То есть перевернуть мораль. А могли это лишь лидеры. А вокруг «гоп со смыком», хулиганы без стержня, изгои, параноики. Им нужны были свои геббельсы. Они перемещались грядками, грудками, как анархисты на грузовиках. По любой причине, пусть из-за килограмма бананов, налетали как осы. Толпа завораживала. Они по одному только ковырять в носу могли. Без грядки кто они? Обыватели с коммунальными платежами, папе в Пермь сигареты послать, и то перепутали бы, какие. А сбившись в кучу, и подраться можно. А лучше устроить погром и что-нибудь спереть. Так в революцию громили винные склады.

Но придумать сами ничего не могли. Только ударить более слабого. Как в анекдоте, когда Крокодил Гена и Чебурашка опоздали на электричку, а Гена Чебурашке в морду. «За что, Гена?!» – «Так надо же что-то делать!»

Тем более что государство ушло.

Они моду на кепки и приволокли. Да резиновые сапоги притащили с собой и лишь в Питере их разули.

А похожи были на голограмму японскую, которую повернешь, а на картинке девка улыбается. Они только это делали с прищуром.

Вскоре эта орда образовала воронку. Бессмысленная и кровавая карусель эта стала похожа на метрополитен с заснувшим машинистом – по кругу носится поезд – никто не понимает ничегошеньки. Логики никакой. Рассчитать преступление не могут. Все в диких зеленых галстуках и красных пиджаках. Газет не читали. Идиотские выходки.

Вплоть до самого своего самоуничтожения бесились. Так у Ткача на дне рождения 2 июля известный всем Ричард танцевал на стойке со стрип-шестом. Как в фильме «Бриллиантовая рука»: бабы падают, гуси летят. Остальные подпрыгивали, как пинг-понговые шарики.

А все человечество считали лохами. Сами же быстро превратились в старую, пожеванную магнитофонную ленту. Короче, Бивис и Батхед. Нужны только для массовки. А ветер дунул – все – нет никого. Я их называл – вигонь – прилипалы.

Но горя принесли с собой чересчур. Юла раскручивалась с конца 80-х. Скоро даже хозяйки на кухне уже о «тамбовских» говорили. В 91-м «пермские» расцвели – у Ткача сандалии впереди. Собирали друг у друга цепи, один 140-й «мерс» на двадцать человек, телефон отобранный, неработающий. И вперед – на стрелку, как сбежавшие от помещика крестьяне. Порой в «Рекламе-Шанс» объявление о продаже сахара прочитает по слогам – и все, кричит: «Моя тема – надо шваркать!»

Другие были не лучше. Просто жрали все подряд. Как людоеды. Сварил человека. Пару дней поболел и привык. Потом и жгли людей. В психбольницу надо было сажать всех. Жизнь трамвайного билета не стоила.

Культ смерти

«Убивали, как в „Брате“»

Александр ДРУЖИНИН, из наемных киллеров,

до сих пор отбывает срок за убийства

Я родился в городе Кировске Мурманской области. Это городок – 20 тысяч населения, все работают на объединении «Апатит». Родители мои рабочие, через три года после моего рождения отец умер, мать работала прачкой на полторы ставки и умудрялась свозить нас на море по льготным путевкам. Я еще до трех лет с отцом ходил на лыжах. В три года с простых лыж я глядел на человечка в горах и завидовал.

В первом классе подделал подпись матери, так как она была против горных лыж, и пошел в горнолыжную секцию. В Кировске это было массовое явление. Когда выдали лыжи – чуть ли не молился на них. Фирма «Элан». Ботинки кожаные. Тренер – Сергей Порфирьевич Иванов, он выступал в одной сборной с будущим главой Олимпийского комитета Тягачевым.

Я на отлично учился до шестого класса, а потом – только на сборах, пару месяцев в году в школе оказываешься. Когда меня в пионеры принимали, я стоял в почетном карауле. В комсомол я не вступал – мне сказали, что я уже там, когда приехал с соревнований. Я мечтал поступить в Суворовское училище. Порядок, героизм. После восьмого класса пошел в военкомат, сказал: «Хочу – как это сделать?» Там хладнокровно восприняли, выгнали: мол, рано. Приходи после 10-го класса в Нахимовское. Потом мать погнала в ПТУ, все равно в какое, лишь бы работал. Исполнилось мне 15 сентября 18 лет. У нас рудник – вот и пошел я горняком. Потом пошел помощником взрывника, зарабатывал 220 рублей. На работу бегал по 20 км, как на тренировках.

Александр Дружинин (справа)

Я был в «Труде», в сборной центрального совета всей страны. Пригласили в Узбекистан – Чимган. Кубок Союза провели на шикарном уровне, первый секретарь ЦК приезжал. Первые соревнования, как на Западе – бесплатные чаны с пловом. Я стартовал 40-м номером. После первой попытки стал 20-м. Вторая попытка – 1-м. В общей сумме – 3-й. Без тренера ведь приехал, все удивились работяге. Меня все поздравляют. А награждают другого. Сняли за то, что пропустил древко между ног, а я-то знаю, что этого не было. Вместо меня – парень из ЦСКА. Я спорить даже не стал. Зато меня взяли в ЦСКА.

В год смерти Андропова я разбился на лыжных гонках на Медео. Бедро раздроблено, нога отдельно. Это мне уже в госпитале говорили. А госпиталь был забит афганцами-обрубками. К ним ходили комсомольцы – телевизор привезут, типа поддержки. Ни рук, ни ног. Гниение кругом. Тут что-то во мне сломалось. Вот она – плата за родину, и я понимал, что у Кремлевской стены их не похоронят, и матери их, как у меня, прачки, и так же будут жить в нищете, только им теперь стирать чужое побольше придется.

А мне кости сверлили, чтоб поставить на ноги, ручной дрелью.

Приехал домой, метнулся в Таллин в Педагогический институт имени Вильде на кафедру физкультуры. Стал восстанавливаться. Это трудно. Как Брумель – на крике. Но стал абсолютным чемпионом Праздника Севера в 1986 году. Выступал за Эстонию. А числюсь в «Динамо», стипендия – сорок, жрать нечего. Со временем устроили меня – министр строительства Эстонии, министр связи Эстонии катались на горных лыжах, я их немного тренировал. Подвесили к директору производственного объединения «Норма», они ремни безопасности к «жигулям» выпускали. Числился контролером ОТК.

Пытался фарцевать с финнами. Чухонка, матрешки. Но нас местные сдали. Нас КГБ шуганул. Была «копейка» у тестя в Кировске – я ведь к этому времени женился, – с номерами «МУ». Вот мы на ней и зажигали. Чекист, помню, кричал: «Вы че, мурманчане! Понаехали тут!» Я не стал спорить: «А вы – таллинчане, весь порт забит мажорами».

Потом академка, потом заочный. Смысла учиться уже не видел, а ребенок уже родился. В Кировске тренером стал работать. Потом инструктором в гостиницу к знакомому, Благодатскому. Он был потом депутатом, а убили здесь, в Питере. Он был деятельный – замутил, чтобы гостиница построила подъемник. Ведь началось кооператорское движение. Строили вчетвером, цемент на себе в гору таскали по 50 кг. Экономили, за лето построили. По 8 тысяч получили. Тут же к нему подкатили местные уголовники, сначала на дружеской ноге, потом им показалось мало. Они не спортсмены, и были мне противны.

Он собрал команду из нас, и начались стычки небольшие. Я далек от этого был, но в гостинице в ресторане произошла стрелка. Мы пришли пустые. Еще ведь со стволами не ходили. Максимум ножи. Короче, драка. Отстояли. Я ничего не заработал, как дурачок. Я помогал, потому как он спортсмен, а уголовников не любил.

Короче, живу с женой, устроился водителем на КамАЗе. Уже талоны в стране. Пытался таксерить, водку пихал. Крутился как все.

Наконец в Польшу поехали – золото, бинокли повезли. Раза два. Выходило 200 баксов в месяц – больше суеты. Не мое. А жена в другом доме оказалась, как в плохом сериале. А сын со мной.

Поперлись с товарищем снова в Польшу, потом решились пешком ходить через границу в Германию – воровать. На вокзале увидели русского с тяжелой сумкой. Думали, запчасти, и украли. А в сумке монеты – новые десятки, советская атрибутика, ордена, медали. В том числе ордена Ленина. Продали все в Голландии, но на вес, так как они говорили, что русские наводнили рынок этим. Попали в тюрьму за кражу, пару недель посидели, нас не выслали, мы попросили политического убежища – нам дали по 600 марок и убежище. Мы сбежали и автостопом снова в Голландию. В Амстердаме квартиру снимали.

Возвращаюсь в Россию, а Саша Якимов – кореш – сидит за рэкет. Его потом убили. Я его встречаю, и едем втроем покорять Питер. К тому же в Питер мы из Таллина заглядывали раньше, общались с Ваней Витебским. Его потом убили. Колю Петрова знали. Он потом с «пермскими» водился, его потом застрелили. Мы же проездом зацепляли эту жизнь. Нахватывали валютчиков на Невском. Мы смотрим: крутые ребята – куртки кожаные. Хотел быть похожим. Приезжал в бар «Шайба», в гостиницу «Советская». Видел характеры, считал, что я не уступлю, если что. Так что на дальнем кольце в орбите, но в орбите. Потихоньку засасывало. А что, горняком подыхать за талоны на хозяйственное мыло? Сука и скука.

Вот мы в 1989 году из Кировска и в Питер. Я с Якимовым и еще один. Странно, но он жив – не стоит его имя упоминать, потом еще Саня из Новосибирска прибился. Мы назывались Саньки, сняли четырехкомнатную квартиру на Трамвайном проспекте и водили жалом. Могли в бандиты, могли в коммерцию. Осваивались. Бывало, и за магнитолу выхлестнем кого. Барыг с дурью накрывали. Познакомились случайно с Костей Могилой, Кулибабу знали. «Сюрприз» – кафе на Старо-Невском – там и познакомились. А офис у Могилы был на Суворовском. Стали «могиловские». Стали периодически туда заезжать, чтобы встать в дело. Надежда была на зарплату, на долю, воротчиками побыли. Но особого понта не нашли. Так… Если была просьба, мол, вот еще ребята, стрелка – поприсутствуйте. Мы для массы.

Позже появился напарник, человек Васи Тюменцева – Андрюша Ушастый. Вывозили коммерса в Купчино, пугали. Он испугался, обещал пароход купить. Потом Андрея в Америке убили. Так вот этот коммерс прятался и от Малышева, и от «тамбовских». Никелем занимался. Мы охраной к нему приклеились – деньги у него водились. Он мошенник, конечно. С ним мы и в Мончегорск 50 тысяч долларов взятку возили за вагоны никеля. Уже оружие перевозили с собой, в брониках тренировались. Уже вокруг пальба идет. В душе уже был уверен – надо отстреливаться, если что. Не ждать. На выезде гоняли в Брест машины и отбирали машины, которые сняты с учета. «Форд-Калибр» появился. В гостинице «Русь» – офис. Стрелять – не вопрос. Появилась тема – через Москву кредит на «Уралмаш» через Европу. С «солнцевскими» встреча. Банковал коммерс, мы для виду – так было принято. Вот и «Лянча» новая у нас. В Екатеринбурге запутали коммерсанта – отдал БМВ-850. Помню, стоят шесть машин, он говорит: «Выбирайте любую».

У нас общие знакомые и с «малышевскими» были. Нарисовался Сериков такой. Его потом убили. Пришла тема – решить вопрос с человеком в порту. Меня знают: если я сказал – сделаю. Сказали, что чел хочет отжать бизнес.

Помню, один парень сказал: «Да нет, ребята, вы же добрые, не сможете убить». Засела мысль. А тут гада надо убить. Саня Якимов на подхвате – он лифт держал. Лифта-то два, а в одном жертва. Я забрал ПМ себе для верности, ему ТТ отдал. Вдруг он не сделает? Я в сердце жахнул и контроль в голову. Саня вдруг себе доказать что-то собрался и сам несколько раз в голову. Зачем? Запалил пистолет только. И так с Сериковым начали корешиться. Договаривались, кстати, за 10 тысяч баксов.

И у них впечатление – мы решаем вопросы. Мы залезть в долю хотели, в порт залезть. В это время меня попросили убрать Казакова – уголовника в Кировске. Того, с кем драка тогда в гостинице была. Мне по барабану, но я не хотел, чтобы правили синие. Заказчик – он же также за «Динамо» выступал. Я за пятерку на дружественной волне Казакова и вальнул.

Я понял, что, во-первых, я реально это могу. И не хуже других. Пошли дела – получили 250 тысяч долларов в Мурманске. «Мерседес купе» взяли. Много чего появилось. И ноутбук. Я все со стола забрал у должника.

Потом один «пермский» уголовник в Мурманске первую дискотеку на Пяти углах открыл. Мы были в доле, а он кинул. Решили завалить, но его за два дня до предполагаемой стрельбы посадили. От него за мной начали охотиться. Нашли в Кировске, когда я катался на лыжах. Я вышел из казино, били 10 человек. Меня нашли на стройке с товарищем. Он умер, я выжил. Надо было решать вопрос. Я Носенко поймал – это их главарь, пытаю – он: «Я своих не отдаю». Крепкий, падла. Я его завалил. Все лето потратил, чтобы разыскать остальных. Одного нашел и утопил. Остальных не нашел. К тому же Якимов торопил – на порт наехали чечены. Он не уверен был в себе. Вот подошло и дело «Барбалеты» – 97-й год, осень. О нем в СМИ написаны десятки статей.

Я с Сериковым договариваюсь на 35 тысяч. С «малышевских» два автомата с глушителями, патроны со спецзарядами, гарнитура, радиостанции. Там спор был мутный: у директора «Барбалеты» заканчивался срок аренды и продлевать его не собирались. Нарисовались чехи, кричали, что они дали 300 тысяч баксов на углубление причалов.

Сериков должен был указать клиента в лицо. Он опасался, менял ночами адреса, а офис «Барбалеты» в одном месте. Автоматы румынские. Приклады обрезал. Я под бомжика оделся, как в «Брате». Автомат в сумку драную, как в «Брате». В маске. Мимо охраны. Этого человека расстрелял в его же машине, а из второй охрана высыпала. Охрана на меня. Я в их сторону, в ноги жахнул – прыть их исчезла, все залегли за джип. Я бы на их месте пошустрее прыгал и меня завалил. Отхожу, а в здании офиса рядом стоит в окне человек. Как в кино, нагло смотрит этот «фильм». Вот я саданул, чтоб не дуло в мозгах. Но только стекла разбил.

Потом нас за все это приняли. Я хороших людей не убивал. И не дошел бы до уровня, когда мне все равно кого убивать, как террористам. Мы друг друга убивали. Все честно.

СКАЖИ, КАК ТЫ УБИВАЕШЬ, И Я СКАЖУ, КТО ТЫ

Пафос производственной драмы заключается в том, что в этом жанре с братвы сползла кожа. Представили себе живого без кожи? Кругом красный, сочащийся, в струпьях. И пошли они, все эти товарищи, одной верной могильной дорогой. В мире, где законы рухнули, будто исчезло само понятие преступления, а внутри самих них функция необходимости затмила вообще какую-либо мысль. И они придумали свой единственный закон – смерть, а терпение – преступление. Но смерть не может быть законом, смерть стала методом.

Вначале большинство убивало друг дружку в упор. На стрелке – в упор. Карауля возле парадной – в упор. Просто ствол и решимость. Иногда шло по спонтанному варианту – железным прутом, ножом. Но это при внезапном столкновении и, как правило, в кабаке или проучить, но перестарались. Это нормального человека пол-литра водки с ума не сведет, а с их павлиньими хвостами достаточно было пробку от бутылки понюхать. Забьют кого в туалете ресторации своими кулаками, натертыми о чужие щеки, и пойдут такие сентиментальные, аккуратно перешагивая кляксы крови на кафеле.

Чуть попозже к ним примкнули профессиональные солдаты. Этих научили убивать издалека. Тут на милость не надейся, только дай им оптический прицел или гранатомет. Как говорится, таким изобретениям цены нет. После первой чеченской к братве примкнули прошедшие мясорубку. Те – забытые родиной, посланные ее спасать и чуть ли не осмеянные новыми СМИ. Пока по городам России братва оттачивала свое умение по высасыванию крови из вен друг друга, их утюжили в окопах. Теперь некоторые из них решили воевать за деньги. Афганцы тоже не растерялись. По всему космическому пространству страны нарождались общества с говорящими именами «Герат». В Петербурге – «Афганвет». Среди братвы можно было видеть и бывших сотрудников МВД, КГБ. Но их навыки стрельбы равнялись братве. Зато оперативники умели вычислять нужное. Такие были заточены на сочинение другим проблемы.

Массовость убийств предсказуемо привела к зверствам. В 1994-м убили «великолукского» Вадика Звоника. Отпевали в храме на Пестеля, поминали в ресторане «Тихая жизнь» возле Большеохтинского кладбища. Тогда «тамбовские» уже мстить начали за покушение на Кумарина и вычисляли всех виновных. Парня по прозвищу Кореец украли прямо с поминок, когда он из-за стола к машине вышел. Отвезли в лес, замучили, он много что рассказал. А кто бы не рассказал? Его потом нашли привязанного к дереву, с неделикатно выколотыми глазами.

В этом месте и легла категорическая черта между старым преступным миром и новым. Советские жулики знали, что научиться трюкам – это одно, а воплотить под гильотиной расправы или поимки – совсем другое. У пьяного снять ботинки – это для убогих, а у фартового вытащить кошелек – надо быть духовитым. Мутантам же из братвы не надо было ничему учиться. Им что в стену гвоздь вбить, что в череп. Никакого внутреннего возражения.

И это делали те, кто еще лет пять назад были в уважительно-приятельских отношениях, спекулянтов на Невском вместе щемили, девушек друг другу уступали и думали, что они сильны и великодушны. А превратились в слабых злобных мышей, разделились на большую разницу: эти просто убить могут, а эти сжечь. Манеры друг у друга похищали интуитивно. Раньше улыбались, а теперь губы разжимают и в глаза целятся – рука к курку, курок к затылку.

При всем при этом уже достигли желанного уровня – накрывали столы по тысяче долларов, невменяемыми доползали до своих съемных жилищ, в то время как приличная однокомнатная квартира стоила 5 тысяч американских рублей.

Одним страх не давал заснуть, остальные устали бояться. Но те и эти гарцуют друг перед другом, смертью как перед девушками хвастаются на горе трупов и наперегонки роют братскую могилу.

Они из состояния холодной воды для начала превратились в ледяную, а потом в лед. А это уже совсем другое состояние, где все рефлексии кристаллизовались в одну.

На всю жизнь запомнил реакцию-изречение одного такого участника процесса. Я ему задал вопрос: «В чем надобность убивать?» Он и ответил: «Да ладно, от коклюша больше умирают».

Если бы себя не извели под корень, то еще бы сто лет пуповину себе грызли и не охнули.

От некоторых до сих пор пахнет мертвечиной, этот запах учуять могут только ветераны, но они никогда не сделают им замечания. Потому что на той войне не было победителей. Только мертвецы и выжившие мертвецы.

«Как-то один из наших чистил ствол»

Кирилл ШЕМЕЛЕВ

Я родился в Ленинграде в середине 70-х, мои бабушка и дедушка работали в НКВД, мать в БХСС, отец был серьезным инженером. Спортом занимался с детства, к 18 годам получил мастера спорта по биатлону.

В 1987 году на Васильевском острове в пиццерии на углу Съездовской и Среднего я вместе с товарищем продал одному из центровых орден Ленина – 22 грамма золота, 5 грамм платины. Это был своеобразный рубеж – в тот вечер я перестал быть советским человеком.

Именно с этого бара все и началось. На воротах стоял тогда там боксер, замыкающийся на такого Сашу Гусева – его потом убили, а Гусев на Пашу Кудряшова. Кстати, Кудряшов в 1988 году в этой пиццерии, по-моему, числился экспедитором.

Тогда я был еще совсем молодым, но к 1989 году та молодежь, что имела отношение к спорту, имела характер, хотела денег много и желательно сразу, стремилась в бандиты. Я других ребят в тот момент не знал. До армии пришлось немного поучаствовать в движении. Гусев, помню, говорил: «На голимый криминал лезут только нищие, а вы даже золото не забирайте у кооператоров – это крысятничество. Пусть платят, как положено, и все».

Настоящая работа началась уже после армии. К этому времени, к 1990 году, большинство купцов было уже спортсменами «приколочено».

Я стал работать на Петропавловской крепости под Борей Ивановым – его потом убили, он дружил с таким Сергеем Соколовым, Анджеем «великолукским». Их потом тоже убили. Но старший был Андрей Рыбкин. Он потом депутатом стал, его пару раз пытались грохнуть, но умер сам, в тюрьме.

Мы получали с матрешечников, которые торговали сувенирным барахлом. Каждый стол платил от 70 до 100 долларов в месяц, независимо от того, сколько он работает – день или весь месяц. Я был кем-то вроде бригадира. Подо мной небольшая грядка – один бывший спецназовец, один борец из Колпино, два молодых красавца с мясокомбината. Все молодежь.

С 1990 года начали постреливать. Мне как снайперу начали поступать предложения, но я отказывался – крови не брал на себя. Стволов было уже с горочкой. Как-то в Купчино нас остановили патрульные и начали обыскивать, нашли два ТТ. Мы начали стонать, мол, не наши стволы – надо отдавать. Они забрали их и нас отпустили. А чуть позже мне позвонил этот сержант и зарядил за них нереальный ценник.

Чуть позже стволы начали возить в метро. Я сам таскал калашников в простой сумке – самое безопасное. На тревожные стрелки оружие возили знакомые девушки, за деньги, конечно. Некоторые прятали автоматы в коляски с детьми.

Еще немного, и слово «валим» стало обычным словом.

Как-то один из наших ствол чистил, чистил-чистил… и в живот себе выстрелил случайно. Вроде криминала нет, а милицию звать не хочется. Так эти двое с мясокомбината говорят: «Нужны три спортивные сумки». Потом его в ванну, живот вскрыли, ловко душ внутрь засунули, кровь выкачали и вынесли по частям. Наши все с опытом были – кто воевал, кто в Карабахе – в обморок не падали. Но все равно неприятно. Я как-то подколол, мол, опять три сумки надо? А он оценивающим взглядом: «Ты в две влезешь». Упыри.

Отсидел за вымогательство. Потом всех убили, пока я сидел. Тюрьма мне жизнь спасла. Мне стало легче. Я нашел нормальную жизнь, работаю, как все люди. Некоторых случайно встречаешь на улице – не подходишь – неприятно.

САМОЕ ГОЛЛИВУДСКОЕ

Отличный июльский день 1999 года. Васильевский остров, вид с Благовещенского моста. Слева – известный дом академиков, где прибиты десятки памятных досок. Справа – Академия художеств. У подножия великолепия – сфинксы. Между этими петербургскими кодами на повороте снижает скорость черный джип с номерами «666», машина охраны. Рядом стоят экскурсионные автобусы, японцы и шведы щелкают фотокамерами.

Первые очереди раздались у машины сопровождения. Били короткими очередями. Одновременно в бронированный джип полетел снаряд из гранатомета. Он попал точно в перегородку между дверьми. Тут же в то же место пошел второй. Он попал лишь на десять сантиметров правее. Броня дрогнула – все, что было внутри, смешалось в огненную массу.

Исполнителей высшего класса было четверо. Все в бронежилетах, масках. Первые двое привычно поставили автоматы Калашникова на предохранители, отстегнули рожки и аккуратно положили все это на асфальт. Отступали они не назад, как это сделал бы любой, а вперед. Перебежав набережную, скрылись в проходных дворах. Другие двое прыгнули в катер, который появился возле спуска к Неве. Катер красиво, с разворотом ушел в сторону порта. Не надо быть профессиональным военным, чтобы понять, что работали обученные диверсионным навыкам.

Так не стало крупного нефтяного магната Павла Капыша, директора «Балтийской финансово-промышленной группы».

Если все это художественно реконструировать, то зритель отмахнется, мол, в кино еще и не такое нарисуют.

ШАПИТО

Во имя нелепости исполнения и ироничности дальнейших показаний и эта эпопея заслуживает отдельного признания.

Близкий к Константину Яковлеву мастер спорта в тяжелом весе Игорь Савин ловким движением своего авторитета завладел контрактом на поставку партии водки весом 877 тысяч долларов. Решив заработать в одиночку, он не посвятил Яковлева в свою схему. Яковлев же прознал об упущенной выгоде и огорчился, потребовав свою законную долю лидера. Когда дискуссия между ними зашла в тупик, то 31 июля 1993 года к офису фирмы «Алмаз», что располагалась на Варшавской улице, подъехала темная БМВ без номерных знаков.

Оттуда вышли другие боксеры – Абросимов, Наумов и Хацкевич. Последний встал с автоматом Калашникова возле входа, двое уверенно заглянули внутрь. Они дошагали до приемной, где Наумов остался с пистолетом «Таурус» возле секретарши, а Абросимов и пистолет «Вальтер» с глушителем заглянули в покои Яковлева.

С этого момента все пошло не по плану. Для начала Абросимов заметил, что, кроме Яковлева, в помещении находятся еще несколько человек. Но не уходить же с «Вальтером» – глупо. Он начал стрелять. Для начала попал в сидящего за столом бухгалтера, а Яковлев тут же нырнул под стол. Затем он убил бросившегося на него охранника. В этот момент соседи за стенкой почуяли неладное и вбежали в приемную. Самый бойкий тут же распахнул дверь в кабинет к Яковлеву и получил пулю от нервного Абросимова. Ожидавший развязки сюжета Наумов долбанул по сбежавшимся на звуки и крики и поспешил на выход. За ним погнались.

Вылетая из офиса, Наумов нарвался на автоматную очередь своего подельника Хацкевича, который пытался его прикрыть от преследователей. Наумов тут же помер. Рядом с ним сник очередной охранник Яковлева.

Результат: Абросимова повязали на месте, Наумова убили, а Хацкевича до сегодняшнего дня больше никто не видел.

Показания же в деле легли оригинальным способом. Яковлев заявил, что работал с финансовыми документами, а когда кто-то непонятный вбежал в кабинет, он полез под стол, но так ударился головой о деревянную ножку, что потерял сознание и более ничего не помнит. Абросимов заявил, что шел подраться с Яковлевым из-за какого-то малозначительного дела, но, когда вошел в кабинет, его стали бить и крутить. Тут и раздались какие-то выстрелы.

Судья отмерил ему 10 лет, а изъятые на обыске 7 автоматов Калашникова обязал вернуть в воинскую часть, откуда они и пропали. Боксер Савин тоже остался в минусе – его убили буквально через пару недель после того шоу.

СТРАХОВКА

Этот сектор рынка находился тогда в зачаточном состоянии. Иначе братва разорила бы его, застраховав свои жизни.

«Иммунитет на смерть»

Александр КИРОВ

Я имел отношение к организованной преступности, как говорили, ходил под Акулой. Хотя и закончил Суворовское военное училище в Ленинграде, был спортсменом.

Если в начале 90-х ты должен был быть готов к конфликту, то к 1993 году убийство в нашей среде стало частью протокола, а к 1995 году чуть ли не единственным способом решения вопроса. Как в армейском анекдоте: «Пункт первый – командир всегда прав, а если не прав – смотри пункт первый». Так и тогда, все стало черно-белым, все решили, что только они правы, и после этого рухнули понятия.

Братва же на основе воровских законов смастерила свои понятия. Новые правила, ведь без правил жить нельзя нигде. Вроде бы все продолжали встречаться и договариваться по обновленным понятиям, но так как каждый был нацелен только на выигрыш любой ценой, то возникла двойная мораль. Говорили по понятиям, а если они не подходили для получения задуманной прибыли, то их отменяли и убивали противника. Ведь если по понятиям не получается, то надо закрывать вопрос по-другому.

Вот был такой Абакум – не очень известный широкой публике, он работал со Стасом Жареным. Они оба на том свете. Абакум мог прийти на стрелку в деловом костюме, с нормальным разговором, но заранее под машину его оппонента закладывали тротил. Если по его выйдет, то тротил забирали, а если ему не уступали, то, как говорится, завел машину и – привет семье. Получается, объективно разбирался в том, кто должен остаться живым. Его в 1995 году в ресторане «Универсаль» на Невском из его же ТТ в голову положили.

Тогда сошлись вместе непреодолимая жажда наживы и толпа непонятно уже какой братвы, хлынувшей как из кингстона, а хлеба на всех не хватало. Стало не до морали, понятий, и по многим вопросам старшие давали приказ: не уступать, на зубах. А если наших убрали, то ничего такого не произошло – еще куча осталась.

Если раньше старались убивать точечно, конкретного человека, то потом – не до «микроскопа». Встречаются, а одни уже засаду выставили. Все встали, и идет какая-нибудь голосовая команда. Одна сторона падает на асфальт, а во вторую из засады лупят. Кто там уже разберет. Возник иммунитет на смерть.

Докатывалось и до коммерсантов. Многие же из них тоже захотели поиграть в братву. Вчера батарейками торговал, его унижали, а теперь он цепь натянул, в «мерс» сел и может унизить других. Таким поддакивали, играли на их амбициях и ждали, пока разжиреют. Заведут в схему, где можно набрать кредитов, ему лапши навешают о совместном бизнесе, он набрал, а ему пулю. Если кто хочет спросить за деньги – пожалуйста, вон та могила.

Но при этом всем иногда даже такую братву прижимал ужас.

Иногда появлялись чистые демоны. Выберут квартиру со старушкой, убьют ее, труп зимой на балкон в простыне положат, а сами в квартире живут, чтобы не платить за съем. Когда про такое узнавали, а с ними надо было встречаться, то таких убивали до встречи. Такие убийства были очень полезны для всего общества. За такие убийства надо медали давать.

НАПРИМЕР, ДЕМОН ГОША

Однажды в офисе я дожидался одной ситуации, а по телевизору показывали старый советский фильм «Операция „Омега“». Дошло до сцены, когда нашего разведчика, его играл Олег Даль, в гестапо заставляли признаться. Чтобы его не уродовать, в пыточную привели пленного красноармейца и начали рвать его на части. Мне пришло в голову спросить рядом сидящего на диване знакомого типа из охраны: «Представим, что если нас вот так… Что делать будем?»

Парень имел умное лицо, высокий, стройный, жилистый, со вкусом одетый.

– А что такого-то? – сразу же отреагировал он.

– Пытают из-за тебя невиновного, а ты перед ним, а он орет от боли…

– Ну, включи звук телевизора на полную мощность, тоже все вокруг орать начнут. Так что, после этого я пойду братву сдавать?

Не ожидал я и спросил его имя. Гоша. Вот он – чистый демон.

Дорогу топору

Федор РОЗОВ

Году в 1993-м подъезжаю к дому, натыкаюсь бампером на компанию каких-то алкашей. Из окна говорю, мол, отойдите в сторону. Один мне так и отвечает: «Иди ты на …» Я ему, мол, дурак, ты слышишь, что ты говоришь?! В это многое что вкладывалось мною – дорогая машина, мой внешний вид. Еще пару слов – и я вышел. Этот же сразу выхватывает такой топорик, которым мясо домохозяйки рубят, и начинает в меня его втыкать. Я мастер спорта по боксу, пару раз закрылся левой рукой, он мне эту руку и рассек, по виску касательно попал. Потом я его выхлестнул, отобрал орудие, и ему тоже досталось. Его двух корешей я одной оставшейся рукой убрал. Они же пьяные.

Я позвонил парням, они меня отвезли в больницу. А там я этих вновь встретил. Этот, с топориком который, лежит на каталке, еле дышит. Я подошел весь забинтованный и говорю: «Ты откуда такой взялся?» О том, что при мне в тот вечер не было ствола, иначе разговор бы намного короче приключился, я ему не сказал, конечно. А он мне отвечает: «Да сейчас каждый мужик с топором ходит».

ПАЯЛЬНИК

Крылатой фразой до нас долетели шуточки по поводу паяльников и утюгов, которые засовываются в нужное место и ставятся на ту же пятую точку. Из чего можно вообразить, как братва принуждала кооператоров прощаться с денежной массой. Это миф мифический. Начнем с практических смыслов.

Утюг простой деревенский, он же чугунный, крайне неудобен. Ручка его тонкая, нужно обязательно обхватывать ее рукой в толстой тряпке. А уж если поставить такое чудо на человека, то он после этого на всю жизнь будет иметь ожог. Вы когда-нибудь видели на пляже такие отметины? Утюг современный, электрический, поудобнее будет, но есть нюанс – длина шнура. Конечно, можно использовать длинный переходник, но вы себе вряд ли представляете бандита, кто бы заранее запасался такими вспомогательными приспособлениями.

С паяльником еще сложнее. Он дома-то не у каждого, и опять же длина шнура еще короче, чем у утюга.

Дальше. Извините, за интим, но жертву же надо не только связать, но и положить лицом вниз, снятыми штанами вверх. И к тому же поближе к розетке. Это все крайне хлопотно, а вот брякнуть для острастки языком: «Мы тебе сейчас паяльник засунем» – запросто.

Все предыдущее абсолютно не отрицает зверств, которые порой действительно случались. Но в основном пытки сопровождались банальным избиением. Для спортсменов это было просто привычнее. Случалось и не без психологического давления. Например, могли раскалить сковородку, плеснуть туда подсолнечного масла и поднести все это брызжащее к лицу коммерсанта. Все же так поступала пехота, из тех, кто позже всех влился в братву. Они не прошли школу советского спорта, где тренеры учили в метро старшим место уступать. Они родились в провинции, где часто колония являлась градообразующим учреждением поселка. Солдатня. Такие многое могут, если не все.

ХОЛОДИЛЬНИК

Чтобы купить холодильник, надо многое знать и уметь. В 90-е, при отсутствии интернет-торговли, надо было для начала приехать в магазин. Выбрать по цене, по размерам, по вкусу жены, которая страшно любит задавать бесконечные вопросы продавцу. Оформить доставку, кто-то должен быть дома, заранее еще вытащить старый холодильник, принять товар, вымыть обновку, выкинуть упаковку. Вроде все просто, а намучаешься. Убить же человека много проще.

Только вместо денег нужен ствол. Боец встает на автомашине недалеко от парадной, где живет цель, скучно поджидает, видит подъезжающего, выходит, более быстрыми шагами догоняет, несколько раз стреляет в спину и контрольный в голову. Все – можно лететь в ночной клуб.

Ночной клуб так часто всплывает в той атмосфере, что невольно возникает вопрос, зачем им всем так много ночного клуба? А вы представляете фильм про американских гангстеров 30-х годов без ночных клубов? А модных и самоуверенных нуворишей нулевых без того же самого плюс светских львиц? То-то.

Самое же трудное для такого субподряда – это ждать. Так же ждать, как в очереди с номерками на руке в ожидании дефицитного товара. Спортсмены, как правило, не умеют этого, а хулиганье и подавно. Их стиль – движение, а пауза – это для отдышаться.

ГИГИЕНА ОГНЕННАЯ

Практика системных наказаний должников постепенно сформировала у братвы протокол «коллектора». В основном поджигали машины и квартиры. Вскоре все устрашающие акции шли по одному алгоритму.

Машина: в идеале выходят три человека. Первый, проходя мимо, разбивает боковое стекло, держа в кулаке короткий кусок железного прута. Второй следует за ним с трехлитровой банкой, наполненной наполовину бензином (чтобы по пути не облиться), и кидает ее в разбитое окно. Третий кидает туда же уже зажженную зажигалку «Зиппо» (она не гаснет при броске). Все, машину не спасти.

Квартира: исполняют те же трое и ночью. Первый приносит армейское одеяло и аккуратно скатывает его внизу двери. Второй приносит с собой набор обыкновенных клизм, наполненных бензином, и заливает горючим все щели двери, а потом само одеяло. Третий поджигает в разных местах, начиная с верха двери. Все, дверь не спасти, а потушить ее можно, так что люди остаются живы.

Это считалось обычным, первым, корректным предупреждением, что надо бы заплатить.

Ларьки же жгли аналогичным способом. Только с нюансом – пропитанные бензином одеяла закидывали им на крышу.

Прогрессивная роль организованной преступности

ПЕРЕДОВАЯ РОЛЬ

Как ни абсурдно звучит, а при рождении капитализма братва выполняла передовую роль. Так что диссертация «Прогрессивная роль организованной преступности в период 1991–1999 годов» – вовсе не выходка.

Государство ослабло настолько, что не могло регулировать новые экономические отношения. Коммерции же всегда требуются правила игры. Братва взяла на себя не только роль налоговой инспекции, но и арбитража, функции судебных приставов, вплоть до банкротных управляющих и отзыва лицензий. Следующим плюсом являлась скорость принятия решений и разрешения конфликтов – важнейшая составляющая услуги того насилия.

Правила игры стали незамысловаты. Каждый бизнесмен должен был иметь своего дракона, то есть зарегистрироваться в конкретном «налоговом органе». Если он медлил или уворачивался, то потом его все равно настигали. Только теперь он еще и выплачивал штраф за то, что долго не ходит под «крышей».

Самим кооператорам запрещалось вступать в перепалки с чужой братвой – читай, внезапной проверкой посторонней инспекции. Он давал телефон своих покровителей, и далее они регулировали отношения сами.

Сокрытие информации о доходах тоже влияло, и наказание могло прилететь очень скоро. Оно формировалось на стрелках, по обоюдному согласию обеих «крыш», с претензиями и контраргументами. Конечно же, главным механизмом решения вопроса являлись переформатированные под новые реалия понятия. Когда кто-то начинал нажимать на какие-нибудь подписанные договоры или легальные правовые нормы, то, как правило, реагировали враждебно: «Не знали мы, что здесь юристы собрались».

К тому же порой перед крупными сделками представители братвы двух коммерсантов встречались и гарантировали друг другу поставки и выплаты. В чем-то эти правила игры были даже эффективней нынешних. Нагляднее это выглядит даже в терминологии.

Как-то на одной встрече, где присутствовала братва от двух компаний, сверявших часы по крупной предоплате, один из участников заявил, что он гарантирует, что товар придет в Петербург вовремя. Тут же прозвучало уточнение от противоположной «крыши»: «Ты гарантируешь или отвечаешь?» Между этими двумя словами колоссальный смысловой разрыв. Гарантируют другому – отвечают за себя. К глубокому сожалению многих участников буржуазного рынка, сегодня термин «отвечать» исчез из бизнес-лексикона.

РУБОП

В рейтинге цитируемости тех лет на первое место встала аббревиатура РУБОП – Региональное управление по борьбе с организованной преступностью. Если слава тайной полиции, КГБ, приказал долго жить, то чуть потускнел и вечный бренд – уголовный розыск. Как и в любой большой системе координат, там собрались разные люди, но все же это стало зримой защитой государства.

Пусть большинство рейдов заканчивалось задержаниями десятков представителей мафии с последующим их роспуском по домам, но потихоньку зубы сотрудников росли и оттачивались. Действительно, они многих арестовывали. Пусть часть из них достаточно быстро выходили из-за того, что потерпевшие и свидетели меняли показания по понятным причинам, но даже за первую пятилетку 90-х большинство братков прошли процедуру изоляции. И повторять опыт никто из них не хотел. Так с них сбивалась спесь, так рождалась лояльность мафии к органам.

Одновременно шла и передача полномочий. Те же сотрудники РУБОП становились «крышами» коммерческих структур. Критиковать это сегодня с позиций официально декларируемых законов – если хотите, антинаучно. Если мы не можем смотреть на время глазами самого времени, то лучше листать «Инстаграм» в разделе «губки бантиком». Главный плюс в меняющихся реалиях был, конечно, не в том, что оперативники начали зарабатывать достойные, по сравнению с жалованьем, деньги. А в том, что предприниматели начали получать более качественную, а во многом более законную услугу. Очень важно еще и то, что непосредственное постоянное общение с оперативниками было занятием более приятным, чем с братвой. Это же вопросы элементарной культуры речи, жестов, взглядов на жизнь, методов решения проблем, внешнего вида. Хотя большинство сотрудников РУБОП со временем переняли внешнюю эстетику братвы. Они также коротко стали стричься, одеваться в те же куртки и носить с собой знаменитые «барсетки».

Мода бывает на все.

Стратегический минус в этом тоже был заложен. Он выстрелит потом. Тщательно скрываемый общеизвестный факт состоит в том, что силовики придут к поголовной внеполитической власти, к покровительству российского бизнеса.

ВЗЯТКИ

Иерархия подразумевает различное видение вопроса на разных этажах вертикали. Порой внизу рядовые бойцы из чуждых группировок договаривались о чем-то между собой. Миром понимали, как что-то поделить. Тему доводили до бригадира, а он в свою очередь до лидера. Вроде все должно было сложиться, как визы на государственных бумагах: «полагал бы», «согласовано», «утверждаю». А вот у лидера своя информация и взгляд на этот дележ пирога. Можно разрезать и не на всех.

Он встречается с противоположным лидером, кому в свою очередь его братва довела схему, и предлагает приличную сумму за то, чтобы он отступил. Но отступил лично он, а своему коллективу рассказал какой-нибудь, как выражались, «бутерброд».

Ситуации и характеры людей многогранны. Тот соглашался, брал тысяч 20 долларов себе в карман, а своим лил галиматью. Мол, вы не все знаете, все сложнее, чем кажется и т. д. и т. п.

Будущий президент России разговаривает с оперативниками РУБОП

Геноцид бандитского народа

РЕКОРДСМЕНЫ

В Чикаго это случилось 14 февраля 1929 года. Люди Аль Капоне тогда расстреляли семерых ребят из клана Бакса Морана. На эту тему сняты фильмы, написаны книги. В историю мафии, а значит, и отчасти мировую историю тот день вошел как «Бойня в День святого Валентина». Даже в Петербурге, не говоря уже про Россию, отечественная братва перевыполнила план по трупам, по кучности, по наглости, по демонстративности.

25 ноября 1993 года на дискотеке «Сельмаш» в Рязани положили восемь человек из группировки Виктора Айрапетова. Лупили из автоматов в упор, густо. Еще девять человек было ранено. Так рязанские «Слоны» реагировали на вызовы конкурентов. И только в 1997 году пошли массовые аресты «Слонов». Им вменили 85 убийств, то есть только те, что смогли доказать. Подумайте, ведь если бы вы принимали участие в сотне убийств, то вам просто тяжело было вспомнить не то что подробности конкретного эпизода, вы бы могли ошибиться на пару десятков трупов. Кстати, «Слоны» исторически замыкались на «тамбовских». Одна из рук Кумарина – Баскаков – и близкий к Кумарину Старостин родились в Рязани и примкнули к сообществу уже со связями с малой родины. Так что в нужные минуты они порой чудили в Питере.

Вы знаете, после такой славы Чикаго даже как-то обидно за нашу тупиковую ветвь: «Наш бандит – всем бандитам бандит».

СЕМЕРКА

До сих пор, порой вспоминая прошлое, представители старой школы иногда говорят: «А помнишь „саранских“?» Можно и по-другому: «Помнишь, были „саранские“ и нет „саранских“. Их было несколько, они приехали из Мордовии. Город там есть – Саранск. Все уже судимы, в основном за оружие. Одного из них, Засурцева, искали за убийство.

Они примкнули к Пуху. Он жил в Купчино, а водился поближе к бригаде Кости Могилы. Как позже укажут в приговоре, предприниматель Логинов, которого они взяли под «крышу», «выражал надежды на помощь Пуха, „саранцев“ в ограждении от „тамбовского рэкета“».

Есть зарисовки, которые легче давать в цитатах из приговоров. Текст петербургского судьи Каширина доходчивее.

«В декабре 1993 г. Логинов не вернул вовремя долг, в связи с чем у него возникли проблемы. По этой причине он договорился со знакомыми ему из групп лиц – Петровым, Засурцевым и другими, что они на неофициальной основе будут выполнять функции по охране фирмы, урегулированию отношений с кредиторами и т. д. За выполнение условий Логинов пообещал указанной группе лиц плату в размере 10 % от прибыли его частной фирмы. Однако платы те так и не получили, хотя взятые на себя функции выполняли. Поведение Логинова, когда он соглашался на самые невыгодные условия уплаты своих долгов, убеждало группу лиц, что Логинов их обманывает и скрывает свои доходы. На этой почве между Логиновым и указанной группой лиц, с её представителями, возник конфликт… у Логинова обострились отношения с указанной группой лиц, и он был избит».

Мы видим типичную для того климата схему: бизнесмен обращается к «крыше» только после того, как обманывает кредиторов и видит перед собой коллекторов в виде «тамбовской» братвы. Говоря современным языком, нанятые в кризисный период юристы – «саранские» – отстаивают клиента, хотя вряд ли переговоры с оппонентами были легкие. Долг реструктуризируется, Логинов не оплачивает услугу «саранским» и заодно не выполняет договоренности о поэтапной выплате долга. С полным моральным правом «саранские» склоняют Логинова выполнить свое купеческое обещание. То есть бьют его и стращают.

«В январе 1994 г. Логинов познакомился с Сохибовым, который предложил свои услуги на тот случай, если возникнут серьезные проблемы с группой лиц, которую Логинов представил как „крышу“ фирмы».

Читай, Логинов теперь хочет отказаться от «саранских» и таким образом не выплатить им обещанное. Конечно, он мог бы быстро выйти на какую-нибудь группировку, что-нибудь наврать, но на их встрече с «саранскими» вскрылся бы обман. За ним последовали бы санкции как со стороны «саранских», так и новой «крыши». Это не говоря о том, что невдалеке стоял эскадрон разозленных «тамбовцев». Поэтому он и обращается к некоему Сохибову. Он только внешне случайный попутчик. На самом деле Сохибов и его товарищ приехали в Петербург из Таджикистана, где уже шла гражданская, религиозная война. То есть они были теми, кто привык убивать.

«17 февраля 1994 по вызову Логинова Сохибов и Абдуллоев, вооруженные автоматом и пистолетом, поехали к Логинову в помещение офиса „Петро-Кракор“ в Санкт-Петербурге по ул. Мясникова, д. 6».

Это напротив Николо-Богоявленского Морского собора.

«Действуя согласно разработанному плану, Логинов вызвал „саранских“ в офис, якобы намереваясь уплатить им деньги. Когда в офис прибыли Петров (Пух), Бабич и Лебедев, Логинов открыл им дверь. Абдуллоев и Сохибов, угрожая потерпевшим автоматом и пистолетом, заставляли их пройти в подготовленное для убийства помещение. Заставили потерпевших снять верхнюю одежду и пиджаки».

В фильмах, воспоминаниях можно часто встретить кадры о том, как перед расстрелом раздевают приговоренных. Традиционно здесь несколько функций. Первая – сокрытие, чтобы после по одежде нельзя было опознать останки. Вторая – мародерство. Во время войн сапоги, пиджак являлись нужными вещами. Третья – парализовать волю. В одних трусах человек беззащитен.

Так и в описываемой ситуации. Во-первых, потом, с мертвых тел, карманы чистить труднее. Во-вторых, в этом есть что-то генетическое, льющееся из нашей истории.

«Вскоре в офис прибыли Исхаков, Федоров, Засурцев и Соловьев, которым Логинов открыл дверь и которых также Сохибов и Абдуллоев, наставляя на потерпевших оружие, заставили войти в кладовку, снять верхнюю одежду и пиджаки. После чего, желая и причиняя потерпевшим особые мучения и страдания, заставляя их, безоружных, встать на колени, сесть на пол, в течение длительного времени – не менее полутора часов, на глазах у остальных, понимавших неизбежность своей смерти, Сохибов и Абдуллоев, передавая друг другу автомат, медленно расстреливали потерпевших, заставляя их выдать других лиц, входящих в указанную группу».

Логинов же включал телевизор, чтобы не были слышны выстрелы и крики.

«…Упаковали трупы всех семи потерпевших в дерматин, загрузили трупы в автомашину „мерседес“, стоявшую во дворе, на которой приехали потерпевшие. Затем вытолкали незаводившийся „мерседес“ на улицу, после чего Сохибов и Логинов, остановив для буксировки случайную автомашину, вывезли в „мерседесе“ трупы убитых».

Семь трупов выносить из парадной в светлое время суток да вталкивать их в «мерседес» – занятие не для слабонервных. Вряд ли никто этого не видел – дом-то большой, прохожих достаточно. Но задержали стрелков по независящим от граждан причинам.

Каждому из «саранских» было чуть за 20 лет, одному – 18.

ДЕСЯТКА

В современном журналистском исполнении заголовок этого сюжета выглядел бы так: «Из-за помятого бампера „москвича“ в Петербурге казнили из калашникова 10 человек».

Цитируем первые строчки приговора: «20 января 1994 года, около 16 часов, управляя автомашиной марки „ВАЗ-21063“ гос. № Е-1472-СР, в которой в качестве водителя находился Вайганен, на пересечении ул. Съездовской с Большим пр. В. О. в Санкт-Петербурге нарушил п. 11.1 / ч. 2 Правил дорожного движения, и в результате этого совершил столкновение с автомашиной „москвич 2141“ гос. № Н-5624-ЛГ, управляемой водителем Меньшиковым».

Дальше все пошло, как и сегодня идет. Из-за рулей вышли двое нервно-самоуверенных. Оба коммерсанта проговорили друг другу обидные слова. Это же любимая забава мужчин на дорогах. Но с поправкой на ветер каждый еще и высказался по поводу своей «крыши». «Ты чьих будешь?»

Братва Вайганена приехала быстрее. Среди них были и выпускники Военного института физкультуры, что и до сих пор обучает инструкторов по рукопашному бою на Лесном проспекте. Водителю Меньшикову заехали по уху, отобрали у него ключи от «москвича» и приговорили к ремонту «жигулей», только после которого ему и вернут его четыре колеса. Разумеется, ПДД никто не обсуждал. Нормальный арбитражный процесс для того дня.

Со своей стороны водитель Меньшиков обжаловал это решение, обратившись уже к своей «крыше». А он работал с чеченцами. Как пошло дальше, блистательно описывает один из впоследствии арестованных – 20-летний Андрей Баролин. Приводя дословно его эпос, автор упирает даже не на достоверность. Правописание потока сознания сохраняется исключительно для усиления банальности зла.

24 января 1994 г. я и Олег находясь в игровых автоматах приблизительно в районе 7 часов на Фильянскому вокзале. Я играл в покер, а Олег «Топ-Тен», как позвонил телефон, звонил Бельков и сообщил, что у него не приятности, просил подехать, для разбора диталей случившегося. Я толком не смог Олегу ни чего обяснить. Мы поймали такси и доехали, ул. Землядельчаская где и находился офис торгового дома «Беркут» где Генеральным директором являлся Бельков. Я с Олегом поднялись на третий этаж где находился кабинет Сергея, зашли в него и увидили (10-ть) человек служ. без. «Беркута» и Белькова, а также пистолет системы «Т. Т.», личные документы неизвестных мне людей. Бельков начал свой расказ. Из услышаного я понял, при аварии а/м «Москвича 2141» управляемыми не известным мне человеком и а/м торг. дом. «Беркута» произошли такие события:

В офис «Беркута» приехали 4 людей и нобросились на него с выстрелом из пистолета «Т. Т.». Как Сергей расказывал, что служ. без. «Беркута» отбили и скрутили, а далие связали (4-х напавших), Я попросил служ. без. «Беркута» привести задержаных. Я помог служ. без. «Беркута» поднять «задержаных» на верх, что бы они обяснили мотивы своего поступка, для того, что бы уригулировать сложившуюся обстановку. Они представились «чеченами» точнее трое из них, а четвертый сказал, что он хозяин машины и комирсант из-за которой произошол инцидент.

Далие события разворачивались так: Далие подехали Кирил Богданов и Роман Королев. Они начили вдоватся в подробности инциндента, как спустя 5 минут подехало 6-ть боевиков «чиченцов». Я так решил потому как четверо «задержанных» намикали что могут приехать их «старшие» и нам не сдобровать.

6-ть «чиченов» оказались в спортзале на 2 м этаже это факт. У них я заметил оружие. При выходе из зала я наблюдал как обстановка нагнетается «6 чиченами» они начинали угрожать. Я прыжками поднимаюсь на верх 3й этаж в кобинет Белькова, там когда я сидел в его кресле за письменым столом я видел автомат Колашникова лежащий в нише стола, я выглинул в окно там стояли подозрительные как мне показалось машины, – путей отхода у меня на тот момент не было, я плохо знал здание, а прятаться под сталом я не мог. Жизни работников фирмы, как мне кажется, лежала на моих плечах и совести.

Я принимаю решение: беру автомат Калашникова, который лежал в нише стола Сергея и спускаюсь на второй этаж «спорт зал» встаю в дверях и обращаюсь к «6 чиченам» со словами: бросить оружие на пол руки положить на стол, Риакция на мои слова была такова – Чиченец в дубленке направляет пистолет в мою сторону и стреляет два раза, на что я вскидываю автомат почти автоматически открываю стрельбу. Все ложатся напол,

«6 чичен» прячутся за угол, и торчит из-за угла рука с пистолетом я делаю очередь в сторону руки с пистолетом стараюсь поддерживать огонь из автомата, чтобы в меня и никого другого не выстрелили. Вдруг раздается струя пара и у меня кончается рожок с патронами.

Я поднимаюсь на 3й этаж в кабинет Сергея с молодым человеком службы безопасности «Беркута» лицо и как звали его я не помню он откудато достает автомат Калашникова (второй) я стоял к нему боком и вытирал со лба и лица пот курткой, поэтому не мог видеть откуда он достал (второй) автомат Кл., Но по бряканью в углу где он ввозился можно было определить, что он ввозился в сейфе. Взяв автомат и пристегнув рожок (второй) автомат Кл. Я сбегаю опять в спортзал где во всю идёт «рукопашная» Рома размахивает штангами, или стойкой от штанги я не утверждаю, кто-то машет наунчаками из службы безопасности. Олег сражается шваброй в туалете сбоку от меня со (словами) криками «брось оружие». Мне навстречу несётся чечен. Я сбиваю его с ног, ударом ноги и бью стволом автоматов плечё, (второй) автомат я не использовал точнее не стрелял из него, только нанёс удар стволом как я уже написал в плечё. На мой взгляд шла неуправляемая бойня.

Я поднимаюсь на третий этаж поскольку истекал потом, так как лилась горячее вода из трубы которую я прострелил, стояла вонь пороха, и в моих ушах был звон после предыдущих выстрелов. На третьем этаже я зашёл в кабинет секретарши «молоденькой девочки» со словами там такое творится, это конец, в руке у меня был «второй» автомат, а второй рукой я судорожно вытирал фото, и пил воду и стоявший кружке на столе секретарши, она свиду было спокойна, но всё же я постарался успокоить её сказав все будет хорошо.

Спустившись на второй этаж спортзал (чечня) лежала на полу один из них лежал с пробитой головой и хрипел остальные стонали, кроме четырёх связанных ранее. На Сергее я не было лица, Олег со словами это «конец» надо госится расхаживал назад – вперёд, кто-то закрывал трубы с горячей водой по моей прозьбе, также я попросил обыскать (чечню) для изымание оружия и документов, чтобы знать кто приехал.

Вставка уже из обвинительного заключения: «…Королев взял автомат и из него, имея умысел на умышленное убийство двух и более лиц, в присутствии Богданова и периодически заходившего Белькова, поочередно, произвел в область головы Меньшикова, Хациева, Гордеева, Мурзаева, Селеменчука, Фатахова, Магдиева, Смирнова, Исламова и неустановленного следствием лица одиночные выстрелы, отчего наступила смерть потерпевших».

Десять трупов они засунули в отобранный прямо возле офиса микроавтобус, отвезли чуть подальше, в кусты и сожгли. Всем спортивным ребятам, еще недавно отличникам боевой и политической подготовки, было примерно по 25 лет, тем, кто получил по пуле в лоб, – столько же. Первоначальный ущерб от информационного повода массовой казни – от ДТП – составлял примерно 40 долларов.

Как говорят драматурги, играем конец. Заканчиваем повинной цитатой того же комсомольца Белькова: «Потом я отправился на вокзал Фильянский вокзал. Там мы провели (20–30) мин. Я выпил банку 0,5 л. пива. Как подехал Кирил и сказал, что отбой по домам».

Пусть это ничтожный повод, потянувший за собой кровавую неразбериху, но история не отрицает принятый тогда на вооружение метод: есть два варианта – договариваемся или не договариваемся. При втором все может обернуться неконтролируемо, а убийство становится жизненно необходимым.

Эти два эпизода – не пугающие совпадения, это норма для братвы с неограниченными возможностями. Ненормальность заключается только в том, что все это сотворено недавно нормальными людьми.

Пройдет много лет, и тот же Кирилл Богданов останется легендой лишь для узкого круга выживших. Это в середине 90-х на него смотрели в «Крестах» как на титана, рождая мифы, что из-за начавшейся войны в Чечне власти отнеслись к его поступку политически, отмерив лишь для порядка 15 лет.

Сегодня он снова мужчина в хорошей спортивной форме, бизнесмен средней руки, с благородной «эспаньолкой» на лице, всегда одет в «Армани», считая, что этот бренд подходит ему больше всего. Вежлив. И лишь на редких встречах с равными себе по прошлому он и его собеседники всегда подбирают слова.

ДИНАМИТ ВОЛИ

В отличие от эсеров-максималистов начала ХХ века, братва взрывчатые вещества недолюбливала. К ним полагаются знания, их мгновенно не выхватишь из-под сиденья автомашины. Даже гранату кидать в городе как-то глупо.

Самодельные взрывчатые устройства пришли в этот мир и до сих пор ждут своего часа вместе с отслужившими профессионалами и с нейтральными контрабандистами, кто тащил через границу все, что тащится. Но мода на это набрала обороты к концу 90-х.

Так, в 1999-м на Московском проспекте на крышу служебной машины спикера ЗакСа Новоселова поставили магнитное СВУ. Взрыв был точно направленный – вниз, даже водитель получил лишь контузию. Одним из исполнителей оказался Александр Малыш, бывший диверсант подразделения ГРУ. Сегодня он тихо живет и работает в Ленобласти, строит дачи, вырезает из дерева замечательные узоры.

Все же некоторые нетерпеливые сердца пытались обогнать время. Иногда случалась абсолютная канитель – на борт машины экипаж брал на дело СВУ, что-то там неверно соединял с пейджером и взрывался еще до подхода к цели. Один раз, по-моему, в Московском районе, красавцы пальнули из гранатомета, но стрельнули, не вылезая из машины, так что реактивная выхлопная струя при выстреле накрыла всех присутствующих внутри. Убийственный взгляд на технику безопасности.

Петербург, 90-е. Братва на похоронах

Близнецы

ЛЮДИ КНИГИ

В вечном вопросе, что больше влияет – «жизнь на литературу» или «литература на жизнь», в ХХ веке победило кино. Эпопея «Крестный отец» вышла в 1972 году, когда будущей братве было максимум лет 14, а некоторые еще и не родились. Лента полетела по России лишь в конце 80-х, когда для всех заработали кооперативные пункты видеопросмотров, а имущие наприобретали видеомагнитофоны. Разумеется, и те, и эти запомнили оттуда лишь несколько культовых фраз, главным же было очарование стилем. К тому же во всех краеугольных моментах лента подчеркивала – государство защищает хуже. Что, собственно, абсолютно отражало ситуацию в России.

Копировать же буквально, а тем более внешне никто героев не собирался. Во-первых, одеться так, как там показано у гангстеров, общество еще было не готово. Во-вторых, темп принятия и частоты решений был несопоставим. Это на экране спокойно говорят: «Ничего личного, только бизнес», а в реалиях ничего не говорят, а просто убивают, не осмысляя свои действия. К тому же, повторяя как попугаи эту догму, подавляющее большинство смертей имело противоположный слоган: «Никакого бизнеса, только личное». Жуткое количество пуль в 90-е было выпущено на психе, на амбициях, по пьяни, на наркоте. Но миф рос сам по себе. Перевирая слова киногероев, не читая сам текст, они репродуцировались в какие-то мемы. А не читали, потому как вообще ничего не читали. Читают же одни бабы.

Чтобы не углубляться в этот спонтанный хаос, приведу забавный слух – некоторые при встрече с Кумариным целовали ему руку. Кумарин какой угодно, но он же знает, что лучше быть некрасивой женщиной, чем глупым мужчиной.

Настоящим же Гомером для лидеров и не лидеров стал Андрей Константинов. В ноябре 1992-го в газете «Смена» вышла первая статья Константинова под заголовком «Бандитский Петербург». Очень вовремя, это был момент старта. Когда же вышла первая документальная книга, то к братве пришла слава, и в первую очередь между собой. Друг перед другом они смеялись и ругались, мол, полная чепуха, а сами в одиночку листали, отыскивая только себя. И очень ревниво относились к своему отсутствию.

И, наконец, дошло до комиксов. Некоторые возили книгу с собой в машине, буквально рядом с ТТ. Чтобы в случае чего показывать ее бизнесменам. Если, конечно, там указана их группировка или еще лучше – есть его фотография. Своего рода, первое и единственное удостоверение братвы. Выражались же они не опасной хрипотцой дона Корлеоне, а полуромантическими присказками: «Заходи – не бойся, выходи – не плачь».

Не Одесса создала Мишку Япончика, а Бабель своими рассказами создал Одессу. Так и на Неве – не Петербург создал «бандитскую» ауру, а мой друг Андрей Константинов.

НА ДЕСЕРТ

Как-то в году так 1994-м по Конюшенной шла пара сочных девок. А одна из них вообще такая аппетитная, пятый размер. Останавливается тонированная машина, оттуда выглядывает произвольная рожа. Приглашают присесть-погулять. Они в отказ, а та, бедра которой платье облегает, еще что-то обидное сказала. Один вышел, взял их за волосы и столкнул лбами. Девушки загудели, как два медных таза, у каждой по тут же набухшему синяку. А второй братан из машины выскочил и давай их защищать. Тут хлопцы про женский пол забыли и начали друг дружку изводить. Так, достал один из них пистолет и стрельнул. Красны девицы давай бежать с разбитыми лицами в одну сторону, а оставшийся в живых погнал от греха подальше. Назовем их поведение непосредственным.

Дуэли на балу Сатаны бывают разные.

АТОМНАЯ БОМБА

В истории бандитского искусства для специалистов осталось приличное число героев. Их взгляды на события расходятся и соединяются, но все они принципиально согласны: есть только два абсолютных явления – Кумарин и Малышев. По большому счету, общественное мнение думает так же. Во избежание ненужных толкований ставим их фамилии в алфавитном порядке.

Явление само по себе не предусматривает хорошего или плохого отношения. К тому же взгляд на них как на типичных, однородных боссов мафии столь неточен, что неверен.

Кумарин – деревенский. Представьте себе село Александровка Мучкапского района Тамбовской области через три года после смерти Сталина. Там тракторист равен по статусу проректору Горного института. Сформировавшись в колхозе, Кумарин, тем не менее, стал не то что городским – столичным.

После школы он лезет по социальной лестнице, поступая без блата в один из самых сложных вузов Ленинграда – в Институт точной механики и оптики, получая комнату в общаге в огромном доме на Мытнинской набережной. Вид из окна – на Петропавловку, на Зимний дворец, на Ростральные колонны. И сейчас этот вид один из самых дорогих в мире.

Он учится и читает советскую прессу. Как большинство остальных из первой волны братвы, Кумарин никогда не болел спортом, отдавая энергию лишь футболу, и то потому, как футбол – это всегда и везде. Роста невысокого, жилистый, юркий. Выражение лица тонкое, умное.

И в эти дни, сидя 14-й год в тюрьме, он окружен православной литературой и следит за СМИ.

Малышев родился на полтора года позже Кумарина, но это не считается. Малышев тоже из деревни, псковский, но детства своего среди крапивы не помнит. Его родители переезжают в Ленинград, где получают комнатку на Лиговке, возле Обводного канала. Там он и узнал, что такое улица – как заглянул за угол, так и отхватил. Малышев в школу ходит, потому что положено. Его больше увлекает вольная борьба. Он большой, с широкой сибирской костью. Лицо выражает твердость, богатырскую доброту.

Сформировался же он как личность на самой-самой окраине Ленинграда. Его отцу-мастеровому как истинному пролетарию дали квартиру в последнем доме, возле лесополосы в Красносельском районе. Вроде город, но многие дети еще одеты в ватники.

Кумарин никогда не был лидером двора, а Малышев был. Малышев даже умудрился окончить техническое училище. Кумарин в советской перспективе видел себя руководителем предприятия, а Малышев знал, что от работы лошади дохнут.

Но как Малышев сам часто иронизировал – «сижу все время за кулак». Малышев дважды отбывает срок за убийства. Но за неумышленное и за непреднамеренное, оба случая – банальные драки. Бьет рукой – и амба.

Их пути из одной и той же точки расходились в противоположные стороны, но начали перехлестываться во времена «воротчиков». Когда Кумарин понял, что на зарплату инженера можно только просуществовать, а Малышев давно знал, что в горячем цеху можно только сфотографироваться на доску почета. И встречаются они в легендарном тогда кафе «Роза Ветров».

Малышев заходит туда уверенно, как студеный ветер в открытую дверь. Кумарин тише, как кошка. И оба четко вталкиваются в социальный лифт советского общепита. Чуть позже Кумарин становится барменом в кафе «Таллин», Малышев – в кафе «Рига».

Не избежал срока за удар по голове и Кумарин. Хотя это случайность, так вышло – тогда в барах не обходилось ни одного вечера без зуботычины. Это как свадьба без визга.

Оба прошли становление в игре в «наперстки», прекрасно знали друг друга, но старались не общаться. Как настольный и большой теннис. И наконец им довелось сойтись в Девяткино, где каждый выставил свое войско, а поражение Кумарина привело не только к расколу братвы на «тамбовских» и «малышевских», но и родило самосознание этих преступных «этносов». С тех пор как Малышев в первый и последний раз стратегически победил, они и разошлись раз и навсегда.

Можно сколько угодно размышлять на научных кафедрах, кто одержал победу под Бородино, но мы же все впитали Лермонтова.

С тех пор, с декабря 1988 года, они умышленно встретились минимум один раз. Сам Кумарин рассказывал, что через три дня после Девяткино «мы сняли все возникшие вопросы». Не сняли. Даже при аресте в 1992-м году, на допросе, Малышев говорит, что с Геннадием Петровым у него не может быть дружбы. «Он близок к известному … неважно кому». Парируя предсказуемое уточнение следователя: «К Кумарину?» – Малышев философски вставляет «три копейки»: «Да. С Кумариным Владимиром у меня свои специфические отношения».

География их мест притяжения основывалась на разном эстетическом подходе. Малышеву, как корифею новостроек, милы были долгие улицы с многоэтажками. Зашарпанные проходные дворы и брандмауэры вызвали у него жалость. Кумарин же как приезжий стремился в центр Ленинграда – его тянули туристические красоты. Поэтому он просиживал в ресторанах на Невском и купил шикарную квартиру в мощном доходном доме возле Таврического сада. Малышеву было достаточно загородного дома. В принципе, хорошая дача. Офисы Малышева всегда были поближе к аэропорту – в гостинице «Пулковская», в ресторане «Паланга» на Ленинском проспекте.

Пусть группировок были десятки, а банд и того больше, но сообществ – мафий – две. И разница между ними была велика.

Малышев интуитивно сложил абсолютно горизонтальную модель управления. Он особенно не стремился властвовать, даже чаще уклонялся от короны, но быть первым среди равных для него было важным. Его феодалы будто сидели за огромным дубовым столом вокруг него, и у каждого могло быть особое мнение по текущему вопросу. Более мелкие бароны лишь издали присягали ему, но только на случай, если завтра в поход, если завтра война. Фаворитам Малышев мог подарить угодья для кормления. По маленькому счету, лидеры дружественных ему бригад дани ему не платили. А по большому – он и сам не знал, сколько под ним ходит штыков. Вокруг него была гвардия примерно из десяти крупных рыцарей, а основная боевая мощь состояла из так называемых «красноселов». То есть мощной группировки, состоящей из представителей родного ему района города.

Кто-то из моих собеседников говорит, что под ним ходило под тысячу человек. Кто-то: «Да ладно, тысяча! Тысячи три, точно».

У Кумарина история обратная – вертикальная как лом. Он первый и только он, а дальше государственная модель – заместители, министры, начальники департаментов. Все ключевые решения только через него, а если нужно и не лень, то все решения вплоть до тонировки стекол на машинах. И каждый боец, собирая налоги, знает, что должен уплатить подати верховному главнокомандующему. Численность армии можно подсчитывать с тем же успехом, как и у Малышева. Но есть нюанс. Кумарин прибавил еще и резкую сицилийскую специю. Самые приближенные были у него даже не из Тамбовской области, а из Мучкапа. Это как кому-то говорят, что он сицилиец, а тот поправляет: «Минуточку, я из Катаньи».

Это не Малышеву, а другим больше полезен был его бренд. Его часто просили просто засветиться в какой-нибудь истории. А вот Кумарину это надо было самому.

Малышев силен в роли русского богатыря. Ему легче и приятней дать по голове в открытом диалоге. Он большой, открытый и заметный. Кумарина, если не знаешь в лицо, то и в ресторане не сразу определишь.

Для усиления рисунка придумаем ситуацию: Малышев спешит в аэропорт и сталкивается с хамством на дороге и то же самое происходит с Кумариным на подъезде к Пулково. В первом случае Малышев выходит сам, дает по шее неучтивому, а если перестарался, то отменяет полет, чтобы в аэропорту не столкнуться с быстро долетевшей претензией милиции. Кумарин же в аналогичной сцене извиняется, летит дальше, а через пару месяцев у самонадеянного автомобилиста горит машина. Пострадавшему могут еще прислать томик правил дорожного движения или орфографический словарь.

Но никогда не слышен был набат, собирающий тысячи солдат мафии для священной войны между этими могущественными кланами. И не оттого, что оба были политически осторожны при решении мешков вопросов. Они нутром чуяли, что каждый имеет ту силищу, которая в случае резни зальет город кровью, и Петербург этого не вынесет. Будто они имели по атомной бомбе и понимали последствия первого хода.

По Малышеву, конечным результатом было благополучие, то есть деньги. По Кумарину, деньги – это лишь инструмент усиления власти. То есть Малышев и при СССР мог сказать – «дайте мне строгий выговор и сто рублей». Поэтому Малышев после оправдания за бандитизм и уехал на курорт, на пляжи Испании. Как в Советском Союзе трудящиеся мечтали о Сочи. Он понимал, что, даже если он займется разведением клубники, его авторитет сам пристегнет его к любой нужной ситуации. А Кумарин после того, как вышел из комы в Германии, вернулся, всех казнил и занял пьедестал босса всех боссов.

С этого момента каждый жил в той мечте, к которой сокровенно стремился.

Малышев на Майорке в окружении верных и понятных, но в малом числе, где и Геннадий Петров. Если приезжают к нему в гости, то статусные друзья, как Павел Кудряшов, если отдыхает в компании, то на шикарном катере. На запястье цепь Картье, волосы длинные, немного вьющиеся, фамилия теперь у него Гонсалес. Он в образе. Настоящий гангстер, как его надо себе представлять обывателям. При этом Малышев ничего нехорошего на Майорке не делает, а в Петербурге и не намеревается совершать. Капают доходы – вот и замечательно, а слава не устает его обмахивать как балдахин. Другое дело, как это выглядит по-испански.

Допустим, в Петербург приехали человек десять японцев. Они купили хоромы, разъезжают по Питеру на шикарных машинах, сидят на открытых террасах, а из-под рубашек у них торчат разноцветные наколки во всю спину. Вроде даже курят в положенных местах, но понятно же, что это якудза. Так и там. Испанцы убеждены, что это страшная русская мафия. Официанты улыбаются, чаевым радуются, а всем очень тревожно.

Тем временем рейтинг Кумарина уже уперся в потолок и только крепнет. Такое впечатление, что в Петербурге одни «тамбовские». Многие начинают себе придумывать прошлое, мол, изначально были с «тамбовскими». Если где-то сгорел ларек, то его сожгли обязательно «тамбовские». «А почему обязательно „тамбовские“? – А кто еще-то?!» У Кумарина заводы и пароходы, у власти к началу нулевых не отбило память, она сама прошла все пути становления, порой прибегая к его услугам.

Кумарин уже рядом с патриархом, Кумарин помогает подводной лодке «Тамбов», Кумарин дает средства на подсветку Невского проспекта, Кумарин не дает чеченцам залезть в город. У Кумарина титулов как у царствующего дома, а перед ним не зарастает толпа просителей – от депутатов Государственной думы до обездоленных. Он тоже в образе.

Но разные умыслы приводят их к одному знаменателю. Малышеву ничего, кроме материального счастья, не нужно, а Кумарин, кто уже изменил свое имя на Барсуков, жаждет большей власти. Наполеоновская ерунда.

С 2005 года по Петербургу носятся кланы рейдеров, отнимая активы у всех, кто попадается на пути. На Невском проспекте большинство вечных магазинов переходят в руки «тамбовских». Силовики, разделенные по отстаиванию интересов разных пиратских команд, ссылаются на несовершенство законодательства. К Кумарину выстраиваются очереди. Пресса называет его «ночным губернатором», и терпение у Кремля лопается. В конце августа 2007 года прилетает рота специально натасканных псов – мешок Кумарину на голову – и спецкорпус «Матросской тишины». Приговор через пару дней.

По Центральному телевидению показывают встречу президента с генеральным прокурором, где называется его фамилия. Впервые за историю Руси, России, Советского Союза и Российской Федерации высшая власть публично говорит об уголовном преступнике. Это и был пожизненный приговор. Остальное – дело процессуальной техники.

Через год, посреди лета 2008-го, в Испании батальон спецназа на вертолетах штурмует виллы «малышевских». Как сказал мне один из очевидцев того шоу, «подумал, что кино снимают». Всех собирают в кучу, предъявляют им от убийств до торговли наркотиками через Северную Африку, всемирно объявляют о всепоглощающей операции «Тройка» против русской мафии и закрывают под замок. Десятки тысяч публикаций вплоть до крохотных газет в Новой Зеландии.

Один из тогда арестованных, Эльдар Мустафин рассказывал мне, как ему в суде зачитывали обвинения. Когда дошли до продажи детских органов, он не выдержал и попросил свою переводчицу-молдаванку ответить: «Скажите, что судья Бальтасар – сумасшедший».

Пока Кумарина обкручивали как веревкой уголовными делами по мошенничеству и убийствам, в Испании пыль осела и всех начали выпускать. Когда в Петербурге дошло до того, как Кумарина обвинили в заказе на убийство Галины Старовойтовой, Малышев и соратники оказались дома – Испания сама рада была от них избавиться. Их по очереди отпускали в краткосрочный отпуск, они по очереди не возвращались, и наконец все договорились, что так тому и быть – Испания якобы имеет к ним небольшие налоговые претензии, а о мафии лучше и не упоминать.

Тем более что за эти 15 лет на улицах появилось поколение молодежи, кто не помнит не то что 90-е, а то, что уже было в начале ХХI века.

Как-то Малышев незаметно сидел в петербургском ресторанчике, а за соседним столиком несколько способных тридцатилетних, приехавших на стильных тачках, сквернословили. Сделал он им замечание, а они ему: «Дядька, не нарывайся». Вот что человеку делать? Раньше бы их типично утопили в Неве вместе с их «порше», а теперь, верно, предполагает: дам по лбу, так сразу новость появится: «Вернувшийся в Петербург Александр Малышев начал избивать бизнесменов».

Примерно в те же дни Кумарина этапировали в «Кресты». Вокруг спецназ, вокруг команды. Идет рядом с ним молоденький тюремщик, тащит за него огроменный баул с вещами и с восхищением интересуется: «Скажите, пожалуйста, а кто вы такой? Так все нервничают из-за вас!»

С 2007 года Кумарин заточен и знает, что навсегда. Малышев незаметно живет в Стрельне. У обоих здоровье уже не то. И оба не хотят никого видеть. И до сих пор те, кто давно уже все переговорили и передумали и вроде все друг другу простили, порой встречаются по какому-нибудь обыкновенному коммерческому делу. Один предлагает продать, второй готов купить. И вдруг первый любопытствует – а кому достанется? Получая правдивый ответ, морщится: «Не, ему не продам. Он же тогда работал с… и называет Кумарина или Малышева». Будто через 30 лет после Гражданской войны седой всадник Ворошилова вспоминает, как его чуть не зарубил офицер из армии Деникина.

В их историческом, естественном противостоянии есть невидимая, необычайно тончайшая грань. Это невозможно ни доказать, ни опровергнуть, а в тексте печатается. Иногда, втайне чуть ли не от себя самих, они должны вспоминать друг о друге. Вряд ли сейчас могут вспыхнуть обиды или раздражение. На кону дуэли стоит только одна карта – кто из двоих раньше уйдет.

Любимая песня Малышева в прямом смысле этого слова – «Как бы не так» Тани Булановой, которую он знал лично. «Ты, наверное, думал, что я без тебя пропаду… Как бы не так, я пою и танцую». Что в музыке у Кумарина, можно и самим догадаться – «Королева красоты» в исполнении Муслима Магомаева. «С тобою связан навеки я, ты жизнь и счастье, любовь моя». Духовные близнецы, душевные антиподы.

Если же взлететь над конкретикой, то получается, что демократическая модель успешнее авторитарной.

Братва и Бог

КРЕСТОМ И БРАТВОЙ

Мировоззренчески православие начало появляться у братанов по-разному. Но толчок к религиозному осмыслению бытия был все же един. Они сами его сконструировали, начав самоликвидацию.

Сначала хоронить принялись по-советски – приходим в ритуальные государственные учреждения. Там и при СССР было все обшарпано, а после развала страны – картина, при которой и без гроба всплакнешь. Получился полный диссонанс между кавалькадами их машин, выходом на печальный помост во всем импортном, неуемном блеске золотых цепей и окружающей действительностью в виде простых скорбных граждан, пришедших по тому же, но своему поводу. Решить декоративную составляющую не представлялось возможным по обстоятельствам непреодолимой силы даже для братвы.

Уж кто первый предложил заглянуть в храм, все скопом не смогут припомнить. Но внутри церкви все было наоборот – архитектура и пространство работали сами за себя, запахи и звуки тоже. Иконы и убранство были несопоставимы с выкрашенными в неуютный цвет стенами крематориев. Веками сложенная эстетика убедила братву единоначально. Ну а так как мусульман было маловато, а евреев еще меньше, то выбор доктрины стал очевиден.

Между строчек их еще благословили блатные. Ведь воровская идея и сама по себе религиозна и не отрицает Бога. «Только Бог нам судья», а храмы с куполами и кресты – излюбленные накожные наколки профессиональных уголовников ушедшего прошлого. «Золотые купола душу мою радуют» – Михаил Круг.

Владимир Кумарин перед патриархом

В храмах же братва вынуждена была для начала послушать священников. Этого было достаточно, ведь любой батюшка образованнее, мудрее, чем воин в сабельных шрамах. Люди в рясах объясняли то-то и то-то, а неученые чемпионы слушали и внимали. И все это надо обязательно помножить на страх – «на войне атеистов нет».

Как сказал на одних похоронах мой знакомый, когда в кругу обсуждали ушедшего с пулей в груди: «Вы не о нем думайте, а о том, кто следующий». Да и стволы таскали, вынимая их для удобства лишь в туалетах, и то при закрытых дверях, из-за страха. Пистолет же неудобен. Это вам не дамская сумочка.

Чуть ли не каждый раз, подгребая ночью к парадной дома, на съемную квартиру, человек братвы сначала опасливо озирался, смотрел на освещение, не очень любил подниматься на лифте. Бывали случаи, когда бойцы стреляли с перепуга в подвыпивших соседских мужиков, принимая их за посланников смерти. Рождались шуточки: «Калькулятор – предмет только для предварительных расчетов. Для окончательных – есть ТТ».

И братва ломанулась в веру. Идеологическое перерождение было чуть ли не мгновенным. Будто все скинули партбилеты и нацепили крестики. Другое дело, что могучие золотые кресты уже болтались на накачанных торсах. Их просто освятили как акт.

Конечно, это сначала их собственное богословие ни на что не повлияло. Так же убивали, убивали, убивали, только теперь еще и крестились, крестились, крестились. Тут же вспомнив, что Корлеоне – он же Крестный. РУБОП мог делать выводы при помощи личного сыска – видишь, как мимо храма притормаживает «мерседес», внутри которого сидит личность и обкидывает себя крестными знамениями, – значит, кончил только что кого-то.

Чуть ли не шишки себе на лбу набивали, крестясь справа налево, а потом на нервах как католики – слева направо. И никто из них рукой по бритой голове не провел, иначе бы удивился, что там имеются рога. Если бы они убивали не из стволов, а по представлениям – косами, то в Петербурге пришлось бы кузни открывать, чтобы каждый день их затачивать. Пистолет на том языке иногда именовался «плеткой», а автомат как раз «косой».

В моду быстро вошло становиться крестным детям приятелей. Тоже мало на что влияло. Убить отца крестного ребенка у братвы не ржавело. Но теперь, будто как у немецких солдат, на пряжках их ремней чеканилось убеждение: «С нами Бог».

По мере экономического роста лидеры начали усердствовать в богоугодных делах – помогать храмам, а потом уже и сами их строить. Это тоже являлось результатом ядерной смеси страха и инвестиций в будущее, лишь только со щепоткой веры. Под инвестициями я подразумеваю желание откупиться перед самим Богом. Притча: «Предстает браток перед апостолом, а тот его отправляет в ад. Гангстер показывает ему список своих добрых церковных дел. Апостол отвечает: «Деньги мы тебе отдадим, а тебе в ад».

При усилении роли церкви лидеры понимали, что она становится все более влиятельной на государственном уровне, а значит, через дружбу с ней можно входить туда, куда раньше и не пустили бы. Это потом за ними к православной идеологии потянулись государственные мужи. Церковь же преследовала свои интересы и правильно делала, тем более что фундаментальное обоснование таких связей лежало у всех на виду – в начальной истории, когда первым в рай попал распятый с Христом, но уверовавший разбойник.

В культовое место, кстати, лег и убитый лидер «великолукских» Николай Гавриленков – в Богом данных пещерах Псково-Печорского монастыря, рядом с именитыми священниками и предками Пушкина.

Константин Яковлев, известный как Могила, на службе

Причем государство не рыло ямы перед приговоренными к расстрелу – братве не очень много давали сроков за их чудачества, а смертная казнь воспринималась уже как темное прошлое царизма. О том, как НКВД себе на пальце натер мозоль от бесконечных выстрелов в затылок, наперебой писали только в газетах, а прессу братва отложила, так как их лица «Советский спорт» уже не публиковал.

И в этом наваждении братва создала своих знаменосцев.

Лютый боксер Серега Кочубей, прославившийся стрельбой по милиционерам возле станции метро «Пионерская», так уверовал в «Крестах», что начал пастырскую службу, развозя и разнося куличи по зонам. Сегодня на его участке возле Парголово стоит им же отстроенная церковь. Олег Жоркин, кого в прямом смысле боялись за прямоту и способность идти до конца самые бесстрашные из бессмертных, скромно служит старостой в небольшом приходе Калининского района. Вася Питерский, чуть ли не вор, сотворил себе в прямом смысле скит в Приозерском районе Ленобласти. И люди к нему идут за советом.

Костя Могила, Сергей Новгородский облачались во время служб в нужное одеяние, а Владимир Кумарин целовал руку патриарха. То есть делал то, о чем только мечтал Майкл Корлеоне – целовать руку папы римского. И притом под вспышки фотокамер.

Но лучшую метафору братва соорудила в лице Александра Филиппова, сподвижника Александра Малышева. Волосы его темные, длинные. Поэтому его и звали Люцифер. Когда он пришел к Богу, то позвал батюшку и честно ему назвал свое прозвище. Потом закончил Духовную академию, дьякон. С таким же ретивым торжеством, как и в братве, занялся поиском истины. Обнаружил следы Христа в Индии, написал трактат. В епархии не оценили, бывший Люцифер не унывает. Несет свет миру и по сей день.

Идеалисты от материализма не стали добрыми, остались сильными и не требуют возмездия.

Их вера возникла по классикам марксизма-ленинизма. В советских учебниках всегда утверждалось, что религия возникла у первобытного человека из-за страха перед явлениями природы. Братва же от зла обратилась к Богу из-за ужаса перед собственной природой массовых убийств. Они же не были изначально носителями зла.

Рогатый

Олег БОРИСОВ

Году в 95-м меня внезапно накрыло. Я потом у Петра Мамонова то же самое увидел, когда он честно рассказывал, как попробовал все кайфы, деньги есть, девки есть, а жить не хочется. Как-то засыпаю на съемной квартире, в соседней комнате один парень, который в федеральном розыске, рядом в доме прячется еще пара беговых, на которых можно положиться, и думаю – тачка есть, точки, с которых получаю, – есть, цепь есть, рядом ствол, меня боятся, а завтра – что? Кого-нибудь завалить? Ради того, чтобы пару вагонов сахарного песка продать или пару КамАЗов с колготками? Тьма вокруг, не могу больше ко тьме тянуться. Подумал еще – думаю – вроде зверь – это такой злой шакал. Нет. Леопард же красивый, шерсть блестит, мурлычет, но это тоже зверь. А я кто? Маугли, что ли? Хоть в петлю лезь. Пошел к батюшке. А он говорит: «А что ты хочешь от меня услышать?» Прямой оказался. Говорит: «Ты хочешь, чтобы я тебе всю твою кровь отпустил и чтобы тебе спокойно стало? Это же обман. Ты же завтра пойдешь снова к рогатому». Я ему что-то блею, что не я такой – жизнь такая, по-другому нельзя или не получается, а он: «Это дьявол тебя убедил, что по-другому не получается. Это дьявол тебя убедил, что Бога нет. Вот ты ни дьявола и ни Бога не боишься». Взял меня буквально за шиворот и спрашивает: «Пистолет в кармане?» Я говорю: «Да». Подтащил, как школяра, к иконе и говорит: «Посмотри в зеркало! В эту минуту молодые солдаты в Чечне за Отчизну погибают, а вы, боровы, друг дружке горло грызете! Ты же с пистолетом в храм пришел, так убей меня здесь – ты же бес, гляди в зеркало, слуга нечистого». Благодаря ему я начал воцерковляться.

Сначала мне батюшка сказал, чтобы я забыл о стрельбе. Я попробовал, у меня получилось. Вскоре на стрелку поехал, а когда харя к харе сошлись, то я снял куртку, показав, что чистый, без железа, подошел вплотную и предложил решать вопрос по-людски. Так и сказал: «А давайте попробуем не убивать друг друга. Бог есть, он больше нам не простит». Один «тамбовский» на меня так странно посмотрел и отвечает: «Давай попробуем». И сам вынул ствол и закинул его себе в машину.

Вскоре батюшка мне говорит: «Приходите ко мне в церковь решать ваши смрадные вопросы. Хоть не посмеете тут кровь лить». Вот он умный. Я согласился и предлагал стрелку забивать у алтаря, объясняя, что с оружием заходить нельзя. А батюшка подходит к нам и спрашивает, мол, что делите, дети мои. Мы что-то хрюкаем, а он нам про апостола Петра рассказал, как Петр попросил его распять вниз головой, так как недостоин висеть на кресте как Христос. Потом про понятия стал говорить, что заповеди тоже понятия, но светлые. Потом рассказал, что мы молимся богу войны. Потом спросил, слышали ли мы о пастыре и овцах? Говорит: «Вы же без кнута, что в устах у Господа, из стада баранов в стаю быков превратились».

Пришел как-то после этого ко мне один коммерс. Просит убрать его дольщика. Я ему говорю: «Давай так. Ты ко мне месяца через три приди и если также хотеть будешь, то решим вопрос». Он уже через месяц мне ответил, что погорячился, и меня поблагодарил. Спрашивает, а почему я так сделал? А потому, что тебя дьявол подослал. Я этого купца тоже в церковь отвел, он потом колокол помогал отливать.

Как-то раз попал в нехорошую ситуацию. Вынужден был сесть за опасный стол с кавказцами. Сел, перекрестился. Мне один говорит: «Ты что за нашим столом крестишься?!» Мне боязно, жить-то всем хочется, даже зверям, а как вспомнил рассказ про Петра, то взял и наглядно так еще три раза себя крестом обдал. И отвечаю им: «Я же не делаю вам замечание, чтобы вы ладонями лицо не гладили. Со мной Бог, давай зарежь меня, если получится!» Их старший еле успокоил нас – кричит: «Ну его к лешему!» А то все за вилки уже схватились.

Иногда мне говорят, я вот какой хороший человек. Я знаю, как ответить. Так и отвечаю: «А откуда ты знаешь, какой я человек? Ты откуда это взял? Я про себя все знаю. Я плохой человек, и не мне, не вам решать».

СНЕГ

Отдельным жанром является глобальная тема наркотиков. В Советском Союзе это являлось абсолютно нерукопожатной привычкой, исключения же можно найти лишь в молодежной музыкальной субкультуре, где курение анаши являлось важной частью идентификации. И немного у блатных. К концу 80-х грязный опий уже хлынул на улицы Ленинграда, куда его тащили тоннами из Средней Азии, но спортсменов это не волновало – не задевало. Более того, к наркоманам они относились брезгливо, как к ненадежным, слабым. А за наркомана считали любого, кто хоть что-нибудь где-нибудь употребляет. Или даже употребил. В начале 90-х и эта спортивная скрепа разжалась.

Датировать явление можно легко – с открытий ночных клубов. В первую очередь, «Конюшенного двора», «Планетария». Можно очень просто начать и закончить словом – мода.

Это же когда длинноволосые поклонники буддизма лежат на ковре и курят, то они наркоши. А вот если ты успешный, стройный, обтянутый в дорогую одежду, развалился среди ярких девок на дискотеке и при этом втираешь себе в десну кокс – ты гангстер. Пусть в Чикаго те наряжались в костюмы, а виски пили под звуки свинга. У нас своя музыкальная кислотная гордость. Так в Петербург повалил кокаин как снег. На Выборгской таможне в 1993 году, например, изъяли тонну кокаина. Главный нарколог Петербурга к 1995 году уверял, что только официальных наркоманов у него – 150 тысяч, а алкоголиков – 120 тысяч.

Все по Марксу: спрос – товар – прибыль толкнули группировки на борьбу за рынок. Азербайджанцы убивали враждебный им этнос – талышей, исторически контролирующих поставки мака, а братва расправлялась с теми, кто покушался торговать без ее покровительства. Начались и банальные нападения с целью завладения и дальнейшей перепродажи товара. Банальные нападения заканчивались минимум реанимацией.

Обнюхивались коксом так, что порой в них попадали пули, а они не чувствовали. Перегородки в носу сжигали от кокса, золотые трубочки для нюха заказывали. Изгалялись, как в сумасшедшем доме. Становилось настолько на все наплевать, а еще стволы по карманам. Часто убивали друг друга в том невменяемом состоянии, когда сами не помнили, что творят. В принципе сравнение «обезьяна с гранатой» женится с тем поведением.

Году так в 1994-м в квартиру к Жанне, что жила на улице профессора Попова, а оттуда и торговала кокаином из трехлитровой банки, заявился «тамбовский» Зуб и вместе с ним четверо. Там они нарвались на равного себе, но одного. Поспорили буквально из-за очередности покупки. Когда вышли из парадной, то раздраженный пацан выпустил в Зуба и компанию обойму из ТТ. Буквально в упор. И ни разу не попал. По моей достоверной краеведческой информации, они тоже были не в себе, обозвали его дураком и уехали. Тарантиновские чудеса бывают разные.

Все же мода – это искреннее объяснение того явления. Сокровенное находится в лоне ужаса. И старая советская поговорка – «выпил утром стакан – и весь день свободен» – не сюда. Здесь другая концепция – «съел таблетку – и весь день не страшно». И это не про риски сесть в тюрьму. Это даже не про то, что вокруг всех убивают и тебя в любой момент могут. Это про то, что ты сам, про то, кем ты стал.

Между собой об этом не говорили, а если хотелось выговориться, то, наоборот, прикрывались вульгарной злой бравадой – «тому надо уши отрезать», «тому ноги переломать». Лучшее, что я слышал: «Я возьму долото, выбью ему в черепе отверстие и из трубочки мозг высосу».

Внутри же многих трясло. Вот и смастерили выход: обнюхался – и хоть руку ножовкой ему отрезай – не больно.

Прошло 30 лет, а порой в спокойном, тягучем разговоре между до боли своими, когда они рассуждают о том, что было, на них вдруг накатывается тот страх. Мозг говорит, что это все прошлое, а психика дрожит как чашка на столе в доме, рядом с которым пролетает электричка. Оказалось, что не смерть – наказание. Наказание – жизнь.

«Дай два автомата»

Алексей КАЛИНКИН,

капитан третьего ранга в отставке, из подводных диверсантов

Двор в Купчино, где я жил, был рядом с ресторанами «Казбек» и «Ахтамар», а там каждый день огненные девки и уверенные, крутые парни на машинах, хотя слова такого «крутой» еще мы не употребляли. А они одеты не по-нашему, инопланетяне. А на воротах стоит боксер, ну прямо – совсем-совсем. Иногда в будний день рядом с ним постоишь – потом всему двору рассказываешь.

Уже драки лютые пошли, какие-то машины жгли, но первые годы меня спасло Высшее военно-морское училище подводного плавания имени Ленинского Комсомола. Я поступил туда в 199 2-м. Пусть там те офицеры, которые еще строили курсантов, считались уже старомодными какими-то, а те, кто начал распродавать все, что можно было распродавать, – умными, но все равно – это военное училище, помещение закрытого типа.

Но когда в 1993 году, через полтора года казармы, мы высунулись на улицу, то первым делом услышали про Сашу Малышева. Кто такой Собчак, я не знал, а про Малышева знал. Он был для нас чем-то совершенно недосягаемым и хорошим, хотя нам ничего хорошего не сделал. Все с придыханием его имя называли. Он великий и страшный. Сказать про него что-то плохое было неправильным. Ну как про Гагарина или про Чапаева.

Меня спасло различие в семь лет. Будь я чуть постарше, я бы с ними ушел. Будь я помоложе – я бы их просто не понял. Они же были вокруг, на каждом шагу. Куда ни глянь – кругом они, и все разговаривают о чем-то важном. И не сидят как гопота на корточках, а стоят гордо, уверенно. А я из казармы выруливаю в поношенной форме, захожу в пивняк, там мне дают три сосиски из микроволновки, да еще кетчупом поливают. Никогда в жизни ничего вкуснее не ел. Пивной бар «Привал» назывался.

Если что, ребята с кафедры физподготовки помогут, могут еще болты в кулаки зажать, чтобы понятнее было. Уже всё крутилось и все крутились. Курсантов уже набирали в бандиты, хотя называлось это – охранниками. Буквально в училище заходили как на смотрины. Хорошо, что в зубы не заглядывали как кобылам.

Первый раз я услышал, что есть такое слово «метадон». Думал, лекарство, оказалось – наркота. Так жизнь и познавал, а мне преподаватели про подводный флот, что где-то в тайных оленьих бухтах стоят наши секретные субмарины, которые могут все, если что. Но мы уже понимали, что, похоже, там уже ничего не стоит. А вот то, что по нашим базам специалисты из США ползают, что-то инспектируют – мы знали. Пропадал смысл противостояния. Еще немного, и совсем позор. Мой брат – герой, офицер-подводник – получал на Северном флоте 500 рублей в месяц, приезжал как король, рассказывал мне об американских подводных лодках, а теперь он должен был в ларьке у станции метро «Ломоносовская» сигаретами торговать и рассказывал, что, чтобы собрать одну лодку на боевое дежурство, со всей базы гречневую кашу наскребают.

Как-то раз наши курсанты схлестнулись с какой-то братвой, у наших уже ТТ был. Погнали их, они бегут – лупят их прямо на глазах у милиции. Там оказалось 30-е отделение милиции на Васильевском. Милиционеры посмотрели на все это со стороны, докурили и ушли к себе в дежурную часть от греха.

Стало все можно. Приходит как-то ко мне курсант и говорит: «Мы в гостиницу „Советская“ едем качать одну тему, а ты дежурным по роте встанешь завтра – дай два автомата». Такого раньше в анекдоте придумать было немыслимо.

Наш один боксер из курсантов создал свою команду, они быстро превратились не в войско с флибустьерской романтикой, а в кровожадных пиратов. Я просто вспоминаю, как из них, хороших ребят, быстро получились упыри. Они еще только что стояли в строю – подбородок вверх, а уже убивают людей и даже не скрывают, что где-то под Лугой у них есть свое кладбище. Небольшое, могил на тридцать, куда они отвозят трупы. И ни фига это не про поиграться в братков. Я думал об этом.

На мой взгляд, такой не воспринимает себя преступником, а считает, что он в бою, а если кого-то убил, то это у него что-то там не заладилось, его проблемы. Таких, как тех курсантов, подбирали не лидеры ОПГ, а какие-то гадины, которые сбежали из своих городов. Они могли все – от изнасилования до квартирной кражи.

Но меня все равно спас флот, в 1997-м я ушел дальше служить. Иначе бы с ними рядом лег.

Контркультура

ЯЗЫК «Б»

Антисистема братвы ничего после себя не оставила в отличие от черной субкультуры уголовного мира. Блатные создали колоссальное устное право своих понятий, многие из которых живут в народе и поныне. Эстетику наколок, глубину и опасность жаргона, от которого произросли уличные песни, а потом и шансон, столь любимый российским народом. От братвы – что? «Братва, не стреляйте друг в друга»? «Теперь мы рэкетиры»?

Как окурки валяются «стрелка», «торпеда», «бык», «кидалово», «слышь», «мерин». Ну, может быть, в философском «крыша» есть что-то тонкое. По сравнению с этими буквами язык воров, да и сами воры были люди высокой материи. А братва, как пионеры из пятого «б», просто научились жужжать и изрыгали звуки, не являющиеся звуками естественного языка.

От них даже наскальных надписей не осталось, если не считать кладбища.

Не мы говорим на языке, а язык толкает нас. Он нам мстит.

ВЫСОКИЕ ЖМУРКИ

90-е создали ворох литературы и кинолент, отражающих действительность. Шелуха слетела, остались «Бандитский Петербург», «Бригада», «Антикиллер», «Бумер», «Жмурки». Каждый из них по-своему прекрасен, разошелся на цитаты, но это не про искусство. Эти произведения будут долго разбирать, но не будут преподавать. Они не попадут в музей. Как не встанет Никита Михалков рядом с Тарковским, Германом, Сокуровым.

Торжественный текст при эскорте братвы на «мерседесах»

Выборг, 90-е,

третий слева – Сержант, второй справа – Бизон

Высокое искусство так устроено, что оно умышленно обходит дикие жанры времени. Так, при Сталине в каждой газете, во многих фильмах рассказывалось о врагах народа, из каждого дома увозили арестованных, а социалистический реализм в живописи не уделил ни одного полотна прославлению образа сотрудника НКВД (Дзержинский – это пантеон святых).

Единственным, кто художественно осмыслил братву, был Балабанов. И не в «Брате», конечно. «Брат» – это про русского богатыря. Его «Кочегар», «Я тоже хочу» настолько точно отражают душевную погоду 90-х, что являются практически документалистикой.

К тому же в этих обеих работах братва исполнила сама себя. Сержанта сыграл Александр Мосин, а молчаливого Бизона Юрий Матвеев. Балабанов их вынул из гущи братвы. Они не актеры, они реальные участники движения.

ДЫХАНИЕ ПОГРЕБА

И у братвы, как составляющая часть ее антикультуры, появилось свое погребальное искусство. Представление о могилах у них было предельно коротким, но точным, как и у любого советского человека: либо крест, могилка, либо что-то особенное. Первое – для бабушек и обычных, второе – для крутых. Причем и на погосте крутые должны иметь не только объем в камне, но и видимые детали, указывающие на их роль в мире. Если адмирал – то якоря, если композитор – то ноты. Далее, как и везде на планете Земля, все зависит от масштаба личности. Кому возле деревни, кому на Литераторских мостках. Про памятники в скверах – это совсем про другое.

Любая система координат устроена так, что если внутри нее есть системная смерть, значит, она интуитивно рождает погребальную обрядность. И причем заранее, до необратимого события. Как бедные старики и их гробовые.

Как-то мне один участник тех событий заявил о возврате ему долга: «Мне не надо через пару месяцев, мне надо сегодня. Меня же завтра могут убить». Это было сказано без внетрагедийного пафоса, скороговоркой. А были те, кто не просто так думал, а действовал.

Возле Смоленского лютеранского кладбища есть ритуальная мастерская. Она всегда была там, чуть ли не с царских времен. Порой туда подъезжали машины, откуда выныривали молодые парни. Они бегло осматривали выставленные образцы надгробий и заказывали себе камни с надписями. Дата смерти – открытая. Будто дети игрались, не осознавая, что они смертные.

Не они первые. История знает эту традицию. Египтология. Восклицательный же знак в том, что пацаны сами до этого дошли. Это как самому изобрести колесо, пусть уже 20 тысяч лет назад изобретенное. Так что фраза: «Могилу сам будешь себе выбирать» – не угроза.

Ввиду этих внезапно и вынужденно рожденных представлений и сформировалось то, что уже при их жизни будет названо «аллеями героев». Но Петербург и на последнем их пути поступил по-своему. Обошелся без аллей, и мы лишились привлекательного, доходчивого туристического маршрута для тех, кто хочет понять и простить.

Умирали-то наши, как и везде, порой роскошно, в стиле ампир. Но не от ударов кремлевских богов вымирала медуза Горгона.

Причем хоронили себя торжественно, продолжая траурную традицию советских вождей. Но если после смерти Брежнева в 1982 году, постоянное «Лебединое озеро» по телевизору являлось символом деградации, то процессии братвы воспринимались за постоянно набухающую силу. Это была декоративная сторона резни чудо-богатырей, где поминки – массовые празднества.

В могилу же иногда клали пейджер, куда, пока не разрядятся батарейки, набивали сообщения. И если бы эти короткие реплики можно было поднять из архивов компаний, то социологи бы поклонились в ноги. В гробы иногда клали стволы. Так рождались мифы, что где-то кому-то в могилу закопали его «мерседес». Братва не ведала, что повторяет древние традиции. Еще бы чуть-чуть фантазии, так и коммерсантов живых с застреленными закапывали бы. Но смекалки, чтобы редко, да убить исполнителя или заказчика на могиле их павшего собрата, хватало.

Они и после смерти смотрят на нас властно, продолжая демонстрировать могущество после смерти. Эстетический идеал смерти в ее революционном развитии. В этом и есть разница с предыдущей уголовной традицией, где главным было тонкое воздействие идеей.

К тому же это все, что осталось от временно навязанной братвой антикультуры. Малиновые пиджаки, цепи воспринимаются как столь же далекие буденовки. Ничего, кроме памятников, не осталось. Это и есть кости мамонтов.

Присутствовал даже преждевременный жанр. Редко, но забавлялись придумыванием эпитафий в тесных компаниях. В основном развлекались в тюрьме, где избыток времени. Опуская веселую репортажность, приведу наиболее удачные: «Он был как окунь – хрен проглотишь», «Не тот человек, кто гадит в газетные ящики». Самым глубоким каменным некрологом мною засчитано такое высказывание: «Ну и вот, ну и все». Вспомнил еще: «Не буди». Самоиронии же больше всего откопано во фразе, достойной последних строчек оперы: «Я всех убил, без дураков!» Это так плохо в своем отточенном мастерстве, что уже гениально.

Но при всем уважении к их стараниям, легко выбрать произведения этой крайней братской антикультуры. Подавляющее большинство «пирамид» банальны. Даже немного совестно перед Екатеринбургом, где вложились так вложились. Петербургская экскурсия по памятным кладбищенским местам имеет лишь две остановки.

Расстрел Константина Яковлева

На Васильевском, на Армянском кладбище, стоит изысканная, тонкая фигура белого мрамора, что для непосвященных ассоциируется с дирижером. Это Давид Тертерян. Его застрелили в Петербурге столь поздно, что несправедливо, в 2011 году.

А на Южном кладбище сцену открывает Константин Яковлев, он же Могила. Тут с тонкостями чуть послабее, но подтекст космический. Эпитафия полностью копирует стих Ахматовой:

«Я всем прощение дарую

И в Воскресение Христа

Меня предавших в лоб целую,

А не предавшего – в уста».

Не секрет, кого целуют в лоб. А вот это уже угроза с того света. Ведь стрелков явно поселят вместе с ним. В принципе, это все, что они нажили на проклятии переходного периода.

ТОЧНОСТЬ

Предельный ответ получен мною от старого знакомого. Характер у него всегда был сварливый, но я позвонил с просьбой встретиться и порассуждать о том, о чем рассуждать не очень приятно и принято. Выслушал он мое вступление и отрезал: «Меня старались убить. Мне это было не нужно. Я просто делал свое дело лучше, чем они». Мы так и не попили кофе.

Посмотрите себе в глаза

Евгений БУБНОВ, Длинный

Родился в 1976 году в Гатчине. Меня воспитывал дед – человек партийный, его друзья – директора заводов. Один из них, Яров, одно время был рядом с Ельциным. Спортом занимался с детства – борьбой, потом боксом. В 1990 году в спортзалах мы уже увидели бандитов. Тогда их повадки, образ жизни был уже очевиден – дорогие японские иномарки, тонированные «восьмерки». Старшими были Никитин, Сурик. Для всех нас это были символы, к которым надо стремиться, но на нас они смотрели как на мелюзгу. Сами они уже были теми «гатчинскими», кто входил в «малышевских». Самого Малышева никто не видел – он был как волшебник Гудвин. Его имя завораживало.

Мы начали бомбить ларьки. Одно время так разошлись, что ночью торговля прекратилась. Как-то в спортзале нас встретили старшие и непринужденно поинтересовались, когда это прекратится, наконец. Мы ответили, что жить-то надо. Тогда они сказали, что хватит дурью маяться, и предложили работу на рынке – с каждого торговца собирать по 25 рублей. Тем, кто отказывался, мы ломали товар. В милицию никто не обращался. Милиция сама была на проценте, кроме старых оперов, единственных, кто мог еще показать зубы.

Чуть позже мы оперились – на стрелки нас начали брать, но присутствовали лишь для мебели. В Гатчине бандитов на 1991 год было уже под сто. Мы до лидеров дотянуться не могли. Чтобы тебя заметили, надо было подвиг совершить, типа семе– рых одним ударом, тогда реклама, и тебя подтягивали. Тюрьма не пугала, к ней относились как к неизбежности.

Потом встретил «пермских», начал работать с Ткачом. Стрельба уже пошла. Пуля, она самая быстрая, но метод не самый умный. Не говорит об интеллекте мафии. Да и конфликты доминировали больше внутрикорпоративные. Мы как-то коллективом сидим и серьезно разговариваем, что, может, придет такое время и кого-то из нас попросят убрать своего же. Чтоб этого не было, надо жить своей жизнью, чтобы старшие не могли сказать, что мы им должны. Также стреляли из-за пурги всякой, все горячие, пыхают как спички. Как-то на одной вечеринке парень объявил другому, что тот ему должен. Второй говорит: «Не вопрос, пойдем, отдам». Вышли – и он его из-за публичной обиды хлоп на глушняк из ТТ.

Из моих самых близких людей двоих застрелили. Один – крестный отец моего сына – такие показания дал, что больше для меня не существует. Я ему на очной ставке сказал: «Посмотри мне в глаза – может, что-то путаешь?» Он не посмотрел.

Сел надолго. Брали меня на съемной квартире. Звонок в дверь. Потом грохот и: «Открывай добром – мы с СОБРом». Я кричу: «Бить будете». Они: «Еще как!» Я: «Тогда идите на хрен – сами ломайте-тужьтесь». Пока долбали, я четыре конфорки включил – все сжег лишнее, стекла разбил на кухне, чтоб своим знак подать, если вдруг нарисуются, сел на диван, включил телик – жду. Когда вышел – отошел. Все, навоевался.

Фантомные боли

ПЫТКИ

Несмотря на то, что милиционеры, а в первую очередь оперативники уголовного розыска, получили все возможное моральное право не только не церемониться, но и в прямом смысле молотить задержанную братву на допросах, они этого не делали. Безусловно, это было небезопасно, ведь какой бы у тебя ни был пистолет Макарова, сотрудники жили социально – в своих домах, с семьями, и не могли, как братва, перебегать с одной съемной квартиры на другую, но все же главный ответ в другом. Вы удивитесь – он связан с петербургской интеллигентностью.

Инстинкт самосохранения

Максим ЕЗУПОВ, в 90-х начальник

одного из убойных отделов Петербурга

На мой взгляд, все началось со смены поколений в оперативных подразделениях. Что повлекло за собой потерю профессионализма. Пытки – это же самый простой способ получить правду. Вернее, так некоторыми считается, но навряд ли. Вряд ли под пытками всегда говорят правду. По крайней мере, история учит другому. А вот когда задачей стало не раскрытие преступления, а получение нужных показаний, которые в свою очередь являются обслуживанием чьих-то интересов, тогда пытки – это то, что нужно. Но это же не про правду. И появилось это не в 90-х, как надо было ожидать, а чуть после.

Во многом отсутствие пыток в милиции с начала 90-х объясняется тем, что в уголовном розыске и в РУБОПе собрались тогда самые интеллектуально развитые сотрудники. Это результат набора ребят с высшим образованием в середине 80-х годов, а в 90-е они были уже опытные опера, прошедшие службу в территориальных отделах. Все с высшим образованием, причем с абсолютно разным – от медицинского до исторического. То есть это в прямом смысле были самые образованные органы. Эти люди не только книги читали, но имели другой уровень мышления, другую философию.

Да, при задержаниях братвы они могли поддать, но это нормально, это принято при боестолкновении. Но уже при работе в кабинете ты должен быть выше – обхитри, обыграй. Правда – это интересно.

К тому же, как ни парадоксально, но в то время была шаткая, но законность – тогда государство не очень было готово прикрывать твои художества. Конечно, за пытки была опасность того, что потом с тебя лично спросит не государство, а та же братва. Приходилось выстраивать отношения, ты же был с ними один на один.

А между бандитами и операми был гражданский договор – не убивать друг друга. Такие договоры существуют не для того, чтобы они были записаны или где-то на встрече произнесены. Опер делает свою работу. Если мы перейдем черту, потому что есть табельное оружие, и начнем пускать его в ход ради показной власти, мести, ненависти, то ведь они так же будут вести себя с нами. Был паритет между двумя сообществами людей с оружием.

Сбои в системе, конечно, были. Так, в Тольятти в 1995 году сотрудники РУБОПа зря застрелили двоих из братвы лидера по прозвищу Сирота. Потом пришлось успокаивать, договариваться. В Петербурге, наоборот, в апреле 1995-го был убит оперативник РУБОПа Владимир Троценко. Пока разобрались, как так вышло, мы тоже занимались показательными карательными акциями.

Что касается совсем уродов – тех, кто совершал совсем уж нечеловеческие поступки, так и у животных инстинкт самосохранения присутствует.

КРАСНОЗНАМЕННАЯ МИЛИЦИЯ

Поначалу силовая машина особого урона не нанесла. Милиция лишь сдерживала натиск превосходящих сил противника, хоть как-то регулируя популяцию бандитов в этой чаще 90-х. С середины того бурного десятилетия оперативники все больше и больше сами вовлекались в процессы крышевания, что шло параллельно с возрастающей ролью частных охранных предприятий, большинство из которых фактически были легализованными группировками. К концу 90-х милиция перешла в контрнаступление.

Пропустив объемный кусок, посвященный легитимной форме насилия (так как это не является предметом данного исследования), закончим тем, что к началу нулевых оперативники начали не только отжимать у братвы точки, но и отбирать наиболее грязные бизнесы. И первое, конечно, наркотики.

К тому времени из органов начали уходить интеллектуалы, а в большинстве своем наплыли те, кто сформировался в бульоне 90-х. Никаких заповедей старого уголовного розыска они уже не слышали. Их методы стали одинаковыми с бандитскими. И причем тогда, когда вал бандитской агрессии уже стих. Бить на допросах можно, можно и пытать. Можно не только подбрасывать наркотики, но и крышевать «наркоточки». Можно и сажать коммерсантов по заказу других коммерсантов.

Что до роли Госбезопасности, то шло еще военное время, и ФСБ плелась в хвосте. Пройдет еще десятилетие, и наследники КГБ вырвут эстафетную палочку у ментов, превратив их, как говорили чекисты, в младших братьев.

РЕШЕТКА

У экипажей боевых машин, на которых носились спортсмены, появилась традиция – сигналить, когда проезжаешь по Арсенальной набережной мимо «Крестов». Это были такие гудки уважения тому месту, от которого они не зарекались. Братва же знала, что в любой момент может попасть в тюрьму и ее не подводила бандитская смекалка. К 1992 году «Кресты» были уже переполнены, но они перестали быть той глухой тюрьмой НКВД № 1, перед которой долгими очередями для передачи посылок стояла Ахматова, произнося перед окошечком великую русскую фразу: «Ахматова – Гумилеву».

Это был уже огромный базар, окруженный охраняемым периметром и набитый черт знает кем. Если изначально, при царях, «Кресты» считались одиночной тюрьмой, то есть по одному арестанту на 8 квадратных метров, то теперь в камеры засовывали по дюжине – пытались затолкать туда всех вышагивающих из «Двенадцати» Блока. И перво-наперво рухнули прошлые устои.

Профессиональные уголовники столкнулись с неведомым им спортивным десантом. Братва, может, краем уха и слышала что-то про их понятия, но даже у малолетней шпаны понимание этого мира было шире. В целом же спортсмены принесли свои правила – кто сильнее, тот и прав. Когда-то такие замашки назывались «махновщиной», а теперь стали нормой. Разница между апологетами блатного вероисповедания и арестованными братками была столь существенной, что даже если бы воры увидели желание их выслушать, то ничего бы не вышло. Это как учитель литературы захотел бы рассказать о смыслах, допустим, «Анны Карениной». Он бы подумал-подумал, оценил уровень слушателя, а потом махнул рукой да сформулировал: «Будешь изменять мужу – попадешь под поезд».

Братвы в тюрьме становилось все больше, и наконец она перелилась через край. К тому же в Ленинграде, в отличие от других городов, спортсмены исторически не признавали черную масть. Это буквально диссертационная тема, она категорически не осмыслена. Свое отрицание они перенесли и на неволю. Уголовники вынуждены были мириться, изворачиваться, сохранять лицо.

Одновременно в тюрьме рухнул порядок с еще большим треском, чем в Петербурге. «Кресты» и другие изоляторы оказались отрезаны от естественного потока продуктов и снабжения. «Кресты» были должны за электричество, тепло и так далее. Инфляция съедала зарплату сотрудников, а зарплату еще и задерживали месяцами. Тюремщики находились в унизительном положении. Обыкновенный надзиратель, когда гулял с ребенком, не мог купить своему сыну сникерс в кооперативном ларьке. И начался хаос, который в прессе называли свободным рынком.

В тюрьму можно было занести все, что угодно. Если было бы надо, то занесли бы арсенал автоматов, просто в голову такое не приходило. У братвы появились холодильники, телевизоры, видеомагнитофоны, телефоны, спортинвентарь, плитки для приготовления еды. Разница в довольствии между подследственными была такова, что это не братва что-то просила у контролеров, а сотрудники следственного изолятора, вышедшие на дежурство, стреляли у них импортные сигареты и кофе.

Сам термин «строгая изоляция» стал комичен. Из камеры в камеру братва перемещалась праздновать дни рождения или просто что-то обсудить. Водка, наркотики. А если так, то конфликты, поножовщина.

В тюрьмы приходили вольные бизнесмены, просящие защиты. В тюрьмах устраивали сходки. Из тюрем в прямом смысле этого слова выезжали на ночь. Но под честное слово, что вернутся, и возвращались. Все-таки сильно советское школьное воспитание.

Стоны начальников тюрем и их руководства списывались в архив входящих документов. Начальники чуть ли не угрожали закрыть тюрьмы для приема новых клиентов. На улицах и в Смольном было не до них. В манере беспредметности их производственный героизм мог быть начертан так: «Удерживаем стены под натиском превосходящих сил противника. Не разбегаются – скажите спасибо.

К тому же власть растерялась от числа взятых в плен. Ни ментально, ни хозяйственно она была не готова. Ну не могла даже прокормить. Помимо сотен из братвы, в тюрьмы заезжали тысячи уголовников и красавцев всех мастей. К середине 90-х дошло до того, что порой в шестиместную камеру запихивали пятнадцать человек, а в пятнадцатиместную – семьдесят пять. Там умирали каждый день банально от нехватки кислорода. Тараканы и те становились белыми – летом от жары они сбрасывали чешую.

Внутри же массы братушек, спрессованных там, будто тесто в кастрюле, шли процессы, повторяющие то, что происходило за забором с колючей проволокой. Одни продолжали выяснять отношения, другие мирились, братались, обмениваясь золотыми крестами, забывая о том, как еще недавно охотились друг за другом.

Виктор КИМОВ

Я родился в Ленинграде в семье полярника, к середине 80-х стал мастером спорта, к началу 90-х был уже по уши в братве. Срок получил быстро, за вымогательство. Тогда статья 148 была такая же привычная и уважаемая, как в свое время контрреволюционная 58-я. Меня зачем-то отправили в лагерь под Архангельск. Там правили черные. Я этому блаткомитету сразу сказал, что моя задача как можно быстрее отсюда вылезти, и буду соблюдать только человеческие правила приличного поведения.

Как только поднялся в отряд из карантина, сразу начал восстанавливать физическую форму. Рано утром колол дрова возле кухни. Тут такое началось! Блатные меня вызвали и давай предъявлять-объяснять, мол, это не по понятиям, мол, я порядочный человек, а работаю на кухне. Я что-то отвечал, но понял, что одному мне будет трудно. Они признали меня за отступника, то есть того, кто помогает красным. Я же не помогал красным, я старался жить, как меня учили. Мне и другим спортсменам претило сидеть на корточках, хлебать чифирь и рассуждать, что прокурор – козел, а ментов надо рвать.

Так как помощь мне шла, я начал собирать вокруг себя спортсменов. Одним я обещал по хорошему спортивному костюму, если они бросят пить, другим – загнать в отряд телевизор, если они бросят курить.

Сначала администрация смотрела на меня как на блаженного. Потом я начал проводить турниры по подтягиванию, по гиревому спорту, по отжиманию. Дошло до того, что я организовал футбольный матч между своими и сотрудниками колонии. Конечно, определенным сотрудникам кое-что перепадало, я же с пониманием, да и они порой беднее нас, осужденных, были. Так я сколотил бригаду, и только тогда объявил блатным, что если они лезть в наши дела не будут, то и мы будем вести себя хорошо.

Как-то я посмотрел на свой коллектив со стороны и ахнул. Сидим в клубе, все в спортивных костюмах, на кроссовках, головы стриженые, лица сытые, бритые – сфотографируй нас – ну, вылитая братва в кафе. К нам подтягиваться стали не спортсмены, а те, кому интересней было жить здоровой жизнью, а не шмаль курить по вечерам.

Блатные один раз не выдержали и передали, что передадут за мое поведение ворам, а воры объявят меня чуть ли не гадом. А мне уже смешно. Я им говорю, что мне без разницы, двумя пальцами креститься или тремя пальцами – я их веры не знаю и знать не хочу. Я марксист. Так и сказал. Это произвело на них такое впечатление, что за мной закрепилось это прозвище. Пока я сидел, меня все Марксистом звали. А я не против был. Это же лучше, чем их Ступня, Игла, Шершавый.

Администрация же не могла мной нарадоваться. Когда где-то наверху РУБОПа соорудили информацию, что я правлю из колонии, то решили меня перебросить на другую зону. Так хозяин буквально встал стеной за меня, будто я его сын. Поехал в управление и такую речь толкнул, что меня надо было чуть ли не по телевизору показывать как героя.

ПЛЕН. МОИМИ ГЛАЗАМИ

Ни милиция, ни РУБОП не мыслили тогда, что, сажая братву, они ее спасают. Но получилось именно так. Будто хотели отравить нечистую силу, а у нее от яда только зрение усилилось. Я подбирал красноречивые примеры этому тезису, беседовал с выжившими, интересовался у бывших сотрудников. И те и другие соглашались, а остановился на личном впечатлении.

Так уж вышло, что я вошел в камеру, где уже находился известный «тамбовский» человек Сергей Соколов. Он встретил меня с улыбкой до ушей, довольный, будто на пляже случайно столкнулись. Угостил яблоками, потом начал приставать, что я такой хмурый?

– А чего веселиться-то?

– Вот ты даешь! Смотри, что на улице творится! Здесь же самое безопасное место.

В камере висел здоровенный кусок ватмана, где буквально каждый день отмечали убитых.

«Он нашел себя», «Быстро он получил все, что ему причиталось», «Он быстро бежал, а пуля быстрей» – это я привожу шуточки-комментарии при заполнении «граф».

Скоро весь лист состоял из одних крестов.

Однажды он пришел грустный со встречи с адвокатом. Я заметил и спросил, не случилось ли что?

– На днях приговор, с судьей все решили, скоро на воле буду, – задумчиво ответил он.

– Вот ты даешь! – не выдержал я.

– Рано выхожу.

Сокола убили. Не знаю, стреляли ли ему в лицо, а шесть пуль в спину он получил. И какая разница – кто, что?

Заодно хоть немного спасли им души, пока они посидели в тени, чтобы на солнце не сгореть. Они же не убили или убили намного меньше.

ВСЯ ВЛАСТЬ БРАТВЕ

Блатные – создание рая как у коммунистов, только в зонах. Братва – создание империи – все платят, а вера подданных безразлична. Разные природы.

В отличие от академического преступного мира у братвы не было идеи. Ни малейшей. Вся цель только в деньгах. Вот и получился антимир: закон – смерть, идеал – бабло. Хотя силищу имели на первых порах неуемную. При грамотной идеологии, при умении собираться в федеральный вождизм они могли занять Кремль. Но в голову такое им не приходило.

Что до того, как оперативники смотрели на всю эту бойню, то они понимали, что идет естественный отбор. Даже если бы они не стали друг друга резать как ошпаренные, а полезли бы захватывать власть втупую, то государство все равно ситуацию переломило бы. Остановило тем или иным образом. Взяло бы и внесудебным образом всех посадило. Ведь легче власти стать мафией, чем мафии властью.

Конфетки-бараночки

Елена СТЕПИНА

Это год был 97-й. Мне 23, я закончила школу дизайна, а все равно герои того времени были по существу – бандиты. Я встречалась с одним, хотя какое там – жила – с профессиональным боксером, Игорем. Он был из братвы, занимался какими-то машинами, «мерседесами». Я особенно не вникала, обращала внимание, только когда он куда-то залетал, а адвокаты его вынимали или он милиции платил. Уйти я решила, когда он все чаще стал говорить мне, что я его собственность. Так и говорил: «Ты моя собственность». К тому же пошли наркотики и в квартиру стали приходить люди со шприцами. Денег становилось то пусто, то вдруг густо. Я оставила все свои вещи, взяла только собаку и ушла к новому возлюбленному.

Женя был тоже из братвы, но старше Игоря и повыше рангом в их иерархии. Из какой группировки – не помню, но не из той, где был Игорь. Дня через три, как сбежала, я лежу в ванной, в пене вся, а в дверь квартиры – звонки-стук. Я сразу заподозрила и кричу Жене, чтобы он не открывал, а он же смелый. Смелый, но пистолет с собой не взял. Пистолет всегда на кухне лежал.

Сразу слышу шум, что-то падает, а в ванную ко мне врывается Игорь и бьет по лицу так, что снес пол-лица, и тащит за волосы голую по квартире. А потом из квартиры в лифт. В лифт кто-то закинул халат. Это можно расценить как заботу. Когда меня тащили, я краем глаза видела, как затягивают Женю в комнату уже избитого и добивают бейсбольными битами. Парней в спортивных костюмах было человек пять. Все одинаковые такие.

Меня затолкали в «девятку» и привезли к Игорю обратно. Он приковал меня наручниками к батарее, тыкал ножом в ноги и спрашивал, сколько раз я спала с другим. Потом позвонил на Богословское кладбище, где они друг дружку хоронили, и заказал могилу для меня. Что-то еще про венок говорил. Чуть попозже подобрел, отвязал и раны мои облил зеленкой, но сказал, что еще сожжет мне лицо на газовой горелке. В этот момент двери и стекла балкона падают вдребезги и в комнату через окна врываются люди с автоматами.

В первую секунду я подумала, что это спецназ из РУБОПа меня спасает. Не обратила внимания, что у спецназа всегда маски на лице, а у этих были только черные спортивные шапочки. Это оказались бойцы Жени.

Он меня накрыл чем-то, одеялом вроде, и понес в свой «Ленд Крузер», а Игоря стали лупить. Били ногами, автоматами, а потом один схватил чугунную сковородку и бил ею ему уже по голове. Я ничего уже не чувствовала, всё как в дыму. Даже звук какой-то отдаленный стал. Меня привезли голой, всю в зеленке, в одном одеяле к Жене в квартиру обратно, там и собака меня ждала.

Потом я слышала, что Игоря убили или он умер от этих избиений. Я год на улицу не выходила, как страшно было. Потом убили Женю. Вернее, я об этом слышала. Я долго себя еще ремонтировала. А пару лет назад, в магазине я случайно встретила Женю. Он такой холеный, в галстуке, с супругой. Он стал мне мигать, мол, не подходи. Я и не собиралась. Как он испугался! А я до сих пор своими зубами занимаюсь.

Ольга СИМОНОВА

В середине 90-х я познакомилась с одним боксером. Не то чтобы влюбилась, но познакомилась. Он молодой такой, красивый, в спортивном костюме, и все его друзья в спортивных костюмах. У него «девятка», и у всех его друзей «девятки». Они в вертикали братвы стояли где-то на низшей ступени, но я об этом не думала, для меня «мерседес» был чем-то вроде космического корабля.

Как-то вечером сидим у него на съемной квартире, а ему звонят его друзья и говорят, что скоро придут в гости. Он мне начинает объяснять, что я красивая и кто-нибудь может меня захотеть. Я сначала не поняла даже, а он объясняет, что я ему не жена, значит, он должен с братвой поделиться. Я даже не знала, как на это реагировать, а он знал. Так как в дверь уже позвонили, он спрятал меня в платяной шкаф. Я там несколько часов просидела. То смешно, то страшно. Я после этого ушла, конечно, от него, и от братвы всегда подальше держалась. Спасибо ему.

«Хоть умру пацаном»

АНДРЕЙ – НАЙК

Я закончил спорт-класс в школе напротив дворца спорта «Юбилейный», получил мастера спорта по фигурному катанию, а меня переманили хоккеисты – бросай ты эти блестки. В СКА весело было, меня защитники старались припечатать в бортик, а я юркий. Мне нравилась волна коллективной игры, а денег тогда уже спортсменам не платили.

В 90-м я пошел в клуб «Ринг» на улице Ломоносова. Тогда туда еще братья Васильевы приезжали, Колесо Володя. К нему потом и ушла молодежь-боксеры. Пальба началась с конца 93-го. Становилась все профессиональней и профессиональней. Пик пришелся на 95-й. Пули щелкали парней как семечки. Я человек десять могу назвать тех, кого застрелили. И это тех, кого лично знал, с кем работал.

Ощущения вспомнить? Ну, раз согласился говорить… Как говорится, раз пришел на стрелку… Едешь на стрелу и не знаешь, вернешься или нет. На простой-то разговор уже с «плетками» (пистолет. – Автор) ездили. А на нерешаемый разговор, уже само собой, свои страховали со «скрипками» (автоматы. – Автор).

Помню, «чехов» решили хором отстреливать, и они исчезли из Питера, но это я не о том. Как-то так внутренне собрался на стрелке, как на чемпионате перед тройным тулупом. Подъехали, сижу в машине, а на меня двое идут, такие уверенные в себе. Я через лобовое стекло и начал стрелять, раз борзые такие. Или мне ждать, когда они через стекло меня?

Боцмана убили люто, издевались над ним перед смертью. Альберта с Прибалтики в ресторане «Шлоссбург» из «калашей» положили, а вместе с ним женщину – зубного врача, которая его и пригласила пообедать. Рудика, боксера, а он от рождения нокаутер, в парадной на канале Грибоедова шесть пуль в живот схватил, так еще бежал за стрелком полкилометра. Коля Карате – его на пробежке. Слава Цой, каратист, у которого была своя школа на Желябова, как у настоящих японцев – его там же покромсали. В баре «Джои» – Славу Кирпича. В него под музыку всю обойму выпустили. Хамида, того посадили у «Невских мелодий» в «паджеро», после того как он в Салавата стрелял. Хамиду вырезали сердце, жена по пальцам опознавала. Слон, тот дал распоряжение «красноярских» смыть. Лешу, который со Скарфейсом был, по дороге в Выборг кончили. Юра Ростик из морского училища – его застрелили за Петродворцом, догнала машина и расстреляла. Колю Подосенова, борца-вольника – его возле гостиницы «Карелия». Витя из боксеров, культурный парень, он стоял на воротах в «Невских мелодиях», его Кумарин взял в охрану, и Витю расстреляли при покушении на Кумарина. Игорь Квакин с ворот в «Коэлге» пропал без вести, закопали где-то. Султану из Дагестана в спину, потом даги сами себя отстреливать стали. Хмель, Ким, Серега Зверь. Они свирепые были, но и с ними покончили. Недолго на лютости продержались.

Я не знаю, откуда в головах такое появлялось. Решение принимали быстро, как в хоккее. Потом началось совсем мутное – стали убирать тех, кто только что сидел рядом. Страшная бесовщина. Раньше ты был в них уверен. Уверен в том, что, как бы я ни навертел, свои тебя не отдадут, и в тебе они были уверены. А потом, после ларьков, пришли толстые бизнесмены и повалились деньги и все такое, началась резня между собой. И накрыло сомнение – когда ты уходишь из-за стола, за тебя свои что говорят?

Наркотики пришли от моды на дискотеках. Но и от страха тоже. Непонятно, что в какой пропорции. Своеобразный допинг. Съел – и ничего не страшно.

От наркоты тоже многие сгинули. Очень много спортсменов отсюда не вернулось и потеряло все. Сгинули Боря Мшанский, Фрол, Пух. Белых передознулся в тюрьме. Но от пуль все равно больше.

Дошло до того, что покупали себе заранее места на кладбищах. Коля Попов, Олег легли на Большеохтинском. На Южном – Могила и Толя Кувалда. Они могильщиками там работали, там и приуныли. А кто считал тех, кто без вести пропал? Кого-то втихую подхоранивали в ямы для бездомных, кого-то – в лес, кого-то – на старом Смоленском кладбище сжигали в старых усыпальницах. Помните фильм «Брат», они сидят на кладбище? Бывало и такое.

В церковь все ломанулись грехи замаливать, которые никогда не замолить. Крестятся, а внутри псих. Говоришь, процентов десять в живых осталось? Да нет, поболее. Ведь много тех, кто такого наворотил, что ему пришлось навсегда забыть о России.

Мы же как начали играть роль, то только когда большинство рухнули – остановились. Вжились в роль, ведь дашь первую слабинку, и тебя свои же заклюют. Помню последний свой аккорд в Польше. По лесной дороге гоню машину, а меня подрезает другая. Оттуда выходят четыре хохла, как во втором «Бумере». Я понимаю – проигрышная ситуация, и начинаю жать первым: «Вы что! Я такой же, как вы! Вы ничего не получите! Хоть умру пацаном». И на этот раз получилось разъехаться мирно.

Петербургское кладбище, надгробие одного из «малышевских».

Юрий Алымов – Слон

Братва и закат

КЛАССОВЫЙ ПОДХОД

В основе настоящей революции лежат простые и важные человеческие чувства. Самое зубодробительное из них – обида, за которой следует смертельный грех – гнев. Ни в коем случае не возвеличивая масштаб 90-х, напомню, что так было и перед 17-м годом в России, и после унижения немцев после Второй мировой, да и в Смуту начала XVII века.

Красные спортсмены ощутили подобие этого, когда им прекратили намазывать масло на хлеб, а слава их превратилась в отчетность. Не ведая того, они ушли со стадионов к кормушке советской торговли, свились в собственное движение и сформировали новую внутреннюю идеологию. А для этого объявили себя классом мастеров спорта, которым по жизни должны те, кто не проливал кровь в схватках и жирел, пока они бились за звуки Интернационала. И их модель оказалась агрессивна.

Будто кронштадтские матросы, они считали равными только тех, кто претерпел в морских сражениях и носит клеш. Остальные – не дворяне. Понятно, что элитой, то есть столбовыми, признали борцов и боксеров, но и любой мастер спорта или стремящийся к этому титулу был засчитан за равного по зову крови.

Как-то возле крейсера «Аврора» в начале 90-х братва наехала на фарцовщика, а тот, будучи мастером спорта по гребле, чуть не выбросил за борт двоих ответственных за это место начинающих рэкетиров. Забили стрелку, сдуру вынесли момент на обсуждение. На встречу приехали старшие и постановили: «Мастеру спорта можно бить братву». И даже более: «С мастера спорта получать нельзя».

Тот же, кто ставил рекорды по академической гребле, в году так 2010-м проезжал мимо «Авроры» со своим сыном. Наверное, что-то накатило, и он спросил, указывая на корабль: «Ну… что это?» Ребенок молчал. «Это легендарный…» – решил помочь отец. «Харлей Дэвидсон», – догадался школьник.

Приверженность идеалам – ранняя стадия развития системы.

ОТРЕЧЕНИЕ

После того, как в 2007 году прошли веерные аресты лидеров и активных участников рейдерской волны в Петербурге, мафия совершила еще один суицид. Все заместители Владимира Кумарина по «тамбовской» вертикали сознались в захватах чужих активов и дали на него не только исчерпывающие показания, но и еще такие, какие хотели следователи. К мошенничеству на недвижимости они добавили прошлые убийства, и наконец Михаил Глущенко вдруг вспомнил, как четверть века назад Кумарин возглавил заказ на ликвидацию депутата Госдумы Галины Старовойтовой. Мол, извини, старик, тебе все равно – ты уже не выйдешь, а мне бы еще пожить. Так наводившие ужас на Петербург полтора десятилетия «тамбовские» показали всему миру свое настоящее нутро. Мощный призыв «сам погибай, а товарища выручай» мутировал в лозунг – «сдохни ты первый, я второй».

– Стыдно-то как! Будто сам участвую в этом позорище, – вымолвил мне тогда один из верных сподвижников Александра Малышева Ильдар Мустафин.

Действительно, когда испанская королевская прокуратура обрушилась в 2008 году на Малышева и его товарищей по эмиграции, арестовала их, их имущество, обвинив во всех тягчайших преступлениях, вплоть до наркотрафика через Северную Африку, ни один из них не дал показания на соседей по камере.

Я был вынужден спросить об этом Кумарина. Он точно об этом думал и ответил легко: «Я сам им тогда сказал – спасайтесь, кто как может». Все же у меня есть сомнение. Мне кажется, что это вынужденное публичное оправдание их предательств. Иначе нужно признать, что никакого братства не было. Тогда зачем вся пролитая кровь?

Сам Кумарин никому из бывших своих не отомстил – ни на кого никаких показаний не дал.

ЧЕГО НЕ БЫЛО

Один из методов смотреть на событие – искать то, чего не было. Не было любви. Я же не говорю о той христианской, о которой порой принято говорить.

Опросив десятки тех, кого можно назвать энциклопедиями бандитской волны, я не услышал ни одного воспоминания. Вернее, бурных историй масса. Но это все об эмоциях на фоне внезапно возникших приязненных отношений. В основе которых лежал разгул, нервная удаль, амбиции, швыряние возможностями. В армии на учениях это называется – «вспышка слева, вспышка справа». Сиюминутные влюбленности толкали на красивые жесты и подталкивали к отвратительным поступкам. Не хочу выглядеть школьным завучем, но поговорку «От любви до ненависти – один шаг» придумал не очень вдумчивый человек. Это от влюбленности до ненависти – полшага.

Но помню, случилось исключение: мастер спорта по боксу, близкий к Малышеву человек Саша Челюскин. Вот он действительно любил свою женщину.

Когда все уже отгремело, а Челюскин не только выжил, но и реализовался как бизнесмен, он купил катер. Даша очень не хотела этого, а после не хотела плавать по Неве. Челюскин настоял, и ее нелепо убило током на том самом катере.

У Челюскина на нервах развился рак, он стал слабеть, и в сентябре 2007 года его отпевали.

Он был лучшим среди худших.

Не было самоубийств. Тут даже дело не в рефлексиях, которые братве были чужды на природном уровне. Глупо кончать с собой, если через минуту за тебя это прекрасно сделает другой.

Самоубийства на войне всегда героические, когда нельзя сдаваться врагу, когда от позора поражения самурай спасается харакири. Ничего не получается, если сравнивать и с бомбистами начала ХХ века. Те «шахиды» часто стрелялись, когда в дверь вламывались жандармы. Братве и это было категорически чуждо. Братва не страдала идеями и не собиралась побеждать мир ценою собственной жизни. Собственная шкура – это другое понятие. Поверьте, я долго искал ну хоть что-нибудь в этом ключе. Нашел.

В феврале 1997 года известный тогда «тамбовский» персонаж Степан Степанов по прозвищу Степа Ульяновский решил сыграть в русскую рулетку. Разумеется, нормальной братве это в голову не приходило до этого. Но он был обдолбанный. Наган нашли быстро, барабан Степа крутил лично. Результат – дырка в виске. Все-таки это не то, что нам нужно.

Не было людоедов. Остановились только на зверствах по отношению к себе подобным.

В целом же их сумма поступков являлась завуалированной формой коллективного самопожирания.

И при всем этом это не было тупиковой ветвью эволюции. У них было будущее. Они привили обществу иммунитет к насилию. Вот завтра прочитаем новости про то, как сын зарезал мать и отца. Бывает.

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ БАНДИТСКОГО ВОПРОСА

После нулевых густой стрельбой уже и не пахло. Некому было. Лидеры оставили у себя по горстке самых преданных и способных на все, если что. Что-то вроде спящих боевых ячеек. И если уже принимали окончательные решения, то точечно. Это был уже тот самый бизнес, про который так долго объяснял «Крестный отец». Поэтому если и лупили, то по генералитету. Поэтому и лег Костя Яковлев Могила, изрешеченный пулями в Москве. Поэтому и ответить за такие акции уже было некому. Эту картину можно смело назвать «Доубивали». Жизнь дала им добежать и прихлопнула.

В стране же нарастала сильнейшая жажда общества в стабильности, спокойствии в завтрашнем дне, в индивидуальном комфорте, а у государства – в демонстрации своей силы и нерушимости.

И настала ошеломляющая тишина.

Братва после братвы

КОГДА ТРЕНЕРЫ БЫЛИ БОЛЬШИМИ

Те, кто выжил, остались с нами с разным результатом. Кто-то имеет очень приличный бизнес, вежлив, с незаметным задором в глазах. Мир забыл, что они когда-то дышали огнем, как Змеи Горынычи, сидели в тюрьмах. Даже въедливые журналисты все меньше и меньше употребляют термин «авторитетный», намекая на их прошедшие 90-е. Родилось же новое-новое поколение, которое тогда не существовало буквально.

Раз уж автор чуть задел «казанских», то наглядным примером является генеральный директор знаменитого футбольного клуба «Рубин» Рустем Сайманов. Все в Казани были в группировках, но его репутация особенная. Когда-то, а это для Татарстана абсолютно не секрет, он приехал в Питер и лично лупил из автомата по самому свирепому своему врагу Хайдеру, то есть Закирову. В парадной дома на проспекте Энгельса в октябре 1995 года он ждал, пока поднимется лифт с Хайдером. Рустем мог послать людей, но приехал на ликвидацию сам и выпустил с напарником в лифт 96 пуль. Это было для него очень важно. За это и еще за другое он уже отсидел, а в данном случае Хайдер был настолько живодером, что Рустему на том свете та пальба зачтется.

Кто-то из выживших не имеет ничего. Растерял, прогулял, пронюхал. И они привели себя в порядок. Смогли подняться, как после сильнейшего нокаута. Но и те и другие вспомнили вдруг заветы первых тренеров. Будто забытые откровения.

Они вновь пришли в спортзалы, а не в фитнес. Неглаженые футболки, пахнущие потом, вызвали у них детскую улыбку, и они с удовольствием засунули в них лицо, как ветеран целует знамя полка. Кое у кого остались в живых и тренеры. Они вновь начали их гонять, а пришедшая в разум братва – беспрекословно подчиняться дрессировщикам. Многие сами начали тренировать и себя, и детей. Но уже вчестную, на прочих равных условиях. Они оттаяли в своем спортивном детстве. И некоторые из тех, кто в СССР дошел до мастеров спорта, стали чемпионами мира и Европы среди ветеранов.

Выжившие в девяностых, в нулевых все друг с другом перессорились, а теперь большинство из них присели на скамеечку и все друг другу простили. До них на фоне усталости дошло – равный над равным права не имеет.

Когда спорт прочно занял первое место на пьедестале их стереотипа поведения, то справа уже имелось православие. Не хватало только вертикальной идеи. И она возникла так же естественно, как естественно было им в молодости не читать газет, но бить морду тому, кто плюнул на герб СССР. Все они с открытой душой восприняли идеи патриотизма. И над ними заиграл новый Гимн России: «…Могучая воля, великая слава…» А эхом они все еще слышат прошлый гимн: «…Сплотила навеки Великая Русь…» И главное в этом – «навеки».

И вновь они стали социально и классово ценны. И вновь они образовали видимое только им единство – движение. Вновь четко понимают, что такое хорошо, а что такое плохо: «Навальный – враг нации, а лидер нации, как тренер, – всегда прав».

Об этом власть не думает. Не видит своих легионеров, как видели их в СССР. Не думает, что это сообщество сегодня – надежнейшая, искренняя их сила и оплот, а если нужно будет, то и вооруженный отряд партии. Это вам не петербуржцы, играющие в казаков и молодогвардейцев.

Попроси old school, они всех несанкционированных студентов сгребут да в Неву выкинут. А если им помешает Росгвардия, то они и ее выкинут. Потом вскинут мускулистые руки к небесам и хором присягнут: «Ты нам царь!»

Им примерно по шестьдесят, но они кратно сильнее тех, кому тридцать.

НАСТОЯЩИЙ ПАТРИОТИЗМ

Пока же к ним не обратились, они ведут себя, как учили. Вот тренер всегда говорил, что даже в пустом вагоне метро спортсмен должен всегда стоять. Офицер, кстати, тоже. И весной 2021 года произошла на перегоне к станции метро «Площадь Восстания» крохотная ситуация.

Несколько ветеранов 90-х выпили и решили за руль не лезть. В вагоне они увидели юношу, раскинувшего руки и ноги так, что он занимал места три кряду, а дама напротив стояла. Сделав предварительное замечание, предсказуемо услышав соответствующий отклик, юношу подняли за шиворот. «После таких слов я бы раньше ему голову отрезал, а теперь только ладошкой хлопнул по щеке, а они сегодня все такие нежные, и перевернулся он так, что я на подошвах его ботинок название фирмы разглядел», – рассказал мне Серега Кушин, кого в 90-е боялось пол-Питера, кто потом упал очень низко, а потом поднялся на морально-волевых, выиграл чемпионат мира по ветеранам по вольной борьбе и тренирует пацанов.

Вот не знал этот невоспитанный молодой человек, что попал он под самых реальных гангстеров в прошлом.

Они готовы смеяться, шутить, но когда дело доходит до веры и Российской Федерации, кино начинается в черно-белых красках. «Парни, откуда такая ярость?» – как-то спросил я компанию. «Вскипает как волна», – похвалил один из собеседников. «Потому что мы правы, и с нами Бог», – ответил другой. Мне показалось, что ответили мне хором и чуть-чуть привстали с кресел, потянувшись лбами в мою сторону.

Просто викинги договорились, что их бог войны Один принял православие.

ИСТИННЫЙ ПАТРИОТ

Тост Сергея Михайлова, миллиардера и федерального бизнесмена, лишь порой вспоминаемого как «солнцевский Михась», на 50-летии Владимира Кумарина в петербургском ресторане «Золотая страна» еще в 2006 году: «К 50 годам наш юбиляр достиг звания истинного гражданина России. А в чем это гражданство проявляется? Проявляется оно в том, что Владимир великолепный семьянин, прекрасный бизнесмен, благотворитель, он строит церкви, помогает неимущим людям. На самом деле он истинный сын России, которых на сегодняшний момент, к моему глубокому и нашему сожалению, очень мало. … Бог его любит. И все это для нашей страны, для России. Чтобы побольше таких сынов нашей России! И тогда наша Россия возродится, встанет с колен – экономических, социальных и прочих. Давайте трехкратное „ура!“».

ПРИВЕТ ПРИЛЕПИНУ

Поверьте, совсем недавно мы долго сидели большущей компанией в петербургском ресторане. Столы, фактурные лица, пусть и не пить воду с лиц.

Сначала перекрестный разговор зашел о том, что братва никогда против власти не выступала, как это делает некоторая современная молодежь. Даже, наоборот, всегда власть как метафору поддерживала. Так отчего некоторые до сих пор в тюрьмах томятся.

В унисон этому один из столичных гостей, имя которого я не уполномочен объявлять, поднял тост за великую Россию, чуть позже абсолютно официально держал такую речь: «Вот мы недавно с уважаемыми людьми подсчитывали – это же сколько миллиардов долларов казнокрады из России вывели. На наш взгляд, миллиардов двести. Сидят по лондонам – жируют. Я вот недавно ветеранов войны угощал, так они впервые осетрину попробовали. Что они там в Кремле думают?! Поручают каким-то мальчишкам из ФСБ… Нам бы Он сказал, так мы эти двести миллиардов долларов в Россию вернули. Вытрясли бы из них как пыль из ковра».

МАНИФЕСТАЦИЯ ПОКАЯНИЯ

Петербургским апрелем 2021 года, в Купчино, на пересечении Дунайского и Витебского проспектов, тихо был освящен Поклонный крест во имя храма благоразумному разбойнику. Церемония прошла с благословения церкви, присутствовали представители митрополии, Смольного, ветераны братвы. Им есть что рассказать, но особенно некому.

Храм планируется возвести в 25 метров, на 300–400 прихожан. Идею подарил давно понятный в подледном мире Ваня Сачино. Его похоронили в Грузии в тот же день, как поставили этот крест. До этого исповедовал воровскую доктрину. Средства собирают мирно и незаметно те, кто выжил в 90-х.

Если не верите, спросите у Артемия Наумова – настоятеля церкви святителя Петра, митрополита Московского на Роменской улице, возле Лиговского проспекта. Когда на место будущего храма благоразумному разбойнику люди с опасными лицами привезли камни, чтобы выложить Голгофу, то приехала полиция. Потому что им сказали, что блатные блатного хоронят. Они согласились, но поправили, что это было две тысячи лет назад.

В том же храме на Роменской каждый может приложиться к иконе благоразумного. На ней – надпись: «И даже уже мы, разбойники, говорим вам: Бог есть!» Икон подобных в российских церквях не замечено, а эту подарил как раз Сачино, кто именуется теперь Иоанном. На образе не начертано, что это «завязавшие» преступники. В церковь порой приезжают и действующие, будто стремящиеся к осознанию.

Это первый такой храм в России. А может, и в мире. Догматическое основание – канонически библейское и предельно понятное. Первым же в рай попал разбойник, прибитый рядом с Христом, но уверовавший: «И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со мной в раю».

РАСКАЯНИЕ

Одни из них научились верить, а другие нет. Первые каются, вторые делают вид. Раскаяние – не сильная сторона русской традиции. В массе у нас принято быстро переходить из одной веры в другую. Раскаяние как бы подразумевается втихаря. Подавляющее большинство истинных коммунистов, видных деятелей партии и правительства СССР, сегодня так усердно молящихся на православные святыни, никогда не говорили миру о тех духовных переживаниях, которые должны были их трогать при принятии христианства.

Братва ничем от них не отличается. Просто контраст между их деяниями и мольбой заметнее.

В конце было слово

И СЛОВО БЫЛО МАФИЯ

Так вышло, что мне дали поговорить с Владимиром Кумариным в «Крестах».

Несколько часов передо мной сидел будто высушенный однорукий старичок с больными зубами. На вид такой, которому приличному человеку надо помогать переходить через дорогу. Но под сердцем у него осталась пуля с того расстрела в 1994-м, а в глазах весна. Вроде немощен через 14 лет заточения, десятилетие по своему желанию сидит в одиночке, как собака себя зализывает, одной рукой перевязывает. Не советовал бы схлестнуться.

– Что бы ты сделал, если бы тебя взяли и отпустили?

– Лучше на эту тему не думать. Нельзя обольщаться слишком хорошими мыслями. Обольстишься и что-то упустишь.

– Ты больше, чем другой человек, думаешь о жизни и смерти. И сильные боятся?

– Женя, мы же сколько об этом говорили. Когнитивный диссонанс – это не про меня.

– Представим себе, что ты такой, как есть, на свободе – и вдруг в стране что-то началось, как тогда.

– Хорошо… Давай про смерть поговорим. Ты-то готов?

– Что скажешь там, наверху?

– Вопрос в том, что мне скажут. А скажут всю правду, зачитают весь список. Прошлое купить невозможно же. И я отвечу, что все это правда, и меня направят в ад. Я знаю же это, поэтому готов поговорить о главном. Я скажу апостолу Петру, что есть такая книга – Библия. Он ответит, что есть. Так вот в ней написано, что после ареста Христа в страхе он трижды отрекся от Учителя. И по сравнению с его грехом, разве мои грехи – грехи? Не ему мне предъявлять.

Владимир Кумарин.

Он арестован еще в 2007 году, ему уже дали почти пожизненно

– Ты же к апостолу на стрелу идешь, – не сдержался я и замолчал на целую сигарету.

Неважно, согласен я или нет, но до сих пор меня не покидает то его высказывание. Он уверен, что ему в рай, и готов встречаться по этому поводу с апостолом. Он уверен, что выиграет тот спор. Хорошо, что это произойдет в потустороннем мире, иначе у апостола не было бы шансов. А так как апостол не может идти против своего убеждения, то непонятно было бы, что бы мы делали в Писании без него.

– Вот ты есть, и вот тебя нет. Удивительно. Я много думаю об этом.

Сгорела еще одна сигарета.

– А что про меня говорят, если говорят?

– Про тебя часто спрашивают, говорят, что ты очень сильный. Но говорят и то, что тебе не выйти. Как в старые времена – по тебе вопрос решен.

– А ты?

– А я говорю, что ты еще на наших похоронах простудишься.

Именем головы

В нашей речи забетонировалось понятие-паразит – «лихие девяностые». Оно верное, но до безвкусия изжеванное. То же самое приключилось и с картиной массового восприятия тех лет – они были здоровенные, да в малиновых сюртуках. Нет.

Та эпоха ревела лютым голосом, и ее герои требуют совершенно иного визуального манифеста.

Советский Союз – империя, сегодня и мы туда рвемся. Значит, корни и смыслы того, что случилось с преданными партии и правительству спортсменами, надо искать в Риме.

Они – захватившие власть на улицах рассыпающейся страны – были реальными легионерами коммунистической героики. И чтобы попасть в их обобщенный образ нужен академизм. Тут не надо думать.

Надо идти в Санкт-Петербургскую академию художеств, где обучение до сих пор стоит на плечах атлантов.

Безусловно, я понимал, как встретят мое предложение. Наша тема для классиков – низкий жанр. Но у меня был если не джокер, то козырь – личное знакомство с одним из самых искрометных ректоров России Семеном Михайловским.

– Жень, а почему бы и кафедру бокса не перенести в академию? – встретил он просьбу свести меня с мастерами искусств. – Студенты будут работать натуру в движении, а пацаны отрабатывать апперкоты. А что? Интересное решение, любопытная находка, – по-товарищески издевался маэстро. – Соберем совет старейшин, поручим мэтрам соцреализма высказаться в мраморе на тему братвы. Масштаб понятен – выше Давида во Флоренции, метров в шесть.

С таким вот напутствием я двинулся в мастерские старшекурсников. Предвкушая диалоги, шагал по анфиладам храма, пропитанным духом живописи в высшем метафорическом смысле этого звука. И вспомнил анекдот, рожденный когда-то в Институте физической культуры имени Лесгафта. Преподаватель анатомии осторожно подает на ладони студенту череп и интересуется: «А это что?». «Голова», – медленно анализирует экзаменуемый. «Бедный Йорик», – вздыхает профессор.

Наконец, я встретил нужные мне милые юные глаза. Такое впечатление, что мои новые знакомые могли произносить только то, что принято и приятно: «Хорошего дня, хорошего вечера». Это вам не про угловатый гонг ринга: «Он всего лишь человек – опрокинь его. Великие тоже падают, готовься».

Понимая, что моя мысль чужеродна, подбирал слова бережно. Говорил: эта история о преторианцах, вдруг догадавшихся, что с середины 70-х годов большевистская идея одряхлела, а в обществе стали ценить не мастеров спорта, проливающих пот, кровь и слезы ради гимна СССР – «…мы к славе Отчизну свою поведем», а официантов и спекулянтов, позволяющих демонстративно потреблять джинсы и «Мальборо». Объяснял, как обида привела спортивную гвардию в буржуазную революцию. А они, не выдержав хлынувшего на них могущества, превратились в демонов и пожрали друг друга.

Порой я диктовал истины не спеша, будто иностранцам, иногда увлекался и выговаривался яркими примерами. Чем дальше в искренность, тем шире открывались веки моих вежливых собеседников. А надежда рассеивалась.

Если смять их ответы в одну реакцию, то вышла бы такая редакторская отповедь: «Вы хотите оправдать и прославить бандитов?»

– Нет, не хочу, – устало вставал я и уходил с еле заметным поклоном.

Шансы на соединение двух цивилизаций стремились к минусу. Передергивая себя внутри, успокаивал тем, что мне никто ничего не должен и мне здесь плохого не заказывают.

В финале этого позора мой давний товарищ, искусствовед Владимир Васильев, посоветовал обратиться еще к одному скульптору.

И к нему пришел, потому как хуже уже не будет. И вновь, теперь без нужного задора, разложил свою идею. Закончил наступательно: «Мне нужен воин-римлянин, но советский. Он уже знает, что победил. Он смотрит на поверженный мир сверху – высокомерно. Но он не знает, что обречен. Скоро создатель обрушится на самого себя».

– Я понял, – тихо произнес Алексей Коларьков.

«Еще один…», – подумал я. И мы договорились.

Когда недели через три я заглянул в его мастерскую – замер. На меня смотрел мой герой. Ему – чемпиону в прошлом – уже все должны, но скоро он падет в кровавой междоусобице.

– Не трогай больше ничего, – умоляюще попросил я автора, и он его отлил.

В металле гвардеец стал пронзительным. Когда я показал работу ректору академии художеств Михайловскому, он даже поздравил: «Боец! Хорош».

Настал просмотр и в среде тех выживших ветеранов, кто с посторонними девяностые не обсуждает. Они не искушены в эстетике. Они узнали себя.

– Как в зеркало глянул, – признался один мой знакомый, подойдя вплотную к бюсту и на секунду заглянув ему в глаза.

Теперь этот уровень надо было завернуть в оформление. И вновь искусствовед Васильев взял меня за руку и отвел к известному художнику Павлу Лосеву. А этот человек сделал главные плакатные высказывания для самого Лимонова. Опять в точку. Нацболы – это же про бессмысленное и беспощадное, а братва – про беспощадное и бессмысленное. Хотя мотивы, разумеется, противоположны.

С Павлом было легко. Он видел еще и не такие молитвы.

За верстку взялась мастер Анджела Левкина. Как правило, к ней идут искушенные.

А раз вышла такая история в такой компании, то первую подарочную партию книги мы разбросали в старейшей книжной лавке самой Академии. То стало не провокацией, а утверждением.

Туда, в храм Минервы, напротив вечности сфинксов теперь заходили совсем неуместные люди. Причем, в первый раз. Удивленно озираясь на холодную архитектуру. «Они такие конкретные! Явно из этой книги», – передавала потом их образы молоденькая продавщица.

Да, уж. В ушедшее время они бы взяли и изъяли тираж. И если бы посмели нахмуриться при таком акте, то вам бы рявкнули: «Именем братвы!»

Этой прозой это время сведет счеты с тем. Да, они проиграли, но на своих условиях. Но не заноситесь, прошлое сделало вид, что проиграло, и заранее объявлять час реванша не станет. И кто знает, какой мощности он будет.

УЧТИТЕ – У МАФИИ ДОЛГОЕ ТЕРПЕНИЕ.

Content

Евгений Владимирович Вышенков
Именем братвы: происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР

Краткая периодизация истории братвы Ленинграда-Петербурга

30 лет с рождения новой нации

До эры братвы

Античность

Фаза надлома

Легионеры

Обида

Сплочение-невидимка

Уходящая натура

Эмблема вихря

Под колпаком

Гений поля

Конец нагайки

Из подпола выходят подпольщики

Евангелие по Марксу

Варвары

Наслаждение перед смертью

Братва и бренды

Смерч

Наводнение

Потоп

Кровь как канон

Группы крови

Братва готова

Бунт староверов

Братва и трупы

Полнолуние

Культ смерти

Прогрессивная роль организованной преступности

Геноцид бандитского народа

Близнецы

Братва и Бог

Контркультура

Фантомные боли

Конфетки-бараночки

Братва и закат

Братва после братвы

В конце было слово

Именем головы