Юрий Корчевский

Грифоны Васильевского острова. Попаданец в альтернативное время

© Корчевский Ю., текст, 2021

© OOO «Феникс», оформление, 2024

Глава 1

Ученик Пеля

Матвей считал, что ему повезло. После окончания церковно-приходской школы отец пристроил его на работу по знакомству к доктору Пелю. Василий Васильевич только-только открыл свою аптеку. Невелик тогда был Санкт-Петербург, а Васильевский остров – почти центр города, причем старинный. Не так много времени прошло, как землей засыпали каналы. Раньше каждая линия была речным каналом, передвигались на лодках, весельных и парусных, как обязывал государь. А как почили в бозе он да Екатерина, каналы засыпали. Все же русский человек по земле привык ходить, а не плавать, как иные в Венеции. А названия так и остались. Первая линия, Семнадцатая, да прочие по счету.

Работа для Матвея нетяжелая, только усердия требует – записать в гроссбух приход товара с ценой. А потом показать расход, уже в готовых порошках, пилюлях да облатках. Хуже всего приходится в конце недели, когда считать надо, сводить цифры. Если бы не деревянные счеты, так и до заутреннего молебна в воскресный день не успел бы.

Аптека большая, весь первый этаж занимает. На втором этаже сам Пель с семьей живет, а в подвале – лаборатория. Пель смешивает разные снадобья, составляет микстуры, ибо готовых лекарств не существует. Даже самолично маленьким ручным прессом делает из порошка таблетки, все же их пить удобнее. Хозяин – труженик великий, допоздна в подвале засиживается. Двое сыновей у него, но не помощники пока, малы еще.

Однако со временем до Матвея слухи доходить стали, вроде как Пель то ли алхимией занимается, то ли чернокнижием, чародейством. Алхимией – это понятно, весь квартал этим живет. Каждый химик всегда алхимик, хочет судьбу испытать. А вдруг удастся создать философский камень? Тогда железо в золото превращать можно. Мало того, что обогатишься, так продать открытие государю можно. Нельзя, чтобы камнем сим бесконтрольно владели и пользовались, ибо золото тогда в цене упадет, будет металлом никчемным. Ни оружие из него не сделать, ни молоток – слишком мягкое. Зато не ржавеет, можно раскатывать листы и крыши крыть. Потому во всем умеренность нужна. А еще философский камень другие выгоды давал – молодость хозяину камня вернуть, даже в другие миры перенестись, о чем и подумать грешно и страшно.

Если в разговоры о золоте Матвей верил, то в другую жизнь – категорически нет. Жизнь – она или здесь, или, как утверждают священники, загробная. И вроде даже там разделение есть: грешникам – ад, а праведникам – райские кущи. Матвей в Бога верил, в церковь ходил, старался жить по заповедям – не укради, не убий, не возжелай… Это легко, когда страстями не обуреваем.

Каморка Матвея находится у входа в подвал. Здесь он работает, а когда-никогда и спит на лавке. Петербург – город дождливый, сырой, да к тому же стоит на берегу залива не самого теплого моря. Если утром дождя нет, то вечером жди. Но это еще мелочь. Страшны наводнения, когда вода морская нагонным ветром заливала город, поднималась выше ординара на три пяди, а то и пять аршин. В Петропавловской крепости футшток установлен еще императором Петром I, и каждый день смотритель определяет уровень воды. Вот когда наводнение, тогда беда. И люди гибнут, и животные, и товары в лавках.

Слухам и сплетням Матвей не верил. В алхимию и золото – да, многие пробовали, но пока безрезультатно. Однако алхимия – не обманка, потому как Матвей сам держал в руках и железо, и золото. И церковь имела оклады икон в серебре и золоте. Благолепно сие!

Все же по натуре любопытен человек. Вечером аптека для покупателей закрывалась. Пель спускался в подвал, начинал готовить порошки и микстуры. И решил Матвей понаблюдать за ним. Тихонько спустился по пологой лестнице до середины, сел на ступеньку. Лестница в сумраке, его не видно. В подвале несколько масляных светильников горят, все равно свет тусклый и воздух тяжелый от сгоревшего масла. Масло обычно использовалось льняное или конопляное, оно и в пищу шло, кашу сдобрить. Причем Пель на масле не экономил, брал дорогое. Как-то раз Матвей не удержался, обмакнул хлебную горбушку в горшочек с маслом, попробовал. Вкусно! Дома родители покупали что подешевле, а оно качеством похуже.

Матвей сидел не шелохнувшись. Пель отвешивал на аптечных весах порошки, смешивал ингредиенты, заворачивал в пергаментную бумагу, а потом в бумажные пакетики. На пакетах писал фамилию заказчика. Со стороны – обычная работа фармацевта или провизора. Матвею даже скучно стало. Встать бы и уйти, но он ждал, когда Пель ходить по подвалу начнет, чтобы шороха с лестницы не было слышно, если таковой случится.

А потом интересное пошло. И ноги будто приросли к месту. Хозяин газовую горелку зажег, стал в колбе жидкость кипятить. Бурлила она, пар или дым из горловины шел. Пель подсыпать в колбу разные составы стал – понемногу, аккуратно, на кончике ножа. Жидкость цвет меняла, пока не стала зеленой. Пель пропустил жидкость через несколько слоев хлопчатой ткани. Ага, это уже понятно Матвею – фильтр. Хозяин довольно похмыкал, даже вроде мелодии какой-то затянул, однако ни слуха, ни голоса нет, не наградил Господь. Пель с переездом в Россию вероисповедание не сменил, католиком остался. И в церковь католическую ходил, что на Большой Конюшенной была. И крестился не так, как православные, Матвей сам видел.

Пель руки потер, прошел в дальний угол подвала, раздался щелчок, открылась дверца. Матвей так и застыл. О существовании потайной дверцы он и не подозревал. Впрочем, подвал он не осматривал тщательно, хотя несколько раз в него опускался, помогал хозяину сносить мешки с химикатами. Тусклый свет светильника стал удаляться, слабеть. Интересно, куда ход ведет? Не выдержал, спустился в подвал, к столу подошел. На фильтре из белого ситца лежало несколько желтых крупинок. Неужели золото? Поверилось сразу. Наверно, алхимией разбогател, иначе откуда деньги на аптеку? Так ведь и соседний дом прикупил, имея в планах объединить его с аптекой. Пель сам говорил какому-то незнакомцу, называя его господином архитектором. Хотелось Матвею взять одну из крупинок, да поостерегся: вдруг Пель их посчитал?

Со стороны дверцы послышался кашель. Матвей стрелой взлетел вверх по лестнице. Оттуда – в свою каморку. Уселся за стол, стал щелкать костяшками на счетах. Через пару минут дверь открылась, заглянул Василий Васильевич:

– Ты ничего не слышал?

Матвей оторвался от счетов.

– Ничего.

– Странно. Наверное, показалось.

Видимо, проверял Матвея. Пель был человеком ученым, в отличие от подавляющего большинства владельцев аптек в квартале. Он был в числе первых выпускников Петербургской медико-хирургической академии. Кроме того, он периодически выезжал в фатерланд, где знакомился с новинками фармацевтики, а позже Матвей стал подозревать – делился секретами алхимии.

В эту ночь Матвей долго не мог уснуть. Не давали покоя увиденные крупицы золота на фильтре. То, что их мало, ничего не значило. Если Пель нашел способ превращения металлов в золото, то дальше сможет усовершенствовать способ, выйти на промышленные масштабы. Это же какие деньжищи можно заиметь?!

Но Матвей был человеком осторожным, несмотря на юный возраст, и язык за зубами держать умел. Об увиденном даже родному отцу не говорил. Мог, правда, выпить и проболтаться приятелям. Тогда в лучшем случае – увольнение. Но Матвей опасался, что Пель может применить какие-нибудь заклинания. Памороки забить. Станешь дурачком или городским сумасшедшим. Не хотелось бы!

Матвей был парнем любознательным. Однажды спросил Пеля, что за буквицы над входом в аптеку, вроде как нерусские. Хозяин усмехнулся:

– Латынь! Ora et labora! Молись и трудись!

Никаких изречений или девизов на других зданиях Матвей не встречал. Да и откуда им быть, ежели поразмыслить? Ведь Пель был единственный в то время, кто имел из аптекарей академическое образование. Матвей хозяина уважал, но и побаивался за вечерние и ночные бдения в подвале. Хоть и страшно ему было, иногда он подглядывал с лестницы за хозяином. А как-то раз, когда Пель по делам уехал из города на несколько дней, Матвей отважился вечером спуститься в подвал. Осмотрел стол, химикаты на нем в склянках с мудреными названиями на латыни, которые и прочитать сложно, а уж сказать и подавно, язык сломаешь. Но больше интересовало его, что же скрывается за тайной дверцей в стене. При помощи масляного светильника обнаружил дверцу, хотя она сливалась со стеной, как будто бы специально. Но сколько ни пытался открыть, вводя лезвие ножа в щель, ничего не получалось. Либо замок хитрый, а то и еще хуже – особое заклинание знать надо. Только у Матвея любопытство еще сильнее стало. Сам по себе подвал – место, закрытое для посторонних, так еще и дверца потайная. Что за ней скрывается?

Прошло полгода. Матвея оценили за старательность, усердие. Он стал помогать хозяину, делать развеску порошков в подвале, изготовление таблеток. Работа скрупулезная, требующая точности, внимания, аккуратности. Зато и жалованье выше на целый рубль. И работа – половина дня в каморке с бумагами, вторая половина – в подвале. Правда, его одежда пропахла лекарствами. Как приходил домой, мама морщила нос:

– Эка от тебя пахнет!

И запах такой въедливый, что и стирка не выручала, – запах становился слабее, но не исчезал. Да многие профессии имели запах: рыбаки или хлебопеки, парфюмеры или кожемяки… Зато Матвей приметил, как хозяин открывал дверь. Нажимал на что-то сбоку, дверца приоткрывалась. Правда, Пель прикрывал телом тот рычажок. И когда хозяин снова на несколько дней уехал и Матвей остался в аптеке один, он отважился открыть дверь. Поднес светильник к стене, а там пятно от руки. Рукой провел и нащупал под пальцами выступ. Нажал, внутри щелкнуло, дверца приоткрылась на палец, потянул ее на себя. Пламя светильника отклонилось в сторону дверцы. Стало быть, есть ток воздуха, где-то в глубине имелся выход наружу. Тогда почему хозяин им не пользуется? С бьющимся сердцем юноша осторожно двинулся вперед.

Коридор узкий и длинный, шагов двадцать, привел в большой зал. Если потолок еще был виден, то стены терялись в сумраке. И вроде бы какое-то движение слышалось, шорохи. Страшно стало. Кто там, в темноте? Остановился в нерешительности. А в темноте шелест и хлопки отчетливые, какие бывают, когда крупные птицы, например гусь, хлопают крыльями, разминаясь, готовясь к взлету. Да какие могут быть птицы в подвале?! И запаха нет. От птиц, если их много, запах специфический. Матвей побоялся дальше идти. А если и птицы, какой в том криминал? Может, для себя выращивает, к праздникам. Пятился задом, пока не добрался до дверцы. Захлопнул ее, раздался щелчок.

Уже наверху, в комнате, стал размышлять. Коли птицы, хозяин должен их кормить хотя бы раз в сутки. Но Матвей ни разу не видел, чтобы Пель нес зерно в подвал либо воду в ведре. Любому животному нужен солнечный свет, которого нет в подвале. И еще непонятно, зачем такая таинственность. Почти все владельцы своих домов имеют в хозяйстве живность: у кого-то – корова или лошадь, у других – куры. В центре города в доходных домах проживают чиновный люд, купцы, врачи и учителя, люди городские, на окраинах – люди, перебравшиеся в город из деревень, привыкшие иметь птицу, скотину.

Потом, уже через несколько дней, Матвей нашел объяснение. Наверное, проводит на птицах испытания новых лекарств. Не получится – так никто не узнает о провале.

В аптеку и подвал стал захаживать старший сын хозяина, Александр. Живо интересовался разными колбами, пробирками, их содержимым. Однако отец старшего сына в таинства профессии пока не посвящал.

– Отучись в гимназии, – наставлял он. – А понравится фармация – в академию пойдешь, со временем займешь мое место.

Конечно, если есть прибыльное дело, почему бы не передать по наследству? Тем более хозяин дело расширял. Надстроил здание до пяти этажей, да еще мансарду. Но больше всего Матвей удивлялся трубе – вытяжке из подвала. Такие трубы не редкость, подвалы многих домов имели похожие, но размерами скромнее. Пель даже назвал ее башней. Она была сложена из кирпича, причем на каждом выписан номер – от ноля до девяти. Высокая – не меньше пятнадцати аршин, да диаметр такой, что лошадь с телегой запросто вошли бы. Что занятно, труба теплая на ощупь, хотя уже осень наступила. Работники аптеки в шутку и всерьез спрашивали Пеля, зачем кирпичи пронумерованы. Отшучивался, говорил, чтобы каменщики кирпич не крали. Так каменщики с работы с пустыми руками шли, а кирпич в карман не положишь.

Пель снова по делам уехал на несколько дней в Германию. Обычно он возвращался с химикатами, которых в России не сыскать, а то и с новыми идеями, приспособлениями. И все шло обычным порядком, только в один из вечеров Матвей вдруг отчетливо услышал за потайной дверцей шорохи, какой-то шум, хлопанье крыльев. Давненько он не заходил в таинственный коридор и вот наконец решился. Знал уже, где рычажок, которым дверца открывается. Светильник прихватил, без него в подвале темно, ни зги не видно.

Дверь распахнул, по коридору успел несколько шагов сделать, а навстречу – чудище. Голова и тело льва, какие в скульптурах у многих дворцов возлежат. Так еще и крылья есть! Пытается чудище их расправить, да коридор узок – не получается. Свет от светильника в глазах твари отражается зеленым, как у кошек. И ступает мягко, неслышно, как кошка.

Матвей в ужасе попятился, едва не выронив светильник. Спиной к зверю не поворачивался, помнил, что люди говорили. Как повернешься спиной либо бежать надумаешь, так обязательно собака, волк либо медведь бросятся. Хотелось повернуться и дать стрекача, тем более морда у зверя недобрая. Вот и порог. Выскочил ни жив ни мертв, дверь с силой захлопнул до щелчка. Да и тонкая дверь для зверя, пожелает – одним ударом лапы выбьет. Отдышался, вытер липкий пот со лба. Так вот каких тварей держит в подвале Пель! Матвей вроде бы где-то видел подобное, только на гравюрах или в виде скульптур. Начал припоминать и не мог вспомнить, до сих пор руки-ноги мелко тряслись от испуга.

Пошел наверх, в кабинет хозяина. Там на стеллажах книги стоят, в том числе энциклопедия. Название мудреное, нерусское, но Пель как-то Матвею говорил, что там собраны все знания, только очень коротко. Вытащил солидный фолиант, стал страницы листать, а там и рисунки занятные. И буквально в начале книги, потому как «глаголь», увидел картинку, точь-в-точь повторяющую увиденную тварь в подвале. Называлась она грифоном, а ниже приписка – «мифическое чудовище, охраняющее потусторонние миры». Да какое оно мифическое, если Матвей его сам видел?! Он от ужаса еще не отошел. Неужели хозяин по образу и подобию картинки его создал? Так не черный ли маг он?

Сказать никому нельзя – не поверят, осмеют. И хозяин выгонит, если до него разговоры дойдут. Жалко работу терять, решил – никому ни слова. Ой, не прост хозяин, хотя с виду человек добродушный, солидный, да видимо – двуличный. Знают ли домочадцы о его тайной стороне жизни?

Как про грифонов прочитал, интересно стало, чем они питаются. Ну не людьми же? И для чего они Пелю? Сумасбродная мысль мелькнула: не летает ли на них по ночам, чтобы днем не видно было?

Молчал, однако так и подмывало хозяина спросить, когда он вернулся.

В первый же выходной, в воскресенье, Матвей сходил на заутреннюю молитву в церковь, а потом отправился к Банковскому мосту. Мост охраняли четыре больших грифона, Матвей хотел их поближе рассмотреть. Грифонов, насколько он знал, можно было посмотреть в трех местах города: у Банковского моста, на набережной, напротив Академии художеств, и на фасаде дома на Моховой, где они держат балкон. Но на Моховой они высоко, на набережной – не целиком, только передняя их часть, а на Банковском мосту – крупные, и разглядеть со всех сторон можно. Пешком добираться далеко, но оно того стоит. Мост узкий, только для пешеходов, да по нему все солидные господа идут, что вовсе не удивительно – как раз напротив моста казначейство.

Долго кружился юноша вокруг грифонов. Тут они большие. Тот, что в подвале, вдвое меньше. Может быть, потому что невзрослый? Интерес Матвея заметил господин.

– Нравится?

– Неужто такие на самом деле есть? – делано удивился Матвей.

– Наверное, с чего-то же их лепили.

– А почему здесь стоят?

– Не знаешь? Грифоны считаются самыми надежными хранителями золота. Потому стоят у казначейства.

И как-то сразу сложилось в голове у Матвея. Алхимические занятия Пеля, крупинки золота на фильтре, грифоны для охраны золота. Видимо, Пелю удалось добыть много золота, иначе зачем ему такие страшилища? Если золота хватит на колечко, то и грифон не нужен, можно на пальце носить либо продать ювелирам. Впрочем, это не его дело. Теперь он знал, что золото у Пеля есть, и много, хранится наверняка в подвале под охраной грозных тварей. Вполне понятно, что уважения к хозяину добавилось. Своими знаниями, упорным трудом он добился цели – разбогатеть. Если труд не приносит дохода, чтобы жить сытно и одеваться хорошо, это труд раба за кусок хлеба, набедренную повязку и навес над головой.

Ничего колдовского в действиях Пеля нет, только неясно, откуда грифоны взялись. Или их из Африки привезли, где и львы водятся? Ведь грифон – летающий лев, и какие-то прародители должны быть. Построив такие умозаключения, Матвей успокоился. Не чернокнижник Пель, не злой колдун, а человек с мозгами. Не только уважение возросло к хозяину, но и гордость. Поделиться бы с кем-нибудь, да нельзя. Но обладание тайной своей исключительностью распирало грудь.

Еще пару недель прошло, жизнь шла своим чередом. Поздним вечером Матвей сидел в каморке, считал на счетах, Пель был в подвале. И вдруг странный шум за окном. Окно во двор выходило, с парадной, лицевой стороны здания – окна торгового зала аптеки. Распахнул окно Матвей, благо тепло. Шум сверху раздавался. Высунулся едва не по пояс, голову повернул. Ой! Да что же это творится! Из вентиляционной трубы грифоны вылетают, зависают над трубой, крыльями хлопают, издают то ли низкий рев, то ли стон. Да много их, с десяток, крупные, как на Банковском мосту. Угадал скульптор с видом и размерами, а может – в натуре видел.

Как-то разом грифоны выстроились цепочкой и улетели. Питерские дворы, они как колодцы, здание к зданию примыкает, и любой шум эхом отдается, усиливается. Потому наблюдал грифонов не только Матвей, но и другие жители. Тоже из окон высунулись, наблюдая невиданное доселе зрелище. И громко делились впечатлениями, размахивая руками. Матвей подумал, завтра слухи и байки по городу пойдут. Предупредить хозяина? Нет, пусть сам разбирается. Он их привез в подвал, а может, и создал, он пусть и отвечает. Лучше сделать вид, что ничего не слышал и не видел.

Но все же массовое появление летающих тварей имело последствие. Жители окрестных домов заявили в полицию о непотребствах. И уже через день в аптеку заявился усатый и дородный пристав. Сопел тяжело, ткнул пальцем в Матвея.

– Кто таков?

– Помощник фармацевта.

– Давно работаешь в аптеке?

– Уже два года.

– Ничего подозрительного не замечал?

– Это вы про кого? Хозяина? Ученый человек, мухи не обидит.

– Соседи жалуются, вроде второго дня летало что-то.

– Простите, птиц не держим.

– Да кабы птицы! Непонятное что-то!

– Не наблюдал. Да вы с хозяином поговорите. Хотите, я позову?

– Непременно!

Матвей спустился по лестнице в подвал.

– Какой-то чин из полиции пришел, вас требует. Говорит, соседи жалуются, какие-то твари из вентиляционной трубы аптеки вылетают.

– Да? – удивился Пель.

Поднялся наверх как был: в белом халате, на рукавах и животе пятна от химикатов, и запах специфический исходит от одежды. За ним – Матвей. Пристав повторил претензии. Пель засмеялся:

– Пройдемте по аптеке, все помещения без утайки покажу.

И провел. Но подвальное помещение за потайной дверцей не показал.

– Ну и где здесь поместиться тварям? И клеток нет.

Для убедительности Пель развел руками. Пристав снял фуражку, платком вытер вспотевшую лысину.

– Ну я жалобщикам задам! Оболгать почтенного человека!

Пель знал, как обращаться с полицией. В руку пристава сунул монету. Пристав кашлянул:

– Благодарствую! Многие лета!

И ушел. Все же Пелю следовало вести себя осторожнее. Об особенностях дворов-колодцев знает, не ему подсказывать.

Несколько недель была тишина. Не слышалось хлопанье крыльев, не было видно над вентиляционной трубой летающих тварей. Матвей подумал, что хозяин либо вывел грифонов за город, в укромное место, либо вовсе избавился от них. Ошибся. А после раздумий решил, что Пель правильно сделал. Если есть золото, полученное алхимией, зачем убирать его верных хранителей? И все же в один из вечеров, когда хозяин уехал из города, любопытный юноша снова проник за тайную дверцу. И пожалел потом. Стоило пройти по коридору, как навстречу вышли сразу два грифона. Огромные, размером почти такие же, как у Банковского моста. Двинулись к Матвею. Он замер в испуге, мысленно себя ругая: зачем поперся в коридор, в котором уже встречался с тварью?

Эти двое, что приближались, тоже были грозного вида. Тихо рычали, двигались медленно, пригнув головы. Подошли вплотную, обнюхали Матвея, но не тронули, вернулись на несколько аршин и улеглись поперек коридора, преграждая путь. Наверняка их сбил запах, исходящий от Матвея. Его одежда пахла химикатами, как и у Пеля. А для животных запах не последнее дело. Постоял несколько минут, пока обрел возможность двигаться. У грифонов пасти огромные, голову целиком откусить могут. Лапы могучие, с когтями, каждый размером с палец. Разодрать могут запросто. Попятился медленно Матвей, грифоны глаз с него не сводят, в отсветах от фонаря глаза зеленым светятся. Страшно!

Несколько минут до двери добирался, хотя идти десяток шагов. Только когда дверь за собой закрыл, вздохнул полной грудью и от внезапно нахлынувшей слабости уселся на пол. Светильник еще погорел немного и погас. Матвей посчитал: повезло. А если бы масло закончилось в коридоре? У грифонов тело львиное – выходит, они из породы кошачьих, а те в темноте видят хорошо. Зачем его туда понесло? Нет, такие переживания не для него! А все молодость, толкающая на поступки безрассудные!

Вот и через пару недель, когда шею заломило от корпения над бумагами, вышел Матвей во двор размяться. Руками шею размял, голову то влево, то вправо наклонил, покрутил, посмотрел вверх. Вот для чего эти цифири на трубе? Причем не по порядку идут, на каждом кирпиче набор цифр. Прочитал вслух в том порядке, который видел. Так, от нечего делать. И зачем хозяин тратил время, краску, чтобы намалевать? Неужели для того, чтобы точно посчитать? Скажем, узнать, не украл ли подрядчик. Не то – никто кирпичи поштучно не считает, все равно есть бой, а еще каменщики сами колют целые кирпичи на половинки. Сделал несколько шагов в сторону, отсюда другие цифры видны. Их прочел, шевеля губами, вслух. Потом повторил, только наоборот. И испугался. Все вокруг зыбким стало, башня исказилась, показалось, что упадет сейчас. Матвей в испуге голову руками прикрыл, из груди едва крик не вырвался.

Но ничего не упало, не рухнуло. Вновь открыл глаза – диво дивное! Двор тот же, а башни нет, этой трубы кирпичной. Да как же так?! Была она, никто не мог украсть так быстро, да и следы бы остались, хотя бы фундамент. Но здание аптеки на месте. Или уже от химикатов голова кругом идет, потому что надышался парами всяких кислот? Вышел через арку на улицу, на тротуар. И здесь изменения.

Выглядит улица так, как он помнил ее десять лет назад. Но что смутило, так это люди. Какие-то полупрозрачные. А кроме того, идут без звука. Не стучат каблуки о булыжную мостовую, а кто и говорит с попутчиком, так не слышно ничего. Будто бы в уши ватные пробки кто-то вставил. Матвей даже пальцем в правое ухо ткнул: вдруг в самом деле ватная пробка? Не ощутил ничего. К нему один господин подошел, говорит что-то. Рот открывается, а звука нет, голоса не слышно. Матвей плечами пожал, господин рукой махнул и дальше пошел. Матвей его взглядом проводил и в ужас пришел. У господина из спины нож торчит, вернее – одна рукоять, клинок в теле. А крови нет. Не может человек с ножом в спине ходить, разговаривать. Кровью бы изошел, упал и умер. Присмотрелся к другим и оцепенел. У женщины веревочная петля на шее, как у самоубийцы повешенной. У мужика, по виду мастерового, топор застрял лезвием в голове. И никто друг на друга внимания не обращает. Какой-то сумасшедший дом! Потом пришла догадка. Нет их, никого нет, просто он отравился химикатами и все это – лишь галлюцинации. Стоит подышать свежим воздухом и все пройдет. Но все естество его было в смятении.

Матвей вернулся во двор. Не циферки ли на трубе – причина его видений сумасбродных? А трубы и нет вовсе, как и циферок. Стал припоминать. Хорошо, что память хорошая, мозг излишней информацией не загружен. Вспомнил комбинацию цифр, произнес вслух, моргнул и оказался на том же дворе, но уже годы спустя. Вот и труба на месте, и циферки. Что это было? Наваждение? Или каким-то образом он перенесся на много лет в прошлое? После раздумий этот вариант отверг. Пускай на 10–20, да хоть на 30 лет назад, но тогда люди ведь не расхаживали с ножами в спинах или топорами в головах. Выходит, попал в мир мертвых, причем умерших не своей смертью, а насильственной. Мурашки по коже пробежали. Неужели цифры именно для этого написал Пель собственноручно? Грифоны, цифры – все же не человек хозяин, а колдун! Несколько недель Матвей ходил под сильным впечатлением. Кому еще дано видеть загробный мир?

Может, он не те цифры озвучил? Ведь не зря на трубе их много. И когда Пель писал цифры, наверняка знал, что они означают. Как же Матвей сразу не догадался? Набор цифр – это же своеобразный адрес, куда попадешь, если произнесешь нужную комбинацию. И вернулся он удачно, вспомнив цифры. В выходной, в воскресенье, когда аптека закрыта, как и другие заведения, потому как в воскресенье работать грешно. Господь сам отдыхал на седьмой день сотворения мира и людям завещал.

Самый хороший опыт – неудачный, если человек склонен проанализировать неудачу и сделать выводы. Таких слов Матвей не знал, но поступил правильно. Просто вышел во двор с листком бумаги и карандашом и переписал все цифры. Губами не шевелил и цифр не произносил – помнил, чем это кончилось. Да еще повезло, что цифры запомнил и смог вернуться. И сейчас он поймал себя на мысли, что хочет испытать это снова. Кто из людей побывал в потустороннем мире и вернулся? То-то! Будет что позже своим детям рассказать. Потому как каждый мужчина жениться должен, детишков народить, продолжить род. Иначе пустоцветом проживет. Не зря в Библии писано – плодитесь и размножайтесь!

Все записанные цифры проверил, ошибка чревата серьезными последствиями. Бумажку с цифрами спрятал, сложив листок в несколько раз, в тайничок в каморке. Был под подоконником у него тайник, куда небольшая книга по размеру войдет, а уж листы бумаги и подавно. Тайничок он обнаружил случайно, когда стол отодвигал. Вероятно, его соорудил кто-то из бывших работников, причем не сотрудников Пеля, ибо Матвей устроился на работу в числе первых. Прятать в тайник до поры было нечего, а сегодня он пригодился. И лежал там листок с записями почти месяц. Во-первых, потому что боязно было. А ну как снова попадешь в мир убиенных? При одном воспоминании об этом дурно становилось. А во-вторых, выжидал, пока хозяин уедет по делам.

Наконец Пель уехал в Москву на три дня. Матвей дождался, пока сотрудники после работы разойдутся. Из тайника вытащил бумагу, карандашом обвел первую строчку, чтобы ничего не перепутать. Вышел через черный ход во двор. Цифры можно было и в аптеке прочитать, но подействует ли? У вентиляционной трубы постоял. И боязно цифры читать, и хочется посмотреть, как в иных землях жизнь протекает.

На бумажке цифры прочел… В лицо ветер дунул, Матвей глаза прикрыл от пыли, почувствовал яркий свет даже через прикрытые веки. Открыл глаза и замер. Вокруг улицы города, но не Санкт-Петербурга, и город нерусский. На домах красные черепичные крыши, окна узкие, стрельчатые. Сами улицы не прямые, как в его городе, а изгибаются, и шириной – только одной карете проехать. Да и не это главное, а одежды да речь иноземная.

Мимо два господина прошли, беседуя друг с другом. Язык чужой, но, что странно, Матвей все понимал. Хоть бы узнать, в каком он городе и какой стране. Огорчился, что денег с собой нет. Обедал давно, сейчас в животе урчало, хотелось кушать. О деньгах не подумал, сейчас бы пригодилась пара монет. При мысли о деньгах засмеялся. Ну, достал бы он из кармана медяки, а кому они в чужой стране нужны? Однако вопрос решился быстро. К дому, на первом этаже которого помещалась торговая лавка, подъехала подвода. Ездовой слез, махнул Матвею рукой. На подводе, прикрытые дерюжкой, лежали рулоны тканей: шелк, хлопок, шерсть разных расцветок.

– Неси в лавку! – указал ездовой.

Дело непыльное, но рулоны тяжелые. Пока все перенес, вспотел. Зато получил от ездового, вероятно владельца лавки, три местных медяка. Много это или мало, не знал. Но решил искать трапезную или харчевню. Неважно, как ее называть, другое дело – хватит ли денег сытно покушать? А еще забота была: где ночевать? Судя по положению солнца, дело идет к вечеру. Что это за страна, какую религию почитает государственной? На мусульманскую не похожа, больше – на Голландию, какой Матвей себе ее представлял по гравюрам в старых книгах.

У Пеля в служебном кабинете две стены занимают книги. На одной стене – все про химию, алхимию, на стеллажах другой – жизнеописания людей разных народов, их привычки. А еще энциклопедии, справочники. Иной раз Матвей брал почитать после дозволения хозяина. Не позволял Пель прикасаться только к древним манускриптам по алхимии, уж больно они ветхие. Писаны тушью на пергаменте, но за века поистлели. Наверняка хранились не в лучших условиях и пережили своих хозяев. Но запретный плод сладок и, когда хозяина не было в аптеке, Матвей почитывал их. Листал бережно, осторожно, памятуя о стоимости. А только ума не хватало осилить знаки и термины, потому как писаны на латыни и других непонятных языках. Как-то раз Пель указал на один фолиант:

– Один ученый араб писал. Мудрец! Я золотом заплатил по весу.

Матвей изумился. Когда Пеля не было, прикинул книгу на руке. Да фунта два с половиной будет. Для него отдать за книгу столько золота – расточительство необоснованное! Хотя, как позже выяснилось, алхимия дала свои плоды – Пель получил золото. Вот только как: химическим путем из минералов или создав философский камень – неизвестно.

Харчевня оказалась за углом. Народу пока было немного. На Матвея глянули и потеряли интерес. Сразу видно, что беден, не сорвешь с такого в игре в кости, в карты. Матвей увидел в оловянной миске у обедающего человека тушеные бобы с кусками мяса. Выглядело блюдо аппетитно и пахло восхитительно.

Матвей показал пальцем:

– Мне тоже такие.

Слова сами сложились в предложение.

Уселся за свободный столик. Одеждой он отличался от местных. Но море недалеко, он чувствовал его солоноватый запах, и его сочли либо моряком-иностранцем, либо путешественником, коммивояжером. Поевши, посидел немного, потом протянул хозяину заведения на ладони три медяка. Хозяин забрал два, кивнул. Дескать, в расчете.

Матвей вышел на улицу. Ну хоть бы таблички на домах были с указаниями улиц, как в Петербурге. По ним можно понять, на каком языке, стало быть, в какую страну попал. Начал разглядывать оставшийся медяк. Он старый оказался, надписи едва видны, только цифра «5» проглядывается. Пять чего? Франков, эре, пфеннигов? Кроме рублей знал он несколько валют европейских, да и то потому, что Петербург – город портовый, торговые корабли и в гавани стоят, и в Неву заходят, у стрелки Васильевского острова, где мытари товар проверяют. Биржа там и таможня. А впрочем, большой разницы для него нет. В любой стране деньги нужны, для этого работать надо. А кто возьмет помощника аптекаря, коли он языка не знает? Конечно, можно вернуться в свое время, произнеся набор цифр, только какой толк? Интересно поглядеть, как люди живут, увидеть и узнать для себя новое. Если же и деньгу сшибить чудесным образом, так вообще здорово будет.

Всем хорош аптекарь Пель, но жалованье скромное. Но коли поразмыслить, Матвей многому научился, основы профессии познал. И сейчас у него уровень помощника, подсобника, что немного выше ученика, подмастерья. Много такие не зарабатывают. В академию поступить – уровень знаний не тот, надо окончить реальное училище либо полный курс школы, выдержать вступительные экзамены. Да и содержать студиозуса несколько лет отец не сможет, семья небогатая. И каждая копейка, что Матвей зарабатывает, в общий котел идет. А уже возраст, о семье надо думать, только на какие деньги ее содержать? Замужняя баба домашним хозяйством должна заниматься, стирать, похлебку варить, детей уму-разуму учить, когда появятся, а муж – семью обеспечивать. Так что пока о семье думать рано, не сможет Матвей ее содержать. А вот Владимир, приятель его с Малой Подьяческой, уже сватов заслал к прелестнице, потому как папенька его купец, правда третьей гильдии, ниже только торговые крестьяне. Но доход солиднее, чем у семьи Матвея. Не завидовал Матвей, надеялся – сам в люди выбьется. Все же работа у него непыльная, мешки не таскает, молотом на заводе весь день не стучит. Поднаберется опыта и свою аптеку откроет, дай Бог! Вспомнив о Боге, он перекрестился. Прохожий посмотрел на него странно, но ни слова не сказал. Матвей решил больше прилюдно не креститься, пока не узнает, какое вероисповедание у местных.

Решил выйти к морю, а там определиться, где порт. Направился против ветра, на запах моря. Море пахнет солью, водорослями, йодом. Запах сложный и невозможно разложить его на составляющие. На берегу виднелась небольшая рыбацкая деревушка. Люди суетились и толпились на берегу, на кольях висели рыболовные сети. Еще несколько лодок, причем с мачтами под косые паруса, болтались на легкой воде у деревянного низкого причала, уходившего на сотню аршин от берега в море.

Справа, в версте, Матвей определил порт, потому как виднелись парусные суда. Туда и направился. В порту всегда найдется разовая работа – что-то выгрузить, перенести. Выплаты небольшие, но сразу. При приближении оказалось, что все суда торговые, пузатые. Морские военные корабли корпус имели узкий для быстроты хода, а в бортах встроены порты для пушек.

Как всегда, в порту царила суета. По трапам скатывали бочки, несли тюки тканей, тащили ящики. Перекрикивались грузчики, ругались непотребной бранью боцманы и шкиперы. Отъезжали и подъезжали подводы, на которые грузили прибывший товар. Купцу невыгодно, когда простаивает судно. Быстро выгрузили, развезли по лавкам. И сразу в освободившийся трюм уже закатывают или опускают ручной лебедкой другой груз. Если порт умолкает, то только с наступлением темноты.

На подошедшего к причалу Матвея никто не обращал внимания. Матвей спросил проходящего мимо моряка, где можно найти работу. Моряк был не из рядовых. Высокие кожаные сапоги с отворотами, куртка из буйволиной кожи, которая не пропускает воду, на голове широкополая кожаная шляпа. Мореман с большой рыжей бородой, во рту трубка.

– Ступай за мной! – пробурчал моряк.

Он оказался шкипером одного из судов.

– Помогай выкатывать бочки с маслом!

Бочки из трюма по наклонному трапу выкатывали на палубу, затем по другому трапу скатывали на берег, придерживая веревкой. Бочки большие, по полсотни ведер, тяжелые. Если бочку не удержать, покатится, наберет скорость, и ежели не успеет отскочить работник, так с ног собьет, ребра переломает, а то и вовсе жизни лишит. Работы Матвей не боялся, был парнем физически сильным, выносливым. Но к концу разгрузки вспотел, устал, пальцы рук мелко тряслись от напряжения. Зато получил от шкипера пять медяков.

Солнце уже краешком диска коснулось воды. Еще немного – и стемнеет, надо искать ночлег. При любом порте города всегда ночлежки есть на любой вкус – подороже, получше и подешевле, а то и топчан предоставят в общей комнате на двадцать человек. Матвей заплатил за топчан одну монету. Вещей при себе у него не было, украсть ничего не могли, но ночлежка давала укрытие от ветра и сырости. Снимали места люди, желавшие подработать в порту, не имевшие постоянной работы, зачастую не имевшие семьи, выпивающие. Еще не дно, не бродяги, но близко. Матвею нравы здешние не по душе. До полуночи проходили разборки, ссоры среди подвыпивших мужчин. Спать всем мешали, пока не встал здоровяк. Двумя ударами больших кулаков отправил спорщиков в нокаут и грозно сказал:

– Будет кто еще мешать отдыху, отправлю на корм рыбам!

Видимо, крутой нрав здоровяка знали и ослушаться не посмели. Наступила желанная тишина, а вскоре и храп мужских глоток. Утром те, кто перебрал вчера с выпивкой, трясли головами, рожи помятые, глаза залипли.

Матвей отправился в харчевню по соседству. Привык с утра завтракать. В меню жареная на вертеле рыба, лепешки, вино. Сейчас бы горячего чая да пирог с яблоками. Пироги маманька делала просто восхитительные. Но пришлось довольствоваться рыбой. Мелкая, костлявая, но вкусная и дешевая. Рыба, две лепешки и глиняная кружка вина обошлись всего в одну монету. Матвей уселся на лавку подле харчевни. Надо решать, что делать. Искать крупный город, где есть аптека? Либо еще день-два поработать, чтобы деньжата были? Вопрос решился в одно мгновение. На припортовой площади остановилась карета. Кучер привстал на козлах.

– Есть два места до Парижа!

Ну кто же не слышал о Париже, не мечтал там побывать? Матвей подошел к кучеру.

– Один? Деньги вперед.

Матвей достал монеты, раскрыл ладонь, показал. Кучер засмеялся:

– Этого хватит на несколько лье. Ступай прочь!

Пассажиров кучер не нашел. Может, они и были, но, как Матвей, безденежные. Однако юноша далеко не отходил. На запятках кареты была площадка для вещей пассажиров – коробок, сундуков, баулов. И, когда карета тронулась, он успел заскочить на грузовую площадку. Трясет, из-под колес пыль летит, зато едет! По пути делали две остановки, чтобы дать отдых лошадям, а пассажирам – размять ноги, перекусить в придорожной харчевне. Матвей соскакивал, отходил в сторону, стараясь не попадаться на глаза кучеру.

К вечеру добрались до города. Матвей был разочарован. Город не так велик и величественен, как представлял он, расположился на холмах вдоль реки. Это какой же год ныне? И кто правитель? Впрочем, это уже второстепенно. Сейчас надо поесть и переночевать. Харчевня нашлась быстро – на улице полно вывесок, и читать их не надо, потому как нарисованы рыба на блюде либо куриная тушка на вертеле. Поел на последние деньги и побрел по улице, отыскивая аптеку. Надеялся наняться, приложить приобретенные знания. А нет вывесок! Наверное, находятся в другом месте, решил Матвей.

Смеркалось. Надвигались тучи, грозя дождем. Надо искать укрытие. Матвей приметил нищего, пошел за ним. А тот за угол свернул и спустился под мост. Сразу под мостом находилось излюбленное место клошаров, как называли бездомных. Сверху каменная проезжая часть защищала от дождя. Нищий там оказался не один, с ним было человек пять. Горел небольшой костер, над которым висел котелок, булькало варево. На Матвея покосились, но не прогнали и не расспрашивали. Коли пришел человек под мост, стало быть, допекло, ночевать негде.

Матвей устроился подальше от воды. Жестко, да еще проезжающие по мосту кареты громыхают колесами, лошади стучат подковами. Шумно. К полуночи движение стихло, усталость взяла свое и Матвей уснул. Проснулся он отдохнувшим. Умылся в реке, чем немало удивил клошаров, выбил пыльную одежду. Быть похожим на клошаров не хотелось, иначе на работу не возьмут.

Город просыпался рано. Когда проходил мимо пекарни, ощущал запах свежевыпеченного хлеба. Стало быть, пекари встали еще глубокой ночью, замесили тесто, разожгли печи, потом выпекали хлеб, чтобы утром горожане могли его купить. От запаха свежей выпечки рот наполнился слюной, в желудке засосало.

Наверное, стоило искать разовую подработку, чтобы заработать немного и покушать, а на сытое брюхо уже аптеку искать. Повернул к реке. Город большой, Сена в море впадает – значит, где-то должен быть порт. Многие товары проще и безопаснее перевозить судами, чем на подводах. Франция – не Римская империя, и мощеных дорог, как и улиц, в городе не так много. Дороги Рима построены рабами, коих было множество с покоренных земель. Строили качественно. Многие сохранились до наших дней.

Вместо порта вдоль берегов Сены было несколько причалов, где стояли корабли и шла погрузка-разгрузка. Матвей подходил и спрашивал, не нужен ли работник. В одном месте – отказ, на следующем причале – тоже. К третьему подошел. Грузчики выносят из трюмов тюки с хлопком. Подумалось: из Египта груз.

Молодой человек подошел к борту судна, где у сходни стоял капитан или его помощник. Обычно судном командовал его владелец. Но были и нанятые кормчие, если владелец был богат и имел несколько судов. Спросил, не нужен ли работник. И был грубо послан. Ну, сказал бы – не требуется. Матвей из простых людей, слышал выражения и похлеще. Русский язык в матерных выражениях значительно ярче, сильнее и образнее любого иностранного. Но если бы за дело ругали, а то за невинный вопрос!

Матвей обиделся, но вида не подал, повернулся уходить. Да все же Господь видит все, и кара пришла мгновенно. Шкипер, а это был он, повернулся к грузчикам, рявкнул:

– Шевелитесь, канальи!

Судно в это время качнуло, грубиян не устоял, упал с палубы на причал. Высота небольшая, метра полтора-два, но упал неудачно, завопил от боли. Штанина кровью окрасилась. Грузчики замерли. Матвей сначала хотел уйти. Он не врач и даже не фармацевт, только помощник. Да и зачем помогать тому, кто обидел незаслуженно? Грузчики принялись обсуждать, что предпринять. Собрались в кружок, загалдели. Матвей все же решился помочь. Вернулся по причалу к сходням, осторожно задрал брючину. О! Мышцы и кожа порваны, из раны торчит кость. Вид жуткий. Подошедшие грузчики сразу отошли в сторону. Открытый перелом, дело серьезное, надо транспортировать его к врачу.

– Эй, кто-нибудь! Подгоните телегу!

Двое грузчиков пошли до ближайшей улицы, Чтобы остановить возчика с подводой.

– На судне есть команда? Может, найдется чистая тряпка для перевязки?

Один из грузчиков взбежал на судно и направился к кормовой надстройке. Оттуда вышел уже вдвоем с солидным господином. Увидев вблизи перелом, господин охнул:

– Франсуа! Как же ты неосторожно!

– Мсье, прекратите причитать! Нужна чистая тряпица и две маленькие дощечки.

Матвей видел, как оказывают помощь при переломах. Питерские зимы промозглые. Снег ночью выпадет, а утром влажный ветер с залива подует, и гололед случается. Народ падает, руки-ноги ломает. И в первую очередь свидетели происшествия помогают пострадавшему зайти в аптеку. Хм, можно подумать, это лечебница, больница Святой Магдалины! И за зиму такие казусы не раз и не два случались. Поэтому Пель держал узкие чистые полосы хлопчатой ткани для перевязок, дощечки. Первым делом обездвижить обломки надо, потом на подводе или санях везти пострадавшего к доктору.

Поскольку Матвей Пелю в этих случаях помогал, порядок действий знал. И сейчас не растерялся. Капитан или владелец судна принес из каюты все, что требовалось. Матвей ловко перевязал, потом прибинтовал дощечки к месту перелома.

– Хм, ловко у тебя получается! – заметил капитан. – Лекарь?

– Фармацевт, – повысил себя в должности Матвей.

– Пойдешь ко мне на судно? – предложил капитан.

– А на каких условиях?

– Проживание на судне в отдельной каюте, еда как у всей команды и два ливра в неделю жалованье.

Откуда Матвею было знать реальную стоимость денег? Много это или мало? Не дает ли хозяин слишком малую цену? Или нужно поторговаться? Решил согласиться, а дальше видно будет.

Кивнул головой:

– Согласен.

– Ну вот и славно. А сейчас сопроводи моего помощника к лекарю. Вот деньги.

Капитан передал мешочек с монетами. Уже и подвода подъехала. Грузчики осторожно погрузили шкипера на телегу, Матвей уселся за извозчиком. Капитан спросил извозчика:

– Знаешь улицу Святого Франциска?

Извозчик кивнул.

– Езжай туда, увидишь вывеску с чашей и змеей.

– Пьяная змея? – удивился извозчик.

– Я понял, – кивнул Матвей. – Едем!

Трясло на телеге по булыжной мостовой очень сильно. Что делать, если рессоры к дилижансам придумали два века спустя?

Глава 2

Святая инквизиция

Доехали. Матвей по ступенькам дома взбежал, рассказал, как мог и умел, про травмированного. Видимо, взволнованность его сыграла роль, доктор в зеленом камзоле послал двух слуг, которые принесли пострадавшего. Лекарь осмотрел место перелома, срезав повязку, пробурчал:

– Двадцать су – и он останется у меня на пять дней.

Матвей отсчитал монеты. Уже позже узнал, что во Франции со времен Карла Великого действует двенадцатеричная система счисления. В золотом экю было три ливра, в ливре – двадцать су или двести сорок денье. Ливры были серебряные. Что занятно, на монетах не указывался номинал. Они стоили столько, сколько стоил металл, из которого они были отчеканены. Если во главе страны становился новый монарх, на монетах чеканили его портрет. Наряду с новыми монетами ходили старые.

Матвей со шкипером не попрощался, помнил обиду. Хотя ссориться было не с руки. После капитана или владельца судна второе лицо – штурман, если он был, ниже его – шкипер.

Извозчик, получивший от Матвея десять денье, уже уехал, пришлось идти пешком. Матвей вовсе не расстроился, было интересно посмотреть город. Ну и сравнить с Петербургом, который почитал лучшим городом.

Послышался какой-то шум, напоминавший шум прибоя. Еще немного – и справа показался переулок. Шум доносился оттуда. И народ с улицы Святого Франциска шел туда. Матвею интересно стало, тоже свернул. Вышел на площадь, на которой было полно народу. На возвышении стоял католический священник, как немного позже узнал Матвей – монах-доминиканец. Инквизиция была создана католической церковью для борьбы против ереси – реальной или выдуманной. Сначала в обязанности дьяконов входили розыск еретиков среди паствы и исправление их заблуждений. А епископский суд отлучал от церкви.

В 1215 году был создан особый суд церкви под названием «инквизиция», введен Индекс запрещенных книг, стала осуществляться цензура. Еще со времен папы Иннокентия III на должности цензоров, судей и прочих лиц инквизиции назначались монахи доминиканского ордена, как наиболее рьяные защитники католических правил.

Для Особого суда большое значение имело чистосердечное признание подозреваемого. Зачастую, если обвиняемый в ереси отрицал крамолу, применяли пытки, под которыми любой мог оговорить себя. Особо упорствующие могли пыток не пережить. Если признался, материалы передавались в суд. Наказания, как правило, были жестокими. Кровь проливать церковь не любила, поэтому виновных в ереси приговаривали к смертной казни через сожжение на костре или удушение.

В конце 15-го века прямо поветрие пошло, красивых женщин завистницы обвиняли в связях с ведьмами, в колдовстве.

Наибольшую силу, жестокость инквизиция проявила в Испании, Португалии, Италии. В Испании при инквизиторе Торквемаде в период с 1483 по 1498 год было сожжено на кострах 8800 человек, 6500 человек удушено удавкой палача, у девяноста тысяч конфисковано имущество. Причем доносы писались на людей зажиточных, у которых можно было конфисковать дом, землю, имущество ценное.

Монах зачитал приговор суда, двое тюремщиков вывели молодую женщину. Одежда разодрана, в пятнах крови. Ее привязали к столбу, и тюремщики стали обкладывать ее со всех сторон до пояса хворостом с заранее приготовленной телеги. Народ умолк в ожидании жестокого действа. По знаку монаха к столбу с несчастной приблизился палач, на голове красный колпак с прорезями для глаз, в руке факел. Палач бросил горящий факел на валежник. Сухие ветки сразу ярко вспыхнули, затрещали. Приговоренная к сожжению женщина закричала – страшно, истошно, обреченно. Толпа взвыла в восторге:

– Уйди в преисподнюю, проклятая ведьма!

– Дьявольское отродье, поделом тебе!

– Ведьма! Послужи теперь Сатане!

Крик оборвался. Видимо, женщина потеряла сознание от болевого шока. Над площадью висел дым и стоял тошнотворный запах горящей плоти. Матвея даже затошнило. Он выбрался из толпы, растолкав вопящих зрителей, и продолжил путь к набережной, благо хорошо запомнил дорогу. Его поразило поведение горожан. И это Европа, которая кичилась своей культурой, благочестием, порядочностью, насмехалась над лапотной Россией? Да каждая российская семья раз в неделю ходила в баню, меняла исподнее. А в считавшей себя просвещенной Европе мылись дважды – при крещении и отпевании. Короли, бывало, принимали ванны в лепестках роз, так случаи эти единичны. Хотя было с кого брать пример – с древних римлян или жителей Византии, у которых были общественные термы, где рабы терли кожу свободных граждан, умащивали благовониями. К тому же и римляне, и византийцы, и греки тщательно сбривали все волосы на теле, что разучились делать европейцы. Усы, бороды, волосы на теле стали считаться признаками мужественности, тогда как пахло от рыцаря тошнотворно.

В шоке от увиденного, в прострации Матвей добрел до судна. Его уже разгрузили и, как сказал капитан, теперь ждали подвоза товара для погрузки.

– А пока я приглашаю на обед в мою каюту.

На флоте, торговом и боевом, была заведена привычка – офицеры обедали в каюте капитана. Это была самая большая каюта. С увеличением размеров судов появились кают-компании для офицеров и отдельно для матросов.

На судне «Святая Магдалина» кроме капитана было три офицера. Флот не военный, но помощников капитана называли офицерами. Штурман, боцман, лекарь Матвей. Еще отсутствовал травмированный шкипер.

Капитан скороговоркой прочел молитву, приступили к трапезе. Тушеные бобы с мясом, пшеничные лепешки и всё запивали вином из кувшина. Для Матвея было непривычно. По праздникам или после бани он пил пиво, а более крепкие напитки, вроде сидра или бражки, батенька запрещал. А ослушаться родителей он не смел.

После трапезы капитан спросил:

– Как там Франсуа?

– Я оставил его на попечении доктора. Именно там, где вы приказали. За лечение отдал двадцать су за пять дней.

– Очень не вовремя заболел шкипер. Серж, будешь пока исполнять его обязанности.

– Слушаю, мой капитан.

Сержем оказался боцман. Он же проводил Матвея в его каюту. Вообще-то, каюта была лазаретом, в котором было три топчана. Один – для лекаря, а два – для болящих. Матвей сразу залез в рундук. Одни нехорошие слова на языке! Рулончик хлопчатой ткани для перевязки, немного сушеного и толченого мха для гноящихся ран. И все! Матвей вернулся к каюте капитана, постучал и, получив разрешение, вошел.

– Мсье капитан!

– Можешь называть меня Александер.

Именовать, как в России именуют старших, по отчеству, по фамилии не было принято.

– Я обследовал рундук с припасами. Он почти пуст.

– Еще бы! Лекаря на этой посудине не было уже полгода. Деньги, что я давал, еще остались?

– Больше половины.

Для убедительности Матвей вытащил мешочек с монетами, потряс им.

– Сегодня уже поздно, завтра с утра иди в город, купи все, что считаешь нужным.

– Слушаю, капитан!

Вернувшись в каюту, невеликую по размеру, пять шагов на шесть, принялся прикидывать потребности. Опыта, конечно, у Матвея не хватало… Одно дело – прессовать таблетки или составлять по прописи микстуры, другое – лечить. О лечении он знал со слов Пеля или из бесед Пеля с докторами, невольным свидетелем которых иной раз бывал. Все же он набросал карандашом на клочке бумаги требуемое. Вот только где это взять? Существуют ли аптеки или иные аналогичные заведения? А еще интересовало, какой ныне год. На монетах было только изображение государей, без даты. Но что-то одежда на парижанах какая-то… не дряхлая, но устаревшая по фасону. Он хоть и не модник, а подметил. И что еще удивило – время обеда. В России обедают в полдень или немного после него. А здесь часов в шесть-семь пополудни, в России это время ужина. Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, придется приспосабливаться.

После скромного завтрака – бутерброда с сыром и кружки вина – достал из кармана клочок бумаги, чтобы свериться, не забыл ли чего. Подошел капитан, глянул Матвею через плечо:

– Ты разве грамотный?

– А как же!

– На каком языке написано? Я что-то не разобрал.

– На латыни, я же фармацевт!

Не говорить же, что на русском. Знает ли капитан о Московии? Или Герберштейн описал такую страну позже?

Утомился Матвей, пока обошел несколько аптек и купил нужные припасы. Зато и кривые иглы были для шитья ран, и шелковые нити, и перевязочный материал, и разные травы. Причем травы сам нюхал, дабы не купить подделку. Правильно собрать и высушить траву – целая наука. Одни травы или цветы надо собирать утром, до рассвета, когда нет сокодвижения, другие – вечером. Да правильно сушить – обязательно в тени, на легком сквозняке. Тогда сила их будет наиболее велика и лечебный эффект существенный. В свое время Парацельс говорил: «Все есть яд и все лекарство, зависит от дозы».

Разговорившись с парижским аптекарем, из-под полы купил загустевший сок цикуты. Растение ядовитое, но может пригодиться. А еще стеклянную бутыль со спиртом. Но не пить втихомолку Матвей собирался, а протирать им руки и инструменты перед оказанием помощи страждущему.

Спирт впервые получили из вина арабские химики в 860 году. Во Франции он был получен Арно де Вилльгером в 1334 году, а с 1360 года началось его массовое изготовление.

Уже и мешок с припасами был полным, и мешочек с деньгами, полученный от капитана, опустел. С остановкой на отдых Матвей добрался до судна. А здесь уже вовсю идет погрузка. По одному трапу закатывают с набережной на палубу судна бочки с вином, а по другому трапу скатывают их в трюм. Ну да, во Франции полно виноградников, подходящая земля для лозы, теплый климат. Вино с удовольствием покупают в странах северных: Швеции, Англии, даже германских землях. Пробовал как-то Матвей рейнское вино – кислятина!

Все в своей каюте разложил по полкам; как мог, закрепил бутыль со спиртом, чтобы при качке не опрокинулась. Спирт же денег стоит.

К вечернему обеду погрузку закончили, капитан расплатился с грузчиками, люки трюмов закрыли на деревянные засовы, а капитан еще и замки навесил. Трап втянули на судно, теперь между бортом и набережной не меньше двух аршин, посторонний не проберется. Капитан объявил, что отплытие утром.

После обеда, когда покинули капитанскую каюту, боцман пробурчал:

– Жофруа, как всегда, даже дня отдыха не дал! В хорошую харчевню сходить, попьянствовать с приятелями, со шлюхой в борделе переспать. Всё деньги, деньги.

– Не нравится – спишись на берег, – ответил Матвей.

– Зачем мне деньги, если их некуда спустить? – пробурчал боцман.

Для Матвея удивительно. В мире столько интересного – книги, картины, занятные вещицы в музеях, а Роберу только низменные страсти нужны. Боцмана звали Робером, что означало «яркий». Из яркого была только красная косынка на шее боцмана. Да и выглядел он скорее пиратом. Пусть так, Матвей не собирался проводить на судне длительное время. Сделает рейс, получит деньги, поглазеет на парижские достопримечательности и домой. Наверное, там уже обеспокоились его отсутствием, в первую очередь родители, да и Пель хватился, как бы замену не нашел. Однако Матвею, как и каждому молодому человеку, хотелось новых впечатлений, мир посмотреть. Когда женится, обзаведется семьей, детьми, уже не получится.

Утром он проснулся от громких команд, бортовой качки. Посмотрел в иллюминатор. Ой! Судно уже поперек Сены, разворачивается, расправив косой парус на бушприте. По палубе громко топочут моряки. Рано встали, солнце только взошло, еще низко стоит над горизонтом. По ощущениям – часа четыре. В аптеке часы были у Пеля в маленьком кармане жилета да в зале – напольные, с латунной гирей, отбивавшие каждый час мелодичным перезвоном. Но у Матвея часов не было – дорого. Хотя мечта была купить. Впрочем, в Париже Матвей часов не видел ни у кого, только на башне у ратуши.

Умыв лицо, поднялся на палубу. Судно уже развернулось и ходко шло по течению вниз, к устью реки, где она впадала в море. Капитан сам стоял за штурвалом на корме. Судно большое, морское, на реке ему тесно. Назывался данный тип гукор – двухмачтовое торговое судно с широким носом и округлой кормой.

Ниже Парижа по течению русло Сены извилисто. Капитан передал штурвал рулевому, но сам стоял рядом. Под одним парусом на фок-мачте судно делало узла три. На глазок Матвей скорость определить не мог, тем более в привычных единицах, боцман подсказал. До Гавра, который стоял в нижнем течении Сены, почти у впадения реки в пролив Ла-Манш, шли неделю. Первые дни Матвей стоял на палубе, обозревал окрестности. Поля очень маленькие, но ухоженные.

В Гавре, крупном порту, остановились для пополнения запасов пресной воды. В баках, установленных в носу судна, она быстро протухала. Для того чтобы сберечь ее свежесть, боцман бросал в цистерны серебряные монеты. Набрали воды, взяли солонины в бочках. И следующим днем вышли в пролив. Матвей ждал, куда повернет судно? Налево, на юг, к Испании или даже Африке? Или направо, на север? Судно сделало правый поворот.

В проливе от кораблей было тесно. Рыбаки ловили рыбу, торговые суда сновали в обе стороны пролива, а еще военные корабли под флагами Британии и Франции, других стран, чьи флаги Матвей не знал, а спросить у штурмана или боцмана стеснялся. Получалась для него эдакая морская прогулка. К такелажным работам – ставить или убирать паруса – его не привлекали, так же как к уборке судна. А как прошли пролив, началась качка. С непривычки Матвей переносил ее скверно. Подташнивало, кружилась голова, аппетит пропал начисто.

Через несколько дней судно еще раз совершило правый поворот. Да они же идут к Балтике! Матвей даже подумал, не в его ли родной город. Вот было бы здорово! А не учел, что Петербурга еще не существует и земли к северу от Балтики заняты Швецией, и Финляндии нет. А на южном побережье – германские земли и города.

Заметно похолодало, и волны не такие, как в Ла-Манше. Прошли проливы Скагеррак, за ним Каттегат. Это Матвей уже у штурмана узнал. Пожалуй, он самый грамотный на судне. В его каюте многочисленные морские карты, где обозначены течения и глубины, особенности фарватеров в узостях. А еще предмет зависти – это знание языков: штурман знал пять европейских, правда, только разговорных. Писал только на родном французском. Еще нравилось то, что Жером всегда приветлив, не кичился положением второго человека на судне после капитана. Если Матвей спрашивал, объяснял коротко, толково. Матвей впитывал новые знания как губка! Интересно было. Это не в подвале аптеки сидеть, дыша удушливыми химикатами. Но по родителям соскучился.

Штурман, а иногда и матросы в свободное время говорили о детях, о семьях.

Уже Киль прошли, как боцман раздал команде абордажные сабли и кривые ножи. Матвей удивился: «Зачем?»

– В этих местах пиратов хватает, а еще шведских военных кораблей.

– Мы же мирное торговое судно? – удивился Матвей.

– Деньги! Всех интересует товар. Посудину возьмут трофеем, команду – в плен. Родственники будут выкупать, если захотят, если осилят по деньгам.

В Балтийском регионе властвовал Ганзейский союз. Создан он был в 13-м веке и продержался до конца 17-го. В союз первоначально входило свободное население города; создан он был для защиты купечества и торговли от феодалов и морских пиратов. Города союза подчинялись нормам городского права – Любекскому, Магдебургскому. Всего в союз на пике могущества входили 160 городов, центром был Любек, где располагалось фактическое руководство Ганзы. Кроме немецких городов – Любека, Гамбурга, Ростока, Киля, Штральзунда, Бремена, Магдебурга, Франкфурта-на-Майне, Кельна, Дортмунда, Данцига, Штеттина, Бреслау и многих других, – туда входили голландские – Гронинген, Девентер, шведские – Стокгольм и Висбю, российские города – Новгород и Псков, а также Колывань (переименованная затем в Ревель и Таллин), Юрьев (позднее носивший имя Дерпт, ныне Тарту). Для защиты морских торговых судов Ганза располагала боевыми кораблями, имевшими на вооружении пушки и абордажные команды. Но только прикрыть от пиратов или корсаров всю акваторию Балтики они не могли.

Вот и сейчас, когда впереди Любек, конечная точка маршрута, слева по борту показался корабль. Капитан Жофруа сразу обеспокоился. У корабля узкий корпус, стало быть, не «купец». Чем больше трюм, тем больше груза возьмет торговое судно. Корабли пиратов были быстроходными, чтобы догнать «купца» либо уйти от преследования военных судов Ганзы.

Капитан приказал команде выйти на палубу, поднять все паруса. До Любека всего пятьдесят миль. Вдруг повезет и встретится патрульное судно Ганзы? Некоторые члены команды стали молиться и просить у Господа защиты. Другие мрачно смотрели на приближающееся судно. Большой разницы между пиратами и корсарами не было. Пираты – шайка разбойников, и если их захватывали на корабле, всех вешали без суда на реях мачт. Корсары – те же пираты, но получившие патент от государя какой-либо страны. Грабили, но процент отдавали государю и находились под его защитой. То есть требовался суд и смертную казнь могли заменить каторжными работами, если не было допущено корсарами зверств вроде убийства пассажиров захваченных судов. Беда была в том, что если груз был ценный, корсары безжалостно убивали всех находившихся на борту. Груз с захваченного судна перегружали, судно жгли либо меняли название и продавали по дешевке, лишь бы быстрее избавиться. Груз мог быть очень ценным – серебро с испанских рудников, воск или меха из Московии, железо из Швеции, ценившееся высоко в Европе за качество.

Матвей, ранее не участвовавший в боях на земле, а тем более на воде, волновался. Если сидеть в каюте и ждать раненых, то можно дождаться пиратов. Воевать? Абордажную саблю – короткую, с широким и слегка изогнутым лезвием – ему вручил боцман, как и всем членам команды. Решил драться. Что он, не русский мужик? Те в драке с супостатами своих не бросают. И команда, если он не будет обороняться, может быть, не осудит, но в душе презирать будет. Не хотелось бы. Волновался. Сможет ли обороняться? И каково это – рубануть по телу человека, желая его смерти?

При приближении чужого судна разглядели, что у него на носу небольшая медная пушечка, называемая кулевриной, на вертлюге. Палить может во все стороны небольшими ядрами либо каменным дробом.

Капитан Жофруа, сам ставший за штурвал, водил судно галсами, эдаким пологим зигзагом. Видимо, чтобы из пушечки трудно было прицелиться. Стрелять пираты не стали, их корабль быстроходнее, да и какой груз на «купце» – не знали. Вдруг огнеопасный? Шелк тоже горит быстро.

Пиратское судно приблизилось. Оно шло уже параллельным курсом, на удалении в три десятка аршин. С него кричали на разных языках:

– Опустить паруса! Не сопротивляться! Тогда никого не тронем!

Но капитан приказов зарифить паруса не давал. С пиратского судна стали бросать кошки. Такие трехпалые железные крюки вроде маленьких якорей. К ним привязаны веревки. Кошки цеплялись за ванты, ограждения палубы. Матросы саблями рубили концы. Концами на флоте называли пеньковые веревки или канаты. Тем не менее некоторые концы быстро перерубить не удавалось, и пираты постепенно подтягивали свой корабль к «купцу».

Когда между кораблями оставалось аршин пять, пираты, раскачиваясь на веревках, стали прыгать на палубу «купца». Первым делом двое разбойников бросились к капитану и ранили его в живот. Когда он упал, его сбросили за борт. Матвей не подоспел на помощь. Возможно, еще был шанс спасти капитана.

Со смертью капитана команда, как по сигналу, прекратила сопротивление. Побросали на палубу сабли, подняли руки. Матвей сделал так же. Один в поле не воин. Пираты первым делом согнали всех на нос судна, собрали все оружие – сабли и ножи. Потом полезли в трюмы, которых было два. Один из пиратов, увидев бочки, спросил:

– Что в бочках?

– Вино, – ответил боцман.

– Откуда?

– Из Франции.

На лице пирата просияла радость. В Европе французское вино считалось лучшим и самым дорогим. Стало быть, груз на «купце» можно было задорого продать. Пираты совещались недолго. Несколько вооруженных головорезов остались на «купце», другие перебрались на судно. С него перебросили на «купца» толстый канат и на обоих судах подняли паруса. Оба корабля двинулись на север, в шхеры. Там можно целую флотилию укрыть, и ее не обнаружат.

Пираты приказали всем спуститься с палубы в жилые помещения. Матвей вернулся в свою каюту. Эх, не успел жалованье получить! А теперь и не получит. Капитана нет в живых. Мелькнуло опасение – не о том думает. Он сейчас пленный. Кто мешает продать его в рабство? Рабы есть почти во всех странах. Уж лучше тогда броситься в море и утонуть, жизнь раба тяжела и беспросветна. Но он придумал другой ход. В бутыль со спиртом весь запас цикуты опустил, бутыль взболтал, чтобы яд быстрее растворился. Сначала содержимое мутноватое было, с осадком, потом постепенно стало прозрачным. Будут пираты людей в рабство продавать – выпьет стакан и быстро покинет этот мир. Однако все естество его противилось. Умирать молодым не хотелось, в жизни столько неизведанного, интересного. Стал отыскивать листок бумаги, на котором записал цифры с трубы во дворе аптеки Пеля. Зачем пить отравленный спирт, когда можно вернуться в свое время? Ну, поругает его Пель, но не в рабство же продаст?!

Бах! От удара ногой распахнулась дверь каюты.

– Ты кто такой?

– Лекарь, доктор.

– О! Нам такие нужны! А что ты там прячешь за спиной?

– Ничего.

Пират оттолкнул Матвея в сторону, увидел бутыль на столе. Вытащил притертую пробку и понюхал.

– О, клянусь всеми святыми, отличное пойло!

Пират вернул пробку в горлышко.

– Нам нужнее! А ты, клистирка, сиди здесь. Когда наши пьяные, они буйные и обидчивые.

Доходчиво сказал. Кушать хочется, а нечего.

Сверху, с палубы, раздался рев нескольких мужских глоток. Видимо, пират показал бутыль. Сейчас начнется пьянка. Умрут все, кто попробует отравленного спирта. Насколько знал Матвей, противоядия не существовало. Вот только когда подействует яд? Спирт мог усилить действие цикуты, а мог ослабить. Точно Матвей не знал, оставалось только ждать. Бутыль емкостью не меньше чарница – в современных мерах четверть ведра, или 12 стаканов. Пиратов на захваченном судне шесть или семь. Даже без цикуты, ежели всю бутыль выпьют, будут пьяными в стельку. Матвея это тоже устроило бы. Прошел час-полтора, наверху, на палубе, не слышно было удалых голосов, воплей или споров. Решил проверить. Вышел из каюты, осторожно поднялся по трапу. На палубу не выбрался, только голову над ней поднял, дабы осмотреться. Виднелись лежащие тела.

Выждал немного Матвей. Все же было страшно. Вдруг пираты пьяные и кто-то из них очухается? Если не прирежет, поскольку для разбойника чужая жизнь никакой ценности не имеет, просто вышвырнет за борт. Даже отлично плавающий человек до германских земель не доплывет, далеко. К тому же надвигается ночь.

Сзади раздался шорох. Матвей испуганно обернулся. Это был боцман Робер. Он шепотом спросил:

– Что там?

– Похоже, перепились. У меня в каюте был спирт в бутыли, один из пиратов забрал.

– Это наш шанс. Надо дождаться темноты, отрубить буксировочный конец.

– На пиратском корабле заметят.

– Не сразу. А ночью искать сложно. У меня старые раны ноют, будет непогода. Луна за облаками, темень и волнение крепкое.

– Удастся ли? Оружия-то нет.

– Пойду поговорю с командой.

Боцман ушел. Матвей наблюдал, но никто из пиратов не шевелился. Вскоре стало темнеть. Ветер крепчал, волны бились о правый борт «купца» и брызги залетали на палубу. Началась бортовая качка.

Вскоре подошел боцман и с ним еще двое моряков.

– Пора, выходим.

С «купца» пиратский корабль видно было смутным пятном. Из-за темноты и волнения на пиратском судне приспустили паруса. А на «купце» паруса были развернуты.

Боцман сказал:

– Надо бы часть парусов зарифить. Иначе догоним пиратов и столкнемся.

Догнать пока не получалось, потому как «купец» имеет объемный корпус и более глубокую осадку. Боцман повернулся.

– Фернан, у тебя топор?

Моряк показал топор.

– Выбираемся на палубу. Ты сразу рубишь канат, а я к штурвалу.

Дальше уже действовали молча. Фернан пробежал к носу, перерубил канат. Боцман уже успел домчаться до штурвала и крутил его влево.

Еще один матрос, Жером, предложил:

– Надо собрать у пиратов оружие.

– Верно!

Собрали абордажные сабли и ножи, свалили их в коридоре.

– А пиратов куда? Похоже, они перепились и сдохли.

– За борт.

– Самое место им в пучине морской.

Матвей с Жеромом брали поочередно тела за руки и ноги, подносили к ограждению палубы и швыряли в воду. Из-за шума ветра, ударов волн о борт плеска тел при падении слышно не было. Четверть часа – и палуба была очищена. Даже кровь отмывать не пришлось, ибо ее не было. Если в порту обнаружится кровь, портовые службы учинят дознание: откуда? А чтобы не сбежали на судне, запрут в городскую темницу.

Уже пиратский корабль скрылся в темноте ночи. Но было страшно. Боцман приказал поднять все паруса. Ветер попутный, небо затянуто облаками, но боцман держал курс по компасу – на юг, там германские земли. И лучше идти рядом с берегами, чем снова наткнуться на пиратов.

Матвей больше на членов команды не надеялся – сдались пиратам без боя! Конечно, корабль и груз не их собственность. Но и пираты их не отпустили бы. Взяв в плен, продали бы в рабство или посадили гребцами на галеры, либо определили в карьер добывать камень для строительства. В любом случае долго не проживешь. И выходит, команда предпочла плен и позорную жизнь, чем отчаянную драку с шансом победить, пусть и небольшим. Матвей был разочарован. Только ли французы настолько трясутся за свои жизни или все европейцы такие?

Читая книги у Пеля, юноша часто встречал имена первооткрывателей, ученых, знаменитых воинов, поэтов. В действительности – полный конфуз, недоумение.

Конечно, боцман рисковал, направляя судно полным ходом. Штурман помочь не мог, звездное небо было закрыто тучами, и определить местоположение невозможно. А близ германских земель много мелких островов и несколько крупных, отмели. Но Господь не позволил случиться кораблекрушению. В предрассветной серости впередсмотрящий закричал:

– Вижу землю!

Боцман скомандовал:

– Спустить паруса! Оставить только на бушприте!

И стал влево крутить штурвал, чтобы идти параллельно земле. Забегали матросы. Рассвету радовались, жизни. Справа показался порт. Оказалось – Росток. К полудню подошли к причалу. Сначала на борт поднялся портовый служащий, выяснил, нет ли больных. Взяв деньги за постой у причала, хотел сойти, но боцман, путаясь в словах, на двух, а то и трех языках, рассказал о пиратах. Чиновник записал, как выглядит судно – сколько мачт, есть ли название, на каком языке говорят пираты. Следом за чиновником явился таможенник, осмотрел груз в трюме.

Уже у причала в команде договорились бочки с вином отдать оптом. Немного проиграют в цене, зато быстро получат деньги. Планировали попутный груз не искать, вернуться во Францию, забрать причитающееся жалованье, остальное вручить семье капитана. Некоторые клятвенно обещали, что больше ногой не ступят на палубу корабля – ни моряком, ни пассажиром. Матвей хотел последовать их примеру. Море – не для него. На судне спасаться от пиратов, непогоды, кораблекрушения можно только коллективно. А команда подвела, смалодушничала. Выходит, поделом ему. Как можно надеяться на людей, которых не знаешь? Впредь наука будет! Вспомнились слова мудреца из какой-то книги: «Жизнь слишком коротка, чтобы пить плохое вино и доверяться людям, которым плевать на тебя!»

Получилось быстро – за неделю. Времена неспешные, потому седмица – это просто стремительно. Неожиданно попался попутный груз – железные изделия (скобы, гвозди). Груз тяжелый, занимающий малый объем. Такой на днище трюма придает остойчивость при сильном ветре. Как только закончилась погрузка, рано утром покинули порт. Встреча с пиратами научила осторожности, судно вели в видимости берегов. Плавание получилось более долгим, но безопасным.

Уже хотелось быстрее добраться до Парижа, получить оговоренное жалованье и сойти на берег. По морю получилось идти назад уже без опасных приключений. А как вошли в Сену, затормозились. Встречное течение и встречный ветер. Фарватер узкий и галсами идти невозможно. А про бурлаков, видимо, во Франции не слышали, либо прошли их времена. Но все когда-нибудь заканчивается, плохое или хорошее. Уже смеркаться стало, как судно пришвартовалось у знакомого причала. Уйти без расчета невозможно, на что тогда жить? Но боцман при дележке уперся. После бегства от пиратов он верховодил командой и управлял судном, фактически став капитаном. Заявил Матвею, что условий договора не знает, а три ливра в неделю – это слишком много, по его мнению. Матвей вспылил:

– Это благодаря спирту из каюты лекаря пираты упились до смерти! А покупал его я здесь, в парижской аптеке!

С трудом сговорились о двух ливрах за неделю. А поскольку плавание продолжалось шесть недель, то получил Матвей двенадцать ливров. Заимев деньги, утром сошел на берег. Для начала решил прогуляться, найти себе постоялый двор, а возможно, и работу у фармацевта. Уже и по-французски понимал и говорил, правда с акцентом. Однако речь простолюдинов не была замысловатой.

Около уличного шарманщика с обезьянкой и попугаем юноша остановился. Вокруг шарманщика полукруг образовался. Кто кидал денежку в кружку, тому попугай вытаскивал клочок бумаги, на котором было предзнаменование. Кому – быть богатым, кому – встретить девушку и влюбиться, кому – путешествие в дальние края. Шарманщик забирал из клюва попугая бумагу, громко зачитывал. Народ встречал предзнаменования криками радости, зависти. Матвей знал, что такое быть голодным, без жилья. Бросил в кружку два су. Шарманщик в знак благодарности кивнул головой. Ведь ему надо было не только самому есть, но и кормить попугая и обезьяну. Насколько успел заметить Матвей, в кружке лежала сущая мелочь – несколько денье. Попугай по знаку шарманщика вытащил бумажку. Шарманщик стал зачитывать:

– Почтенного мсье ждут приключения необычайные! Но берегись рыжей красавицы.

Рыжие женщины встречались редко, во многих странах считались ведьмами или их помощницами. При упоминании рыжей многие перекрестились. И Матвей осенил себя крестным знамением. Только католики крестились слева направо, в отличие от православных. Один из парижан заметил это, скривился, как будто кислое съел. И, когда Матвей направился дальше, последовал за ним. Матвей не оборачивался. Он подумать не мог, что за ним идет соглядатай. Поскольку утром на судне не позавтракал, зашел в харчевню. Заказал половину жареной курицы, пшеничную лепешку, вина. Не спеша поел, расплатился. Не заметил, как жадно блеснули глаза соглядатая при виде денег. Он вертелся неподалеку. Еда Матвею понравилась, да и в самой харчевне было чисто. Спросил, не знает ли хозяин, где есть приличный постоялый двор. Хозяин тоже видел деньги на ладони Матвея.

– А зачем тебе искать? Я сдаю комнаты на втором этаже, можно с окном во двор.

Комнаты с окнами на улицу более шумные, солидные господа предпочитали тишину. Но комнаты с окнами во двор стоили дороже. Матвей об этом уже знал, взял комнату подешевле. Неизвестно, когда удастся заработать еще, деньги надо экономить.

Как только Матвей в сопровождении слуги стал подниматься по лестнице, соглядатай помчался в католический костел, находящийся неподалеку, в двух кварталах. Заявлял на сограждан он уже не в первый раз, получал за это вознаграждение – небольшую долю имущества обвиняемого, если того признавали виновным. Но случаев оправдания пока не было. Если человек отрицал хулу на Господа, причастность к ереси, значит – хитрил, упорствовал в своих заблуждениях. Тогда следствие могло применить пытки. Сознавались все, ибо, когда надевают на ногу «испанский сапог» или помещают в железную бочку над костром, язык развязывается у всех. Но это уже серьезные меры, для начала могли применить что-нибудь помягче, например вырвать ногти, выбить зубы. Зачем они человеку, который сознается в прегрешениях и будет казнен? Немного помучиться – это даже хорошо, чтобы осознал свою вину, приготовился к вечным мукам в чистилище на том свете.

Соглядатай, как не раз уже делал, продиктовал церковному служке прегрешения, которые видел сам у подозреваемого. Служка записал, дал соглядатаю на подпись. Поскольку он был неграмотным, поставил крестик. Обвинитель в заявлении обязательно указывал адрес, фамилию и к пастве какого храма относится. Доносчик был доволен, без куска хлеба он не останется – за неделю уже второй подозреваемый выявлен. Заявление было служкой доставлено к епископу.

– Огюст, бери двух стражников, иди на постоялый двор и приведи ко мне подозреваемого. Надо выяснить, так ли все было на самом деле.

В том, что было так, как утверждал заявитель, епископ не сомневался. Сначала отрицают все, потом сознаются. Служка тоже не раз приводил грешников, потому с двумя стражниками направился к постоялому двору.

Матвей, который после запоздалого завтрака хотел отдохнуть, собирался раздеться, услышал тяжелые шаги нескольких человек в коридоре. Шаги стихли у его двери. Раздался стук в дверь и голос хозяина:

– Мсье, ваша монета оказалась фальшивой! Извольте открыть дверь!

И для этого надо было идти целой толпой? К тому же Матвей уверен был в подлинности монеты, уж как выглядит золото, он знал. Сразу понял: что-то не так. И что за люди с хозяином – неизвестно. Не ограбить ли его пришли? Хозяин видел золотые ливры у Матвея и мог позариться. Побьют, отберут деньги и вышвырнут с постоялого двора. Потому открывать солидный деревянный засов не стал, распахнул окно, выбрался на подоконник, повис на руках, спрыгнул. Все же второй этаж высоко, ибо потолки на первом высотой шесть-семь аршин. На ногах не удержался, упал на четвереньки. А в спину острая железяка упирается.

– Даже не вздумай дергаться, приколю, как навозного жука.

Опытные стражники разделились. Один пошел со служкой и хозяином к номеру на втором этаже, другой стоял у входа.

Матвей мысленно выругался. Побывал в непродолжительном пиратском плену, повезло вернуться, получить деньги – и на тебе! Так ведь не знал за собой никакой вины, вот что досадно!

Из дверей выбежал второй стражник, за ним хозяин, следом служка. Матвея подняли, связали руки грубой пеньковой веревкой.

– Шевели ногами!

Стражник толкнул Матвея в спину. Какое-то дикое недоразумение! Хоть и было волнение, но и уверенность была, что разберутся, отпустят. Ничего противозаконного он не совершал – никого не избил, не обворовал, не убил.

Привели Матвея в храм. Епископ потряс перед Матвеем листком бумаги.

– Сознаешься ли в ереси?

Матвей удивился. Какая ересь? Он православный, супротив Господа никогда хулы не говорил, на устои церкви не посягал. Да и какое отношение имеет к нему католический священник?

– Отрицаю. Я иностранец, из Московии, только сегодня утром прибыл в Париж на судне. И что же я мог совершить противозаконного?

Епископ как будто не слышал Матвея.

– Значит, упорствуешь? Стража, отведите его в аббатство Сен-Виктор.

В Париже было множество церквей и шесть аббатств, где проживали монахи разных орденов – францисканцы, доминиканцы, кармелиты, бенедиктинцы. Были еще и тамплиеры, но в 1307 году орден, занимавший замок Тампль, был разгромлен. Просто потому, что король задолжал ордену огромную сумму, а возвращать сильно не хотелось.

В Париже было еще несколько тюрем для уголовных преступников – Сен-Клу, а также епископская при церкви Витри-сюр-Сен. С уголовниками не церемонились – за воровство отрезали уши, раскаленным железом выжигали губы, чтобы видны были зубы. А еще вешали, четвертовали, отрубали головы, топили, заливали в глотку раскаленный свинец. Так и это не весь перечень. Места публичных казней и позорных столбов: Гревская площадь, Сен-Жермен-де-Пре, капитально сделанная виселица перед собором Парижской Богоматери, виселица в Монфоконе – для людей известных и богатых.

В аббатстве монахи были странниками, надзирателями, они же при необходимости вершили дознание – обязательно в присутствии секретаря, ведущего записи, и двух священников, допрашивающих подозреваемого. Обязательны были два свидетеля, клявшихся на Библии в том, что будут говорить только правду и ничего кроме правды.

Матвея обыскали, прежде чем определить в камеру. Изъяли деньги, а хуже того – листок, где записаны цифры с вентиляционной трубы, прозванной позже башней грифонов. Листок этот был для Матвея надеждой вернуться в Санкт-Петербург, некой опорой. Монах, присмотревшись к цифрам, спросил:

– Это что такое?

– Записывал, кто мне и сколько должен.

– Врешь! Это бесовские цифры! Будет первой уликой в деле.

Настроение, и так не самое лучшее, испортилось окончательно. Провели по коридору, втолкнули в камеру. Свет и воздух проникали через маленькое оконце вверху, у самого потолка. На полу – полусгнившая старая солома, на ней лежат двое. Еще один сидит в углу. На его руке железный наручник, цепью прикован к кольцу в стене. Матвей, войдя, остановился.

– Не нравится? – захохотал прикованный к стене.

Смех какой-то дикий, похожий на смех юродивого или полоумного. Матвей встречал таких на кладбищах или на папертях церквей, выпрашивающих подаяние. Усталость, нервное напряжение сказались, он присел на сено, спиной прислонился к стене. Закрыл глаза. Надо все продумать. И в первую очередь вспомнить все, что с ним происходило, начиная с того момента, когда он сошел с корабля.

Матвей постарался вспомнить каждую минуту. Есть! Мужчина стоял недалеко от шарманщика, потом он же в харчевне… А потом, уже после его ареста стражниками, эта же рожа мелькнула на тротуаре с другой стороны улицы. Три раза – уже не случайность! Вот же гад! Не он ли написал донос? А хоть бы и он. Доносчик на свободе, а Матвей – в узилище. Стены тюрьмы каменные, толстые и прочные, строили на века. Сломать стену или сделать подкоп невозможно, как и распилить решетку на окне. Надо искать какой-то выход. Государство за него не вступится, время другое. Да никто и не знает, где он. Попытался вспомнить, какие цифры называл. Вроде простые, но важна последовательность. Сколько ни напрягал мозги, не получалось.

– Эй, мсье! Ты не умер? – спросил один из тех, кто лежал на сене в двух аршинах от Матвея.

– Не умер, думаю.

– Ты не француз, слышу по разговору. Зачем приехал? Чем на родине не жилось?

– Дурак потому что!

– Ты откуда будешь?

– Из Московии.

– О! Где холодно, снег, люди в шкурах до сих пор ходят, как в старину.

– Это не шкуры, а шубы, иначе в морозы не выжить.

Помолчали. Потом француз сказал:

– Меня звать Леон, рядом Люк, а прикован Сильвестр. А тебя как?

– Иван.

Матвей решил не называть настоящего имени. Почему? Сам не понял. Вроде слышал от кого-то, что по имени могут порчу навести. Да какая порча, если жизни могут лишить?! И долго со следствием инквизиторы тянуть не будут. Узников кормить надо, а это расходы.

Помолчали. Матвей спросил:

– Вас за что сюда заключили?

Леон засмеялся.

– Здесь у всех одно обвинение – ересь. Иногда богохульство. Ты лучше признайся сразу.

– Так я не совершал ничего и только утром сошел с корабля!

– Следствию и суду плевать. Если на следствии не сознаешься, будут пытать очень жестоко и больно. Если повезет дожить до приговора, изломанным и измученным, будешь молить Господа, чтобы мучения кончились быстрее.

– В любом случае казнят?

– Что-то не припомню я, чтобы помиловали. А сознаешься – взойдешь на эшафот целехоньким.

– Не хочу!

– Э, а кто хочет? Только вчера из нашей камеры увели на казнь одного. Он тоже иноземец, как ты. И вины за ним не было.

Матвей подумал, не специально ли уговаривают, чтобы сознался. Не подсадные ли утки? Пока была возможность, решил вздремнуть. А сон не шел, слишком опасная ситуация, угрожающая жизни.

Загремел замок, монах внес ведро с водой и кружку.

– Больше воды сегодня не дам. Делите по-братски.

Матвей выругался по-русски, все равно монах не поймет. Вот жмоты, даже воды жалко!

Вечером принесли лепешки и луковую похлебку. За неимением ложки пришлось ее пить из оловянной чашки. Но появилось чувство сытости на короткое время. Еда дешевая, несколько денье стоит. Так что не разорится на узниках аббатство.

За оконцем стало темнеть, в камере уже сумрак. Матвей спросил шепотом:

– За что Сильвестра приковали к стене?

– На монаха бросился, начал душить. Завтра его казнить должны.

У Матвея мурашки по спине. Как-то обыденно о казни сказал Леон, от того эффект сильнее.

А утром увели сразу двоих – Сильвестра и молчаливого Люка.

В обед монах принес лепешку и горсточку тушеных бобов и язвительно сказал:

– Ваши бывшие соседи уже болтаются на виселице. А души их мучаются в преисподней. Молитесь, замаливайте грехи!

Хм, и правда, ни вчера, ни сегодня в камере никто не бормотал молитву, не крестился. Разочарованы в Боге?

– Леон, ты почему не молишься?

– Зачем? Суд уже состоялся, так что скоро будет высший суд, уже там!

Леон ткнул пальцем вверх.

– Там и поговорю с Господом, если он есть, почему не защитил невиновного. Если Бог позволяет лишать жизни невинных, стало быть, он жесток, кровожаден.

От двери раздался голос монаха:

– Правильно тебя приговорили. Ты настоящий еретик!

– Подслушивать недостойно доброжелательного мужа! – ответил Леон.

Монах хихикнул и, позвякивая ключами от камер, ушел.

– С новыми сокамерниками громко не говори, сам видишь – и у стен бывают уши!

Следующим утром Леона увели. В полдень пришли за Матвеем. Для следствия в аббатстве была отведена большая комната. За столом сидели два монаха-инквизитора, за отдельным столом – секретарь со стопкой бумаги, чернильницей, очиненными гусиными перьями, сбоку на скамейке – два месье как свидетели.

У Матвея спросили фамилию, род занятий, возраст, потом о ереси.

– Ничего не говорил дурного, а что крестился не так, то только потому, что в моей стране православие, принято так.

Следователи стали переговариваться между собой.

– Откуда ты?

– Из Московии, два дня назад сошел с судна, никогда раньше в Париже не был.

Следователи посовещались.

– Поскольку ты упорствуешь в своих заблуждениях, завтра допрос будет в присутствии пыточных дел мастера.

Матвей стал громко ругаться по-русски. Не поймут, а он хоть пар выпустит.

Глава 3

Казнь

Ночь прошла в бессоннице, раздумьях. Утром, когда Матвея привели к следователю, он сразу заявил, что виновен, крестился неправильно, но каноны Библии признает. Монахи обрадованно переглянулись. Еще один еретик выявлен, не зря монахи свой хлеб едят. Зато палач в углу разочарованно вздохнул. На небольшом столике рядом с ним были разложены инструменты – клещи, молоток, длинные и толстые иглы, еще какие-то непонятные железяки, но об их предназначении лучше не знать и на себе не пробовать.

После того как секретарь записал признание, монахи объявили, что суд состоится завтра, поскольку несколько человек уже сознались, а собирать для каждого – слишком много чести для еретиков.

В камеру к Матвею бросили еще троих. Теперь он на правах старожила просвещал их. Попасть под обвинение легко, по доносу. Но об оправданных подозреваемых никто не слышал. И потому выход из тюрьмы был один – через эшафот. Если бы кто помог сбежать во время перевозки к месту казни… Только нет у него таких знакомых. Да и не всякий возьмется за опасное дело, потому что страшно, приговоренных везут к месту казни на телеге в железной клетке, под конвоем стражников. И каждый прохожий считает своим долгом обругать, а то и плюнуть в осужденных, бросить камень. С одной стороны, таким образом люди демонстрируют свою лояльность светским и церковным властям, а с другой стороны, показывают свое отношение к еретикам. Многие на самом деле верили в демонов, ведьм, ересь и были убеждены, что таких вероотступников следует уничтожать.

Так, в одну ночь произошла массовая резня гугенотов в Париже, когда были убиты три тысячи человек. И аббат Арнольд сказал: «Убивайте всех, Господь узнает своих!» А по всей Франции были убиты тридцать тысяч человек. Предполагалось, что истинные католики попадут в рай, а другие – грешники и вероотступники – в ад. По мнению Матвея, православная церковь была куда милосерднее, людей на площадях не сжигала на потеху публике.

Суд был скорым, обвиняемых заводили одного за другим в комнату, зачитывали обвинение. Потом короткое совещание и вердикт:

– Виновен в ереси. Приговорен к очищению огнем.

Эко ласково – очищению! Жестокой пытке! Матвей был именно такого мнения. Что скрывать – страшно было! Каково это – знать, что завтра умрешь? И смерть не мгновенная, как при отсечении головы, а мучительная.

И уже не до сна в камере. Пытался припомнить циферки на башне, их сочетание. Ой, не зря Пель их написал, запомнить все невозможно. Наверняка не только в деловые поездки ездил, но и путешествовал по другим странам и временам. Отсюда знание алхимии, получение золота, ибо владел он некоторыми тайнами древних, которые ныне утеряны.

Одно за другим Матвей нашептывал сочетание цифр, а ничего не происходило. Накатывало отчаяние. Неужели завтра сожгут? Верить не хотелось, слишком жестоко. А кроме того, он не чувствовал вины. Если бы на самом деле украл, убил, предал войско. Человек всегда остро чувствует несправедливость по отношению к себе. Но ныне не работы хотят лишить, а жизни.

Утром забылся сном, снились кошмары, кричал и просыпался в холодном поту. Сокамерники выговаривали:

– Спать не даешь!

– На том свете отоспитесь!

Двоих тоже приговорили к смертной казни, только почему-то через повешение. Но хрен редьки не слаще, все равно смерть. Матвею она даже приснилась, как ее описывали, – костлявая старуха с косой в руках. Хотя ныне говаривали, что звать ее Мара и выглядит она молодой и красивой девушкой. Оборвет нить жизни и все. Другие шептали про огненную реку и Калинов мост. Матвей не верил никому. Еще никто с того света не вернулся и не поведал, как там на самом деле.

Утром завтрак не дали: чего добро переводить? Посадили в железную клетку на подводе. Обоих сокамерников отдельно – их казнь в другом месте.

Процессия тронулась в путь. Впереди монахи, за ними повозка с Матвеем, сбоку и сзади по стражнику. Процессия шла медленно, монахи громко читали молитвы, периодически вскрикивали, обращаясь к Матвею:

– Покайся! Господь милостив, простит.

Процессия прибыла на Гревскую площадь, где уже были врыты в землю деревянные столбы, приготовлены вязанки хвороста и кувшин с оливковым маслом, чтобы хворост хорошо разгорался и огонь не погас, если подует сильный ветер. Похоже, сжигать будут не одного Матвея, на площадь прибывали и другие подводы с узниками.

Народ сбегался к площади. Как же, бесплатное представление предстоит. Как всегда, где толчея, там орудовали карманные воришки. Срезали кошельки, очищали карманы у ротозеев. Здесь же попрошайки гнусаво выпрашивали подаяние. К одному деревянному столбу привязывали сразу по двое приговоренных, руки заводили за спину и связывали с руками второго еретика. Уже и хворостом начали обкладывать до колен, и поливать маслом. У палачей в черных накидках и черных капюшонах с прорезями для глаз уже факелы горят.

Матвея выволокли из клетки, подтащили к столбу, с другой стороны привязали за локти к рукам Матвея рыжеволосую девушку. Почему-то толпа ненавидела ее больше других. Улюлюкали, кричали:

– Сдохни, ведьма!

И выкрикивали прочие непотребства. Мало того, швыряли камни. Девушка прикрыться руками не могла, и камни били по лицу, потекла кровь, это только раззадорило зрителей. Девушка стала вслух читать молитву. Матвей слышал ее голос и слова. Разве еретик в последние минуты будет читать молитву?

Матвей стал вспоминать цифры на кирпичах трубы. Цифры были расположены группками по девять. Очень важно не перепутать, называть в определенном порядке. Видимо, мозг Матвея работал в напряженном режиме, на пределе возможностей, ибо на кону – жизнь. Матвей начал складывать цифры:

– Два, девять, один, один…

Когда закончил, прошло несколько секунд. Вдруг раздались крики боли, ужаса, народ стал теснить друг друга, сбивать с ног. Сильные толкали слабых. На этом фоне послышались уже знакомые Матвею хлопки крыльев. Повернуть бы голову, да невозможно. Вдруг показался грифон. С рыком льва он опустился вниз, схватил палача за голову и откусил ее. Но не проглотил, а выплюнул. Стоящего рядом священника разорвал мощными лапами. Уже морда и лапы в крови. Показался еще один грифон. Он хватал всех без разбора – женщин, мужчин, раздирал грудные клетки, прокусывал шеи.

Народ в ужасе стал разбегаться с площади по улицам и переулкам, люди давили друг друга, искали спасения в харчевнях. Матвей вывернул голову, насколько смог. О! Грифонов не один и не два, а десяток! Да орудуют быстро, и нет от них спасения! Один из монахов, судя по одеянию – иезуит, стоял, воздев вверх руки с Библией, как щит. Не помогло, грифон лапой отбросил Библию, стал рвать клыками человеческую плоть.

Такого Матвей не ожидал. Он осознавал, что появились грифоны по его зову, после названных цифр. Но Матвей хотел другого результата – вернуться к себе домой, в Санкт-Петербург. Наверное, не угадал с порядком цифр.

– Два, девять, один…

В это время один из монахов, самый стойкий, решил свершить казнь. Схватил факел, поджег хворост у одного столба, потом у другого. Приговоренные узники закричали от боли. Пламя охватило их одежды, тела. Что может доставить боль более сильную, чем ожог? Да ничего! Монах в приступе исполнения долга швырнул факел к ногам Матвея. В этот момент помощник аптекаря назвал последнюю цифру. Показалось, что ватой заткнули уши, исчез звук, померкло зрение. Потом Матвей стал слышать стон рядом, кто-то держал его за руки. Затем просветлело в глазах. От увиденного, от умиления, он прослезился… Такой знакомый двор, вентиляционная труба на задворках. Но кто дергает его за руки и толкается? Руки у локтей оказались связаны. Повернул голову – копна рыжих волос. Так это же ведьма рыжеволосая, которую привязали с Матвеем к одному столбу! Тоже перенеслась с ним.

На площади в Париже происходило неописуемое. С исчезновением Матвея и девушки исчезли и грифоны. Немногочисленные зеваки, кто не смог выбраться из-за давки, видели, как внезапно исчезли приговоренные. Есть столб, у подножия горит хворост, а ни парня, ни рыжей бестии. Стало быть, существует колдовство, и наверняка ведьма рыжая с помощью заклинаний перебралась куда-то, заодно прихватив парня. А куда ему деваться, если связан? О, выходит, монахи и вправду ведьму-колдунью нашли и осудили. А казнить без малого не успели. По поверьям, ведьма теперь обозлится, начнет людям мстить! Ой, беда! Побежали по домам рассказывать о небывалом прежде. О грифонах, рвавших людей, об исчезновении ведьмы. Слухи по городу распространились быстро, со стремительностью ветра.

Уже через пару часов главный инквизитор Парижа был извещен о происшествии и сильно озадачился. В задумчивости инквизитор расхаживал по амвону храма Нотр-Дам-де-Пари, что в центре Парижа, на острове Сите. В храме полусумрак, он оступился на лестнице и упал, сломав шейку бедра. Травма тяжелая, характерная для людей пожилых. Но инквизитор решил, что это месть ведьмы, и был испуган. Выходит, ведьма владеет реальным колдовством!

Происшествие с ведьмой было на самом деле, в отличие от выдуманных еретиков. Они и придуманы были, чтобы запугать народ, заставить колеблющихся вернуться в лоно церкви. Католическая церковь и так понесла урон, когда многие перешли к протестантам-кальвинистам. И папа римский одобрил меры жестокие. Испуганные резней в Варфоломеевскую ночь, гугеноты, коих набралось более двухсот тысяч, бежали из Франции в Англию, Польшу, германские земли. Среди гугенотов было немало людей богатых, все состояние они успели вывезти.

Матвей, попав во двор аптеки Пеля, сразу успокоился, воспрянул духом. Не было ни инквизиторов, ни палачей рядом, а только знакомые стены аптечного двора. И воздух питерский, насыщенный морской солью и йодом, а не смрадный парижский, где нечистоты текли по мостовым. Там горожане мусор выбрасывали на улицы, в сточные канавы, да еще навоз от лошадей – все вместе это создавало отвратительное амбре. В Петербурге Петр I не зря создал множество каналов, по ним мусор и нечистоты уносились к Неве, а с ее водами – в Финский залив. И лошадей было меньше, потому как Петр обязал всех пользоваться лодками. Для русского человека это было непривычно, особенно торговым людям, потому что лодка к лавке подойти не может.

Девица, которую Матвей фактически спас от смерти, стала дергаться, пытаясь освободиться от пут. Ей удалось после некоторых усилий избавиться от веревок, да и то благодаря тому, что не было столба между ними. Веревки упали на брусчатку во дворе.

Матвей повернулся к девице. Лицо ее в синяках, левый глаз заплыл. На голове копна рыжих волос, кожа на лице в веснушках. И что же в ней от ведьмы-то нашли? Милое женское личико, маленькое солнышко. Глаза испуганные. Да и взрослый мужик испугался бы. Сначала обвинили непонятно в чем, судили, приговорили к смерти фактически за цвет волос. Потом побили камнями, успели поджечь. Кожа на коленях местами обожжена, красная, но волдырей не видно. И юбка подпалена, на ней две дыры размером с кулак. А еще видела, причем гораздо лучше, чем Матвей, терзающих людей грифонов. Зрелище жуткое, особенно для молодой девушки. Под конец еще и перенос в другое место и время. Она явно думала, что Матвей – колдун. Проделки с летающими львами, перенос в другой город – его колдовская работа. И если он колдун, то может превратить ее в жабу или камень. У Матвея было преимущество. Во-первых, он находился в родном городе, во-вторых, точно знал, что девушка не колдунья, как и он. Это все Пель с его цифрами, грифонами.

Девушка отошла от первоначального шока, спросила:

– Ты кто?

– Матвей, работаю тут.

И он ткнул в аптеку пальцем.

– Так ты не колдун?

– Как и ты не ведьма.

– Могу я попасть домой, к родителям?

– Читать-считать обучена?

– Нет, я из бедной семьи. Мама – белошвейка, отец работает конюхом у господина.

– На казни были?

– Не знаю, не видела, народу много было. Думаю, были.

Девушка заплакала. Матвей утешать не стал, пусть выплачется, станет легче. У него теперь забота: куда ее деть? И еще, сколько времени он отсутствовал? Наверняка Пель его уволил и взял на его место другого. Узнать бы, какой сейчас год, месяц и число. Из задней двери вышел Павел, работавший в аптеке фармацевтом. Он стоял за прилавком, обслуживал посетителей, а во двор выходил покурить трубочку. Со времен Петра курение не считалось чем-то предосудительным, хотя церковь не одобряла – бесовское занятие. Пель курить в аптеке запрещал. Потому, когда покупателей не было, Павел предавался пороку. Увидев Матвея, удивился:

– Ты что тут делаешь? Сегодня же воскресенье.

По воскресеньям днем в аптеке работали только фармацевты за прилавком, ибо приходили страждущие купить лекарства. Болезни не запретишь беспокоить в выходной.

Еще больше удивил Павла вопрос Матвея:

– А какое сегодня число?

– Двенадцатое сентября.

Неужели все то, что произошло с Матвеем, уложилось в одни сутки? Еще Павла заинтересовала девушка, вернее ее синяки и шишки. Неужто Матвей побил? А прикидывался смирным, скромным. Не зря говорят: в тихом омуте черти водятся. Надо же, тихоня со вторым дном!

Девушка, глядя на мирно беседующих мужчин, немного успокоилась. Павел выглядел добропорядочным мсье в чесучовом костюме. Глядя на лицо девушки, он подсказал:

– Матвей, ты бы сделал свинцовые примочки, быстрее заживет.

Девушку хоть немного надо было привести в порядок. Матвей завел ее в аптеку, умыл под рукомойником, к кровоподтекам приложил примочки, усадил на стул. Надо решать, причем срочно, что с ней делать. Просто выгнать на улицу – жестоко. Она ни языка не знает, ни города, у нее нет денег, чтобы покушать или снять каюту на корабле, идущем в Париж. Привести домой? Родители будут против. Она не жена, а неизвестно кто, судя по виду – попрошайка. Всех не накормить, не обогреть.

Вернуть ее в Париж в прежнее время можно, если произнести сочетание цифр. Но что ее ждет? Соседи знают, что ее признали ведьмой, приговорили к сожжению и она исчезла неведомым образом. И если появится вновь, то сразу донесут. Приговор уже был, и его приведут в исполнение. Как мог, Матвей постарался взвесить все эти доводы. Трудно, если не владеешь языком свободно, в полном словарном объеме.

– Тебя как звать?

– Мари.

Имя во Франции распространенное.

Но сначала надо было поесть. Когда он сыт, мозги работают лучше, вопреки поговорке «Сытое брюхо к учению глухо». Утром перед казнью не кормили, да и трое суток в камере аббатства еда была скудной.

Матвей достал небольшую заначку из тайника.

– Вставай, пойдем поедим…

Девушка засеменила рядом, держась за подол его куртки, – боялась отстать. И смотрела по сторонам – на людей, на кареты, на дома. Хорошо, что харчевня была через три дома от аптеки. Матвей заказал гречневую кашу, жареную на вертеле курицу и сыту медовую. Все принесли с пылу с жару. Однако он не учел, что в Европе гречневую кашу не знают, а позже будут выращивать гречиху на корм домашней птице. Но Матвей начал активно работать ложкой, голодная Мари осторожно попробовала – понравилось. Голод не тетка, пирожка не даст. Потому оба опустошили свои миски почти одновременно. Принялись за курицу. Матвей честно разрезал ее пополам. Обед проходил в молчании, очень уж хотелось есть обоим.

Когда от курицы остались только обглоданные косточки, Матвей не спеша отхлебнул сыту. Привычка у него была – еду в конце столования запивать чаем либо сытой. Глядя на него, Мари взяла кружку, понюхала, отхлебнула и постепенно выпила. Ничего, пусть привыкает к русской еде. Матвей задумался. Главная проблема – куда определить Мари? Ей где-то надо жить, есть, работать. А чтобы работать, надо хотя бы язык знать. И досада была оттого, что девушка с ним перенеслась и теперь забот полон рот будет, а с другой стороны – жалость и сочувствие. Если бы она сгорела, кому было бы лучше? И Матвея ждала бы жуткая участь. Назад закинуть – не вариант, убьют, тем более приговор уже есть.

Пока сидел, придумал сказку. Дескать, девушка прибыла в город на торговом судне, сошла посмотреть город, а судно ушло. Не очень убедительно, но лучше в голову ничего не приходило. И девушка, поняв, что Матвей не желает ей зла, смотрела на него с надеждой.

Все же решил идти домой. Еще одно место на лавке найдется, как и кусок хлеба. Сойдут синяки, душой окрепнет, язык выучит, работать пойдет. Морально отойти надо. На что Матвей парень, но суд и едва не состоявшаяся казнь и ему изрядно кровь попортили. Едва в живых остался! Другие за долгую жизнь через такие испытания не проходят.

Вопреки ожиданиям и опасениям, дома Мари встретили благожелательно. Мама Матвея сразу заохала:

– Ой, бедняжка! Это кто же тебя так побил?

Мама тут же распарила травы, наложила из них маску на лицо.

Папа хмыкнул:

– Она немая?

– Почему? Иноземка, из самого Парижу!

– Ладно, пущай оклемается. Она, случаем, не воровка?

– Пап, а чего у нас воровать?

– Это верно.

Так и прижилась Мари в квартире доходного дома. Называли ее по-русски – Марией. Она быстро изучала русский язык, особенно обиходные слова. Матвей учил ее по вечерам читать и считать. А то семнадцать лет – и безграмотная. Мари присмотрелась к труду мамы Матвея (она белошвейкой была), стала помогать. Мама помощницей была довольна. Но мыться, как русские, раз в неделю в бане, девушка не любила – не принято так было в Европе, хотя и считала она себя культурной и просвещенной. После неожиданного посещения Франции и германских земель пиетет Матвея перед Европой угас.

Кстати, когда Матвей в первый день после необычного вояжа пришел на службу в аптеку, Пель косился подозрительно, потом спросил:

– Ты где так ухитрился загореть? Вроде в пятницу и субботу я тебя видел бледнолицым.

– Родне помогал лодку смолить на Лисьем мысу.

Да, близ воды загар почему-то быстрее ложится. Пель успокоился.

Матвею на цифры на башне смотреть не хочется, через них едва живота не лишился. А через неделю снова становой пристав пожаловал.

– Опять жильцы соседних домов жалобы пишут. Якобы твари невиданные летают, шумят, крыльями хлопают, спать мешают. Дозволь, Василий Васильевич, здание осмотреть.

– Я сопровожу, – предложил Пель.

И чердак показал, и по всем комнатам провел, даже в подвал спускались. Да не видно никаких тварей! Пристав фуражку снял, лысину платком вытер. А Пель в фуражку ассигнацию ловко сунул. Пристав сделал вид, что денежку не видел, фуражку надел.

– Ты вот что, Василий Васильевич! Даже если и есть у тебя какие-нибудь твари, сделай их невидимыми, что ли! Я в рапорте напишу, что дом с пристрастием осмотрен и не найдено ничего предосудительного.

Пристав ушел. Пель перевел дух. Пристав был человеком разумным, понимал, что никаких грифонов в природе не существует, но отреагировать на жалобу обязан – положено так.

Месяца два прошло с благополучного спасения и возвращения Матвея и Мари. Уже успокоились оба. У Мари зажили все ссадины и синяки, она оказалась вполне красивой девушкой. В один из дней, подходя к двери квартиры, Матвей услышал звонкий, заливистый, как колокольчик, смех. Вошел, в квартире только мама и девушка.

– Кто смеялся?

– Я, – потупилась Мари.

Матвей в первый раз слышал ее смех. Видимо, отпустили страшные воспоминания, забылся весь пережитый ужас. И такую симпатягу хотели сжечь? Не потому ли в Европе с трудом найдешь красавицу, что погубили всех? Эх, мужики, не смогли защитить своих женщин!

Однако Матвей предостерег Мари:

– На людях либо не крестись и посещай католический храм, на Невском проспекте есть. Либо в православие переходи.

Мари вытянула из-за выреза платья медную цепочку, а на ней крестика нет.

– Не верю я больше ни в какую религию. Был бы Господь, он не дозволил бы казнить невиновных. И не заставляй, а то уйду!

Матвей и сам сомневался в существовании Бога. Если он есть, то почему допускает жестокости, причем со стороны церкви? Однако крест не снимал и иногда службы посещал, но уже безо всякого рвения, и пожертвований, как раньше, не делал. Конечно, не купец он и пожертвования были скромные (копейка, две), но заработанные, оторванные от насущных нужд – рубаху купить либо починить туфли. Родителям о своих сомнениях не говорил, ибо истинно верующие были, посещали все службы, блюли посты.

Было интересно поговорить с Мари, она уже разговорный язык освоила. А подружек у нее не было. Днем шила с матерью Матвея, а вечером помогала дома по хозяйству. Может быть, она и выходила бы прогуляться, но первое время не знала языка, стеснялась, а как освоила, оказалось, общаться с Матвеем интересно. С подружками в Париже все разговоры были о нарядах да выгодном женихе. А выше головы не прыгнешь. Если родилась простолюдинкой, за дворянина замуж не получится выйти, не ровня, да и просто за богатого. Обычно родители подбирали пару из ровни. Богатство ведь преумножения требует, деньги к деньгам идут.

А с Матвеем по воскресеньям они по городу ходили. Петербург оказался куда красивее и чище Парижа. Здесь никто мусор из окон не выбрасывал и помои под ноги не выливал. По проспектам дамы и господа в нарядах ходят. Мари фасоны старалась запомнить. И по торговым лавкам город Парижу не уступал. Имея деньги, купить можно было все. Правда, на дворцы дворянские посмотреть только снаружи можно, а во двор заглянуть, ежели ворота для выезда кареты открывались. По родителям девушка скучала, но с каждым месяцем все меньше. Не прокляли ли они ее, когда Мари ведьмой объявили?

Видимо, вкусил Матвей запретный плод, через некоторое время его снова во двор тянуть стало. Выйдет в перерыв или после работы, постоит, посмотрит на цифры, но опасается читать, тем более вслух произносить. Зато, после размышлений, понял предназначение грифонов – выручать хозяина в трудных, угрожающих жизни ситуациях. Если Пель их прятал, они были полезны и неоднократно. И Пеля они не трогали, Матвей сам видел, как хозяин аптеки пропадал за потайной дверцей всю ночь. Матвей знал, на что способны грифоны. Сильный противник, мощный и злобный, и единственная защита от него у воина – лук, если успеет воспользоваться.

Запретное привлекательно. Матвей пробыл во Франции недолго, однако опыт приобрел бесценный. Самому показалось, что стал старше на несколько лет, хотя внешне не изменился, не возмужал. Вновь хотелось попробовать перенестись в другое время, но побаивался. Вдруг снова Франция и позорный столб с погребальным костром? Хотелось жить, хотелось впечатлений. Он ведь даже еще не целовался ни с одной девушкой, а некоторые его сверстники уже были женаты. Правда, батенька не советовал торопиться с женитьбой.

– На ноги встать надо, ремеслом достойно овладеть, чтобы достаток иметь и семью содержать.

Это Матвей и сам понимал. После Парижа он как-то быстро повзрослел. И на работе теперь приглядывался к Пелю, особенно когда вместе работали в подвале. Какими реактивами пользуется аптекарь, лекарства ли создает или нечто непонятное? А еще стал почитывать книги из библиотеки Пеля. Конечно, без спроса хозяина. Уедет Пель на день к поставщикам, Матвей сразу за книгу. Но не про путешествия читал, хотя они интересные, не стихи, не любовные романы (считал их пустыми), а про алхимию. Коли у Пеля получилось создать философский камень, то процесс необходимо изучить. Напрямую у Пеля спросить невозможно. Не ответит, потому как это секрет, доступный немногим. А во-вторых, выгонит с работы. Не конкуренцию хозяину хотел составить Матвей, а методом овладеть, чтобы немного разбогатеть. Сам убедился, что деньги позволяют решать многие нужды. А то, что в результате алхимии получается золото, а не ассигнации, так это даже хорошо. Золото в любой стране хождение имеет. Да ему много и не надо: дом купить, обстановку, одежу справить, а там и аптеку прикупить. Деньги или золото, сколько бы их ни было, когда-нибудь заканчиваются.

Да вот беда, в книгах полезных сведений мало, а если и есть, так на латыни. Пелю хорошо, он изучал латынь, для докторов и провизоров это профессиональный язык. Потому, повозившись с книгами, засел за словарь латинского языка. Вообще-то, многие европейские языки в своей основе имеют латынь, а итальянский в большей степени. И ненавистная с недавних пор католическая церковь и Ватикан имеют государственным языком латинский. В других странах это язык мертвый, в чистом виде не используется.

Благодаря хорошей памяти Матвей слова выучил быстро, за полгода. Труднее было освоить разговорную речь, склонения и спряжения, когда учителя нет. В один из дней Матвей так увлекся, что не заметил, как в комнату вошел Пель. Подойдя ближе, он заглянул в книгу и спросил:

– Зачем тебе латынь?

Матвей от неожиданности подскочил на месте, но нашелся быстро:

– Хочу выучиться на фармацевта или провизора. А в первую очередь научиться рецепты читать.

– Хм, похвально, не знал. Есть ли трудности?

Матвей перечислил. Пель достал с полки другую книгу.

– По словарю писать или говорить не научишься. Держи учебник, дозволяю домой брать, но не потеряй, книга редкая и ценная.

Да, книга и в самом деле оказалась полезной. Написана простым языком, доступно и ясно. Выучил едва не наизусть. Трудов много, зато как приятно, что практически сам, без учителей, выучил язык! Наверное, судьба существует и где-то свыше предопределено, что произойдет. Ибо язык этот пригодился вскоре.

В один из дней после работы Матвей вышел во двор аптеки, намереваясь пойти домой. В последнее время на работе, как раньше, он не задерживался, не оставался на ночь. Во дворе посмотрел наверх, на вентиляционную трубу. Показалось, что краска на некоторых цифрах потускнела от непогоды либо осыпалась. Еще бы, сколько лет прошло, как Пель их нанес! И вон, на второй комбинации снизу, плохо видно – шесть или восемь? Не поленился, сходил в свой крохотный кабинет, из потайного места достал сложенный вчетверо лист бумаги. С ним вышел во двор, стал сличать с записью. Да нет, конечно же, шестерка! И прошептал позицию. Спохватился, но слово не воробей, вылетело – не поймаешь. Закружило! Первое, что ощутил, – тепло, даже жарко. В Петербурге такого не бывает даже в летние месяцы.

Открыл глаза. Ёшкин кот! Опять попал в передрягу. Стоит он на грунтовой дороге, справа на пологих холмах деревья, но не дикие, рядками стоят. Стало быть, сад кем-то посаженный, потому владелец есть и лучше не заходить. Слева небольшой луг, за ним море. Вот моря бы ему не хотелось, не самые приятные воспоминания с ним связаны. По дороге впереди, аршин за двести, человек идет, удаляется от Матвея. И человек пожилой, поскольку опирается на клюку. Матвей почти побежал. Надо догнать, выяснить, куда он попал. Вернуться или остаться здесь на какое-то время? В руке так сложенный лист бумаги и остался. Матвей бережно его в карман убрал. Потом снова достал, постарался запомнить комбинацию цифр и вернул в карман. Припустил по дороге быстрее, а мужчина впереди споткнулся и упал. На Руси уважение к старшим всегда в приоритете было. Надо помочь подняться, а то и до дома довести.

Старик пытался подняться, но не получалось. Одет он был в коричневый балахон, на голове берет. На одежде мелкие дырочки, какие бывают от попадания капель кислоты. А еще от него пахло, как от Пеля, химикатами. Неужели аптекарь? Но сейчас главное – помочь ему подняться. Матвей ухватил мужчину под локоть, помог встать. Потом поднял с пыльной дороги клюку, дал незнакомцу в руку. Тот подслеповато прищурился:

– Это ты, Гвидо?

– Ошибаетесь, почтенный. Меня звать Матвей, и мы не знакомы.

– Хм, как одного из апостолов. Ты не из монахов ли?

– О нет. По правде говоря, я их не люблю.

Распространяться о причине Матвей не стал. Еще неизвестно, кто этот старец. Вдруг ярый фанатик из верующих?

– В этом мы схожи, юноша. У вас классический латинский, сейчас на нем говорят и пишут только служители церкви. Вы не итальянец и не грек.

– Да, я из северной страны, Московии.

– Слышал о такой. Вы не поможете мне добраться до дома?

– Со всем почтением.

Занятный дед, умный. И по речи видно, и про апостолов, и про Московию знает, что случается не у всех. Торопиться было некуда, Матвею хотелось понять, в какую местность и страну он попал, в какие годы. Идти пришлось не меньше версты. Матвей посочувствовал старику. Ему бы перемещаться в повозке с мулом или осликом. С лошадью может и не управиться.

Не спеша наконец дошли. Перед ними хороший каменный дом в два этажа за каменным забором. На стук в калитку вышел слуга, тоже преклонных лет.

– Ну что же вы, граф! Как можно уходить так далеко в одиночку? На худой конец взяли бы одного из…

Слуга замолчал, бросил на Матвея взгляд. Не хотелось ему говорить о каком-то неизвестном Матвею человеке.

– Алонсо, собери на стол. Мне хочется побеседовать с юношей, если он не против.

– Не против.

Матвей в первый раз видел графа так близко. Он и понятие имел смутное, кто главнее – маркиз, барон, князь или граф. Во дворе стояла беседка, увитая плющом. Рядом журчал небольшой фонтан, давая ощущение прохлады. Сели за стол на удобные деревянные кресла с резными спинками. Насколько помнил Матвей, в Париже были в ходу табуретки, а стулья – у людей зажиточных, кресла он видел два раза у инквизиторов, будь они неладны!

Алонсо быстро принес виноград, финики, еще какие-то невиданные доселе фрукты. Затем кувшин с вином, бокалы венецианского стекла зеленоватого цвета. Стекло в те времена было редкостью, стоило дорого.

– Расскажи мне о себе, Матвей.

Что имя не забыл, уже хорошо, в таком почтенном возрасте провалы в памяти – привычное дело.

– Я говорил, что проживаю в Московии. Служил помощником провизора. Путешествовал с хозяином по делам, но корабль наш потерпел крушение. Меня спасли рыбаки. Жив ли хозяин, где он – мне неведомо.

– Так вот почему тебе известна латынь! – догадался старец. – И что же ты планируешь?

– Даже не знаю. Денег нет, как и жилья, знакомых.

Граф переглянулся со слугой, стоявшим подле стола.

– Не хочешь ли послужить у меня, Матвей? Работа тебе привычная, с разными веществами. Место в доме и еда найдется, как и жалованье. Скажем, два цехина в месяц.

Много это или мало, неизвестно. Но таким предложением пренебрегать не стоит. По виду хозяин не злоумышленник. Да и что у Матвея можно взять, когда в кармане только листок бумаги?

– Согласен, – выдохнул Матвей.

– Вот и славно. Алонсо, плесни нам вина.

Выпили за совместную работу. Вино оказалось превосходным. Потом граф стал расспрашивать Матвея, учинил нечто вроде устного экзамена. Спрашивал, какие кислоты, металлы он знает. Матвей отвечал подробно. Граф внимательно слушал, кивал. Услышанным остался доволен. Матвей – именно тот, за кого себя выдает, не самозванец.

Потом Алонсо показал ему комнату на первом этаже.

– Спать будешь здесь. Без графа в город не выходить. И это… – помолчал слуга, потом добавил: – Ничему не удивляйся и держи язык за зубами.

Алонсо вышел, а Матвей задумался. Почему слуга попросил ничему не удивляться? Что такое творится в доме графа? И почему граф, лицо дворянского происхождения, живет уединенно, если не считать старого Алонсо? Одежда у них смешная, непривычная. Бархатный жилет, короткие штанишки, гетры, на голове берет. Матвей видел картину, где люди были в подобной одежде. Кажется, так одевались в Италии или Венеции.

Матвей успел полежать, отдохнуть, хотя и не утомился. Просто избыток новых впечатлений.

Похоже, жизнь в графском доме неспешная, ибо Алонсо появился часа через два.

– Граф Бернард к себе призывает.

Лаборатория находилась на первом этаже тыльной стороны дома. Стол был уставлен колбами, склянками, коробочками с неведомыми порошками. В комнате еще не рассеялся дым от какой-то химической реакции. Матвей к таким запахам привык, а другой бы чихать стал и кривиться, ибо запах ядреный, аж пощипывало в носу и глазах. Граф взял в руку стеклянный сосуд, горловина которого была заткнута пробкой, причем натуральной, из пробкового дерева, что растет в Африке. Редкость большая!

Граф встряхнул склянку, содержимое тяжело переливалось, поблескивая серебром.

– Что это? Знаешь?

– Ртуть.

– Правильно.

– Сейчас мы попробуем взять немного этого металла и превратить в золото.

Ха! Сколько бы ни читал Матвей об алхимиках, но еще никому не удавалось превратить железо или ртуть в благородное золото. Как-то сказал об этом Пелю. Аптекарь рассмеялся:

– Во-первых, алхимики сильно двинули науку вперед. Во-вторых, кто же расскажет об успехе? Тогда цена на золото рухнет, и сотни тысяч людей по всему свету разорятся. Скорее всего, если алхимик смог совершить открытие, то предложил кому-то из правителей. Как ты думаешь, что сделал бы король или император?

– Приспособил бы открытие себе на службу. Кто же откажется от дармового золота?

– Мыслишь в правильном направлении. Но алхимика этого, чтобы случайно не рассказал правителю другой страны, спрятали бы в темницу, где держали до самой смерти. А скорее всего, убили, потому что стены имеют уши, даже в тюрьме. Такое открытие лежит тяжелой ношей на ученом.

Об этой стороне Матвей не подумал. Но выводы сделал: о любом явлении следует судить с нескольких сторон, а не сразу, скоропалительно, взвесив все отрицательные и положительные моменты. Матвей за время работы с Пелем многое у него перенял, в первую очередь рассудительность, неторопливость в выводах, а еще жажду знаний. С разрешения Пеля брал у него в кабинете книги и читал. Мир открывался Матвею другой стороной: оказалось, столько интересных привычек, явлений на свете! Жаль, что все не осмотреть, не обойти. Не хватит жизни.

Пель, видимо, изобрел, открыл либо вычитал где-то в книгах способ перемещения по миру – через время и пространство. И все это очень увлекательно, волнующе и одновременно страшно. Вернешься назад или нет? Например, как в Париже, обвинили в ереси и едва не сожгли. И выбирать время и страну не получается. Наверное, Пель знает, куда отправиться и в какое время. Но непонятно одно: зачем писать цифры на трубе? Они всем видны, и любой не в меру любознательный человек может прочитать и оказаться очень далеко от дома. И сразу мелькнула мысль: вероятно, так иногда и происходило. Только не все помнили цифровую комбинацию или не догадались ее повторить, чтобы вернуться обратно. И не они ли, имеющие знания 19-го века, двигали науку, ту же алхимию, вперед в 10-м веке или 15-м? Ой, загадок и странностей много.

Между тем граф вылил ртуть в широкую и плоскую емкость, вроде противня для пирогов. Сверху посыпал порошком из склянки и опустил невзрачный серый камень. Через несколько минут от камня по ртути изморозь пошла, она стала твердой. Граф впился взглядом. Как только изморозь дошла до бортиков, быстро убрал камень из ртути, потом покачал емкость. Ртуть стала твердой, ее поверхность не колыхалась, не напоминала жидкость. Затем Бернард из склянки вылил на застывшую ртуть непонятную жидкость и поджег ее от свечи. Матвей смотрел, не отрывая глаз. Пель такого не делал. Когда жидкость прогорела, открылось тусклое желтое и плотное вещество. Граф перевернул противень, слегка стукнул им о стол. С грохотом на столешницу вывалился плоский кусок тяжелого металла.

– Любуйся! Ты первый, кто видит превращение ртути в золото! Ну, кроме меня, конечно.

Граф явно хотел произвести впечатление, и это у него получилось. Матвей вполне искренне удивился, потом восхищенно сказал:

– Я преклоняюсь перед вашим искусством, знаниями и умом, граф!

И отвесил поклон.

– Мой хозяин, кроме аптекарского дела, тоже пробует себя в алхимии. Но у него пока не получается.

– В Московии есть алхимики? – сильно удивился граф. – Почему я о них не слышал, не читал их работы?

– Не могу знать, я всего лишь помощник.

– Я занимаюсь алхимией с четырнадцати лет, юноша. И посвятил этой науке всю жизнь. Я отрекся от города, который мне достался в наследство. Я не женился, не завел детей, в конце концов, покинул Венецию и перебрался на остров Родос. И только в этом году мне улыбнулась удача. Мне удалось после многочисленных опытов получить философский камень! О, этот камень может многое! Ты сам видел, как из ртути получается золото, а еще с его помощью можно… – не договорил, замолчал, зажав ладонью рот. Видимо, спохватился, что может выдать малознакомому человеку великую тайну. Но, как и любой ученый, посвятивший свою жизнь любимому занятию, хотел, чтобы кто-то оценил его успех, труд всей жизни.

– Сколько же вам лет, о великий?

– Восемьдесят два, мой юный друг. Дай мне слово, что никому не расскажешь, и может быть, ты увидишь другое чудо!

– Даю! Буду нем как рыба. Клянусь всеми святыми!

– Это серьезная клятва, помни об этом. Я стар и годы, а то и месяцы моей жизни сочтены. Мне бы хотелось передать свои открытия в надежные руки. Я молил судьбу о толковом помощнике, и небеса сжалились надо мной, послали мне тебя. Это не случайность! Ты из Московии, твой хозяин тоже занимался алхимией. Ты отправился в плавание, и твой корабль потерпел крушение в Генуе или у Барселоны. Разве это не провидение привело тебя ко мне?

– Вынужден согласиться, учитель. Позвольте называть вас так.

– Дозволяю. А теперь ужинать.

Матвей надеялся подкрепиться рыбой или мясом, хлебом или лепешкой. А Алонсо принес козий сыр, оливки и орехи. Умереть от голода с таким ужином не получится, но и сытым не уснешь.

За ужином вели неспешный разговор. Граф бросит в рот орех, разжует, изречет пару фраз. Неспешный, несуетный образ жизни, потому прожил жизнь долгую. И разговоры отвлеченные – об эфирах, явлениях природы, человеческих пороках. Для Матвея далеко не все понятно и интересно. Наверное, еще не дорос до понимания. В юности, понятно, важны знания, опыт, в зрелости это осознается. Интересы тоже разные. В юности хочется многое посмотреть, обрести профессию, которая будет кормить, построить дом, ибо без своего жилья семью создать трудно. А без семьи мужчина солидным, надежным не считается, вертопрах.

Пару раз, когда Бернард замолкал, Матвей задавал вопросы. Что за остров Родос, на котором они находятся? Какой стране принадлежит? Какая здесь религия? Причем конфессия волновала его больше всего. Не хватало только снова попасть к инквизиторам! На все вопросы получил исчерпывающие ответы. Алхимик даже прутиком на сухой земле нарисовал очертания острова и города на нем.

– Остров рыцарский, главный магистр разумен, к подданным относится по-отечески, не обижает. А остров вообще благословенный край. Тепло, фруктовых деревьев в изобилии. Правда, с пресной водой стало плохо.

Конечно, Матвею интересно узнать о многом, но граф не упомянул о религии. Для Матвея это важно. Рядом Константинополь и Византия, где вера православная, инквизиции нет. Полный впечатлений, Матвей уснул быстро и крепко. Ночью казалось ему, что кто-то ходит по двору. Может, Алонсо сторожит, а может, привиделось во сне.

Утром стал осмысливать услышанное и увиденное. Если граф на самом деле создал философский камень, почему использовал его только для получения золота? Насколько знал Матвей, камень дарует своему владельцу вечную молодость и долголетие. А еще с его помощью можно создать гомункулусов. Вероятно, этим способности и возможности камня не ограничиваются. Прежде никто похвастать не мог, что получил такой камень, изучил его свойства. Или камня не было, или скрывались те, кто смог его создать. Потому как охотников завладеть редкой диковиной много и могут убить, слишком велик соблазн. Ибо владелец камня станет баснословно богат и будет жить долго, в неге и удовольствии.

И снова скудный завтрак – оливки, финики, орехи, сыр. По мнению Матвея, это не еда, а прелюдия. Русский человек привык к пище тяжелой, сытной: мясо, картошка, каша. В желудке сосало, хотелось пищи обычной. Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, как гласит русская пословица. Поэтому решил он с первого же жалованья сходить на рынок, купить вяленого мяса. Не самая полезная пища, лучше свежая убоина. Но графа претензиями на еду огорчать не хотелось. Тем более и суток не прошло, как Матвей появился в доме. Еще теплилась надежда, что в обед Алонсо все же сварит мясную похлебку либо уху. И бульон хорош, и мясцо – для сытости. Неужели здесь, на острове, так кушают все? Из-за одной еды сбежишь! Но остаться хотелось, Бернард его сильно удивил.

Глава 4

Алхимик

Остров Родос располагался в 246 морских милях от Пирея. С запада его омывало Эгейское море, с востока – Средиземное.

В 1306 году генуэзский правитель Вильоли продал остров вместе с населением ордену рыцарей Святого Иоанна. Официальным языком ордена был латинский, а рыцари разных национальностей общались на французском. Духовным главой ордена был папа римский, официальная религия – католическая. Орден назначал архиепископа. Рыцари обороняли остров в течение 213 лет. Родос выдержал две мощные осады османов – в 1444 и в 1480 годах. И пал в 1522 году, на 70 лет позже Константинополя. На острове, в северной его части, располагалась мощная крепость, которую по всем правилам фортификационного искусства воздвигли рыцари-госпитальеры.

Вкратце о нападениях османов рассказал Алонсо. Только тогда Матвей понял, почему высок каменный забор вокруг дома. Имение напоминало маленькую крепость. Однако без защитников любая твердыня долго не устоит. Поэтому Матвею интересно стало, как же устроен дом, кто его защищал. Да и османы при набегах с местным населением, исповедующим христианство, не церемонились, вырезали целые селения.

Матвей слышал о минувших событиях впервые и был удивлен. О падении Константинополя 29 мая 1453 года он знал из книг, из проповедей священников, знал и о том, что Москва стала главной опорой православия, переняв от Константинополя все требы, службы и обряды.

Прошло несколько дней, Матвей помогал Бернарду в работе. Что радовало – работали в хорошо освещенной комнате, а не в темном подвале. И вентиляция была естественная: открыл окно – и свежий воздух, причем пахнущий морем, травами.

И Бернард, и Алонсо – оба находились в преклонном возрасте и, случись нападение, отразить бы не смогли. Да что османы, а если разбойники? Их не остановит дворянское звание, преклонные годы, а если каким-то образом узнают про превращение ртути в золото – беды не миновать. Матвей как-то после обеда, во время отдыха, высказал такое опасение. Да еще и оружия в доме он не видел. Ни сабли, ни арбалета, ни копья. Как и шлема или кольчуги, рыцарских лат. Конечно, носить стальную защиту тяжело даже молодым людям…

То ли заслужил уже доверие, то ли из-за того, что отсутствовали у Матвея приятели, которым он мог рассказать об увиденном, но граф поднялся со скамьи:

– Пойдем. Алонсо, отопри дверь в сарай.

Да что может быть необычного в сарае? Склад боевого железа? Катапульта или медная пушка на деревянном лафете? Когда Алонсо отворил дверь и отступил в сторону, граф предложил войти. Когда глаза адаптировались после солнечного света, в сумерках сарая юноша разглядел темные фигуры и сильно удивился В несколько рядов там стояли глиняные воины. Матвей не поленился посчитать – два десятка. Подошел, постучал. Глина, она и есть глина. Что может сделать такой истукан? Однако припомнился мимолетный рассказ Пеля о глиняной армии в Поднебесной.

Повернулся к графу:

– Мертвые глиняные солдаты. Какой от них прок?

– Алонсо, принеси камень из моей комнаты.

Когда камень был доставлен, граф взял его в руки, поднял, прошептал какое-то магическое заклинание. Прошло несколько секунд, и глиняные воины ожили. Двинулись к выходу, поодиночке выбрались во двор. От их шагов раздавался странный шелест. Именно его слышал Матвей в первую ночь своего пребывания здесь. Неужели эти воины несут охрану? Да ткни его палкой, он развалится. Видимо, граф понял состояние Матвея.

– Хочешь побороться с любым из них?

– А если он развалится на черепки?

У глиняного воина не лицо, а харя, как говорили на Руси. Еще в дохристианский период, на празднике поклонения Перуну или другим богам, на лицо надевали маску, вырезанную из березовой коры. Она и называлась харей. И у этого истукана ни глаз, ни эмоций. Матвей даже задался вопросом: как он видит? Причем все воины одного телосложения, харей схожи, как два пятака, как будто отлиты в одной форме. Матвей предположил, что так оно и есть. Кто-то отлил, а Бернард вдохнул жизнь.

Матвей для начала решил обмануть истукана, ведь глаз у противника нет. Метнулся вправо, подставил подножку, попробовал толкнуть назад. С таким же успехом он мог бы толкать скалу. Воин даже не покачнулся, затем стремительно обернулся, обхватил парня и поднял. Сейчас с силой швырнет на землю так, что ребра захрустят. Матвей в испуге закрыл глаза. Но послышался окрик графа, и воин бережно поставил Матвея на ноги, отпустил. Тот был в шоке. Такое невозможно! А с другой стороны – вот они, глиняные создания, которые шевелятся, исполняют приказы алхимика. И в Китае целая армия таких воинов явно не для посмешища стоит. Наверняка древние алхимики имели философский камень, и воины исполняли свои обязанности.

Матвей сразу идею подал:

– Учитель, а почему бы не сделать носилки по образцу римских палантинов? И пусть эти глиняные истуканы вас носят.

– Так ведь видом своим распугают.

– Это просто решается. Сверху легкие одежды, лица красками расписать, вполне за живых сойдут. Кстати, они говорить могут?

– Вот это нет. Для этого гомункулусы есть.

Читал о них Матвей. Живое существо, плоть от плоти хозяина, из его семени. Вырастают за 40 дней. Для их создания тоже нужен философский камень. Однако получаются роста небольшого, с локоть. Но разумны, ведают многие знания, помогают своему создателю.

А есть еще манкурты – взятые в плен люди, которые превращены в бездушные создания волею хозяина с помощью философского камня. Хозяину подчиняются беспрекословно, ничего не помнят из прошлой жизни, даже детей и родителей. Говорить могут и смертны.

Граф задумался, потом сделал знак, и воины, как по команде, ушли в сарай. Матвей восхитился. Не просят есть и пить, послушны хозяину. Но интересно, не развалятся ли они от удара железным предметом, например мечом, трубой или железным прутом? Спросить постеснялся – еще подумает учитель, что слишком любопытен, предположит, что ученик и помощник хочет сам таких создавать или управлять готовыми.

А через месяц Матвей увидел глиняных воинов в реальном деле. Видимо, сам граф или Алонсо были неосторожны при покупках. Кто-то из посторонних заметил, как рассчитываются золотыми цехинами. Жадность и алчность взыграли. Недоброжелатели проследили за графом или слугой до дома, и в один из вечеров нагрянула шайка в пять человек. Число удалось установить позднее, по телам. Разбойники сочли, что для двух пожилых человек – графа и слуги, пятерых достаточно. Вечером, когда стемнело, забросили на забор железную кошку с веревкой, по ней через забор перебрался самый ловкий. Он открыл калитку, и вся шайка ворвалась во двор. Сразу кинулись в дом, в первую очередь ворвались в комнату Матвея. Комнаты графа были на втором этаже, а комната Алонсо имела отдельный вход.

Матвея грубо толкнули.

– Вставай!

И, чтобы обитатель дома пошевеливался, влепили затрещину. Матвей спросонья не понял, кто такие, за что бьют, закричал и получил уже чувствительный удар в грудную клетку. Блеснула сталь ножа.

– Где старик?

Оно и понятно, Матвей на хозяина никак не похож. Матвей соображал, как ответить. Сказать, где он, значит предать. Решил изображать, что не знает, о ком речь.

– Какой старик?

И получил еще удар.

– Если не скажешь, я отрежу тебе язык, все равно ты им пользоваться не умеешь!

В это время раздался глухой стук. Это от мощного удара изнутри сарая слетела с петель дверь. Во двор один за другим стали выбегать глиняные солдаты. Один из разбойников попытался ударить воина ножом, но тут же получил удар дубиной по голове и упал замертво с проломленной головой.

Главарь, допрашивающий Матвея, приказал подручному:

– Пойди посмотри, что за шум.

Разбойник вышел и умер сразу, тихо, потому как один из воинов просто свернул ему шею, как цыпленку. А убив, воин подхватил обмякшее тело, опустил на землю, чтобы смягчить звук падения. Причем в темноте разбойники двигались осторожно, двор им был не знаком. А воины действовали стремительно, похоже – видели в темноте, хотя глаз не имели.

Старший из воинов указал на дверь, и в комнату Матвея ворвались три воина. Сразу стало тесно. Звуки ударов, вскрики и все стихло. Раздались шаги, в проеме двери возник Алонсо.

– Что происходит?

– Похоже, на нас грабители напали. Меня били, угрожали ножом, спрашивали, где старик.

– А ты?

– Молчал. Меня били. Хорошо, воины выручили.

– Они чувствуют приближение чужого к нашей территории. Только кто им дверь сарая открыл? Пойду посмотрю.

Матвей направился следом за ним. По лестнице спустился граф, разбуженный криками и ударами. Он сразу понял и оценил ситуацию, ведь наверху каменного забора еще висела веревка с железной кошкой, а во дворе валялись двое незнакомцев. Алонсо запалил факел и подошел. Граф и его слуга осмотрели убитых.

– Вот этого я видел на городском рынке, – показал Алонсо на одного.

– Он, скорее всего, разбойников и привел, проследив за тобой. Ты поаккуратней там.

Матвей навести разбойников не мог, он не выходил за пределы ограды с момента своего появления.

– Граф, я говорил, что мне надо мелкие деньги давать, медяки. А вы даете цехины.

– Где я тебе медяки возьму?

В принципе, оба правы. Граф задумался. Оставлять трупы грабителей у себя нельзя. Бернард отдал приказ. Пять воинов подняли тела убитых и вышли за ворота. До морского берега было несколько верст, как позже узнал Матвей. Граф приказал сбросить тела в воду в глухом месте. Бодрой поступью, как будто не несли тела разбойников, воины ушли.

Граф обратился к Матвею:

– Ты цел? Нет увечий или ранений?

– Цел, спасибо.

– Алонсо, утром поставишь дверь сарая на место, а сейчас всем отдыхать.

Во дворе остались два воина для охраны. Видимо, не впервой. Матвей тоже лег в постель. Ушибы груди ныли.

«Заживут. Хвала Господу, что не ножевые ранения. Интересно, есть ли у Бернарда тряпицы для перевязки, случись передряга, подобная сегодняшней?» – подумал Матвей и уснул.

Утром ничего во дворе не напоминало о нападении. Кошку со стены Алонсо снял. Пятен крови не было, потому как обошлись без резни. И дверь сарая уже на месте стояла. У Матвея даже ощущение возникло, что все пригрезилось во сне. Алонсо был спокоен и уже стол во дворе накрыл. И меню не изменилось, хотя Матвей пригубил бы стаканчик красного вина. Из-за беспокойной ночи чувствовалось нервное напряжение.

Бернард и сам переживал подобные чувства, поэтому попросил слугу:

– Принеси нам кувшин тосканского.

Вино оказалось белым, что для Италии и Греции редкость. На вкус было великолепным, сухим, но не кислым, слегка терпким с восхитительным ароматом. Никогда раньше Матвей такого не пробовал. Граф, как дворянин и итальянец, понимал толк в винах. Матвей же распробовал вино во Франции. В России виноградников нет, делают только яблочный сидр да самогон, а в казенных заведениях – водку. Конечно, люди при деньгах – купцы, промышленники – покупают заморское вино, в том же Елисеевском магазине на Невском проспекте.

И день, по случаю избавления от разбойников, получился нерабочим. Радовались, что все обошлось. Матвей похвалил учителя за предусмотрительность. Видимо, давно никто не говорил графу одобрительных слов, учитель расчувствовался. Да и кто скажет, если в доме прежде был только Алонсо. Вовремя сказанное доброе слово способно морально поддержать, придать силы для дальнейшей работы – это Матвей по себе знал.

Граф начал рассказывать занятные случаи из своей долгой жизни. Алонсо, видимо, слышал их не раз и удалился, сославшись на дела. А Матвей слушал внимательно. Ему было интересно понять логику действий графа. Не каждому удалось добиться успеха в алхимии. А что успехи были, Матвей видел своими глазами. В одном из фолиантов у Пеля он прочел, что еще в 13-м веке некий Арнольд де Вилланова сумел создать гомункулуса. Следующим был Парацельс, который сделал карандашные эскизы и описал гомункулуса: вырастает за 40 дней, ростом 12 дюймов, вскармливается человеческой кровью, обладает даром речи и понимает принципы Вселенной.

Но Матвей нигде не читал, что силой философского камня можно оживить неживое – глиняных воинов либо железных. Прямо диво дивное, но в сказки Матвей не верил. А глаза говорили обратное. Вообще-то, если свой дом, усадьба, имение, то такие воины лучше любой охраны. Страж может уснуть, напиться. А эти черепки не едят, не выпивают, не имеют эмоций и всегда готовы исполнять приказ. Плохо только, что не имеют никаких моральных принципов. Или граф все же заложил в них какие-то основы – что есть хорошо и что есть плохо?

Граф не признавал рабочего графика. Когда хотел – работал, не было настроения – отдыхал. В такие дни он уходил в оливковую рощу неподалеку или на берег моря, до которого час ходьбы пешком. Когда граф не работал, отдыхал и Матвей. В это время, получив разрешение Бернарда, юноша читал его книги из библиотеки. И не раз благодарил себя, что изучал латынь. Потому как прочитать записи древних ученых можно только зная язык. Для средних веков латынь была универсальным языком, который изучали в университетах, на котором писали ученые записки, даже поэмы.

Матвей уже имел кое-какой опыт в алхимии. То Пелю помогал, а ныне – графу Тревизо, то сам читал на эту тему книги, причем уже понимал, где опыты закончатся неудачей. Ученые книги – большая редкость и ценность, все рукописные экземпляры по пальцам пересчитать можно. И до нашего времени дошли единицы, ибо время и катаклизмы, а иногда и мыши, не щадили бумагу. В основном все алхимики писали о превращении металлов в золото, изредка о гомункулусах и никто – о даровании философским камнем бессмертия. Видимо, не получалось жить вечно. Хотя… Когда одного восточного правителя спросили, хотел бы он жить вечно, он отказался.

– Зачем мне видеть смерть жены, переживать смерть детей и внуков? Все должно идти своим чередом.

Так сказать мог только мудрец. Умных много, мудрецы встречаются редко.

Матвей не понимал, зачем Бернард проводит опыты. Золото он уже получил, а ничего другого превращение металлов не обещало. Когда Матвей заговорил о долголетии или вечной жизни – отмахнулся. Над гомункулусами он не работал, зато вдохнул жизнь в глиняных воинов. Или имел другую цель, о которой опасался говорить Матвею?

В основе желаний алхимиков лежали превращения одного вещества в другое. Алхимики считали, что если соединить в особом порядке разные первоэлементы в разных состояниях – твердом, жидком, газообразном, то можно получить любой известный материал. Сера отождествляла мужское начало, ртуть – женское, а соль – движение. Кроме желаний материальных – получение серебра, золота, были мистические – воскрешение мертвых, чтение мыслей. Для этого философский камень, называемый еще магистерием, употребляли внутрь в виде порошка или раствора. Исследованиями алхимиков были открыты многие вещества: фосфор, соляная кислота – либо полезные смеси, например порох, созданный китайскими алхимиками. Во многом опыты и открытия алхимиков были приняты химиками в университетах Болоньи (открыт в 1119 г.), Монпелье (открыт в 1189 г.), Парижа (открыт в 1200 г.).

В 1317 году папа Иоанн XXII предал алхимиков анафеме, и любой алхимик мог быть объявлен еретиком и подвергнут суду инквизиции. Но европейские правители, как и многие священники, покровительствовали алхимикам. Возможность получить от алхимиков много бесплатного золота затмевала любые запреты. Блеск золота ослеплял, подавлял доводы разума.

А потом Матвей понял, что сам превращается в подопытного кролика. Сначала заметил, что изменился вкус похлебки. Даже спросил об этом Алонсо. Тот ответил, что добавлял новые травы – тимьян. Какой у него вкус, Матвей не знал, принял на веру. Затем обратил внимание, что Бернард в последние дни ходит за ним, как привязанный, и вид у него такой, будто прислушивается. Матвей заподозрил, что его в чем-то хотят уличить, следят. Хотя повода для подозрений он не давал, чужой вещи сроду в руки без спроса хозяина не брал, не крал, постыдно это.

Прояснилось через неделю. Похлебка снова приобрела обычный вкус, а граф за столом проговорился:

– Мои многолетние изыскания пошли прахом, увы!

И вид у него был печальный.

– Вы о чем, учитель? Золото же получили!

– Презренный металл! Из него нельзя выковать нож, сделать гвоздь или щит для воина, слишком мягок. Я о другом. Создал немного магистерия в виде порошка и добавил в похлебку. Оба мы ее ели. И если бы все получилось, я мог бы читать твои мысли.

Матвей от таких слов аж подскочил на лавке. Так вот почему у похлебки был необычный вкус, почему граф старался быть рядом с ним! Пытался уловить мысли в голове ученика. Матвея такое признание покоробило. Мог бы известить! А то подсыплет в следующий раз неизвестно что – еще получишь неведомую болезнь, неизлечимую хворь вроде падучей. Это хорошо, что граф сознался в неудачном опыте, а мог и промолчать.

С этих пор Матвей пробовал еду. Возьмет в рот ложку похлебки, подержит. Нет ли необычного привкуса? Граф заметил, ухмыльнулся, но извиняться не стал. Не может дворянин извиняться перед простолюдином!

И снова потянулись опыты. Бернард объяснил, что на основе своего порошка хочет создать эликсир жизни. Матвей о таком не слышал и спросил:

– Для чего он нужен?

– Воскрешать мертвых.

– Зачем? Если человек умер, так надобно Господу. Или вы хотите стать равным Вседержителю?

– Человек всего лишь материя, живая материя. Вдохни в него жизнь, и он оживет.

– Но если он умер, то от какой-то причины. Либо от смертельной раны, неизлечимой болезни вроде чумы, оспы или проказы, либо от старости, когда органы изношены, как старая одежда. И еще. Будучи погребен, человек разлагается. Гнилая плоть, могильные черви, вонь, и в итоге остаются лишь кости. Стоит ли их оживлять? Любой испугается, увидев бродячий скелет – без глаз, кожи, наводящий ужас.

– Пожалуй. Ну так можно попробовать на недавно умерших.

Для себя Матвей решил, что если Бернар отправит его на кладбище раскапывать могилы, он сразу и бесповоротно покинет дом графа. На всякий случай он проверил наличие бумажки с записью цифр с вентиляционной трубы. Это шанс вернуться к прежней, привычной жизни. У графа он и так уже много увидел, аптекарь Пель еще не дорос до уровня знаний графа Тревизо. Хотя… У Пеля были грифоны и цифровые комбинации, способные переместить человека во времени и пространстве. И неизвестно, что лучше. Тем более Пель уже получил крупицы золота. Немного, но это может быть только началом.

Матвей уже задумываться стал, не вернуться ли в родной Санкт-Петербург. У Бернарда он много чего увидел необычного, даже смог разгадать, как и почему это происходит. Но обиделся, когда граф решил поставить втихомолку над ним опыт. Если бы попросил разрешения, рассказал о сути, получил бы согласие. Легко решил распорядиться чужой жизнью. Впрочем, свою граф тоже не очень жалел, поскольку некоторые опыты проделывал над собой, не зная, чем они закончатся. Позже ученые стали ставить опыты над животными и, убедившись в отсутствии осложнений, уже над собой.

Однако Матвею пришлось задержаться, потому как совесть не позволила оставить графа в трудную минуту.

Османы не прекращали попыток захватить остров, уж больно удобно он был расположен. С него можно было контролировать судоходство в северной части Средиземного моря, где движение наиболее оживленное. Ближе к африканским берегам бесчинствовали морские пираты из арабских стран. Суда с грузами захватывали, людей брали в плен.

Оттоманская Порта с каждым годом набирала силу, захватывала все новые земли. И с захваченных земель брала один из видов налогов – девширме, налог кровью. У христиан или иудеев забирали из семей мальчиков 8-11 лет, воспитывали их в исламских традициях. Первое время они жили в османских семьях, потом в монастырях-казармах, где их обучали боевым навыкам. Они считались рабами султана, его личной гвардией. Из янычар комплектовали полки – оджак, численностью до одной тысячи человек, обычно под командованием пяти чорваджи-баши (офицеров). В отличие от османов янычары имели усы, но бороду брили, тогда как мусульмане бороду отращивали. Одеты были своеобразно – красная куртка, синие шаровары, на голове чалма желтого цвета. Из вооружения – луки, кинжалы и ятаганы (кривые сабли). Существовали янычары с 1365 по 1826 год, и численность их при разных султанах колебалась от нескольких десятков тысяч до нескольких сотен тысяч. Султаны доверяли янычарам больше, чем армии, поскольку в армии периодически вспыхивали бунты, а еще янычары были лучше обучены, не имели семей и в бою были бесстрашны.

Сначала корабль османов отправлялся на разведку, чтобы прощупать обстановку, определить слабые места, возможности крепостей, подходы к ним. Любая крепость не может держаться неограниченно долго. Если с водой проблему решали колодцы, то с провизией было хуже. Впрок могли заготавливать зерно, сушеные фрукты, соленое мясо в бочках. Но в теплом и влажном климате припасы не хранились более полугода, а то и портились раньше.

Осади крепость, лиши ее подвоза продовольствия – и через полгода она падет, как переспелый плод с дерева. Но и для осаждающих длительная осада тоже чревата. Надо самим искать где-то продовольствие. Кроме того, идет убыль воинов от болезней, обстрелов из крепости, а пополнение бывает нерегулярно.

Алонсо с утра отправился на рынок в ближайшее селение, чтобы купить свежей рыбы, фруктов, но уже через полчаса прибежал взволнованный.

– Граф! В Лаханье высадились османы!

– Ты сам их видел? Не ошибся?

– Я их не видел вовсе. Не успел я добраться до селения, а навстречу люди бегут, кричат: «Иди домой, а лучше уходи в лес, прячься!» Османы на корабле высадились в бухте. Городскую стражу побили, устроили резню на улицах.

– Запри калитку. Матвей, найди место на заборе, понаблюдай.

Сам же граф не спеша прошел к сараю, открыл дверь. Во двор вышли глиняные воины. Давно их граф не выводил, уже тела пылью покрылись. Выстроились воины во дворе в шеренгу и застыли.

Солнце припекало. Дорога, ведущая к селению, была пустынна. Напряжение потихоньку отпускало. Может быть, османы не пойдут дальше и уплывут назад на корабле? День так и прошел. Ночью на заборе сидел Алонсо. Матвей не очень ему доверял. Не потому что предаст – стар, зрение и слух уже сильно сдают, тем более в темноте и молодой может проглядеть опасность.

Ночь прошла спокойно, но утром оказалось, что Алонсо уснул на наблюдательном посту. Обнаружил Алонсо спящим граф, ругался. Завтрак был скромным, как всегда, – фрукты, орехи. И только Матвей взобрался на забор, как увидел чужое войско. В отличие от рыцарей-госпитальеров, одетых довольно просто, сверху – в накидках, войско янычар поражало многоцветием одежды, почти всех цветов радуги.

Войско было небольшим, не больше 70–80 человек. Скорее всего, это часть высадившихся с корабля. Увидели дорогу из Лаханьи, решили проверить, куда идет, в какое селение. А первым на их пути оказалось имение графа. Хотя имение – громко сказано. Слуга всего один, нет многочисленной челяди, животных – лошадей, мулов, нет и тех, кого разводили для заклания, – баранов, коров, домашней птицы.

Матвей сразу закричал:

– Учитель, вижу чужое войско! Немногим менее сотни, сюда идут.

– Слазь, открой калитку!

Матвей исполнил просьбу. По приказу графа глиняные воины вышли за периметр, выстроились шеренгой. Матвей усомнился, смогут ли что-нибудь предпринять глиняные истуканы против подготовленных воинов, у которых сабли, луки. Янычары, приняв истуканов за воинов, начали их обстреливать из луков. Стрелы падали рядом, попадали в воинов (Бернард их называл големами). Граф и Матвей укрылись за каменной стеной, лишь головы возвышались, ведь Бернарду надо было руководить обороной.

Янычары стреляли метко. В каждого из големов попали уже по 5–7 стрел. Истуканы их выдергивали, бросали на землю. Некоторые стрелы вонзались глубоко, истуканы их отламывали, чтобы не мешали. Видимо, янычары посчитали, что перед ними воины в хорошей защите железом, и перестали попусту тратить стрелы. Ведь ни один из защитников имения не упал, не катался по земле от раны в живот. Морально на атакующих нерушимый строй защитников, не дрогнувший от града стрел, действовал не лучшим образом. По приказу чорваджи-баши они обнажили ятаганы и побежали в атаку, быстро сокращая дистанцию.

Двинулись вперед и истуканы, только медленно. В их руках тяжелые железные прутья. Столкновение! Шум, крики, грохот. Янычары внезапно откатились на два десятка шагов, оставляя на месте столкновения своих убитых и раненых. Не привыкшие отступать или бояться опасности, сейчас они были в растерянности. Им противостояли странные воины – без лица и глаз, они не кричали, сражались на одном месте. От ударов их железных палок ломались руки, ребра, черепа янычар. Уже не менее 30 человек выведены из строя. Одни убиты, другие тяжело травмированы и лежат на земле, кричат от боли или стонут, умирая. С такими противниками янычары еще не сталкивались. Ходили слухи, что в некоторых землях живут колдуны, оживляющие мертвых. Но эти-то на мертвых не похожи, на них даже одежды нет. И все стоят на месте, как стена.

Несколько истуканов пострадали от сабельных ударов, у одного отсечена левая рука, у другого нет половины головы. Но строй держат. На янычар необычные воины наводят страх. У них нет проявления эмоций, они не издают криков ярости или боли.

В Сиаме терракотовая армия насчитывает около 8100 воинов и столько же лошадей. Все стоят в определенном порядке. Каждая статуя высотой в человеческий рост имеет уникальные черты лица. Готовые изделия обжигались, покрывались глазурью, раскрашивались и были готовы сопровождать своего божественного императора в загробном мире. Кстати, Цинь Шихуанди действительно заслужил почести, ибо объединил страну и собрал воедино все звенья Великой Китайской стены.

Янычары, повинуясь приказам офицера, перестроились и вновь ринулись в атаку. И вновь големы хладнокровно, с безразличным выражением лица, не издавая ни звука, крушили железными палками кости и черепа, калеча и убивая. Не выдержали янычары и бежали позорно. Но из семи десятков нападавших набралось едва ли полтора десятка беглецов. Поскольку чорваджи-баши был убит, воины бежали до самой Лаханьи, где и доложили о страшных и необычных воинах. Главный предводитель решил сам вести оставшееся войско к странному дому.

Бернард, видя убегающего противника, лишь победно улыбался. Он отдал приказ воинам вернуться во двор и заняться восстановлением утраченных конечностей и прочих частей тела. В «лечении» принимал участие Алонсо. Он привез целую тачку глины, замесил ее в медном котле. Уже готовый липкий раствор воины сами наносили себе или сотоварищам на полученные дефекты.

Граф же прошел в лабораторию и, взяв с собой эликсир жизни, вернулся на место схватки.

– Вот лучшая проверка моего эликсира! Трупы свежие, не успели разложиться, и их много.

– По-моему, учитель, их слишком много. Хорошо бы, если твои воины, кто относительно цел, отнесли бы их на берег и сбросили в море. Иначе ночью придут гиены или шакалы и устроят пиршество. А еще до вечера слетятся вороны и стервятники. Завтра мы сами добровольно покинем дом, потому что трупы будут невыносимо смердеть.

– Верно. Но это будет завтра. А сейчас отличный момент для проверки.

Граф стал ходить среди павших. Тем, кто выглядел относительно целым, вливал в рот небольшую порцию мутной жидкости и при этом что-то шептал. Заклинание или просьбу к Господу о помощи? Матвею стоять среди груды мертвых тел было неприятно. Пахло кровью и еще чем-то почти неуловимым, чему Матвей не мог дать объяснение. Он стоял на краю площадки для битвы. Полем, ввиду небольшого размера, ее назвать было нельзя. А Бернард расхаживал среди убитых и нисколько не смущался. Вглядывался в лица, что-то бормотал. Когда подошел к Матвею, сказал:

– Я представлял османов несколько иначе. У них у всех европейские черты лица.

Граф помолчал, потом вздохнул:

– Ни один не пошевелился, не ожил. Придется менять рецептуру. Ну ничего, отрицательный результат – тоже опыт, который поможет.

До темноты Матвей успел поспать, потому что ему предстояло дежурить ночью на ограде. Как рассвело, на дороге показались янычары. На этот раз их было больше, чем вчера. Наверное, раздосадованный потерями предводитель похода решил захватить дом, убить или пленить защитников. И хорошо бы захватить одного, а лучше нескольких истуканов и продемонстрировать их султану. Ведь тот спросит о потерях, надо представить доказательство неудачи.

Матвей сразу слетел с забора, взмыл по лестнице, постучал в дверь графа.

– Учитель, там османы, много. Полагаю, в два раза больше вчерашнего.

– Должны отбиться.

Граф как был в халате, ночном колпаке, так и спустился во двор. По его приказу истуканы вышли за ограду и выстроились в шеренгу. Матвей встревожился. Уж слишком несоразмерны силы. На одного голема по 7–8 османов.

Завыла труба, янычары стали рассыпаться широким фронтом и ринулись в атаку. На этот раз луков у них не было. Видимо, вчерашнее поражение обсуждали, изменили тактику. Янычары бросали на истуканов арканы, своеобразные петли из конского волоса, сплетенного в пучок. Такой и мечом-то перерубить сложно, а у големов холодного оружия нет, только железные прутья как ударно-дробящее оружие. Замысел янычар понятен – свалить истукана и затоптать, разрушить. Бернард сразу понял опасность и отдал приказ: если набросят аркан на шею – не упираться, а с силой дернуть на себя, свалить противника, подтащить к себе и прутом разбить ему голову.

Вначале получалось неплохо, янычары снова потеряли до десятка воинов. Потом они изменили тактику. Набросив аркан на истукана, тянули втроем или вчетвером. Когда получалось свалить, быстро подтаскивали его к себе и разбивали боевыми молотами на мелкие куски, в злобе топтали. Хорошо, что этого ударно-дробящего оружия было не так много. На некоторое время установилось хрупкое равновесие. То янычары теснили, то истуканы продвигались вперед, оставляя за собой убитых или тяжелораненых.

Все же значительное преимущество янычар сказывалось. Из двух десятков глиняных воинов остался десяток, да и те были повреждены.

Матвей и граф наблюдали за схваткой со стены. Бернард, считавший своих воинов неуязвимыми и непобедимыми, забеспокоился. Если даже янычар останется пять человек, они взберутся по стенам, используя арканы, и тогда участь графа, Матвея и Алонсо предрешена. Пожилых и стариков янычары в плен не брали, убивали. Продать старика невозможно, а кормить – лишние расходы. Матвея участь пленного раба тоже пугала. Но оружному бою он не обучен, да и нет в имении оружия, кроме кухонных ножей. По крайней мере, он не видел.

Теперь за схваткой наблюдали с нарастающей тревогой. Когда Бернард создавал истуканов, он посчитал, что двух десятков за глаза хватит. Разбойники на острове бывают, но нечасто. Да и недавний случай с их нападением показал, что нескольких големов вполне достаточно.

Кричали и стонали янычары, раздавались звуки ударов. Вот уже миновал час с начала схватки, осталось четыре истукана. Янычар осталось 20–25, в движении их тяжело было посчитать. И что даст подсчет? Сейчас важна каждая боевая единица с обеих сторон. Матвей уже окидывал взглядом двор: не найдутся ли камни? Увидел пару камней, явно оставшихся после возведения забора. Большие, размером с голову. И кинуть их можно с забора в голову противника. Если повезет, двоих можно ранить, а то и убить. А если останется пять янычар?

Янычары тоже несли потери, а главное – выдохлись, устали, тогда как големы действовали активно, как в самом начале битвы. И все же наступил момент, когда только два истукана продолжали бой.

Слишком рискованно оставаться. Все поле усеяно трупами или тяжелоранеными. А еще валяются остатки големов в виде глиняных кусков. Матвей решил – пора читать цифровую комбинацию. Достал бумагу, прочитал. Несколько секунд ничего не происходило, потом раздалось хлопанье мощных крыльев и к имению приблизились грифоны, целый десяток. Вот когда янычар пробрало! Они поднимали головы, видели неведомых зверей. В страхе бросали оружие и бежали. Но грифоны их настигали, набрасывались сверху и сзади, рвали когтями спины, откусывали головы. Другие янычары, видя жуткую и быструю гибель товарищей, бросались на землю и притворялись мертвыми. Но грифонов обмануть не удавалось, они чувствовали живую, горячую плоть. Набрасывались на лежащих, вырывали куски плоти. Кто-то из янычар успевал закричать – жутко, надрывно. На других оставшихся еще в живых это действовало ужасно. Они пытались отползти подальше и только привлекали внимание грифонов.

В живых, как заметил Матвей, остался только один. Он шустро бежал, бросив оружие, и скрылся в оливковой роще. Наверняка будет рассказывать на корабле, вернувшись из похода, о невиданном прежде у презренных гяуров – глиняных воинах, летающих львах. Верить янычару не будут, слишком нелепы его рассказы, а кроме того – наводят плохие мысли в полках. И султан, до которого дойдут слухи, прикажет бросить уцелевшего беглеца в темницу.

Бернард смотрел на грифонов, вытаращив глаза. Он нигде в фолиантах не читал о таких зверях и ныне видел впервые. Повернул голову, чтобы посмотреть на Матвея. Уж не пригрезилось ли графу все это? И увидел полные восторга глаза московита. Матвей воздел руки вверх и закричал:

– Сожрите их всех!

Уже на поле не шевелился никто. Один из грифонов ринулся к имению. Бернард в испуге зажмурил глаза, думал – последние секунды жизни истекают. Было бы обидно погибнуть от грифона, быть сожранным страшной тварью. Но получил только легкий удар по лицу крылом. Это грифон подлетел, схватил мощными лапами Матвея и взмыл ввысь. И вся группа быстро удалилась в сторону моря. Граф еще долго стоял в оцепенении. Слишком много событий произошло, которые тяжело осмыслить. Действия, доселе невиданные: битва истуканов с янычарами, потом летающие львы. Название «грифон» граф прежде не слышал.

– Алонсо! – позвал граф. – Ты видел это?

Верный слуга не ответил, он лежал без сознания во дворе – слишком силен был испуг от увиденного.

Какие-то секунды полета – и уже виден родной Матвею город. Его невозможно спутать ни с каким другим. Каналы, Заячий остров, Петропавловская крепость на нем, Казанский собор, а уж блестящий золотом купол Исаакиевского собора виден почти из любой точки города. Вопреки ожиданиям Матвея, грифон опустился у ротонды на улице Гороховой, 61. Центр города, вечер. Матвей был в растерянности. Опустив его на землю, грифон снова взмыл в небо. Матвей несколько секунд стоял в шоке. Слишком быстрым оказался переход от янычар и острова Родос до Санкт-Петербурга. Там смертельная опасность, а здесь по тротуару дамы совершают вечерний променад.

Во двор вбежал полицейский урядник:

– Вьюнош, ты ничего необычного не видел?

– Что имеется в виду?

– Говорят, какая-то летучая тварь пролетала, а в пасти у нее человек.

– О, Господи! Спаси и сохрани! Не видел!

Видимо, упоминание о Всевышнем полицейского убедило, он побежал в другой двор, а Матвей направился к аптеке. Следовало убедиться, что там ничего не произошло в его отсутствие. У прохожего спросил:

– Господин хороший, не подскажете, какой сегодня день?

– Пить казенку меньше надо. Осьмнадцатое августа.

– Благодарю.

Здесь, в Петербурге, все еще длится тот день, из которого он попал на Родос. Вдохнул полной грудью морской воздух. Гороховая – одна из центральных улиц города наряду с Невским проспектом. По Дворцовому мосту перебрался на Васильевский остров. Здесь и аптека, и его дом. Матвей шел и размышлял. Сегодня грифоны доставили его по другому адресу. Интересно, почему? И есть ли еще другие потаенные места? Родной город сразу стал навевать мысли о доме, родителях, Мари.

Вот и Васька, как любовно называли жители города Васильевский остров. Седьмая линия, аптека Пеля. Матвей зашел во двор. Ничего не изменилось. И труба с цифрами на ней стоит, и открыта дверь черного хода. Матвей не преминул зайти. За прилавком в торговом зале стоял фармацевт Петр, немолодой работник. Увидев Матвея, он удивился:

– У тебя же сегодня выходной. Или заболел кто? За лекарствами пришел?

– Мимо шел со службы. Думаю, дай зайду.

– Не надоела еще аптека?

– Надоела? Разве такое бывает? Мне пока интересно.

– Поработаешь с мое, точно надоест.

– Иди торговать тканями или восточными специями для разнообразия.

– Привык, да и обучен. На новом месте все осваивать надо.

Матвей попрощался и вышел. Коли Петр ничего необычного в его внешности не заметил, стало быть, можно смело идти домой. Уже у дома Матвей сунул руку в карман и обнаружил склянку с серым порошком. Неужели в аптеке взял и не заметил? Или это склянка из имения графа? Нехорошо, подумает еще Бернард о нем, что он вор. Сначала выкинуть хотел, но остановился. Вдруг что-то нужное, полезное? Завтра в лаборатории, в подвале, определит, что в склянке. Даже если ненужное, выбросить всегда успеет.

Прямо с порога дома на него пахнуло привычным запахом, а еще свежей выпечкой. Мама и Мари постарались. Матвей ощутил острый голод. Еще бы! Это сколько же лет он не ел? Прикинул и засмеялся – четыре века, четыреста лет! Сам уподобился глиняному голему, которому пища не требуется. На кухне горка пирожков с рыбой. Не удержался, схватил один и в рот. Боже, как давно он не ел подобной вкуснятины! Пирожок съел в три укуса. И еще бы взял, но мама укорила:

– Сынок, подожди. Когда отец придет, все вместе сядем.

– Не удержался, прости. Уж больно вкусно пахнет, а я проголодался.

– Это Мари постаралась.

Мама вышла по делам, а Мари заметила:

– Ты как-то изменился, вроде загорел.

Еще бы, на Родосе жарко, как не бывает в северном Петербурге. Так ведь и времени на острове провел много. Отшутился:

– Где мне загорать? В подвале?

– И пахнет от тебя не так, как обычно.

Вот чертовка! Сразу изменения уловила. Обнял по-братски, а девушка к нему прильнула, сама обняла.

– Неужели не нравлюсь?

Матвей не успел ответить, стукнула дверь. Молодые люди отпрыгнули друг от друга. Вроде ничего постыдного не совершили, а щеки у Мари покраснели. Это вернулись родители. Пока отец переодевался в домашнее, мыл руки, Мари собрала на стол. Отец одобрительно крякнул. Он любил людей, в руках которых дело горело.

Когда все домочадцы сели за стол, отец прочитал «Отче наш» и все приступили к трапезе. За время пребывания на Родосе Матвей соскучился по щам, по каше, про пирожки и разговора нет. Алонсо подавал пищу простую, незатейливую. Вероятно, с согласия графа. Но Матвей ей не наедался. Зато сейчас отвел душу. Съел миску щей, попросил добавки. Затем уже не спеша – каши гречневой, обильно сдобренной льняным маслом. А уж после, под неспешные разговоры – чай. Сахар вприкуску, колотый от сахарной головы в два фунта весом, как любил отец. Да под пирожки, еще теплые, со свежей балтийской рыбкой. Матвей не был гурманом, но сейчас осознал, насколько привычней пища, вкуснее и сытнее в той местности, где родился. Хорошо на чужбине – солнце, тепло, море, а все равно домой тянет, где сырость, прохладно летом и холодно зимой, где полгода снег лежит и скользко. Не зря поговорка есть: «Где родился, там и пригодился». А размышляя, сделал свой вывод: где холодно, там мясо потребно, да с хлебом. Тяжелая пища, но силы дает. И не только славяне ее любят, но и татары, удмурты, башкиры и прочие народы.

После еды на Матвея навалилась усталость. За вчерашний и сегодняшний дни столько волнений, переживаний пришлось ему перенести. Глаза слипаться начали за столом, сразу после трапезы, едва успел добраться до постели и раздеться. А как голова подушки коснулась, уснул, даже одеялом не укрылся. Уже мама заботливо набросила. Дети, хоть они и взрослые, для родителей всегда остаются детьми.

И если бы не отец утром, то проспал бы. Придя в аптеку, Матвей дождался, пока Пель уйдет в город, и начал исследовать содержимое склянки. Но, как ни пробовал провести анализ, ничего не получалось. Не мог определить состав, не хватало знаний. Пожалел, что нет образования, как у Пеля. Да и сыновья аптекаря уже подросли. Старший, Василий, тоже в Петербургской медико-хирургической академии учился на последнем курсе, наследует дело отца. Вот когда приходит понимание ценности образования!

Разговаривать с Пелем побоялся. Иначе надо сказать, где взял и почему воспользовался цифровыми комбинациями на башне. Да еще неизвестно, что в склянке. Поэтому, не получив результата, Матвей спрятал пузырек до лучших времен у себя дома. Было у него там потаенное место.

И ведь не расскажешь никому о приключениях, хотя распирало грудь, хотелось поделиться пережитым! Был у него закадычный приятель Елисей в соседнем дворе. Так не поверит, скажет: «Ложь!» Да еще с другими поделится. А прослыть вруном не хотелось, потом не отмоешься. Вот кто поверит, так это Мари, на себе прочувствовала. Но не хотелось нагружать бедную девочку невероятными событиями. Ей и так по жизни досталось. Не каждый человек, пережив суд инквизиции и казнь, которая без малого не свершилась, не потеряет разум!

Жизнь снова потянулась своим чередом. Конечно, изменилось его отношение к грифонам. Через потайную дверцу к ним не ходил, но уже и не боялся, как раньше. Похоже, что цифровая комбинация для них как опознавательный знак – нельзя трогать, надо защищать!

После работы перестал ежедневно оставаться в аптеке, в подвале. Шел домой, ужинал с семьей, а потом вместе с Мари гулял по городу. Ей было интересно познакомиться с памятными местами, а Матвею – насладиться видами Петропавловки или Исаакиевского собора. Все познается в сравнении, и Матвей признавал Петербург лучшим городом из тех, что он знал. Еще он не хотел признаваться даже себе, что ему нравилось общество девушки. Мари потеряла надежду вернуться в Париж, зато с каждым днем все больше ей нравился город Петра. Да, здесь холодно, временами промозгло, но люди добрые, на улицах чисто, а главное – нет этой ужасной инквизиции. Кроме того, она боялась признаться, что нравился ей Матвей. То ли потому, что спас от неминуемой смерти, то ли потому, что приютил, ввел в семью, она с ним научилась говорить по-русски, читать, чего не умела во Франции. Или потому, что не было подружек, а Матвей подходил по возрасту и был к ней добр. Но билось сердечко, когда Матвей возвращался с работы. Он часто приносил гостинцы. То тульский печатный пряник, то кулек жареных семечек, то леденец на палочке. Лакомства, неизвестные ей в прежней жизни.

Глава 5

Гален

Прошло несколько недель с момента возвращения с Родоса. Матвей немного отъелся, втянулся в прежнюю работу. Но почти каждую ночь ему снились то граф Тревизо, то глиняные воины, то схватка с янычарами. Если память подсовывала последний эпизод, когда янычары вот-вот должны были одержать победу, просыпался, вскрикивая. Выкинуть из памяти страшные воспоминания невозможно.

От одежды снова пахнет химией. Когда Пель сообщил, что уезжает на несколько дней, Матвей подумал, уж не в далекое ли путешествие по цифровой комбинации. И было бы смешно и нелепо столкнуться с ним случайно где-нибудь в Африке или Британии пятьсот лет тому назад. Вспомнил о сером порошке в склянке. Не с его ли помощью граф получал золото? Пока Пеля нет, стоит попробовать, тем более небольшие запасы ртути в подвале были.

Утром, прихватив из тайника склянку, отправился в аптеку. Как обычно по утрам, сделал проводку вчерашних доходов и расходов аптеки в гроссбухе. Пель педант, как и все немцы, контролировал доходы и расходы постоянно и скрупулезно, периодически пересчитывал сам на счетах.

После обязательных работ в своей каморке Матвей спустился в подвал. Из емкости с ртутью отлил немного в фарфоровую чашку, какие использовали химики. На ртутный шарик бросил несколько кристаллов порошка из склянки. К его разочарованию, ртуть не превратилась в золото. Он видел, как это происходит, граф показывал, хвастаясь. Только граф не кристаллы бросал, а чем-то капал. Надо попробовать развести. Только чем? Кислотой, щелочью, уксусом, спиртом, эфиром? Попытался вспомнить, был ли запах, когда граф демонстрировал превращение. Запахов разных тогда было много, поскольку в лаборатории Бернарда химикатов в избытке. Решил начать со спирта, он растворяет многие вещества.

В плошку налил немного спирта, буквально пару столовых ложек, бросил несколько кристаллов. Пошла реакция. Видно было, как кристаллы стали растворяться, раствор помутнел, но через какое-то время стал прозрачным, а кристаллы исчезли. Матвей взял пипетку, набрал немного раствора и капнул на ртуть. Жидкий металл стал менять цвет. Сначала стал розовым, потом вишневым, потом пожелтел и стал похож на золото. Матвей попробовал ткнуть пинцетом, а сгусток не жидкий, как ртуть, а твердый. Взял пальцами кусочек теплый после реакции. Острым ножом провел, и на куске появилась глубокая царапина. Неужели золото? Лихорадочно стал проверять. Сначала капнул соляной кислотой, потом серной, потом щелочью. Реакции никакой, как и должно быть с золотом. Тогда, следуя логике, этот порошок в склянке является философским камнем, эликсиром жизни. Правда, сразу сомнение появилось. Алхимики твердят о философском камне, а у него в склянке порошок. Или Тревизо смог создать эликсир только в таком виде? И как склянка оказалась в его кармане? Матвей никогда чужого не брал, вором не был. Не помнил, чтобы склянку брал. Неужели граф, предвидя скорую и неминуемую победу янычар на поле перед имением, сунул незаметно Матвею в карман как памятный подарок? Или дал возможность принять порошок и воскреснуть после ранения и смерти? Если так, то воистину благородная душа у Бернарда и звание дворянина он носит по праву. Матвей даже растрогался. Интересно, выжил ли граф?

За опытами не заметил, как пролетело время. В подвале окон нет, не видно солнца. Опомнился, когда наверху в аптеке часы звучно пробили шесть часов вечера. Отбивали время они четырежды в сутки – в шесть часов и двенадцать.

Юноша осмотрел рабочий стол, кусочек золота расплющил молотком в лепешку, сунул в карман. Остатки спирта с растворенным в нем порошком аккуратно слил в пустой и чистый пузырек, опустил в карман, где лежала склянка с порошком. Ее забывать никак нельзя, всю ценность содержимого он сегодня осознал. Надо держать все в секрете. Если проведает кто – проблемы будут обязательно, причем не играет роли, разбойный ли люд, царские чиновники или алхимики. В лучшем случае склянку отберут и побьют, а в худшем – лишат жизни и труп сбросят в Неву. Сколько их периодически полиция достает из воды!

Вышел на улицу, вдохнул чистого воздуха. После подвала с его химической атмосферой чудо как хорошо! Матвей ощутил голод. Увлекшись экспериментом, он не ходил обедать, вообще забыв о еде. Зато сейчас как раз поспеет к ужину.

Седьмая линия, где расположена аптека Пеля, относительно короткая, потому извозчики, тем более ломовые, возившие грузы на подводах, здесь не гоняли. А сейчас Матвей услышал крик: «Поберегись!» Раздался дробный цокот копыт – это мчалась лошадь. Извозчик на передке в рост стоит, вожжи натянул. А лошадь понесла, голову повернула, глазом косит на мостовую, изо рта пена летит. Видимо, сильно испугалась чего-то. Лошадь – создание пугливое.

На тротуаре стояли несколько женщин, одна неожиданно решила перед скачущей лошадью перебежать. Кинулась поперек проезжей части и почти успела, лошадь ее не сбила, за спиной девушки пронеслась, а оглоблей задела. Тупой удар, вскрик, и девушка рухнула на каменную мостовую без сознания. Лошадь с извозчиком на подводе дальше пронеслись, а девушка без движения лежит. К ней подруги бросились. Крики, просьбы о помощи. Матвей тоже подбежал, хоть никоим образом не врач, но все же кое-какие понятия имеет. Под головой у девушки кровь растекается небольшой лужицей. Матвей сразу за пульс на руке взялся. А нет его, не прощупывается. На лицо пострадавшей посмотрел. Молодая, лет семнадцати, красивая. Жалко! Для родителей удар, когда узнают о гибели.

Торкнуло в голове: в кармане пузырек с раствором есть. Уж коли золото получилось, почему не попробовать? Что он потеряет? Только несколько миллилитров раствора. Впрочем, ценность его необычайно высока. Достал пузырек, повернул голову пострадавшей лицом вверх. А уже дамочка рядом завизжала. Матвей открутил пробку, налил в нее из пузырька несколько капель, осторожно поднес к полуоткрытому рту, влил… Потом пробку закрутил на горлышке, опустил пузырек в карман. Секунды проходили одна за другой. Потом вдруг резкий вдох пострадавшей, практически погибшей. Девушки и дамочка рядом замолчали.

– Бегите кто-нибудь в аптеку! Бинт, вата нужны.

Всей гурьбой и кинулись. А девушка вздохнула раз, другой. Бледное лицо порозовело. Самое невероятное – перестала идти кровь из разбитой головы. На мостовой лужица крови уже не увеличивалась, но волосы от крови слиплись. Да бог с ними, промоются, лишь бы не было последствий для здоровья. Коли уже была смерть, а Матвей констатировал отсутствие дыхания и пульса, то последствия могут быть необратимыми. Если мозг умер, девушка будет жить как растение. Прибежали женщины, принесли вату, несколько бинтов. Хорошо, они не видели, что их подруга умерла.

Матвей приложил к ране вату, забинтовал голову. Внешний вид был уже не такой пугающий. А потом произошло и вовсе невероятное. Девушка открыла глаза, обвела всех взглядом и произнесла:

– А что случилось? Почему я лежу?

После ушиба головы люди зачастую не помнят предшествующих событий. Но, коли сохранилась речь и способность мыслить, не все так плохо. Подруги помогли ей подняться, провели к лавочке, усадили. Одна побежала к перекрестку ловить извозчика. Женщины здраво рассудили, что нужен осмотр врача, и лучше в Мариинской больнице.

Матвей не врач. Было удивительно, даже поразительно. Девушка умерла от травмы и воскресла. Ожила под воздействием эликсира. Это было потрясающе! Матвей, если бы не видел сам, не был участником, не поверил бы. Стало быть, в той склянке настоящее достояние, владеет которым он единственный!

Чувства распирали. От радости, что эликсир жизни спас жизнь, хотелось кричать и петь. Тяжело и долго растить человека, а убить легко, секунда – и он необратимо мертв. Подумалось, если удастся создать подобный эликсир, разгадав его состав, то жизнь в стране резко изменится. Домой он не шел, а будто летел на крыльях.

Мама заметила:

– Ты чего такой? Повышенное жалованье дали?

– Вообще не дали, завтра должны давать, по графику.

– Тогда почему рот до ушей?

– А чего печалиться? Солнце светит, дождя и ветра нет, погода чудесная, и ничего плохого не случилось.

– Да как же не случилось! Отец вот два пальца на руке сломал, бревно на руку упало. Теперь три седмицы работать не сможет.

– А я что, зря в аптеке работаю?

Матвей прошел в комнату. Отец сидел на табурете, здоровой рукой придерживал травмированную и раскачивался, пытаясь как-то утихомирить боль.

– Сильно болит? – посочувствовал Матвей.

– Сильно.

– У меня как раз при себе новое лекарство. Ну-ка открой рот!

Матвей несколько капель эликсира в крышку пузырька накапал и вылил в рот отцу.

– Подержи во рту, не глотай, пусть всосется.

Потом уже и руки вымыл под рукомойником. Мама и Мари начали накрывать на стол. По заведенному почти во всех семьях порядку, ужинать положено было в полном сборе и глава семьи читал «Отче наш». Конечно, если семья православная. Наверное, подобное было и у мусульман, и иудеев. Неожиданно на кухне появился отец.

– Надо же, какое хорошее у тебя снадобье! Пальцы болеть перестали.

– Хоть бы зажили побыстрее, – сказала мама. – Из-за болезни работать не сможешь, заработка не будет. А в долги ох как не хочется влезать!

Матвей вспомнил о кусочке золота.

– Мам, перебьемся! Я завтра жалованье получу.

Сели ужинать, отец сначала кисть руки берег, держал на столе. Потом Матвей заметил, как отец этой рукой хлеб взял. Знак хороший. И мама обратила внимание:

– Вроде отек с пальцев сошел. Или мне показалось?

Конечно, никакое жалованье Матвею на следующий день не причиталось. Но семье помогать надо, и он решил продать кусочек золота ювелирам. В ювелирных магазинах есть скупка. Какие-то деньги получит. И, кроме того, был еще интерес. При скупке ювелиры проверяют тщательно, настоящее ли золото, какая проба, ну и вес с точностью до десятой доли золотника. А для этого пользуются точнейшими аптекарскими весами.

Поужинав, легли спать. День для всех выдался не самый удачный. А утром Матвея разбудил разговор.

– Не пущу, – говорила мама. – Ты вчера маялся, пальцы сломал. Какой с тебя работник?

– Сама смотри! Сгибаю, разгибаю – и никакой боли, и сила в пальцах прежняя!

Все же ушел отец на работу, вопреки настоянию жены. Ну, раз проснулся, что лежать? Матвей встал. Не спеша умылся, позавтракал и направился в аптеку. Пузырек с раствором и склянку с порошком еще вчера спрятал.

День прошел спокойно. Пель еще не вернулся из деловой поездки. Да и была ли поездка? Или он отправился в путешествие по иным землям и временам? На часы в торговом зале юноша выходил смотреть несколько раз за день. Даже дежурный фармацевт заметил:

– Боишься переработать?

– Дело у меня, жду окончания трудового дня.

– Так хозяина нет. Если все сделал, что должно, иди. А я ничего не видел, не знаю.

– Вот спасибо!

Голому собраться – только подпоясаться, как гласит пословица. Уже через четверть часа Матвей входил в магазин на Невском. Тут же приказчик подошел:

– Чего желает господин?

– Золото продать.

Удивился приказчик. Не выглядел Матвей человеком богатым. Откуда у него золото? Не украденное ли? На лице появилась легкая тень сомнения. Но провел его в угол, где сидел за столом пожилой ювелир, в правом глазу линза (подобные и часовщики надевали).

– Ну-с, с чем пожаловали?

Матвей достал кусок золота. Эх, надо было в аптеке взвесить! Там точнейшие весы есть, упустил. Ювелир для начала взвесил, потом стал определять пробу и подлинность. Потом посмотрел на Матвея:

– Молодой человек, где вы взяли сей образец?

– Привез из дальних странствий.

– Тогда понятно. Золото высокой пробы и нероссийского происхождения.

Матвей испугался:

– Не возьмете?

– Разве я так сказал? Золото, оно везде золото, если не цыганское самоварное.

И сам засмеялся своей шутке. Потом стал щелкать счетами.

– Тэк-с! За данный образец весом четыре золотника причитается… сто рублей и четырнадцать копеек.

Матвей едва сдержался, чтоб не вскрикнуть от удивления. Аренда квартиры в доходном доме стоила 5 рублей в месяц, чернорабочий получал 50 копеек за трудовой день, пообедать в трактире стоило 10 копеек. А сто рублей денежного довольствия получал поручик в армии в месяц. Для Матвея сто рублей – огромные деньги, столько сразу он никогда в руках не держал.

Ювелир отсчитал ассигнации из толстой пачки, потом высыпал копейки. Матвей, не считая, мелочь сгреб, убрал в карман. Перед этим ассигнации бережно сложил, чтобы не помялись.

Он решил побаловать домашних. Зашел в шикарный продуктовый магазин на Невском. Люди на него косились. Хотя его одежда чистая и опрятная, но видно – беднота. И как он только осмелился сюда зайти?! Купил копченой белорыбицы, которую давно мечтал попробовать, колбасы, ситного хлеба с изюмом, от которого слюны полный рот. Матвей корил себя за расточительность, пока шел домой.

Насладятся едой, но съедят за пару дней. А на эти деньги можно было бы купить себе и маме башмаки, отцу – тулуп на зиму, да и Мари приодеть. Девка в лета вошла, вполне невеститься может. Впрочем, дураком он будет, если упустит ее. Надо бы на Красную горку предложение сделать. Жаль, что ее родителей или родных здесь нет. По канонам надо бы сватов заслать, а при согласии свадьбу сыграть. И деньги на свадьбу есть, целых девяносто пять рублей.

Дома, как выложил на стол покупки, семья в шоке застыла. Такого изобилия сроду не видели.

Мама спросила:

– Сынок, ты не ограбил ли кого?

И в испуге от такого подозрения рот ладонью прикрыла. Одна Мари не растерялась. И рыбу порезала, и хлеб, и колбасу. Сразу запах на кухне такой, что не удержались, схватили по куску и в рот. Боже! Неужели есть люди, которые могут есть такую вкуснятину каждый день? Жевали молча, наслаждаясь вкусом. Матвей вспоминал стеклянные витрины, за которыми были вещи неведомые, непробованные, вроде мандаринов либо черной икры. Про померанцевое дерево он слышал, но никогда не пробовал плоды. Говорят, запах у них просто сногсшибательный.

Отец сказал жене:

– Ты бы чайку согрела, что ли? Видишь, всухомятку едим. И к сыну: – Матвей, по какому случаю праздник?

– За хорошую работу премию получил – пять рублей.

– Молодца! Знай наших!

– Папа, а как пальцы?

– Передай своему аптекарю, что лекарство просто чудодейственное. Сегодня даже не болело нигде, пальцы как и не повреждал.

Сели пить чай с ситным хлебом. Всю колбасу и съели. Да что на четверых фунт! Червячка заморить! Зато спалось замечательно. В первый раз удивил родителей. Неудобно было за обман, но не говорить же о золоте. А деньги в тайник спрятал. Не исключено, что впереди не один трудный день еще случится.

Зато понял Матвей, какое чудо попало ему в руки. И ртуть в золото превратило, и женщину от смерти спасло, и отцу пальцы буквально срастило. Положа руку на сердце, хотелось бы еще золото получить. Правда, Пель может заметить. Сейчас убыло совсем чуть-чуть, внешне не заметно, потому что металл жидкий. Был бы твердым – хоть пили, хоть режь, но было бы заметно. Лучше бы выждать месяца два-три. Либо самому ртуть где-то на стороне купить. Правда, раньше он не занимался покупкой химикатов.

А вскоре у Пеля-старшего доверенный помощник появился. Сын Александр был уже на последнем курсе медико-хирургической академии. Он будет помощником отцу, а потом по наследству получит аптеку и превратит ее в мощное предприятие, со своей фармацевтической фабрикой, лабораторией, товарным складом, сбытовой конторой, а главное – терапевтической лечебницей, переросшей затем в институт. И в целом на сына, развившего дело отца, уже будет работать более двух сотен человек.

Правда, в Москве была еще одна аптека – Феррейна, тоже немца, на Никольской, 21. На этом месте в Китай-городе она открылась в 1902 году. А само предприятие ведет историю с 1862 года, когда Карл Феррейн открыл первую аптеку в Калязинском подворье. Через много лет Феррейн купил здание и аптеку у Даниила Гурчина на Мясницкой. Постепенно аптечная сеть и фабрика разрослись до «Товарищества Феррейна» с шестью сотнями сотрудников. Во время немецких погромов с началом Первой мировой войны 26 мая 1915 года толпа «патриотов» ворвалась в аптеку, громили витрины, топтали лекарства. А когда обнаружили в подвалах пять пудов медицинского спирта и употребили, пошли с погромами и бесчинствами дальше.

С началом 1917 года в отношении обрусевших немцев, принявших Россию как вторую родину, служивших верой и правдой, начались притеснения. Стараясь спасти семью, детей, Владимир Феррейн в спешке бежал из России.

Пожалуй, полгода уже прошло, как Матвей побывал на Родосе. Впечатления от графа, от янычар, остались сильные. Однако по истечении времени они стали тускнеть. А Матвей уже подсел на перемены. Что может быть привлекательнее? Даже с поездкой по железной дороге не сравнить. Ради интереса ездил один раз по чугунке, как называли в народе железную дорогу, до Царского Села и обратно. Конечно, мчится поезд быстро, с лошадью не сравнить, верст тридцать в час. Однако от паровоза сажа угольная летит, сильный запах сгоревшего угля, частый перестук колес на стыках рельсов.

Матвей до поездки полагал, что будет комфортнее. Прогресс налицо, никакая непогода или распутица не страшна. Наверняка со временем станет лучше. А пока основные транспортные артерии – это реки. Половину года на ушкуях, насадах, лодках. А когда лед станет – на лошадях. И потому почти все села, деревни и города на реках в России стоят. К тому же и водный вопрос сразу решается – попить, еду приготовить, помыться, белье постирать.

Впечатлениями от переносов в другие земли и времена Матвей ни с кем не делился. С одной стороны, примут за враля или умалишенного. И то и другое плохо. А с другой – решат сами попробовать, если узнают о цифровых комбинациях на каменной трубе вентиляции. И зачем только Пель краской цифры нанес? Какой в этом смысл? Ведь любой человек, зашедший во двор аптеки, может цифры прочесть и перенестись неведомо куда. Но вернуться мало кто сможет, для этого надо комбинацию повторить. Только предусмотрительных мало, тех, кто на бумажке комбинацию записал. На память надеяться несерьезно. Если человек пробыл в неизвестном для него месте несколько недель или месяцев, он забудет цифры. А кто феноменальной памятью обладает, может не догадаться повторить их. Потому вернулись немногие, а возможно, и никто, за редким исключением вроде Пеля и Матвея. Была мыслишка о членах тайных союзов вроде вольных каменщиков, к одному из которых принадлежал Павел I. Масоны без России и Павла не выжили бы. И каменщики, как они себя сами нарекли, были продолжателями дела рыцарей Мальтийского и Родосского орденов (госпитальеров). Матвею даже подумалось: наверное, не зря цифровая комбинация забросила его на Родос. Правда, попал он не к рыцарям в крепость, а к Бернарду. Или надо было посетить Гатчину, Приоратский замок, где нашел бы какую-то зацепку, связь?

Запутанно как-то, большие знания нужны. Вероятно, старший Пель в этом разбирается и наверняка посвятил в тайны сыновей, по крайней мере старшего – Александра. Правда, в подвале Александра Матвей видел только один раз. Неинтересно ему было, его больше не эфемерные планы получения золота интересовали, а всемерное развитие аптекарского дела в городе, которое приносило реальную прибыль.

Наступила суббота, позади нелегкая трудовая неделя. Вышел Матвей во двор, потянулся, полной грудью воздух вдохнул. После подвала – благодать. Светло и воздух чистый, а в подвале чад от свечей и масляных светильников, и от химикатов порой в носу щиплет и глаза чешутся. Однако он свыкся. За последнее время Пель постарел, сильно сдал, и Матвей забеспокоился. Если придет к руководству сын, будут ли перемены к лучшему? Александр деятельный, но временами строит прожекты нереальные. Сейчас его направляет и сдерживает отец. А дальше?

У Матвея в кармане лежал листок с цифровыми комбинациями. И запись он постоянно обновлял. На сгибах следы карандаша стирались, были плохо различимы. Вроде уже не нужны цифры, всего-то потребовались два раза, но работа в аптеке приучила к порядку, скрупулезности, даже немецкой педантичности.

Постоял немного, вздохнул. Черт под руку толкнул, не иначе, потому что взял и прочел комбинацию цифр. То ли хотел проверить, сработает ли, не утратила ли комбинация непонятной и непознанной способности к переносу.

Не утратила, поскольку, едва назвал отчетливо последнюю цифру, оказался в мрачном каменном коридоре, на стенах которого горели факелы в держателях. Слышались удары железа по железу. Подумалось сперва, что в кузницу попал. Железный звон, огонь, уж очень похоже. В конце коридора показался человек в белой тунике. Он почти дошел до Матвея, когда его окликнули:

– Гален! Тебя призывает Фламиний. Ранили ретиария Криса.

– Так бой учебный был и мечи деревянные! Ладно, иду.

Человек развернулся. А Матвея как молнией ударило. Этот человек и в самом деле тот Гален, знаменитый врач древности, именем которого назовут целый ряд лекарств? Препараты эти получают из растений путем экстракции спиртом. Растворы могут затем загущать, получая сиропы. А настойки употребимы сразу, например, валериана при болезнях сердца или эхинацея при кашле.

Если так, то упускать Галена нельзя, лучше набиться в помощники, ученики. Гален создал учение, которым руководствовались многие поколения медиков почти два тысячелетия, совершил множество открытий.

Матвей бросился за Галеном. Догнал уже у выхода на открытую арену. Гален, еще молодой, не обремененный славой, обернулся на топот:

– Ты ко мне, варвар?

Матвей даже обиделся. Какой же он варвар? Уже позже узнал и все понял. Для древних греков и римлян, носивших набедренные повязки и туники, все мужчины в штанах были варварами. И прозвище не обидное, так оно стало восприниматься позже. Штаны нужны наездникам – скифам, сарматам, печенегам – для того, чтобы шерсть лошади не растерла бедра до крови. У этих народов и женщины носили штаны, потому что ездили верхом. А еще греки и римляне тщательно выбривали тело, любили нежиться в термах. Конечно, косматые и волосатые, пропахшие своим и конским потом степняки внушали римлянам и грекам некоторую брезгливость и презрение. Степняки мылись редко, это правда. А где это было делать, если в степи ручей найти, напиться самому и напоить лошадей, стадо – уже счастье? Городов кочевники не имели. Сегодня стойбище в одном месте; объест стадо траву в округе, и перемещаются кочевники на новое место. Потому и юрты их разборные, перевозятся на вьючных лошадях, а о колесах кочевники не слышали.

Сумел подавить обиду Матвей. Первое впечатление – самое сильное. Отбил поклон.

– Из далекой полуночной страны Московии я, лечец. Поведали мне ведуны об умении твоем в исцелении болящих. С твоего позволения, хочу быть рядом, учеником и помощником, не гони!

– Твой латинский язык хорош! Неужели в твоей далекой стране его знают?

– Иначе откуда бы я знал о тебе, о великий?

Лесть многим приятна, не устоял и Гален. Тем более был еще молод и широкой публике неизвестен. Он кивнул благосклонно.

– Будешь рядом, но не мешай. Смотри, слушай. Все вопросы потом.

– Слушаюсь.

Матвей себе удивился, сроду слов таких не говорил. Но пиетет его перед Галеном был велик. Уже вместе пошли на арену. Когда Матвей понял, что здесь арена гладиаторов, стал гадать, в какое же место он попал. Из книг знал Колизей, арену ди Верона, древнейший амфитеатр в Помпеях да арену в Лютеции. С любопытством оглядывался по сторонам.

Гладиаторские бои возникли в Древнем Риме. Пленные, ставшие рабами, на потеху публике сражались на аренах с подобными себе за право освобождения от рабства. Кому-то удавалось заслужить жест императора в виде сжатого кулака и уйти свободным, без серьги в ухе. А кто-то был ранен, и император показывал большой палец вниз. Это приказ убить. Удар меча сверху, над ключицей, прямо в сердце – и уже помощники распорядителя утаскивают тело прочь. Гладиаторами были не только рабы, но и свободные люди. И даже император Коммод любил пощекотать себе нервы и выходил на арену с мечом в руке, где одержал 735 боев. Однако везение не может продолжаться бесконечно, гладиатор Нарцисс ухитрился в честном поединке убить Коммода. В 399 году император Гонорий закрыл гладиаторские школы, а через пять лет запретил гладиаторские бои.

Матвей шел на полшага позади Галена. Идти вровень – стало быть, ставить себя на одну ступень с учителем, – так мог поступить лишь настоящий варвар, дикарь. А он хотел оставить о себе и стране лишь добрую память.

На арене сидел мускулистый гладиатор в набедренной повязке. Одной рукой держался за бок. Рядом с гладиатором стоял тщедушный мужчина с кнутом в руке. Надсмотрщик? Гален повернулся к Матвею:

– Как имя твое?

– Матвей.

– Хм, ладно. Осмотри пострадавшего.

Ой! Зачем соврал, что лекарь? Он даже не фармацевт, не фельдшер. Была мысль поступить в фельдшерскую школу, какие стали открываться во многих губернских городах Российской империи с 1870 года. Да как-то не случилось.

Прежде всего молодой человек спросил, чем, каким предметом нанесена травма. Крови не видно, поэтому травма тупым предметом – это понятно.

– Деревянным мечом.

Для первоначального обучения применялась палка, имитирующая размерами настоящий меч.

Матвей осторожно начал ощупывать. Под рукой ребра хрустнули, гладиатор вскрикнул. При осмотре обнаружилось еще и опухшее левое предплечье, этой рукой гладиатор двигать не мог.

– Итак, какое заключение? – спросил Гален.

– Перелом двух ребер слева и перелом левой руки, – бодро доложил Матвей.

Гален согласно кивнул. Травмы к диагнозу простые.

– Как помогать будем?

Надсмотрщик провел большим пальцем поперек шеи. Гладиатор еще не обучен и на несколько недель вышел из строя. Не проще и дешевле будет убить и купить нового?

– Лубок на руку и широкая повязка на грудь, – ответил Матвей.

– Что такое лубок?

– В моей стране снимают кору с дерева, прикладывают к месту перелома и перевязывают, дают руке покой и возможность срастись.

– Правильно. Только у нас привязывают дощечки.

Гален достал из полотняной сумки две дощечки и длинный узкий кусок льняной ткани.

– Выполняй.

От необычности ситуации, от присутствия великого лекаря древности у Матвея тряслись руки. Он волновался, потел. Если осрамится, Гален его с позором выгонит. Но удалось наложить шину правильно. И грудную клетку туго перепеленал льняной материей. Она плотная и не тянется. Из такой ткани, проклеивая каждый слой, римские воины делали кирасы для груди, назывались они линотораксы. «Лино» в переводе с латинского – лен, а «торакс» – грудь. Защита получалась легкой и прочной, держала удар меча не хуже тяжелого бронзового доспеха.

Уже позже Матвей узнал, что при Галене, за время его работы врачом гладиаторов, от ранений и травм умерли пять гладиаторов. А при его предшественнике за такой же срок умерли шестьдесят человек.

Гладиаторская школа располагалась в Пергаме, и Гален начал врачевание в ней в возрасте 28 лет, уже после обучения в знаменитой медицинской школе Александрии. В первую очередь была возможность учиться благодаря состоятельному родителю, способному архитектору. Гален получил приличное образование у хороших учителей в Пергаме, много путешествовал. Его отец, Никон, учебу поощрял. Тем более в Пергаме была большая библиотека, вторая по числу фолиантов, ведь все книги были рукописными, и каждая стоила больших денег. Гален увлекся медициной и в 16 лет взялся за ее изучение в Асклепионе, где провел четыре года. Асклепион был больницей и храмом. Здесь возносили молитвы многочисленным богам и тут же проводили операции. Отец умер в 148 году, когда Галену исполнилось 19 лет. Но и оставшись сиротой, он упорно стремился освоить все тонкости профессии. Сам познав трудности, к Матвею отнесся благосклонно, ведь варвар желал не денег, а знаний, и при оказании помощи гладиатору проявил сметливость.

Каждый профессионал всегда хочет иметь последователей, для того чтобы передать накопленные знания, чтобы они не пропали бесследно. Учитель славен своими учениками. И Матвей неожиданно для себя оказался первым и единственным учеником. Если кто и хотел учиться, сомневались в опыте Галена, ибо он был еще молод. Обычно врач приобретает опыт значительно позже. А преподают уже пожилые и седовласые. Поэтому до открытий Галена и его известности пройдут еще годы и десятилетия. Но по его руководствам будут лечить больных еще не одну сотню лет.

С арены отправились домой к Галену. Дом он арендовал и, поскольку не был стеснен в средствах, имея наследство, содержал прислугу.

Пергам был античным городом в области Мизия на западе Малой Азии. Основанный в 12-м веке до новой эры выходцами из Греции, он стал столицей Пергамского царства. Был известен библиотекой, в которой насчитывалось более двухсот тысяч рукописных книг. К сожалению, они были захвачены и вывезены в Египет Марком Антонием.

Когда Птолемеи запретили вывоз из Египта папируса, городские греки изобрели пергамент, оказавшийся более долговечным, но и более дорогим. В городе был алтарь Зевса, акрополь Евмена II, дворцы пергамских царей и знати, святилище Афины Никефоры, храм Деметры, а еще известный в Древнем мире храм, он же лечебница – Асклепион. Был еще театр и первые в мире душевые кабинки для омовений. Но, согласно Иоанну Богослову, в Пергаме находился «Престол сатаны». В 1302 году город был захвачен османами, частично разрушен, на его месте возник ныне турецкий Бергам.

Когда Матвей следом за Галеном вошел во двор, он удивился. Во дворе был маленький пруд, дающий в жаркий день прохладу, в пруду рыбки плавают. По здешним меркам все это определяет степень зажиточности владельца. Справа от пруда – каменный дом, а слева – беседка. Легкая камышовая крыша, стол, по обе стороны скамьи.

К Галену сразу бросились слуги.

– Что господин желает на ужин?

– Рыба, фрукты, вино – на двоих.

Одна из служанок принесла кувшин и таз. Хозяин, а следом и Матвей омыли руки. Для медиков – процедура привычная, обязательная.

Рядом с беседкой благоухали цветы. Матвей в первый раз сталкивался с такими условиями. В Петербурге холодно, да и не принято цветы выращивать во дворах, если только в царских садах или оранжереях. А все же приятно пахнет и услаждает взор.

– Матвей, ты бы не хотел сменить свою варварскую одежду?

Не хотелось Матвею – в его одежде карманы есть, а в туниках их не было. Однако в своей одежде на него обращают внимание местные жители. Когда шли по улицам, Матвей заметил к себе интерес.

– А можно?

Гален подозвал слугу, отдал распоряжение.

– Ступай с ним.

Для Матвея непривычно было снять портки и исподнее. А еще набедренную повязку нужно правильно завязать. Тунику накинуть проще простого. Сразу почувствовал, что телу приятнее, прохладнее стало, что для жаркого климата желанно.

Вернулся к беседке.

– Хм, уже на грека похож. Только бороду отрастить надо.

– Это вопрос времени.

На голове и лице у Матвея волосы русые, все равно отличаться будет от местных, они все жгучие брюнеты.

Тем временем слуги выставили яства: запеченная рыба, посредине блюдо с фруктами. Матвей сроду таких не видел и не пробовал. А еще кувшин вина и кружки. Слуга сразу кружки наполнил. Гален, как хозяин дома, поднял кружку:

– За знакомство!

Матвей отпил глоток, принялся за рыбу. Он руководствовался принципом: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Делал то же, что и хозяин. Постепенно от рыбы остались одни кости, фрукты были съедены, а вино выпито. Гален произнес:

– Многих воителей стоит один врачеватель искусный! Знаешь, кто изрек?

– Прости, учитель, не знаю.

– Гомер. Великий поэт и философ.

Изречение Матвею понравилось. Убить просто, это большого ума и знаний не требует. А поднять на ноги раненого или больного требует времени, знаний, лекарств. Далеко не каждый на это способен.

Поскольку день уже плавно перешел в ночь и стемнело неожиданно быстро, Матвея по знаку хозяина отвели в комнату. Непривычное жестковатое ложе. В России пуховые перины, а здесь матрацы, набитые овечьей шерстью, но довольно тонкие. И дома Матвей спал в исподнем – холщовая рубаха и кальсоны, а тут набедренная повязка. Непривычно, но, покрутившись немного, уснул.

Все же слишком много волнений навалилось. И сама личность Галена впечатлила. О нем, о его открытиях, подходах в лечении будут говорить сотни лет после его смерти. Стало быть, заслужил, сыграл значительную роль, и Матвею повезло оказаться рядом, стать учеником.

Показалось, что только лег, а за окном уже светает, во дворе прислуга суетится. И надо вставать, хотя спать хочется. Но не дело, если ученик после учителя просыпаться будет. Встал, размялся немного, прогоняя сон. Поприседал, попрыгал на месте, сделал развороты, махи ногами и руками. От окна послышался голос Галена:

– Размять члены и разогнать кровь – очень правильно. В твоей стране так принято?

– Очень немногими, увы.

– Пора совершить омовение, завтракать и за дело.

Для Матвея удивительно. Судя по положению солнца, сейчас пять часов утра. Неужели у Галена такой распорядок? Наверное, да, ведь без великого трудолюбия ни один человек не станет именитым, первооткрывателем, известным.

Матвей надел тунику, вышел во двор. Тут же прислуга поднесла медный таз с водой, в которой плавали лепестки роз. А еще подали деревянную расческу. Матвей умылся, расчесал волосы. Пожалел, что в Петербурге не сходил к цирюльнику. Но Гален тоже имеет пышную шевелюру.

Позавтракали фруктами, выпили по бокалу легкого вина и отправились в гладиаторскую школу. Гален числился в ней, получал жалованье, а главное – набирался практики. У гладиаторов травмы и ранения бывали постоянно. А Галена в тот период именно этот раздел медицины интересовал.

Когда пришли, Гален спросил у Фламиния:

– Как там Крис?

– Если бы помер, мне б сказали.

Купить молодого раба стоит недорого для владельца гладиаторской школы. И жизнь его не ценится. Другое дело – опытный гладиатор, проведший не один победный бой. У такого уже поклонники и поклонницы есть. И стоит такой гладиатор дороже.

Гален и Матвей направились в большую комнату, где содержались бойцы. На сей раз осматривал Криса сам Гален, а Матвей наблюдал. И ничего нового для себя не увидел. Однако после осмотра в отведенной ему комнате Гален достал из шкатулки кусок какой-то темной массы, показал Матвею.

– Что это?

Матвей взял, попробовал помять, понюхал. В первый раз он видел такое вещество, похожее на смолу. Но не стал бы Гален держать у себя смолу.

Учитель усмехнулся:

– Это мумие. Европейские лекари с ним незнакомы. Мне привезли его из дальних стран, что на восходе от нас. И лучшего средства для того, чтобы кости срослись, нет. Стоит мумие на вес золота.

– Как же его употреблять?

– Смотри и запоминай.

Клавдий, ибо полное имя лекаря было Клавдий Гален Никон, прозванный позже Пергамским, ножом разрезал мумие на куски. Затем подогрел почти до кипения оливковое масло и бросил в плошку мумие, стал помешивать. Довольно быстро мумие растворилось. Плошка была отставлена в сторону, а когда содержимое остыло, Гален обмакнул в масло кончик ножа, протянул Матвею:

– Попробуй.

Вкус оказался своеобразным, слегка жгучим.

– Отнеси Крису, пусть принимает один раз в день утром на кончике ножа, пока не закончится варево.

Матвей поручение исполнил. Было интересно узнать что-то новое. Пель, как и другие петербургские провизоры и фармацевты, мумие не применял. Либо по незнанию, либо не верил в свойства. Но Матвей уже сделал для себя вывод, что знания лишними не бывают, не мешок за спиной носить. То ли здоровье у Криса было отменным, то ли мумие внесло вклад, а только гладиатор быстро пошел на поправку.

В короткие моменты, когда больных не было, Матвей смотрел, как сражаются гладиаторы. Поскольку бои устраивались учебные, первоначально оружие было деревянным, потом, по мере приобретения опыта, его заменяли на настоящее, но тупое. И только когда гладиатор овладел приемами боя и защиты, его выпускали на арену перед публикой. Поскольку богов было много, как и храмов, им посвященных, то и празднеств было много – в месяц не менее трех-четырех. И жертвы животных богам приносили, и жрецы принимали от граждан дары, и шествия по улицам проходили, и гладиаторские бои. Публика их любила. Еще бы, бои проходили с участием диких животных и людей. Хотелось пощекотать себе нервы, покричать, выпустить пар вместе со всеми.

С дикими животными, которых специально отлавливали, сражались бестиарии, вооруженные лишь кинжалами. Против гладиаторов выпускали львов, пантер, волков, даже крокодилов. Против льва у человека с кинжалом шансы невелики, но счастливчики были, ранения от когтей и зубов получали часто. Обычно гладиаторы подразделялись. Например, ретиарии были вооружены боевым трезубцем на длинном древке, имели кинжал и сеть, а на левом плечевом суставе доспех. Против них сражались секуторы, державшие в руках меч и большой прямоугольный щит. Шлем у секуторов был круглый, чтобы сеть ретиария не могла за него зацепиться, и имел два маленьких отверстия для глаз. Были еще мурмиллоны, вооруженные мечом и овальным щитом. А также димахеры, гопломахи, самниты, фракийцы и прочие, отличавшиеся оружием, доспехами, приемами ведения боя.

Матвей освоил названия и манеру ведения боя не сразу, запомнив внешний вид оружия и щита. Как человеку, жившему в 19-м веке, ему было дико видеть, как один человек убивает другого не за кусок хлеба в голодный год, а на потеху публике. И этот народ считал себя культурным, ибо имел грамоту и читал книги. Остальных греки считали варварами, за исключением римлян и египтян. Все же египетская письменность и фараоны появились раньше греков. Затем Рим подмял под себя и Европу, и Британию, и север Африки, в том числе Египет. Силами рабов в покоренных странах строились мощеные дороги, что позволяло быстро перебрасывать войска, держать связь через гонцов, чиновникам получать указы и эдикты правителей. А еще строили акведуки, где водоснабжение было плохим. Армия может стоять лагерем только там, где есть хорошее водоснабжение, необходимое как людям, так и лошадям. Одной лошади в день надо 3–4 ведра воды. В конных алах лошадей сотни, да еще и вьючные животные.

Матвей никак не мог взять в толк. Вот живут в одной комнате, спят на соседних топчанах, едят за одним столом два гладиатора. Возможно, даже приятельствуют. На арене же бьются всерьез, и один может убить другого не по своему желанию, не со злости, а по прихоти плебса либо правителя города.

Сегодняшние схватки обошлись без смертоубийства. Но ранения были, и Гален с Матвеем оказывали помощь. Один гладиатор в схватке со львом получил страшные ранения – когтями были разорваны мышцы на спине и бедре. Кровопотеря сильная. Льва он успел сразить мечом, но и сам упал рядом. Гладиаторы быстро успели унести с арены товарища. Гален приготовил иглу и нить, стал сшивать разорванные мышцы и кожу. Потом обильно нанес мазь, сильно пахнущую травами, и перевязал. Гладиатор стонал сквозь стиснутые зубы, был бледен, на лбу – испарина. Обезболивающего никакого не было. От кровопотери – сильная слабость. А еще Матвея поразило то, что никакой обработки рук Гален не делал. Иглы и нить тоже лежали в коробочке из меди безо всякой стерилизации.

Изделия из железа – скальпели, иглы, ножницы – уже много лет обрабатывались огнем. Материалы, не подлежащие огневой обработке, подвергались стерилизации на Руси хлебным вином, фактически – самогонкой. Этиловый спирт создали арабы в 860 г. н. э., греки и римляне его еще не знали. Но, по мнению Матвея, можно было и руки обработать, и нити крепким стоялым вином.

Уже позже, когда раненого гладиатора унесли, Матвей спросил Галена:

– Учитель, а почему иглу и руки не обработали?

– Зачем? Они у меня чистые.

Похоже, Гален даже обиделся на такой вопрос. А что с него взять, если Левенгук только после создания микроскопа открыл бактерии! Гален после помощи одному раненому переходил к другому, не отмыв руки от крови. А рассказывать Галену бесполезно, микроскоп и бактерии еще неизвестны, сочтет за бредни и выгонит. Матвею все же хотелось узнать, как Гален готовит свои мази и настои, из чего, какой состав. Если эти препараты, названные галеновыми, существуют почти полтора тысячелетия, стало быть, эффективны, а главное – натуральны, в отличие от химических, которые практически все имеют побочные действия.

Матвей пожалел, что не прихватил с собой склянку с эликсиром жизни. Сейчас бы гладиатору раствор философского камня пригодился, быстро поставил бы на ноги. И воссоздать невозможно, поскольку состава не знает.

Гален наказал владельцу гладиаторов кормить раненого красным мясом и давать вволю красного вина. Считалось, что они способны быстро восстановить кровопотерю.

– Учитель, а что входит в состав мази?

– Запомнишь? Подорожник, левзея, крапива, ромашка. Высушить в тени, взять по унции, выварить в кипятке и потом каждый день томить на медленном огне, пока отвар тягучий не будет, как густые сливки. Затем берешь сало овечьего курдюка и топишь его. Все, что вытопилось, перелить в другой котел, снова довести до кипения и медленно, по ложке, добавлять травяной настой, помешивая. И так по разу в день семь дней, пока не выпарится вода и жир с травами не станет густым. И все, можно применять. Однако нельзя, чтобы солнечные лучи попадали, испортится. Лучше в подвале хранить.

Для свежих ран у Галена была одна мазь, для гноящихся – другая, для больных суставов – третья. Всего мазей десятка три, да еще столько же настоев и отваров. Матвей удивлялся, как же Гален их различает. Ведь надписей на глиняных горшках нет. Оказалось, по запаху. Каждый состав имеет своеобразный запах. Гален нюхает. А поскольку сам составлял композицию, узнает ее и без записей. Впрочем, через какое-то время Матвей и сам научился отличать лекарства.

Глава 6

Империя

На первых порах различать растения по запаху было сложно, потому что Гален использовал для композиций 304 растения и 60 минералов. Он уже и сам не надеялся на память, записывал составы.

Прошло полгода, как Матвей попал к Галену. Уже в гладиаторской школе освоился, изучил привычки Галена, запомнил лекарственные составы. Но Гален был человеком самолюбивым, и однажды у него случился конфликт с владельцем гладиаторской школы Фламинием. Один из гладиаторов в схватке на арене получил ранение мечом в живот. Обычно такие ранения всегда заканчивались смертью. Чтобы раненый не мучился, его убивали. Но этот гладиатор был любимцем публики, и она спасла его, подняв сжатые кулаки. Кровопотеря была большая, а затем воспаление брюшины началось. И на третий день, промучившись, гладиатор скончался. Фламиний обвинил Галена в некомпетентности. Конечно, гладиатор провел не один десяток боев, публика его любила, и боец стоил денег, терять которые Фламиний не хотел.

Гален обиделся. Спасти гладиатора с таким ранением никто из лекарей Пергама не сумел бы. Матвей тоже понимал, что обвинения пустые, надуманные. Гален заявил, что ноги его больше в гладиаторской школе не будет. Слово сдержал. В это время во всю мощь властвовал Рим, и Гален решил ехать туда, благо корабли с зерном, папирусом из Египта, с благовониями из Пергама ходили в Рим регулярно. На повозке Гален с Матвеем, прихватив инструменты и лекарства, добрались за два дня до порта на побережье Эгейского моря, сели на проходящий корабль. Несколько дней – и уже корабль швартуется в устье Тибра.

Видимо, Гален имел в городе знакомцев. Потому как, наняв повозку, назвал адрес:

– К воротам Юстиниана, вилла Корнелия Сикста.

Матвея, привычного к названиям улиц и номерам домов в Петербурге, этот адрес удивил. На мощеных улицах повозки встречались реже, чем паланкины, в которых рабы переносили знатных господ. Но и пешеходов хватало. Матвей был благодарен Галену, что имел не одеяние варвара, а тунику. Да еще и загорел под южным солнцем и сейчас внешне практически не отличался от римлян, за исключением серых глаз и светлых волос.

Матвей вертел головой по сторонам, все было очень интересно. Много он слышал о Риме и читал, но воочию видел город впервые. Что удивительно, дома (кстати, все каменные) были в три и четыре этажа. Матвей полагал, что в этом времени дома одноэтажные. А позже узнал, что многоэтажные дома – доходные, как в его родном Петербурге.

Вилла была просто шикарной. Никогда прежде Матвей не встречал такой роскоши. К дому вела мощеная дорога, по обочинам которой росло множество разных цветов. И аромат витал вокруг соответствующий, настраивающий на возвышенный, романтический лад. Перед зданием стояла охрана из двух рослых нубийцев в набедренных повязках с небольшими круглыми щитами и короткими копьями. Ни серьги в ухе, ни ошейника не было, этих атрибутов рабов.

Нубийцы вежливо предупредили, что хозяин изволит отдыхать и беспокоить его не стоит. Гален знакомого не предупреждал о приезде. Поэтому вдвоем с Матвеем сняли пожитки с повозки и расплатились с погонщиком.

Нубийцы проводили их в беседку поодаль. Все же неудобно оставлять гостей стоять. Вдруг это приятели хозяина и он будет недоволен. На столике стояла ваза с фруктами, вокруг стола – четыре скамьи. Как оказалось, в Риме было принято в кругу приятелей есть лежа, не спеша, под музыку арфисток.

Нубийцы уже повернулись уходить, но Гален спросил:

– Кто нынче император в Риме? Вроде Антонин Пий?

– Истинно так.

Когда нубийцы ушли, Гален рассказал:

– Антонин правит долго, он бездетен, поэтому усыновил двух парней и воспитал как патрициев.

Кто такие патриции, Матвей не знал, но догадался, что «воспитаны как дворяне, люди благородной крови». Он поинтересовался у Галена:

– А кто такой этот Корнелий Сикст?

– О, ради всех богов, потише! Он видный сенатор, имеет влияние при дворе. Познакомились мы случайно. Он следовал в порт, на корабль, и, проезжая Пергам, заболел. Я в те времена был моложе и не так опытен, как ныне, но сумел правильно определить заболевание и назначить лечение. Семь дней Корнелий был под моим неусыпным наблюдением, выздоровел. Перед отъездом дал свой адрес и наложил на меня обязательство навестить его, будучи в Риме. Думаю, он нам поможет.

Не спеша отведали фруктов. Матвей в первый раз попробовал гранат и халву из Сирии. Божественно! Неужели люди могут вкушать такие сладости каждый день или они доступны только богам?

Через некоторое время из дома вышел толстый человек в тоге и направился к беседке.

– Сегодня воистину благословенный день! Я вижу своего спасителя! Почему ты не велел стражникам разбудить меня? Пойдем же быстрее ко мне в дом. Я прикажу слугам подать лучшие кушанья!

И, уже приобняв Галена, небрежно спросил:

– Этот человек твой слуга?

– Он мой ученик, между прочим способный.

– За тобой, великий Гален, должен бродить целый сонм учеников и ловить каждое твое слово. Так и быть, пусть идет с нами и разделит трапезу.

Позже Матвей узнал, что тога означает принадлежность к привилегированному сословию.

Корнелий взял Галена под руку и направился к дому, Матвей пошел следом. Вещей уже не было, прислуга занесла их в дом. Жилище оказалось огромным, причем имело в центре внутренний дворик, как было принято на виллах. В плане дом был похож на прямоугольник с пустым центром. Хозяин провел их в трапезную, хлопнул в ладоши. Тут же появились девушки в легких одеяниях. Каждая несла блюдо с каким-либо кушаньем. Чуть позже вошли девушки с музыкальными инструментами: одна – с арфой, другая – с флейтой, третья – со струнным инструментом, похожим на банджо. Начали играть и петь, услаждая слух хозяина и гостей.

Виночерпий наполнил кубки из серебра. Чувствовалось, что хозяин отнюдь не беден, а богат, как Крез. Пригубили вино, отдали должное яствам. Матвею понравилось жареное седло барашка. Потом был перерыв на беседу хозяина и Галена, прислуга сменила кушанья. Во время беседы возлежали на клиниях, а не сидели, как греки или русские. Да, изнеженная нация, сами пальцем не пошевелят, рабы или слуги работают. Но Матвей помалкивал, больше слушал, однако не забывал пробовать незнакомые блюда. И они ему определенно нравились. Похоже, хозяин – настоящий гурман.

Простой народ (крестьяне, легионеры, гладиаторы) употреблял бобовые – нут, горох, бобы – в виде каш, обязательно с приправами, особенно с чесноком. И в общественных местах – банях, ристалищах – запах стоял такой, что слезы выступали. А еще народ употреблял овощи из дешевых – лук, капусту, репу, редьку, морковь.

Люди с достатком наслаждались грушами, сливами, фигами, виноградом, персиками и абрикосами. Из рыбы предпочитали кефаль, осетра, треску, форель, а также устриц и омаров. Говядина была не в чести, жесткая, любили свинину и изделия из нее, особенно луканскую копченую колбасу с приправами и специями. Народ довольствовался кровяной колбасой.

Из птичьего мяса предпочитали кур, фазанов, куропаток и рябчиков. Деликатесы доставляли из отдаленных районов, например осетров – с острова Родос, устриц – с берегов Испании, фрукты – из Африки. Да и не мог простой народ позволить себе деликатесы.

Гусь стоил 200 денариев, пара кур – 60. Гальская ветчина за либру (327,45 г) – 20 денариев, луканская колбаса за либру – 16, масло оливковое и мед за секстарий (0,547 л) – 40. Пекарь за трудовой день получал 50 денариев, опытный каменщик – 100, а искусный художник – 150.

Разговор Корнелия и Галена перешел на императора. Вроде как стар уже Антонин, у власти двадцать три года, болеет, да и больше занят преумножением своих доходов, чем делами империи. Но хорошо бы его подлечить, и прибытие Галена очень кстати. В итоге договорились, что сенатор встретится с императором и уговорит его на встречу с Галеном и врачевание. Разговор затянулся допоздна, разошлись за полночь. Да и куда сенатору торопиться?

Весь следующий день ушел на осмотр Рима. Гален нанял повозку, почему-то вместо лошади использовали мулов. Впрочем, мулы выносливей. Проехали по Аппиевой дороге по центру, где располагались храмы, общественные термы, Колизей. Матвей отметил, что каменные постройки хороши, но Исаакий и Казанский собор в Петербурге, пожалуй, получше будут. Или местечковый патриотизм сказывался? Все же Матвей был патриотом своей страны, хоть и слова такого не знал.

Вернулись они к вечеру, уставшие от впечатлений, голодные. Корнелий был уже на вилле, сразу повел их в термы омыться от городской пыли. Для Матвея это было необычно, занятно. Сначала рабы нанесли на тело масло, растерли, потом убрали деревянными скребками получившиеся катышки грязи. А уж потом идешь в бассейн с горячей водой. Мощное впечатление! Как ни странно, кожа чистая, как после парной.

Потом принялись за трапезу. И ни одно блюдо не повторяло вчерашнее, повар постарался.

Корнелию надо подсуетиться, чтобы быть полезным императору. И Галену тоже. Если он будет лечить Антонина, вся римская знать тоже будет лечиться у него. А это известность и деньги. Гален вовсе не был бессребреником. Впрочем, Гиппократ, придумавший клятву врача перед Асклепием и Гигеей, тоже бесплатно не лечил, о том и запись есть в тексте клятвы. Вылеченный пациент должен оплатить труды лекаря и лечебные снадобья.

Аудиенция состоялась на следующий день. Матвея на нее не взяли. Зато на другой день Гален уже с Матвеем пришел на виллу Антонина. Матвей на правах ученика нес целый мешок разных мазей, настоек, примочек.

Император, фактически правитель многих земель, властитель половины цивилизованного мира, показался Матвею старым, впрочем – при хорошей памяти. Стариком, потому что в те времена жили недолго. Сорокалетний считался пожилым. Да еще и образ жизни знати сказывался – неумеренные еда и питье. В пищу употребляли продукты дорогие, но не самые полезные, такие как ветчина.

После осмотра Антонина Гален назначил лекарства, сам отобрав их из мешка.

Откланялись, а когда отошли от виллы, Гален сказал:

– Император не жилец, дни его сочтены, возраст почтенный и болезнь его неизлечима.

Вечером, при встрече с Корнелием, Гален поделился информацией. Сенатор осмотрелся, нет ли рядом слуг.

– Никому не говори, пусть все идет своим чередом. А я подготовлю сенат, наиболее важных его членов, к выбору кандидата. Впрочем, пусть будет приемный сын Антонина – Луций Вер Коммод.

Сенатор залпом выпил вино из серебряной чаши, чего за ним раньше не наблюдалось. Видимо, полученное от Галена сообщение выбило его из привычного состояния. И в самом деле, о близкой смерти императора знали только Гален, его ученик и Корнелий. И сенатору надо было успеть подготовить сторонников.

Сенат был одним из высших органов власти в империи, создан из совета старейших родов патрициев, образован первым царем Рима Ромулом. Постановления сената имели силу закона. Собирался сенат регулярно, но не ежедневно, на Римском форуме, в Курии Юлия. Члены сената имели узнаваемую одежду – тогу или тунику белого цвета с широкой красной полосой по низу. Численность сената в правление разных императоров колебалась от 300 до 900 человек.

Сенатор в душе возносил хвалу всем богам, что послали ему Галена, благодаря которому он первый в Риме и первый среди сенаторов узнал важную новость. Она настолько взбудоражила его, что ночью не мог уснуть, строил разные планы: кого из сенаторов или патрициев посетить, с кем составить союз и против кого? Получалось, империя и сенат находились на пороге великих событий.

Утром, вопреки обыкновению, сенатор не позавтракал. Слуги подали паланкин и понесли его к старому приятелю, имевшему влияние в сенате. Надо было выяснить обстановку, расстановку сил, все возможные варианты развития событий.

Гален, не подозревая, к чему могли привести его слова, решил посетить местный Асклепион, познакомиться с лекарями. Знакомства всегда полезны, особенно среди закрытой касты, каковой являлись врачеватели. Для того чтобы стать равным, мало выучиться у лучших учителей, надо еще иметь свою практику, сделать имя.

Матвея Гален с собой не взял, он еще не был профессионалом. Вернулся учитель расстроенным. Был Гален личностью известной, и о его визите к императору прислуга уже донесла, кому надо. Римские лекари встретили еще одного конкурента прохладно, если не враждебно. Гален собирался откусить кусок их пирога. Для Рима он чужак и сразу, неведомым образом, получил доступ к телу самого Антонина. Галену указали на его место. Для грека такой прием был подобен ушату холодной воды. В какой-то мере здесь была вина и самого грека. Он был раздражителен, не признавал мнение коллег. Кроме того, Гален надеялся, что знакомство с сенатором откроет многие двери. Он ошибся. Против Галена стала собираться целая коалиция – травники, лекари и противники сенатора. Они местные, а он пришлый, чужой. Любое животное помечает и охраняет свою территорию от соперников, люди ведут себя похоже.

Прошло три месяца. Император Антонин Пий, как и предсказывал Гален, умер. Он своим авторитетом и силой власти защищал Галена от решительных действий противников. Новым императором стал Луций Вер Коммод, усыновленный Антонином. И правил он совместно с другим приемным сыном Антонина – Марком Аврелием Севером, который был женат на дочери Антонина. Союзников в сенате или среди населения они приобрести еще не сумели.

Наверное, поэтому недоброжелатели Галена решили действовать дерзко. Как-то Матвей возвращался на виллу сенатора, где Корнелий поселил Галена в гостевом домике. Корнелий после известия о болезни Антонина и близкой его кончине успел подсуетиться, обсудить с сенаторами, с кем приятельствовал, ситуацию. И после кончины Антонина отпускать Галена не хотел.

Недалеко от виллы Матвея встретил неизвестный, заступил дорогу.

– Ты будешь помощник Галена?

– Я. И что с того?

– Хочешь заработать?

– Да кто же не хочет?

– Надо выполнить одно деликатное предложение.

– Смотря какое. И какова плата?

– Ауреус.

Деньги большие. Немного прожив в Риме, Матвей уже разбирался в покупательной способности денег, по внешнему виду узнавал номинал.

– Хм. Что надо делать?

– Всего-то подсыпать порошок в питье Галену, воду или вино.

Как молнией в голове у Матвея сверкнуло – хотят отравить! Кто? Да какая разница, одним словом – недоброжелатели. Они бывают у многих, но чтобы отравить?! Впрочем, в Древнем Риме, как позже в Венеции и Византии, отравления использовали часто, но не среди простолюдинов, а в правящих верхах. Например, семейство Борджиа.

Матвей растерялся от такого предложения, молчал. Человек решил, что Матвей колеблется, и увеличил цену.

– Понятно, что тебе придется скрыться потом. Потому даю два ауреуса. Уедешь в Пергам или Грецию. Кто тебя искать будет? У новых императоров сейчас других забот полно.

– Мне надо обдумать.

– Разумно! Подготовить пути бегства, присмотреть, где Гален хранит деньги, чтобы не пропали втуне.

Неужели Матвей похож на мерзавца, который способен убить за деньги?

– Сколько времени тебе надо? – спросил неизвестный. – День? Два?

– Двух хватит.

– Тогда послезавтра на этом месте. Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами. А проболтаешься…

Незнакомец выхватил кинжал, до того скрывавшийся за поясом сзади. Угроза реальная. Убить могут белым днем на улице. В полдень улицы пустеют из-за жары. Впрочем, с наступлением темноты тоже, как сегодня. Незнакомец развернулся и ушел. Несколько минут Матвей стоял в трансе. Неужели неведомые силы решились на устранение Галена? Так ведь он не последний кусок хлеба у конкурентов отобрал. Здоровая конкуренция всегда на пользу, заставляет работать качественнее, применять новое в практике. В глубокой задумчивости и печали пришел Матвей в гостевой домик. Гален сразу заметил подавленное состояние ученика:

– Что случилось?

Утаивать такое предложение нельзя. Если Матвей откажется, могут не устоять перед соблазном легких денег слуги сенатора. Повар, служанки, стража… На вилле добрых три десятка слуг.

И Матвей рассказал о гнусном предложении. Гален задумался.

– Что медики настроены против меня, я знал. Но чтобы желали отравить… Где их честь?

Гален надолго задумался: «Сказать сенатору? Устроить засаду на искусителя, захватить, пытать и вызнать, кто зачинщик? Найдутся другие способы убить, это вопрос времени».

– Вот что, Матвей. На встречу иди, забери деньги и яд. Посмотрим, что мне приготовили. Делай вид, что согласен.

– А как же дальше? Ведь травить тебя ядом я не буду.

– Я принял решение вернуться в Пергам. Рим меня не принимает.

Видно было, что Гален огорчен, хотя пытается скрыть нахлынувшее чувство. Да любому человеку было бы обидно. Ехал с лучшими намерениями, но Рим Галена не принял. В Риме была сильна хирургическая школа, и не грех было бы поучиться. Хотя и заблуждения были. Например, лекари считали, что по сосудам идет пневма, воздух. И только Гален доказал, что по сосудам течет кровь. Причем доказал на вивисекциях свиней и обезьян еще в Пергаме. И в Риме успел сделать доклад. Видимо, появление лекаря и исследователя стало кому-то как кость в горле. И даже обидно ему, что за его жизнь предлагают два ауреуса.

При Антонине Пие соотношение денег было следующим. Один золотой ауреус был равен двадцати пяти денариям серебряным либо ста медным сестерциям, которые равнялись двумстам дупондиям или четырем сотням ассов, уж совсем мелкой монете, купить на которую можно было чашку чистой питьевой воды из акведука. Пить из реки Тибр было рискованно, туда сбрасывали канализационные воды, в ней порой вылавливали трупы животных и людей.

Два дня прошли в сборах. Корнелий все допытывался, почему Гален собирается покинуть Рим. Прекрасный город, цивилизованный, столица огромной империи, не то что Пергам. Понятно, хвалит свой город. Но и Пергам хорош, и Галену стало обидно.

Матвей пришел на вечернюю встречу через два дня. Правда, прихватил с собой нож, который позаимствовал с кухни. Незнакомец уже ждал.

– Вот это высыплешь в любую жидкость. Растворится очень быстро и вкус питья не изменит. А это деньги, как договаривались.

Незнакомец подбросил на ладони две монеты, блеснувшие желтизной, и положил на подставленную ладонь Матвея. Тот демонстративно надкусил одну. Клык оставил на монете легкую вмятину. Золото высокой пробы мягкое и можно без экспертизы узнать подлинность монеты, ибо и подделки встречались. Наказание за изготовление фальшивых монет было суровым – смертная казнь, но не всех она останавливала.

– Не вздумай обмануть, я сразу узнаю. Тогда сам умрешь.

– Только не надо меня пугать!

Матвей повернулся и направился к вилле. В гостевом домике его уже поджидал Гален. Он взял пакетик из папируса, развернул, понюхал.

– Я так и знал! Цикута! Яд, от которого нет противоядия. Человек, отравленный им, умирает быстро.

Сенатор сожалел о предстоящем отъезде. Но пришлось задержаться на несколько дней, ждали попутное судно. Вот оно, наконец, прибыло, и стало разгружаться в порту. Потом погрузка. Клятвенно обещали известить и дать небольшую каюту. Зачастую пассажирам вообще предстояло все плавание провести на палубе, под тентом, на носу корабля.

Матвей, как и Гален, за территорию виллы не выходил. После попытки отравления Гален всерьез опасался за свою жизнь.

Еще через два дня, уже поздно вечером, вдруг раздался крик, шум. И Гален, и Матвей выбежали из помещения. На камнях дорожки корчился стражник-нубиец. Второй стоял над ним.

– Это невозможно! Здесь таких змей нет. Это черная мамба, она из Африки!

После укуса змеей напарника, нубиец успел древком короткого копья забить змею. Сейчас он держал ее в руке как доказательство. Матвей сразу понял, что змея попала во двор виллы неслучайно, причем вблизи гостевого домика. Она бы укусила Галена или Матвея. Очень коварный ход.

Укушенный в ногу нубиец быстро скончался в муках. Черная мамба считалась очень ядовитой змеей и после ее укуса люди и скот умирали за считаные минуты. И второму стражнику-нубийцу, и Галену, как и Матвею, было понятно, что сама змея приползти из привычных мест обитания не могла, тем более надо переплыть Средиземное море.

Гален и Матвей вернулись в гостевой дом. Происшествие неприятное. Но Матвей не предполагал, что Гален такой паникер. У лекаря стали трястись пальцы, он потел, бегал из угла в угол. Потом сам налил себе валерианы и залпом выпил.

– Ехать, срочно ехать!

– Учитель, сейчас ночь, куда ехать? Надо ждать до утра.

– Тебе хорошо рассуждать, покушаются на меня, а не на тебя.

– А если на сенатора? Змее невозможно задать цель, она укусит любого, кто окажется рядом, на расстоянии броска. Сам рассуди, у сенатора врагов в Риме наверняка побольше.

То ли валериана подействовала, то ли слова Матвея, но успокоился Гален, улегся на ложе и вскоре уснул. Но уже утром, после легкого завтрака, прислуга погрузила немногочисленные вещи на повозку, и Гален с Матвеем направились в порт. Рим стоит на реке Тибр, а не на морском побережье. К городу подходили только небольшие морские суда. Большие разгружались в морском порту, затем груз перегружался на речные суденышки с небольшой осадкой и перевозился в город. Поэтому Гален с Матвеем почти сразу нашли парусное судно на манер арабской фелюки, течением и ветром судно быстро донесло до порта. Так же быстро перебрались на большое торговое судно. Скорость у него не такая, как у биремы или триремы, зато груза берет больше. И главный движитель не весла, а паруса.

И только когда Гален расположился на носу судна под навесом, он успокоился. Плавание выдалось спокойным. Это зимой бывают штормы, но не такие, как в северных морях или Сурожском море, что поближе.

Первая попытка покорить Рим не удалась. Неудача ударила, конечно, по самолюбию Галена. В Пергаме его все знали и уважали, но Пергам значительно меньше Рима как по площади, так и по населению. А что поддержало Галена, так это восторженная встреча местных жителей. Дарили венки из лавровых листьев в знак уважения, громогласно приветствовали на улицах. И атмосфера была совсем другая, доброжелательная.

Прошло несколько лет. Матвей уже набрался опыта рядом с Галеном, сам ставил диагнозы, назначал лечение, но под контролем Галена. Ибо, случись ошибка, показывать пальцем и обвинять будут Галена. О Риме лекарь даже не помышлял.

Но осенью 169 года, когда римские войска вернулись в город после войны, разразилась эпидемия, названная Антониновой чумой. Каждый день в городе умирало до двух тысяч человек, а всего эпидемия унесла до пяти миллионов. На коже больных появлялась черная сыпь, потом волдыри. Если появлялся черный стул, больной неминуемо умирал. Состояние заболевших ухудшалось стремительно. Наряду с волдырями отмечалась лихорадка с ознобом, кашель, рвота, от больного исходил гнилостный запах. Римские врачи не могли определить причину, назначить эффективное лечение. Многие из тех, кто контактировал с заболевшими, сами заболевали и через несколько дней умирали. Поднялась паника.

Соправители – Марк Аврелий и Луций Вер – попытались укрыться от эпидемии в германских землях. Оттуда гонцом призвали Галена помочь, стать личным врачом императоров. Причем это была не просьба, а настоятельный приказ. Галену ехать не хотелось. Матвей к тому времени хорошо изучил учителя и по мимике, жестам вполне мог угадать настроение и намерения Галена. Тем более слухи о многочисленных смертях жителей империи уже доходили до Пергама. Гален как никто другой понимал – лекарств от опасной болезни нет, можно запросто заразиться и умереть в мучениях. Так ведь и императоры-соправители будут требовать принять меры, чтобы остановить эпидемию, иначе империя превратится в пустыню.

Натуральная оспа известна с ветхозаветных времен, упоминается в Библии. Оспой болели еще воины Александра Македонского. Заболевание вирусное, смертность достигает 40–90 %. Выжившие после оспы имели многочисленные рубцы на коже, как отметины, частично или полностью теряли зрение. Оспа не щадила никого – ни черни, ни знати, свирепствовала в хижинах бедных и домах богатых людей, проникая во дворцы государей. Передается заболевание как по воздуху, так и контактным путем. Повышается температура, появляется сыпь на коже, на месте которой возникают пузыри, затем они начинают гноиться, наполняются кровью. Потом присоединяются боли в пояснице, руках и ногах, сильная жажда и головокружение, головная боль и рвота, нарушение сознания, судороги и бред.

Население спасалось по-разному. Большинство предпочитали бежать из городов и деревень, где бушевала эпидемия. Зачастую именно они разносили болезнь дальше. В Европе ежегодно умирали только от оспы до полутора миллионов человек. Люди окуривали дома серой, специями, а еще носили и нюхали ладан, ели в больших количествах чеснок.

В России от оспы умер император Петр II в 1730 году. Тогда же обратили внимание, что доярки, заразившиеся от животных коровьей оспой, натуральной оспой не болели, а если и болели, то в легкой форме. Английский врач Эдвард Дженнер применит прививку коровьей оспой 14 мая 1796 года, получив хороший результат. И с 1800 года прививки стали обязательными в английской армии и на флоте. В России первой привилась императрица Екатерина II, подав пример подданным, в октябре 1768 года. А массово прививки стали делать с 1801 года.

Матвей прививку делал, и на предплечье левой руки была характерная отметина. Поэтому в отличие от Галена эпидемии оспы не боялся.

Как только Гален с Матвеем снова оказались на территории империи, их усадили на повозку и с конвоем, больше напоминавшим караул, повезли на север, в германские земли. Там в одном из замков укрывались от эпидемии соправители с семьями. Пока ехали, беседовали. Матвей чувствовал настроение учителя. Ехать ему точно не хотелось. Если соправители либо члены их семей заразятся и умрут, нерадивого лекаря могут и казнить. И уберечь почти невозможно. Императоры, жены и дети общаются со слугами. Кто даст гарантию, что прислуга здорова? Потому как повара общаются с местными жителями, поставщиками продуктов, дров для многочисленных печей, ибо замок каменный и тепло держит плохо, огонь в каминах приходится поддерживать почти постоянно.

К сожалению, лекарь не волен выбирать пациентов. Еще за четыреста лет до новой эры летоисчисления великий лекарь Гиппократ в своде правил писал:

«Чисто и непорочно я буду проводить в жизнь свое искусство. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного. Что бы при лечении я ни увидел и ни услышал, я умолчу, считая тайной».

Потом этот постулат войдет в клятву врача, произносимую перед врачебным сообществом. Матвей врачом не был, медико-хирургическую академию не заканчивал, но медиком стать хотел. А сейчас, находясь в учениках у Галена, набирался практического опыта, а еще знаний, половина которых устареет к моменту рождения Матвея. И сейчас он раздумывал, сказать ли Галену о прививках или промолчать. А вдруг потом поздно будет? Ведь прививка действует не сразу, нужно время. Всех механизмов действия вакцины он не знал, но был уверен в ее пользе. Причем можно сослаться на то, что в Московии именно так борются с эпидемиями оспы. Гален имеет смутные понятия, где находится Московия, да и была ли она тогда? И тем более не слышал о прививках, потому усомниться не должен. Зато Матвей остро почувствовал, что не хватает знаний. И опять мелькнула мысль об эликсире жизни, который стремились создать алхимики. Тоже пригодился бы в эпидемию, сколько жизней можно было спасти!

Отсюда вывод – не так бесполезны опыты алхимиков. Кто-то хочет получить золото, а другие – эликсир бессмертия. Хотя Матвей в пользе бессмертия сомневался. Если все люди будут жить вечно, это что? Вокруг тебя будут одни немощные старики и старушки? Выздороветь при болезнях или травмах – это одно, польза великая.

– Чего молчишь? – прервал его размышления Гален.

– Об эпидемии думаю.

– Правильно. Не обратил внимания на дым – то слева, то справа?

– Что в том необычного? Печи горят, похлебку готовят либо лепешки пекут.

– Разве ты запах не чуешь? Горелым мясом пахнет! Трупы умерших жгут!

И правда. Периодически ветер доносил непонятные запахи, только Матвей не мог определить, чем пахнет. В Петербурге крематориев не было. По обыкновению хоронили на кладбищах. Отдельно были православные, католические, мусульманские. Как и священнослужители, проводившие обряды похорон.

Запомнились слова одного батюшки:

«Ко Господу очереди нет. Но спросит он тебя: навестил ли ты больного либо узника в темнице? Накормил ли голодного и принял ли странника? И воздастся каждому по делам его!»

И решил Матвей рассказать Галену о прививках, когда доберутся до замка. А сейчас по бокам от повозки, спереди и сзади, топают сандалиями римские легионеры – охрана Галена, но они же и посторонние уши.

Путешествие получилось долгим. Дороги мощеные, вполне проезжие даже в дождь, из-за эпидемии пустынные. А вот с питанием были проблемы. Жители многих, если не большинства, городов и сел чужих в свои селения не пускали, опасаясь, что чужаки занесут оспу. И что мог сделать десяток легионеров, если к заставе селян спешили на помощь мужчины села? Где удавалось, покупали лепешки, вяленое и копченое мясо, рыбу, вино.

Вино считалось средством, предохраняющим от кишечных расстройств и даже от оспы. Хотя в этом сомневались и Гален, и Матвей. Иначе бы пьяницы не болели, а они умирали в числе первых. Вопреки обыкновению, легионеры из охраны вино водой не разбавляли, пили цельное. До эпидемии считали, что неразбавленное вино пьют только варвары. Правда, в германских землях, у готов, вино было кислым, потому что и почвы другие, и солнца, как на благословенном юге, не хватало.

Виноград – солнечная ягода; чтобы поспел, нужны определенные условия. В Московии он не рос, вино делали из яблок, а больше предпочитали напитки крепкие, например хлебное вино, как называли самогон. Зимой, в морозы, оно согревало лучше вина. Вино доставляли из дальних стран, поэтому оно стоило дороже самогона. Фряжское вино употребляли только дворяне, да и то не все, поскольку и среди дворянства были люди небогатые, имевшие небольшие земельные наделы.

Поездка утомила. Месяц в пути, зачастую без горячей пищи, не имея возможности помыться, а из-под копыт лошади постоянно летела пыль. Постоялые дворы не везде доступны, да и Гален побаивался в них останавливаться, ибо знал, что в людных местах болеют чаще. А вот почему так происходит, не догадывался. Наверное, не пришло время, не получила должного развития техника. Ведь микробов увидели, когда появился микроскоп. А для этого необходимо развитое стекловарение, шлифовка и наука об оптике.

Наконец прибыли на место. Для начала помылись с наслаждением. Правда, таких терм, как в Риме, во дворце не было. В купели стояли несколько больших котлов, туда прислуга наливала горячую воду. Так же, как и в Риме, натирали маслами, терли скребками и губками, мыли в котле. Потом моющийся перебирался в другой котел, с чистой водой. В него добавляли душистые масла, вроде розового, для расслабления.

Культ чистоты в империи был на высоте. Общественные бани предназначались для простолюдинов, люди богатые имели термы на своих виллах. Бани считались не только заведениями гигиеническими, где можно было помыться, там же работали цирюльники, которые стригли и брили, массажисты. А еще баня была своеобразным местом для обмена новостями, ибо других способов тогда не существовало. Поэтому общественными термами не брезговали сенаторы, богатые люди, чтобы узнать, какие мысли будоражат народ, да и новости из первых уст.

С расколом Римской империи на западную и восточную, с развитием других европейских стран уровень гигиены упал, дворяне стали мыться гораздо реже, заглушая неприятные запахи отдушками. И полы в дворянских и королевских дворцах не убирались. По мере того, как нарастал слой грязи, просто строили новые дворцы. Невероятная расточительность Средневековья!

Но сейчас еще стремление римлян к чистоте было на высоте. После купания слуги позвали к накрытому столу. Как давно Гален и Матвей не ели горячей и жидкой пищи! Они набросились на еду с жадностью диких зверей, разве только не чавкали и не вырывали друг у друга аппетитные куски. Чечевичная похлебка с потрошками, тушеные бобы с жареной убоиной, жареные на вертеле каплуны, свежайшие пшеничные лепешки, а еще отдельно лук и чеснок, соль и перец. Чеснок и перец считались хорошим средством защиты от болезней и злых духов. В изобилии было вино в кувшинах, как местное рейнское, так и доставленное из италийских либо испанских виноделен. Причем вино неразбавленное, специально из-за эпидемии.

И только на следующий день состоялся прием у соправителей. Гален надел свою лучшую тунику и новые сандалии. Матвей держался сзади, его туника была уже потрепана. Но он ученик, и на него никто не обращал внимания. На слуг, учеников и прочий люд никто не смотрел, при них велись деликатные либо и вовсе тайные разговоры, как будто на пустом, безлюдном месте.

Соправители стали требовать от Галена действенных лекарств, защищающих от эпидемии. В случае удачи, если никто из императоров, членов их семей не заболеет, обещали щедро вознаградить. Обещали даже виллу в самом Риме. Гален знал уровень цен и был шокирован. За просто так столь щедрые подарки не получают. Стало быть, щедрость императоров должна уравниваться наказанием при неудаче. Стоит заболеть одному из слуг или членов семей, и всем обитателям замка грозит вспышка смертельной инфекции.

Гален откланялся, вернулся в отведенные ему покои, был озабочен. Матвей молчал. Он пока не считал ситуацию в замке угрожающей. Но через два месяца в соседней деревне, через реку, откуда прислуга брала для кухни яйца, кур, рыбу, появились первые больные. Гален сразу категорически запретил прислуге посещать эту деревню. А тех слуг, кто там побывал за последние две недели, отправил в охотничий домик под наблюдение.

Для Матвея это сигнал – опасность уже рядом и молчать нельзя. Вечером начал разговор, причем издалека:

– У нас в Московии такие эпидемии бывают. Но есть способ предохраниться.

– Какой?

Похоже, известие не очень заинтересовало Галена. Ну что может придумать какая-то Московия, лежащая на краю мира, если лучшие умы Римской империи не нашли средство?

– У коров тоже бывают такие болезни, но протекают в легкой форме. И кто общается с коровами – кормит, доит, те тоже болеют, но не смертельно.

И объяснил, что надо взять содержимое пузырька на коже коровы, лучше с вымени. Сделать царапину на коже человека и нанести капельку содержимого пузырька.

– И все?!

Гален не поверил.

– Будет легкая лихорадка, может суставы ломить. Но тяжелого течения болезни не будет, как и смерти. И стойкость к болезни будет не сразу, нужно выждать несколько недель, две-три.

– Почему молчал?

– Как я могу давать советы учителю?

Гален возбудился, стал ходить по комнате из угла в угол. Потом вышел, держа в руке масляный светильник. Вернулся ближе к полуночи. Матвей уже клевал носом, хотелось спать. Но без учителя не ложился.

– Эта твоя Московия прозывается Тартарией! – заявил Гален.

– Когда-то так и было, – кивнул Матвей, соглашаясь с тем, что сведения устарели.

– С утра отправимся по деревням искать больных коров! – заявил Гален. – А теперь спать.

Гален быстро уснул. А Матвей все никак не мог заснуть. Сработает или нет? Коли не получится, навлечет на Галена позор. Но это не самое худшее. Как бы головы не лишиться обоим!

Утром, прихватив двух легионеров, ибо население не самое дружественное, отправились на поиски. Под влиянием Рима находились Нижняя и Верхняя Германия на левом берегу реки Рейн. В Германии жили разные племена – готы, саксы, вандалы, алеманы, франки и прочие.

За два дня обошли до десятка деревень. Матвей поразился убожеству жилья и примитивности жизни германцев. Казалось, между уровнем жизни в Римской империи и здесь – целая пропасть. Тем не менее позже Рим был захвачен германцами. В каждой деревне было от десятка до полусотни коров, и всех следовало осмотреть. И только на третий день повезло. На вымени коровы Матвей увидел несколько пузырьков с мутной жидкостью, очень похожих на коровью оспу по описанию. Вживую раньше Матвей их не видел.

Хозяйка сначала уперлась, не хотела продавать скотину. Но Гален дал золотой ауреус. Да за такие деньги можно было купить всю деревню – с домами, скотиной и людьми! Обратно возвращались с коровой. Ее вел за веревку сам Гален с важным видом. Правда, посмеяться над знаменитым лекарем было некому. Испуганные слухами о страшной эпидемии, жители сидели по домам.

Для коровы нашлось отдельное стойло в конюшне.

– А теперь подробно расскажи, – потребовал Гален.

Да, если бы Матвей хоть раз видел вариоляцию, как назывался метод. Впервые его попробовал ар-Рази, известный на Востоке лекарь. Но Матвей о способе читал, поэтому пересказал, добавив уверенности голосу.

Гален слушал и недоверчиво качал головой. За всю его деятельность он ни разу не слышал и не читал о таком методе лечения.

– И сам пробовал?

Матвей показал характерный шрам на левом предплечье.

– В моей стране всем делают, поэтому эпидемий не бывает.

– Как только закончится эпидемия в империи, я немедленно отправлюсь в Московию. Поговорю с лекарями, осмотрю болящих. Ты меня познакомишь с толковыми лекарями?

– Обязательно.

– Ты меня несколько успокоил.

– Гален, для начала тебе необходимо самому сделать процедуру. Чтобы, с одной стороны, самому не заболеть, с другой – подать пример соправителям, что это неопасно.

– Завтра с утра и приступим, я думал об этом. Ты все проделаешь, как надо, я посмотрю. Выходит, и ученик может иной раз учителя чему-нибудь научить.

С утра, после легкого завтрака, отправились на конюшню. Лошадей в замке держали для гонцов, а также на случай срочного выезда императоров, если того потребуют дела в Риме. А вот коровника или свинарника не было, поэтому корову поместили в свободное стойло.

Оба волновались. Матвей обтер корове вымя красным вином, потом вином вымыл руки. Над пламенем масляного светильника обжег ланцет. Потом острием проколол одну из пустул на вымени, а гнойную жидкость, коей была пара капель, собрал на лезвие. И этим же ланцетом сделал легкий короткий надрез кожи на левой руке Галена. Тот не дернулся, не издал вскрика, смотрел внимательно. Через некоторое время, когда кровь на надрезе свернулась, наложил небольшую повязку.

– Предупреждаю, мочить нельзя три дня, как и снимать повязку, – сказал Матвей.

– Исполню. А теперь я должен все записать. Если поможет, метод останется в анналах истории, и им будут руководствоваться другие лекари. А коли суждено умереть от оспы, то все будут знать, что твой способ опасен.

– Разумно.

Теперь оставалось только ждать. Когда на следующий день у Галена поднялась температура, Матвей испугался. А к вечеру заболела голова. Так ли все идет, как должно? Или оспа разыграется всерьез? Если Гален умрет, в истории Матвей останется как убийца лекаря. И уйти в Московию ему не дадут. Либо легионеры схватят и доставят на суд соправителей. Либо не сможет пройти через земли враждебных племен. Одному без оружия, без денег одолеть тысячи верст невозможно.

Однако через два дня температура спала, оставалась только слабость. На месте пореза и прививки появился маленький пузырек. Гален был в панике.

– Все идет, как и должно, – успокаивал его Матвей. – Потом все заживет и останется маленький шрам, как у меня. Как у всех, переболевших оспой.

– Да, я наблюдал таких: лица в шрамах, сильно обезображивающих.

– Ну, у тебя будет один шрам, да еще на руке. Мужчин шрамы лишь украшают.

И в самом деле, через неделю пузырек сам лопнул, на его месте появился небольшой рубчик. А Гален чувствовал себя с каждым днем все лучше. И уселся писать трактат. Он был честен и написал, что метод заимствован из Тартарии.

– Матвей, как считаешь, не пришла ли пора сделать такую же процедуру императорам?

– И членам их семей, и прислуге. Способ сей называется прививка.

– Я запишу.

Разговор с императорами состоялся на следующий день. Матвей при беседе не присутствовал. Гален сказал, что завтра сделают прививки всем слугам в замке и легионерам охраны. В этом случае слуги не принесут болезнь в замок. Решение разумное, это отметил и Матвей, и Гален. Но Матвей держал свое мнение при себе, а Гален поделился. Соправители осторожничали, хотели убедиться, что прививка безопасна.

На следующий день к конюшне выстроилась очередь. Сначала прошли около полусотни легионеров. Матвей брал содержимое пустулы у коровы ланцетом, передавал его Галену. Тот ухитрялся одним ланцетом сделать надрезы кожи сразу трем воинам. Получалось быстро. Однако к полудню все застопорилось, все пустулы на вымени коровы уже были вскрыты. Теперь надо ждать появления новых или искать другое больное животное. Решили подождать. Тем более Матвей знал, что эффект от прививки будет не сразу. Он не помнил точно, но должно пройти около двух-трех недель. Легионерам и слугам на две недели запретили покидать замок. Запасов продовольствия на этот срок в подвале хватит.

Гален, как и Матвей, все это время находились в страшном напряжении. Да, не все, получившие прививку, перенесли ее хорошо. И озноб был у некоторых, и головные боли, и пустулы на теле появились. Но ни один не умер и через три недели все при осмотре выглядели здоровыми. Для Галена это пища для размышлений. Все результаты он скрупулезно записывал.

– Будет о чем поведать лекарям. Думаю, для них это будет новостью номер один на многие месяцы.

И неожиданно засмеялся:

– Полагаю, скупят всех больных коров.

Глава 7

Венеция

Соправители за подданными приглядывали. Ни один всерьез не слег. Вот тогда призвали Галена. За лекарем тенью стоял Матвей.

– Мы убедились, что тебя не зря называют лучшим из лучших. И мы согласны сделать… э-э…

– Прививку, – подсказал Гален.

– Да, ее. Не дело императора помнить всякие заковыристые слова. Когда приступим?

– Завтра, нам надо подготовиться.

Вести императоров в конюшню, к корове – нонсенс! Надо было что-то срочно придумать.

– Матвей, ты все затеял, ты и решай.

– Я лишь ученик! Наверное, лучше будет во дворе замка поставить небольшой шатер. Я возьму гной из пустулы и ланцет немедленно занесу в шатер. А дальше действуешь ты.

– Нечто подобное полагал и я. Пойду скажу управителю двора, пусть подсуетится.

К вечеру приготовили инструменты, перевязочный материал, вино. Матвей осмотрел корову. Вот уж не думал, что превратится в ветеринара! И обнаружил только одну небольшую пустулу, на 4–5 человек содержимого хватит. Корова выздоравливает, и следует подумать, не подыскать ли другую. А эту использовать по прямому назначению – пусть молоко дает. Правда, молоко в империи не пили, все пускали на изготовление творога и масла.

Все прошло как нельзя лучше. Матвей производил забор материала, нес в шатер по соседству, ланцет передавал Галену, а тот уже делал надрез на коже, фактически глубокую царапину. Отсюда частицы гноя с инфекцией проникали в кровь. Прививку сделали оба императора и жена Септимия Севера. Луций Вер Коммод еще не был женат.

Матвей сразу обратил внимание, что после прививок соправителям за Галеном стал хвостом ходить один из легионеров. Наверняка по распоряжению императоров. Хотя – пустое. Выход из замка один, а там охрана. Без разрешения никому не войти и не выйти.

Теперь остается только ждать и надеяться на благополучный исход. На третий день стало понятно, что у Септимия Севера и его жены прививка протекает благополучно. При осмотре было покраснение места прививки, потом отмечалась незначительная ломота в суставах, но все это быстро прошло. Луций Вер оказался более слаб здоровьем, ибо на месте прививки возник пузырек с жидкостью, были головная боль, озноб и слабость. Император не вставал с ложа несколько дней подряд. Гален не находил себе места. Старался не показывать, что переживает, но не спал, ворочался, вздыхал. На кону его репутация лекаря, даже больше – судьба. В случае смерти императора последует наказание. И самое мягкое – отправят гребцом на галеры, где дольше года не живут, либо в Ливию, в каменоломни. А вероятнее всего, отрубят голову в назидание другим.

Но через несколько дней Луций Вер пошел на поправку. Спала температура, прошли головная боль, ломота в суставах. На месте пустулы остался небольшой рубец, пока еще красный, но со временем станет белым, почти незаметным. Матвей подозревал, что Септимию Северу это не понравится. Для него было бы лучше, если бы Луций Вер умер. Тогда бы он избавился от соправителя, с которым надо делить власть. Главное – никто бы его не заподозрил в смерти Луция Вера. Виноваты оспа и Гален, который не смог справиться с болезнью. Галена казнят, но что значит судьба и жизнь лекаря по сравнению с властью над самой большой империей в то время?

Зато Гален заметно охладел к Матвею. Видимо, уязвлен был, что Матвей в чем-то оказался осведомленнее его. Порой Матвей ловил на себе его изучающие взгляды. Потому перестраховываться стал. Вино из кувшина пил, когда его отпивал Гален. Может, подозрения его были пустыми и не стоили выеденного яйца? Кто знает, чужая душа – потемки. Как гласит старая пословица, нелегко обрести друга, еще труднее потерять врага.

Но ошибся Матвей. В один из дней, когда пригревало солнце и настроение было хорошим, поскольку в замке никто не заболел и соправители выказывали желание вернуться в Рим, Гален сказал:

– Матвей, тебе самому надо открывать свое дело. Знания по лечебным травам ты перенял, а по эпидемии и превзошел меня. И пользы можешь принести много. Соправители собираются в Рим. Эпидемия еще не кончилась, но императоры убеждены, что уже не заболеют. Долгое отсутствие правителей опасно, у сената может возникнуть желание их заменить. Да и плебс не должен забывать, как выглядят императоры. Кто заботится о порядке в государстве, борется с врагами Рима.

Не хотелось бы думать Матвею, что Гален хочет избавиться от конкурента. Для уровня развития медицины второго века Гален знал много, особенно о лечебных свойствах трав. Но в сравнении с докторами 19-го века – уже отставал. Всему свое время. И хотя Матвею не угрожала никакая опасность, он решил вернуться домой.

Да, можно вернуться в вечный город, но для открытия своего дела нужны деньги, чтобы снять жилье, комнату для приема больных, а еще необходимо купить травы, изготовить снадобья, перевязочный материал. Во втором веке, как и тысячу лет спустя, лекарь ставил диагноз и выдавал больному необходимое снадобье. Конечно, не даром, за деньги. Но лекарю самому надо было травы лечебные найти, изготовить снадобье. Для этого требовались время, усилия, зачастую деньги, ибо некоторые травы и снадобья привозят купцы из дальних стран, например мумие. А также у змееловов покупали яд, который применялся для приготовления мазей при больных суставах или позвоночнике.

А еще свежи в памяти гонения римских эскулапов на Галена. Так он лекарь с опытом, известный. Больные на имя пойдут. А Матвея кто знает? Затрут конкурента в один момент, съедят и не подавятся. Матвей все трудности на примере Галена уже знал. И деньги у учителя были, и поддержка сенатора, а не помогло, поэтому рисковать не стоит. А кроме того, соскучился Матвей по семье, по Мари, по городу своему. Погода в нем не балует, зимы порой суровые, снежные, морозные. В Риме таких зим не бывает. Но для Матвея его город лучше всех. Да и красота соборов и дворцов Санкт-Петербурга Риму не уступает. Разве Исаакий хуже собора Святого Петра в Риме?

Слуги уже имущество императоров стали собирать для отъезда, укладывать на повозки. В замке царило оживление. Особенно рады были легионеры. Месяц пути – и они увидят родных. А главное, у всех была уверенность, что грозная болезнь их теперь не коснется. Одновременно и тревога была. Как пережили их семьи, родственники эпидемию? Все ли живы? Как и при любой эпидемии, трупы зачастую сжигали, так что и могил не оставалось. А если вымирала семья, то сжигали и дом.

Гален, довольный итогами пребывания в замке, уснул с блаженной улыбкой на лице. Но Матвей помнил, как беспокоился учитель, когда ехал сюда, на берег Рейна. Матвей какое-то время при скудном свете масляного светильника смотрел на лицо лекаря, философа, мудреца, пытаясь запомнить. Не каждому удается увидеть и пообщаться с людьми великими, оставившими след в истории. И пусть Гален думает, что Матвей даже не попрощался, невоспитан. Но иначе как объяснить, куда он исчезнет? Уже несколько лет, как он здесь, привык.

Матвей вышел из комнаты в коридор, произнес комбинацию цифр, которую заучил наизусть. И оказался во дворе аптеки Пеля, перед вентиляционной трубой. От избытка чувств, что благополучно вернулся, на глазах выступили слезы. Как там у Державина? «И дым Отечества нам сладок и приятен!» Осмотрел себя. Слава богу, что не в тунике, а в своей привычной одежде. Голоден, как волк зимой, потому поторопился домой. По пути мысль мелькнула, а не грезится ли все произошедшее? Может, не переносился он никуда, в другое время или страну, а все увиденное лишь плод воображения, вызванный сочетанием цифр? Да не похоже, иначе откуда после Родоса в кармане оказалась склянка с эликсиром жизни? Причем то, что там не вода, уже имел возможность дважды убедиться.

Дома все привычно, обыденно. Мать на кухне хлопочет, Мари за шитьем сидит, отец сапоги ремонтирует, подошву подбивает. Занимался когда-то сапожничеством, подмастерьем был, навыки остались.

После возвращения Матвея сели за стол. Всегда старались за стол садиться вместе, так принято было. Глава семьи читал «Отче наш», потом в тишине ели. Еда – это серьезно, отношение к хлебу почтительное. Хлеб – всему голова! Потому что не у всех, либо не каждый день, на столе были похлебка и кусок хлеба. А уж если мясное, так это просто праздник. Хоть и трудно порой было, но в государстве порядок и вера, что завтра будет лучше. Стабильность – вовсе не застой!

Наступил следующий день – воскресенье. С утра сходили в церковь на заутреннюю молитву, потом завтрак всей семьей. Когда все по делам разошлись, проверил свой тайник. И деньги на месте, и эликсир. Лег на топчан, сразу воспоминания нахлынули о Галене, об эпидемии. И какая же благодать оказаться дома, где все стабильно и нет причин для волнений! Впрочем, в Петербурге тоже бывали годы, когда город тонул в наводнениях. Люди гибли, животные: лошади, коровы, собаки. В иной год и по два наводнения случалось.

После встречи с инквизицией и после Родоса с графом Тревизо Матвей был полон впечатлений, но не задумывался, почему туда попал. Цифровая комбинация, написанная на трубе, занесла. Это еще счастье, что вернулся, финал мог быть печальным. А сейчас, после эпидемии, задумался. Почему именно эти события? Судьба проверяет его на способность выжить? На крепость духа? Или готовит к еще более серьезным испытаниям? Так ведь сделал уже полезное дело, помог Галену и римским императорам с защитой от оспы. А ведь знания поверхностные о прививках были. Кое-что читал да невольно слышал разговоры, когда к Пелю приходили доктора и обсуждали медицинские казусы. Постепенно какие-то знания запоминал. Конечно, даже до фельдшера далеко по знаниям, как и до сестры милосердия. Но интерес проснулся, решил брать в библиотеке Пеля не только книги по алхимии или о занятных событиях, но и по медицине. Вдруг пригодится?

После трех путешествий во времени и пространстве Матвей останавливаться не думал. Это очень увлекательно, потрясающе познавательно, как наркотик. В аптеке продавали кокаин и морфин для больных. Однако некоторые употребляли эти лекарства для удовольствия. Правда, смотреть на них во время ломки было неприятно. Поговаривали, что морфинисты долго не живут, превращаются в ходячие развалины.

Побывав в разных временах и странах, Матвей в душе завидовал Пелю. Уж он-то наверняка повидал намного больше и, если жив до сих пор, стало быть, находил выход из сложных ситуаций. И еще вопрос возникал: неужели Пель создал все сам? Что это? Темное чародейство? Или какие-то силы свыше подсказали, направили? Одни ли они с Пелем путешествовали, либо еще кто-то пробовал? Мелькала несколько раз догадка, уж не масоны ли? Ведь после разгрома иоаннитов на Родосе, а потом на Мальте рыцари перебрались в Россию. Так что спасением Мальтийского ордена госпитальеры обязаны императору Павлу I. Орден преобразовался в Общество вольных каменщиков – так себя называли масоны. Вступить туда по собственному желанию, как раньше рыцари, невозможно, члены ложи сами выбирали кандидатов. Поговаривали, что ложа действовала и великий магистр находился в России. До поры до времени Матвей не интересовался политическими движениями, кружками, партиями.

А еще он думал, не отнести ли в университет, в химическую лабораторию на исследование, эликсир жизни. Но побаивался. Вдруг создадут по образцу подобное в больших количествах, будут применять бездумно, да еще и за большие деньги.

Все свободное время Матвей читал книги из кабинета Пеля: по медицине, исторические, про другие страны. Даже Пель заметил:

– Ты что-то книгочеем заядлым стал, Матвей.

– Разве это плохо? Мне нравится.

Так и подмывало спросить хозяина, зачем он на трубе цифровые комбинации написал. Ведь их любой может прочитать и оказаться далеко от родного города, да еще и попасть в стародавние времена. И хорошо, если догадается цифры запомнить и повторить. А если нет, так и останется навсегда в том времени и месте, унесет с собой тайну переноса в могилу. Потому как приспособиться к резким переменам не каждый сможет, особенно женщина. В любые времена для женщины кормильцем являлся муж. Она не могла сама завести свое дело – торговлю, ремесло, заключать сделки, участвовать в выборах сельского старосты или посадника. Исключениями были Новгородская, Псковская и Вятская республики. Но все домашнее хозяйство держалось на женщине. Повезло, если муж доставался ей трудолюбивый, смекалистый и непьющий. И разводов не было, они церковью не поощрялись ни в одной религии. Редкие исключения были для государей, как правило, после смерти супруги. Иначе как продлять царский род?

И чем больше читал Матвей, тем интереснее становилось. Мать заметила:

– Ты бы книжки поменьше читал.

– Это почему?

– Ослепнешь. Моя бабка книг отродясь не читала, так в свои восемьдесят нитку в иголку вдевала.

Это правда. Матвей сам не раз видел, как ученые люди – учителя, врачи, даже студенты университетов – носили очки. С одной стороны, сразу видно человека грамотного. А если к очкам шла в придачу еще и шляпа, так его и вовсе называли «антилигент». В моде у женщин были лорнеты, эдакие пенсне на ручке. Довольно неудобно, одна рука занята. Мужчины носили пенсне, а некоторые – монокли, на один глаз, если зрение ухудшалось в одном глазу.

И все же Матвей чтения не оставлял, с работы – домой, потом ужинал и за книгу. Мать выговаривала ему, когда наедине оставались:

– Ты посмотри, какая девушка рядом! Труженица, красавица, скромница. Нет чтобы внимание обратить, поухаживать. Да пошел бы с ней в город, показал Александро-Невскую лавру либо Исаакий, по Летнему саду погулял бы. Возраст у нее самый подходящий.

– Для чего?

– Вот дурачок-то, прости Господи! Для замужества. Ладная девка, хорошая жена получится.

– Рано еще мне!

– Уведут же девку!

– Погожу маленько.

Все верно мать говорила, умом Матвей понимал. Но семья – дело серьезное. Он тогда главой семьи станет, надо будет обеспечивать. Вроде как не созрел. Да подсказал бы кто, что это только кажется, что жизнь длинная, все еще впереди и все успеешь. На самом деле летит стремительно, причем с каждым годом ход ускоряет. Только двадцать было, планы строил. А уже и тридцать, а трети намеченного не сделал. Как-то один занятный старик сказал в аптеке: «Жизнь прожить – как дверью хлопнуть». Не поверил Матвей. Иной раз неделя тянется, как резина. А зря не поверил. Старик тот и молодым был, и зрелым, и до почтенного возраста дожил, и про опыт свой поведал.

– Кстати, а где Мари? – спросил у матери.

– Набожная девушка, пошла в церковь Параскевы Пятницы.

Матвей даже удивился. Вроде раньше особой набожности за Мари не замечал. Наверное, испугали иезуиты. Господом прикрывались, в грехах обвиняли, которых не было, сжечь пытались. После такого мало у кого вера во Всевышнего останется. Матвей хоть в церковь и ходил, а вера его поколебалась. Если Господь видел, то почему не помог в трудную минуту? Хотя говорил как-то пономарь: «Господь поругаем не бывает. Сам, значит, заслужил».

А в чем вина Матвея или Мари? Ведь даже на исповеди священнику это не расскажешь. Какие иезуиты, какой суд?! Это когда было! Да ты бесами одержим! Не поверит никто в здравом уме, инквизиции нет уже, только в книгах о том времени прочитать можно. Матвей и с приятелями меньше общаться стал, чтобы не проговориться случайно.

Месяца три Матвей жил обыденной жизнью. Ходил в аптеку, корпел над книгами учета, помогал Пелю в подвале, потому как вошел в круг доверенных лиц. После работы шел домой, зачастую держа под мышкой книгу из кабинета Пеля. Жизнь вроде устоялась, но появился какой-то зуд в душе, беспокойство. У запойных пьяниц так бывает. Долго держится пьяница, от хлебного вина нос воротит, а через время срывается и погружается в многодневный и беспробудный запой, когда с себя последнюю рубаху продает, чтобы хоть шкалик казенки купить.

Вот и Матвей так. Достанет из стола потрепанный листок с записями цифр и галочками отмечает те комбинации, где уже побывал. Не хочется по второму разу попасть под суд инквизиции или на штурм янычар. Даже размышлял, почему его заносит во времена опасные, горячие, где жизнь на волоске висит. Или на прочность судьба испытывает? Но ведь доказал уже, на что способен.

Привычку за собой заметил Матвей. Если раньше уходил с работы через торговый зал, раскланивался с фармацевтами, то с некоторого времени покидал аптеку через черный ход, что во двор ведет. Когда никого не было, ладонью касался кирпичей шахты, поднимал голову, поглядывал на цифры. И такое искушение иногда овладевало им, что сводило скулы.

Долго выдерживать искушение не смог, слаб человек духом. Стал как-то с листком бумаги цифры сверять. Кое-какие, полустершиеся, подправлял карандашом. По сторонам поглядывал – не увидел бы кто. А была суббота, персонал только дежурный, работой загружены, некому по сторонам глазеть. Видимо, неосторожен был Матвей, увлекся и цифровую комбинацию четко вслух произнес. Моргнул глазом, а он уже на незнакомой площади. Главная доминанта – величественный храм. Судя по одеждам прохожих, век 14-15-й. Впрочем, мода, особенно у простолюдинов, не менялась веками.

Куда же его занесло? Прохожие, разговоры которых доносились до Матвея, говорили на итальянском, в основе которого лежала латынь. Неужели опять Рим? Матвей спросил солидного господина:

– Не подскажете, что это за храм?

– Как?! Вы не знаете собор Святого Марка?

Прохожий окинул Матвея презрительным взглядом и прошествовал дальше. Собор Святого Марка был только в Венеции, он был покровителем этого города. Так же как и собор Святого Петра есть только в Риме. И как всегда, к переносу в другое время Матвей не был готов. В кармане ни гроша, есть после трудового дня хочется, переночевать негде…

С площади лучше уйти и побеспокоиться о ночлеге, здесь ни поесть негде, ни переночевать. Да и у собора топчутся нищие, обычно чужака они не принимают. Со стороны кажется, что нищие стоят каждый сам по себе. Но на самом деле попрошайки – настоящая сплоченная шайка, возглавляет которую самый физически сильный, хитрый и способный. При нем несколько подручных, избивающих и изгоняющих с хлебных мест новичков или несогласных отдать долю с подаяний. Связываться с толпой – себе дороже. Это как поросенка стричь. Визгу много, а шерсти мало.

Потому направился Матвей на окраину. Венеция располагалась на 118 островах, разделенных 150 каналами, через которые были возведены 400 мостов. Правили городом дожи, их дворец находился на площади недалеко от собора Святого Марка. Официально Венеция входила в состав Византийской империи. Ее главным торговым конкурентом была Генуя. Многие постройки в городе были воздвигнуты на сваях из лиственниц, доставленных из Альп и Московии. Это одно из немногих деревьев, которые от пребывания в воде не гниют, а становятся только крепче, как и дуб. Город по численности уступал только Парижу в Европе.

Матвей уходил от центра все дальше, иногда останавливался на мостах, разглядывал проплывающие лодки. Фактически они заменяли жителям повозки. Не с Венеции ли брал пример Петр Великий, когда в Петербурге обустроил каналы и обязал жителей иметь лодки? Или с Голландии? Но явно где-то подсмотрел.

Воздух в Венеции влажный, морем пахнет. И тепло, что приятно. Даже если придется ночевать на улице, не замерзнешь. На Матвея никто не обращал внимания, хоть для местных жителей его одеяние было не совсем привычным. На заезжих – купцов, моряков, ремесленников, которых в городе бывало много, местные не обращали внимания, привыкли. Для них приезжие – это деньги. Где-то им надо спать, есть, а это доход. Да еще торговые дела вести, торговля всегда прибыль приносила. Не зря во всех странах, во все века правители жестоко карали тех, кто нападал на торговые караваны или купеческие корабли.

Чем дальше от центра, тем скромнее дома, хуже одежда. Из-за заборов каменных то слышен перестук молотка, то доносятся какие-то химические запахи, не самые приятные. Понятно, что здесь ремесленники обитают, рабочий люд. Кто-то одежду шьет, другие тачают туфли или сапожки, третьи обрабатывают кожу. У них как раз и воняет.

Из-за одного забора раздался вскрик боли, переходящий в стоны, причитания женщины. И дым оттуда идет. Пожар начался, что ли? Хоть и незваным гостем, а постучался Матвей в калитку. С запозданием калитка отворилась. Перед ним стояла женщина, вся заплаканная, растрепанная.

– Что надо, иноземец?

Сразу поняла по одежде, что Матвей не местный.

– Мимо проходил, а здесь кричал кто-то. Думаю, беда случилась. Я лекарь, правда, приезжий.

– Тогда зайди. Супруг ожог получил.

Проводила за дом, где на заднем дворе стояла печь необычной формы, как позже узнал Матвей – стеклоплавильная. Венеция в Средние века славилась качественными стеклянными изделиями. И бусы делали, и посуду вроде стаканов, бутылей и чаш, и плоские листы стекла для окон. Стоили изделия дорого, но раскупались быстро.

Производство не было массовым, не заводы изготавливали стекло, а мастера в мастерских. За день получалось отлить два-три небольших куска стекла. А в богатый дом (не дворец даже) требовался их не один десяток. Обычно в селе хоть пара домов, где зажиточные люди проживают, имеется. Они хотят не хуже городских жить, чтобы в доме было светло и тепло, что стекла позволяют сделать. В городах желающие купить оконное стекло или посуду уже сотнями измерялись, так что стекловары работой были загружены.

Но это все Матвей узнал позднее. А сейчас он увидел мужчину средних лет, корчащегося от боли. На нем кожаный фартук, а рукава льняной рубахи прожжены, в дырках. Матвей помог снять фартук, рубаху. Под ней были волдыри от ожогов, кое-где с прилипшими к коже кусочками чего-то непонятного. Позже Матвей узнал, что это шихта – смесь для плавки и варки стекла. Осторожно, действуя двумя сорванными веточками, как пинцетом, снял эти кусочки, исходящие жаром. Хозяйку попросил принести воды, чтобы как-то охладить места ожогов.

– Уголь скверный, выброс дал, – простонал мужчина. – Не знаю, кто ты, но помоги.

– Что я должен делать?

– Поддерживать огонь в печи. Вот уголь и лопата. Если шихта застынет, придется разбирать всю печь и недоваренное стекло.

Под руководством пострадавшего хозяина Матвей подкидывал в печь каменный уголь, потом пару раз песок, затем пригоршню известняка.

Стекло впервые выплавили в Древнем Египте во втором тысячелетии до новой эры. Сначала делали поделки примитивные – бусы, затем простые по форме – пуговицы, чаши. Причем стекло было скверного качества. Постепенно в кварцевый песок стали добавлять другие ингредиенты – соду, известняк, оксиды металлов, от которых менялся цвет стекла. Повышалась и температура печи, поскольку стали использовать не дрова или бурый уголь, а сланцы, каменный уголь. Печи стали разогреваться до двух с половиной тысяч градусов. Кварцевый песок при высокой температуре выплавлялся в однородную массу без включений, стекло получалось прозрачным.

Конечно, заниматься незнакомым делом, тяжелым, возле горячей печи, было непривычно. Но попросил же человек. Когда стекловар решил, что плавка состоялась, одной здоровой рукой с помощью длинной железяки он пробил глиняный затвор, и стеклянная расплавленная масса потекла в формы. Зрелище интересное, Матвей видел подобное впервые. От стеклянной массы исходили волны горячего воздуха, над формами марево стояло. Только теперь хозяин выдохнул и присел.

– Тебя ко мне само провидение послало! Ты вроде не из Венеции, судя по одежде и говору.

– Да, ты угадал, мастер. Я из далекой Московии. Судно, на котором я плыл, потерпело крушение, но повезло спастись, и вот я в городе.

– Надо полагать, ты голоден.

– Верно подмечено.

– Розария! Собери на стол, – крикнул хозяин.

– Надо бы перевязать ожоги, а то могут нагноиться.

– Чистая тряпица сгодится?

– Да.

Хозяйка принесла кусок чистой беленой ткани. Матвей разодрал его на узкие полосы, сделал перевязку. На месте ожогов вздулись пузыри. Когда они лопнут, нужно следить, чтобы в открытые раны не попала грязь, иначе это может привести к нагноению, нарывам и, не приведи Господь, начнется антонов огонь. Так на Руси называли гангрену. Тогда выход только один: ампутация конечности, и как можно быстрей. Хорошо бы к ожогам приложить порошок из измельченного сушеного мха, он не даст гноиться ране. Но где его взять? Ожоги – страшное дело. Больно, заживают долго, после себя оставляют грубые рубцы. И хоть площадь их у хозяина не так велика, чтобы вызвать шок, но с работой ему придется погодить.

На обед хозяйка выставила жареную рыбу, пшеничные лепешки, маслины, перец черный в смеси с солью. Эта приправа во многих странах подавалась именно так. И для вкуса, и считалось, что перец бережет от кишечных расстройств. К обеду было подано вино. Хозяин ел молча, периодически на лице его мелькала гримаса боли. Но крепился, старался вида не подавать.

Матвей поблагодарил за обед и сказал:

– Мази бы ему целебные на ожоги. Руку и правый бок нагружать нельзя, покой нужен.

– Знать бы еще, какие мази нужны.

– Время еще не позднее, можно на рынок сходить, где снадобья продаются, да самому составить.

– А сможешь?

– Лекарь я, – повысил себя в звании Матвей. – Могу на рынок сходить, да не знаю, где он. И денег нет.

В подтверждение Матвей обеими руками похлопал по карманам.

– Розария проводит и заплатит.

Голому собраться – только подпоясаться. Уже через несколько минут вышли из дома. Рынок находился недалеко от морского порта. Удобно для купцов, доставивших товар на кораблях из других стран. Рынок большой, но Розария знала, в каком углу что продается. И травники здесь были, и шарлатаны, продающие якобы волшебные амулеты от всех болезней, от сглаза, порчи, а еще для приманивания денег. Но Матвей искал мумие, сушеный мох, лепестки ромашки, подорожник. После долгих поисков нашел неплохое мумие, судя по запаху и жгучему вкусу. Продавал его единственный торговец – азиат с раскосыми глазами. На ломаном итальянском он сокрушался, что не знают в Венеции мумие, плохо раскупают. Матвей купил (торговец просил недорого) и дал ему совет:

– Найми мальчишек, пусть по базару бегают и кричат о чудодейственном средстве.

В довершение еще купил кувшинчик оливкового масла. Вернувшись к стекловару, порезал мумие на мелкие куски, опустил их в оливковое масло и поставил на медленный огонь в медной чашке, помешивал, не давая кипеть. Когда мумие растворилось, Матвей отставил его в сторону остывать. Затем щедро смазал места ожогов, снова перевязал. Поход на рынок и изготовление зелья отняло много времени, уже и смеркаться начало. Матвей забеспокоился. Надо было искать где-то приют. Но хозяин Лоренцо сам предложил:

– Останься у нас. Переночуешь, покушаешь. Ты был ко мне добр, помог, за добро добром платить надо.

– Я согласен.

– Розария, постели гостю! – распорядился стекловар.

Жена ушла в комнату. Лоренцо помялся – видимо, была еще просьба, – но не решался сказать.

– Прости и не обижайся. Не останешься ли ты на несколько дней помочь мне варить стекло? Я договорился с купцом, что сделаю товар к отплытию корабля. Если договор не исполню, кто со мной будет иметь дело?

Да, договор – дело серьезное. Бумаг не составляли, договаривались устно да жали руки. Но коли ударили по рукам – изволь исполнять. Иначе в случае нарушения об этом быстро станет известно. Потеря репутации – это конец карьеры. Никто с тобой не захочет иметь деловых отношений. Матвей прекрасно понимал Лоренцо.

– Согласен.

Лоренцо шумно вздохнул.

– Ты не беспокойся, московит. Как только купец заберет товар и расплатится, я заплачу тебе. А пока для тебя мой кров и пища.

Для Матвея неделю поработать – не страшно. Да, у печи жарко, надо лопатой работать, подбрасывая в печь песок и прочие составляющие. Но вся работа под руководством Лоренцо, Матвей только подручный. Ему даже интересно, никогда не видел, как делают стекло. Опыт занятный. Причем все составляющие – песок, известняк, сода – непрозрачные, а после варки стекло прозрачное, как вода. И никакого чародейства!

На новом месте спалось плохо. Все предыдущие переносы судьба подкидывала ему, Матвею, суровые испытания. Повезло, что вовремя вспоминал цифровую комбинацию, иначе не раз бы уже погиб. Потому сейчас пытался вспомнить, какие события происходили в Венеции и чем они могут быть для него опасны. А ничего не вспоминалось. Город на островах, гондолы, стекло, дожи…

Уснул далеко за полночь. Но утром встал бодрый. Юношу ждал сытный завтрак. Поскольку земли у Венеции мало, то и скот разводить негде. Зато море – вот оно, и рыбаки с утра на рыбных рынках продают рыбу свежепойманную, еще трепыхается, на любой вкус и кошелек. У венецианцев рыба на столе каждый день, в разном виде – жареная, вареная, соленая, копченая. Матвей рыбу любил, потому большую камбалу, едва уместившуюся на сковородке, съел подчистую. Хозяин предложил еще угря.

Затем приступили к работе. Сначала разожгли печь щепочками, подбросили дров, а как пламя загудело – уже каменный уголь. Да еще Матвей мехами воздух поддувал, как в кузнице делают. С обильным доступом воздуха уголь горит жарко, у печи стоять тяжело, пот лицо заливает.

– Теперь сыпь песок из кучи, два десятка лопат.

Матвей песка набросал.

– Теперь ведро золы из этой кучи.

И это Матвей исполнил.

– Зола-то зачем? – спросил после.

– Э, зола только орешника, клена, осины годится. Лишь зола этих деревьев даст прозрачность стеклу, которая ценится. Стекло мутное, с непроварами песка только в переплавку идет. А сейчас брось в печь вон те два куска известняка.

И снова качать меха. Ревет огонь в печи, шихта уже расплавилась. Лоренцо железным прутом ткнул в расплавленное стекло, вытащил, посмотрел, потом опустил прут в воду. Остатки стекла на пруте лопнули. Лоренцо присмотрелся к трещинам:

– Хорошее стекло выплавили. Видимо, легкая у тебя рука.

Стекло разлили по формам.

– На сегодня все, есть и отдыхать.

За работой время пролетело быстро, солнце уже клонилось к закату. В мышцах чувствовалась усталость. Все же не привык он к такой нагрузке, сегодня перекидал десятка два с половиной пудов только одного песка. Интересно, где местные его берут? На побережье такого светлого песка Матвей не видел. Впрочем, ему все равно. Заниматься изготовлением стекла у себя на родине он не собирался. А венецианское стекло славилось качеством в Европе и России.

После неспешного обеда нанес мазь на ожоги Лоренцо, сделал перевязку. Несколько пузырей лопнули, обнажив мышцы. Ожоги глубокие. Зря Лоренцо не надевает кожаную закрытую куртку, лучше из свиной или буйволиной кожи, она толстая, прожечь быстро не получится. Все же предохранит от ожогов. Хотя при такой жаре, да еще и у печи, в куртке будет душегубка. После работы и сам Матвей мокрый от пота, и одежда влажная. Пока не стемнело, пошел к морю, искупался.

В состав Венецианской республики входили города Виченца, Верона, Падуя, Фриуль, Брешиа, Бергамо, а также острова Кипр, Ионические, Пелопоннес. Управлялась республика дожем, которого избирали из знатных семей. В переводе с латыни «дож» значит «вождь». Должность существовала 1100 лет. Главным символом дожа была шапка из норки, которую шили монахини местного монастыря. Шапка была украшена золотом и драгоценными камнями – алмазами, изумрудами, рубинами. Во дворце дожей правителю принадлежали только одиннадцать комнат, в остальных помещениях размещались Верховный суд, Большой совет, Сенат, Тайная инквизиция. Кстати, во дворце была и тюрьма, в которой как-то сидел сам Казанова, великий сердцеед и обольститель.

В период, когда Матвей попал в Венецию, республикой правил Реньеро Дзено. На высшем посту он пробыл 35 лет.

Все это Матвей узнал несколько позже, причем даже с экскурсией по дворцу, которую провел сам дож.

Неделю без выходных варили стекло. Матвей уже приспособился, знал, сколько лопат песка загружать, в какой момент плавки бросать золу, а в какой – известняк. Но до мастера, до Лоренцо, ему было далеко. Тот по оттенкам расплавленной массы определял степень готовности, даже качество стекла. Но знание таких деталей приходит с опытом.

Наконец, они закончили всю заказанную партию. На следующий день на двух повозках приехал купец. На подводах – плетеные корзины с соломой. Товар хрупкий: чтобы не разбился, нужно перевозить с осторожностью. Совместными усилиями посуду переложили в корзины и погрузили на подводы. Купец сразу рассчитался золотыми цехинами. В отличие от золотых монет европейских стран, венецианский цехин пятьсот лет не изменял вес – 3,5 грамма золота 980-й пробы, поэтому был ценим во всех странах как образец стабильности.

Когда купец уехал, довольный сделкой, Лоренцо вручил Матвею два цехина. Насколько заметил Матвей, и у самого мастера в ладони осталось столько же. Честно поступил, даже переплатил. Его печь, его сырье, его руководство выплавкой. Матвей лишь исполнитель, подсобный рабочий, даже не подмастерье. Подмастерье перенимает у мастера приемы работы, ему поручают какую-то часть работы, пусть и несложную. А у Матвея «бери больше, кидай дальше».

Прошли в дом. Лоренцо позвал жену:

– Розария, принеси то вино, что в пузатых бутылках. Надо отметить окончание сделки. Это урожай трехлетней давности. Тогда и дожди были, и солнца с избытком, виноград был отменный, и вино получилось с изысканным вкусом, его не стыдно подать на стол дожа, – Лоренцо рассказывал Матвею, ибо Розария после первых его слов ушла в хранилище.

Принесенная хозяйкой бутылка была в паутине и пыли. К вину подали сыр и маслины, закуска вполне обычная. Лоренцо разлил вино по стеклянным стаканам, сказал прочувствованный тост о помощи Матвея. За него и выпили. Матвей вино оценил, хотя был не великий любитель выпить, но это вино на самом деле имело превосходный вкус. Ароматное, со сладковатым привкусом, легкое, но оно же и пьянило с пары глотков.

Время было послеобеденное, когда в южных землях наступала сиеста, как называли этот период испанцы. Проще говоря, послеобеденный отдых. Солнце сейчас жарит в полную силу и лучше не работать на открытом пространстве, где солнечный удар можно получить.

В калитку раздался стук. Розария пошла открывать и вернулась с пожилым господином, роскошно одетым. Бархатный камзол с белым кружевным воротником, короткие, едва ниже колен, штаны из зеленого сукна. На голове берет с каким-то золотым знаком, на ногах туфли из мягкой кожи на толстой свиной подошве. Матвей уже достаточно видел, чтобы понять – денежки у гостя водятся.

– О! Людовико! Рад тебя видеть! Садись, раздели с нами трапезу!

Матвей сперва подумал, что легкая тросточка в руке гостя – аксессуар, ибо сделана из дорогого эбенового дерева, с искусной позолотой. А оказалось – для дела. Людовико палочкой перед собой поводил, определил, где табурет, и сел. Похоже, не слепой гость, но видит плохо, скорее – близорук, ибо на глазах не видно бельма и он их щурит.

Видел Матвей уже таких людей в аптеке, и не раз. В Петербурге вопрос решался легко: люди с плохим зрением шли к врачу, и им подбирали очки, лорнет или монокль. Розария стояла рядом с гостем и в нужный момент подавала ему то стакан с вином, то тарелку с закуской.

После трапезы гость и хозяин уединились. Матвей вышел во двор. За забором был слышен тихий разговор. Ухватился за каменный верх забора, подтянулся на руках. На улице у калитки двое слуг дожидаются своего господина, что зашел в гости к Лоренцо. На брусчатке стоит паланкин – легкие носилки с матерчатым верхом для защиты от солнца. Состоятельные господа имели такие средства передвижения. Лошадь не всегда удобна, да еще в тесном городе, хотя бы из-за навоза и запаха. Причем, чем богаче человек, тем больше слуг для переноски. У Людовико их двое, у богатеев – четверо, по слуге на ручку носилок. Да ладно бы еще господин был толстый и тяжелый, так нет – для важности, показать богатство, пыль в глаза пустить.

Матвей паланкином впечатлился. Уже когда гостя проводили за калитку, Матвей поинтересовался:

– Заказчик?

– Родственник. Повезло наследство получить. Но не зазнался, бывает периодически.

– Видит плохо, как крот.

– Крот?

– В наших землях есть такое животное, оно роет норы и ходы под землей, полуслепое.

– Во-во! Точное сравнение. Но человек Людовико хороший. Жаль, что полуслепой.

– А можно попробовать помочь. В Московии такие люди носят очки.

– Что это?

– Особым образом сделанные стекла в железной либо серебряной оправе, все от доходов зависит.

– И что?

– Видят с ними хорошо и даже читают.

Лоренцо замолчал, задумался. Потом спросил:

– Можешь нарисовать?

– Попробую.

Насколько помнил Матвей, при близорукости стекла требуются вогнутые, а при дальнозоркости – выпуклые. Сейчас остро почувствовал нехватку знаний. Так ведь знать бы, где упадешь, соломки бы подстелил. Про путешествия читал, о дальних землях, а про очки знал только из разговоров медиков, ну и видел пару раз схемы в книгах. Мало знать принцип, еще и диоптрии, от которых зависит, какие стекла необходимы, какой кривизны, толщины. Конечно, Лоренцо может изготовить несколько пар стекол разной кривизны и попробовать подобрать опытным путем, примеряя. Но получится ли? Очень много условий требуется соблюсти – прозрачность стекла почти абсолютную, шлифовку поверхностей.

Нарисовал, объяснил, потом стал задавать вопросы. Во-первых, о качестве стекол.

– Если объем невелик, вполне можно. Будет стекло, как вода в ручье, прозрачным.

– А шлифовка? Поверхность должна быть идеально гладкой.

– И это возможно. Еще наши предки полировали на свинцовой плите, а доводили до совершенства взморником.

– Не слышал. Что это?

– Морское растение. После шторма его выбрасывает на берег. Надо не лениться, собрать, высушить, измельчить в ступе до мелкого порошка, чтобы легкая пыль получилась. Потом смешать с оливковым вареным маслом. И уже этим полировать. Получается идеально. Просто белиссимо!

Матвей был шокирован. Стекло могут изготовить, отполировать, так же как и сделать оправу. Так почему очков или лорнетов, луп, подзорных труб и прочих оптических диковин до сих пор нет?

На листке бумаги свинцовым карандашом, ибо других не было, сделал эскизы, причем с указанием размеров, отдал Лоренцо. Тот задал кучу вопросов. А потом дня три возился в мастерской во дворе. Оказалось, мастерил формы для отливки. Матвей сразу решил сделать линзы разных диоптрий. А вот как их измерить, не знал.

Только потом приступили к отливкам. Формы были сделаны из глины и обожжены. Договорились в каждую форму по два десятка отлить, наверняка будет много отбраковки в отливке и шлифовке. Дело новое, и гладко никогда не бывает. Первопроходцам всегда трудно. Лоренцо горел желанием помочь родственнику, сам не подозревая, какую золотую жилу разрабатывает.

Поскольку и ожоги поджили, и объем стеклянной массы невелик, и отборного песка только одна лопата, Лоренцо плавил сам. Подкидывал уголь в печь, поддувал мехами, по щепотке подбрасывал золу орешника, цокал языком. Затем бросал мелкими кусочками известняк, что-то пришептывая. То ли молитву, чтобы боги помогли, то ли заклинания. Выплавку закончили к вечеру, разлили железным ковшом по формам.

За весь день не отлучились от печи на обед или отдых, Лоренцо опасался, что не так пойдет варка стекла.

– Все! Идем ужинать.

– Так мы и не обедали.

– Да, правда. И Розария молчит, не зовет.

– Мудрая женщина, не мешает мужчинам в ремесле.

– Да? – остановился Лоренцо посредине двора. – А ведь верно. Я как-то раньше не обращал внимания.

– А когда на стекла смотреть будем? – не удержался Матвей.

– Когда остынут, не раньше завтрашнего утра. Да и то, потому что маленькие по размеру. Большие изделия остывают долго – и два, и три дня.

Матвея снедало нетерпение. Так ли прозрачно будет стекло? Соблюдена ли кривизна формы? Так еще шлифовка и полировка впереди, тоже процесс важный, финишный. От него зависит качество линзы.

Утром Матвей встал раньше всех, прошел в мастерскую. Осторожно потрогал стекляшки, едва теплые на ощупь. Достал одну из формы, посмотрел через нее на солнце. Очень прозрачная, на неискушенный взгляд без дефектов, без вкрапления песчинок. И на ощупь гладкие. И вдруг сзади голос Лоренцо. От неожиданности Матвей едва не выронил будущую линзу. Он так увлекся, что не слышал, как подошел мастер. Лоренцо засмеялся:

– С тебя будет толк, всерьез займись стекольным делом в своей Московии.

– Это почему?

– У тебя интерес к делу есть. Ты проснулся первым и в мастерскую. Тебе не безразлично дело. Человек безучастный, холодный к ремеслу никогда хорошим мастером не станет. Это не только к стекловарению относится. Будь ты хоть ткач, хоть кузнец, хоть сапожник.

Интересное наблюдение! И выводы. Лоренцо не так прост, как показалось Матвею первоначально.

Мастер вытащил из форм стеклянные заготовки, все тщательно на просвет разглядел.

– Вот эта с пузырьком воздуха получилась.

И уже хотел разбить, но Матвей его руку перехватил:

– На этой скверной стекляшке опробуем полировку.

– Хм, верно.

Глава 8

Дож

И потянулись часы и дни нудной и пыльной работы. Сначала делали шлифовку каждой стороны кирпичной пылью в масле. Времени уходило по полдня на одну сторону. После перерыва на обед – шлифовка второй стороны. На следующий день полировали эту же линзу порошком взморника в масле. Две недели трудились вдвоем, не разгибая спин. Работа нудная, мелкая, а результатов пока не видно.

Взявшись за создание очков, Матвей не предполагал, с какими сложностями может столкнуться. Внешняя простота оказалась обманчива. Мало того, что надо создать линзы, подходящие по диоптриям для глаз пациента, так еще и линзы могут быть разными, потому что не факт, что зрение снижено на оба глаза одинаково. И даже правильно изготовив, необходимо в оправу установить линзы с одинаковым межцентровым расстоянием. То есть зрачок каждого глаза должен быть в оптическом центре линзы. Движения при шлифовке и полировке однообразные, рутинные, но без них невозможно получить результат. Полировка – операция заключительная, от нее зависит четкость изображения. Впрочем, и от других операций тоже.

Наконец все линзы были готовы и тщательно осмотрены мастером. Лоренцо признал их превосходными. Но это мнение стеклодела, а не оптика. Матвей попробовал подобрать линзы попарно, рассматривая через них написанный текст. Похожие пары обертывал в мягкую шерстяную тряпицу. Теперь надо испытать, конечно же, на настоящем пациенте. Тем более и повод удобный есть – через несколько дней местные жители будут отмечать праздник святого Марка, покровителя города. Лоренцо пообещал пригласить своего родственника и слово сдержал.

Людовико был доставлен к дому Лоренцо в паланкине. Последовали объятия, поздравления, потом застолье. Лоренцо специально выставил на стол легкое молодое вино, чтобы гость не опьянел после пары стаканов. Иначе как опьяневшему оценивать линзы? Когда было отдано должное вину и закускам, хозяин дома сказал:

– Мой юный гость из Московии поведал мне о волшебных стеклах, возвращающих зрение.

– Никогда не слышал о такой стране, – скептически произнес Людовико. – А можно эти стекла опробовать?

– Я изготовил несколько разных. Приступим?

Матвей достал первую пару, вручил одну линзу Людовико.

– Приложите к глазу вот так, не прикасаясь.

Людовико приблизил стекло и вскричал:

– Это чудо! Лоренцо, я вижу твое лицо! Дайте мне скорее второе стекло!

Матвей вручил второе. У Людовико от волнения тряслись руки, когда он взял линзу. Приложив ее, он пару минут молчал, пребывая в шоке.

– Я как будто вернулся в свою молодость, когда был силен, здоров и видел голубя в небе.

– Надо подобрать наиболее подходящие стекла, чтобы можно было читать и писать.

– Неужели такое возможно?!

Лоренцо положил на стол Библию. Конечно, он приготовил ее заранее. Подбор получился долгим. Сначала для одного глаза подобрали линзу, потом для другого. Понятно, что в руках держать стекла неудобно, надо делать оправу. Матвей измерил палочкой расстояние между зрачками, отрезал лишнее ножом.

– Сделаем оправу и опробуем готовое изделие, – сказал Матвей.

– Как скоро? Я весь в нетерпении! Оплачу заранее. Сколько я должен?

Вмешался Лоренцо:

– Позже, мой дорогой родственник! Нам еще надо найти хорошего мастера, подобрать материал.

– За деньгами я не постою! Я весь дрожу от предвкушения! Небо услышало мои молитвы!

Лоренцо сам проводил гостя к паланкину. Людовико не переставая восхищался и благодарил московита. Когда Лоренцо вернулся, спросил:

– А как выглядят эти оправы?

– Хорошо бы найти проволоку, я сделаю образец. А еще нужен искусный мастер, полагаю – ювелир, – сказал Матвей.

Для первоначального образца Матвей решил сделать очки с нескладывающимися дужками. И материал выбрал попроще – олово, медь; они мягкие, не будет опасности сломать линзу. Потом можно попробовать сделать оправы посложнее, похожие на современные, какие носили в 19-м веке. И даже из серебра. Материал мягкий, линзы держаться будут, и дужки подогнуть по размеру можно без затруднений. Да, дорого, но очки в первую очередь купят люди богатые. Им документы читать надо и подписывать. Это уже вопрос статуса.

Лоренцо пообещал завтра же поговорить со знакомым ювелиром и принести от кузнеца проволоку для образца. Потом уселся напротив Матвея.

– Как ты думаешь, сколько взять с Людовико?

– Очков в Венеции, как я понял, еще нет. Можно назначить любую цену. А хочешь – подари Людовико, отдай бесплатно, даром.

Лоренцо воспротивился:

– Он мне хоть и родственник, но дарить не буду. Мы с тобой потратили кучу времени и усилий, а что в итоге? Даже денария не заработали? Людовико богат, пара цехинов для него – сущая мелочь.

– А зачем продавать за два цехина? То, что досталось дешево, не будет цениться. Он будет беречь очки и хвастать ими, если они будут стоить двести цехинов.

– Двести? – поразился Лоренцо.

– Он покажет их своим приятелям. Кто подслеповат, захотят такие же. Ты будешь обеспечен работой до конца дней и очень быстро наймешь подмастерьев. А еще потребуется несколько ювелиров делать оправы. Через год слава о тебе разойдется по другим городам – не только по Вероне или Бергамо, но и Генуе, Неаполю. И дальше по другим странам. Купцы, богатые сейчас, через два-три года по сравнению с тобой будут нищими.

Что на Матвея нашло? Он выложил Лоренцо целый финансовый план. Впрочем, вполне реальный. Лоренцо просто был в шоке. Он с утра до вечера отливал в поте лица бутылки для виноделов, плоские оконные стекла, бусы и прочие поделки. Но богатства не нажил. Денег хватало только на еду и одежду, не более. А сейчас такие возможности открывались, что захватывало дух. В одной Венеции людей пожилых и богатых не меньше пяти десятков, если не больше. И если с каждого по двести цехинов, то сколько же это получится? Хоть и грамотный был Лоренцо, а посчитать такие большие цифры не мог. Много!

Неожиданно он рухнул перед Матвеем на колени.

– Если все случится, как ты сказал, до конца дней тебя в храме благодарить буду, да пусть с тобой вечно пребудет покровительство святого Марка.

Матвей соскочил с табурета, подхватил Лоренцо под руки, помог подняться.

– Что ты, что ты! Кто мне помог, когда у меня не было ни денария, я был голоден и без крыши над головой? Это всего лишь маленькая благодарность человеку милосердному.

Обнялись, от избытка чувств Лоренцо пустил слезу. Братание прервала Розария.

– Лоренцо, я тебя не узнаю! Матвей тебе разве родственник? Ты даже Людовико на моей памяти ни разу не обнял.

– Молчи, женщина! Этот миг ты потом долго вспоминать будешь.

На следующий день Лоренцо отправился к ювелиру за проволокой. Получил медную, отожженную, мягкую. А еще ювелир заверил, что если поделка будет из серебра, то он возьмется делать.

– Что решим?

Лоренцо ждал ответа.

– Смотря сколько будет стоить.

– Ювелир сказал, что зависит от того, сколько серебра пойдет.

– Если в разумных пределах, можем попробовать. На одной оправе не разоримся, а ювелир к такой работе более привычен.

– Хорошо, я сам так думал.

Весь оставшийся день Матвей создавал модель очков. Досадовал на себя, что не измерил длину дужек, чтобы удобно сидели на голове Людовико. Проволоку гнул уже по своей голове. Подогнет, наденет, снимет и подправит. Лоренцо сидел напротив, внимательно наблюдал, он понимал, что Матвей рано или поздно уедет и главным будет он. Поэтому все детали важны. Размеры оправы под стекла подгоняли. У Матвея уже кончики пальцев исколоты проволокой. Но образец получился.

Утром вдвоем отправились к ювелиру, Матвей стекла прихватил. Стоило обсудить с ним, как закрепить линзы в оправе, чтобы не треснули при установке и не выпали.

Ювелир – мужчина средних лет. Это хорошо, опыт имеет, а глаза еще зоркость не утратили.

– Точно такие, но из серебра? – уточнил он.

– Это еще не вся работа. Надо стекла закрепить.

– Можно. Любой ювелир умеет камни драгоценные в перстни крепить.

– Стекло более хрупкий материал. Сколько будет стоить?

– Только после скажу. Надо будет взвесить, сколько серебра пойдет, да приплюсовать работу. Думаю, за день управлюсь. Завтра к вечеру жду вас.

Целые сутки томились оба в тревоге. Что там получится?

Когда пришло время, отправились к ювелиру. Матвей с каждым шагом ускорял ход. Если бы не Лоренцо – побежал бы.

Ювелир встретил их спокойно. Знал бы он, что изготовил и собрал первые в мире очки! Оправа аккуратная, каждое стекло закреплено четырьмя лапками, как камень в перстне. Матвей потряс очками над столом. Стекла не качались, не дребезжали, держались плотно. Теперь главный вопрос.

– Сколько мы должны за серебро и работу? – спросил Лоренцо.

Он старший, он первоначально договаривался.

– Один цехин.

Лоренцо охнул, начал торговаться. Матвей между тем разглядывал оправу. Сделана качественно, пайка аккуратная, швы ровные. Это важно, потому как пользоваться будут люди богатые, а они к качеству любого купленного товара относятся требовательно.

Матвей достал молча из кармана цехин, полученный от Лоренцо за неделю работы подмастерьем. Лоренцо обиженно засопел, но смолчал. Думал цену сбить немного, Матвей поторговаться не дал. Южные народы привыкли торговаться, это обязательная процедура при покупке. Довольный ювелир еще и коробочку приготовил, клееную из рыбьей кожи. Смотрелась неплохо, ювелир знал, как преподнести дорогой товар. Матвей спросил у него, много ли заказов на оправы тот может сделать, скажем, за месяц.

– За месяц? Не знаю. Мне еще серебро приобрести надо. Обычно его доставляют кораблями из испанского королевства.

– Хорошо, если бы у тебя был запас на несколько оправ.

Еще бы! У ювелира зрение хорошее; если и прикладывал очки к глазам, то видеть стал только хуже. Поэтому понять, для чего они, сложно. Матвею и Лоренцо это даже на руку, потому что конкуренты не нужны.

Прямо от ювелира направились к дому Людовико. С землей в Венеции плохо, не хватает, поэтому земля дорогая, участки под дома небольшие, дома теснятся друг к другу и тянутся вверх. И два этажа, и три – не редкость, ибо семьи большие.

Дом Людовико каменный, как и большинство в городе. Дворцы строились из пиленного в карьерах камня, зачастую ракушечника или известняка. Остальные граждане дома строили из природного, дикого камня, потому что пиленый стоил дорого. Дом Людовико в два этажа, наверху крытая терраса. В знойный полдень там хорошо отдыхать – тень, ветерок с моря продувает. На стук дверь открыла прислуга, провела к хозяину наверх, на террасу. Здесь были расставлены лежаки наподобие римских и кресла вокруг низкого столика. И не спеша с друзьями трапезу разделить можно, и в игры поиграть – кости, шахматы. Обзорность с террасы отличная. Участок моря видно, каналы, две улицы, поскольку дом на углу стоит.

Людовико встретил их с распростертыми объятиями:

– Наконец-то! Я весь в нетерпении и ожидании. Давайте скорее!

Тут уж Лоренцо на столик коробочку поставил, крышку поднял, сам водрузил на нос Людовико очки, поправил дужки, чтобы за уши плотно легли.

– Удобно ли?

А Людовико молчит, не может поверить своему счастью, ибо отчетливо видит лицо Лоренцо и свою террасу до дальнего уголка. Осмотрел с террасы окрестности. И все молча от избытка чувств. Потом из глаз его покатились слезы. Матвей отвернулся, как-то неудобно видеть плачущего мужчину. Успокоившись через несколько минут, Людовико платком вытер слезы.

– Простите, нахлынуло. Я так долго ждал подобного момента, когда смогу обходиться без палочки, узнавать лица друзей! Эй, слуги, соберите на стол!

Засуетились слуги. А Людовико сразу о деньгах:

– Сколько я должен?

Лоренцо на Матвея смотрит. Все-таки Людовико – родня и как-то неудобно двести цехинов просить. Однако Лоренцо помнил разговор с Матвеем и осознавал перспективы. Свой карман ближе к телу.

– Двести цехинов! – выдохнул Лоренцо.

– Двести?! – удивился Людовико. Но быстро взял себя в руки. – Слуги! Позовите жену, пусть прихватит мешочек с деньгами.

Сначала было принято уладить дела, потом уже садиться за стол. Любое застолье – обед, ужин, повседневная трапеза либо торжественная, по какому-либо поводу, обязательно с вином – легким, зачастую разбавленным. Считалось, что вино помогает от кишечных расстройств, а еще улучшает кровь.

Жена принесла мешочек. Людовико сам отсчитал деньги, ссыпал их в пустой мешочек, протянул Лоренцо.

– Никакие деньги не заменят мне глаза!

Попробовали рыбу, устрицы, три сорта сыра, маслины, разные орешки – свежие и в меду, а также вино белое и красное. Да еще слуги услаждали слух игрой на мандоле и пением. И просидели так до вечера. Когда начало темнеть, гости засобирались домой. Людовико выделил двух слуг в провожатые, с дубинками, для охраны – все же в мешочке деньги немалые.

У Лоренцо слегка заплетались ноги, но он был весел, пытался петь и приплясывать. Если брать от замысла до готового изделия, у них ушло на изготовление очков две недели. Так делали первые очки. Первопроходцем быть трудно – не отработана, не опробована технология, материалы. Но денег заработали изрядно, Лоренцо столько в руках никогда не держал. И притом радость родственнику доставил. Два дня отдыхали, потом Лоренцо решил заготовки линз отливать. Линзы были круглые, без изысков, диаметром в два дюйма. К ним и оправу сделать проще, и центр определить. Если межцентровое расстояние неправильно определено, то человек толком не сможет пользоваться очками.

Несколько дней варили стекло, делали отливки, на этот раз двояковыпуклые, для тех, у кого дальнозоркость. Сложно сделать форму с кривизной с обеих сторон. Помучились изрядно, а в итоге годных после полировки осталось только две линзы. Всякое дело требует опыта, оснастки, приспособлений.

Людовико, до этого передвигавшийся по городу только в паланкине, да и то изредка, потому что видел плохо и не хотел быть объектом жалости или насмешек, стал помногу гулять. Когда встречал знакомых, рассказывал о чуде, об очках. Его останавливали едва знакомые люди, интересовались, что за стекляшки у Людовико на лице. Он не спеша рассказывал. Фактически – бесплатная реклама. Один увидел, пересказал другому, слухами город уже через неделю был полон. К Людовико потянулись люди узнать, где взял, сколько стоят и действительно ли так хороши очки. И ко двору Лоренцо пошли посетители. Не сказать, что их было много. Во-первых, дело новое, а во-вторых – многих останавливала цена. За такие деньги можно было купить новый корабль и вести торговлю с заморскими странами. Особенно выгодная торговля была с Египтом в Африке и с Тавридой.

Нескольких человек, которых привели родственники, Матвей сразу отсеял. На глазах – бельма, очки таким не помогут. Ушли, обидевшись. У других спрашивал, как они лучше видят – вдаль или вблизи, да еще и подбирал из тех линз, которые первоначально изготовили. Некоторых просил подождать и зайти недели через две, подразумевая, что будут готовы выпуклые линзы и можно подобрать опытным путем. У двоих, кому стало с линзами хорошо видно, принял заказ. Вечером уже и линзы отнес ювелиру, чтобы оправы делал.

Постепенно шероховатости уходили, хотя две-три недели были нестыковки. Как говорят на Востоке, дорогу осилит идущий. С каждым днем работать сподручнее, но очередь только росла. Лоренцо решил взять помощника. Само собой получилось, что он отливал стекло в формы, помощник шлифовал, а Матвей брал заказы. Ювелир делал оправы, получал свои деньги. За неделю удалось снабдить очками двух страждущих. Лоренцо хотел больше, но Матвей останавливал:

– Будем делать больше – появится брак, плохие линзы. Разве тебе нужны скандалы? Нужно высокое качество в первую очередь.

Месяца через два пришел помощник дожа.

– Прознали мы, что можешь ты поправить зрение. Сумеешь помочь дожу?

Матвей знал, что дож – человек пожилой, даже старый. Но он не видел его никогда.

– Для того чтобы решить, я должен осмотреть его.

– Хорошо, завтра вечером.

– Вечером нельзя, мне нужен солнечный свет.

– Тогда в полдень. Я буду ждать у входа и провожу через охрану.

К полудню Матвей подошел ко дворцу, прихватив линзы и тонкие палочки для измерения межцентрового расстояния. Помощник дожа, по должности писец, уже ждал у входа. По обеим сторонам двери стояли два дюжих гвардейца с алебардами, в одинаковой форме. Физиономии свирепые, как у бойцовых псов.

Писец проводил Матвея в покои дожа. Правитель оказался сухощавым и подвижным, с длинными седыми волосами.

Матвей поздоровался почтительно, с поклоном. В Европе кланяться не было принято.

– Чужеземец?

– Московит, зовут Матвей.

И стал расспрашивать, как дож видит. Потом линзы подбирал. На одной дож вскричал:

– Вижу! Все четко вижу! Как в молодости!

Выполнив замеры, Матвей предупредил о сроках – не меньше двух недель – и стоимости. Попрощался. А в коридоре писец укорил его:

– Мог бы о цене и не говорить. За дожа заплатит Сенат, он оплачивает все расходы.

– Откуда мне было знать? Где я могу тебя найти, когда очки будут готовы?

– Скажешь гвардейцам у дверей, они меня позовут или сопроводят.

Матвей заметил, что посторонние по дворцу не слонялись. А дож понравился. Чувствуется властность, но в обращении не высокомерен, не спесив. У людей при власти и деньгах так бывает нечасто.

Для дожа линзы шлифовал и полировал сам Лоренцо. А ювелир изловчился и по просьбе Матвея сделал дужки складывающимися. Когда он узнал, что очки для дожа, украсил дужки красивой резьбой, причем сделал ее быстро. Но все равно на линзы и оправу почти десять дней ушло. Зато таких качественных очков ни у кого не было. Дож радовался, как ребенок игрушке.

– Вижу четко, и цвета яркие!

Писец вручил мешочек с монетами, попросил написать расписку. Прочитав, ухмыльнулся. Видимо, Матвей сделал ошибки.

Дож на радостях, что видит хорошо, сам провел юношу по дворцу на правах хозяина. Посмотреть было на что. На стенах кабинета, коридоров, висели картины. Подписи Матвей не успел прочитать, но видно, что мастера великие. То картина Страшного суда, то сцена борьбы человека и льва, очень натуралистичная. Конечно, все добро – картины, скульптуры, вазы и кубки – собиралось многими предшественниками дожа не один век, а точнее – 1100 лет, за которые у власти были 120 дожей.

Поблагодарил Матвей дожа Реньеро, раскланялся. А у выхода уже компаньон его дожидается, Лоренцо, хоть и не договаривались. То ли в качестве охранника, все же деньги большие, то ли не доверяет до конца.

– Понравились очки дожу?

– Доволен, по дворцу провел, картины показал.

– В знак расположения, если хочешь, проси его выделить участок земли, дом построишь.

Вот обзаводиться недвижимостью в Венеции Матвей не собирался. Он еще не знал, сможет ли прихватить с собой хоть часть заработанного золота. Было бы, конечно, здорово. За один небольшой мешочек с цехинами можно дом купить с выездом да свадебку сыграть. Почему мысль о свадьбе появилась, сам объяснить не мог. Может, пришла пора остепениться? Либо подействовал пример венецианцев, которые все при домах и семьях. А только затосковал по родному городу Матвей.

После изготовления очков для дожа Матвей стал известным человеком в Венеции. На него показывали пальцами, что не считалось дурным тоном, его первыми приветствовали, снимая шляпу, именитые господа. У них были и дома, и деньги, и власть. А зрение дарует только московит. Стало быть, талант от Бога у человека есть. Может, и не только в изготовлении очков. На всякий случай лучше поприветствовать. Что занятно, Лоренцо знали меньше. Ну стекловар, и что с того? В городе таких много. Общался-то с больными Матвей, получалось, он главный. И линзы подбирал, и выдавал готовые очки. Причем в некоторые семьи потребовалось несколько очков. Для семьи Джакомо Бернацци изготовили аж трое очков, поскольку все в семье были близоруки по мужской линии.

В семьях, где были девушки на выданье, нередко намекали, не хочет ли Матвей прийти в гости, познакомиться с прелестницей. Понятно, не для плотских утех – прелюбодеяния не допускались, все же католическое воспитание и мораль были строгими. А еще Матвей побаивался инквизиции. О том, что она была в городе, узнал, когда дож показывал ему свой дворец. Правда, массовых казней на площадях с сожжениями Матвей не видел в Венеции ни разу. То ли ведьм и последователей сатаны в городе не водилось по причине высокой влажности, то ли время было еще милосердное.

Однажды попытались его подкупить соперники венецианцев – генуэзцы. Генуя была сильна флотом, имела торговые поселения на многих территориях, например в Крыму, в ее состав входили даже крепости и города.

Крестовые походы обеспечивала кораблями Генуя. Еще в 1016 году по призыву папы Бенедикта VIII объединенный генуэзско-пизанский флот в 300 кораблей разгромил мусульман у Кальяри. В Крыму Генуя владела Кафой (нынешняя Феодосия), Чембало (Балаклава), Солдайей (Судак), Воспоро (Керчь), Сарсоной (Херсонес), Грузуи (Гурзуф), Партенитом, Ялтой, Алуштой. На Азовском побережье – городом Таной (ныне Азов). На землях Тамани – Матрегой (Тамань), Копой (Славянск-на-Кубани), Батой (Новороссийск), Мавролако (Геленджик), Касто (Хоста), Лияшем (Адлер), Мапой (Анапа). А также Генуя владела территориями абхазского и украинского побережья Черного моря.

Видимо, до Генуи дошли слухи, скорее всего с купцами на кораблях, о некоем Матфее из Венеции, выходце из Гардарики или Тартарии, прозывающем себя московитом. Якобы достиг он небывалых вершин в возвращении зрения страждущим. Жители Генуи считали себя богаче, сильнее флотом, да что скромничать – умнее венецианцев. И, где могли, перекупали умелых мастеров в любом ремесле или искусстве, в том числе врачевания. Полагали, что деньги решают все. Если человек не согласен, значит, мало предложили, надо прибавить в цене, только и всего.

Матвей как раз возвращался от пациента, довольный собой, ибо очки очень точно подошли. Карман оттягивал мешочек с золотом. Он уже предвкушал вкусный ужин в кругу Лоренцо и Розарии, как вдруг дорогу заступил мужчина. Матвей сделал шаг в сторону, чтобы обойти. И мужчина тоже. Матвей обернулся назад, а там еще один мужчина – похоже, моряк, судя по одежде, загорелому и обветренному лицу. Явно люди с недобрыми намерениями.

Матвей не сталкивался в Венеции с грабителями, ворами, разбойниками. Везло, но везение не может длиться вечно. Пожалел, что не имел при себе оружия вроде кинжала, а еще бы лучше кистень. Одно время такое оружие дробящего действия было широко распространено на Руси. В опытных руках это страшное оружие – бесшумное, скрытого ношения, ибо носится в рукаве. В случае опасности вытряхнул из рукава в ладонь и с силой метнул в голову нападающего. Поскольку кистень делался из свинца или железа, перелом черепа был обеспечен. Исход – инвалидность или смерть. Грузик на тонком тросике или цепочке. После удара владелец подтягивает кистень к себе и снова готов отразить атаку. Но только кистенем надо уметь пользоваться, как и любым оружием, нужно упражняться. Да и что о том размышлять, если оружия нет!

Мужчина впереди заметил беспокойство Матвея. Он вытянул вперед обе ладони, показывая, что безоружен.

– Тебя Матфеем звать?

Матфеем, по-библейски, его обычно называли либо служители церкви, либо чиновники, либо религиозные фанатики.

– Ты ошибся, приятель. Я гробовщик.

Мужчину передернуло. Неужели ошибся?

– Ты похож на Матфея.

– Родители меня нарекли Пьеро.

– Приношу свои извинения.

Мужчины быстро удалились. Уже в доме Лоренцо Матвей рассказал о происшествии.

– Надо купить тебе кинжал и приставить охранника. Ты рискуешь жизнью! Вечером могут избить и отобрать даже один денарий. А у тебя был мешочек с золотом. Перережут глотку и сбросят в канал! – Лоренцо сгущал краски.

Все же на следующий день Лоренцо отвел его к оружейнику. О! Какой выбор оружия! Мечи, ножи, луки, щиты, рыцарские доспехи в углу, копья. Матвей приглядел себе стилет, колющее оружие.

Оружейник выбору удивился:

– Такое оружие носят наемные убийцы. Особенно эффективно, если лезвие обработать ядом.

После таких слов Матвей вернул стилет на прилавок. И выбрал матросский складной кривой нож. В руке сидит удобно, много места не занимает, не требует ножен и острый, как бритва. Его и купил.

А охранника нанять не успели. После полудня вышел из дома к ювелиру, а вчерашняя парочка на углу его дожидается. На этот раз мужчина подошел один – видимо, понял, что вчера испугал Матвея.

– Добрый день! Никакой ты не гробовщик и не Пьеро. Все соседи сказали, что ты очки делаешь.

– А хоть бы и так, что с того?

– Предлагаю тебе перебраться в Геную. Дом предоставлю, слуг, только работай. И цены такие же.

– Здесь у меня дом, помощники, все отлажено. Какой смысл перебираться?

Логика у Матвея сильная. Мужчина был обескуражен, но сдаваться не хотел:

– Вдвое цену поднимем!

– Бесплатный сыр только в мышеловке! Я же за дом, слуг платить должен. И что в итоге? Что я выгадаю?

– Генуя имеет земли во всех цивилизованных уголках мира. И отовсюду поедут желающие излечиться.

– Вполне вероятно. Но мне какая с этого выгода? У меня только две руки!

Этот человек не знает, что для работы нужны стекловар, ювелир, подмастерье-шлифовальщик. Изначально маленькая мастерская постепенно разрасталась. Причем если раньше Лоренцо сам набирал в карьере песок, грузил его на арендованную подводу, то теперь делал заказ, оплачивал – и ему привозили. Да и собирать взморник на побережье он перестал, нанял для этого двух подростков. Для них и занятие, и заработок. Итого получается десяток занятых в производстве совсем простенького на первый взгляд товара. И один Матвей все операции не осилит.

В общем, отказался категорически. Незнакомец явно расстроился. Наверное, у него был личный интерес. Матвей угадал.

Мужчина помялся:

– Моим родителям нужны очки, слабы глазами стали.

– Так в чем загвоздка? Привозите, пусть остановятся на постоялом дворе. Если постараться, за десять дней попробую уложиться.

– Отец слишком известен, и в Венеции у него много врагов.

Матвей задумался, потом предложил:

– Если позволяют средства, наймите корабль – испанский, португальский, да любой страны, с которой у Венеции не было вражды. Пусть встанет в порту. Где меня найти, ты знаешь. Я поднимусь на корабль, обследую родителей, и через десять дней получите очки.

– Да, наверное, это лучший выход.

– Конечно! Особенно, если поставить владельцу корабля условие – никому из команды не сходить на берег.

– Почему? О, догадался! Чтобы не разболтали венецианцам о пассажире.

– Именно так.

– Договорились.

И мужчина протянул руку. Устный договор скрепили рукопожатием. Если известность Матвея перешагнула границы Венеции, это несомненный успех. Кстати, успех не тогда, когда не упал ни разу, а тогда, когда девять раз упал, а на десятый смог подняться и продолжить. Падений не было, да и то потому, что Матвей не был первопроходцем, он видел разные образцы очков, лорнетов и знал, как они выглядят. Заминка была в линзах, но и то опытным путем научились делать, хотя первоначально половина в брак шла, на переплавку.

Мужчина в знак серьезности намерений даже оставил задаток – десять серебряных монет, каких раньше Матвей не видел. Но ему все равно, торговцы берут монеты любых стран, оценивая их по весу на специальных весах. Торговые корабли бывают в разных странах и деньги привозят экзотические, но от этого золото и серебро не теряют в цене.

Серебряные рудники находились в Испании, Армении, на Кипре и Сардинии, в Анталии, Лаврийские рудники – в Греции. Но самые большие по добыче – в германских землях, где в горах Гарца в 10-м веке обнаружено серебряное месторождение. Позже, с открытием Америки Колумбом, в Южной Америке были найдены богатейшие месторождения серебра, даже одну из стран назвали Аргентиной, в честь этого химического элемента (argentum – с лат. «серебро»).

Полученные монеты Матвей обменял у ювелира, который делал оправы, на золото. Ювелиру все равно серебро покупать, а Матвей исходил из того, что одна золотая монета занимает места меньше, чем десяток серебряных. Все же он планировал возвращение домой, и не с пустыми карманами, а с заработанным золотом. Но вот получится ли? Его доля уже занимала три полновесных мешочка. Такие бы деньги да в Петербург! Другая жизнь началась бы, спокойная, сытная.

Потянулись рабочие дни с обязательным выходным по воскресеньям. Народ набожный, по воскресеньям в храмы ходил. И Матвей ходил. Ничего, что церковь католическая. Христос-то един! Правда, креститься старался так, чтобы никто не видел, иначе сочтут еретиком. А снова попасть к инквизиторам не хотелось, у них приговор один – уничтожить ересь очищающим огнем!

После церкви Матвей бродил по городу. Когда бы еще ему довелось побывать в Венеции! Поражался некоторым нелепостям, в частности нумерации домов. Они шли не по порядку на улице, а по мере постройки домов. К примеру, номер 278 был на одной улице, а 279 – на другой. Такая особенность нумерации встречалась только в этом городе.

Не спеша Матвей осматривал памятники, храмы, дома интересной постройки, глазел на гондольеров. В городе гондолы были практически единственным средством передвижения, и добраться на них можно было до любого места города. Правда, стоимость поездки не из дешевых: за четверть часа – серебряный денарий. Это рыбацкая лодка – средство утилитарное, без украшений, где все подчинено удобству и добыче рыбы. Гондолы же украшены резьбой, фигурками, лакированы, гондольеры одеты в униформу. Это особая каста и стать гондольером непросто. С каналов город смотрелся по-иному, к тому же, в отличие от лодок, не в любое место можно было добраться пешком.

Интересный город, но Матвею жить здесь постоянно не хотелось бы. Зимы нет, а в другие сезоны жарит солнце, влажность высокая, одежда часто мокрая от пота. Да еще постоянные приливы и отливы, размывающие старинную кладку.

За работой пролетели две недели, а то и больше. И снова у дверей возник генуэзец. Поприветствовал Матвея как старого знакомого и сказал:

– Корабль с родителями стоит недалеко от берега на якоре. Это чтобы команда на берег не сходила, как ты сказал. Перевозка лодкой, гребцы – мои слуги, язык за зубами умеют держать.

– Хорошо. Сейчас я возьму инструменты и едем.

Матвею сделали деревянный сундучок, в котором были отделения для каждой линзы, причем обитые бархатом, чтобы предохранить от ударов. Очень удобно, раньше в мешочках попарно носил. А еще вместо палочки придумали некое подобие линейки из медной полосы с делениями. Этот инструмент производит более солидное впечатление, в отличие от палочки.

Большая лодка, рассчитанная на четверых гребцов и четверых пассажиров, ожидала у причала. Через четверть часа пристали к борту большого корабля, с которого был опущен деревянный трап. Такой трап использовался для высокопоставленных пассажиров либо владельцев судов. В повседневной службе использовали трап веревочный. Матросам по нему лазать было привычно, а другие запросто могли сорваться и упасть в воду. Учитывая, что плавать умели немногие, такой трап – путь к самоубийству.

В каюте на корме судна находились родители Теодоро, как звали генуэзца. Матвей поприветствовал родителей, сняв шляпу и помахав ею у палубы, как было принято у людей благородных. Он хоть и не кабальеро, не дворянского звания, но одеждой и обходительными манерами им не уступал.

Опросил сначала отца Теодоро, потом матушку, затем подобрал линзы, сделал замеры.

– Постараюсь сделать как можно быстрее, но работа займет не меньше десяти дней. Стекло для линз надо выплавить, дать ему медленно остыть, отшлифовать, изготовить оправу, закрепить линзы.

– О, как сложно!

– Каждое действие должно быть четко выполнено. Плохо отполируем – очки будут плохие, неважная оправа – будет двоиться в глазах.

Отец с сыном переглянулись. Видимо, не думали, что тонкостей так много. Ну да, со стороны посмотреть, так в руках мастера все легко и просто, получается само собой. А возьмешься повторить – не тут-то было! Навык нужен, хороший глазомер, как у кузнеца, который по оттенку цвета на железной заготовке определяет готовность закалки.

Матвея на лодке доставили к пустынному причалу. Обернулся назад – лодку уже не видно, а на корабле поднимают паруса. И в самом деле, чего им стоять десять дней в виду Венеции, соперника и противника Генуи?

Выплавку заготовок для линз начали уже с утра. Все процессы отлажены, даже ювелир делал оправы одну за другой, в день по штуке. Но теперь все оправы изготавливали со складывающимися дужками. Поскольку линзы одинакового размера, оправы можно было делать загодя. Ювелир полностью перешел на изготовление оправ. Выходило в день по оправе, потом оставалось только линзы закрепить. А в свободное время, уже больше для души, чтобы ремесло не забыть, он делал перстни, шейные цепочки, броши.

Добраться до Генуи и вернуться в Венецию за десять дней на корабле невозможно. Венеция – на восточном побережье «итальянского сапога», на Адриатике, а Генуя – на западном побережье, на Лигурийском море. Если по дороге ехать, то получается 250 миль. На конной повозке в одну сторону поездка займет десять дней.

Впрочем, где и как будут проводить время генуэзцы, Матвея не интересовало, своих забот полно. Недавно Лоренцо навестил Людовико. Очками тот был очень доволен, но все больше говорил о племяннице, которой исполнилось шестнадцать. По венецианским порядкам она уже вошла в возраст невест. Людовико расхваливал родственницу: грамотна, что среди женщин редкость, умна, благовоспитанна, а уж красавица – глаз не отвести. Да все на Матвея поглядывал. Похоже, намекал на возможное знакомство, а в перспективе – женитьбу. Такой шаг в планы Матвея не входил, он сделал вид, что не понял. Когда Людовико ушел, Лоренцо спросил:

– Ты понял, зачем он приходил?

– А как же! Хотел, чтобы я познакомился с его племянницей и женился на ней.

– Чем ты не жених? Ремеслом очень доходным владеешь, вино до бесчувствия не пьешь, с распутными девками по ночам время не проводишь.

– Для женитьбы страсть нужна, любовь! Чтобы дышать без любимой не мог. Я так думаю.

– Досужие выдумки! Просто я видел его племянницу. Да, не солгал Людовико – грамотна, владеет несколькими языками, ей родители учителей нанимали. И характером мягкая. Однако страшная лицом, нос торчит, как у корабля. И прыщавая.

– То, что прыщавая, у подростков так бывает. У самого так было и прошло.

– Так я не понял. Тебя познакомить?

– Есть у меня девушка, правда, невестой я ее еще не называл.

– О, смешной человек! Пока ты здесь, ее другой сосватает. Если девка хороша, схватят, не сомневайся. А ты хоть и умен безмерно, все же дурень. Вот попомни мои слова – по возвращении сразу женись и сюда. Разве ты в своей Московии такие деньги имел?

– Нет.

– То-то. У нас тепло, народ приветливый, а главное – богатых много. Да ты и так на хороший дом заработал, с дожем знаком. Перед штормами, которые по глубокой осени бывают, отправляйся в Московию, забирай невесту. И сразу назад!

– Мне моя страна нравится.

– Э-э-э! Где тепло и карманы золотом набиты, там твой дом. Попомни слова старого Лоренцо!

По меркам 13-го века люди 40–45 лет считались уже пожилыми. В те времена продолжительность жизни была низкой. Болезни, войны, сплошная антисанитария, низкий уровень медицины, нехватка здоровой еды, витаминов сильно укорачивали жизнь.

В общем, Лоренцо склонял Матвея к переезду в Венецию. Безусловно, полезный опыт здесь Матвей получил. Но бросить родителей, Мари, оставить навечно красивейший город России он был не согласен. Значение слова «патриот» понимал, но уж больно возвышенно, высокопарно. А деньги? Не всегда они приносят счастье, и здоровье за них не купишь, только облегчишь состояние.

Матвей для себя наметил: еще месяц-два – и домой. Соскучился по семье, по домашним пирогам, по гречневой каше, даже по аптеке. А когда понял, что соскучился, грустно стало. Потому как в Венеции понравилось, не стоит душой кривить. Море, тепло, вино, денежную работу сам себе нашел. С какой стороны ни посмотри – одни плюсы. В городе он узнаваем, пользуется уважением. И никаких опасностей для жизни, как в Париже – от инквизиции, либо на Родосе – от янычар, или в Риме – от эпидемии. Поэтому и грустно, даже печально, ибо познал другую, приятную сторону жизни. Оказывается, можно и так жить!

Периодически в голове мелькала мысль: откуда Пель взял эти цифры? Сомнительно, что сам придумал. Эти опыты по получению золота, поиски философского камня, грифоны… Наверняка он масон, но об этом стоит молчать. Лично Матвею и его семье масоны ничего плохого не сделали.

Прошло две недели. Пора бы генуэзцам уже прибыть, поскольку очки были готовы через десять дней, как и договаривались. Матвей всегда старался держать данное слово, как и подобает мужчине. Получилось как в русской поговорке: «Помяни черта всуе, он и явится». Только подумал, а Теодоро уже вот он, шляпой взмахнул для приветствия. В те времена с непокрытой головой ходили только простолюдины. Купцы, дворяне, ремесленники, люди искусства (художники, скульпторы, поэты) носили головные уборы – шляпы, береты, колпаки.

– Рад видеть в добром здравии, Матвей. Мы слегка задержались, были в Магрибе. Но теперь всецело отдаемся в твои руки!

– Сейчас, только готовые очки возьму.

Матвей вернулся в дом, взял сундучок с готовыми изделиями, и они направились к лодке. По дороге Теодоро жаловался, что порядки в Магрибе испортились. (Магрибом назывались земли на севере Африки, к западу от Египта.) Насколько успел понять Матвей, там, на границе между Сенегалом и Мали, находился золотой рудник под названием «Бамбук», приносивший европейцам изрядные объемы золота.

Матвею сразу подумалось, что генуэзцы за золотом плавали. Неужели семья Теодоро владеет рудником? Тогда Теодоро баснословно богат! Впрочем, состояние заказчика его не волновало, достаточно, если он способен заплатить оговоренную цену. Едва сели в лодку, гребцы мощными взмахами весел погнали ее к кораблю. Тот же деревянный трап, палуба и каюта. Сначала была примерка для Пино, отца Теодоро. Мужчина стоял по важности выше женщины, решал денежные и прочие вопросы, мог избираться, мог свидетельствовать на суде, чего женщине не дозволялось.

Матвей поздоровался, поставил сундучок на стол и открыл крышку. Достал очки из бархатного футляра, сам надел на нос Пино, потом снял, подогнул дужки, еще раз надел.

– Посмотрите вокруг. Что вы видите?

А Пино онемел от увиденного. Все предметы видит отчетливо, в деталях и красках.

Матвей предупредил:

– Снимать только обеими руками, держать за оправу. Если сядет пыль на линзы или случайно возьметесь за них пальцами, на стеклах останутся пятна. Мягкой тряпицей надо осторожно протереть, чтобы не поцарапать. И лучше предварительно подышать. Вот так, – и Матвей продемонстрировал.

– Белиссимо! Великолепно! Даже не знаю, как тебя благодарить, московит.

– Все в мире имеет цену. Двести цехинов!

– Могу я расплатиться дженовино? Они точно такого же веса, как цехины.

Это верно. Каждая республика выпускала свои деньги. В Генуе золотые монеты назывались дженовино, имели свой рисунок, но весили ровно столько, сколько и цехины Венеции.

Матвей согласился. Золото – оно везде золото, как ни назови монеты. Теодоро положил на стол увесистый мешочек с монетами.

– Здесь четыре сотни монет, сразу за двое очков.

И маме Теодоро Матвей очки надел, дужки подогнул. Мама была намного моложе супруга. И очки для нее сделали полегче, линзы – потоньше. От мамы сразу послышались вздохи восхищения. Ибо раньше, чтобы разглядеть что-либо, она прищуривала глаза. Да и то не всегда могла разглядеть предметы. Но щуриться – это плохо, образуются морщины вокруг глаз, которые старят. А в очках не надо щуриться. К тому же оправу ювелир постарался сделать более изящную по просьбе Матвея. Дужки потоньше, замысловатая резьба. Матвей за деликатную и тонкую работу отдал два цехина, но оправа того стоила.

Родители восторгались очками, хвалебных слов не жалея. Матвей положил в опустевший сундучок мешочек с монетами. Судя по весу, на четыре сотни монет тянет. А Теодоро предложил:

– Надо бы отметить такое важное событие обедом. Тем более повара старались с самого утра.

Да кто был бы против? Матвею было интересно попробовать новые блюда.

Теодоро вышел и вскоре вернулся. Одно за другим слуги вносили яства на серебряных блюдах и расставляли на столе. Сервировали на четверых. Несколько минут – и стол был полон вкусной еды. Сразу почувствовалось, что генуэзцы вернулись из Африки. Все блюда обильно сдобрены приправами и специями, растущими на африканском континенте. И запах от них необычайный. Тут красный и черный перец, паприка, имбирь, кардамон и другие специи, названий которых Матвей не знал. От приправ и вкус еды казался каким-то особенным.

Впрочем, и вкус вина другой, не такой, как в Венеции. В каждой республике свой микроклимат, почвы, разные сорта винограда. И вино получается своеобразное. Оно не лучше и не хуже, оно другое. Матвей вино оценил, сделав глоток. Теодоро разливал вино из кувшина сам, а слуги, стоявшие позади стола, подкладывали на тарелки обедающим кушанья. Были и ветчина из Пармы, и маринованная в специях рыба, которой прежде Матвей никогда не пробовал, и свинина в красном соусе, которая Матвею очень понравилась. Прислуга меняла блюда на столе, и Матвей был приятно удивлен. Какие же искусные повара!

Трапеза продолжалась неспешно, за разговорами. Час или три прошло, сказать невозможно. В каюту еле-еле проникал свет из небольшого оконца, основное же освещение было от масляных светильников. Однако насторожило Матвея покачивание судна. Когда он поднимался на борт или примерял очки, такого не было. Вина выпил немного, пьяным не был. Решил, что пора покидать корабль. Не шторм ли надвигается?

Поблагодарил гостеприимных хозяев, откланялся. Прихватив сундучок с деньгами, в сопровождении Теодоро покинул каюту и вышел на палубу. От увиденного остолбенел. Все паруса на корабле подняты, он идет полным ходом. И Венеции нигде не видно – ни слева, ни справа по борту. Неужели его похитили? Повернулся за разъяснениями к Теодоро:

– Как мне понимать сие? Это похищение? Я в плену?

– Ну зачем так? Поживете в Генуе, поработаете. Ваши деньги в сундучке останутся при вас. И еще много заработаете. Но пользу принесете Генуе, а не нашим извечным соперникам.

– Это нечестно!

– Кто ведет дела честно? Я даю вам дом, хотите – навечно, подмастерьев и слуг подберете сами.

– А если откажусь?

– Могу развернуть корабль прямо сейчас. Будете пилить камень в каменоломнях Африки. Камень в Генуе нужен для постройки домов или крепостей. Но предупреждаю – долго в каменоломнях не живут. Скудная еда, жара, злые надсмотрщики. Так что выбора у вас нет.

Теодоро махнул рукой, подбежал слуга.

– Проводи господина в его каюту.

Матвея провели в небольшую каюту, причем сундучок не отобрали. А дверь за ним закрыли на замок, он слышал, как щелкнул ключ. Попробовал толкнуть. Дверь не открывалась. Вот это влип! Его настоящим образом похитили, да как ловко! Сам приехал на лодке, Лоренцо не в курсе, кому и куда он повез готовые очки. Видел только, как он выходил из дома с сундучком. А теперь и сообщить некому. Матвей лег на деревянный топчан.

Ситуацию надо обдумать, торопиться не стоит. Во-первых, сам виноват, доверился незнакомым людям. Да ладно бы еще в Венеции, на постоялом дворе, а то на корабле, который даже в порту не стоял! В районе порта можно было бы броситься с палубы в море, выбраться на причале. А здесь помощи ждать неоткуда. Сам сглупил, сам и выбирайся. И выход у него один – цифровая комбинация. Даже представил физиономию Теодоро, когда окажется, что каюта пустая. Оконце в каюте есть, но размер его такой, что еле голова пройдет, пролезть всему телу невозможно.

Клочок бумаги с цифрами всегда при себе. Матвей подошел ближе к оконцу, ибо уже смеркаться начало. В одну руку взял сундучок с надеждой, что когда окажется во дворе аптеки, он будет при нем. Четко проговорил все цифры. Крутануло, будто от легкого вихря, как было не раз.

Очнулся Матвей во дворе аптеки, стоя лицом к вентиляционной трубе. В своей обычной одежде, а руки пустые, никакого сундучка нет. Разочарованно по карманам пошарил, обнаружил два серебряных денария. Какая-никакая, а прибавка к жалованью. Но как жалко мешочка с золотом! Аж слезы навернулись. Постоял, приходя в себя, вдохнул питерский воздух. Да черт с ним, коварным Теодоро, ему ничего не обломится! Главное – Матвей вернулся на родину.

Постоял немного и побрел домой. Никогда прежде его так не радовали стены их квартиры. Дома стоял аппетитный запах мяса. На сковородке шкварчали пирожки с ливером.

– Вовремя, сынок! Несколько минут, и пирожки будут готовы! Мой руки.

Мама хлопотала на кухне. А еще на плите доходила вожделенная гречневая каша. На радостях обнял маму, поцеловал в щеку. Такого проявления чувств мама от него не видела уже давно, не принято было. А что плохого в том, чтобы выказать сыновнюю любовь?

Пришлось подождать, пока с работы придет отец. Тогда уселись всей семьей за стол. Матвей вглядывался в дорогие для него лица. Как же давно он их не видел! Сильно соскучился. Папа обратил внимание:

– Ты что, есть не хочешь?

– Очень хочу!

– Тогда чего пялишься?

И не объяснить, почему. Ведь в Венеции без малого почти девять месяцев пробыл. А в Петербурге всего несколько минут прошло, да и прошло ли?

Когда одни с Мари остались, Матвей достал из кармана серебряный денарий, протянул:

– Это тебе. Купи себе что хочешь.

– Так это же иноземная монета!

– Любой ювелир за нее по весу наши деньги даст. Бери!

Зарделась девушка от такого подарка и внимания. Мари русский язык выучила, говорила без акцента. Однако подружками не обзавелась и не все привычки усвоила. А поскольку с деньгами в семье было трудно, то и подарки получала редко, на церковные праздники. Какой же девушке не хочется внимания, подарков, новой одежды? За серебряный денарий после обмена у ювелира можно платье купить и туфли.

В порыве благодарности она прижалась к Матвею, обняла его. Как-то само собой получилось, что и он обнял. Девичье тело всколыхнуло и чувство, и желание. Наверное, и Мари почувствовала то же самое, ибо оторвалась с трудом.

– Прости, нечаянно получилось. За подарок спасибо.

Вторую монету маме вручил. Она главная хранительница домашнего очага, труженица. Отец подарки ей делал редко. Не потому, что жадный или невнимательный, а просто денег не хватало. Мама села на табурет.

– Подушки новые купить бы надо да одеяло для Марии.

– Мам, это тебе, купи себе платье или туфли – да все, что хочется.

Неожиданно для Матвея мама всплакнула. Он обнял ее.

– Мам, ну ты чего? Я же от чистого сердца!

Вот и пойми женщин. После одинакового подарка одна рада, другая плачет. Все же радовать близких людей надо, не так много у них радостей в жизни. А делать подарки вот так, без повода, даже приятнее, чем их получать. Тоже опыт в жизненную копилку.

По мере взросления Матвей начал задумываться об очевидных вещах. Например, о том, что женщина зависима от мужчины, в первую очередь в финансовом плане. А ведь на ней держится дом. Потому и баловать периодически надо, радостей в ее жизни и так мало! И жизнь коротка. То, что не сделал сегодня, порой уже не исправить.

И снова потянулись рабочие будни. Матвей приглядывался к Пелю, особенно когда оба работали в подвале. И книги после работы читал запоем. Мама однажды захлопнула перед ним книгу.

– Погода отличная, а ты глаза портишь! Бери Марию, идите погуляйте.

И то верно. Уже забыл, когда встречался с приятелями, и Мари времени мало уделял. Нехорошо! Но уж гулять так гулять. Прошлись по Невскому, зашли в Елисеевский магазин, где на втором этаже находилась кофейня. Выпили кофе с бесподобными булочками, ибо пекарня была здесь же. Потом дальше пошли, по направлению к Казанскому собору. По пути им попалась ювелирная лавка. Мари ничего не просила, но таким жадным взглядом прошлась по стеклянной витрине, что Матвей предложил:

– Давай зайдем.

А как без покупки уйти? Собрал все монеты, которые были в карманах, хватило на небольшое колечко из какого-то сплава. Девушке оно впору пришлось, купил. Уж как Мари радовалась, у нее ведь ни одного украшения не было. А Матвею горько. Мешочек с золотом в руках не раз держал, в комнате в доме Лоренцо уже небольшой сундучок золотом наполовину наполнен, а он девушке самое дешевое колечко дарит. Ком в горле стоял. Да еще и Лоренцо подумать мог, что сбежал Матвей, так как купился на обещания Теодоро. На самом деле не предавал он Лоренцо. Одно утешение – то, что воспользуется Лоренцо его золотом. Без Матвея производство очков встанет, так что золото из сундучка некоей компенсацией будет, утешением. Да пусть простит его венецианец, не по своей воле исчез, не попрощавшись.

У Мари после покупки платья, туфель и подарка Матвея в виде колечка подружка появилась. Для Марии – радость, все же сверстница. С кем еще поболтать о своем, девичьем, можно?

Глава 9

Прокаженные братья

Матвей уже почти все книги из библиотеки Пеля перечитал, многое понимать стал. Любое образование – в первую очередь самообразование. Если человек не горит жаждой знаний, ни один, даже лучший, учитель ничему его не научит.

А труба с цифрами так и манила, как горького пьяницу кабак. Знает, что плохо потом будет, но последнюю копейку отдаст за шкалик казенной беленькой. Путешествия по миру стали хуже кокаина, за которым приходили в аптеку страждущие. Одно плохо – никогда не знаешь, куда попадешь, в какую страну и в какое время. И выбора нет. Временами так и подмывало спросить Пеля, знает ли он заранее, куда попадет. Или как у Матвея – каждый раз сюрприз?

Вот и в эту субботу Матвей вышел на задний двор. Собирался еще в пятницу, тогда и положил в карман склянку с эликсиром жизни. Буквально несколько капель спасли жизнь девушки, когда ее сбил лихой извозчик. Путешествия у него иной раз рискованные случались, потому эликсир лишним не будет. Об одном забота – как бы не разбить случайно. Второй раз заполучить его не удастся, как и создать. Вон у Пеля, который половину жизни алхимией занимается, до сих пор не вышло. Впрочем, с его-то комбинациями Пель мог попасть к удачливому алхимику и вызнать у него секрет эликсира жизни.

Матвей полагал, что кому-то все равно повезет, как графу Бернарду Тревизо с острова Родос. Именно от него попал к Матвею эликсир. И как он потом понял – неслучайно. Граф, опасаясь, что янычары все же захватят его дом, положил в карман Матвею склянку в надежде, что не пропадут его труды. А еще наверняка надеялся, что если его убьют, но Матвею повезет остаться в живых, то он сумеет влить графу в рот несколько капель. Но хоть бы предупредил об этом! Впрочем, тогда ситуация была напряженная, не до разговоров было, решался вопрос жизни и смерти. Граф даже великодушно поступил. И как же подло повел себя Теодоро, желая насильно, обманом вывезти его в Геную. Однако не получилось, чтоб генуэзца черти в аду жарили! Обмана и подлости Матвей не признавал и сам так никогда не поступал.

Уже наученный опытом, сверил по бумажке все комбинации. По тем из них, по каким уже попадал в другие времена, – были отметки. Не приведи бог снова попасть к инквизиторам! Осмотрелся по сторонам и произнес четко набор цифр…

Почти сразу почувствовал горячий воздух, впереди увидел стены крепости и ворота. К ним идет караван верблюдов, тянутся люди. Мимо прошли два рыцаря – в кольчугах, на поясе у каждого меч, на плечах белая накидка вроде плаща, на которой зеленый крест, а ниже него изречение на латинице: «Предкам и оружию». Подразумевалось – верность. Что удивило, шлемов не было, а головы замотаны белыми тряпицами, как у бедуинов в пустыне для защиты от пыли. Только щелка для глаз оставлена.

Когда рыцари немного отошли, Матвей спросил у священника в рясе:

– Это кто такие?

– Не встречал никогда? Это братья из ордена Святого Лазаря, проще говоря – лазариты.

Орден Святого Лазаря был одним из древнейших, основан в 1119 году в Иерусалиме. Вообще-то, все рыцарские ордены – тамплиеров, госпитальеров, тевтонский, иезуитов – были созданы для защиты паломников на пути к святым местам и призрения при болезнях. Создавали госпитали (госпитальеры) и лазареты (от имени святого Лазаря). А позже, когда христиан изгнали из святой земли воины Саладина, лазариты нашли уединенное убежище на острове Лазаретто в Венецианской лагуне.

Первоначально в ордене были здоровые рыцари, потом в него стали принимать рыцарей, больных проказой. Болезнь эта упоминалась еще в Ветхом завете. С 10-го по 14-й век она становится бичом Европы, потому что начинаются массовые перемещения народа. Паломничество в Палестину, скученность, заражение, возвращение в Европу. Болезнь проявляла себя не сразу, имела долгий инкубационный (скрытый) период – от трех до пяти лет!

Название ордену дала болезнь святого Лазаря (финикийская болезнь). Еще в Средние века возник обряд – ритуальные похороны живых людей, страдающих проказой. Собирался совет из лекаря, священника, больных проказой. Вновь заболевшего осматривали. Если болезнь подтверждалась, его переводили в статус мертвеца, совершали символическое погребение. С этого момента заболевший должен был носить специальное одеяние, полностью закрывающее тело и лицо, а также в людных местах звонить в колокольчик и греметь трещоткой, чтобы люди обходили его стороной. В 13-м веке только в Европе существовало 19 тысяч лепрозориев, как правило, при монастырях. Лечить болезнь не могли, но лепрозории являлись своего рода карантинными пунктами, которые способствовали сдерживанию болезни.

Первым симптомом проказы была потеря чувствительности кожи. Заболевший мог взять в руки пышущий жаром чугунок. На ладони сразу вспухали волдыри, а больной не чувствовал боли. Затем на коже лица, ушей и запястий появлялись лепромы – некие узлы, сливающиеся между собой, лицо превращалось в неподвижную маску, которую называли «львиной мордой». Еще один характерный признак начала болезни – выпадение бровей по наружному краю. Затем возникали носовые кровотечения, нос проваливался, лицо становилось жутким. Заболевшие обматывали голову тряпками, чтобы не шокировать окружающих.

Кстати, ересь церковники называли проказой души.

В орден Святого Лазаря принимали как рыцарей, заболевших проказой, так и здоровых. Больные проказой шли в бой, сняв тряпки с голов, с открытыми забралами шлемов, пугая врагов своим видом. К тому же неприятель боялся заразиться. Сражались рыцари яростно, потому что боли не чувствовали. А еще предпочитали умирать на поле боя, чем гнить от болезни и угасать медленно, в мучениях. Противники рыцарей ордена боялись, потому что после страшных ранений, после которых здоровые упали бы от болевого шока, прокаженные продолжали сражаться, например, получив ранение в живот или с отрубленной конечностью, как берсерки среди викингов.

Болезнь не щадила никого: болели простолюдины, дворяне и даже король Иерусалима Болдуин IV. Заболевшие проказой паломники находились за крепостными стенами, у ворот святого Стефания, за пределами города. И этот палаточный городок многие старались обходить стороной. Горожане на работу прокаженных не брали, опасались, поэтому те жили на милостыню, которую собирали у храмов.

Матвей, не имевший признаков проказы, беспрепятственно прошел мимо стражников в город. Положение, как всегда, сложное. В кармане ни медяка. И он не рыцарь, чтобы примкнуть к лагерю какого-либо ордена. И профессии, востребованной в Иерусалиме, тоже нет. Не сапожник, не скорняк, не кузнец и даже не лекарь, потому что ни одной местной травы не знает. Максимум, что может, так это делать перевязки, но и перевязочного материала нет.

На небольшой площади увидел толпу народа, люди в очередь выстроились. Подошел поинтересоваться. Оказывается, какая-то благотворительная организация бесплатно раздавала лепешки. И Матвей пристроился. Чем ближе к раздаче, тем сильнее запах свежеиспеченных лепешек. В очереди были пилигримы из многих стран, которые пришли к Храмовой горе, к месту упокоения Христа. Кто-то по дороге был ограблен разбойниками либо бедуинами, другие изначально не имели средств и жили на подаяние. И весь путь в Палестине, от побережья до Иерусалима, был усеян костями паломников.

Различные монашеские ордены в Европе собирали пожертвования, на эти деньги нанимали корабли для перевозки пилигримов, подкармливали. Скудно, по средствам, но какое-то время прожить можно. А еще монахи обустраивали вокруг города палаточные городки, где можно было укрыться от палящего солнца, ветра с песком. В случае нападения мусульман паломники могли быстро спрятаться за городскими стенами.

Лепешку Матвей получил, пробормотав на латыни: «Славься, Мария, Пресвятая Богородица…» Вцепился зубами, вырвав из лепешки изрядный кусок. Вкус просто восхитительный. К лепешке бы еще миску похлебки, совсем славно было бы.

После съеденной лепешки сил прибавилось, думалось легче. Стоявший рядом паломник подсказал, где палаточный лагерь. Матвей побрел в указанном направлении. Возле больших шатров увидел стол, на скамье сидит писец, рядом на шесте развевается на ветру белый флаг с зеленым крестом. Матвею все равно, какой из орденов устроил временный приют. Ему надо несколько дней осмотреться, палатка вполне устроит.

Сидевший за столом монах окинул взглядом Матвея и сказал:

– Не калека, не болен, высок и силен. Почему бы тебе не вступить в Орден лазаритов?

Матвей впервые после слов монаха обратил внимание, что все окружающие его мужчины ему по плечо. На их фоне он смотрелся просто великаном. Откуда ему было знать про акселерацию, когда каждое последующее поколение больше своих предков?

– Я не воин, мечом владеть не обучен.

– Копьеносцем в пешцы пойти – особого умения не надо. Зато жалованье за счет ордена, место в палатке и доля в трофеях. Разумеется, если будет что делить.

– Тогда согласен.

– Как тебя звать, откуда?

– Матфей из Венеции.

Матвей представился так, как называл его Лоренцо. А чужой город назвал потому, что Венецию в Палестине знают все, а Московию – еще неизвестно. Да и была ли она в те годы? Скорее – Киевская Русь да Владимирское княжество.

Монах старательно записал, скрипя пером по папирусу, потом выдал две монеты серебром.

– Счету обучен?

– Владею.

– По левой руке отсчитай шестой шатер, там брат Нестор. Скажешь, что принят в орден копьеносцем.

– А что за орден?

– Неужели символ не знаешь? Зеленый христианский крест видишь? Орден Святого Лазаря! Запомни!

– Усвоил.

Матвей прошел по ряду, считая шатры. Надо же, сам не желая, попал в орден. Члены ордена следовали уставу святого Августина, но до 1255 года орден не признавался Папским Престолом. И только после его заслуг в битвах с Саладином, египетскими мамлюками, орден признали.

В шестом шатре находился брат Нестор в черном подряснике.

– О! В наших рядах пополнение! – обрадовался юноше монах. – Как звать? Владеешь ли оружием? Проказой не болеешь?

Матвей на вопросы ответил.

– Идем, познакомлю с твоим десятником.

Со времен величия Римской империи все воинские формирования делились на десятки. Но так было не всегда. На Руси до татарского нашествия деление было на дюжины, по двенадцать человек, и числом, кратным двенадцати. Уже потом русичи переняли и десятичную систему, и конницу как главную ударную силу, придумали, как противостоять атакам раскосых монголов. Однако учеба кровавой вышла.

Десятником оказался Везилий из Пизы, из бывших воинов. Сразу ощупал мышцы Матвея.

– Давно упражнениями не занимался! Ничего, поправим. Каким оружием владеешь?

Устыдился Матвей. Здесь каждый мужчина, чтобы выжить, имел навыки и владел каким-либо оружием – мечом, боевым топором, копьем, сулицей, боевым молотом или алебардой, саблей, луком. Причем умелый лучник ценился не меньше конного рыцаря. Были еще умельцы стрелять из баллист или катапульт, но остались эти метательные орудия только в крепостях. А ранее возили их в обозах в разобранном виде или использовали на кораблях.

А Матвей оружием вовсе не владел, поскольку его умения сугубо мирные, от убийства себе подобных далекие, и признался в этом.

– Даже монахи оружие в руки берут, когда за веру постоять надо! – укорил Везилий.

Торговые люди испокон веков играли роль лазутчиков. В своих странах докладывали воеводам или князьям, что видели в сопредельных странах, спокойно ли там или собирается армия. Сейчас сведения поступали тревожные. Мусульмане силы собирали, вели поиск колодцев. Места вокруг засушливые. И людям, и коням вода требовалась. Конь за один раз легко ведро выпивает. Если учесть, что коней тысячи, не всякий колодец жажду утолить сможет. А еще вьючные животные есть, те же ослы для перевозки провизии, палаток, лекарств.

С ранеными поступали жестоко, даже со своими. Если ранение тяжелое – в грудь, живот, то добивали, чтобы не мучился. Выходить такого раненого не мог никто. Остальных отправляли в лазареты и госпитали. После лечения многие возвращались в строй.

– Ладно, научим. А сегодня отдыхай, знакомься с десятком.

После полудня в палатку вернулись трое таких же новобранцев, как и Матвей. Только вчера в орден вступили, а сегодня уже учились держать строй. Оружие – копья и щиты – у палатки сложили. Все трое в мокрых от пота туниках, все в изнеможении на земляной пол попадали. Вместо лежаков или топчанов циновки из тростника и ошкуренное полено под голову вместо подушки. Условия спартанские. Так и Матвей не избалован был. После полудня у всех несколько часов отдыха, потому что солнце жарит немилосердно. Если находиться в это время на солнце, может случиться тепловой удар.

Когда жар спал немного, снова начались занятия. Новобранцев выстроили шеренгой, учили по команде разворачиваться влево и вправо, наносить колющие удары копьем в соломенные чучела. У Матвея руки длиннее, чем у других, и у него получалось более ловко. К вечеру семь потов сошло, зато получили заслуженную похлебку и лепешку. Поели и спать. И внимания не обратили, что циновка жесткая, уснули мгновенно.

Задача пешца – прикрывать с фланга и тыла рыцаря, который атакует противника с мечом. В более поздние времена рыцари имели копья. А сейчас не редкость, когда два тамплиера на коне, а не меньше половины рыцарей и без копий вовсе. Конь и упряжь стоят денег, а еще коня кормить надо овсом, от травы брюхо пучит и силы не те. Да и где ту траву взять, если выгорело все, одни верблюжьи колючки видны, а земля сухая, как камень?

За месяц Матвей привык к климату, физическим упражнениям, мышцы его окрепли. В один из дней в лагере суматоха поднялась, десятники выстроили всех воинов. Слух прошел, что великий магистр ордена Святого Лазаря будет осматривать воинство, да не один, а с королем Иерусалимским Болдуином IV. Как всегда, за королем следовала свита, как и за Рейнальдом де Флери, магистром. И если магистр ходил с открытым лицом, не обезображенным проказой, то король лицо под тканью прятал. То, что король болен проказой, знали все. Отношение короля к ордену Святого Лазаря было особое. Это единственный орден, где не шарахались в сторону в испуге от прокаженного.

Как никто другой, король понимал состояние больных финикийской болезнью. Судя по походке, король еще не стар, но дни его сочтены, ибо эффективного лечения от лепры, как еще называли проказу, не существовало. Возбудителя проказы открыл только в 1873 году в Норвегии Герхард Хансен, и было доказано, что болезнь передается контактным путем и особенно распространена в местностях с жарким и влажным климатом.

А в палатках вместе спали и ели люди здоровые и больные. Матвей о возбудителе болезни не знал, но, как и многие, больных сторонился, старался не трогать их вещи, не дотрагиваться до самих.

В упражнениях Матвей был в числе первых. И копьем овладел, и прикрывался щитом. Мало того, стал в руки брать боевой топор. Таким оружием владели некоторые рыцари. Боевой топор дешевле меча, а убойная сила его не меньше – доспехи железные мнет, ломает кости, а то и прорубает насквозь.

Матвей привык хорошо исполнять поручения, поэтому и в воинском деле не халтурил. И не его вина, что король Иерусалимский со своими чиновниками, великие магистры орденов рыцарских не заметили угрозы, не обеспечили соседние земли лазутчиками либо пожалели серебра и золота на подкуп шпионов.

Угроза появилась несколько лет назад. В 1236 году Европа узнала о монголах. Их многочисленные тумены прошлись по Средней Азии, Кавказу, русским княжествам и остановились на Дунае. Выдавленные ордами Темучина, называемого еще Чингисханом, из Хорезма, что в Средней Азии, бежали воины вместе с женами и детьми. Они гнали свой скот и забрали все пожитки. Семьи на повозках, воины на конях и с оружием. В истории они получили название хорезмийцы.

В 1240 году великий магистр тамплиеров выступил за союз с Дамаском против Египта. Его поддержали все магистры рыцарских орденов, кроме госпитальеров. Те настаивали на союзе с Египтом. Дамаск же подтвердил права христиан на Священный город, и союз был заключен с ним. Но тут появились хорезмийцы, и султан Египта пригласил их на службу. Содержать чужое войско – дорого и лучше натравить на соседей, что султан и сделал. Хорезмийцы – воины, имеют боевой опыт, жестоки и местных условий не знают. Нападение на Иерусалим было стремительным. Тем более после предыдущих нападений Саладина не все стены города успели восстановить, они имели проломы и частичные обрушения.

Некоторые из рыцарей, их оруженосцев и пешцев различных орденов из палаточных лагерей успели укрыться в городе и запереть ворота. Другие отступили, но хорезмийцы их не преследовали. Им не нужны трупы, их привлекал город, в котором можно захватить трофеи, взять пленных. Еще одна часть рыцарей, довольно малая, приняла бой. Но пешему даже в стальных доспехах устоять против конницы, значительно превосходящей числом, невозможно. Исход был предрешен.

На рыцарей набрасывали арканы по подобию воинов Чингисхана, валили с ног и мчались в степь, по камням. Освободиться, когда петля захлестнулась на шее, невозможно. Кто-то успел просунуть под волосяную петлю аркана ладонь, чтобы была возможность дышать. Да лучше бы не делали этого, не мучились, ибо рыцарей влачили по камням. От острых граней камней рвались ремни лат, защиту срывало, и затем рвалась уже кожа и плоть. Страшная смерть, мучительная, ибо через четверть часа гонки за хорезмийцем уже влачился труп с ободранными мышцами и кожей.

Хорезмийцы вопили от восторга. Давно они так не веселились. А еще предвкушали штурм и богатые трофеи. С рыцарей что взять? У некоторых в кожаных кошелях даже медных монет не было. Единственное – можно продать оружие, сталь на мечах хорошая. Сами же хорезмийцы предпочитали сабли. Они легче мечей, поэтому в бою не так утомляют. Меч – оружие рубящее, а сабля – еще и колющее.

Матвей успел укрыться в городе и поначалу посчитал, что ему повезло. Все же каменные стены придавали уверенность в безопасности. Тем более с высоты стен были видны только всадники и никаких обозов с катапультами, баллистами, а только они могли разрушить стены. Матвей не знал истинного положения дел, что есть проломы, заложенные мусором для защиты от диких животных, в первую очередь шакалов и гиен. Периметр стен велик, и Матвей город вокруг не обходил.

Первые же прибывшие к городу хорезмийцы сначала обошли кругом город для разведки, быстро определили слабые места. Что среди рыцарей, что у хорезмийцев лучников или арбалетчиков почти не было. Рыцари предпочитали меч, хорезмийцы – саблю. Лук стоил дорого, и учиться владеть им приходилось долго, обычно начинали сызмальства. Арбалетчики почетом не пользовались, арбалет считался оружием простолюдинов. Арбалетчиков в плен не брали, убивали.

Рыцари, их оруженосцы, пешцы – кто остался в городе – сосредоточились на уязвимых участках: у ворот и в местах проломов стены. Единого командования не было, защитники принадлежали к разным орденам и допустили промашку. Им бы у проломов в стене все силы собрать, а у ворот оставить только дозоры, поскольку таранов, способных выбить ворота, хорезмийцы не имели, так же как и возможности их быстро сделать. Для этого надо иметь мощное дерево с прямым стволом, оковать железом один из торцов, подвесить таран на цепях. Хорезмийцы, как степняки, без всяких затей определили – штурмовать нужно через проломы, что и предприняли с ходу. Прямо на скаку спрыгивали с коней, бежали к пролому, карабкались по камням вверх.

Матвею досталось место у края пролома. Не сам его выбирал, а рыцарь поставил из ордена тамплиеров. Пролом широкий, в двадцать шагов, а защитников всего дюжина. Здесь был сам рыцарь, два его оруженосца, остальные – пешцы. Еще два горожанина прибежали на подмогу. Оружия у них не было, они метали в атакующих камни. Хорезмийцам приходилось карабкаться по камням, осыпавшимся из стены, наверх. Камни, брошенные горожанами, сбивали атакующих с ног, наносили увечья. Упавшие увлекали за собой карабкающихся ниже.

Матвей сильно волновался, даже как-то не за свою жизнь. Учившийся у Пеля знанию лекарств, у Галена – оказанию помощи нуждавшимся в ней, сейчас он должен был убить. И не убить нельзя – хорезмийцы ворвутся в город, и быть беде. Даже если противник захватит один пролом, через него полезут десятки и сотни воинов, растекутся по городу, ударят в тыл его защитникам. Поэтому, когда первый из хорезмийцев, в кожаном жилете на голое тело, с длинной бородой и колпаком на голове, оказался в досягаемости копья, Матвей нанес резкий выпад. Рожон копья вошел в тело на удивление легко, как в масло. Нападающий упал, издавая стоны и хрипы.

Вид умирающего от удара копьем на какое-то время парализовал Матвея. Но сосед толкнул его локтем:

– Что застыл? Дерись!

И в самом деле, прямо по телу агонизирующего хорезмийца лез другой. Глаза его были полны дикой ненависти.

Матвей сделал ложный выпад, враг предусмотрительно откачнулся назад. Матвей нанес удар ему в бедро. Нога сразу окрасилась кровью. Но хорезмиец что-то закричал и, невзирая на рану, бросился вперед. Тут же получил камнем в голову и рухнул вниз. Кто-то из горожан не упустил удобный момент. И все же в пролом лезли другие. Борьба продолжалась. Тамплиер длинным двуручным мечом описывал полукруги. Влево повел – вспорол живот одному врагу, вправо – нанес рану другому противнику в правый бок, в печень.

Матвей смотрел не только вперед, но и вправо. Не надо ли помочь соратникам? Если они устоят, то с фланга никто к нему не подберется. Только жутковато, поскольку внизу не меньше полусотни хорезмийцев – рожи страшные, глаза яростно сверкают, вопят воинственные кличи. А что – разобрать невозможно, никто их язык не поймет, ни один толмач.

Напор атакующих не ослабевал, защитники уставать стали, вон уже горожанин упал с распоротым животом, вывалив сизые кишки. Потом рухнул один из оруженосцев, получив удар саблей в шею. Матвей уже четверых сразил, но не потому, что великий воин, а только благодаря длинному копью и длинным рукам, дававшим преимущество. Сколько схватка шла – неизвестно, но усталость накопилась. Копье не меньше трети пуда весит. Железный рожон, древко из ясеня, прочное и обожженное, чтобы занозы не посадить.

Неожиданно помощь пришла откуда не ждали. Вдоль стены к пролому несколько горожан подтащили котел с кипящей смолой и опрокинули на хорезмийцев. Послышались крики боли и ярости. Битва стихла, чужаки отхлынули. Желающих карабкаться по горячей смоле не нашлось. Выждут, пока она остынет. Рыцарь горожанам крикнул:

– Пусть подмога из мужчин подойдет!

Подошел всего один мужчина с алебардой. Судя по тому, как он ее держал, боец из него никудышный. Так и оказалось. Ткнул алебардой одного из нападавших в лицо, выбив глаз. Тут же был сражен и упал. Защитников пролома становилось все меньше.

Матвея насторожил шум сзади. Обернулся, двое подростков на носилках несли большой глиняный кувшин. За ними шествовал старик с факелом. Зачем ему факел, если еще светло? Подростки аккуратно поставили носилки, по знаку старика сняли кувшин, раскачали и швырнули в пролом на камни. Кувшин раскололся, старик бросил факел. Мгновенно вспыхнуло чадное пламя. Атакующие отхлынули. Кто-то из получивших ожоги вопил от боли, другие изрыгали проклятия и грозили кулаками, показывали жесты – ребром ладони проводили поперек шеи. Понятно, головы резать будут. Только до голов еще добраться надо. Похоже, старик подпалил кувшин с греческим огнем. Рецепт его известен немногим. Погасить огонь невозможно водой, погаснет, когда прогорит.

Защитники получили передышку на короткое время. Пламя давало едкий черный дым, за которым не видно было хорезмийцев. Передышка нужна, защитники без сил опустились на камни. Рыцарь послал одного из оруженосцев узнать, как обстоят дела на других участках.

Оруженосец прибежал через четверть часа, запыхавшийся и взволнованный.

– У соседнего пролома беда! Все защитники мертвы, и хорезмийцы лезут в город, как тараканы!

Новость просто оглушила. Если враг прорвется хоть на одном участке, Иерусалим неминуемо падет, потому что в городе нет ни застав, ни воинов. И не надо быть провидцем, чтобы предсказать дальнейшие действия хорезмийцев. Сейчас они начнут продвигаться по улицам через пролом в стене к воротам, где находятся немногочисленные защитники, чтобы напасть неожиданно с тыла. Стоит открыть ворота, как ворвется конница, пронесется по улицам, все сметая на своем пути. Фактически город уже обречен, как и его жители.

Рыцарь, оценив ситуацию, принял единственно правильное решение:

– Всем разойтись по домам поблизости, нужна крепкая веревка в двадцать локтей длиной. Как найдете – быстрее сюда!

Разбежались. Времени оставалось немного, до тех пор, пока не прогорит пламя. Первым нашел веревку один из горожан. Вероятно, он знал, кто из жителей чем занимался. На его вопль собрались остальные. Рыцарь распорядился:

– Поднимаемся на стену, отходим от пролома подальше, высматриваем место, где хорезмийцев нет, и спускаемся по веревке. А дальше – как повезет!

По верху широкой стены даже повозка проедет. И с внешней стороны стена выше, дает защитникам укрытие от стрел или наблюдения. По лестнице взобрались на стену. Пригибаясь, побежали по стене. Периодически рыцарь выглядывал наружу, оценивая обстановку. Стена изгибалась соответственно рельефу. В одном месте к стене близко подходил кустарник. Место удобное, после спуска люди будут укрыты от посторонних взглядов. Первым опустили рыцаря. Он в доспехах, тяжелый. Веревкой обвязали вокруг пояса, вчетвером травили понемногу веревку. Рыцарь упирался в стену ногами, фактически шагал, только по вертикали вниз.

Когда опустился, отвязал веревку. С остальными уже было проще, скользили по веревке сами. Матвей шел последним, успел обрывками тряпки обмотать кисти рук, чтобы не ободрать кожу на ладонях, да еще притормаживал ногами, сделав полуоборот веревки вокруг правой ноги. Спустился удачно. Никогда раньше такой спуск не пробовал, но видел, как это делают матросы, спускаясь с рей на мачтах на палубу.

– Уходить надо, веревка нас выдаст! – сказал рыцарь.

И правда. На ровном участке стены веревка была заметна и выдавала беглецов. Но хорезмийцам было не до них. Как только перевалили за первый холм, перевели дух. Со стороны города их уже не видно, и опасность представляет только конный разъезд хорезмийцев. Но его не было.

Шли на север, ориентируясь по положению солнца, в сторону Дамаска, Сирии. Когда стемнело, рыцарь снял доспехи, которые понесли оруженосцы. Одно радовало – не донимало солнце. Но хотелось пить, однако при себе ни у кого воды не было. И наткнуться на ручей в степи, полупустыне – нереально. Если только на оазис, где есть колодец, но для этого надо хорошо знать местность. Ночью температура ниже дневной, да и обнаружить беглецов труднее, поэтому шли до тех пор, пока к рассвету не попадали от усталости. Еще повезло, что нашлось небольшое углубление в ровной, как стол, степи. Устроились там на отдых, со стороны беглецов не было видно.

В Иерусалиме, захваченном хорезмийцами, творился ужас. Захватчики убивали всех: мужчин, женщин, детей. Кровь была везде: в домах, на улицах, в храмах. Никакие мольбы о пощаде не могли разжалобить чужеземцев. За сутки вырезали всех жителей, забрали из домов все ценное, потом взялись за храмы. С икон сдирали золотые и серебряные оклады, собирали утварь из золота и серебра. Мало того, вскрыли раки со святыми мощами, надеясь и там найти ценности. Затем мощи порубили саблями, топтались на них и всячески оскверняли. Так не поступали даже враги христиан, мусульмане. Чужую веру и предметы культа представители других религий не трогали. Ибо и святые, увидевшие с небес святотатство, накажут, и воины-иноверцы поступят так же. В Иерусалиме святыни христианства и иудаизма, так ведь Мекка и Медина не так далеко.

Матвей, хоть и хотел спать и пить, периодически поглядывал вокруг. Все беглецы и рыцарь с ними спят глубоким сном, и враг может их взять голыми руками. Слишком устали все. И все же в какой-то момент Матвей полностью отключился. Очнулся он от побрякивания железа. Приподнял голову осторожно. В стороне, в сотне шагов идет нестройная колонна – рыцари, оруженосцы, граждане. Похоже, те, кто смог уцелеть, кому удалось каким-то образом покинуть Иерусалим. Не исключено, что до штурма, потому что не видно раненых.

Матвей растолкал тамплиера, зажав ему рот, чтобы не вскрикнул случайно. Прошептал в ухо:

– Рядом проходит колонна, есть воины и граждане.

– Понял.

Приподнял голову, присмотрелся.

– Наши, из города. Я узнал одного из нашего ордена.

Рыцарь поднялся во весь рост, Матвей стал будить остальных. Надо идти с колонной. Пристроились в конце. Никто не задавал вопросов – откуда идут и куда, и так понятно. Вскоре показался оазис. Там был колодец, а рядом с ним нечто вроде постоялого двора. Скромные хижины из тростника, больше как укрытие от солнца, но никак не от разбойников. Главное – горела печь, пахло съестным. И было вволю воды, но за ней надо постоять в очереди. Вода казалась слегка солоноватой, но пить всем очень хотелось, и ведро опорожняли сразу, разливая по мискам, кружкам, даже в сложенные ладони.

У Матвея уцелели деньги, выданные при вступлении в орден. Больше денег ни у кого из пятерки, оборонявшей пролом, не было. Одну монету юноша приберег на самый крайний случай, на другую купил пять лепешек и вяленого мяса, каждому по куску. Так и уселись кружком. Совместно пережитая опасность сближает. Это не то единение, как за столом в кабаке. Разошлись и забыли, хотя только что клялись в вечной дружбе. Это самое настоящее боевое братство. Не зря рыцарь одного ордена называет рыцаря другого ордена братом, потому что враг зачастую один и сражаться приходится плечом к плечу. Скромную трапезу запили водой, сил прибавилось, в желудке ощущалась приятная тяжесть.

После скромного обеда и отдыха шагалось бодрее. Однако путь предстоял дальний. По прямой от Иерусалима до Дамаска двести миль. В день хорошо если удастся пройти двадцать, потому что нет еды, нет повозок для перевозки оружия и брони. Обычно копья, доспехи, щиты везли на повозках и разбирали перед боем. Наконец грунтовая дорога вывела к реке Иордан. Уже и дышаться легче стало, и попить можно, и омыться. К исходу третьего дня далеко на холме возникли всадники. Сразу от головы колонны передали приказ: «Занять оборону!»

Воинство окружило по периметру колонну, которая ощетинилась копьями и мечами. На всю колонну рыцарей десяток неполный, да пешцев два десятка, десяток оруженосцев, остальные – люди мирные разных возрастов, женщины и мужчины. Серьезного боя не выдержать, но жизнь свою намеревались отдать задорого.

От всадников отделился один, поскакал к колонне. Если бы это были противники, кинулись бы все сразу. Оказалось – дозор бедуинов. Для них хорезмийцы – враги, поэтому сейчас бедуины – союзники.

Бедуин в белом бурнусе (чтобы было не так жарко), подскакав ближе, крикнул, что дальше путь свободен и впереди есть бедуинский лагерь, где можно купить еды. Новость хорошая. Схлынуло напряжение последних дней, и уже без неприятностей добрались до сирийских земель. Однако все ордены располагались за Дамаском, в палаточных лагерях, обычные граждане ушли в город. Видимо, правители Сирии опасались впускать в Дамаск вооруженных людей. Хоть и союзники, но что у магистров на уме?

С каждым днем прибывали все новые беженцы, рассказывали про ужасы, творимые хорезмийцами в Иерусалиме. Захватчики оставались в городе месяц, разграбили его полностью. А еще из города делали вылазки в горы, где укрывались горожане. Убивали без жалости, было убито более семи тысяч человек. Среди уцелевших жителей Иерусалима, которым повезло бежать в Сирию, зрело негодование, ярость, ненависть к хорезмийцам.

Глава 10

Форбия

Захват Иерусалима вызвал у правителей соседних стран тревогу, ибо Египет внезапно усилился и стал представлять угрозу. Аль-Мансур Ибрагим, эмир Хомса и Ан-Насир Дауд, правитель Керака, решили присоединиться к военным орденам, чтобы противостоять Египту, иначе следующими могли стать их страны. И только сообща, объединив силы, можно было надеяться выстоять.

Бедуины-лазутчики на конях постоянно наблюдали за Иерусалимом издали и доложили магистрам орденов, что хорезмийцы оставили город и двинулись к Газе. Хоть хорезмийцы состояли на службе у египетского султана, но народ дикий, непредсказуемый и что они предпримут дальше, никто сказать не мог. На объединенном совете министров и правителей решено было идти к Газе.

Бедуины – жители пустынных земель. Как они выживают в условиях дефицита воды и еды – загадка. Кочуют туда, куда хотят, да, собственно, ни границ, ни стражей у них не было. Дети мира, как позже называли цыган. Но и у бедуинов есть свои вожди, свои правила, которым подчиняются беспрекословно. Если кто-то нарушает неписаные законы племени, изгоняется. Но и вожди ищут выгоду, держат данное слово. Если обманешь раз, веру потеряешь навсегда. Присягу правителям стран, где они кочевали, не приносили, но сведения о противнике поставляли регулярно и самые свежие, поскольку использовали не только коней (это самый быстрый транспорт), но и верблюдов, животных неприхотливых. Верблюды могут питаться колючками, не пить неделю, а то и больше, пройдут по пескам, где кони вязнут.

Коалиция против хорезмийцев собиралась быстро. Общее руководство осуществлял Готье IV де Бриенн, граф Яффы и Аскалона. Собирались у деревни Форбия, к северо-востоку от Газы. Всего удалось собрать около 11 тысяч воинов. Среди рыцарей отмечены представители всех орденов – тамплиеры, тевтонский орден, орден Святого Лазаря. Хуже то, что христианская армия насчитывала всего одну тысячу всадников. В бою один конный воин стоил трех пешцев. Со стороны Айюбиды, Египта – 5 тысяч всадников и 6 тысяч пехоты. По числу воинов армии почти равны, но конницей египтяне превосходили за счет хорезмийцев. Причем в египетском войске под командованием Рукн ад-дина Бейбарса всеми частями руководили мамлюки, имевшие богатый боевой опыт.

Еще когда союзники стояли лагерем, Аль-Мансур Ибрагим посоветовал магистрам укрепить лагерь по примеру римского – заостренными кольями и рвом, занять оборону. Наступающие всегда теряют в людской силе больше обороняющихся. Цель – измотать противника, обескровить, потом наступать. Готье с негодованием отказался, совершив трагическую ошибку. И он, и магистры, его поддержавшие, захотели ударить первыми. Решили расположить рыцарей на правом фланге, эмира – в центре, а две тысячи бедуинов под командованием Сингура аль-Захири – на левом фланге.

Матвей находился в палаточном лагере и слышал разговоры о том, что надо отсидеться, усилить оборону, нанести врагу урон, который подорвет его боевой настрой.

Битва началась 17 октября 1244 года утром, когда рыцари под звуки боевых труб выступили из лагеря. Тамплиерами командовал магистр Арман де Перигор, госпитальерами – Гийом де Шатонёф, констебль Триполи. Магистром ордена Святого Лазаря был Рейнольд де Флери. И во главе всех стоял Готье IV. В первой и второй шеренгах шагали рыцари в накидках своих орденов, в сверкающих латах и шлемах, с мечами от лучших европейских оружейников. Все они имели боевой опыт крестовых походов. За рыцарями шли оруженосцы с копьями и пешцы с различным оружием: кто нес боевой топор, кто – копье, другие – булаву или трофейную саблю. Военная выучка их, в отличие от рыцарей, была слабая.

Рыцари ударили по мамлюкам и наемной египетской пехоте. Завязалась битва. Под напором рыцарей – все же сказывались выучка, опыт и дисциплина – египтяне медленно отступали. Но не дрогнули, не побежали. Каждый шаг вперед давался рыцарям с трудом, они несли потери. Матвею удалось нанести всего несколько ударов копьем, когда рыцаря-лазарита окружили сразу трое хорезмийцев. Одного Матвей сразил, с двумя справился рыцарь. Одержав победу, рыцарь повернулся к Матвею. Забрало было поднято, лицо жуткого вида, в безобразных шрамах и буграх. Лицо – маска, потому что нет никаких эмоций из-за последствий проказы. На накидке рыцаря зеленый крест, как и на накидке Матвея.

– Благодарю, брат! В самой тяжелой ситуации выручил. Как имя твое?

– Матфей.

– Я не забуду, после боя встретимся.

Не довелось. Бой шел до полудня, начавшись с восходом солнца. Выдохлись обе стороны, понесли потери, но не катастрофические. После боя на поле лекари вышли. Кому можно помочь, оказывали помощь. Прямо на бранном поле шили раны. Некоторым прижигали их кипящим маслом. От ожога, от боли иные раненые теряли сознание. Еще неизвестно, что хуже – рана или ожог? Матвей, как увидел, возмутился.

Однако ругаться или поучать на поле боя бесполезно. Да и учились ли эти лекари у какого-нибудь грамотного врачевателя – неизвестно. Хоть уже существовали университеты в Болонье, Париже и Монпелье. Эти лекари их точно не оканчивали. Образованных врачей можно по пальцам пересчитать и на поле боя их точно не будет, ибо осели в городах. Правда, с увеличением числа дипломированных специалистов врачи появились в полевых лазаретах, рядом с местами битвы, за передовой. Так, и сама передовая появилась при позиционной войне, с появлением огнестрельного оружия. Впрочем, ко времени битвы при Форбии в Китае уже был изобретен черный порох, в германских землях – подковы для лошадей, в Индии – шахматы, в Греции – греческий огонь.

Матвей среди павших увидел рыцаря-лазарита, который благодарил за помощь. Изувечен, левая рука отрублена по локоть, на правом бедре – глубокая, до кости, рана. Поскольку прокаженные боли не чувствуют, рыцарь бился, пока не упал и не умер от кровопотери. В горячке боя Матвей потерял его из виду.

Обе стороны разошлись. Оказывали помощь раненым, тяжелых или безнадежных добивали. Жестоко, но так поступали обе стороны, чтобы не мучились, такое милосердие было.

Военачальники оценивали потери, строили планы на следующий день. Бейбарс предположил, что завтра рыцари и их союзники оставят прежнее построение, которое имело слабые места. Обсудил план с командирами мамлюков и предводителем хорезмийцев. План с некоторыми поправками приняли. Основной удар должны были нанести хорезмийцы по воинам эмиров, которые располагались в центре. Если они дрогнут, армию христиан удастся расчленить на две части, каждую из которых легче разбить по отдельности.

Со стороны Готье и эмиров разбора прошедшего столкновения и анализа сделано не было. Не удалось разбить врага сегодня, получится завтра. Потери у рыцарей и союзников есть, но они не катастрофические. И рыцари, и воины эмиров полны решимости завершить столкновение победой.

Утро 18 октября началось с атаки египетских войск. Войско христианской армии заканчивало построение. Впереди Матвея стоял только один ряд рыцарей и один оруженосцев, а не два, как вчера. Сам Матвей вчера на поле боя обнаружил секиру – эдакий топор с широким лезвием и длинной рукоятью. Оружие серьезное, не всякая броня выдержит такой удар. Правда, владелец секиры должен иметь хорошую физическую форму. Матвей был на голову выше многих в войске. Секиру вчера отмыл от крови и утром сунул топорищем за пояс. А в руки взял копье – оружие не столь смертоносное, как секира, зато им можно действовать на дистанции, не подпуская врага близко.

Бейбарс бросил конных хорезмийцев на всадников обоих эмиров. Схватка закипела жестокая. Около часа сеча шла с попеременным успехом, но сказался численный перевес хорезмийцев. Центр начал пятиться, оголяя фланги рыцарей справа, а бедуинов – слева. И все же эмиры увели остатки кавалерии. У Аль-Мансура осталось всего 280 всадников, половина из которых была ранена.

Крестоносцы в начале битвы ринулись на мамлюков, и египтяне стали нести потери, ибо у рыцарей лучше защита – латы, шлемы, щиты. И уже мамлюки уступали метр за метром. Но хорезмийцы, рассеявшие конницу эмиров, ударили во фланг, в тыл. Рыцари оказались в полуокружении, пришлось перестраивать ряды. Матвей из третьего ряда оказался в первом. Перед ним возник заросший волосами хорезмиец. Злобно сверкая глазами, он размахивал саблей, норовя нанести режущий удар. Матвей, держа копье обеими руками, всадил рожон во врага. Хорезмиец пытался саблей отбить древко в сторону, не получилось, стал заваливаться назад. Матвей тянул древко на себя, а стальной наконечник застрял между ребрами. Пришлось бросить, выхватить секиру. Возможно, существовали приемы боя для этого оружия, но Матвей их не знал. Благо было преимущество в силе и длине рук и топорища. С каждым выдохом удар, то влево, то вправо. То один враг упадет, то другой свалится со страшной раной грудной клетки.

Против Матвея вышел до пояса голый настоящий богатырь. Роста небольшого, до плеча Матвею, зато состоит из одних мышц, что под кожей бугрятся. И в плечах широк. У хорезмийца и оружие под стать – дубина, усыпанная железными шипами. По спине Матвея пробежал холодок. Но убояться, назад отступить никак нельзя. Матвей секирой отбивал удары дубины, сильные удары. Уставал возносить молитвы, чтобы топорище выдержало, не треснуло. Но дерево оказалось прочным, да еще на небольшом расстоянии от обуха железной полосой усилено. Богатырь уже вспотел весь, ибо дубина даже на вид массивна да страшна.

Все же уловил момент Матвей, принял удар дубины, отбил и тут же, собрав все силы, секирой взмахнул вверх и вправо. Раскроил хорезмийцу череп. Тот замер на мгновение и рухнул. Матвей победно секиру вскинул, обернулся, а живых – никого. Либо неподвижно лежат, либо лежат и стонут от ранений.

И у хорезмийцев ситуация не лучше. А мамлюки уже на бедуинов и с фронта, и с флангов насели. И вдруг удар в живот. Матвей сначала боли не почувствовал, но потом его охватила слабость. Он выронил секиру, ухватился за древко стрелы, торчащей из живота, а в глазах уже потемнело, упал на спину, закрыл глаза. А среди павших уже хорезмийцы шастают. С рыцарей снимают перстни и шейные цепочки с крестиками. На Матвея внимания не обратили. При ранении в живот исход всегда один – смерть.

В итоге погибли более пяти тысяч рыцарей, восемь сотен попало в плен, из которых большая часть были ранены. Мамлюки за них собирались взять выкуп. В плен попал и Готье, а также магистр госпитальеров Гийом де Шатонёф. Из рыцарей уцелели, не попали в плен, не были ранены лишь 33 тамплиера, 27 госпитальеров и 3 тевтонца.

Магистр тамплиеров Арман де Перигор, архиепископ Тирский, был убит.

Готье де Бриенну досталась тяжелая доля. Его отвезли в Яффу, жестоко пытали, потом распяли на городской стене.

Патриарх Иерусалимский укрылся в Акре. Пленных рыцарей обозленные потерями мамлюки продали в рабство на невольничьих рынках.

Иерусалимское королевство оказалось после битвы при Форбии в более тяжелом положении, чем до сражения. Оно не могло собрать сильную армию. Не принесла победа успеха и Айюбидам[1]. Хорезмийцы были разбиты в 1246 году Эль-Мансуром. Бейбарс был арестован и умер в тюрьме. В этом же году хорезмийцы взбунтовались, потому как не получили за службу обещанных земель. Были окружены и уничтожены мамлюками по распоряжению султана. Убили всех – мужчин, женщин, детей. Больше об этом народе никто никогда не слышал. Зло вернулось к своим прародителям.

Матвей пришел в себя в сумерках – уже большое везение, что не умер, не добили хорезмийцы. Скосил глаза влево, затем вправо, рядом мертвые тела, сильный запах крови, обильно пролитой на многострадальную землю. Тишина. Это завтра пройдут трофейщики из обоза, соберут оружие, щиты, латы снимут, у кого они остались. Железо стоит денег. Потом погребальные команды. Христиан похоронят, а хорезмийцев сожгут на общем погребальном костре. Они, по своему обыкновению, вечером устроили пир в ознаменование победы, а утром уйдут. Все ценное с убитых уже сняли, зачем оставаться?

Преодолевая слабость, Матвей правой рукой дотянулся до бокового кармана. Лишь бы склянка не разбилась, уцелела. В пылу схватки Матвей и с соседями сталкивался, и сильные удары получал. Нащупал, достал из кармана, поднес к глазам. Цел пузырек! Зубами вцепился в пробку, вытащил, в рот сразу пролился эликсир. Вкуса нет, как и у воды, но на языке легкое жжение, покалывание вскоре появилось. Довольно быстро стал чувствовать, что появляются силы. Уже и левой рукой смог владеть.

Обеими руками ухватился за древко стрелы, напрягся, выдернул стрелу, присмотрелся к наконечнику. Для большего поражения рыцарей наконечники ковали граненые узкие, дабы стрела прошла через смотровые щели шлема, сочленения жестких лат либо пробила кольчугу. При стрельбе по пешим воинам, из защиты имевшим только шлем и щит, применялись наконечники листовидные, широкие, наносящие обширные раны. Если такую стрелу тащить из тела раненого, то она наносит дополнительные травмы, потому как наконечник тащит за собой куски мышц, сухожилия, сосуды.

Наконечник был именно узкий граненый. Ведь лучник целился по рыцарям. На Матвее была белая накидка с крестом. В центр креста стрела и угодила. После того как удалил стрелу, в животе тепло разлилось, стало происходить какое-то движение, похожее на кишечную перистальтику. И силы прибывают, голова не кружится, слабость уходит. Почувствовал достаточно сил, чтобы сесть. Опираясь руками, сел.

Накидка на животе заскорузла от крови, но ладонь не пачкалась, стало быть, кровотечение наружное остановилось. С внутренним, в брюшную полость – неизвестно, но, похоже, и там идет восстановление. Еще несколько минут, и Матвей встал, покачиваясь. Вспугнул мародера, видимо из деревни Форбия, что неподалеку. С воплем потрошитель мертвых рванулся прочь, упал и уже на четвереньках, подвывая, пополз. В негодовании Матвей схватил копье под ногами, метнул в негодяя и, наверно, попал. Ибо завыл дурным голосом мародер, но пополз быстрее и исчез в темноте. Сил уже хватило, чтобы идти, но в какую сторону? Пойдешь не туда – попадешь в лагерь хорезмийцев, где тебя показательно казнят, предварительно подвергнув пыткам. И ночь безлунная и без звезд, сориентироваться по сторонам света невозможно.

Просидел до рассвета на бранном поле. Вокруг мертвые, но они вреда не нанесут. Неприятно, но это лучше, чем попасть к хорезмийцам. Да и когда разглядел деревню на юге, а палатки лагеря крестоносцев на востоке, на холме, раздумывал, что предпринять? Идти к рыцарям? А если там победители? Рассвело уже достаточно, чтобы можно было прочесть буквы или цифры. Достал замусоленный листок из внутреннего потайного кармана, где он хранился, развернул. Путешествие в Палестину, в Святой город, не оказалось удачным, надо признать. Но опыта он набрался. Причем отрицательный опыт зачастую лучший учитель, чем случайная победа. Это еще большая удача, что уцелел. Громко и четко прочитал цифры и очутился во дворе аптеки. Но не как прежде, в одежде непорядок. В привычной одежде, но на рубахе подсохшее кровавое пятно на животе.

Задрал рубаху, на коже живота едва заметный белесый рубчик. Когда рана свежая, рубец красный, с годами светлеет, приобретает цвет кожи, так что его не всегда при беглом осмотре обнаружить можно. Как идти домой в испорченной рубахе? Отстирать даже мылом такое пятно невозможно. Рубаху надо снять и выкинуть, но как объяснить маме и Мари, которые встречают его с работы, исчезновение рубахи? Решил соврать, что химикаты попали, причем насквозь. Они знали, что он возится в подвале с разными веществами, зачастую дурно пахнущими, от которых одежда пропитывается запахами неприятными, стойкими, поэтому вполне поверят.

Так и сделал. Рубаху снял и скомкал, решив выбросить в ближайшую урну. Курточку запахнул поплотнее, чтобы не видно было голого тела, и домой. Рубаху выкинул по дороге. И в памяти зарубки сделал – всегда себя осматривать по возвращении. А еще – зря на рожон не лезть, повезло, что в кармане склянка с эликсиром была. Иначе бы смерть неминуемая. И родители знать бы не могли, где их сын сгинул.

Мамы дома не было, Мари сказала, что ушла к соседке. Но Мари глазастая, сразу заметила отсутствие рубахи. Матвей озвучил свою версию – прожег на работе кислотами. Судя по взгляду девушки, засомневалась она. Но рубаху чистую нашла и протянула.

– Надень, а то мама заметит, будет ругать.

Кто бы сомневался? На каждую покупку деньги выкраивали. Одну рубаху или сарафан для женщин купить не проблема, хуже с обувью. Кожаные сапоги стоили дорого, нужно было с жалованья понемногу откладывать два-три месяца. Матвей решил из тайника взять деньги и на следующий день купить рубаху такой же расцветки.

Есть хотелось, как волку зимой, но надо ждать, когда вся семья соберется. Прилег на топчан, стал осмысливать опыт Палестины. Еще раз убедился, уже на собственном опыте, в эффективности и великой пользе эликсира жизни. Не будь его, умер бы от раны под Форбией. То, что выжил, – заслуга философского камня. Пель, при всем своем уме, обширных знаниях, камень получить не смог. Крупицы золота добыл, но не исключено, что простой химической реакцией из каких-то природных сплавов.

Почитать бы умные книги. Но в библиотеке Пеля нужных Матвею нет. Правда, в кабинете у аптекаря стоит большой, в рост человека, сейф немецкого производства. Матвей полагал – для хранения денег. Но один раз, когда Пель деньги убирал, заметил в сейфе пару старинных фолиантов. Древние – потому что на пергаменте, а не на бумаге. Стало быть, ценность для Пеля большую представляют. Забраться в сейф невозможно, ключи Пель носит в кармане жилетки на железной цепочке.

И решил Матвей все свободное время уделить Императорской публичной библиотеке. Основана она была в Петербурге императрицей Екатериной II. Возводилось здание по проекту Е. Т. Соколова очень долго, и открылась библиотека в 1814 году. В 1845 году была основана еще одна, Библиотека Русского географического общества. В обеих простолюдинам дозволялось читать книги в читальном зале, домой разрешалось брать лицам дворянского звания, которые осознавали редкость и ценность некоторых книг. А простолюдины иной раз листки на самокрутки пускали. Может, и не сами, а домашние, но суть не менялась – портили.

Так и поступил. На следующий день, в воскресенье, направился в Публичную библиотеку. Ошеломлен был. Настоящий дворец! Дубовые шкафы, столы в читальном зале зеленым сукном покрыты. И тишина, хотя в зале десятка два человек есть. Только шуршание страниц иногда слышно. Библиотекарь вначале засомневалась, что Матвей сможет прочитать книгу на латинском языке. Все же молод, должность – помощник аптекаря, но ни гимназии не закончил, ни лицея, где и греческий, и латинский учат, как и французский с немецким.

Проверить решила, достала с полки книгу на латыни, открыла, ткнула пальцем:

– Прочти.

У Матвея получилось бойко и правильно перевести. Библиотекарь с трудом скрыла удивление.

Матвей думал о том, что скудное количество философского камня у него в тайнике скоро закончится. Да и не для получения золота он хотел его использовать, а только как эликсир жизни. Столько добрых дел можно сделать и для себя, и для людей, в чем сам убедился уже не единожды.

Книги по истории читал, интересно было, чем закончится война в Палестине. И по алхимии, само собой. Библиотекарь обратила внимание на его предпочтения:

– Позвольте заметить, юноша. Не получится у вас с философским камнем.

– Это почему?

– Уж сколько веков лучшие умы пытались получить его. У кого получилось? Назовите хоть одну фамилию.

– Извольте. Бернард де Тревизо, граф, проживавший на Родосе.

Матвей обратил внимание, что мужчина за ближним столом замер, прислушивается к разговору. Особенно насторожился, когда Матвей назвал имя. Но имени мало, граф мог не оставить потомкам описания технологии получения философского камня. Даже если оставил, попробуй расшифруй. У алхимиков все металлы и вещества имели свое название, ртуть меркурием называли. Ныне многие слова напрочь забыты. Да еще и писали не только на латыни, вставляли греческие слова, французские.

За три недели, проведенные в Публичной библиотеке после работы и по воскресеньям, Матвей ничего нового не узнал, ни на йоту не приблизился к разгадке. Впрочем, не он один терпел фиаско. Многие тратили годы, а то и всю жизнь, но так и не смогли узнать секрет.

Потом мелькнула мысль, а не стоит ли попробовать с помощью цифровой комбинации вернуться на Родос и убедить графа поделиться секретом. Объяснить ему, что, мол, не обогатиться хочет, а помочь больным, калекам. Хотя все клятвы – это только слова, сотрясание воздуха. Матвей какое-то время прожил с Бернардом, но не уверен был, что граф доверяет ему полностью. Однако попробовать стоит. Для начала попробовал вспомнить, в чем он был одет. Так престарелому графу будет проще его вспомнить. У стариков с памятью всегда проблемы. Что было давно, помнит отлично, а что произошло полчаса назад или вчера, забыто напрочь.

Обрадовался Матвей, что нашел выход. Готовиться стал, купил несколько листков бумаги, из аптеки забрал два карандашных огрызка, чтобы записи сделать. Надеялся, что ему удастся уговорить Бернарда открыть секрет. Должен же он понимать, что стар и может уйти в мир иной в любую минуту. Либо сам, либо убьют, как янычары при набеге. Была и толика сомнения. Граф может понадеяться на созданный им эликсир, на вечную жизнь, омоложение. Тогда зачем ему делиться секретом?

И в ближайшую субботу после работы вышел во двор аптеки, четко произнес все цифры. По его мнению, хорошо подготовился: в карманах бумага, огрызки карандашей, даже складной нож на всякий случай. Миг – и он снова очутился на той же дороге, где в первый раз увидел престарелого алхимика. Только на этот раз дорога была пустынная. Но Матвей уже знал, где дом Бернарда и поспешил туда. Уже и каменный забор виден, и дом. Что сразу насторожило – не видно никакого движения, даже не слышно щебетания птиц, которые всегда жили на деревьях виллы.

А за 30–40 шагов легкий ветерок подул порывом и стих, но принес такой тошнотворный запах мертвечины, что Матвея едва не стошнило. Обошел вокруг забора. Вот оно что. Лежали мертвые тела янычар вперемежку с разбитыми глиняными воинами. Уже птицы выклевали глаза, но ткани лиц целые. Кровь, потекшая из ран, запеклась, впиталась в землю, по ней ползают зеленые мухи.

Один из глиняных воинов лежал в пяти шагах от калитки. Видимо, пал последним, защищая графа, исполнив свой долг. Матвей вошел через распахнутую калитку. В десяти шагах от калитки лежал убитый Алонсо, Матвей его сразу опознал. Пожилой слуга делал на вилле все – готовил, убирал, стирал, ходил на рынок за продуктами. И если бы Бернард был жив, он не оставил бы тело на дорожке, как-нибудь похоронил бы, пусть и неглубоко вырыв могилу, все же грунт каменистый. Матвею спазм стиснул горло. Откашлялся, потом крикнул:

– Господин граф!

Только птиц голосом вспугнул. Тишина звенящая. Решил осмотреть дом. Может быть, граф ранен, обессилел, в помощи нуждается? Или убит? Не хотелось так думать, граф был добр к Матвею. И в последний момент успел положить стеклянный пузырек с эликсиром жизни ему в карман. Старался таким образом сберечь эликсир для потомков? Кто теперь скажет?

Матвей в сарай зашел, где раньше воины находились. Потом прошелся по территории двора, по садику за домом. Пусто! Затем уже в дом вошел, где его комната была на первом этаже и с другой стороны дома – Алонсо. Никого нет, ничего не перевернуто, все на своих местах. Стало быть, чужаки сюда не добрались. Вышел во двор, запер изнутри калитку, чтобы не было неожиданностей. И мирный житель из соседнего села мог зайти, да еще принять Матвея за мародера. Очень бы не хотелось.

Потом поднялся в покои Бернарда на второй этаж. О! Да здесь быстрым осмотром не обойдешься! Древние фолианты, а еще записи графа (Матвей уже знал его почерк). Если записи взять, получится целый мешок. Удастся ли с мешком вернуться назад? Бумага ведь тяжелая. Здесь изучить? Так сколько времени уйдет! Не один день, а скорее всего не отделаешься неделей. А еще надо что-то есть и пить. Пить – так вода в колодце есть; не барин, можно набрать. А продукты покупать на базаре. Деньги нужны, но у графа где-то должны быть.

Не знал Матвей, что обезлюдело соседнее село. Часть жителей при приближении османов успели убежать, других взяли в плен, чтобы продать в рабство. А кто сопротивлялся – убили. И село пустое, разграбленное, потому как и птицу, и коров, и овец османы увели с собой. И не эти, которые перед виллой лежат убитые, ибо живности нигде не видно.

Огорчился Матвей из-за того, что перенос хоть и произошел, но на несколько дней позже. Не застал он графа, цели не достиг. Чтобы время не терять, стал просматривать манускрипты. Брался за фолиант, пролистывал. Если ничего по алхимии не было, откладывал в сторону. Ибо попадались описания мореплаваний разными людьми, трактаты по медицине и астрономии. Разносторонне пытался развиваться граф.

К вечеру проголодался Матвей. Спустился вниз, на кухню, где печь была, где Алонсо готовил. Нашел несколько сухарей, в кувшине – слегка подсохшие маслины. Найденное разделил пополам. Одну часть съел, другую оставил на завтрак, чтобы не терять драгоценное время из-за похода на рынок.

Еще несколько часов сидел с масляным светильником, пока не устали глаза. Зато многие фолианты отложил в сторону как не интересующие его по тематике. Так ведь мало записи пролистать, при дневном свете необходимо осмотреть лабораторию. Вполне может статься, что там обнаружится эликсир жизни. Зачем ему пропадать? С собой заберет! Вон как эликсир его выручил, если откровенно – спас от смерти в бою под Форбией.

Уже поздно ночью, когда на небосклоне зажглись яркие звезды, какие бывают только на юге, устали глаза, внимание стало рассеиваться. Все, хватит! Спать! Улегся прямо в кабинете графа, на его ложе. Вопреки ожиданиям, топчан вовсе не такой мягкий, как подумалось сначала Матвею. Хм, условия спартанские, хотя Бернард мог позволить себе в соответствии с дворянским происхождением и доходами даже роскошь. Уснул Матвей сразу и крепко. Говорят, на новом месте бывает бессонница. Матвей полагал, что после трудового дня, наоборот, спится крепко. Это бездельники маются бессонницей, баранов считают. Или люди больные, им простительно.

На небосклоне сияла полная луна, в такое время всякая чертовщина происходит. Во второй половине ночи Матвей проснулся. Показалось, что есть в комнате кто-то, движение ощутил. Пожалел, что не положил рядом с лежанкой какое-либо оружие – нож, топор. Да хоть бы с поля боя, где мертвые османы, ятаган прихватил. Однако побрезговал. На тех ятаганах кровь невинных людей.

Приоткрыл глаза. Точно! Двигается кто-то вполне уверенно, как у себя дома. Вор? Или грабитель, узнавший, что граф покинул дом, и решивший поживиться? Матвей сел на лежанке, хриплым спросонья голосом спросил:

– Ты кто такой и по какому праву здесь находишься?

В ответ тихий смешок, потом легкий удар кремня о кресало, искры и робкий поначалу огонек масляного светильника. Перед Матвеем в коричневом балахоне возник сам Бернард. Только странно то, что он был, как приведение, полупрозрачный. У Матвея волосы на голове поднялись. Граф заговорил, но голос его тихий, шелестящий – шепот, а не голос:

– Рад видеть тебя живым, Матвей. Хорошо, что ты вернулся, очень вовремя. Потому что сегодня полнолуние, и мы можем пообщаться.

– Ты… мертвый? – Матвей едва выдавил из себя эти слова.

– Да. Убит янычарами. Что тебя так удивляет? Все мы пока смертны, увы. Зато ты исчез неведомым образом и вновь появился. Делаю вывод – ты не так прост, Матвей. А обнаружил ли ты мой подарок?

– Да, благодарю. В кармане склянка. Сначала не понял, что это, но позже догадался. Мой нынешний учитель занимается алхимией, какие-то знания от него перенимаю, хотя он к тайнам меня не подпускает. И в другие времена и чужие земли удается перенестись тайком. Хозяин мой не подозревает, что одну из его тайн я открыл.

– Я всегда чувствовал, что ты не такой, каким хотел казаться. А поскольку ты разгадал, что в склянке, явился узнать тайну эликсира жизни.

– Именно так, Бернард! Этот эликсир спас мне жизнь в битве при Форбии. Это в Палестине.

– Тогда почему припоздал? Почему не появился до нападения янычар?

– Промашка в несколько дней от меня не зависит. Сам хотел тебя увидеть, за эликсир слова добрые сказать. А уж если секрет откроешь, до конца дней своих благодарен буду и обязуюсь применять его на благо нуждающихся, но не для обогащения.

– Хотелось бы верить, хотя ты простолюдин, не дворянского звания, когда обещания даются порукой чести.

– Тут уж ты волен решать, достоин ли я.

– Времени у меня мало, только до первых лучей солнца. А еще завтрашняя ночь. Следующее полнолуние через двадцать восемь дней, лунный месяц. И свидимся ли еще – не знаю. Не хочу, чтобы знания мои, собранные за десятки лет трудных изысканий, пропали бесследно. В этой комнате ты ничего не найдешь. Есть древние манускрипты, но там факты исторические, а самое ценное – в моей лаборатории. Спустимся туда, захвати светильник. Кстати, перо, чернильницу и бумагу не забудь.

Матвея аж затрясло. Неужели удача? Причем он и надеяться на такое везение не мог.

Пока Матвей нашел чернильницу, несколько перьев да пару листков бумаги, видение Бернарда пропало. Был – и нет. Матвей направился вниз, освещая себе путь светильником. А граф, его видение, уже в лаборатории. Хихикнул.

– В моем новом облике есть и плюс. Могу перемещаться сквозь стены. Но телесно воздействовать на живых не удается. Кстати, слева на полке есть мешочек с золотыми монетами. Забери, все равно грабители и сюда доберутся, все мало-мальски ценное вынесут.

Это верно. Матвей уже с разрешения хозяина опустил увесистый, хоть и небольшой мешочек в карман. Золото – металл тяжелый.

– Теперь записывай и смотри. Берешь унцию серы, добавляешь несколько капель крови. Обязательно человеческой, живой. Можешь палец уколоть. Потом…

Матвей едва успевал записывать. А граф появлялся у полки с химикатами, показывал пальцем. Матвей подходил, читал наклейку на склянке или горшочке, нюхал. Перед ним открывался величайший секрет древности, причем не раскрытый до сих пор. Энтузиастов-алхимиков поубавилось, поскольку никто за много веков не похвастался открытием. А теперь Матвей засомневался. Если Бернарду удалось, вполне может получиться и у других. Но секрет они унесли в могилу. Причины могут быть разные.

К примеру, кто-то неосторожно поделился открытием с друзьями. Блеск золота затмевает разум. Плодами открытия захотели воспользоваться, первооткрывателя убили. Но вот воспользоваться не удалось, потому что алхимик какую-то мелочь не досказал, вероятно – специально. Либо алхимик поспешил с философским камнем к правителю – королю, императору, фараону. Правители могут именоваться по-разному, но суть не меняется. Они действуют прагматично. Чтобы уберечь секрет, могли алхимика навечно заточить в тюрьму либо отдать палачу, ведь правители не любят, когда кто-то иной, кроме них, может иметь много золота. Рациональное зерно в таких рассуждениях есть, может рухнуть торговля. Золото – это и деньги для торговли, и зримое богатство в подвалах казначейства. Металл на все времена, притягивающий мысли, зачастую недобрые. Сколько злодеяний из-за него свершилось – подсчету не поддается!

А Бернард продолжал диктовать:

– Долить ложку винного уксуса, оставить на горячем песке, пока прочтешь молитву «Отче наш», затем снять и бросить щепотку зеленого меркурия…

Запомнить ингредиенты и порядок действия, даже обладая хорошей памятью, непросто. Поэтому Матвей старался записывать все детали, казалось бы, незначительные. Потом может оказаться – они важны, а спросить не у кого будет. Торопливость приводила к кляксам. Повторял мысль снова. Наверное, час ушел на запись, а то и больше. У Матвея часов нет, а во времена Бернарда были водяные, песочные и огромные – на башнях замков или ратушах. Но понятие о времени было.

С опасением и досадой увидел, как на востоке появилась серая полоса, предвещая скорый рассвет. Заметил это и граф.

– Отдыхай. В деревню на рынок не ходи, нет там живых. В подвале дома есть копченая рыба, окорок. Как-нибудь перебьешься. А следующей ночью я появлюсь снова. Так много рассказать надо! Жаль, что не раскрылся ты передо мной ранее. Я уже стар, а учеников не было. Опасался знания сокровенные передать человеку недостойному. Знаешь…

Не досказал граф, растворился в воздухе, как утренний туман над водой. Матвей поднялся в комнату графа. Запах здесь своеобразный – пахло красным деревом от мебели, маслами, чем-то непонятным, но приятно. Было ощущение, что от запаха мозг по-другому работал. Кому скажи – не поверят.

Лег Матвей на графский топчан, листы исписанные рядом положил да и уснул. Проснулся за полдень, отдохнувший, в отличном настроении. Еще бы! Граф сам поведал, как создать философский камень. Это ли не удача! Приподнялся на локте, а листков-то и нет. Неужели пригрезилось? В полнолуние каких только снов не увидишь! Испуг, разочарование, горечь потери… Ибо все запомнить не смог. Посмотрел вниз, а листки на полу. Видимо, сквозняком сдуло. Сразу радость, облегчение и ликование! Не зря вернулся на остров.

По совету графа спустился в подвал под кухней, вотчиной слуги Алонсо. Везде идеальный порядок, какой редко у мужчин бывает. Это женщины аккуратны.

На веревочке висят небольшие копченые рыбешки вроде воблы, а на крюке железном – настоящий окорок, почти целый. На вилле это как неприкосновенный запас на случай непогоды. Об осаде усадьбы никто не думал, Бернард подумать не мог, что османы осадят его дом. Хотя… Для чего тогда он создал глиняных воинов? Вероятно, чтобы обезопасить виллу от разбойников. И не прогадал, Матвей был свидетелем ночного нападения. Но главную опасность представляли янычары. Но все они полегли от големов. Скорее всего, это были все воины с судна. Если бы оставались еще османы, обязательно бы выслали вслед ушедшим лазутчиков узнать, почему и куда пропали семьдесят воинов. Семьдесят янычар – серьезная сила. А раз так, на острове, кроме рыцарских крепостей, есть еще воинские лагеря. Не исключено, что капитан судна сделал именно такой вывод. Пропавших искать не стал и отчалил, чтобы доложить султану или визирю о пропаже воинов и опасности на Родосе.

Окороку Матвей обрадовался. И дома, в северной столице, пробовать его приходилось редко, потому что стоил изрядно. Окорок – продукт вкусный и сытный. К куску окорока бы ломоть хлеба, и можно жить! Судя по почти целой ноге, хватило бы на неделю, ежели есть три раза в день. Ножом отхватил ломоть с ладонь размером, понюхал. Откусил. Боже! Как вкусно! Неужели есть люди, которые могут позволить себе пробовать такую вкуснятину каждый день? Кусок съел прямо в подвале.

Немного подумав, отрезал такой же. Графу, поскольку он теперь привидение, мясо не нужно, Алонсо убит. Если Матвей не съест, ветчина через время пропадет. Да пусть лучше брюхо лопнет! В подвале еще нашлись орехи фундук в небольшом глиняном кувшине. Их тоже съел пригоршню. Напившись воды, почувствовал себя сытым. Единственное, что мешало теперь, – мерзкий трупный запах от павших янычар. Как ветер дул с той стороны, не помогали закрытые двери и окна. Да и закрывать невозможно – жара, сразу от пота мокрый становишься.

Спустился в лабораторию. Граф человек пунктуальный, но по-другому с химией нельзя. На каждой колбе, склянке бумажки нанесены с надписями на латыни. Все осмотрел. Многие надписи в сокращенном виде, но понятны. Только на одной склянке две буквы с точками. Философский камень? Не подходит, нет буквы «Р», первой буквы от латинского petra – «камень». Или все же эликсир жизни? Вторая буква «V», от латинского vitae – «жизнь». Да что он теряет? Взял склянку, вышел за калитку. Выбрал относительно целого истукана, у которого не было одной руки и ноги. Капнул ему пару капель на лицо. Жидкость почти сразу впиталась в сухую глину. Несколько минут ничего не происходило, и Матвей уже расстроился. Если в склянке эликсир жизни, то несколько драгоценных капель потрачены впустую. Но дальнейшие события его испугали. Истукан зашевелился, опираясь на единственную руку, сел, осмотрелся, потом подтянул к себе отрубленную руку, приставил. Таким же образом приставил и ногу.

Поднялся, а уже и следов разлома глины не видно. Повернулся к Матвею, который замер. Что у истукана в голове, если там и мозгов-то нет? Вообще непонятно, как они двигаются, если нет костей, мышц, как и глаз. Но силы у голема много, это Матвей на себе прочувствовал, когда боролся в шутку по просьбе Бернарда.

Голем признал Матвея за хозяина. Либо потому, что тот оживил его эликсиром жизни, либо как-то незримо помог призрак Бернарда. Пусть он сейчас не виден, но Матвей ощущал его присутствие, была какая-то связь на мистическом уровне. Голем склонил голову. Матвей выдохнул, ситуация разрешилась.

– Собери мертвые тела и сбрось в море. Оружие и деньги, если найдешь, сложи во дворе.

Сомнительно, что у янычар будут золотые цехины, но все же… Не пропадать же добру, к тому же наверняка награбленному.

Голем принялся за дело. Матвей взобрался на каменный забор. Было интересно, за сколько времени управится с одним трупом глиняный истукан. Да еще с забора хорошо видно окрестности. Остерегаться надо, потому что не ясна обстановка на острове. Голем вернулся через час. Ориентировочно, конечно. Э, на семь десятков мертвых тел уйдет много дней, и они будут смердеть, привлекая диких зверей вроде шакалов или птиц – ворон, стервятников. Да мало ли другой живности, питающейся мертвечиной?

Когда голем вернулся, Матвей приказал:

– Выбери себе глиняного воина из тех, кто получше сохранился, оживим тебе помощника.

Такой только один нашелся, от остальных фактически черепки. Видимо, в злобе янычары топтали упавших големов, рубили их ятаганами, ибо куски мелкие, и Матвей сомневался, удастся ли их собрать. Жалко было эликсира, тем более големов с собой в Петербург не заберешь. А было бы здорово таких работников и защитников иметь! Узнать бы у Бернарда, как он их создал, заставил двигаться, исполнять приказы. Не исключено, что такое можно повторить в своем городе. Потом передумал. Где их хранить? Да и испугаются жители истуканов, сообщат в полицию. Големов арестуют либо разобьют на куски, все же глиняные, неживые, хоть и двигаться способны. Интересно стало – знает ли о големах Пель? Встречался ли с ними? Как убедился Матвей, цифровой код мог забросить немного не в ту дату либо в другую местность – скажем, в соседнюю деревню. И тогда все пойдет совершенно по-другому. Матвей же повлиять на события никак не может.

Действующий голем кое-как собрал все близлежащие отломки, сложил их, а Матвей накапал эликсир жизни. И второй истукан ожил. Уже вдвоем взялись за мертвых. До вечера всех убрать не успели, но поскольку, по указанию Матвея, начали с тех, кто ближе к вилле, запаха поубавилось. Да и ветер сменил направление, теперь дул в другую сторону. Как стало темнеть, Матвей приказал истуканам собрать железные палки, привычное им оружие, и быть во дворе для охраны. Калитку запер.

Поужинав ветчиной и орехами, улегся на топчан графа. День выдался беспокойный, но физически неутомительный. И все же вздремнуть до полуночи не помешает. Заснул сразу, предвкушая скорую встречу с алхимиком. У Матвея вопросов много, как бы не забыть чего.

В полночь Матвей проснулся от присутствия кого-то в комнате. Открыл глаза – перед ним темное пятно.

– Учитель, вы здесь?

Прошелестело в ответ:

– Полночь, я обещал быть.

– Я должен повиниться. В лаборатории нашел эликсир жизни, воскресил двух глиняных воинов. Невмоготу дышать трупными запахами, до тошноты. Воины носят трупы на берег, бросают в море. Пусть рыбы сожрут янычар!

– Ты сделал и плохо, и хорошо. То, что воины очистят землю вокруг дома, это славно. Зачем им смердеть? И прохожие пугаться будут. Плохо, что поторопился. Чтобы оживить, заставить срастись черепки, двигаться, нужна одна капля эликсира. Ты капал две. Отныне этих двух может убить только вода. Если истукан целиком упадет в реку или море, глина размокнет, потеряет форму, то истукан превратится в ком глины.

– Вы намекаете, учитель, на возможный бунт? Ведь, случись нападение, почти неубиваемые истуканы очень хороши.

– Все может быть, надо предусмотреть все варианты! Ладно, послушай другое, как я эликсиром болезни лечу.

– Вроде, пока я на вилле жил, не видел, чтобы вы болящих принимали.

– В селении, мой друг. Что им здесь делать? Вдруг увидят то, что им не надо видеть?

И Бернард принялся рассказывать, какие болезни удалось излечить и как. Кому-то капли помогли, а некоторым – тряпицы, смоченные эликсиром и прикладываемые к месту переломов. Об этом Матвей слышал впервые. Впрочем, опыта медицинского применения у него было мало. Девушка, сбитая лошадью, отец с переломом пальца и он сам, раненный в живот.

Вдруг окно осветилось яркой вспышкой. Матвей кинулся к окну. Горела хозяйственная постройка – кухня, под которой подвал с вожделенной ветчиной. Вокруг огня, рвавшегося из окон, бегали два истукана. Они подожгли или тушить пытались? Но в руках ведер с водой не видно. Повернулся Матвей к Бернарду, дабы совет получить, что предпринять. А нет привидения.

– Учитель!

Без ответа. А огонь все сильнее, и как бы на дом не перекинулся, искры от пожара во все стороны летят. Понял – надо спасаться. Пузырек с эликсиром жизни кинул в карман. Листочки с технологией изготовления эликсира из кармана и вовсе не доставал, это ценность величайшая. И будет ли в будущем он воссоздан – еще вопрос. Раздался сильный удар в дверь. Матвей выглянул в окно. В дверь ломился один из големов, второй стоял, держа в руке горящую головню. Не сама кухня вспыхнула, истуканы подожгли и сейчас хотят дом поджечь.

Матвей едва не застонал в расстройстве. Своими руками оживил, потратив драгоценный эликсир! Да что с них взять, если нет души, чести, мозгов!

Пока голем не сорвал дверь, а это дело нескольких минут, Матвей достал листок с цифрами, громко и четко прочел. И ничего не произошло. Остался стоять в комнате. Только удары прекратились. Посмотрел в окно, а истуканов нет. Подумал – сбой какой-то. Либо переволновался, цифры нечетко произнес. Повторил, на этот раз удачно.

Снова во дворе аптеки оказался. Похлопал себя по карманам. Склянка с эликсиром здесь, листки с порядком изготовления эликсира в другом кармане. Ох, какая досада и промашка! Мешочек с золотыми цехинами остался в комнате графа. Жаль, монеты позволили бы купить или арендовать дом, приобрести химикаты и немудреное оборудование, самому сделать по рецепту Бернарда эликсир. То ли огорчиться упущениям, то ли радоваться, что обошлось и он благополучно в свой город вернулся? Махнул рукой и побрел домой. Хватит с него приключений, надо перевести дух.

Поужинал, даже с Мари прогулялся к Бирже, где с лотков продавали калачи и пирожки с разной начинкой, да квас и леденцы на палочке, глиняные свистульки для детворы. Надышаться воздухом родного города не мог. Ни мертвым духом не пахнет, ни гарью.

Утром в церковь пошли всей семьей, как принято по воскресеньям. А после заутрени – завтрак. А мальчишки-газетчики оглушают криками:

– Необычное происшествие! Покупайте «Петербургские вести»!

Также предлагают и другие газеты. Оживление необычное. Многие люди покупали разного рода «Вестники». И Матвей не удержался, купил, а начал читать – оторваться не смог, остановился.

«Вчера вечером на Невской першпективе были замечены два необычных человека. Вызванный дворником Галямовым околоточный надзиратель не мог поверить своим глазам. По тротуару шли глиняные люди, причем без всякой одежды. Поначалу околоточный надзиратель Максимов подумал, что глиной шутники обмазались. Прохожих повеселить или попугать. На настоятельные просьбы пройти в полицейский участок они не реагировали, бросились бежать и попали под подводу ломового извозчика. Каково же было удивление надзирателя и любопытствующих горожан, когда они увидели только глиняные черепки. Никаких признаков человеческих тел внутри. Граждане заподозрили нечистую силу, вызвали дьякона из ближайшего храма, который провел обряд очищения от сатаны».

Матвей шокирован был. Оказывается, после первого прочтения цифрового кода в Петербург перенеслись оба глиняных воина, а уже потом Матвей. Почему? Неужели оттого, что он вдохнул в глиняные черепки нечто вроде жизни?

Примечания

1

Средневековая мусульманская династия ближневосточных правителей курдского происхождения (1169–1525).

Content

Юрий Корчевский
Грифоны Васильевского острова. Попаданец в альтернативное время

Глава 1 Ученик Пеля

Глава 2 Святая инквизиция

Глава 3 Казнь

Глава 4 Алхимик

Глава 5 Гален

Глава 6 Империя

Глава 7 Венеция

Глава 8 Дож

Глава 9 Прокаженные братья

Глава 10 Форбия

Примечания