Александр Руж

Призрак Заратустры

Вступление

Пустыни Южного Туркестана. Кто никогда не бывал здесь, тот не оценит их оглушающей разум огромности, космического безбрежия, с которым не сравнится безбрежие самого большого из земных океанов. Иногда кажется, что они втягивают в себя живое, как пылинку, чтобы иссушить, превратить в лишенную влаги оболочку и смешать ее с красно-желтыми песками.

Но это впечатление обманчиво. Пустыня не лишена жизни и не так уж безжалостна к своим обитателям. Вот столбиком застыл тушканчик — привстав на задних лапках, он настороженно крутит головой, попискивает и совсем по-детски шмыгает носом. Недалеко от него под верблюжью колючку юркнула ящерица-круглоголовка, а чуть поодаль грациозно проползла гадюка. В небе, едва тронутом рассветными лучами и потому пока еще имеющем цвет слегка разбавленных чернил, порхают первые утренние жаворонки.

Пустыня не мертва, пустыня живет!

Представления дилетантов, знающих о ней только по книжкам, во многом расходятся с реальностью. Почему-то принято считать, что пустыня однообразна. Это не так. Начнем с того, что контуры ее причудливы и неожиданны: полотно, изборожденное извилистыми складками, то провисает, устилая дно впадины, оставшейся от пересохшего озера, то взбирается вверх и покрывает холм, из вершины которого, если присмотреться, торчит зубец античной крепостной стены.

Да! Были времена, когда эту местность, помимо змей и тушканчиков, населяли люди. По ней текли реки, от них ответвлялись рукотворные каналы и орошали земледельческие угодья. Здесь продвигались бесчисленные войска хана Чингиса, Тамерлана и Александра Македонского; каждый из них, сокрушив вражеские форпосты, возводил свои собственные, чтобы закрепить эти земли за собой. Плодородие Средней Азии в древнюю эпоху выглядело неистощимым, и она считалась лакомым куском для завоевателей. Но проходили века, тысячелетия, реки мелели и пересыхали, поля съеживались, сдавая позиции шаг за шагом, а их место занимали пески и растрескавшаяся глина, именуемая такыром.

Обезлюдели туркестанские раздолья. Заметенные до обвалившихся крыш руины былых укреплений и редкие кишлаки, разбросанные по необозримому пространству, — вот все, что напоминает о давнем коловращении могучих восточных цивилизаций близ отрогов Тянь-Шаня и Памира.

И все же нельзя сказать, что растерявшие свою плодородную ценность равнины и взгорки никому теперь не интересны. То тут, то там меж морщинистых дюн появляются наездники, большей частью вооруженные. Они передвигаются, как привидения, почти беззвучно, если не считать поскрипывания седел и шороха песка под копытами лошадей. Куда они держат путь, какова их цель? Для дехкан — жителей кишлаков — это вопрос насущный, ибо время от времени привидения облекаются в плоть и под грохот выстрелов врываются в их улочки и жилища, учиняя разбой и грабеж.

Однако нынешним утром — а дело происходило в начале июня тысяча девятьсот двадцать седьмого года — через пустыню, расположенную к югу от Самарканда, ехал не отряд, а одинокий всадник на гнедом ахалтекинском жеребце, чья шкура, оплетенная сеткой проступающих сквозь нее кровеносных сосудов, золотилась в отблесках занимавшейся зари. Всадник был одет в летний, без подкладки, халат с обшитыми тесьмой полами, из-под которого выглядывала традиционная узбекская рубаха из хлопчатой ткани — яхтак. На ноги поверх суженных книзу штанов были натянуты сапоги со скошенным каблуком, что позволяло их владельцу уверенно держаться в стременах. Голову его покрывала чалма, а из амуниции можно было отметить семихвостую пеньковую плеть-камчу, крепившуюся к поясу, и заброшенную за спину английскую винтовку «Ли-Энфилд», широко известную в годы германской и Гражданской войн.

Несмотря на вооружение, всадник — смуглый молодой человек, с характерным монгольским разрезом глаз — не собирался ни на кого нападать. Он куда-то спешил и, поглядывая на поднимавшееся над горизонтом желтое светило, погонял жеребца. В его намерения, безусловно, входило добраться до пункта назначения как можно скорее, пока солнце не раскалило пески и не установился обычный для летних дней пятидесятиградусный зной.

Но чу! — из-за песчаного холма наперерез первому всаднику выехал второй. Он был одет и вооружен точно так же, только конь под ним плясал другой — поджарый казахский степняк. А еще этот второй был тучнее первого, и на его обвислых щеках виднелась седая поросль.

— Хэй! — выкрикнул он повелительно.

Первый всадник натянул узду и остановил жеребца.

— Ва, бу сиз! — проговорил он сипло. — Бу нима[1]?

Второй всадник решил не затруднять себя ответом — вместо этого он сорвал с плеча винтовку и разрядил ее в грудь первому. Тот не успел ни пригнуться, ни отклониться. Пуля угодила ему точно в сердце, и он, охнув, накренился набок. Жеребец под ним заржал. Убийца для верности выпустил еще две пули, благо в обойме «Ли-Энфилд» их имелось пять штук, после чего развернул своего степняка, гикнул и ускакал за холм, откуда перед тем появился.

Стрельба над тихой рассветной пустыней распугала немногочисленное зверье и беспечно плескавших в воздухе крыльями жаворонков. Даже глухие от природы змеи, учуяв всеобщее беспокойство, поторопились уползти восвояси и попрятаться.

А в кишлаке, до которого было не более версты, проснулся усатый человек с сабельным шрамом на щеке. Он спал в одной из комнаток глинобитного дома, который при всей своей убогости хорош тем, что в нем не бывает жарко. Нищие дехкане не знают кроватей, поэтому гостю — а это был именно гость, ибо внешность он имел славянскую, хотя прочно приставший к коже загар свидетельствовал о том, что он под южным солнцем уже давно, — предложили в качестве ложа ватный матрас. Эти матрасы, по-здешнему «курпачи», — вещь универсальная. Ночами на них спят, а днем складывают и используют в качестве сидений, поскольку стульев в бедных домах тоже нет.

Проснувшись, усач сунул руку в нишу, выдолбленную в стене. За неимением шкафов в таких нишах обычно хранится домашняя утварь, но гость положил туда револьвер.

Где-то рядом спешно затопали, отдернулся полог, закрывавший вход в комнатку, и усач в одно движение откатился в угол, выставив перед собой руку с наганом.

— Кто? Стреляю!

— Товарищу Мокрый! — отозвались из полумрака тоненькой фистулой. — То ж я! Не признали?

Вбежавший говорил с мягким малороссийским акцентом. Это был худощавый, если не сказать тщедушный, красноармеец, рукава его гимнастерки напоминали бубенчики, в которых болтались тощие запястья.

— Павлуха? — усач опустил револьвер и прытко поднялся на ноги. — Откуда пальба? Фить!

За это «фить!» он себя ненавидел. Хотя, если рассудить, вины его не было: восемь лет назад в стычке с каппелевцами лишился переднего зуба. Вместо костяного вставили железный, да не вполне удачно, и теперь при выдохе иной раз получался присвист.

— Оттудова! — худыш махнул рукой влево. — Кажись, за солончаками… Три раза бабахнули, и тишина. Прикажете разведать?

— Сам поеду, — усач по фамилии Мокрый, которая никак не вязалась с пустыней, намотал на ноги потные, еще не просохшие с вечера портянки и подтянул к себе сапоги. — Подымай хлопцев.

— Всех?

— Зачем всех? Человек десять. А остальные пущай не дрыхнут, глядят в оба. Фить! Вдруг это отвлекающий маневр? Выманит нас Керим из кишлака, а потом нагрянет сюда со своими живодерами и перережет всех к чертовой бабушке…

В кишлаке квартировала красная полусотня, в ее задачи входило упреждать и пресекать бандитские набеги на мирное население.

Наскоро обувшись и одевшись, Мокрый вышел во двор, уже залитый ярчайшим солнечным расплавом. Подхромал старик — хозяин дома — в полосатом засаленном халате, протянул пиалку с верблюжьим молоком. Мокрый отрицательно мотнул чубатой головой.

— Рахмат, отец. Не сейчас. Дело у нас срочное, — и, поворотясь к набежавшим из соседних дворов бойцам, зычно скомандовал:

— По ко-оням!

Вскорости десять кавалеристов уже рысили через пески. Мокрый ехал первым, одной рукой держал поводья, а второй сжимал наган, вглядываясь в волнистый окоем, ожидая увидеть растянувшихся цепочкой башибузуков. Свет слепил его, он натянул козырек фуражки до самого носа, хотя это серьезно ограничивало видимость. Опасаясь внезапного нападения, сбавил ход, под него подстроились и подчиненные.

— Глядите, товарищу Мокрый! — выкрикнул Павлуха, обладавший орлиным зрением. — Коняка по-за кущами…

Подъехали к растопыренному кусту. Увиденная Павлухой коняка уныло тянулась мордой к шипастым веткам и, уколовшись, нервно отдергивалась. За конякой волочился теперь уже бывший верховой — он застрял одной ступней в стремени, и потому жеребец не мог разъединиться с ним, так и таскал за собой эту бесполезную и безжизненную тяжесть.

Мокрый соскочил с седла, намотал на кулак гриву ахалтекинца.

— Тпру! Откуда ты взялся? Павлуха, глянь, что за субчик там мотыляется. Фить! Может, живой?

Павлуха отцепил перемазанное кровью и песком тело от стремени, перевернул на спину.

— Как есть мертвый, товарищу командир. В трех местах простреленный.

Бойцы окружили зловещую находку. Мокрый задрал фуражку повыше, задумчиво почесал лоб.

— Это кто же его так оприходовал, а? Наши ночами по пустыне не шатаются… Не иначе опять банда Керима наследила?

— Да он сам бандюк! — прогудел кто-то из десятка. — На винтарь его гляньте. Буржуйский. А Керима, известно, англичане снабжают, чтоб им кизяками подавиться…

— И то правда, — согласился Мокрый. — Но тогда что выходит — свои порешили? Чудно́… Фить!

Седельной сумы на жеребце не было. Павлуха обшарил застреленного, нашел у него дюжину патронов к винтовке, кисет и клочок грубой пожелтевшей бумаги. Последний заинтересовал его.

— А энто шо, товарищу командир? Никак карта. Вон и кишлак наш обозначен, и арык, что от криницы прорыли… А внизу каляки какие-то. Будто кто карандаш расписывал.

— Дай-ка! — Мокрый отобрал у него бумагу. — «Расписывали»! Это по-арабски. Вязь называется.

— А вы разумеете?

— Нет. Толмач нужен.

— Да где ж его взять? У нас в кишлаке одни узбеки, они на арабском ни бельмеса.

— В Самарканд свезем. И бумагу, и этого… Фить! — Мокрый кивнул на убитого. — Грузи его, хлопцы!

Два дюжих красноармейца взвалили труп на горемыку-жеребца, которого Павлуха повел за собой в поводу. Мокрый вскочил на своего сивку, карту с непонятными каляками упрятал в нагрудный карман и распорядился возвращаться в кишлак.

Глава I,

в которой Вадим Арсеньев знакомится с особенностями самых южных областей Советского Союза

Адское пекло!

Окна редакции были распахнуты настежь, но вместо живительной прохлады в них врывались жгучие волны перекаленного воздуха. Сидя за длинным облупленным столом, Вадим обмахивался парусиновой кепкой, однако это не помогало. От проклятой жарищи не было спасения.

А летучка все не заканчивалась, зануда-редактор бубнил и бубнил, противно чавкая жевательным табаком — отвратительная привычка, от которой он не хотел, да, наверное, уже и не смог бы отказаться, даже если бы захотел.

— В последнее время, коллеги, — сквозь клейкий морок долетал до Вадима его монотонный голос, — мы недостаточно внимания уделяем пропаганде научно-технического прогресса… чавк-чавк… А между тем, в азиатских республиках нашей необъятной страны все еще процветает махровое невежество, в особенности среди трудовых масс, которые совсем недавно стенали под гнетом баев и прочих феодалов…

Вот так уже целый час распинается. Начитался брошюрок из серии «Уроки политграмоты» и цитирует оттуда параграфы, переливая из пустого в порожнее. Эту бы «воду» да на нужды населения, а то лето выдалось такое засушливое, что и Филатовские ключи — главный источник городского водоснабжения — иссякли. И по уму не о прогрессе бы писать, а бить во все колокола, чтобы власти озаботились рытьем дополнительных колодцев. Но у газеты своя политика, она определена циркулярами, спущенными сверху. По крайней мере, редактор постоянно на них ссылается и любые инициативы, не соответствующие генеральной линии, зарубает на корню. Трус и подхалим. Благодаря протекции, угодил в теплое — ух, какое теплое, аж горячее! — кожаное кресло и держится за него мертвой хваткой.

Вадим вытер кепкой пот с переносицы. На белой материи проступило темное пятно. Фу ты… От брезгливости передернуло, и он зажал кепку между колен.

Первое знакомство с Самаркандом состоялось у него чуть больше месяца тому назад. Ведать не ведал, что фортуна занесет так далеко на юг, но обстоятельства сложились неожиданно. Вадим — штатный сотрудник особой группы Спецотдела ОГПУ — возвращался из служебной командировки в Москву, а его взяли и завернули. В столице к тому моменту усилилась и достигла точки кипения политическая борьба, а Вадим имел несчастье быть в нее втянутым. Пусть косвенно, не впрямую, но его непосредственный начальник Александр Васильевич Барченко принял решение подстраховать своего любимца.

Кадры в особой группе подобрались исключительные, замену им днем с огнем не сыщешь. Вадим, к примеру, обладал уникальными способностями: видел в темноте, слышал за многие версты, еще и считал с поразительной скоростью. Александр Васильевич предполагал, что он один такой на миллиард. А может и во всем свете подобных ему нет. И дабы не попасть такому феномену в смертельные жернова, спровадил его шеф от греха подальше в Туркестан, в самую отдаленную глубинку.

Барченко в ОГПУ не абы кто, ему сам Глеб Иванович Бокий покровительствует, выбивает финансирование, снабжает нужной информацией — полезнейшее прикрытие, без которого особую группу давно бы разогнали. Уж очень она необыкновенная, из всех стандартов выбивается… Заместитель председателя политуправления Генрих Ягода неоднократно на заседаниях вопрос поднимал: нужны ли Советской власти специалисты по оккультизму и необъяснимым явлениям? И есть ли резон кормить их за государственный кошт? Но Барченко с Бокием не лыком шиты, им всегда есть, что предъявить. Группа не только в изучении гипноза и телепатии продвинулась, но и нескольких шарлатанов разоблачила, которые могли державе существенный вред причинить.

Жаль только, что не всесильны ни шеф, ни его покровитель. Не могут они выписать Вадиму Сергеевичу Арсеньеву, агенту с четырехлетним стажем, охранительную бумажку, с которой его бы никто не тронул. Поэтому и отправили на туркестанские задворки, куда доставил его аэропланом друг и сослуживец Макар Чубатюк. И не просто доставил, а снабдил казенными деньгами в размере семисот рублей, что примерно соответствовало среднему полугодовому жалованию в Спецотделе.

Макар улетел в Москву, а Вадим поселился в общежитии на Ташкентской улице, неподалеку от Сиабского базара, откуда вечно несло пряностями, и, следуя инструкциям шефа, устроился на работу в самаркандский филиал русскоязычной газеты «Правда Востока».

Журналистский труд был для него не в новинку — дома подвизался в качестве корреспондента «Шахматного листка», — поэтому казалось, что проблем с трудоустройством быть не должно. Но редактор филиала Самуил Ноевич Бабскер — сверхбдительный и всего боящийся — стал тянуть резину, выспрашивать, за какой это надобностью столичного человека потянуло в глухомань, да не имеется ли за ним провинностей, и так далее, и тому подобное. Словом, вынудил Вадима зайти с козырей. Умница Барченко снабдил подопечного цидулькой от главы Центрального Исполнительного Комитета Узбекской ССР тов. Ахунбаева, она и выручила. Бабскер заткнулся. Вадима зачислили в редакцию, оказали почет и уважение.

Начались журналистские будни. Поначалу Вадим с энтузиазмом окунулся в новую для себя атмосферу Средней Азии, увлеченно живописал ее колорит и экзотику, но быстро выяснилось, что в газете от него ждут не цветистых очерков об узбекском быте, а сухих отчетов о том, как осуществляется индустриализация и выполняются производственные планы. Он мечтал о путешествиях в горы и пустыни, а его уделом стали челночные снования по душному городу и бодрые репортажи с чаефасовочных фабрик и винных заводов. Тоска зеленая!

Испепеляющее туркестанское лето достигло пика. Вадим, взопревший, задыхающийся, с вываленным, как у собаки, языком, мотался на велосипеде из конца в конец Самарканда, чтобы потом, в корреспондентской, больше похожей на духовку, печатать на раздолбанном «Ремингтоне» кондовые строки о передовиках и отстающих. Он возненавидел беспросветную рутину, мысленно проклинал ретрограда Бабскера и всех его кураторов и дошел до того, что стал задумываться о бегстве в Москву. Там его ждали друзья, невеста, ждала интересная работа… Пес бы с ними, с политическими распрями! Как говаривал Макар Чубатюк: «Кому суждено быть повешенным, тот сам себе балбешник расколотит». Все лучше, чем коптиться под безжалостным солнцем, сочиняя дежурную белиберду, которую никто не читает.

Но на исходе июля, после очередной скучнейшей планерки, когда Вадим, закрыв блокнот, где вместо конспекта редакторской речи были намалеваны голые бабы, собирался уходить, Бабскер остановил его и пригласил к себе в кабинет.

— Будьте добры, Вадим Сергеевич, задержитесь, — попросил он с приторной вежливостью. — Хочу вас кое с кем познакомить.

Вадим подавил вздох и настроился на встречу с каким-нибудь почетным хлопкоробом, однако в апартаментах редактора под портретом Навои сидел мужчина южнославянской наружности, облаченный в строгую пиджачную пару, еще и с галстуком. Раньше Вадим таких выпендрежников в Самарканде не встречал. Узбеки в основном ходили в национальных халатах, а русские, большинство из которых появилось здесь еще при царизме, старались одеваться во что-нибудь легкое, светлых тонов. А у этого костюм был черный. И что удивительно, незнакомец в пиджаке не потел, даже челка на покатом лбу не слиплась — топорщилась пушистым хохолком.

Чиновник, подумал Вадим. И ошибся.

— Имею честь, — Бабскер сотворил подобострастный реверанс, — представить вам профессора Вранича. Он из Белграда. Археолог, академик…

— Научник Королевской Академии, — поправил гость и поднял бородавчатый палец. — То е фундаментально.

Он изъяснялся с характерным для балканцев акцентом.

— Очень приятно. — Вадим взглянул на него с интересом. — Белград неблизко… Надо полагать, вы к нам по делу?

Вранич! Фамилия в масть. Острый нос наподобие птичьего клюва, смоляного цвета костюм, вдобавок и голос каркающий.

— Наш репортер Арсеньев, — запоздало представил Вадима Бабскер и присовокупил для вескости: — Из Москвы. Прибыл к нам на стажировку.

Тонкости биографии собеседника научник пропустил мимо ушей. Закинул ногу на ногу и сцепил пальцы на коленке.

— Я был в Москве, — разъяснил он. — Межнародна конференцие. И вдруг позавчера телефонский позыв из Самарканда.

Бабскер, чувствуя, что сербу сложно выстраивать фразы на чужом языке, скороговоркой дополнил:

— Господина Вранича проинформировали, что вблизи кишлака Алтынкан, что под Самаркандом, предположительно находится нетронутый памятник старины, в котором могут содержаться исторические… и не только исторические ценности… чавк-чавк… Он специализируется на Ближнем и Среднем Востоке, поэтому прервал участие в конференции и срочно вылетел сюда.

— Предположительно? — переспросил Вадим. — А откуда сведения?

Научник выудил из внутреннего кармана пиджака листок с оборванными краями, положил на стол и бережно расправил.

— Карта. Судя по арабскому напису, означена фортеция. Наименование: Янги-Таш, у гречан — Новая Ниса. Напис кажет, что она бережет вредности.

Вадим, которому в годы войны доводилось служить с выходцами из Сербии, вовремя вспомнил, что «вредность» на их наречии означает «ценность».

— Господин Вранич, — снова затянул Бабскер, — сказал мне, что в четвертом веке до нашей эры эти края захватило войско македонцев, которые возвели здесь множество крепостей. Вследствие изменения климата часть строений… чавк-чавк… была занесена песком уже через несколько веков, поэтому они избежали разрушения при нашествии монголо-татар.

— Такое, — важно прокаркал научник. — Фортеции стоят нетакнутые… не-тронутые. Але мы не знамо точно, где. Карта указуе. — И он постучал ногтем по ветхому листку.

Вадим придирчиво рассмотрел начертанный синими чернилами план.

— А вы уверены, что она подлинная? Откуда она вообще взялась?

Ему рассказали, что в начале лета гарнизон, охранявший кишлак Алтынкан, подобрал в пустыне труп неизвестного, у которого за пазухой и обнаружился заветный листок. Была проведена тщательная экспертиза, установившая, что бумага и чернила, коими сделана надпись и начерчена схема, изготовлены по средневековой рецептуре.

— Подделка? — усомнился Вадим, по роду своей деятельности сталкивавшийся с куда более изощренными фальсификациями.

— Нет, — опередил раскрывшего рот научника Бабскер. — Имеется заключение трех уважаемых ученых из Москвы и Ленинграда. Они подтверждают подлинность документа.

— Хм… И что же это за ценности, о которых в нем говорится?

Вранич сердито зыркнул на болтливого редактора и отрывисто произнес:

— Арабист сработал перевод. Текст такой: «Овде лежи то, что допоможет овладать миром». Больше никаких словес.

— «Здесь лежит то, что поможет овладеть миром», — повторил Вадим, как заклинание.

Он был заинтригован. Заброшенная крепость, загадочный манускрипт, ключ к завоеванию мира… Мистический роман, да и только!

— Но при чем здесь я, Самуил Ноевич? — повернулся он к начальнику. — В истории я не дока, в проводники тоже не гожусь — дальше Самарканда никуда не ходил, дорог не знаю…

— Проводники найдутся, — заверил его Бабскер. — Господин Вранич выразил желание лично раскопать крепость и получил поддержку на самом высоком уровне. — Редактор возвел очи к потолку. — В нашей стране пока что нет археологов с таким колоссальным опытом, поэтому его услуги чрезвычайно важны. А вы… чавк-чавк… Вы ведь жаловались мне, что производственная хроника вам опостылела.

— Вы предлагаете мне новую тему?

— Именно! Будете сопровождать господина Вранича в экспедиции, а потом напишете материал о сенсационной находке, если она случится. Пусть наши читатели увидят, что Узбекистан богат не только чаем и хлопком.

Вадим уже достаточно хорошо изучил натуру редактора и понимал, что тот озабочен не столько перспективой заполучить достойный материал для газетных полос, сколько желанием угодить иностранцу, который, несомненно, перед прибытием в Самарканд заручился такими рекомендациями, что мама не горюй. Подсуетиться, оказать содействие в расчете на последующую милость — все это в духе пройдошистого Бабскера.

А хоть бы и так! Вадим испытал радость, предвкушая расставание с этим жвачным, а заодно и с каменными оковами города, где поистине ощущаешь себя чугунком, задвинутым в зев натопленной печи.

Меж тем, высокообразованный серб, наблюдая за ним, повел себя как-то не по-ученому. Он протянул руку и пощупал предплечье Вадима. Выразил удовольствие.

— Бицепс добр. Это е хорошо… Стрелять знаете как?

— Знаю, — ответил Вадим, слегка замешкавшись. — А зачем?

— Пустыня има разбойники. Можата, придется держати оборону… А лопатой управляете?

Тут-то и вскрылась подоплека, о которой умолчал хитрюга Бабскер. Несмотря на щедрое финансирование, которое получил Вранич по линии Академического центра Наркомпроса, ему удалось залучить в свой отряд лишь двух добровольцев из местных. Они согласились довести его до нужного места и пособить с раскопками. Остальные же, узнав, куда отправляется экспедиция, отвечали отказом: их страшили длительные переходы по безводным песчаникам и вполне вероятные столкновения с рыскающими в округе бандами. Поэтому научник хотел видеть в лице Вадима не неженку-щелкопера, а полезного помощника — чтобы и в ружье можно было поставить, и к копанию привлечь.

Осознав это, Вадим не испытал обиды. Серб рассуждает здраво, ему не нужен в походе балласт, зато нужны смелые, сильные и выносливые люди.

— Согласен. Когда выступаем?

* * *

Выступили на следующее утро. Снаряжения взяли минимум: два котелка, пшено, сухари, фляги с водой, компас и одну палатку на всех. Из оружия — по винтовке и револьверу на брата, плюс запас патронов. Идти предстояло верст полтораста, маршрут проложили таким образом, чтобы он вел от кишлака к кишлаку. Ночевать предполагалось у дехкан, у них же за плату рассчитывали пополнять запасы провианта. Вадим удостоверился, что простые узбеки — те, что не заняты лихоимством — радушны и приветливы, и не откажут путникам ни в ужине, ни в ночлеге.

Для передвижения выбрали верблюдов — наиболее неприхотливых и свыкшихся с засухой животных. Вадим в своей прежней жизни никогда не ездил на верблюде, но думал, что это несложно. Смирный мохнач лежал себе на песочке, подогнув ноги и меланхолично двигал челюстями. Вадим забрался в седло, представлявшее собой подобие пенька, прикрепленного между горбами. И тут верблюд начал подниматься. Распрямил задние ноги, и Вадима швырнуло вперед. Зарывшись в густую шерсть, он схватился рукой за основание седла, чтобы не выпасть. Верблюд, к счастью, без промедления разогнул все свои конечности, и положение седока выровнялось. Однако понадобилось немало времени, чтобы приноровиться к езде. Шаг у верблюда совсем не лошадиный, порывистый, и Вадиму пришлось судорожно цепляться за упряжь, чтобы оставаться в седле.

Что до охраны, то первые верст пятьдесят отряд, состоявший из четырех человек, сопровождали полтора десятка красноармейцев из самаркандского гарнизона. Когда забрались глубоко в пустыню, Вранич стражников отпустил. Для многочисленного каравана требовалось много воды и пищи, а научник хотел двигаться налегке, не снижая скорости. Он загодя разузнал, в каких кишлаках размещены части Красной Армии, через них и намеревался идти. Кипа бумажек с грозными печатями позволяла ему диктовать условия командирам всевозможных рангов, и те безропотно (ну, почти) выделяли сопровождение.

Спутники неуклонно продвигались к намеченной цели. Единственная загвоздка вышла в предпоследнем кишлаке. За день до появления экспедиции он подвергся налету басмачей из банды Керим-бека, наводившей ужас на весь район. Десять красных конников полегли в бою, а дехкане были настолько перепуганы, что носа не высовывали из домов. Вранич тряс официальными бумагами, звенел золотыми червонцами — не подействовало. Никто не рискнул отправиться вместе с ним к Алтынкану, до которого оставалось два дневных перехода.

— Швырлы кукавные! — в сердцах ругнулся интеллигентный серб, и соотрядники, проведя краткое совещание, решились предпринять марш-бросок вчетвером.

Первый дневной переход завершился без приключений. С погодой повезло — набежали тучки, загородили палкое солнце и умерили жару. Вадим качался на верблюде, растелешившись до майки и по-пиратски повязав на голову платок. Открытые участки тела были обожжены, пошли пузырями и нещадно зудели. Вранич же — вот оригинал! — обрядился в полувоенную куртку, штаны с гетрами, препоясался ремнем, нацепил на голову пробковый шлем и стал похож на британского колонизатора. На верблюде он восседал, словно шейх, и оттуда, с верхотуры, покровительственно оглядывал туркестанские дали.

На ночь примостились у подножия бархана, поставили палатку, а снаружи развели костерок, возле которого, согласно уговору, должны были посменно нести караул нанятые в Самарканде волонтеры. Они натаскали саксаула, и тот занялся с первой же спички, горел без искр и копоти. Недаром знатоки считают его идеальным топливом, близким по теплоотдаче к каменному углю. Немаловажный нюанс, если учесть, что ночами пустыня остывает и дневная парилка сменяется весьма ощутимым холодом.

В этот вечер, предвкушая скорое прибытие в точку предстоящих изысканий, Вранич пребывал в сносном расположении духа, что случалось с ним нечасто. Вадим воспользовался моментом и задал вопрос, который вертелся на языке с того самого разговора в кабинете у Бабскера:

— «Поможет овладеть миром…» Как по-вашему, что имеется в виду?

Научник ответил не сразу, раздумчиво пошевелил дремучими бровями.

— Тяжко разумети. Что угодно. Имя кишлака указует на залежи дорогих металлов. «Алтын» по-узбекски «злато». Але до меня то не был бы интерес. Желаю найти неку антику… древность.

Вадим подспудно желал того же, его распирало от стремления соприкоснуться с чем-то необычайным, дошедшим до современности из глубины тысячелетий. Но разум подсказывал ему, что и золотоносные залежи — тоже неплохо: знатное подспорье для молодой Страны Советов. С таким подарком для Наркомфина можно, пожалуй, в Москву с триумфом вернуться — все грехи простят.

Переполненный сладостными грезами Вадим задремал. Во сне — особенно крепком после многочасового перехода — ему явилась мифическая пещера Али-Бабы, а в ней — несметные богатства в кованых сундуках с откинутыми крышками. Все это сверкало, переливалось, слепило и будоражило…

Пробуждение, однако, развеяло радужные сны в прах. Вадим обнаружил себя связанным по рукам и ногам веревкой из шершавого растительного волокна. Рядом, на циновке, которую постелили с вечера в палатке, лежал в столь же беспомощном виде Вранич.

— Что стряслось? — выдохнул Вадим. — Кто это нас?

— Злыковцы… злодеи, — промолвил тот вполголоса и протянул сомкнутые запястья. — Помогите ослободить.

Винтовки, поставленные у входа в палатку, отсутствовали, но вещмешки все еще лежали в головах вместо подушек — точно так, как их положили вчера. А там, между прочим, револьверы. Но как до них добраться?

Вадим впился зубами в веревку, которой были скручены руки научника. Грыз остервенело, раздирая десны, и, безусловно, справился бы с задачей, но палатка раздернулась, и в нее заглянул узкоглазый грабитель в чалме. Он бесцеремонно взял Вадима за лодыжки и вытащил наружу.

Худшие предположения оправдались. Самаркандцы, живые и невредимые, сидели возле догоравшего костра и обменивались беззаботной тарабарщиной с еще одним злодеем — таким же, как тот, что выволок Вадима из палатки. Смысл произошедшего уяснил бы любой глупец: наемники Вранича оказались предателями. Допетрили, что у иноземца денег куры не клюют, и замыслили обобрать его. Где-то в пустыне обретались их сообщники, ждали условного сигнала. Сегодняшней ночью им представился верный шанс, вернее не придумаешь. Теперь жизни двух беспечных европейцев висят на волоске. И этот волосок уже, считай, оборван. Грабителям нет нужды проявлять гуманность: заберут мошну, а жертвам перережут глотки. Если кто-нибудь когда-нибудь и наткнется на брошенных под барханом мертвяков, то преступникам это уже ничем не грозит — их и след простынет.

Увидев Вадима, изменники загоготали, и один из них — по имени Нурали — крутанул барабан нагана. В русскую рулетку, что ли, предложат сыграть? Им торопиться некуда, могут и поглумиться.

Но произошло неожиданное. Из кромешной тьмы, окружавшей разреженный пламенем пятачок возле палатки, вывалился старикан в ветхом рубище до колен, линялой тюбетейке и с котомкой за плечами. В руке он держал увесистый посох.

— Ассалам алейкум, — пропел он, поклонившись, и добавил еще что-то по-узбекски, Вадим не разобрал.

Лиходеи злобно закрякали на него, замахали оружием, прогоняя прочь. Старичок не стушевался, перевел свои внимательные глаза на связанного Вадима, вопросил все так же напевно:

— Бу киши ким?

Видимо, полюбопытствовал, кто это.

Нурали пружинисто вскочил и наставил на приставучего аксакала револьверный ствол. Старичок скривил губы, ловко двинул посохом, и подлый ренегат, выронив наган, опрокинулся в костер. Ночную тишь разорвал нечеловеческий вопль. Трое других хунхузов бросились на старика. Одного Вадим, лежавший на песке и извивавшийся, как червяк, сумел подсечь, подкатившись ему под ноги. Мог бы и не стараться, ибо пожилой оборванец явил чудеса боевого искусства. Посох в его руках вращался пропеллером, рассыпая удары направо и налево. Винтовки и наганы разлетелись в стороны, будто притянутые мощными магнитами. За ними последовали и кинжалы. Обезоружив противников, старичок отбросил посох, засучил рукава своего рубища и пошел выделывать такие трюки, что и цирковым артистам не снились. Он вскидывал бандитов над головой, вращал и с силой впечатывал в песок. Они поднимались, с ослиным упрямством снова лезли на него и опять оказывались поверженными. Захваченный невиданным представлением, Вадим позабыл обо всем.

Неизвестно сколько продолжалась бы потасовка, если б из палатки не показался Вранич. Он-таки освободился от пут и не забыл захватить из вещмешков два итальянских револьвера «Коломбо-Риччи». Ими он, по собственному признанию, запасся еще перед приездом в Россию, поскольку его застращали байками о том, что в советских городах на каждом углу будет подстерегать оголодавшее мужичье с кистенями и топорами.

Бах! бах! — револьверы одновременно изрыгнули огненные пучки, и оба двурушника-самаркандца повалились, как подкошенные. Их приспешники, не дожидаясь аналогичной участи, оставили старичка в покое и дунули во мглу, откуда слышалось лошадиное ржание. Научник выпалил им вослед, но промазал. Зазвякали уздечки, приглушенно затопали по песку копыта… потом все стихло, лишь пощелкивал саксаул в костре.

— Барлык. — Старичок скорбно скосился на убитых и провел ладонью по жидкой бороденке. — Упокой оларды алла.

— Вы е казах? — осведомился Вранич, засунув револьверы за пояс. — Имеете казахски говор.

Он опустился на колено и принялся распутывать веревки на руках Вадима.

— Казахские степи — моя родина, — ответствовал старичок. — Но половину жизни я странствую по пустыням. Так кто я — казах, туркмен, узбек, киргиз? Ешким билмейди. Аллах ведает.

Освобожденный Вадим с наслаждением помассировал затекшие конечности и, кое-как поднявшись, подбросил в вялый костер охапку сухих веток. Старичок, не дожидаясь приглашения, уселся у окрепшего огня, скрестил ноги. Его лицо озарилось всполохами, и Вадим отметил про себя, что не такой уж это и аксакал. Морщин на щеках и под нижними веками совсем немного. А как дрался! Всякий молодой позавидует.

— Сколько тебе лет? Пятьдесят?

— Может, и пятьдесят, — промурлыкал тот уклончиво. — Есимдэ жок. Не помню.

— А звать тебя как?

— Мать назвала Мансуром. Это значит: «под защитой». Вот уже тридцать лет я странствую, и Всевышний хранит меня.

— Ты дервиш?

— Точно так. Худди шундай, — отозвался бродяга, перейдя на узбекский.

Не исключено было, что он в равной мере владел всеми языками, что были в ходу у обитателей Средней Азии.

— Вы славно бились, — похвалил его Вранич, усаживаясь рядом. — Где то познали?

Мансур без всяких околичностей поведал, что за годы скитаний освоил приемы тюркской борьбы, известной среди азиатских народов под названием «кураш» или «курес». А китайцы, с которыми он свел знакомство в Тибете, обучили его драться на шестах. Так что хранили его не только милость и добросердечие Всевышнего, но и приобретенные навыки.

Ноздри серба раздулись, как у хищника, почуявшего добычу. Намерения его были очевидны: лишившись в одночасье двух работников и не имея охраны, он жаждал заманить мускулистого и хорошо знавшего пустыню странника в свой более чем крохотный коллектив. Чтобы произвести впечатление, он с ходу предложил двадцать рублей подъемных и посулил еще сотню за участие в раскопках. А если работы растянутся на месяц и дольше, то плата, соответственно, будет увеличена.

Мансур воспринял царское предложение с флегматическим спокойствием стоика. Сказал, что деньги не имеют для него значения. Что на них купишь, когда на десятки и сотни километров вокруг нет ни рынков, ни магазинов? Пропитание себе он находил в кишлаках, где сердобольные крестьяне угощали его лепешками и вареным мясом, а он за это помогал им месить глину с соломой, обмазывать стены домов, вытряхивать ковры или попросту развлекал их сказками, песнями и фокусами.

Вранич сник.

— Ты не желаешь идти за нами?

Мансур вынул из котомки катламу — кругляш жареного слоеного теста, присыпанный сверху сахаром. Она уже изрядно зачерствела, но он крепкими, вовсе не старческими зубами отгрыз от нее кусочек, с аппетитом прожевал и пожал плечами.

— Почему не желаю? Мансур — вольный человек. Еркин. Как птица. Ты меня позвал, я захотел. Пойдем! Чем смогу, помогу. Но если мне надоест, я уйду.

Условия, поставленные им, выглядели, прямо скажем, размыто, но Вранич не стал спорить. Сейчас перед экспедицией стояла задача — попасть в Алтынкан. Мансур со своими талантами годился и в штурманы, и, случись новое нападение бандитов, в защитники. А что будет после — кто скажет? Будущее непредсказуемо.

* * *

Остаток пути до кишлака проделали благополучно. Никто из налетчиков больше не показывался, а Мансур вел поредевшую экспедицию удобными тропами, мимо мало кому известных колодцев и росших купно чинар, где можно было вдоволь напиться прохладной воды и отдохнуть в тенечке.

В Алтынкане их встретил командовавший кавалерийской полусотней товарищ Мокрый. Научник не без надменности вручил ему сопроводительное письмо с автографом первого секретаря Центрального Комитета Компартии Узбекистана.

— «Сим предписывается оказывать господину Враничу и его сопровождающим всемерное содействие в осуществлении археологических работ на указанном ими объекте…» — прочел Мокрый чуть ли не по слогам и присвистнул плохо вставленной фиксой: — Фить! Раскапывать, значит, будете… Одобряю. Но только, признаться вам по совести, не лучшее вы времечко выбрали для археологии.

— Почему? — вскинулся серб, не любивший, когда ставили под сомнение что-либо им задуманное.

— Ну, перво-наперво, нынче самая что ни на есть баня. Вам бы хоть в сентябре приехать, а то и попозже… фить!

— А другий узрок? То есть… вторая причина?

— Вторая?.. — Мокрый помедлил, крикнул в дверной проем: — Павлуха! Принеси-ка нам кумысу… И стол накрой. Люди с дороги, подкормить надобно.

Павлуха, ординарец Мокрого, управился в два счета, и через четверть часа новоприбывшие, включая Мансура, расположились на разложенных вокруг достархана стеганых тюфяках. Вадим отметил, что на расстеленной на полу скатерти не было ни плова, ни кебаба, ни других мясных яств, которые в изобилии подавались в чайханах Самарканда. Алтынкан, невзирая на свое «золотое» название, едва ли относился к зажиточным поселениям. Тем не менее, некоторое разнообразие блюд все же присутствовало: наполненные рисовым супом плошки соседствовали с лапшой-лагманом, здесь же лежали колобки из пресного теста, мучная халва и еще какие-то кушанья, которые Вадиму раньше не попадались.

Прихлебывая кумыс, командир Мокрый завел обстоятельный монолог:

— Про Керим-бека слыхали? Фить! Ну, конечно, в Самарканде-то своих забот хватает… А тутошним от него спасу нет. Почитай второй год его кодла на кишлаки страх нагоняет. Я уж и подкрепление вызывал, чекисты приезжали, пустыню прочесывали, да толку! Все равно что океан ситом процеживать… У Керима не шайка, а свора оборотней…

— Это как? — Вадим подавился колобком, закашлялся, поскорее припал к пиале с кумысом.

— А так… фить! Рожи свои никому не кажут. Рядятся в белые балахоны, как эти… которые в Америке над неграми измываются…

— Ку-клукс-клан?

— Он самый. Такие ж колпаки на себя напяливают, ни единой хари не распознаешь. А балахоны для усрашения тиграми разрисованы. Наскакивают всегда вихрем, рубят шашками на скаку без разбора… Хватают, что под руку подвернется, и уматывают. Да так резво, что не догнать. Кони у них породистые, не чета нашим. Через это доподлинно неизвестно, где у них стоянка. Кочуют по пустыне, то там приткнутся, то сям… фить!

— Поставляю, что и те, кои на нас в ночи напали, тако ж из злочинцев Керим-бека? — огласил догадку Вранич.

— Не… — Мокрый пригладил усы и отправил в рот ложку с супом. — Повадка не та. Это вас залетные, из города, хотели в оборот взять. Тут какой только нечисти не водится… Поживете, сами насмотритесь.

Научник положил перед ним карту, из-за которой и была организована экспедиция. Командир хмыкнул.

— Знакомая штучка! Это ж мы с хлопцами ее раздобыли… фить!

— Далеко от кишлака е сия фортеция?

— Верст пятьдесят, а то поболе… фить! Не наездишься.

— Значит, придется жити тамо. Поставим шатер… Дадите вы нам стражаров?

— Охрану? — Мокрый замялся. — Нет, ребята, не дам. У меня и так бойцов — раз-два и обчелся. А если Керим со своими головорезами пожалует? В кишлаке полтораста человек, из них больше половины — бабы с детишками. Кто их защитит? Фить… Сопровождающего вам выделю, и баста.

— Одного? То мало!

— Ладно, двух. Больше не просите. Сказал же: не самое удачное времечко вы для археологии выбрали.

На ночлег экспедицию определили в крайний дом, к восьмидесятилетнему Алишеру, который две трети своей долгой жизни мотался по Туркестану с разными сомнительными компаниями, потрошил баев, но затем остепенился, перевел жизнь на мирные рельсы и занялся ковроткачеством. Этим вечером из окошек его халабуды открывался красочный вид на бесконечно многообразный песчаный ландшафт. Впечатлившись закатом, который, отражаясь от пустыни, отливал кровавым багрянцем, Вадим лег на матрас и приготовился ко сну.

С тех пор, как выехали из Самарканда, ему спалось худо. Мнилось, что все вокруг кишит змеями, и что они только и ждут минуты, чтобы ужалить. Сейчас было примерно то же самое — он ворочался с боку на бок, прислушивался к похрапыванию серба, крепко почивавшего на соседнем матрасе, и тщетно заставлял себя погрузиться в дрему.

Судя по робким рассветным проблескам, было около пяти часов утра, когда на улицах кишлака поднялся гвалт. Вадим услышал перебранку на узбекском, в которую вплетались выкрики по-русски: «Да вот вам честный большевистский крест, не совру! Цельный гурт нечистых…» Это был голос Павлухи — писклявый, с петушиными нотками.

Гомон был настолько громок, что в доме проснулись все. Научник начал ворчать, что, мол, никакого покоя, а Вадим уже оделся и выскочил во двор. На улочке, запруженной дехканами, действительно стоял Павлуха, побледневший, растерянный, а к нему сквозь толпу проталкивался командир Мокрый.

— Марш по домам… фить! Нечего тут митинги устраивать! — Подойдя к Павлухе, он взял тон еще более суровый:

— Что такое? По какому поводу сыр-бор?

— Товарищу командир, — залопотал Павлуха, оправдываясь, — нечисть мы в пустыне видели!

— Какую еще нечисть? — насупился Мокрый. — Ты что, браги перепил?

— Никак нет… Вы ж знаете, у меня до горилки тяги нету. Пьяного дела, как грится, да тверезого ответы. Дозвольте по порядку обсказать.

— Обсказывай. Только не здесь. — Мокрый стрельнул глазами на селян, не желавших расходиться. — Айда в хату.

Вадим решил пойти за ними — надо же было вызнать, что за нечисть привиделась Павлухе. И вот что услышал. Ординарец вместе с земляком из Житомира — красноармейцем по фамилии Сивуха — отправились в ночной дозор. Таково было распоряжение Мокрого — в темное время суток патрулям полагалось объезжать кишлак, дабы исключить внезапное нападение басмачей.

— Едем мы, стало быть, балакаем, — рассказывал Павлуха в сильной ажитации, — глядь, народ в низинке! Человек десять, не то с дюжину, не успели сосчитать…

— Что за народ?

— То-то и оно, товарищу командир! Я таких допрежь не видывал… Все в саванах, будто из могил повылазили. В руках палицы загнутые, а на головах не то ведра, не то шлемы — как у этих… тевтонов, про каких в книжках пишут и лекторы рассказывают.

— Может, это Керим-бек со своим сбродом? — встрял Вадим, чтобы не быть совсем уж мебелью. — Они вроде тоже не по-людски одеваются.

Его теорию Павлуха отверг начисто:

— Не-ет! Тех-то я встречал, знаю… Это другие.

Мокрый внимал ему, барабаня пальцами по кобуре.

— И что же они делали, твои тевтоны?

— Не разобрал, товарищу командир… — Павлуха покаянно опустил голову. — Еще и не развиднелось как следует, а они вдалеке… Причудилось мне, будто они палицами песок ковыряют, шукают что-то… Мы с Сивухой из винтовок предупредительные в луну выпалили, и к ним! А они тикать! Мы подъехали, а в низинке уже и нет никого.

Мокрый досадливо кхекнул, присвистнул фиксой.

— Все-то ты врешь! Небось, в темноте да с перепугу людей с кустами попутали? Сам же говоришь: «причудилось»…

— А если не врет? — вступился за Павлуху Вадим. — Надо посмотреть. Я съезжу, проверю.

Мокрый всунулся в пропотелую, словно накрахмаленную гимнастерку, обмотался портупеей. Пробурчал:

— Вместе проверим. — И Павлухе:

— Седлай коней, покажешь.

Экскурсия в означенную низинку, как и следовало ожидать, результатов не принесла. Солнце уже затопило пустыню густой световой жижей, в ней тонули желтые насыпи и редкие рогульки саксаула. Из живности прошмыгнула пара сусликов да низко прошуршала дрофа, прозванная вихляем за способность летать зигзагами и резко менять направление. Людей не было и в помине, равно как и оставленных ими следов. Впрочем, какие могли быть следы на рыхлом песке после стольких часов?

Павлуха получил от руководства нагоняй. И хотя он божился, что нечистые в саванах не есть плод его воображения, Мокрый влепил ему позорный наряд, заставив чистить пригоревший казан, после чего объявил:

— Бери Сивуху и езжай вместе с городскими. Черепушкой своей за них отвечаешь, понял?

— Товарищу командир! — заныл ординарец. — А как же вы без меня?

— Не пропаду, мне нянька не нужна. Отдохну от тебя, олуха… Фить! Глядите там в оба. Коли за неделю не управитесь и Керим-бек вас не перебьет, приезжай за харчами, заодно обстановку доложишь. Выполняй!

Павлуха покорился. На следующий день экспедиция, усиленная двумя красноармейцами, направилась дальше в глубь пустыни. Вадим и Вранич пересели на лошадей, еще одна кобылка была выделена дервишу Мансуру, а на верблюдов навьючили вооружение, которое оторвал от сердца командир Мокрый: ящик гранат-лимонок, два французских пулемета «Гочкис» и патроны к ним. Еще взяли отбитые красноармейцами у басмачей английские винтовки и, разумеется, оставили при себе револьверы. Арсенал смотрелся внушительно, однако Вадим понимал, что если сведения о Керим-беке и его апашах соответствуют действительности, то хоть пушку с собой бери — силы все равно будут неравными. Передавят, как курят…

Но не идти же на попятный! Научник по мере приближения к цели все больше воодушевлялся, в нетерпении пришпоривал свою каурку и напевал под нос сербскую народную песенку «Русе косе, цуро имаш». Вадимом тоже завладел душевный подъем, опасения отступили на второй план. Мансур вовсе не выражал эмоций, трюхал себе позади каравана на низкорослой лошаденке, молчал и по сторонам не глядел. Беспокоились только Павлуха с напарником, Побывавшие в передрягах и познавшие коварство азиатского затишья, они не доверяли пустынной безмятежности, держали заряженные винтовки поперек седел и с тревогой озирали ширь от горизонта до горизонта.

Обошлось. К вечеру отряд увидел перед собой высокий, наметенный из охристых песчинок бугор.

— Край пути, — провозгласил Вранич, сверившись с картой. — Стоп.

Вадим спешился и подошел к кургану. Когда б не знал, что под слоем мелких крупиц скрыта эллинская крепость, проехал бы мимо, не задерживаясь. Горка как горка, ничего выдающегося. Но нет! Если всмотреться, то можно угадать очертания крепостной стены и выстроенной в ее северной части башенки.

Вранич — на то и спец! — все это подметил сразу. Спрыгнув с лошади, забухтел:

— Цитадель об единой башне. Хм… Необычна форма, мала величина. На фортификационный узел не схоже. Скорее, то е пост для посматрачки… наблюдения… или для друге цели. Все то мы проверим. — Он обернулся к красноармейцам и Мансуру. — Разгружайтэ!

С верблюдов сняли пожитки, сложили кучей. Павлуха с приятелем взялись за установку палатки — шатра, как ее называл велеречивый серб. Мансур в работах участия не принимал, ходил с непроницаемым видом, изучал плацдарм. Заметив, что он бездельничает, Вранич отдал приказ насобирать хвороста на растопку, а сам вместе с Вадимом принялся осматривать подножие взгорка, который предстояло раскопать. Величина заветной цитадели, если сравнивать с укреплениями, где Вадиму выпадало бывать и даже сражаться, была и вправду «мала», но расчистить крепость впятером — задача непосильная. Придется убрать тонны песка, и это вручную, лопатами, в метеоусловиях, не очень-то располагающих к физическому труду… Да тут не то что на неделю — счет пойдет на годы!

— Заботитесь? — угадал его сомнения научник. — Не след. Карта нам допоможет. На ней отмечена восточная парцелла, она нам и потребна. Двадесять пять квадратных метров, але мало больше. Конечно, ако имам времена, мы выкопаем остаток твердыни, но то е после.

Переговариваясь, они обходили пологую возвышенность кругом, прикидывали, с какой стороны лучше всего врубиться в сыпучую массу. Внезапно Вадим указал научнику на черный вывал в склоне.

— Смотрите! Проход внутрь… Откуда бы ему взяться?

Предполагать, что за две с лишним тысячи лет песчаные бури оставили нетронутым какой-то участок крепости, было глупо — это сообразил бы даже полный невежда.

Вранич потемнел ликом.

— Нас опередили… Айдемо туда!

Он взял наизготовку свой «Коломбо-Риччи» и смело шагнул в дыру. Она оказалась небольшими воротами, за которыми начинался коридор. Он был освобожден от песка лишь частично, и чтобы ступить в него, пришлось нагнуться.

Научник постучал рукояткой револьвера по обнажившейся стенной кладке.

— Тако я и знал. Цигла.

— Что? — недопонял Вадим.

— Кирпич-сырец. Его потребляли в эллинистических постройках. Я датирую сию фортецию четвертым веком до нове эры. Само тогда крозь Среднюю Азию шли войска Александра Великого.

Вадим жадно шарил взглядом по стенам, он впервые находился внутри столь древнего сооружения. Но пока не попадалось ничего, достойного внимания. Разве что на одном из кирпичей нечетко прорезывался рисунок: круг с птичьими крыльями и хвостом. Научник тоже не пропустил мимо это изображение:

— Символ зороастризма але маздеизма, — небрежно прокомментировал Вранич и включил предусмотрительно взятый с собой электрический фонарик. — Культ обрел развитие в тех годинах…

Оранжевая бляшка заскользила по коридору, выхватывая то нагромождения песка, то потрескавшиеся стены. Вадим определил, что здесь не далее как вчера орудовали шанцевым инструментом. Углубились в завал на какие-нибудь три-четыре метра и едва ли добрались до ценностей, но суть не в этом. У экспедиции Вранича есть конкуренты! Вот о чем следовало подумать прежде всего.

Вадим собирался высказать свои мысли вслух, но сзади ему в шею уперлось что-то металлическое, и звучный баритон прохрипел:

— Х-ха! Вот и попались, твари…

Глава II,

дополняющая повествование новыми колоритными персонажами

Вот и оплошал! Непростительно для уникума со сверхслухом. За версту шелест песка под лапками ящерицы уловить способен, а тут нате вам — упустил подкравшегося сзади и, судя по горловому диаконскому тембру, достаточно грузного человека.

Вадим уже и руку начал поднимать, чтобы хлопнуть себя, дурня стоеросового, по лбу, но доводить движение до конца поостерегся. Тем более что голосистый невидимка упредил:

— Стой, где стоишь, и не егози! И ты, носатый, тоже!

Последнее относилось к Враничу. Научник, отвлекшись от созерцания коридорного интерьера, смотрел через плечо Вадима, выпятив губы в недовольной гримасе.

— Кто вы есть? И по коему праву командуете?

— А ты что, меня не помнишь? — откликнулся хрипун. — Я тебя видел в Москве.

— Где то было?

— На конференции.

— Не памятую. Вы такоже научник?

— Приват-доцент Московского университета Хрущ-Ладожский собственной персоной.

Последнее было сказано с некоторой манерностью, выдававшей в обладателе надтреснутого баритона личность старорежимную, не до конца вписавшуюся в новые реалии. Об этом же свидетельствовало и употребление термина «приват-доцент». Звание было официально упразднено еще декретом восемнадцатого года, но его по инерции продолжали употреблять отдельные представители и любители прошлого.

— Да ну! — Вадим ожидал услышать все, что угодно, но только не это.

Презрев возможные последствия, он отшатнулся от стали, вдавившейся в ямку под левым ухом, и повернулся, чтобы глянуть на того, кто взял его на мушку, как желторотого салагу.

Неосмотрительное действие едва не стало последним в его жизни. Под низким потолком ахнул выстрел, пуля чиркнула по мочке уха и, срикошетив от стены, зарылась в песок. Вадим на миг увидел перед собой гориллоподобное существо с зажатым в руке — лапе? — короткоствольным пистолетом.

— Тварь! — проревело существо, и из пистолета вылетела вторая пуля.

Вадим успел сгруппироваться, сделал нырок и врезался макушкой в бочкообразный живот, перекрещенный подтяжками. Умения, приобретенные еще в дореволюционной контрразведке и отточенные уже в Спецотделе политического управления, не раз выручали его в схватках. Обычно от тычка головой под дых противник сгибался в три погибели или летел кубарем, как сбитая городошная чурка. Но сейчас не произошло ни того, ни другого. Человек-горилла устоял на ногах, лишь покачнулся. Вадим отскочил от него, как от батута.

Спасибо Враничу — не сдрейфил и запустил фонариком в ряху монстра, а когда тот инстинктивно прикрылся локтем, подскочил ближе и поддал ему коленом в пах. Это подействовало, и в следующую секунду два научника, сцепившись, покатились к выходу. Вадим поднялся, потер ушибленный тухес и подобрал пистолет, выбитый сербом у собрата по академической деятельности. То был самозарядный «Литтл Том» австро-венгерского производства, малость устаревший, но вполне себе действенный.

Борцы выкатились на свет, Вадим вышел за ними. Налаживался тюкнуть приват-доцента «Маленьким Томом» по маковке, но Вранич с похвальной ловкостью вывернулся из обезьяньих объятий и провел болевой прием, от которого Хрущ-Ладожский взревел, как раненый мамонт, и замолотил ладонями, подняв песчаный ураган.

— Все, все! Тварь… Отпусти!

Научник разжал локтевой сгиб, которым защемил лодыжку соперника, и проговорил так ровно и бесстрастно, будто стоял за кафедрой во время доклада:

— Слово «твар» е бранное. Попрошу ко мне его не относить. И извольте именовать меня на вы.

Вот теперь у Вадима появилась возможность обозреть приват-доцента во всем его великолепии, пусть и немного подпорченном вследствие драки. Представитель Московского университета мало походил на своих соратников. Широченные плечи, длинные мохнатые ручищи, короткие кривые ноги, голова, напоминавшая котел, грива с рыжеватым отливом и курчавая борода, доходившая до середины груди. Пожалуй, больше всего ему соответствовал типаж профессора Челленджера из произведений Конан Дойла. Наряд его состоял из парусиновых брюк, английской рубашки-поло с коротким рукавом и двумя пуговицами у ворота и соломенной шляпы, которая слетела в пылу битвы и валялась у входа в крепость.

— Быть по сему… — прохрипел Хрущ-Ладожский. — Вы меня уделали. Признавайтесь: вы спортсмен?

Вранич отряхнул свою куртку, поправил съехавший набок пробковый шлем и дал лаконичный ответ:

— Я имел участие в балканских войнах. Тамо обучился владению пиштолем и борению.

Подбежали красноармейцы с винтовками, за ними маячил Мансур.

— Улитки хреновы! — буркнул на них Вадим и пощупал оцарапанное пулей ухо. — Нас уже двадцать р-раз укокошить могли…

— Та мы же не знали! — заблеял Павлуха и вытаращился на приват-доцента. — А это кто такой?

— Кто он такой, мы уже выяснили. Понять бы еще, каким самумом его сюда занесло. — Вадим, поигрывая «Литтл Томом», обратился к Хрущу:

— Вас как по имени-отчеству?

— Аркадий Христофорович. — Волосатая десница подняла шляпу, нахлобучила на рыжую копну. — Отдайте пистолет. Это мне в Египте подарили, когда я вместе с Картером фараоновы гробницы откупоривал.

Вадим не мог избавиться от ощущения, что где-то уже видел этого примата. Перебрал в памяти московских и ленинградских знакомых — как нынешних, так и дореволюционных, — но не припомнил среди них такого. Оттолкнувшись от только что произнесенных слов, стал прощупывать почву.

— Вы имеете отношение к археологии?

— Х-ха! Непосредственное! Состоял в Императорском археологическом обществе, а перед тем учился у Анучина. Знаете такого?

— Кто не знае Димитрия Николаевича! — откликнулся серб, и Вадим впервые уловил в его обычно высокомерном тоне намек на почтительность. — Велик е географ и антрополог.

— Вот и мотайте на ус… твари…

— Вы опять?! — Вранич с горячностью схватился за «Коломбо».

— Это я так, в пространство… Возмущение фонтанирует.

— Насчет чего вы возмущаетесь? — поскорее влез Вадим, пока перепалка между учеными мужами снова не переросла в мордобой.

— Х-ха! А то не понимаете? — Хрущ-Ладожский потыкал заскорузлым мизинцем в крепость. — Речь идет о мировой сенсации, возможно, о миллионах… а на раскопки отправляют чужеземца! Где это видано? — Он опалил серба испепеляющим взором. — Позор России!

— С чего вы взяли, что р-речь идет о миллионах? И откуда вообще узнали о карте и р-раскопках?

Приват-доцент стушевался, но всего на долю секунды.

— Арциховский… который вам с арабского переводил — мой закадыка. С гимназической скамьи дружим. Он мне все рассказал, показал карту, я с нее фотокопию сделал, ноги в руки — и сюда. Надо было вас опередить, пока национальное достояние не растащили.

— Кто тащил? Я? — взвился научник. — То е поклеп!

— Тихо, тихо! — Вадим придержал его, рвавшегося в бой, и продолжил активный допрос Хруща: — Так вы, стало быть, патриот? Защитник интересов Р-родины?

— А что, не похоже? — Приват-доцент вдруг прервался и рявкнул: — А вы, сударь, кто таков, чтобы из меня жилы тянуть?

Вадим пришел в некоторое замешательство. В азарте он и позабыл, что играет роль мелкой газетной сошки, поэтому ухватка агента ОГПУ вовсе неуместна и вызовет подозрения не только у господина-товарища с ярко выраженной дворянской фамилией и зверообразной внешностью, но, того и гляди, у своих же компаньонов. Прикусил язык, смолк, предоставив отдуваться начальнику экспедиции.

Серб не подкачал. Доходчиво объяснил самозваному исследователю, что тот не имеет права без разрешения изучать данный объект культурного наследия и тем паче изымать его содержимое, ежели таковое имеет место быть. Соответствующая санкция выписана только отряду Вранича. Более того, в случае самоуправства кого-либо из посторонних, вне зависимости от его чина и общественного статуса, дозволяется применять силу, вплоть до вооруженного отпора. Произнеся это, научник красноречиво указал на красноармейцев с винтовками.

Их вид, а также очевидное численное превосходство, сбили форс с Аркадия Христофоровича. Он поджал плечи, ворохнул бородищей.

— Х-ха… — Это прозвучало уже без гонора, квело. — Что же вы меня, поганой метлой погоните? Как мазурика какого-то?

Павлуха с Сивухой взяли винтовки наперевес, готовые вытурить чужака штыками в три шеи. Но решение следовало принимать не им, а Враничу. Он, прежде чем дать отмашку, заглянул в дыру, прокопанную в холме.

— Колико дён вы здесь знаходиесь?

— С позавчера.

— И уже столько грунта извлечь успели? Дивно!

Вадим следил за ходом мыслей серба. Хрущ-Ладожский со своей мускулатурой один стоил двух землекопов. Если привлечь его к работе, она пойдет куда быстрее. Да и как знать, что предпримет этот вспыльчивый верзила, когда получит от ворот поворот? Ему известно местонахождение крепости, он может нанять ораву нищебродов, привести ее сюда и, что называется, задавить экспедицию массой. С него станется! Вон сколько злобы перекипает под нависшими бровями… Нет, безопаснее и рациональнее держать его при себе.

К этому же выводу пришел и серб. Подвел черту под раздумьями:

— Соглашаю вам зостаться с нами. Але должны будете исполнять мои указы яко началника раскопания.

Вадим думал, что заносчивый приват-доцент распетушится, начнет качать права и заявлять, что ничьим указам он подчиняться не намерен. Однако тот при всей своей кичливости был неглупым и уразумел, что предъявлением претензий ничего не добьешься. В знак примирения он протянул Враничу косматую лапищу.

— Лады. Но учтите: я — личность вольная, холопом к вам не нанимался. Будет что не по душе — уйду.

* * *

Неведомо, пожалел ли сербский научник о своем вердикте, но отношения между ним и приват-доцентом так и не потеплели. Хрущ-Ладожский вел себя независимо и при любой попытке командовать им цедил свое излюбленное: «Х-ха, твари…» Это выводило из себя всех, за исключением, может быть, вечно невозмутимого Мансура. Хорошо еще, что Аркадий Христофорович отселился от экспедиции в отдельную палатку, которую привез с собой. Там он и просиживал, как филин в дупле, свободные от работ часы. Чем занимался — Бог весть.

Раскопки повелись одновременно с трех сторон: через воротца, уже отрытые Хрущом, и через два пролома в крепостной стене, обнаруженные неподалеку от входа. Сухой песок поддавался легко, но обладал противным свойством — текучестью. Не успевали вынуть кубометр, как освобожденное пространство тут же заливали сыпучие струи, наползавшие из соседних слоев. Морока, да и только!

Прошло два дня, похвастаться было нечем. Удалось продавить рыхлую субстанцию на восемь-девять метров и достичь круглого, судя по обводу стен, помещения. Это было что-то вроде зала, чьи размеры пока не представлялось возможным установить, ибо он, как и все остальное в крепости, являл собой гигантское вместилище песка. Возникли разногласия и относительно его предназначения. Вранич безапелляционно заявил, что в этом зале совершались обряды, о чем свидетельствовали остатки кострищ и черепки посудины, которую, по его утверждению, использовали огнепоклонники для своих ритуалов, наливая в нее смесь воды, молока и сока эфедры — небольшого травянистого кустарника, напоминавшего хвощ. Хрущ-Ладожский поднял его на смех и сказал, что крепость по своим слабо угадывавшимся контурам не похожа на храм. Это защитное сооружение, в котором, правда, могли проводиться и культовые действа. Археологи собачились по данному поводу часа полтора, а потом возвращались к прерванной полемике еще трижды или четырежды, что никак не способствовало ускорению проходки.

Никто и не ждал, что крепость как по волшебству раскроет свои секреты. Не знали даже, что ищут. А Вадим спрашивал себя и других, каким образом карта с маловразумительной припиской оказалась в центре пустыни у неизвестно кем застреленного человека. Все это его изводило, лишало покоя и сна.

Нужно ли упоминать, что, помимо морального дискомфорта, присутствовал и физический? Жара давила, мешала работать, очень хотелось освежиться, но где? В радиусе полукилометра от лагеря не нашлось ни грамма воды. Приходилось довольствоваться запасами в объемистых бурдюках, которые экспедиция взяла с собой. Их при экономном расходовании должно было хватить недели на две.

Заходить далеко в пустыню Вранич категорически запрещал: во-первых, не любил, когда отлынивали от обязанностей, а во-вторых, не ровен час могли налететь басмачи и порубить одинокого гуляку в капусту. На расспросы о пополнении ресурсов для питья он неизменно отвечал, что когда придет время, кто-нибудь из бойцов съездит в кишлак и привезет свежей воды.

Вадим не успокаивался. За свою жизнь он неоднократно бывал на северах, мерз за Полярным кругом и на якутском полюсе холода, но даже снежное, покрытое теменью безмолвие не угнетало его так, как освещенная солнцем и пышущая жаром туркестанская пустыня. Перспектива свариться заживо или иссохнуть от обезвоживания представлялась куда более пугающей, чем околевание на стуже.

Шеф Александр Васильевич определил бы это как индивидуальные психологические характеристики. Они-то и подвигли Вадима нарушить запрет Вранича и погнали его однажды вечером на разведку.

На юго-восточную часть Узбекистана уже надвинулась ночь, никто, кроме обладателя уникального зрения, не разглядел бы ни зги. Воспользовавшись этим, он улизнул из лагеря, взяв с собою револьвер с полным барабаном. Его исчезновение, как он и надеялся, прошло незамеченным. У лениво горевшего костра дремал часовой Павлуха, на отдалении посапывал Мансур — он всегда ложился спать под открытым небом, не признавал ни тентов, ни тем более крыш. Сивуха дрых в палатке, а серб с приват-доцентом затеяли диспут в крепости, обсуждая обнаруженный на кирпичах оттиск миртовой ветки.

Умение видеть без света отнюдь не исключало возможность заблудиться. Понимая, что идти придется почти наугад, Вадим взял компас, чтобы, по крайней мере, найти потом обратное направление. По счастью, пустыня на северо-западе, куда он двинулся, оказалась не такой уж голой — тут и там встречались какие-никакие вешки: саксаул-переросток, скелет джейрана, обглоданный падальщиками, невесть откуда занесенный камень. Вадим шел от вешки к вешке, стараясь не отклоняться от прямой.

Истек приблизительно час или час с четвертью, как вдруг впереди показалась ложбина, а в ней что-то белеющее. Озеро? Вадим не поверил глазам, прибавил ходу, сбежал вниз и с разгону влетел в нагретую дневным жаром воду. Она дошла ему до колен, он, не зная глубин водоема, остановился, зачерпнул ее пригоршней и плеснул в лицо.

— Тьфу!

Губы и глаза защипало, едкая жидкость проникла в рот, Вадим стал яростно отплевываться. Вода в озерке оказалась до невозможности солонющей. Присмотревшись, он увидел, что дно выемки, имевшей в поперечнике не более ста метров, покрыто сверкающим панцирем. Это были отложения соли. Вадим не удивился, он, захаживая в библиотеку Самарканда, брал книги, описывающие узбекскую природу, и извлек оттуда немало сведений — в частности, о том, что даже в сердце Кызылкума попадаются иногда такие вот соленые заводи. Обыкновенно в засушливое время года они пересыхают, но озеро, в котором он стоял сейчас, видимо, имело достаточный подземный приток, и вода не успевала испаряться. К сожалению, для использования она не годилась.

Протерев глаза и вдоволь наплевавшись, Вадим вновь наклонился к зеркалу, что расположилось у него под ногами. В толще воды сновала мелкая живность — какие-то рачки величиной не больше сантиметра. Как они умудряются жить в таком крепком рассоле?

Вадим посмотрел на свои руки, моментально обсохшие в тепле, которое еще излучала нагретая за день пустыня. Кожа покрылась белым налетом и саднила.

Разочарованный, он вышел из озерца. Намокшие штаны облепляли голени, в сапогах, набравших через край, гнусно хлюпало. Он сел и стащил обувку, размотал волглые портянки. Внезапно взгляд его притянулся к озерной кромке. Там, на сыром песке, четко отпечатались следы человечьих ног. Да много! Они опоясывали озеро по всему его периметру. Вадим сравнил себя с Робинзоном, увидевшим следы дикарей на берегу безлюдного острова. Разница заключалась в том, что дикари ходили босиком, а ступни, оставившие оттиски возле соленого озера, были облачены во что-то странное.

Вадим пригляделся. То не были ни сапоги, ни ботинки. Ребристая, а местами и шипованная подошва с клеймом «Американской резиновой компании». В памяти всплыло словечко «сникеры», от английского «sneak» — «красться». Так эту обувь с подметкой из резины и тканевым верхом прозвали за то, что в ней человек мог передвигаться почти беззвучно. Она поступила в продажу лет десять назад под торговой маркой «Кедс» и быстро завоевала популярность.

Следы имели разные размеры. Согласно прикидкам Вадима, по окружности озера разгуливало семь или восемь человек, не меньше. И все в сникерах. Кто они, и к чему им конспирация? Вдобавок напрягало то обстоятельство, что отпечатки были свежими — они появились не раньше сегодняшнего утра. Из чего проистекало, что в непосредственной близости от экспедиционной стоянки обретаются личности, экипированные недавними интервентами и невесть что замышляющие.

Вадим обогнул озеро, стараясь вычислить, откуда пришли эти субъекты и куда удалились. К его огорчению, по мере отдаления от воды, песок становился сухим и следы теряли четкость вплоть до полного исчезновения. Никаких других признаков своего пребывания личности не оставили.

Поблуждав часа два, Вадим вернулся в лагерь. Можно было бы сказать, что пришел он не солоно хлебавши, но это не соответствовало бы истине. Нахлебался как раз вдосталь, от избытка соли все еще першило в горле. Но это было терпимо. Гораздо сильнее донимала тревога, в голове роились бесчисленные предположения, одно нелепее другого.

Добравшись до бивуака, Вадим тихонько подошел к дремавшему Павлухе и отвесил ему, не обинуясь, пинок под зад. Павлуха выпустил винтовку, пристроенную возле ляжки, и кувырнулся вперед. Нежданно пробудившись, подскочил и заморгал сонными зенками. Зашипел:

— Ты чего?..

— Того, — отмолвил Вадим. — Отрядили в караул, будь добр, не спи. А то р-рассвистелся тут во все завертки, в Ташкенте слышно.

Павлуха оскорбился. Он и так наслушался в свой адрес нареканий как от командира Мокрого в кишлаке, так уже и в экспедиции от Вранича, пенявшего ему на лень и нерадивость. Сносить попреки от никчемного репортеришки он не намеревался. Засучил рукава гимнастерки и заворочал перед собой кулаками.

Вадим усмехнулся. Деревенщина! Такого одолеть, что у ребенка конфету отобрать.

— Угомонись! Я спать пошел.

— Струсил? — Павлуха попер на него, как бычок на матадора. — Да я тебе… сопатку расквашу!

Что ты будешь делать! Вадим подсел под грубияна, перехватил его за предплечье и без натуги кинул через бедро. Павлуха пропахал носом песок, но не унялся, подпрыгнул кверху. Взвыл, размазывая кровавую юшку:

— Подлюка! Да я…

Вадим пошвырял его еще чуток — без остервенения, больше для острастки, чтоб знал, с кем лучше не связываться.

Из палатки высунулся обеспокоенный Вранич. Они с приват-доцентом уже закончили ожесточенные дебаты и улеглись на боковую, но шум у костра разбудил серба.

— Что было? Зашто бука?

— Ничего, — невинно развел руками Вадим. — Даю молодому поколению уроки. Он сам попросил.

Павлуха сидел на сучьях приготовленного к сожжению саксаула и тряс запыленной шевелюрой. Научник испытующе вперился в него.

— Е ли то истина?

«Сейчас наябедничает», — подумал Вадим, глядя на потрепанного парня. Но нет — Павлуха вытер выступившие слезинки, поднялся и, как на плацу, отрапортовал:

— Так точно, товарищу… то есть пане начальник. Тренируемся, значит.

Серб ворчливо указал им на то, что физическими упражнениями надо заниматься в другое время суток, и скрылся в палатке. Павлуха по-собачьи встряхнулся, его окутал желтый нимб.

— Спасибо, …что не сдал, — поблагодарил Вадим.

— Нема за шо… — Павлуха не без робости подошел к нему. — Где так навострился?

— В спортобществе, — соврал Вадим. — Научить?

— Ага…

— Договорились. Завтра вечером, когда жара спадет, попрактикуемся.

* * *

О вылазке к озеру и найденных там следах он умолчал. Не хотел наэлектризовывать и без того неидеальную атмосферу в лагере. А если и расскажешь — что это изменит? Все и так осведомлены, что поблизости рыщут басмачи, которые могут напасть в любую минуту. От своих археологических планов Вранич не откажется, да и Хрущ ему не даст. Они оба, как заведенные, копошились в песчаных грудах, отвоевывая пядь за пядью и продвигаясь в глубь крепости. Остальными они помыкали почище, чем помещики крепостными в треклятые времена.

— Обережно! — покрикивал научник, когда, по его мнению, чернорабочие, в число коих входил и Вадим, чересчур неосмотрительно орудовали лопатами и могли что-нибудь повредить.

— Да шевелитесь же, твари! — рычал одновременно с ним приват-доцент. — Канителитесь, как мухи полудохлые!

Иногда они усматривали в сыпких залежах какую-нибудь вещицу, хищно бросались к ней и, разогнав копателей, просеивали шероховатые крупинки через мелкое решето. Однако до сих пор ничего из ряда вон выходящего им не подвернулось. Аркадий Христофорович, обладая экспрессивным норовом, стал терять терпение.

— Уже неделю роемся, как жуки в навозе — и что? Хоть бы хны…

Круглый зальчик, назначение которого так и не было установлено, мало-помалу очищался от песка. Открылись проходы в другие помещения. Хрущ-Ладожский настаивал на том, что надо углубляться в них, поскольку, как он выражался, «в предбаннике больше делать нечего». Но Вранич встал на дыбы и на корявой смеси русского с сербским доказывал, что крестиком на карте отмечен именно этот зальчик и разрывать всю крепость не имеет смысла. С точки зрения Вадима, он был прав. На это уйдет бездна времени, а от ежедневного каторжного вкалывания и так уже ломило все суставы.

Хрущ уперся рогами, как баран.

— Х-ха! Разуйте буркалы — в этой каморке нет ни шиша. Что — будете стены простукивать и по кирпичику их разбирать? На здоровье! Я такой чепухой заниматься не собираюсь…

С этого дня в отряде обозначился откровенный раскол: приват-доцент демонстративно отказался повиноваться сербу и принялся работать в одиночку. Он бы сманил себе в помощь еще кого-нибудь, но Мансур с Вадимом на уговоры не поддались, а красноармейцы получили от Мокрого приказ подчиняться только Враничу, уламывать их было бесполезно.

— Твари! — выругался Аркадий Христофорович. — Ну и вошкайтесь на месте, если вам угодно. Дурачье!

И он с надсадным хрипом вклинил лопату в заваленный песком дверной проем.

Что за хам! Вадим никогда бы не поверил, что этот невежа преподает в университете. Специально подбил научника, чтобы тот на правах руководителя экспедиции потребовал у приват-доцента документы. Серб счел требование разумным. Хрущ повыкаблучивался, но все ж предъявил удостоверение личности — серую книжицу с шестью стандартными страницами. Фамилия-имя-отчество, год рождения, прописка в Москве — все соответствовало. Из книжицы Вадим также узнал, что гражданин Хрущ-Ладожский не женат и призыву на военную службу не подлежит.

— А где фотокарточка?

Аркадий Христофорович пренебрежительно фыркнул:

— А зачем? По закону имею право не вклеивать.

Не придерешься. К удостоверению он присовокупил бланк с университетской печатью, заверявший, что предъявитель сего А. Х. Хрущ-Ладожский состоит в профессорском ранге.

Волей-неволей пришлось отступиться. Тем не менее, сомнения не покидали Вадима, и он чувствовал себя неуютно в присутствии сварливого приват-доцента. И не только он. Хрущ вносил дисгармонию везде, куда совался. То его не устраивала стряпня, за которую отвечал Сивуха (меню, признаться, было однообразным: кулеш из сала и тюря из сухарей, но какие разносолы в пустыне?), то он обвинял Вранича в археологической безграмотности, то без повода напускался на смиренного Мансура, подозревая, что тот втихую присваивает найденные в крепости предметы старины… В общем, никому не давал покоя. Вадим кулуарно подбросил сербу мысль выдворить несносного буяна из расположения лагеря, однако научник воспротивился и мнение свое обосновал так:

— Сей типус обладает могутностью. Он даст нам пользу.

— Но он делает совсем не то, что нам нужно!

— Пусть делает, како желает. Его препоставка… односно версия… заслужуе проверку.

Это означало, что серб не был уверен в своей правоте на все сто процентов и предоставлял строптивцу Хрущу шанс проверить альтернативную теорию. А ну как и впрямь, продвигаясь внутри крепости, словно гусеница в мякоти яблока, он натолкнется на то, о чем говорилось в приписке к карте? Все почему-то пребывали в убежденности, что это открытие нельзя будет спутать ни с каким другим. Сразу станет ясно: его и имел в виду безымянный араб, сделавший надпись.

Но дни шли, а фортуна не баловала ни Вранича, ни его оппонента. Бурдюки с питьевой водой истощались, заканчивалась и провизия. Сивуха напомнил об этом научнику, оторвав его от важнейшего занятия — обмахивания кисточкой настенного барельефа с изображением чаши и вырывавшихся из нее огненных протуберанцев. Серб осерчал, он жуть как не любил, когда его отвлекали по мелочам.

Вадим встал на защиту Сивухи, сказал, что это отнюдь не мелочи. Продовольственных резервов у экспедиции хватит дня на три, а воды и того менее. Надо пополнять.

Научник остыл, признал доводы не лишенными здравомыслия и показал кисточкой на Сивуху.

— Добро. Онда пусть он и привезет.

Сивухе поручение понравилось. Да, он побаивался ехать в одиночку через пустыню, но коли взглянуть с иного боку, то всего несколько часов, и он будет в кишлаке, где его ждет нормальная пища и, главное, вода. Можно напиться от пуза и смыть с себя грязюку, которая, смешавшись с потом и застыв, облипила тело, точно короста. А там, глядишь, и товарищ командир Мокрый разжалобится и пошлет на замену кого-нибудь другого. Каких только чудес не бывает!

Снарядился шустро: загнал в мосинку пять патронов, еще двадцать рассовал по карманам, к ремню прицепил флягу с водой, оседлал лошадку — и адью! Вранич, напутствуя, всучил ему записку для Мокрого — с перечнем всего, в чем нуждалась экспедиция. Значился там, между прочим, и динамит. Серб не исключал, что шпильки Хруща относительно простукивания не лишены оснований и понадобится рвать стены в поисках тайника.

Вадим, воспользовавшись оказией, передал посыльному скатанные трубочкой блокнотные листочки с заметками о первом этапе изысканий. Попросил с караванщиками или с кем-нибудь еще переслать их в Самарканд и вручить Бабскеру. Пусть знает, что не бездействует спецкор, исполняет прямые обязанности.

Сивуха, выпорхнув, как птица, на волю, пришпорил свою пегую, чтоб летела на всю железку. Но, хоть и выехал затемно, по холодку, день очень скоро вступил в свои права, накалил пустыню, и лошадь версте на пятнадцатой начала выдыхаться. Сивуха образумился, сбавил темп, позволил ей рысить, как вздумается. Тише едешь — дальше будешь.

Одолев половину расстояния, повеселел. Если поначалу озирался по сторонам, ожидая, что из-за барханов стаей выметнутся басмачи, то по мере приближения к Алтынкану бдительность притуплялась. Никто ниоткуда не выскакивал, не нападал, под лошадиными копытами развертывалось волнистое полотнище, и ничто не нарушало его однотонности.

Так Сивуха сам себя убаюкал и всем существом потонул в мечтаниях о близком завтраке и вожделенном омовении. Отрешенность сыграла с ним подлую шутку. Лошадь неожиданно споткнулась, ее передние ноги подсеклись, и Сивуха полетел через холку. Распластавшись, как лягушка, шлепнулся на песок, и тотчас его накрыла рухнувшая вослед пегая. Упала аккурат на хозяйское колено, оно хрупнуло, Сивуха взвизгнул от боли и, загребая руками песок, выполз из-под бившейся лошади. В отличие от него, она пострадала не шибко, но и встать не могла, спутанная арканом.

До Сивухи дошло: кто-то хитро разложил на песке петлю, и лошадь угодила в нее, как пичуга в силок. Солнце враз перестало греть, по спине курьера заструились ледяные ручейки. Винтовка слетела с плеча, он потянулся к ней, но в следующее мгновение еще одна веревка накрепко обвила ему шею. У Сивухи не достало ни сил, ни времени, чтобы обернуться и посмотреть, кто был этот ловкий метатель. Пальцы вкогтились в перекрученные конопляные сухожилия, но разорвать их не сумел бы даже атлет Поддубный. Сивуха засучил ногами, скорчился в конвульсиях и широко раззявил рот, куда мигом набился песок. Уста онемели, мышцы сделались дряблыми, а петля все стягивалась и стягивалась, покуда дух на веки вечные не покинул злополучного удавленника.

* * *

В лагере все шло своим чередом. Вадим с трудягой Мансуром завершали расчистку зальчика в крепости, Павлуха стоял, а правильнее сказать, сидел снаружи на часах, Вранич изучал открывшиеся на потолке изразцы, а Хрущ-Ладожский ворочался, как крот, в боковом проходе, выбрасывая оттуда пуды желтушной пыли. Вадим не удержался, сделал ему замечание:

— Аркадий Христофорович… пчхи!.. мы тут корячимся, как дворники на Таганке, а вы нам р-работы прибавляете. Потрудитесь сами за собой убирать!

Получил отлуп в стиле быдловатых обитателей московских закоулков:

— Х-ха! Да пошел ты… Тварь! Учить меня будешь!

Как быть с этим нахалом? По совести звездануть бы в рожу, чтобы у него в ушах зазвенело, а перед зыркалками разноцветные круги поплыли. Но неловко — все-таки профессор, лекции в МГУ читает… Да и Вранич не одобрит — и так слишком много свар между участниками экспедиции. Никак они не достигнут единения во имя поставленной цели.

Хрущ, продолжая лаяться, как несносная псина, заработал с удвоенной скоростью. Шлеп! шлеп! — лопату за лопатой выбрасывал песок из прохода в зальчик. Откуда в нем столько злонравия? И где же Вадим мог его видеть раньше?

— Аркадий Христофорович, мы с вами в Москве не встречались?

— Нет! — отрезал тот, не прекращая свою зловредную деятельность. — Я бы запомнил. У моей памяти преотвратное свойство: лица, не обезображенные интеллектом, западают в нее навсегда… Твоя вывеска мне не попадалась.

Вадим оперся на лопату и предался думам о мести, как вдруг из-за пределов крепости донесся заполошный вопль Павлухи:

— А-а! Нечистые!

Вадим и Вранич пробкою вылетели из ворот. Павлуха, бросив винтовку, на карачках отползал от погашенного утром костра, но смотрел при этом назад, вывернув голову через левое плечо.

— Какой нечистый? — рыкнул на него научник. — Зашто вопиешь?

Вадим не сказал ничего. Он проследил за взглядом Павлухи и оцепенел. По пустыне перемещались исполинские, в три или четыре роста, фигуры в накидках, похожих, как и говорил Павлуха раньше, на погребальные саваны. Фигуры были покрыты этими накидками почти полностью — от макушек до стоп. Кроме того, на их головы были надеты… нет, не ведра, а подобия плетеных корзин, упиравшихся кромками в ключицы. В руках химеры держали жерди аршина в три длиной, которые снизу загибались крюками.

Но впечатляли не одежда и не оснащение фантомов, а их небывалая, по человеческим меркам, величина, и еще то, что они казались бесплотными — бежали, едва касаясь поверхности, и как бы расплывались в воздухе. При всем ошеломлении, вызванном страшилищами, Вадим подметил, что ноги, видневшиеся из-под саванов, обуты в тряпичные боты на резиновой платформе — те самые сникеры, чьи отпечатки он видел на берегу соленого озера. Сей факт означал, что страшилища не были бесплотными и умели принимать нормальные размеры, ибо те их следы никак не относились к разряду циклопических.

Павлуха на четвереньках засеменил к крепости — не нашел более надежного укрытия. Оттуда вышел Мансур и загородил собою проем. При виде размытых чудищ он не испытал ни изумления, ни шока. По крайней мере, его продубленное ветрами и солнцем обличье сохранило привычное сдержанное выражение.

— Пусти! — взмолился Павлуха и по-телячьи боднул его в пресс.

— Акмак! — Мансур угостил его сочным щелбаном. — Бул закым!

— Что он сказал? — спросил Вадим у Вранича, не отрываясь от лицезрения колыхавшихся титанов. — Я не понял.

— Он рек на киргизском йезике, — промолвил научник. — Цето е мираж.

Серб тоже являл собой нерушимое спокойствие, только в зрачках его искрились светлячки любопытства, как у исследователя, наблюдающего редкое явление. Для Вадима его разъяснение не стало откровением, он уже и сам догадался, что перед ними оптическая иллюзия, хотя прежде миражей не видел ни разу. Просто вспомнил непреложный постулат Александра Васильевича: столкнулся со сверхъестественным — ищи материальную причину. В девяноста девяти случаях из ста она найдется.

— Лепо! — говорил научник, любуясь фигурами, которые, все более растворяясь в небе, сплетались в диковинный калейдоскоп. — То не едноставный мираж, а фата-моргана. Она является у присутствии колико слоев воздуха с зерцальными свойствами. Тако мы смотримо сильное изобличение… искажение предметов.

Павлуха, поднятый Мансуром за шиворот и поставленный на ноги, все еще вел себя как постыдный суевер.

— Это они! Нечисть, шо мы с Сивухой в низинке зустретили…

— Ты не говорил, что они такие дылды, — напомнил ему Вадим.

— Они и не были… А тут — ишь, вымахали! Как есть чертово отродье!

Вадиму пришло на память когда-то читанное о миражах. Как правило, они отражают то, что находится на расстоянии от наблюдателя, перевирая иногда габариты и форму. Отсюда логично будет заключить, что где-то вправду бегут люди, обутые в американские «Keds», вооруженные кривыми жердинами и с корзинами поверх мертвецких саванов. Из психбольницы сбежали, или абсурдистскую пьесу репетируют? А может, сектанты? Вадим перед приездом в Самарканд гостил в Предуралье и свел там знакомство с приверженцами одного нелепого культа — те на себя гайки вешали и поклонялись ржавой машине. Идиотов везде в достатке…

«Чертово отродье» проигнорировало зрительскую аудиторию, о чьем существовании, пожалуй что, и не знало, и вконец расползлось по небу, а потом растаяло в синеве.

— Край представы, — резюмировал серб. — Айдемо трудиться.

Он был занят археологическими хлопотами и не желал отвлекаться так же, как и Хрущ-Ладожский, который даже не выглянул из крепости, чтобы посмотреть на миражи. Оба одержимых ученых, отрешившись от реального мира, пренебрегали мерами безопасности. Павлуха жил по принципу «чего изволите», Мансур надеялся на провидение и был невозмутим, как скала. Вот и получалось, что, кроме Вадима, некому было озаботиться обороной лагеря. Часовой у костра — разве это защитник? Да еще такой безответственный, как Павлуха…

В тот день смена длилась по заведенному графику — до темноты. Когда Вранич скомандовал «шабаш» (словечко, перенятое им в России и весьма ему приглянувшееся), Павлуха позвал всех вечерять. В отсутствие Сивухи он исполнял обязанности кухаря. Не усердствовал, паршивец: вскипятил в котелке водичку, разлил по кружкам, раздал каждому по галете и по куску свиного шпика — радуйтесь!

Хрущ на ужин не пошел — оснастившись шахтерской лампой, колготился в своей норе и посылал подальше всех, кто его отвлекал. Мансур выпил зеленого чаю с размоченной галетой, от шпика отказался. То ли вера не позволяла, то ли голод его не донимал, как нередко бывает в знойных странах. Вадим тоже ел мало, для задуманной им операции сытый желудок стал бы помехой. Отдали должное калорийному продукту только сам повар и серб. После трапезы они забрались в палатку и быстро уснули. Вадим, оставшийся у костра дежурным, слышал их размеренное дыхание.

Выждав немного, он встал и подошел к бархану, скрывавшему крепость Янги-Таш. Заглянул в одну из прокопанных дыр. Приват-доцент еще не спал, шерудил лопатой. Не беда, он не помешает.

Вадим заставил подняться самого высокого верблюда, подвел к песчаной сопке и с его спины залез на вершину. Вытянувшись во весь рост, оглядел расширившееся пространство. Ни огней, ни дымов, ни малейшего шевеления окрест.

Но не впустую Барченко нахваливал своего феноменального воспитанника. Где не пригодилось ночное зрение, выручил тончайший слух. Вадим засек голоса — их принес ветерок, потянувший с северо-запада, ровно оттуда, где располагалось давешнее озерцо. Слов не разбирал — далековато. Но то, что говорили человек семь-восемь, это определялось безошибочно.

Ох, как тянуло немедленно пойти туда и одним махом покончить с «нечистыми»! Но как бросить лагерь? Придется кого-то предупреждать, это вызовет вопросы, начнут отговаривать… Нет. Лучше отложить до утра. Теперь он знает, что призраки в сникерах — не плод Павлухиной фантазии и что они периодически наведываются к озеру. А если так, то рано или поздно он их застигнет. И тогда…

Что случится тогда, Вадим додумать не решился. Плавно скатился с рассыпчатой горы и пошел на свой пост у мерцавшего очага.

Глава III,

вопреки ожиданиям сдабривающая роман лиризмом

В шесть утра, сгорая от нетерпения, Вадим передал дежурство Мансуру и сделал вид, будто отправляется спать. На самом деле о сне он и не помышлял, его охватило стремление действовать, тело словно бы пронизывал электрический ток. В палатке, где храпели Вранич и Павлуха, он задержался буквально на минуту — пополнил запас патронов, взял на всякий пожарный еще один револьвер и, приподняв полотнище, выполз с противоположной от входа стороны, чтобы не заметил Мансур, который медитировал у тлевших углей.

Дорога к озеру уже была ему известна, но он и на этот раз предпочел идти по компасу, так как заплутать в пустыне — пара пустяков. Шел, поглядывал на подрагивавшую стрелку и прислушивался. Мир, просыпаясь, наполнялся звуками: чирикали птахи, скребли брюшками по песку ящерки, где-то вдалеке дробно постукивали копытца. Но все лишнее Вадим автоматически отсеивал. Он уподобился стрелке радиоприемника, перемещающейся по шкале настройки в поисках нужной станции. Шумы и потрескивания эфира она проходит, не задерживаясь, но если вдруг из бессодержательного звукового облака вынырнет обрывок человеческой речи, мгновенно замирает. Так и Вадим, сосредоточившись на акустическом восприятии, пытался поймать слышанные вчера голоса.

Повезло — поймал. Они просочились сквозь наливавшийся зноем воздух откуда-то из-за песчаной сопки, высившейся впереди. Вадим спрятал в карман компас, в котором пока не было необходимости, вытащил заряженный «Коломбо-Риччи» и тихо скользнул к подножию увала. Сделал глубокий вдох, шагнул вбок, выглянул из-за отлогого склона и — увидел «нечистых».

Да-да, то были именно они, причем вживую, а не в виде громадных акварельных клякс над горизонтом. Сникеры, саваны, плетеные колпаки на головах — все атрибуты в наличии. «Нечистые» сновали по небольшой равнине, вымощенной спекшейся под солнцем и растрескавшейся глиняной корой. Они махали направо и налево изогнутыми палками, сталкивались, падали, тут же поднимались и визжали на высоких дискантный нотах. От их движений вздымалась пыль и закручивалась в спирали, образуя маленькие смерчи, которые мешали Вадиму определить, чем же конкретно заняты эти невиданные создания. Он отметил, что в большинстве своем они совсем не великанского роста — скорее, даже ниже среднего.

Процесс, представший перед ним, напоминал игру. Ни намека на агрессию или что-либо подобное. Если то был религиозный обряд, то чрезмерно задорный и лишенный какой бы то ни было зловещей мистичности. Еще меньше эти скоморохи — а в том, что они не исчадия ада, а обычные люди, Вадим не сомневался — походили на бандитов. Ну не могла басмаческая орда так беспечно забавляться, ничего не замечая!

Наигравшись, они побросали палки, избавились от плетеных нахлобучек и роем понеслись к озеру, до которого оставалось с полкилометра. Скатились в ложбину и пропали из поля зрения Вадима. Он обождал минуту-другую и вышел из-за бархана. Удостоверившись, что никто за ним не подглядывает, осмотрел брошенное «нечистыми» снаряжение. Корзины-колпаки представляли собой что-то вроде защитных шлемов из гибкого лозняка, а крюки на палках напоминали ручки зонтиков.

Интуиция подсказывала Вадиму, что эти чудаковатые субъекты не причинят ему вреда. Однако револьвер он держал наготове. На цыпочках одолел дистанцию, отделявшую глинистое плато от ложбины, глянул сверху в чашу озера, и…

Бог ты мой! Вот это зрелище! Восемь бесформенных чучел совлекли с себя саваны и обернулись… прелестными наядами. Голые, белокожие, они с серебряным смехом ворвались в озеро и принялись плескаться в нем с озорством и беззаботностью маленьких детей.

Здесь были девушки на любой вкус. Вон пухленькая, с такими рельефными округлостями, что потекли бы слюни у Рубенса. Груди-дыньки подпрыгивают, шлепают по воде, вздымая снопы брызг. Около нее — худышка, почти плоская, но с такими огненными волосами, что кажется, сейчас вспыхнут. Длинные, намокшие, они разметались у нее по спине и плечам, приклеились к подбородку, к шейке, к сосочкам… А вон совсем миниатюрная, как фарфоровая куколка. Чуть не тонет в мелкой лужице. И если у остальных внешность азиатская, то эта, похоже, чистопородная европейка. На щечках ямочки, голова в белокурых кудряшках, как у овечки, изящные ручки унизаны браслетами, как у баядерки. Ее подруги, которым вода не доставала и до подмышек, расшалились, соленое сеево попало в ее голубые глазки, она негодующе зажмурилась и внезапно раскинулась на поверхности озера морской звездой, животом вниз, спиной кверху, выставив над водой два до невозможности соблазнительных полушария.

Вадим опустил револьвер, в промежности зачесалось, он облизнул пересохшие губы. Ослепительная нагота красавиц, их бездумная фривольность свели бы с ума любого представителя мужского пола. Уже не таясь, он сел на песок и смотрел на них, как на актрис, разыгрывающих перед ним восхитительно-возбуждающий спектакль.

А они все резвились и по сторонам не глядели. Наконец, накупавшись, вышли из воды. Капли, блестевшие на телах, стали моментально испаряться, вместо них появился налет соли. Но у девушек все было предусмотрено. На берегу — Вадим только теперь приметил — стояла железная бочка на колесиках. Русалки по очереди зачерпывали из нее ковшом воду — надо думать, пресную — и, хохоча, обливали друг друга. Вадим наладился досмотреть финальную сцену, но на горе ему какая-то из прелестниц ненароком глянула на склон, где он примостился, и заверещала, как резаная:

— Ай! Бегона одам!

«Одам» — это, понятно, «мужчина», созвучно с «Адам». А «бегона», вероятней всего, «чужой». Впрочем, Вадиму сразу расхотелось упражняться в узбекском, когда обнаженные нимфы стали хватать валявшиеся у озера кристаллы соли и швырять их в непрошенного подглядчика. Будь то какие-нибудь изнеженные рохли, ни за что бы не добросили. Но у этих фигурки литые, спортивные, силы в ручонках обнаружилось немало. Спрессованные и затверделые комья градом посыпались на Вадима. Он вскочил и отбежал на взгорок. Убрав револьвер, примирительно поднял руки.

— Девчата! Как вас там… Йош айолар! Не бойтесь! Достлик… Дружба!

Они переглянулись, европейка что-то сказала товаркам, и бомбометание прекратилось. Вадим, чтобы показать свое джентльменство, закрыл глаза ладонями.

— Не смотрю! Одевайтесь!

На самом деле, смотрел. А поди-ка, удержись от соблазна! Слегка раздвинул пальцы и в щелочку видел, как девушки суетливо натягивали на себя свои неуклюжие хламиды. Последние оказались вовсе не саванами, как померещилось Павлухе. Это было своеобразное платье-рубаха, известное под названием «гуйнак» — нательная одежда хорезмских узбечек. Под низ надевались штаны «иштан», а поверх — паранджа. Несколько мгновений и, вуаля, — перед вами типичная угнетенная женщина Востока.

Обидно было следить, как точеные красотки преображались в огородных пугал. Чертовы рабские традиции… Здесь, на южных окраинах страны, они особенно живучи. Даже в столице республики — просвещенном Самарканде — не каждая девица решается пройти по улице, не завесившись чадрой.

Завернувшись с свои одеяния-коконы, незнакомки выжидательно повернулись к белокурой. Она тоже вырядилась в паранджу, но не опустила на личико волосяную сетку-чачван. Так, с открытым забралом, смело шагнула к Вадиму. Он отнял ладони от глаз, спустился ей навстречу. Вблизи увидел, что она еще симпатичнее, чем ему показалось в первые минуты. Распушенные ресницы, очаровательная родинка на правом виске, полускрытая белой прядкой. Когда заговорила, солнечный луч сверкнул на жемчужных зубках:

— Ты кто? Откуда пришел?

Говорила дерзко, с вызовом, и без акцента. Точно — русская.

Вадим не посчитал нужным изворачиваться, показал редакционное удостоверение, пояснил, что в пустыне находится по заданию, вместе с исследовательской группой.

Поверила. Тревожные стрелочки на миловидном лице разгладились.

Настал его черед спрашивать:

— А вы кто? Что здесь делаете?

Блондинка обвела рукой стоявших на почтительном отдалении подружек. Они близко не подходили — стеснялись или робели.

— Это бывший гарем Рахматуллы. Все, кто уцелели…

— Р-рахматулла?

— Сын Абдуллы, последнего хана Хорезма. Сам хан и его родственники под арестом, их судили, отправили в ссылку. У Рахматуллы было пятьдесят жен, осталось семь.

— А где еще сорок три?

— Кто умер, кто сбежал… Знакомься. — Она стала поочередно показывать на выстроившихся, как на смотре, девушек. — Алия, Эльмира, Онахон, Юлдуз, Бахор, Аиша, Саадат.

Как она их различает? Закутанные в рубища, они выглядели одинаково, как фасолины в стручке.

— А ты? Тоже из гарема?

Она нахохлилась.

— Я из Рязани! Направлена в Туркестан по комсомольской путевке. Работаю инструктором женотдела Кокандского уездного комитета партии. Потому что, — тут ее голосок пафосно зазвенел, — молодежь, как наиболее активная часть рабочего класса, идет в первых рядах пролетарской революции.

— Садись, отлично.

— Чего?

— Говорю, отлично по политпросвещению. А зовут-то как?

— Гуля… Здешние иногда называют Гюльчатай. Но мне не нравится. Глупо звучит: Гюльчатай Перепелкина.

Вадим дернул за край паранджи.

— А знаешь ли ты, инструктор Перепелкина, что по партийной линии с этим вот тряпьем ведется жесточайшая борьба?

Ее лазурные зеницы затуманились.

— Знаю. Каждый день воспитательные беседы провожу, — она укоризненно мотнула кудряшками на отставных ханских жен, — но они пока ни в какую… Твержу им: вы, как молодое поколение, должны проникнуться идеями коммунизма, проходить школу революционной борьбы и строить новую пролетарскую культуру. Но у них в мозгах — сплошные пережитки прошлого. И читать не умеют. А по-русски еле-еле понимают… Трудный контингент.

— Что ж ты за них взялась, р-раз трудный?

— Потому и взялась. Чем сложнее задача, тем она почетнее. Я на самый сложный участок попросилась, узбекский выучила, медицинские курсы окончила, роды принимать умею…

— А это зачем?

— Как же! Восточные женщины совсем темные, и у них сплошная антисанитария. В каких условиях они рожают?! Кошмар!

Занятная девчушка эта Гуля-Гюльчатай. Боевая, напористая. Если б поменьше лозунгами говорила, то цены бы ей не было. Но этот грешок нынче за многими водится — отголоски совещаний, собраний, прений и всякого прочего словоблудия.

— А что же ты сама паранджу носишь? Из пролетарской солидарности?

— Нет! — Она загнула полу. — Видишь? Эти паранджи из двух слоев. Хорошая защита!

— Защита? От чего?

— А вот! — На ее ладошке появился каучуковый мячик. — Если таким со всей дури влупить, знаешь, какой синяк будет!

— Погоди! — Вадим почувствовал, что рассудок дает сбой. — Что это? И чем вы тут р-развлекаетесь?

— Это не развлечение. Мы у себя в Коканде спортивное общество организовали — «Бепул киз». По-русски — «Свободная девушка». Проводим соревнования по бегу, стрельбе из лука, прыжкам в высоту и в длину… Потому что в Уставе РКСМ сказано: «Комсомол широко распространяет идеи спорта и создает среди молодежи соответствующие организации».

— Ясно, ясно! Устав ты, гляжу, наизусть вызубрила. Ну а в пустыню вы с какой целью забрались — с антилопами наперегонки побегать или в варанов из лука пострелять?

Она уловила его сарказм, набычилась.

— Балда ты… Я хочу новаторские виды спорта развивать. Мы с девочками хоккей осваиваем.

Вадим чуть не сел.

— Хоккей?! Ты хоть знаешь, что это такое?

— А то! Я целых две книжки о нем прочитала. Историю, правила…

— Как же ты упустила из виду важную деталь? В хоккей играют на льду. И где, скажи на милость, вы нашли в пустыне лед?

Гуля Перепелкина окинула его бирюзовым взглядом, полным превосходства.

— Ты совсем не разбираешься в спорте! Есть хоккей на траве. В него еще на лондонской Олимпиаде играли. Все то же самое, только вместо шайбы мяч. И никакого льда не надо.

— Но травы в пустыне тоже нет! — не сдавался Вадим.

— Мы тренируемся без травы. Это я нарочно придумала. Игра на жаре развивает выносливость и сгоняет лишний вес. Когда наберем нужные кондиции и освоим технику, вернемся в Коканд. Там есть травяные площадки, на них и будем устраивать матчи.

— С кем?

— С девушками из других городов. А может, и республик. Я все просчитала! Уже разослала письма в Киргизию, Туркмению, Казахстан… Мы поднимем женский спорт в Советской Азии на новый уровень! А потом выйдем на международную арену. Добьемся, чтобы женский хоккей включили в программу Олимпийских Игр наравне с мужским.

— И всех победим, — закончил за нее Вадим.

То, что казалось таинственным и угрожающим, не стоило выеденного яйца. Девы-спортсменки выехали на тренировочный сбор, гоняли мячик. Гнутые жерди оказались хоккейными клюшками, а плетеные корзины использовались для дополнительной защиты.

— А откуда у вас американские сникеры?

— Это нам милиция передала. Готовилось восстание, но заговорщиков арестовали. У них на складе нашли оружие и обмундирование. Обувь тоже… Бандиты ее хотели для диверсий использовать, но ведь она спортивная! Мы и попросили. Я от женотдела заявление составила, и нам двадцать пар отдали. В них удобно бегать.

Вадим и сам не отказался бы от такого подарка. Но все же не вязался у него ханский гарем с хоккейной командой. И какой к шайтану спорт, когда кругом шныряет разбойный люд, а девчонки тут одни, без надзора, и в случае чего заступиться за них некому.

— Где вы живете?

— В юртах. — Гуля вытянула руку в северном направлении. — Там… за той грядой, есть еще одно озеро, но оно пересохло. Мы прямо на дне поставили юрты, в них и ночуем. Сначала возле Алтынкана хотели остановиться, но место попалось неудачное, змей видимо-невидимо. А однажды стрельбу поблизости услышали… Поэтому сюда перебрались.

«Это их наши патрульные спугнули», — вспомнился Вадиму сбивчивый доклад Павлухи в кишлаке.

— И как вам здесь?

— Ничего. Мы с собой муку взяли, лепешки печем, с едой проблем нет. Возле озера опреснительную установку нашли, она еще от солеваров осталась, которые на промысел ходили… Если ее раскочегарить, то воды и на чай, и на помывку хватает. А вечерами я политинформации устраиваю. Потому что каждый комсомолец обязан распространять среди рабоче-крестьянской среды пролетарское миропонимание и создавать стойких сознательных борцов за идеалы марксизмаленинизма.

Опять понесла! Вадим скосился на девичью шеренгу, которая топталась в молчании, пережидая, пока предводительница закончит разговор. Это из них-то она собирается выковать стойких сознательных бойцов? Еще вчера они ублажали Рахматуллу, исполняли его «утонченные» ханские прихоти, а завтра что — пойдут с пулеметами басмачей крошить? Чушь… И не нужно этим кралям становиться бойцами. Пускай лучше замуж выходят за политически подкованных дехкан, сбрасывают паранджи, производят на свет социалистическую поросль и посвящают себя мирному труду.

Во как. Вадим поймал себя на мысли, что, поддавшись влиянию новой знакомой, стал думать плакатными шаблонами. Ухмыльнулся. Обидчивая инструкторша приняла это на свой счет.

— Ты не веришь, что у нас получится? — И с подозрением прижмурилась. — А ты комсомолец?

— Нет. Староват я для комсомольца, мне уже тридцать.

Согласно Уставу РКСМ, принятому на второй год после революции, в комсомоле можно было состоять до двадцатитрехлетнего возраста. После этого, если «перестарок» не сдавал свой билет, его переводили в разряд так называемых пассивных членов, лишенных права голоса. Быть пассивным членом Вадиму не улыбалось. Строго говоря, службисту ОГПУ полагалось бы вступить в партию, и ему на это не единожды указывали, но он находил предлоги увильнуть — ссылался на то, что морально не готов, не искупил еще свое дворянское происхождение. Настоящей же причиной являлось другое: Вадим в принципе не представлял себе большевика, изучающего оккультизм. И это при том, что в построение коммунизма он верил свято и готов был дать в морду любому, кто усомнился бы в правильности совершенной десять лет назад Великой Октябрьской революции. Просто не монтировалось его нынешнее ремесло с принадлежностью к партии убежденных атеистов. Кстати, этой позиции придерживался не только Вадим — значительная часть особой группы была беспартийной, что и провоцировало нападки на нее со стороны различных праведных службистов.

Чтобы втолковать это товарищу Перепелкиной, потребовалось бы рассекретить себя, да еще и потратить уйму времени. Поэтому Вадим ушел от щекотливой темы.

— Ты вот что… Бери своих физкультурниц, и дуйте в Коканд, в Хиву, в Бухару… в общем куда подальше.

— С чего это? — Ей явно не понравилось, что он вздумал распоряжаться.

— С того… Здесь басмачей пруд пруди. Налетит на вас ватага мужиков с саблями — чем будете отбиваться? Клюшками?

— У меня пистолет есть…

— Один на всех? Не смеши. Если себя не жалко, то о ханшах подумай. Они не для того из р-рабства вырвались, чтобы в р-расцвете лет сгинуть…

Вроде все правильно обосновал, доходчиво, но комсомолке-спортсменке вожжа под хвост попала. Ротик округлился, затараторила прерывисто:

— Да ну тебя! Раскомандовался! У меня разрешение от уездного комитета… и от обкома тоже… Не имеешь права нас ущемлять, понял? В Уставе сказано: первоочередная задача каждого комсомольца состоит в том, чтобы…

Короче, разругались. Вмиг Довела Гуля-Гюльчатай Вадима до белого каления, он плюнул, пожелал хоккеисткам когда-нибудь выиграть олимпийские медали и вернулся к своим. Потом, конечно, пожалел, что сорвался. Девчонкам лет по двадцать, глупышки еще, их воспитывать и воспитывать.

Рассказал о них Враничу. Известие о том, что чудовища, сотворенные фата-морганой, были всего-навсего безобидными юницами, серб воспринял как должное. Когда же Вадим заикнулся по поводу бедственного положения злосчастных дурашек, научник не дал ему договорить:

— Где е бедствие? Колико разумею, насильно их никто не держит. Пребывают по доброй воле. Имамо ли право мешаться?

— Да как вы можете так р-рассуждать! — загорячился Вадим. — Им ведь даже укрыться негде! Их Керим-бек… как перепелок…

Хотел сказать «как куропаток», но на ум некстати пришла фамилия Гули, и получилась неуместная игра слов. Неуместная, потому что смешного в создавшейся ситуации он не находил.

Серб, разумеется, не понял каламбура.

— Что вы желаете? Гнать их отсюда? На то нет наших полномочий. Будемо вершить свои задачи, а они — свои.

Формалист! Вадим разобиделся на него, но вскоре почуял, что черствость Вранича имеет под собой основания. Недосуг начальнику экспедиции чужими девками заниматься, у него своих проблем выше крыши. Изучение крепости покамест ничего не дало, в актив можно было записать только две-три откопанные финтифлюшки незапамятных времен, которые годились для провинциального музейчика. Однако более всего настораживало отсутствие Сивухи. Когда он не приехал на следующее утро, это еще восприняли бестревожно. Ездок устал с дороги, лег отоспаться — кто его упрекнет? Но не приехал он и еще через сутки. Допустили, что близ кишлака испортилась погода, подул сильный ветер, погнал клубы песка, сводящие видимость к нулю. В таких условиях Мокрый не даст гонцу добро на выезд. Над лагерем, правда, небосвод был чистейшим, а чахлые воздушные потоки не рассеивали даже дым от костра, но в пустыне всякое бывает, она неоднородна и переменчива.

Не объявился Сивуха и на третий день. Все более-менее правдоподобные объяснения были исчерпаны, Вранич собрал совет, к которому скрепя сердце допустил и Хруща-Ладожского. Аркадий Христофорович рубанул сплеча:

— Х-ха! Нашли, кого послать… Да сразу видно было, что он тварь! Пропойца окаянный… Чай, дорвался до бузы, нажрался в зюзю и лыка не вяжет.

Бузой называли алкогольную бурду, приготовленную методом брожения из пшеницы или проса. Правоверные узбеки к спиртному относились сдержанно, но бывало, что и согрешали, попивая под настроение этот мутноватый шмурдяк, чей рецепт занесли в Среднюю Азию еще монголы. Почти в каждом кишлаке имелись мастера по изготовлению бузы, и Алтынкан не был исключением.

Допущение приват-доцента Вадима не устроило.

— Если бы Сивуха запил, вместо него отправили бы другого. У Мокрого достаточно людей. Он бы не бросил нас на произвол.

— Тогда что могло сотвориться? — проговорил озадаченно Вранич.

Вопрос повис в знойном мареве, но висел всего пару мгновений, потому что клейкая тишь вздрогнула от донесшегося издалека отчаянного многоголосья:

— А-а-а! Помогите!

Из головы Вадима враз выветрились мысли о пропавшем нарочном. Он вперился в даль, откуда доносились крики и выстрелы. Они, девчонки! Бегут гурьбой к лагерю, путаясь в длинных хитонах. Последней бежит инструктор Перепелкина и палит из браунинга через плечо в белый свет, как в копейку. За ними вроде никого не видать, но Вадим сквозь гам угадал топот лошадиных копыт. За девицами гнались верховые, и не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы дотумкать: это басмачи. Возможно, душегубы Керим-бека.

— Беремо зброю! — гаркнул научник и первым выхватил из кобуры револьвер.

Побледневший Павлуха защелкал винтовкой, Хрущ-Ладожский побежал в крепость за своим «Литтл Томом».

Бестолочи! Если бандитов с дюжину или поболе, то черта с два отобьешься от них этими пукалками. Вадим нырнул в палатку и выволок оттуда «Гочкис». Не зря тащили шестидесятифунтовую махину из кишлака!

Разжалованные ханши, подгоняемые Гулей, мчались к крепости. А их — теперь это было уже видно всем — настигали вывернувшие из-за дюны всадники, стрелявшие на скаку. Преследователей было двое, но Вадим не сомневался, что это лишь авангард, и где-то за ними несутся во весь опор основные силы банды.

Пули летели над убегавшими, чудом никого не задевая, а они — вот дуры марлевые, как сказал бы Макар Чубатюк! — бежали кучно и даже не думали рассеяться в стороны, чтобы затруднить охотникам задачу.

Вадим воткнул треногу пулемета в песок, двумя движениями отрегулировал механизм горизонтальной и вертикальной наводки, вставил жесткую латунную ленту с патронами.

— Ложись! — проорал, срывая голос.

Слава Творцу всего сущего, у дурех достало ума исполнить приказание. Они попадали плашмя, не добежав до крепости метров двести. Теперь по всадникам можно было строчить без опасения задеть беглянок.

Захлопали выстрелы справа и слева — это задействовали свои пугачи Хрущ и Вранич. Им подпевала винтовка Павлухи. Эх, вы! Вадим нажал на гашетку, и «Гочкис» с его двухкилометровой прицельной дальностью в момент скосил обоих конников. Они свалились, как куклы, а напуганные лошади, помяв их подковами, умчались в пустыню.

Вадим не тешил себя надеждой, что это конец боя, он ждал появления главного отряда, но тот так и не обнаружил себя. Прошло минут пять в сильнейшем напряжении, никто не показывался. Спортсменки лежали, вжавшись в песок, их защитники не решались оторваться от оружия.

Обстановку разрядил Мансур. Он храбро, во весь рост, двинулся вперед. Научник что-то каркнул ему по-казахски, но в ответ не удостоился даже междометия.

Мансур прошел меж распластавшихся девиц, добрел до песчаных взлобков, заглянул за них и прокричал, сложив ладони рупором:

— Бурада кимсе йок! Чисто!

— Он речет на туркменски. Тамо нема ни едина персона, — перевел Вранич.

Перепроверять не было повода, но Вадим все же не поленился — произвел вылазку и подтвердил: басмачи, если и были, убрались восвояси, не считая двоих погибших.

— Вставайте! — разрешил он девушкам, и они боязливо, трепеща, как осиновые листья, поднялись на ноги.

С них посыпались песчинки. Гуля Перепелкина, растерявшая львиную долю своей комсомольской заносчивости, подбежала к Вадиму и пылко, доверчиво прижалась к нему.

— Спасибо! Я думала, они нас убьют…

— Сколько их было?

— Не запомнила. Человек пятнадцать или двадцать. Они появились возле наших юрт… как из-под земли выросли. Мы побежали, за нами погнались пятеро или шестеро, но потом остались только эти двое. Они начали стрелять… не понимаю, как мы уцелели…

— Если не перестреляли сразу, значит, покуражиться хотели. Не подозревали, что нарвутся на нас… А вы молодчины, что погнали сразу сюда.

— Больше некуда было… Хорошо, что ты мне сказал, где ваша стоянка.

Вадим покровительственно пригладил ее растрепавшиеся кудельки.

— Будешь знать, как меня не слушаться. Я тебя предупреждал? Предупреждал! А ты в амбицию: не хочу, не буду, комсомолец обязан…

Она запунцовела, хотела, как видно, отпарировать, но так и не подобрала возражений. Еще и Вранич отвлек.

— Грядите до меня! Имамо нечто занимальное.

Он разглядывал мертвых бандитов. Вадим подошел, вгляделся в их обветренные физии и невольно вскрикнул:

— Это же они! Те, которые напали на нас по пути из Самарканда!

Он не ошибался. Трудно было спутать эти впечатавшиеся в память рыла с какими-либо другими. Живо вылепились в воображении события той ночи, когда лежали с научником в палатке, как два батона колбасы, обмотанные веревками, а предатели-проводники переговаривались с этими вот янычарами и скалили зубы. Если б не явление Мансура, все завершилось бы очень плачевно. Вадим жалел тогда, что двух бандитов, которых он посчитал наиболее опасными, упустили. Но, как показывает житейская практика, никакое злодеяние не остается безнаказанным. Справедливость восторжествовала, злодеев настигло возмездие. Лишь одно так и не удалось установить: кто они такие и кому подчинялись? Или работали сами по себе, не будучи зависимыми ни от кого? Однако девушки утверждают, что видели возле своих юрт чуть ли не эскадрон…

— Их точно было много? — уточнил Вадим у Гули. — Или это вам со страху привиделось?

Она мигом позабыла, что он спас ее и подруг от неминуемой гибели, и задиристо отбрила:

— Сам ты… со страху! Настоящий комсомолец никогда не искажает истину. Нормы коммунистической морали обязывают нас не вводить товарищей в заблуждение, излагать правду и ничего, кроме правды.

Ишь, пигалица, еще и коммунистическую мораль приплела! Вадим, дабы избежать новой порции суконных цитат, отошел от нее, помог Павлухе обыскать трупы. Не нашлось ничего, что могло бы пролить свет на принадлежность мертвяков к той или иной разбойной группировке.

— Может, все-таки это люди Керим-бека? — повторил Вадим вопрос, который уже однажды задавал.

— Не! — замотал Павлуха патлатой башкой. — То не они! Керим бы всех подчистую извел, не стал бы нянькаться…

Сошлись на том, что на ближайшем участке пустыни орудует, помимо Керимовых рубак, еще какое-то отребье.

— Девушки нуждаются в нашей защите! — насел Вадим на помрачнелого серба. — Я настаиваю, слышите?

Иного выхода не было. Выпроваживать спортсменок в город, как он пытался это сделать раньше, представлялось теперь шагом неоправданно рискованным. Если пустыня кишит вооруженной швалью, то никуда они не дойдут, сгибнут по дороге. Сопровождать их некому.

Покуда Вранич мозговал и что-то там про себя взвешивал, Вадим принял решение за него и за весь свой маленький отрядец.

— Забирайте манатки и переносите стан сюда. — Он показал Гуле на тень, которую отбрасывала засыпанная крепость. — Расположитесь где-нибудь рядышком. Вместе веселее.

— А мы не за весельем сюда пришли, — огрызнулась она.

— Ну-ну! — съехидничал Вадим. — То-то вы так р-ржали, когда в озере бултыхались… Будто вам кино с Максом Линдером показывали.

Инструктор Перепелкина из пунцовой превратилась в помидорно-алую. Вадим во избежание распрей, которые могли полыхнуть, как сухой саксаул, применил против строптивицы ее же тактику, доказав, что не только она знает назубок основополагающие тезисы:

— Что гласит Устав Р-РКСМ? А Устав Р-РКСМ гласит: «Сила р-рабочего класса в его единстве. Только р-рука об р-руку с другими организациями мы сможем прийти к торжеству коммунизма». Так?

Сразил. Пристыженная Гуля-Гюльчатай промычала, что девочки могут застесняться, но Вадим уже не слушал ее. Не теряя времени, он в компании с Мансуром, который наверняка согласился бы отправиться даже в гости к дьяволу, наведался в девичье стойбище. Собрали и перевезли на верблюдах весь нехитрый багаж горе-хоккеисток. Не забыли и бочку, доверху наполненную свежей водой. Опреснительную установку не тронули — ее имело смысл держать поближе к водоему.

— Кызганыч куллэр аз, — изрек Мансур по-татарски (кажется). — Жалко, что озеро далеко от нас.

Но поскольку передвинуть озеро к лагерю не представлялось возможным, запасы пресной воды предполагалось пополнять единственным способом — совершая опасные марш-броски с громоздкой посудиной. И еще молить Аллаха, чтобы бандиты не уничтожили установку, остающуюся без присмотра.

Вторым рейсом перевезли компактно сложенные юрты, и на этом переезд команды «Бепул киз» под покровительство доблестных археологов завершился.

Окаймленная золотистыми локонами мордашка комсомолки Перепелкиной не выглядела счастливой. Затвердившая, что «комсомолец должен быть самостоятельным», активистка Кокандского женотдела заметно тяготилась присутствием мужчин. Не иначе, тревожилась, что они возьмут бразды правления в свои мозолистые руки, а то чего доброго начнут заново порабощать экс-ханш.

Вадим внушал ей, что в отряде подобрались сугубые прогрессисты, ненавидящие старые отжившие порядки, и даже буржуй Вранич с уважением относится к социалистическим устоям. По-честному, только во Враниче Вадим и был уверен. Как себя поведут мужлан Ладожский и молчаливый Мансур с его невнятной философией, предугадать было сложно. А Павлуха с первых же минут стал похотливо облизываться и ходить вокруг девушек, как олень в брачный период. Но при всем при том Вадим надеялся, что товарищи сумеют держать себя в рамках приличий. А не сумеют — получат по сусалам, за Гулей не заржавеет. Вон какая бойкая!

Так и присоседились Гулины воспитанницы, которых за глаза окрестили «перепелками», к экспедиционному лагерю. Юрты они поставили на некотором отдалении от крепости и мужской палатки — соблюли приличия. Хрущ-Ладожский выражал недовольство «бабьим царством», ожидая от него отвлекающей от дел сумятицы и неразберихи. Но запеленатые в паранджи чаровницы показали себя с наилучшей стороны. Начать с того, что в дела мужчин они не совались. Товарищ инструктор в целях повышения образовательного уровня затеяла было расспросы насчет того, что же там такое сокрыто, в этих допотопных развалинах, однако Вранич выстроил ответ настолько заумно, что она заскучала и больше не выражала желания возвращаться к теме.

Спортсменки подыскали себе подходящую ровную площадку, где песок вперемешку с глиной слежался и засох, и возобновили прерванные тренировки. Пылили с утра до вечера, пренебрегая жарой и добросовестно оттаптывая друг другу ноги. Вадим подумал, что если и не получится у них стать чемпионками мира, то уж как минимум они сохранят стройность и не отяготятся жиром.

Между делом он избавился от кое-каких засевших в нем предубеждений, связанных с ханскими женами. Раньше считал, что они горазды только на постельные выкрутасы, а к повседневному домашнему труду совершенно не приспособлены. Заблуждался. Ханши проявили себя искусными стряпухами: ежедневно парами дежурили по кухне, то есть готовили еду и для себя, и для своих хранителей. По обоюдному согласию, пищевые запасы были объединены, и теперь меню экспедиции разнообразилось мучными изделиями. Ввиду потери штатного повара Сивухи приобретение сразу восьми кухарок следовало признать весьма своевременным и безусловно полезным.

Общение с соседками затруднялось лишь тем, что, за исключением Гули, они практически не говорили по-русски и все время прятали лица. Помимо Вадима, никто и не догадывался, как они бесподобны!

Павлуха, изнывая от сладострастия, подкатывал то к одной, то к другой, просил приподнять чачван, но неизменно получал отказ. После достопамятной драки он брал у Вадима уроки самозащиты, и между ними установились доверительные отношения. Ни с кем другим Павлуха не решился бы поделиться своими страданиями, а Вадиму по-дружески пожалился:

— Як сговорились, тудыть их в люльку! Ну шо б им хоть на трошечку не оголиться? А то не разберу, кто есть кто!

Истинно так. Упакованные в многослойные одежи, они были обезличены во всех значениях этого слова. Кто Алия, кто Эльмира, кто Онахон, кто Юлдуз — черта лысого распознаешь. Вадим, видевший их нагишом всего раз, мало что мог подсказать Павлухе. Уверял, что все девушки как на подбор — бери любую, не прогадаешь.

— Да як же так? — противился юный ловелас. — Як же можно не глядючи? У нас в деревне и скотину так не покупают, а тут — жена.

— А ты что, жениться собрался?

— А чего ж нет? — Павлуха зарделся. — Они все хозяйственные, а коли еще и ликом пригожа попадется, то можно и замуж взять…

Вадим подивился легкомыслию ординарца и вместе с тем его дальновидности. Лагерь окружен врагами, неизвестно что будет завтра, а он — о свадьбе… Или это такой способ дистацироваться от нехороших предчувствий, которые уже одолели всех, кроме, может быть, Мансура? Со дня отъезда Сивухи минуло четверо суток. Должны были улечься бури, у Мокрого имелся вагон времени, чтобы обеспечить доставку продуктов и всего, что требовалось изыскателям. Но из кишлака так никто и не прибыл. А когда на пятые сутки к стоянке приковыляла раненая кобыла со съехавшим набок седлом, в которой признали Сивухину Любаву, картина произошедшего нарисовалась вполне отчетливо.

— Кокнули Митяя, — горестно подытожил Павлуха, впервые назвав дружка не по фамилии, а по имени — в знак почтения перед усопшим.

Лагерь погрузился в тягостную приглушенность. Даже девицы, которые Сивуху знать не знали, попритихли и уже не разражались хохотом, бегая с клюшками за мячом.

Положение экспедиции нельзя было охарактеризовать как аховое. Пока еще не голодали, на худой конец, винтовки, в том числе изъятые у перебитых Вадимом басмачей, позволяли охотиться на дичь, которая, пусть и не в изобилии, но все-таки водилась окрест. Установка для опреснения исправно снабжала обитателей лагеря водой. Однако все осознавали, что угодили в опасный переплет, и это отнюдь не радовало.

Вадим вызвался предпринять еще одну попытку добраться до кишлака. По сути, изъявил желание принести себя в жертву, на что серб отреагировал злым карканьем:

— Разрешения не дамо. И так мало людей имеем, непозволительно ни единого изгубить!

— Осторожничаете? — завелся уязвленный Вадим. — И чего нам ждать? Будем тут торчать, пока Мокрый сам не додумается, что с нами неладно, и за нашими потрохами десант не пришлет?

— Добра думка. Тако и сделаем.

Вранич был занят изучением листка с картой и не заметил издевки. Вадим рассердился. Что он там высматривает? Чертеж изучен вдоль и поперек, раскопки ведутся в точном соответствии с указаниями, но до сей поры результатов не дали. Ерунда какая-то… Пора сворачиваться и отбывать назад в Алтынкан.

Вадим собирался с духом, чтобы все это высказать, но Вранич вдруг вскинул руку с листком и воскликнул:

— Я глуп! Мы ищем погрешно… Ударяемо в стены, а надо ударять в пол. Под ним е таемница… подземелье!

Глава IV,

кардинально меняющая направление поисков

— Откуда такой вывод? — засомневался Вадим, приглядываясь к захватанной потными пальцами бумажонке. — Тут обозначен только зал…

— Сей зал е погребалище. — Вранич обвел рукой вокруг себя. — Мне надлежало сразу это угадать. Символика, атрибутика…

— Х-ха! — выперся из своей кротовины Хрущ-Ладожский. — Какая наивность! Известно же, что маздеисты не хоронили своих мертвых, а бросали их на съедение зверям и птицам. Для них тело, покинутое душой, было не более чем мусором.

Серб терпеливо обосновал свою точку зрения. Да, адепты культа, чьим творением является эта крепость, не придавали значения бренным телесным оболочкам и не утруждали себя организацией похорон умерших. Но случались редкие исключения, касавшиеся значимых особ. Ради их упокоения могли возводить мавзолеи — пусть не такие роскошные, как в эру Тимуридов, но все же… Пока эти места не поглотила пустыня, склеп выполнял функцию не только памятника, но и святилища, о чем свидетельствуют найденные в ходе раскопок ритуальные предметы.

— И кто же тут, по-вашему, погребен? — насмешливо подбоченился Хрущ. — Какой выдающийся деятель?

— То мне неведомо. — Вранич пересек зал и взял прислоненный к стене молоток. — Вскроем гробницу, засим и познаем.

Он опустился на колени и принялся простукивать свободные от песка пригнанные одна к другой плиты. Приват-доцент критически следил за ним, всем видом подчеркивая, что ни в какие потайные захоронения не верит. Молоток до поры долбил глухо, но ближе к середине зальчика пол отозвался гулким звуком, эхо от которого взлетело к своду.

— Тако есть! — возликовал научник. — Пустота!

— Это еще ни о чем не говорит, — упорствовал задетый за живое Аркадий Христофорович. — Дефект плиты или, например, специальный канал в фундаменте, оставленный для свободного протока подземных вод — чтобы они не подмывали сооружение…

— Откуда здесь подземные воды? — вступил в пикировку Вадим. — Сушь кругом.

— Они текли в древности, когда возводилась постройка, но потом ушли…

Стоило ли продолжать споры? Вадим принес из палатки кирку и уже размахнулся ею, чтобы садануть по плитам, но серб сделал запретительный жест.

— Вы нашкодите содержанию. Я поперву проверю…

Он обстукал молотком весь немаленький круг, составлявший нижнюю грань цилиндрического помещения. Наметил размеры и очертания полости и только после этого разрешил приступить к работе. Предупредил:

— Бейте обережно. Мы не ведаем, что под полом и как с этим обращаться.

Кирка хрястнула о плиту, высекла искры. Камень оказался весьма прочным. После трех-четырех ударов на нем обозначилась выбоина величиной с царский пятиалтынный. Мешало еще и то, что бить приходилось вполсилы, следуя распоряжению научника, который про «обережность» повторил раз двадцать.

Через час Вадима сменил Мансур, еще через час — Павлуха, а потом и лично Вранич. Аркадий Христофорович обозвал их «балбесами», а иных и «тварями», и ушел к себе в ответвление, где зашуршал лопатой, упорно придерживаясь собственного курса.

К вечеру стало ясно, что на вскрытие подземного саркофага (если таковой имелся в действительности) понадобится не меньше двух дней. Павлуха, поверивший было, что уже завтра мытарства окончатся и экспедиция, выполнив миссию, вернется в кишлак, пригорюнился. Вадим же, напротив, чувствовал душевный подъем. Два дня — пустяк! Важно, что перестали возиться вслепую, — появилась определенная цель.

Что же там спрятано, в пространстве под плитой? Голова лопалась от домыслов, а сердце ныло от ожидания. Ночью Вадим понял, что уснуть не получится, и услал Павлуху в палатку, сев вместо него дежурить у костра. В плясавшем пламени грезились кентавры, грифоны, василиски и прочие мифические страшилища.

Кто-то тронул его за руку. Он содрогнулся и отпрянул, как если бы к нему подкрался какой-нибудь дракон из только что привидившихся. Но нет — то была укутанная в паранджу девушка из Гулиной хоккейной сборной. Она молчаливо поманила его за собой, указав на различимые поодаль юрты, которые Вадим про себя называл женским общежитием.

— Что-то случилось? — вымолвил он полушепотом, чтобы не перебудить спящих. — Скорпион заполз?

Она отрицательно качнула головой, но при этом еще настойчивее помахала теперь уже обеими руками. Он состроил недовольную мину, поднял винтовку и пошел за чудачкой.

Она приподняла коврик, заменявший дверь, и вошла в юрту. Вадим шагнул следом, осмотрелся.

Юрта как юрта. Кроме него и девушки, в ней никого больше не было. Под ногами располагалась циновка, застеленная расшитым покрывалом, на котором лежали две шелковые подушки. В головах этой импровизированной постели стоял кувшин непонятно с чем. Вадим поискал глазами скорпионов и прочих неприятных гадов, нередко проникавших в жилища, но их не было.

Он вопросительно посмотрел на девчонку, а она, нимало не смущаясь, потянула вверх паранджу и высвободилась из нее, как змея из старой кожи.

Это была грудастая пухляшка, Вадим обратил на нее внимание, когда физкультурницы купались в озере. Ее выдающийся бюст выпирал, натягивая одеяние.

— Как тебя зовут? — спросил Вадим, малость удивленный ее нескромностью.

С того дня, когда он случайно (ну, почти случайно) застал ханских супружниц за банной процедурой, они не позволяли никому из участников экспедиции взглянуть не то что на свои интимные прелести, но даже и на лица. А тут — на тебе!

Она поняла вопрос, напевно промурлыкала:

— Эльмира…

И р-раз! — стащила через голову платье, оставшись в одних штанах.

Вадим опешил.

— Ты чего?

Ее дыхание, более похожее на кошачье урчание, сделалось громким и страстным. Потряхивая увесистыми дыньками, она крутнулась вокруг Вадима — будто незримой нитью его обвила, — и он неожиданно для себя повалился на покрывало, выпустив винтовку. Соблазнительница наклонилась над ним, постанывая, потерлась грудью о его небритые щеки, затем шатнулась назад и — как была, полуголая — стала исполнять томный восточный танец, скользя вдоль войлочной стенки.

Положа руку на… в общем, говоря по справедливости, все это смотрелось весьма искусительно. В гортани у Вадима пересохло, он сглотнул. Покачивая бедрами и позвякивая болтавшимися на локтях браслетами, гризетка изящно прогнула спинку и потянулась пальчиками к его ширинке с недвусмысленным намерением вызволить то, о чем она в этот момент думала.

— Э, нет! — Вадим подпрыгнул, словно укушенный, толкнулся затылком в войлок и едва не повалил юрту. — Иди ты… знаешь куда!

И не подобрав подходящих идиоматических выражений, ринулся прочь. Промелькнули коровьи глазищи неудовлетворенной пухляшки, взметнулся коврик… Уф!

Прохлада ночи отрезвила, как сельтерская. Вадим покрепче прихватил винтовку за приклад и, пошатываясь, добрел до костра. Сел. Ниже пупка чувствовался дискомфорт, но мысли уже обрели утраченную было ясность.

Чего полезла? По своему хану, ныне сосланному, истосковалась? Так ему, толстопузому похотливцу, и надо…

Шебутной бесенок жужжал в ухо: а что это ты спасовал? Неча из себя моралиста прожженного строить. Уже больше года без женщины живешь, взял бы да расслабился. Просто так, для здоровья. А?

Вадим осадил совратителя со всей суровостью. Не могу я просто так! Не могу без любви, дурья твоя чаплыжка! А любовь моя в Москве живет, и мы никак соединиться не можем. Но это не значит, что я ей буду изменять с первой встречной помпухой.

Стервозный бесенок подшушукивал: да ладно тебе! Она, любовь твоя, ничего не узнает. Сам посуди: кто ей доложит? На тысячи верст — ни одного общего знакомого. А тебе легче станет. И Эльмира эта, если не придираться, очень даже на твою Аннеке похожа — такая же узкоглазенькая, невысокого росточка, разве что формы попышнее, но на разок сгодится, не привередничай…

Чтоб ты провалился! — вознегодовал Вадим на свое альтер-эго. Не смей мне вздор городить, чертово семя! Аннеке я обманывать не хочу и не буду. И никаким ханским содержанкам, пусть даже бывшим, меня не прельстить!

Так разошелся, что вслух разговаривать начал. Осекся, кашлянул сконфуженно и, чтобы отогнать бесенка с его искусами, пошел за сухоломом для потухавшего костра.

Нарубленный саксаул из соображений пожарной безопасности лежал шагов за пятьдесят, возле бочки с водой. Вадим набрал беремя, поворотил назад и — что за притча! — снова нос к носу столкнулся с безликой кулёмой в парандже.

Но это была не Эльмира — не та комплекция.

— Кто такая?! — заревел он на нее, уже не заботясь о тишине.

— Онахон… — прошелестела она.

— Чего надо?

Она вытянула руку в направлении дамского становища.

И эта туда же! Вадим в сердцах свалил весь принесенный саксаул в огонь, тот столпом ввинтился в небесную черноту, рассыпался светляками, как праздничный фейерверк, опалил паранджу, она затлела, Онахон захлопала по ней ладонью и сделала два-три шажка вспять.

Вадим надвинулся на нее, она сжалась.

— В юрту не пойду! — прогремел он и зачем-то добавил: — Ни за какие коврижки!

Реплику про коврижки она едва ли поняла, а про юрту истолковала по-своему. Не желает барин с удобствами — что ж, такова его воля. Она выпросталась из паранджи, и Вадим узнал ее: рыжеволосая худышка.

Единственный плюс в этой глупейшей ситуации — можно будет теперь ассоциировать внешность девушек с их именами и довести до сведения Павлухи, кто как выглядит.

Вадим не дал Онахон разоблачиться догола, поддел штыком сброшенную паранджу, швырнул в бесстыдницу.

— Йок! Иди спать! — Для наглядности наклонил голову и прижал к щеке тыльную сторону кисти. — И Перепелкину мне позови!

Покрывшись румянцем, Онахон упятилась к юртам, а минуты через три оттуда, позевывая, вышла Гуля. Вышла, хвала святым, не в наряде Евы, а в длинной, до пят, полотняной сорочке. Подошла к Вадиму, бормотнула сонно:

— Что?..

— Присядь! — Вадим придвинул к ней саксауловый чурбачок.

Гуля села и выслушала перемежаемый не самыми приличными выражениями рассказ о непотребстве, которое позволяют себе взятые ею под опеку ханские благоверные.

Вадим ждал, что она разделит его возмущение и кинется проводить воспитательную работу среди обнаглевших распутниц, но просчитался. Она протерла заспанные глаза и уставилась на него, как на дурачка.

— Они предлагали, а ты их прогнал?

— Ну, да… А что я должен был сделать?

Она хихикнула.

— Тебе что — не нужно? Сам справляешься?

Кровь прилила к его щекам, ожгла посильнее, чем горячий дух, шедший от костра.

— Ты не поняла! Я не в том смысле… — Вадим зачастил, как школьник, доказывающий учительнице, что урок он выучил, но от волнения позабыл. — Это как-то… не по-советски… Женщина — тоже человек, нельзя ее употреблять, как… как…

И совсем запутался.

А Гуля, видя, что он нуждается в просвещении, оседлала любимого конька:

— Как это не по-советски? Ты разве не знаешь, что после революции были дебаты по половому вопросу? Собирались внести пункт о правах комсомольцев на физиологические потребности.

— Серьезно? Не слыхал…

— Жаль, что не внесли, тогда комсомолка отдавалась бы комсомольцу на законных основаниях без обязательств, любви, регистрации брака и прочих буржуазных анахронизмов.

— По-твоему, любовь — это анахронизм?

— А что еще? Она делает комсомольцев и коммунистов мягкотелыми, отвлекает от классовой борьбы… Вместо того, чтобы строить социализм, они охают и открыточки с амурчиками друг другу дарят. Пошлое мещанство! На потребностях не надо зацикливаться. Сбросил напряжение, и живи дальше — учись, трудись, воюй с недобитками!..

Она вошла во вкус, шпарила, как по писанному. Эти суждения Вадиму были знакомы, их популяризировали радикально настроенные психи, именовавшие себя врагами капиталистического ханжества. В начале двадцатых они создали общество «Долой стыд», разгуливали голышом по улицам Москвы, Харькова, Саратова и других крупных городов, твердили, что истинные коммунары презирают одежду, скрывающую телесную красоту, и ратовали за отмену условностей в отношениях между полами. До того распоясались, что попали на заметку к самому Бухарину — он припечатал их на четырнадцатом съезде ВКП(б), осудив деградацию и разложение молодежи. Против «голозадых» развернулась кампания, нарком здравоохранения Семашко выступил с публикациями о вреде беспорядочных половых связей и хождения без одежды. Милиции были даны соответствующие инструкции, и с противниками сексуального консерватизма покончили в считанные месяцы.

Гуля продолжала ораторствовать, но Вадим уже собрался с мыслями и пресек ее вредную демагогию:

— Это не я от жизни отстал, а ты. Читала «Двенадцать половых заповедей р-революционного пролетариата»? Нет? Почитай, полезная книжка. В ней сказано, что для выполнения исторической миссии р-рабочий класс должен избегать аморальных действий. Семья — ячейка общества, а то, чему ты учишь своих любодеек, порицается на всех государственных уровнях.

Только так и надлежало с ней разговаривать — сухо, с цитированием плакатов и циркуляров. Иначе не дойдет.

Обвиненная в отсталости инструктор Перпелкина скисла. Глядя на Вадима, часто-часто замигала.

— Правда? В Москве уже все по-другому? Я и не знала… У нас с новостями не очень…

— Значит, будешь знать. И передай этим… чтобы впредь ко мне не приставали. Не поддамся.

— А как быть, если им хочется? Сам же сказал: они тоже люди…

— Пусть действуют честь по чести. Вон Павлуха жениться согласен. Почему они на меня слетелись, а не на него?

— Павлуха? — Гуля прыснула. — Да какой из него жених! Губошлеп… А остальные — старичье. Тут из мужиков только ты и есть, вот девчата и вьются вокруг тебя, как пчелы.

Вадим поймал на себе ее взгляд с поволокой. Бесенок-прельститель выглянул из-за левого плеча, куда был недавно спроважен, и озорно шепотнул: а если б не Эльмира с Онахон, а эта кучерявая беляночка вздумала охмурить тебя — устоял бы? Стал бы долдонить про ячейку общества или наплевал бы на Семашко с Бухариным и ухнул бы с головой в омут?

Вадим велел бесенку заткнуть варежку, но вынужден был признать, что маленький охальник отчасти прав: цыкнуть на Гулю, как на шелудивую собачонку, язык не повернется. Она прекрасна, словно златокудрая богиня, а на богинь не цыкают. С ними надо обходительно, с тактом и галантностью… а это невесть куда может завести. Не хотелось бы проверять.

Благодарение азиатским богам, она вела себя не так, как ее приятельницы — титьки не выпячивала, одежд не срывала, «танец осы», который называют модным термином «striptease», не исполняла. Сидела себе на чурбачке, смотрела в огонь, лепетала, будто извиняясь:

— Ты их не ругай, у них своя культура. Восток он, знаешь… тонкий. Я с ними уже не первый месяц цацкаюсь, а все еще понять не могу, что у них на уме. Иногда такое отчебучат — хоть стой, хоть падай…

А Вадим уже и не думал ругаться. Говорок пригожей инструкторши и само ее присутствие — локоть к локтю, под покровом ночи — произвели умиротворяющее воздействие. Когда она, выговорившись, встала и, обдернув собравшуюся складками сорочку, попрощалась с ним до завтра, он ощутил сожаление. Пускай бы еще посидела, скрасила тягомотные часы дежурства. Но просить не стал — в свете нотации, которую он только что прочел ей, такая просьба могла быть воспринята неправильно.

Гуля ушла спать, а он еще долго не мог отвязаться от ее образа, поселившегося в воображении, мудровал о превратностях любви и о том, как это не объясненное наукой чувство влияет на способность к здравомыслию.

* * *

Кто о чем, а Вранич дозволял себе думать только о проводимых раскопках. Задав новый вектор поисков, он следовал ему неукоснительно и ни на что не отвлекался. Кирка переходила из рук в руки, стук в крепости не прекращался ни на минуту с утра до вечера. Одержимостью научника заразились все, за вычетом Аркадия Христофоровича, но его выпады уже никого не задевали. Осознав это, он перестал появляться на людях, перенес в раскупоренный коридорчик спальные принадлежности и выходил оттуда лишь по нужде, да еще затем, чтобы разжиться едой и водой. Раскол оформился бесповоротно, все восприняли это как должное.

Когда плита, скрывавшая тайник под полом, была пробита насквозь, серб, весь издергавшийся от томительного ожидания, включил фонарик. Ярко-лимонный кружок, отбрасываемый рефлектором, провалился в образовавшуюся дырку, чей поперечник не превышал пяти дюймов.

В этот волнительный миг с Враничем был Вадим. Мансур и Павлуха, отмахав свой норматив, отправились за дровами.

— Что там? — Вадиму, охваченному археологической лихорадкой, самому невтерпеж было проникнуть в потайное хранилище, узнать, что в нем сокрыто.

— Чекайте… — Серб изгибал руку и так и эдак, тщась рассмотреть открывшуюся каверну. — Проклетство! Ничто не видимо… Бликование!

Вадим отпихнул его, приник глазом к дырке. Перекрыл тем самым доступ света, но в его случае это было неважно.

— Вижу ящик… похож на стеклянный.

— То не стекло… Можда, кристаль?

— Хрусталь? Возможно. Ящик длинный: метр семьдесят-метр восемьдесят. В нем кто-то лежит, руки скрещены на груди…

— Моя правда! Упокоище! — восторжествовал научник и потребовал: — Дайте детальный опис!

Вадим дал:

— Тот, кто в ящике, лежит ко мне ногами. Ноги босые, кожа ссохлась и потемнела. Это мумия, но кожа ничем не покрыта. Кажется, и одежды нет.

— А изглед?

— Если вы про лицо, то отсюда его не видать, р-ракурс неудобный. Пробоина совсем маленькая, надо р-расширять.

— Что тамо е, кроме ковчега?

— По углам ящика вижу ларцы. Четыре штуки. Каждый в длину с полметра, в ширину поменьше. Непрозрачные, из металла. Закрыты.

— Посмертные дары? — пробормотал себе под нос Вранич. — Нехарактеристично. Але чем диавол не шалит?.. Реките далее!

— Это все. Больше ничего не видно.

Шумнуло — из растрескавшейся арки показался Хрущ-Ладожский.

— Х-ха! Неужто нашли?

— Нашли-то нашли, да непонятно, что. — Вадим отлип от дырки в полу, взялся за кирку. — Тут еще дня два мантулить придется…

— Хилые твари! — обругался приват-доцент, реквизировал у него кирку и сплеча гвозданул по плите. — Гляди, как надо!

Не то камень внутри уже раскрошился, не то матушка-природа наделила Аркадия Христофоровича силой библейского Самсона — так или иначе, он в несколько приемов развалил плиту на куски, которые, грохоча, посыпались в гробницу.

— Обережно! — возопил Вранич. — Вы загубите останок!

Он соскочил вниз, выбросил осколки и трепетно провел ладонью по хрустальной поверхности. Пяток царапин, крошечные сколы — других повреждений не обнаружил. Тем не менее, не преминул выразить свое отношение к небрежности, проявленной приват-доцентом:

— Варвар! Вы мало не сломили антику!

Хрущ и ухом не повел.

— Не сломил же! А без меня вы бы до турецкой пасхи провозились.

Он тоже спрыгнул в усыпальницу и цапнул ближайший ларец.

— Ого! Тяжелый, зараза! Что в нем?

Пудовый кулачище обрушился на бронзовую крышку. Обветшавшая, она разлетелась вдребезги, и из ларца потоком хлынули украшения: венки из золотых листьев, ажурные диадемы с растительными узорами, гранатовые серьги, ожерелья, перстни, подвески…

Вадим онемел при виде столь блистательной коллекции, а Вранич, наоборот, разразился неистовой бранью:

— Будала! Неподобен гамадрил! Это е великий твор… произведение искусства! Образец эллинской майстерности… Склоните руки прочь!

— Да чего вы взъелись? — захрюкал приват-доцент. — Я только посмотреть хотел…

— Ни слова боле!

Научник отстранил Аркадия Христофоровича и принялся благоговейно выбирать из крошева рассыпавшиеся ювелирные изделия. Собранное он укладывал в пострадавший ларец. Вадим помогал ему. Покончив с этим занятием, Вранич приступил к осмотру мумии. Хрустальный гроб был закрыт герметично, и мертвец в нем сохранился удивительно хорошо. Сквозь прозрачные пластины можно было разглядеть кожные покровы, исчерченные сетью жилок, линии сурового лица, окладистую бороду. Помимо объемного белого тюрбана, на почившем не было ничего.

— Ассириец або индус, — определил научник. — Схоронен около двух тысяч годов тому взад. Не похоже, чтобы его подвергали бальзаму. Скорее, то е природна мумификация.

Вадиму это показалось маловероятным.

— Возможно ли, что за две тысячи лет он не истлел?

— Вместилище имеет добрую закупорку. Тамо, унутре, е особая атмосфера, коя препятствует распаданию плоти.

И он вкратце поведал о трупах доисторических людей, найденных в ледниках и торфяных болотах.

— Но здесь не ледник, и не болото, — упрямствовал Вадим. — Как же он не р-разложился?

— У пустыне е низкая мокрость. Она замедляет действо гниения.

Серб достал из кармана лупу в деревянной оправе и навел ее на погребенного.

— Дивный облик… вельми дивный! С кем же он схож?

Хруща-Ладожского мертвец не интересовал, приват-доцент смотрел на ларцы.

— Х-ха! Да тут целый музей осчастливить можно. Предлагаю запротоколировать находку и переписать все сокровища — чин по чину, как полагается.

Научник не возражал, однако настоял на том, чтобы протокол отложили до завтра. Уже вечерело, а составление каталога драгоценностей грозило растянуться на несколько часов.

Условились, что займутся этим сразу после завтрака. Ларцы оставили в нише, которую Вранич прикрыл сверху брезентовым полотнищем.

Дежурить в эту ночь выпало Павлухе. Вадим удалился в палатку и, утомленный энергичным физическим трудом, уснул, как сурок.

Разбудил его истошный возглас:

— Покража! Вредностей нема… расхищены!

Вадим в подштанниках и с голым торсом вбежал в крепость. Там раскачивался на своих костлявых ходулях убитый горем серб. Перед ним зияла вскрытая накануне гробница. Мумия в хрустальном саркофаге покоилась в ней, никем не тронутая, а вот ларцы с подношениями исчезли.

Вадим остолбенел. В голове не укладывалось, что посреди бескрайних песков смог явиться вор и умыкнуть клад.

— Кто это сделал?

— Не ведаю… Маемо созвать коллектив и огласить прозивку.

— Что огласить?

— Перекличку!

Так и поступили. Собрали всех возле крепости, произвели поименную поверку и выявили недостающего — Хруща-Ладожского. Недосчитались и буланого коня — самого быстрого из имевшихся.

— Как так-то? — сокрушался Павлуха. — Я ж не спал! Как он мимо-то проскочил?

— Разиня! — Вадим наградил его звонкой оплеухой. — Полтавский вареник, фетюк ливерный… Знаю я, как ты караулишь! Тебе носорог яйца отдавит, ты и не проснешься!

Задать бы остолопу хорошую трепку, но не до него сейчас. Вранич пресек рукоприкладство и призвал как можно скорее начать преследование ворюги.

— Да я эту гниду самолично… на шматки… — Павлуха потер покрасневшую скулу. — Но разве ж его в пустыне выследишь?

— Выследишь, — подал голос доселе молчавший Мансур. — Я найду. Мэргэн хун хаа сайгуй ул мор хардаг.

Как пояснил полиглот Вранич, в переводе с монгольского это означало: «Мудрец видит след везде».

Не мешкая, тронулись в путь. Серб посчитал, что для погони хватит троих. Девушек и растяпу Павлуху оставили в лагере.

Двигались треугольником, вершиной которого был Мансур. Он сидел на Любаве — пегой кобылице, некогда принадлежавшей Сивухе. Вадим и Вранич ехали чуть сзади и по бокам. Лошади им достались поплоше, да и не очень-то ускоришься, когда приходится высматривать отметины, оставленные дезертиром, и вычислять, куда он направился.

Однако Мансур показал себя первостатейным следопытом и времени понапрасну не терял.

Неизвестно было, во сколько выехал Хрущ. По логике, это произошло еще ночью, под покровом темноты. Следовательно, фора составляла от трех до семи часов. За такой промежуток можно отъехать далеко, но Вадим уповал на то, что до крейсерской скорости мерзкий обманщик не разгонится, ведь его конь навьючен тяжелыми ларцами. Преследователи же скакали налегке и должны были наверстать расстояние.

Солнце приближалось к зениту, когда Вадим различил впереди, ниже линии горизонта, две точки — одну побольше, другую поменьше. Он пришпорил свою лошадь и обогнал Мансура. Вскоре точки увеличились в размерах и обрели очертания. Та, что была ближе, оказалась лежавшим на песке буланым конем. Подъехав к нему, Вадим соскочил с седла. Буланый не шевелился, бок его был разворочен тремя пулями.

Обойдя труп животного, Вадим остановился подле приват-доцента, который, скрючившись, наполовину зарылся в рыхлую песчаную мешанину, окрашенную в морковный цвет. В двух шагах от него валялась вывернутая наизнанку дорожная торба. Ни ларцов, ни оружия.

Рассыпчатая зыбь захрустела — это подбежал Вранич. Толкнул недвижимого Аркадия Христофоровича, тот перевернулся на спину, но не весь — башка с нечесаными лохмами отделилась от туловища и осталась на месте.

Вадиму доводилось в жизни видеть людей с отрубленными головами, но нынешнее зрелище показалось особенно жутким.

Научник присел на корточки, рассмотрел срез на шее того, кто еще недавно звался Хрущом-Ладожским. Поцокал языком.

— Посечена лепо! Убийца е великий майстер.

Мансур на расчлененное тело взглянул мельком. Походил кругами, глядя под ноги. Выдал:

— Убийц было трое или четверо. Приехали на конях. Убили быстро, все забрали и уехали.

— Куда?

— Туда, — Мансур указал рукой на север. — Но за ними ехать не надо. Ин дахшатнок одамон.

— Что? — Вадим оглянулся на Вранича.

— Он речет по-таджикски. Се есть страшные люди.

Еще бы не страшные! Нанести такой виртуозный удар — как бритвой — это надо уметь…

— Пограбники! — простонал научник, раскачиваясь, как маятник. — Заимели все сундуки!

Вадим понурился. Стони, не стони, а упущенного не воротишь. Вот они — виражи судьбы. Хрущ похитил ларцы из крепости, а бандиты нагнали его в пустыне, отобрали награбленное, а самого расчленили на две половины. Поделом? Да. Но шедевры античных ювелиров утрачены и, похоже, навсегда.

Высохшие глаза Аркадия Христофоровича уже подернулись серой пленкой. Вадим через силу отвел от них взгляд.

— Я вспомнил, где я его видел. Это было еще до войны. На столбах в Петрограде висели объявления: «Их р-разыскивает полиция». На фото тогда он был моложе и без бороды, но я обязан был узнать…

— И кто он е?

— Его фамилия Хрулев. Известный аферист, его так и не поймали, а потом началась война… Надо же! Он все пережил — и германскую, и Гражданскую. Всплыл в Москве. Думал, видно, что о нем все забыли.

— Я тако и ведал, что он не профессор. Излишнее хамство. Але его познания в археологии…

— Газеты писали, что он был очень р-разносторонним. И к каждой новой афере готовился тщательно, читал нужную литературу, собирал данные… Вот и на этот р-раз эрудиция его не подвела.

— Как он прознал о карте?

— Вернее всего, через переводчика, которому ее отдали. У него было множество знакомых в р-различных сферах. А уж подделать документы и выдать себя за приват-доцента для такого матерого плута — проще пареной р-репы. Он почуял запах наживы и приехал сюда р-раньше нас. Но не успел докопаться до сокровищ. А потом появились мы, он вынужден был притворяться… Общими усилиями мы быстрее добрались до цели, и он этим воспользовался. Забрал добычу и дал деру к афганской границе, хотел уйти из Советского Союза. С таким кушем на р-руках он имел все шансы обосноваться за р-рубежом, купить виллу, машину… да хоть целый остров и яхту в придачу! Но фатум сегодня сыграл против него…

Тут резонно было дополнить, что фатум в итоге сыграл за людей, еще менее достойных. Хотя кто и на каких весах способен измерить степень недостойности Хруща и тех, кто его прикончил и ограбил?

— Какая шкода, что вы не идентификовали его ранее! — с сожалением произнес Вранич. — Мы бы избегли огромен ущерб!

Вадим не стал посыпать голову пеплом. В конце концов, память не безразмерная, не обязан он держать в уме все, что происходило полтора десятка лет назад, тем более что впрямую его это не касалось.

Научник пыхтел, как паровоз, не зная, на ком сорвать накопившуюся досаду. Затевалась малоприятная словесная дуэль, но подоспел Мансур. Он держал на вытянутых руках закрытый ларец, из тех, что нашлись вчера в крепости.

— Где ты его обрел?! — вскричал серб.

— Там, — Мансур повел глазами вправо. — Они бросили его.

— Бросили или потеряли? — Вадим откинул крышку и приуныл. — Да… бросили.

Ларец был пуст, его выпотрошили до дна. Научник отмахнулся.

— Зашто нам потребна емкость без содержания?

Но Мансур припас еще кое-что.

— А это? — Он протянул Враничу глиняную табличку. — Лежала возле. Глина не имеет большой цены, бандитам она ни к чему.

Серб взял табличку.

— Помещалась между златом и диамантами? Какова причина?

— На ней что-то написано! — Вадим провел пальцем по вытисненным на табличке закорюкам. — Сможете прочитать?

— Се е арабский, — разочарованно проговорил научник. — Не владею. Через то и карту на перевод отдал.

Беда с учеными! Не умеют расставлять приоритеты. Лингвистические способности Вранича зашкаливают, но сейчас от них никакого толку. Таджикским и казахским он владеет, а арабским — нет.

— Знал бы, где упадешь, соломки бы подстелил, — негромко проговорил Вадим избитую народную мудрость.

— Солома? Зашто е солома?

— Не берите в голову. Придется отправить эту табличку в Самарканд.

— Я знаю арабский, — возвестил вдруг Мансур и в качестве доказательства продекламировал: — Файн аль хамам?

— Что это значит?

— «Где здесь позволено испражниться?»

Вадим оглядел пустыню.

— Очень актуально. Ну, давай, читай.

Хорошо, что экспедиция располагала двумя знатоками восточных языков! Когда один признал свое бессилие, знамя подхватил другой.

Мансур воткнулся взором в табличку и монотонно загундел:

— «Дерзнувший потревожить покой Учителя! Дерзни же вызвать его из Чертога Упоительной Неги, дабы он оказал тебе содействие в суетном мире. Для оной цели используй Свиток Шаха Басира, что хранится в мавзолее Кутби Чахордахум, недалеко от Гур-Эмира…»

— Погоди-ка! — прервал его Вадим. — При чем здесь Гур-Эмир? Он же в Самарканде!

— То е верно. — Вранич утвердительно пригнул голову. — Але поряд него знаходятся еще колико малых мавзолеев. Той, где был захоронен шах Басир, сооружен по велению хана Тимура.

— А кто такой этот шах Басир?

Научник воспользовался возможностью просветить неуча и разразился пространными комментариями. Шах Басир, по его словам, являлся выдающимся богословом и мудрецом двенадцатого-тринадцатого веков. Он настолько прославился своей ученостью, что спустя сто тридцать лет легендарный завоеватель Тамерлан велел построить над его могилой храм с золотыми куполами, видными со всех концов Самарканда. Когда город в девятнадцатом столетии вошел в состав Российской империи, мавзолей снесли, что вызвало волну протестов среди коренного населения.

Вадим сделал для себя вывод, что деятельность мудрого шаха чем-то не угодила новым хозяевам, ибо не в привычках русских колонизаторов разрушать архитектурные достопримечательности на завоеванных территориях. Разве только эта храмина стала местом сплочения нежелательных элементов.

— Шах часом не увлекался чернокнижием или чем-то вроде?

— О сем факте история бережет молчание.

Серб поделился сведениями о том, что после разрушения мавзолея все хранившиеся в нем предметы разошлись по музеям. Наличествовал среди них и кожаный свиток с письменами, которые никто так и не сумел дешифровать. Его передали в Москву, в Государственный исторический музей, в чьих запасниках он и хранится.

Вадим не удержался от ремарки:

— Что ж молчали-то? Этот бы свиток в Спецотдел ОГПУ!

— Что е Спецотдел?

— Потому и Спец, что в нем знающие р-ребята сидят. Говорят, по части дешифровки им р-равных нет. Мигом бы р-разобрались…

Он едва не проговорился о своей причастности к политуправлению. Вранич ощерил зубы в кривой ухмылочке:

— Сотни спецов ломали главы над тем текстом. Нема пользы. Это како напис на фестском диске, что обрели на острове Крит в начале века. Слышали о нем?

— Слышал… Но как тогда этот свиток поможет вызвать кого-то из Чертога Упоительной Неги?

— Зараз узрим. — Научник повелительно взмахнул дланью. — Чтите далее, Мансур.

Дервиш возобновил бубнеж с той строчки, на которой прервался:

— «Ключом к Свитку послужит тебе дощечка, которую отыщешь под телом Учителя. Она даст тебе возможность распознать написанное и получить доступ к тайне, именуемой Обрядом Полиида…»

— Та-ак… — протянул Вадим. — Ключ к шифру есть, уже спасибо. Стало быть, головы ломать не понадобится. Но что за Обряд Полиида?

Вранич задумчиво сдвинул брови.

— Полиид е древнегреческий предиктор… прорицатель. По легенде он воскресил из падших сына царя Миноса. Уврачевал его травами при особом ритуале.

— Вы хотите сказать, что нам предлагают заняться воскрешением из мертвых? Это же чистейшая фантастика!

Будь здесь Александр Васильевич, он бы поддержал своего питомца. Но при этом перечислил бы сотню-другую фактов, заставляющих усомниться в фантастичности процедуры оживления. Привел бы уместные выдержки из Библии и Корана, а также указал на то, что мотивы воскрешения встречаются еще в шумерско-аккадской и древнеегипетской мифологиях. Так, в «Эпосе о Гильгамеше» богиня Иштар грозит: «Проложу я путь в глубину преисподней, подниму я мертвых, чтоб живых пожирали!» А египтянка Исида не стала разводить тары-бары и без лишнего пустозвонства ухитрилась воскресить Осириса, предварительно собрав его по частям, которые были разбросаны по всей стране. Возвращение к жизни умерших практиковали греки Асклепий, Эмпедокл и иже с ними, но все их опыты относились к стародавним временам и не имели документальных подтверждений.

— Я с вами слажен, — молвил научник. — Я тако ж полагаю это фантастичным. Однако, кто заборонит нам провести эксперимент?

Эксперимент — это правильно, это в духе социалистического материализма. Вадим внутренне похвалил серба за разумный подход и подтолкнул Мансура:

— Чего замолк? Дочитывай!

— Это все. — Мансур повернул к нему табличку; начертанное на ней уместилось в один короткий абзац. — Минман йорви сентьет.

— О, вы и кхмерским обладаете! То правдивость: из сей таблицы мы ништо более не поимеем. Зато у нас есть указ: Свиток и ключ к нему.

Вранич находился уже в приподнятом настроении, смирившись даже с потерей сокровищ.

Вадим вел себя куда сдержаннее, каракули на глине его не впечатлили, он все еще воспринимал их как шутку, пусть и раритетную.

— Все это замечательно, но мне бы хотелось узнать, кто такой Учитель, который будто бы воскреснет, если мы постараемся сделать все, как надо. И откуда у него могущество, чтобы покорить мир?

— Мы получим отповедь, когда распознаем Свиток.

— Я знаю, кто он, — сказал Мансур, не дрогнув ни единым мускулом.

— И кто же?

— Имя ему Спитама Зардушт. По-вашему Заратустра.

Глава V,

в которой Вадим обретает ангела-хранителя

О Заратустре Вадим имел представление довольно скудное, почерпнутое, в основном, из скандальной книжки немца Ницше. Но и этого представления хватило, чтобы понять: находка, скорее всего, историческая!

Но, может, Мансур ошибся? Откуда ему знать, кто замурован в камень средь необжитых мест?

— Мне рассказывал один уважаемый человек в Багдаде, — степенно начал Мансур. — Зардушт простился с земным бытием в городе Балх, который был тогда столицей Бактрии. Его могила не сохранилась, и этот человек уверял меня, что своими глазами видел древнюю клинопись, где говорилось, что Зардушт завещал бросить себя после смерти на растерзание зверям.

— Как истый маздеист, — вставил Вранич.

— Да… Но его почитатели не посмели осквернить тело пророка, они положили его в хрустальный гроб и оставили в Балхе. А оттуда его забрал Искандер.

— Македонский? — догадался Вадим.

— Он. Как передавали из уст в уста индусы, Искандер отдал почести избраннику неба и выстроил для него храм. Искандер не предполагал, что дороги, ведущие к святыне, запустеют и эта местность станет прибежищем черепах и ядовитых фаланг…

Охваченный волнением Вранич бессвязно затараторил:

— Зороастр… основатель мировой религии… перс?.. индиец?.. халдей?.. наука не определилась… ни с чем не сравнимое влияние на современников… реформы мировоззрения… позднейшие источники приписывают ему сверхъестественные умения…

— Да, — подумалось Вадиму, — этот оракул в свое время перетряхнул немало умов. А что было бы сегодня, если б он нечаянно воскрес? Послушали бы, нет?

Сказки… Но Вранич загорелся, скачет, как кузнечик, предвкушает фурор. Оживет или не оживет достославный пророк — это бабка надвое сказала, но само обнаружение его плоти, да еще в таком хорошем состоянии, вызовет ажиотаж в научном сообществе.

Научник любовно упрятал сакральную табличку в седельную суму и возгласил:

— По коням! Грядем в фортецию!

Вадим переминался с ноги на ногу у обезглавленного и развенчанного Хруща.

— А с ним как? Оставим тут?

Вранич взлетел на своего мерина и оттуда, сверху, не колеблясь, вынес приговор:

— Сей крадун загинул како пес. Схоранивать его по-людски — много чести.

Так и приняла пустыня в свои объятия проходимца Хрулева, окончившего многолетнюю карьеру сколь нежданно, столь и бесславно. Изжариваться бы ему в этом медленном крематории не месяц и не два, но дело ускорят птицы и животные — съедят все, что сумеют откусить и отщипнуть, а кости укроет наметенный ветром песок. Аминь!

Обратно ехали аллюром, не давая лошадям передыху. Не терпелось снова посмотреть на мумию, заточенную в хрусталь, как ископаемая муха в янтарь.

По дороге Вранич разглагольствовал на тему похоронных зороастрийских обрядов. Адепты этой доисламской и дохристианской веры относились к покинутой душами плотской шелухе как к мусору и следили, чтобы она не контактировала с природными средами — в особенности с землей и водой. Считалось, что тлен отравляет любую стихию, а это наносит вред живущим. Поэтому трупы укладывали на помосты, а то и заточали в так называемые «башни молчания», лишенные крыш и испещренные отверстиями для проникновения пернатых и четвероногих. Поскольку покойник в крепости Янги-Таш не предназначался для съедения, его заключили в непроницаемую капсулу — опять же для исключения контактов с почвенной и водной средами. Вкупе с символикой на стенах и обнаруженными предметами все указывало на зороастрийцев. Следовательно, факты не противоречили заявлению Мансура о том, что упокоенный — это сам зачинатель культа. К кому бы еще проявили такой пиетет?

— На жалость, достоверных портретов Зороастра не сбереглось, — сетовал научник, когда все трое, вернувшись в крепость, сгрудились возле саркофага. — Посему нема примеров для сличения внешности. Брада, усы — их тогда носили все персианцы.

Вадим не сводил глаз с лежавшего в озаренной фонариком призме человека и невольно ежился. А ведь как живой! Что если не врут трактаты и существует какое-то заветное таинство, способное вернуть его из Аида, Эдема… или куда он там, в соответствии со своим вероучением, попал после смерти?

Бред, бред! Однако, стань обретение духовидца достоянием гласности — фанатики устроят шумиху, беспорядки. Им только кинь приманку — раздуют пожар, от которого рогатых в аду затошнит. Зороастр — фигура более чем огнеопасная. И вот что занимательно: за две с гаком тысячи лет его образ потускнел, созданное им учение под напором мировых религий отодвинулось на третий, а то и на четвертый план, число его поборников уменьшилось до незначительной величины, но с подачи Ницше и других радикальных просветителей произошло истинное перерождение подзабытого культа. И ладно бы, в его первоначальном виде. Ничего зазорного нет в том, чтобы жить в праведности и чистоте и посвящать себя благим деяниям, как, собственно, и наставлял своих последователей всезнающий пророк. Однако со временем его светлые догматы были во многом извращены, их поставили на службу низменным потребностям, появилась «идея сверхчеловечества», которая ни малейшего касательства к Заратустре не имеет, но отчего-то связывается с его именем. Другими словами, находка, сделанная экспедицией Вранича, может — если ее умело поднимут на щит — существенно повлиять на общество, и этого нельзя не учитывать.

Извилины научника были заняты теми же рассуждениями, потому что он после краткого молчания проскрипел:

— Имамо надежду, что вы не будете поставлять в известие вашего редактора и делать обнародование в газете? Учтите, все, чему мы радеем здесь, е исключивно наука, а не политика и религия.

Вадим со всей откровенностью заверил, что разделяет мнение руководителя экспедиции и постарается избежать утечки информации.

— Но каковы наши дальнейшие действия? Нам, кровь из носу, надо связаться с Большой землей. Сделать через Самарканд запрос в Москву, чтобы прислали Свиток или его копию…

Серб отказался наотрез и сделал это по-ученому аргументировано. Свиток — музейный экспонат, и чтобы отправить его за тридевять земель, надо пройти миллион согласований с чиновниками различных уровней. Изготовление копии тоже затянется, поскольку в Москве нет того, кто постоянно подгонял бы исполнителей. Но самое главное, с позиции научника, было не проведение сомнительного обряда, а доскональное, по всем правилам, изучение найденного тела, для чего нужны эксперты высокого ранга и надлежаще оборудованная лаборатория. Все это доступно только в столице.

— Вы хотите перевезти его в Москву? — Вадим прибросил перспективы подобного предприятия. — Три тысячи верст!

— Его нельзя вынимать из гроба, — остерег Мансур. — Воздух погубит тело.

Законное возражение. И ежу понятно, что мумию законопатили в хрусталь не только для того, чтобы предотвратить загрязнение стихий. Изоляция от окружающего мира способствовала ее сохранности. Так что если и перевозить ее куда-то, то лишь в комплекте с хрупким футляром.

У научника уже оформилось решение. Надо не свиток везти из стольного града, а тару или что-то наподобие сейфа, куда можно будет переместить раку вместе с покойным. Этот сейф доставят затем в Москву аэропланом или по железной дороге, не опасаясь, что рака повредится. А там уж и эксперты будут под рукой, и свиток, и нужная аппаратура. Воскреснет или нет бородач в тюрбане, время покажет, но совершенно точно, что анализ его тканей произведут основательно, с соблюдением всех предосторожностей.

Вадим нашел предложение серба разумным и на данный момент, пожалуй, наиболее оптимальным. Склепать металлическую коробку по заданным параметрам — дело двух-трех суток. И можно обойтись без походов по инстанциям, письма за подписью Вранича будет достаточно. Про себя Вадим решил, что если процесс затянется, то и Барченко можно подключить — пусть дернет за свои рычаги в Совнаркоме.

Закавыка в том, как доставить письмо по назначению. С почтамта оно уйдет по телеграфу, но ближайший почтамт находится в Самарканде, а до него — пилить и пилить…

В первую очередь, следует добраться до Алтынкана, где командир Мокрый отрядит посланцев в республиканский центр. Однако переезд в кишлак выглядит крайне проблематичным. Крепость обложена преступной сволотой, убийства Сивухи и Хруща — наглядное тому подтверждение. И экспедиция не располагает силами, чтобы противостоять убийцам.

А все-таки надо ехать! Вчера вечером у поварих из Гулиной хоккейной рати кончилась мука, а охота на птиц предполагает трату патронов, которые хорошо бы приберечь на случай отражения бандитского налета. Да и стрельба может только привлечь головорезов.

Ехать должен кто-то один, край — двое. Крепость без надзора не бросишь, иначе Керим-бек со своими нукерами или кто-нибудь другой в расчете на поживу раскурочат гробницу.

Вадим расправил плечи и геройски вскинул голову.

— Я съезжу!

— Зашто именно вы?

— А кто же? Стреляю я прилично, в седле держусь не хуже ковбоя. И не забывайте, что мне врага за пять верст услышать — р-раз плюнуть. Они меня еще увидеть не успеют, а я уже отверну и где-нибудь за барханом укроюсь.

— Вы не ведаете пустыню. Без провожатого испытаете заблуждение.

Тут выступил державшийся в сторонке Мансур.

— Я буду провожатым. Пустыня — мой дом, я найду дорогу.

О лучшем попутчике нельзя было и мечтать. Но Вадим сдержал ликование, его заботила судьба остающихся. Если они с Мансуром уедут, ответственность за защиту лагеря ляжет на Вранича и Павлуху. Бандитская стая размечет их в два счета.

Научник был настроен оптимистично:

— Не имейте волнение. Мы укроемся в фортеции, выставим в браме пулемет. Ни едина гадина не подступится!

Была б альтернатива, Вадим бы еще подумал. Но обстоятельства не предоставили выбора. Сидеть и ждать неведомо чего — не вариант. Надо действовать!

Собрались за полчаса. Серб написал обращение в Академию наук, приложил к нему нарисованный в двух проекциях чертеж сейфа, в постскриптуме настоятельно потребовал, чтобы заказ был выполнен со всей срочностью. Вадим подпорол подкладку гимнастерки и зашил письмо туда, чтоб уж точно не выпало. Мансур получил наказ: если со спутником что-нибудь случится, забрать письмо и доставить во что бы то ни стало.

Из вещей с собой взяли только револьверы и фляги с водой, причем у Мансура имелась своя собственная — выдолбленная из маленькой тыковки. От запаса еды отказались, дабы не обременять лошадей лишней поклажей.

Вадим рад был бы выехать ночью, потемки сыграли бы только на руку, но Мансур, обладая россыпью талантов, все же не освоил умение видеть без света. Поэтому выехали на утренней зорьке и к полудню, двигаясь без остановок, одолели половину расстояния, отделявшего крепость от кишлака.

А дальше все пошло наперекосяк. Мансур, ехавший на полкорпуса впереди, придержал лошадь и устремил взгляд на кофейного цвета облачко, обозначившееся вдали.

— Ты чего встал? — заворчал на него Вадим. — Некогда прохлаждаться!

— Пыльная буря. — Мансур махнул на облачко камчой. — Прямо перед нами.

— Подумаешь! Проедем мимо и не заметим.

— Нет. Пыльная буря растет. Она захватит пустыню на многие гау.

— Гау? Что это?

— Так говорили древние. Гау — это земля, которую упряжка волов вспахивает за сезон. Хами пратинг чха.

— Слушай, давай без метафор. И я не понимаю ни по-узбекски, ни по-казахски.

— Это непальский. Пока буря не улетит, мы не проедем. Надо подождать.

Вадим заартачился. Из-за какой-то пыли транжирить бесценные минуты?

— Ты как хочешь, а я поеду!

И стегнул коня.

Как же легкомысленны бывают новички и незнайки, игнорирующие законы пустыни! Тщедушное облачко стало увеличиваться и за каких-нибудь минут двадцать вымахало в хмару, закрывшую две трети неба. Вадим, не ожидавший такой метаморфозы, натянул уздечку, посмотрел вправо, влево. Туча охватывала его, не давая возможности вырваться, а в ноздри уже порошило, и он не удержался от чиха.

Сзади подъехал Мансур, мрачно прогудел:

— Слезай с коня! Делай, как я говорю.

Вадим присмирел и подчинился уже безропотно. Они с Мансуром сыромятными ремешками стреножили лошадей и замотали их морды попонами. Потом Мансур, подавая пример, встал на колени, лег лицом вниз, как будто молился, и натянул на голову свой халат. Вадим поступил так же, только вместо халата накрылся пропотелой гимнастеркой.

Ураган, поднявший ввысь тысячи пудов мельчайших частиц, налетел с яростью девятибалльного морского шквала. Вадим читал, что в Сахаре похожие бедствия подчас уничтожают целые селения и караваны.

Дышать стало невозможно, он раскрывал рот, и на слизистую немедленно налипал слой шершавой персти. Она лезла в горло, в трахею, в легкие. Живо вспомнились химические атаки немцев в Осовце, где ему привелось испытать на себе все «прелести войны». Но от хлора, при его невысокой концентрации, спасала мокрая тряпка, а от песка же никакого спасения не было. Он настырно лез всюду, вдобавок непрестанно сыпался на спину, точно не в меру трудолюбивые работяги кидали его лопату за лопатой.

Вадим потерял счет времени, навалившаяся тяжесть придавила его, как неподъемная слоновья туша. Дыхание сделалось совсем коротким, в висках стучало, сознание готово было улетучиться. Свист ветра становился все тише, и Вадим чувствовал, что погребен под многометровой толщей, из-под которой уже не выбраться. Смерть отнюдь не геройская, хотя прирожденный любомудр вроде Заратустры и в ней нашел бы плюс: друзьям не надо возиться с погребением, природа все сделала за них…

Похоже, рано себя отпевать. Ш-шух! ш-шух! — кто-то споро разгребал навалы. Тяжесть спала, и Вадим, почти задохшийся, вырвался из песчаного плена. Стянул с головы гимнастерку, ожидал получить плюху от бури, но вместо удушливой пылюки пахнуло пусть жарким, зато чистым, без примесей, ослабевшим ветерком.

— Ты живой? — услышал голос Манусра.

Плюясь, замычал, как бычок. Да, да, живой! И спасибо тебе, дервиш, в буквальном смысле из могилы вытащил!

Пылевой вихрь умчался. До Вадима еще доносились его отголоски — хруст ломаемого саксаула, шелест песка, — но это было уже позади и с каждой секундой отдалялось. В глазах резало, он истово протирал их, чтобы увидеть освободившийся от коричневой пелены мир.

Веки, наконец, разлепились. Мир предстал наполненным светящейся прозрачностью, но что-то в нем было неладно. Вадим разглядел на перепаханной порывами бури равнине десять или двенадцать серых комочков. Они медленно подкрадывались к путешественникам.

Глаза слезились, и он не сразу разобрал, кто это.

— Волки, — подсказал Мансур. — Пришли с нагорья.

Ах, если бы он спутал их с какими-нибудь более безобидными зверьками — к примеру, с дикими кошками, которые тоже водятся в туркестанских пустынях! Но нет — это были самые настоящие волки. В отличие от тех, что обитают в европейских лесах, они были менее крупными, не более семидесяти фунтов весу, — однако оскаленные клыки не оставляли сомнений: это хищники, и они настроены враждебно.

Вадим слышал, что пустынные волки селятся ближе к горным районам с их пресноводными ключами и относительным разнообразием фауны, годящейся в пищу. Катаклизмы иногда сгоняют их оттуда. Вот и эти, наверное, не по своей воле снялись с обжитых мест. Может, буря заставила их бежать без оглядки через пустыню, а когда она пролетела, те из них, что уцелели, принялись искать пропитание, и — надо же! — нашли его на расстоянии почти что вытянутой лапы.

Волки, осмелев, пошли быстрее, встряхнулись, и стали видны черные пятнышки, разбросанные на вздыбленной шерсти вдоль хребтов. Поредевший к летней поре мех на затылках имел рыжеватый тон, а окрас покатых лбов был желтоватым, под цвет поверхности, по которой они двигались. Опушенные жестким волосом хвосты-поленья подрагивали в предвкушении кровопролития.

Жалобным ржанием напомнили о себе лошади. Мансур расшвырял руками песок, вызволил их из-под гнета, развязал ремешки, стащил с морд попоны. Лошади увидели волков, всхрапнули и взвились на дыбы, но, вымотанные бурей, упали. Беспомощность жертв только раззадорила хищников, они задвигались быстрее, стягивая кольцо.

Вадим выхватил револьверы и прохрипел совсем как Хрущ-Ладожский:

— Х-ха! Твари… сами напросились!

Он наставил оба «Коломбо-Риччи» на волчару, который подобрался совсем близко и готовился к прыжку. Нажал на спуск, но механизмы заело. Вместо выстрелов — негромкий скрежет. Вадим жал еще и еще — никакого эффекта. По всей вероятности, в револьверы попали песчинки, требовались чистка и смазка. Но о какой чистке могла идти речь, когда волчье полчище уже замкнуло окружение?

Револьверы Мансура тоже отказывались работать, он бросил их и вынул длинный кинжал. Точно такой же был и у Вадима. На другое оружие рассчитывать не приходилось.

Они встали, соприкоснувшись лопатками, как положено воинам, бьющимся под одним флагом в окружении. Со стороны посмотреть — наверное, красиво, но если бы все волки накинулись на них разом, то битва вряд ли затянулась бы надолго. Численный перевес серых был слишком велик. Однако их подвела жадность: часть стаи атаковала лошадей, свалила их и взялась нещадно терзать, вырывая клочья кровавого мяса. На людей бросились пять или шесть зубастых. Первый, распластавшись в полете, напоролся межреберьем на клинок, удачно подставленный Вадимом. Руку чуть не выворотило в локте. Волк задрыгался, и Вадим поспешил стряхнуть его с лезвия, тем более что под ноги подкатились еще двое, вцепились в штаны, прокусив их насквозь. Взревев от боли, Вадим стал беспорядочно колоть обидчиков острием кинжала. Они оказались ловчее, чем можно было подумать, — не разжимая зубов, изворачивались, прыгали, отталкиваясь всеми четырьмя, и умеючи уклонялись от прямых попаданий. Клинок скользил по их впалым бокам, рассекая колтуны и не нанося серьезных ран.

Позади Вадима рубился Мансур, ему приходилось не легче. Над пустыней, распугивая птиц и тушканчиков, разносились нечленораздельные выкрики, предсмертные всхрапы захлебывавшихся кровью лошадей, пронзительный скулеж, остервенелый рык… Все это сливалось в жутчайшую какофонию, от которой должен был заледенеть даже самый безразличный свидетель, случись он поблизости.

Вадим изловчился и полоснул по горлу волка, неосторожно задравшего вытянутый, с садистски горящими гляделками череп. Раненая зверюга с воем откатилась, но и Вадим не удержался — поскользнулся в бурой луже и упал. Тут же еще один волк — крупнее остальных — вгрызся ему в шею. В голове у Вадима помутилось, зрение угасло, он вслепую тыкал кинжалом, не попадал, а скоро руки-ноги отнялись, и наступило забвение.

* * *

Потрепав наших неудачливых героев, песчаная буря летела к крепости, где о ней еще не подозревали. Проводив посланников, Вранич спустился в гробницу предполагаемого Заратустры и занялся обследованием хрустального короба на предмет наличия трещин. Девичий выводок, восстав ото сна, умывался у бочки с водой. Павлухе страсть как хотелось рассмотреть сей акт личной гигиены во всех тонкостях, но девушки следовали отработанному порядку: пока одна плескалась, другие стояли возле бочки плотным тыном и загораживали ее, растопырив свои накидки.

В то утро Павлухе свезло. Хоккеистки, ополоснувшись, стайкой убежали к юртам, но последняя задержалась. Чем-то запачкала чачван и, приподняв его, отмывала, зачерпывая горсточками воду из бочки. Павлуха к этой девке присматривался уже второй день — с того часа, как научился отличать ее от иных. Он ни разу не слышал ее голоса и тем более не видел лица, зато отметил маленький рост, обозначившиеся под нахлобучкой налитые груди и выпуклые бедра. А еще ходила она смешно — как утица, немного вперевалочку. Это ничего, не изъян.

Звали ее Алия, имя Павлуха запомнил по разговорам спортсменок. И когда он застукал ее сейчас одинешеньку возле бочки, паточная истома растеклась по утробе. Посмотреть бы, какая у этой хорошавки наружность — и можно под венец вести. Хотя… какой к едрене фене венец? По советским законам, не то что без поповщины обходиться дозволено, так еще и бюрократии никакой не требуется — бери женщину и живи с ней, сколько хошь. Лишь бы в мире и согласии. А Павлуха и на мир, и на согласие готов со всей душой.

Он отложил винтовку и шажок за шажком подобрался к понравившейся красаве. Она, увлеченная стиркой, не заметила его, а он, не будь дурак, — цоп! — схватил увлажненный чачван и откинул его назад.

— От це гарно! — прошептал в упоении.

Еще б не упиваться — такая симпатяга! Бровки-ниточки вразлет, губы — как спелые вишенки, косички каштановые ручейками струятся…

Но не дала капризница наглядеться вволю — издала что-то типа козьего меканья, лягнула Павлуху в очко, и — наутек. Он — хоть и занемело все промеж ходилок — мужественности не утратил, раскорякой пустился вдогон.

— Алия! Погодь! Да куда же ты, скаженная?..

А она низ паранджи подобрала и — шасть! — за юрту. Испугалась? Не тут-то было! Вышла оттуда с хоккейной клюшкой на весу. Щас засандалит!

Павлуха остановился, руки вгору поднял.

— Глупыха… Я с тобой за любовь покалякать хотел, а ты брыкаться…

Но огрели его не спереди, а сзади — прямой наводкой по загривку. Обернулся: стоит перед ним разгневанная Гуля, руки в бока уперла.

— Ты че себе позволяешь, а? У мужчин и женщин равноправие! Раз не хочет она тебя, то и ты ее не трожь!

— А кто сказал, что не хочет? — заклокотал Павлуха. — Мне бы с ней хотя б словечком перекинуться, там бы, глядишь, и сладили…

— Не перекинешься. Немая она.

— Немая? — У Павлухи отвисла челюсть. — А як же… як же ее хан в женки взял?

— Так и взял. Он ее на рынке в Персии купил — как наложницу. А потом за старание в жены произвел… Да ну тебя! — Гуля сочла, что негоже выкладывать Павлухе такие деликатности, и крикнула бедняжке, все еще стоявшей с занесенной над плечом клюшкой: — Алия! Хаммаси йакши. О’тинни томоша киллинг[2].

Алия, не выпуская клюшки, ушла за бархан. Она раз за разом оглядывалась на Павлуху, ожидая от него какой-нибудь пакости, но Гуля, чтобы ее успокоить, взяла его за рукав, отвела к костру и напомнила об обязанностях часового.

Избавившись от навязчивого ухажера, Алия отошла от лагеря метров на пятьсот — к рощице высушенного солнцем саксаула. Принялась ломать сучья, но обратила внимание, что ветер крепчает. Оглядевшись, не укрылся ли где-нибудь приставучий Павлуха, она подняла сетку, мешавшую смотреть, приставила ладонь к надбровью и воззрилась на ряд наплывавших по небу мглистых барашков. Она знала, что это такое, и поскорее вернулась к прерванной работе, чтобы закончить ее до того, как налетит удушающий вихрь.

Что-то, попавшее в поле бокового зрения, отвлекло ее. Она выпрямилась и разглядела косую уродливую тень, стелившуюся по песчаному полотну. Того, кто эту тень отбрасывал, она не видела, он мог находиться за многие километры отсюда.

Пытаясь понять, кто этот пилигрим и куда он идет, Алия упустила время. Когда ветер бросил в ее открытое лицо колкое просо, она оторвалась от разглядывания бесформенного уродца и обнаружила, что ржаво-черные гребни, расползшиеся по небосклону, отрезали ее от лагеря.

Она забеспокоилась, опустила сетку и закуталась поплотнее, чтобы паранджа образовала подобие скафандра, защищающего от натиска бури. Увы, это помогло лишь отчасти. Песок не проникал в носоглотку, но дышать было тяжело. И это еще полбеды. Алия качнулась, чтобы сделать шаг в направлении крепости, но воздушный напор был так силен, что не позволил ей продвинуться ни на вершок.

Она подумала, что если останется на месте, то за минуту-другую ее заметет с головой. Ужаснувшись, согнулась и стала буквально продавливать стену взбесившегося ветра. Ей удалось пройти несколько саженей, этим ее достижения и ограничились. В бесновавшейся вокруг свистопляске она не имела возможности ни увидеть, ни услышать, как завертевшийся вьюном смерч вырвал с корнем саксауловый куст и неудержимо понес прямо на нее…

* * *

В крепости бурю тоже прозевали. Вранич обшаривал плоскости саркофага, инструктор Перепелкина распекала Павлуху, ханши-спортсменки скребли по сусекам, то есть прилагали старания, чтобы вытрясти из своих вещевых мешков еще хотя бы щепотку-две муки.

О надвигающейся напасти людей оповестили лошади и верблюды. Они рвались с привязей и голосили на разный манер.

Физкультурницы побросали мешки и забегали по лагерю в поисках укрытия. Гуля ворвалась в крепость и запричитала:

— Сейчас сдует… Сделайте что-нибудь!

Вранич, к которому обращена была эта мольба, выкарабкался из гробницы, высунул наружу крючковатый нос, но тут же принужден был спрятаться обратно, так как центнеры песка уже валились на стоянку. Костер угас, головешки разбросало веером. По счастью, в лагере не было горючих веществ, и они ничего не могли воспламенить.

— Созывайте всех овамо! — прокашлял серб, давясь мельчайшими кристалликами, от которых во рту немилосердно драло, словно наждачки наглотался.

— Куда? — не разобрала отупленная происходящим Перепелкина.

— Сюда, в фортецию! Где девойки?

А девойки уже сообразили без подсказок — бежали гуськом, придерживая раздувавшиеся, как паруса, паранджи. Ветер, разохотившись, накинулся на непрочные юрты, они затрещали и накренились, из-под них выпорхнули покрывала, циновки, какое-то легкомысленное девчачье бельишко… Все это разномастными лоскутами затрепетало в воздухе и в доли секунды было унесено вдаль. В ту же сторону кривобокими колобками покатились вещмешки.

— Борзо, борзо! — поторапливал научник.

Кто-то из девушек свернул, чтобы подхватить удиравшие пожитки, но Гуля уцепилась в ее руку и потащила в убежище.

— Все под крышу! Живее! Вещи бросаем!

Ей некогда было даже комсомольский Устав процитировать. Да и не ко времени бы он пришелся.

Спортсменки заскочили в зальчик, с разгону едва не ссыпались в яму, где блестел хрустальный параллелепипед с мертвецом. Вранич, опасаясь не столько за их жизни, сколько за сохранность мумифицированной находки, загнал весь бывший гарем в боковой коридор, отрытый приснопамятным Аркадием Христофоровичем. Приказал сознательной Гуле впредь до отбоя тревоги никого оттуда не выпускать.

Последним приволокся Павлуха, он тянул за собой «Гочкис» и коробки с патронами. Воинская дисциплина не позволила ему бросить арсенал. Вранич поблагодарил его за самоотверженность. Павлуха взял под козырек и хотел выскочить за вторым пулеметом, винтовками и гранатами, которые еще лежали на месте снесенной ветродуем палатки, но Вранич настрого запретил ему покидать крепость.

— Дуновение весьма сильно. Вы загинете…

Только твердокаменное укрепление, обнесенное песчаным буфером, могло выдержать этот натиск. Внутри, за кирпичными стенами, было тихо, лишь доносились завывания свирепствовавшей бури.

Внезапно разом возопила вся славная команда «Бепул киз»:

— О-о-о! Кани у-у-у?

— Что имаете тамо? — подскочил научник.

Девушки, не дожидаясь позволения, высыпали из коридорчика.

— Нас семь! — Гуля для наглядности пересчитала всех по пальцам. — Алия пропала!

— Алия? — Павлуха, преисполнившись отваги, побежал на выход, но уткнулся в преграду.

Буря закидала проем ворот песком до самого верха. Павлуха схватил лопату, Вранич присоединился к нему, хотя и понимал, что выходить сейчас из крепости — смерти подобно. Не найдут они Алию в такой коловерти, еще и самих заровняет… Но не мог он, потомственный балканский аристократ, смалодушничать.

Когда пробились сквозь рыхлый, подло оползавший под лопатами барьер, ураган уже стихал.

— Найдите ее! — умоляла инструктор Перепелкина.

— Сидите овде… здесь, — кинул через плечо научник. — Из фортеции ни шагу. Мы идемо двое.

Они с Павлухой вышли на поверхность, напоминавшую лунный ландшафт из фантастических романов про путешествия на другие планеты. Все взрыто, кругом борозды, кратеры… и никаких свидетельств лагеря, который еще пятнадцать минут назад был разбит возле крепости. Ни юрт, ни палатки, ни кострища, ни бочки с водой, ни верблюдов, ни лошадей…

— Хрен с ними, с верблюдами! — заключил Павлуха. — Идемте Алию шукать!

Он не позволял себе усомниться в том, что она уцелела, хотя изуродованная пустыня одним своим видом убеждала в обратном.

— Жах! — проговорил научник. — Аще она и переживела, то се буде чудо…

Они отошли от ворот метров на сто.

— Вы ведаете, где она может обретаться?

Павлуха ведал очень приблизительно. Он помнил, что Гуля отрядила Алию за хворостом, но куда именно та направила свои маленькие стопы?

Он внес предложение:

— Давайте разделимся. Вы ходите тудой, а я сюдой. Ежели чего — кличьте.

Разошлись. Павлуха вышагивал, как цапля по болотине, с осторожностью вытягивая ноги. Прощупывал черенком лопаты песок вокруг себя. Боялся найти схороненную ураганом Алию и вместе с тем с ума сходил от желания поскорее ее обнаружить — живую или мертвую.

Да вот же она! Лежит, забившись в саксаул, паранджа жгутом обмотала ноги.

— Э-эй! Я туточки! Бегу!

Проваливаясь, допрыгал до нее, отбросил лопату.

— Алия! Слышь меня, нет?

Она что-то простонала.

— Знаю, знаю! Гуторить не могешь, но это ничего. Немая жинка — по мне даже лучше. Я их, балакучих-то, не люблю… Дай-кось, гляну, ты в порядки али как?

Он взялся за чачван, чтобы отдернуть его, но Алия прижала сетку к лицу и застонала громче.

— Да ты не боись! — увещевал ее Павлуха. — Я только краешком гляну. Ежели подряпалась, надо кровь унять и все такое… Да и какая тебе разница? Я ж видел, что личико у тебя — прям загляденье! Не жмись, покажи!

— Прекратить! — одернул его незаметно появившийся Вранич. — Не сметь затрагивать!

Павлуха разочарованно отступил от своей ненаглядной, прошипел с сердцем:

— «Не сметь, не сметь…» Тоже мне сатрап выискался!

Научник или не расслышал этой эскапады, или, что скорее всего, пропустил ее мимо ушей. Он подал руку девушке, которая постепенно приходила в себя и уже не лежала, а полусидела на песке.

— Ступать можете?

Она без уверенности кивнула. Опираясь на руку Вранича, попробовала встать, охнула, припала на левую ногу.

— Ясно. — Серб с рыцарской решимостью подхватил ее, как пушинку, и понес к лагерю.

Она не сопротивлялась, доверчиво льнула к нему, обвив руками его кряжистую шею. Павлуха, обуреваемый ревностью, по-кроличьи запрыгал рядом.

— Дайте, я понесу! Мне в самый раз будет, а вы старенький, надорветесь…

Будь Вранич не занят ношей, отвесил бы молокососу за «старенького» хороший подзатыльник, а так лишь просопел негодующе что-то отдаленно схожее с «Гряди вон, идиот!»

Гуля-Гюльчатай и ее окружение нарушили запрет и ждали около крепости. Вранич, довольный, что стихия не погубила никого, воздержался от попреков и уложил Алию головой на бугорок, как на подушку.

— Погодно? То е… комфортабельно?

Она опять ответила кивком, теперь уже уверенным.

Ее подружки сбежались к ней, протянули руки, чтобы раскутать. Она показала сперва на Павлуху, топтавшегося недалече, потом на свою ногу. На ней не было сникеров — слетели или сама сняла. На левом подъеме виднелся сочившийся красным порез.

Ханши загомонили, кто-то оторвал от паранджи кусок хлопчатой ткани и сделал перевязку.

Гуля подступила к Враничу.

— Вода нужна. Рану промыть, попить…

Но буря уничтожила все, что не успели затащить под кровлю. Лагерь лишился съестного, а воды осталось только с четверть ведра (оно стояло в гробнице, и серб, изучая саркофаг, макал в него тряпочку, которой стирал с хрусталя грязь).

— Одвратно, — охарактеризовал ситуацию научник. — Нема воды, нема живота.

Это он высказался, как сама очевидность. Все и так понимали, что без питья в пустыне не протянуть и двух суток.

Павлуха откопал свою трехлинейку, потянул затвор, тот не поддавался.

— От чертяка!.. Заел. Вечером прочищу.

Серб достал из карманов револьверы, они были в исправности.

— Пойду до йезера. Станция, може статься, еще нетакнута.

— Я с вами! — вызвался Павлуха. — И пулемет захвачу. А то вдруг басмачи?..

Но пулемет, по настоянию Вранича, поставили в воротах — чтобы остающемуся в крепости женскому гарнизону было чем защититься. Павлуха наскоро объяснил Гуле, куда совать патроны и на что давить.

— Мы швыдко-швыдко! Туда и назад. Воротимся с водой, вот увидите…

Напрасно научник уповал на то, что какой-нибудь верблюд или конь отыщется после устроенного азиатской природой светопреставления. Искали, звали — всё впустую. Копытные средства передвижения либо разбежались и, заплутав, попали на зуб пустынным хищникам, либо в прямом смысле утонули в песке, прорва которого, перемещаемая ветром на сотни километров, в пустыне становится причиной трагедий — больших и малых.

Ничего не попишешь, отправились пешком. Солнце пылало, как доменная печь. После того, как улегся раздутый буро-желтый покров, лучи полуденного светила, казалось, засияли еще ярче и лились на землю кипящим варевом.

Пустыня, на первый взгляд, изменилась мало: те же барханы, та же топкая волнистость под ногами. Но и Вранич, и Павлуха неоднократно ходили к соленому озеру, где стояла опреснительная установка, и сразу подметили, что пейзаж по дороге уже совсем другой. Собственно, дороги не было, протоптать тропу в вечно меняющихся песках невозможно. Они всегда ориентировались на вешки естественного происхождения, на которые обратил внимание еще Вадим. Теперь же этих вешек не было — их сдуло или засыпало. Вранич поглядывал на наручный компас и шел по азимуту. Как прирожденный ученый, он, попав в незнакомую местность, в первые же дни составил самодельный атлас прилегавших к крепости территорий, в особенности тех, где доводилось ходить часто. Похвальная предусмотрительность, без которой они с Павлухой сейчас блуждали бы наобум.

Вот оно и озеро. Павлуха взбежал на пригорок и в голос выматерился.

Установка, верой-правдой обеспечивавшая экспедицию пресной водой, была разбита вдребезги. Котел для выпаривания, сплющенный, с отколотым краем, увяз в солончаке, патрубки и клапаны валялись где попало.

— Это как же мы теперича? — Павлуха запустил пальцы в нечесаные кудри. — Тут, поди, половину деталей разбросало, не соберешь…

— Незачем сбирать, — проговорил угрюмо Вранич. — Нет потребности.

И показал на сверкавший под пригорком соляной настил.

В озере уже не было воды. Оно пересохло.

Глава VI,

преподающая главному герою жестокий урок

Это была единственная в своем роде лаборатория, другой такой вы не нашли бы нигде в мире. Для нее совершенно не годилось название «храм науки» — она больше напоминала капище, в котором священнодействовали двое жрецов в медицинских халатах и шапочках, плотно облегавших волосы. В отличие от других заведений подобного назначения, здесь не сияли стосвечовые лампы, заливавшие пространство немигающей белизной. Освещение было приглушенным, матовым — его источники, встроенные в углы, давали свет мягкий, даже, скажем так, ласкающий.

Помещение не имело окон, а стены обтягивала драпировка в траурном стиле. Запах формалина перемешивался с ароматами снадобий и трав, на стеклянных столиках стояли емкости с вязкими, как кисель, зельями, над ними вился густой парок. На полу лежал ворсистый палас, скрадывавший звуки шагов, поэтому оба мага перемещались практически бесшумно, словно левитировали.

Но полноте! Какие маги могли орудовать во второй половине двадцатых в центре Москвы?

Эти двое были советскими служащими, причем не абы какими. Один — по-деревенски круглолицый и с подкрученными усиками по моде цирковых борцов, выступавших в шапито, — носил, несмотря на легкомысленную внешность, звание профессора. На заре века он с отличием окончил врачебный факультет Императорского университета в Харькове и настолько увлекся строением человеческого тела, что иной раз приносил домой из прозекторской ампутированные конечности. После войны он два года работал в Болгарии, читал лекции в Софии, издал учебник и организовал анатомический музей.

А еще он слыл увлеченным картежником и обильно пересыпал свою речь терминами из любимой игры. Возможно, из-за этого своего хобби, которое порой поглощало всю его натуру и вырывало из рабочего ритма, он так и не прижился в столице, бывал здесь наездами, вызываемый по срочным поводам — таким, как сейчас.

— Борис Ильич, — рокотал он басом своему коллеге, запуская руки в резиновых перчатках в плошку с липкой пахучей массой, — давайте-ка потщательнее, потщательнее! Блефовать нам не дозволено.

— За собой следите, Владимир Петрович, — тоненьким дискантом отвечал второй кудесник. — Если кто и киксанет, то уж точно не я.

Он являлся полной противоположностью усатому профессору-анатому. Карты терпеть не мог, считал их болезнью, поражающей слабохарактерных индивидуумов, зато часами задерживался у бильярдного стола, темпераментно гоняя шары по зеленому сукну. Еврей с волевым широким ртом и мясистым носом, он всю свою молодость посвятил революции: записался в партию эсеров, хранил у себя подпольную литературу, был исключен из гимназии и состоял под надзором полиции, как неблагонадежный. За ум взялся уже в эмиграции, в Женеве, где поступил на физико-математический факультет и с блеском его окончил. Вернувшись в Россию, пошел в гору: наладил производство наркозного хлороформа, руководил химическими заводами Саввы Морозова на Урале, а после Октября окончательно ушел в научную деятельность и сделался виднейшим советским биохимиком.

— Как думаете, Владимир Петрович, — пищал он, колдуя над каучуковой ванной, куда через гофрированный шланг вливался маслянистый раствор, — не убавить ли нам процент глицерина? А то боюсь, при таком дабл-киссе вылезет опять пигментация, как в прошлый раз.

— Глицерин дает эластичность, — басил картежник, выполняя пассы над длинным столом, что стоял в непосредственной близости от ванны. — А это, как вы знаете, существенно важно. Если уменьшим, то расклад у нас получится совсем бескозырный. А вот с ацетатом калия я бы поэкспериментировал. Дозу можно варьировать, как считаете?

Они постоянно спорили, но при этом и советовались друг с другом. Так рождалась истина, и так проводился опыт, не имевший аналогов в истории человечества.

— А хватит ли у нас времени? К августу все должно быть в ажуре, иначе погонят нас взашей, еще и в Сибирь упекут за вредительство…

— Что-то вы уж очень пессимистичны сегодня, Борис Ильич! До августа — бездна времени. Если и передернем, то успеем все исправить, не впервой… Гляньте-ка, вон там, кажется, складочка отошла. Будьте любезны, подшейте, а я пока хлорхинин наведу.

Картежник взболтнул пузатую колбу, а бильярдист стянул с рук перчатки и вдел в ушко стальной иглы полупрозрачную ниточку.

— Я там на сгибе еще заплаточку поставлю. Кожа отошла, со вчерашнего дня присматриваюсь. И будет у нас сегодня полный фрейм!

— Ну, это вы хватили… Нам с вами еще вистовать и вистовать! Работы невпроворот, а в понедельник проверка придет. Будут смотреть, что мы тут с вами наворотили.

— Проверяющие — дилетанты, смотрят поверхностно… Кстати, не протереть ли нижние части горячим желатином, как мы год назад делали? Несложно, но эффектно.

— Перед комиссией и протрем. А нынче — все, Борис Ильич, баста. У меня уже руки отваливаются. Заканчивайте штопку — и айда по домам.

Бильярдист завязал кончик нитки аккуратнейшим узелком и обрезал лишку никелированными ножничками. Отойдя на шаг, полюбовался результатом.

Ученые чародеи вдвоем подняли тяжелый купол из небьющегося стекла и накрыли им стол вместе с тем, что на нем лежало. Убедились, что закраины купола вошли в пазы, прорезанные в столешнице. Бильярдист подошел к приборной панели, укрепленной на стене, и повернул эбонитовый рычажок. Включилась немецкая холодильная установка, в комнате потянуло сквозняком.

— Идемте, Владимир Петрович. Завтрашний выходной мы с вами заслужили… Не хотите ли ко мне на квартиру заглянуть? Коньячку откушаете, мне на днях из Еревана привезли. В американку сгоняем, а?

Картежник бросил перчатки в чан у двери, халат снял и повесил на гвоздик, туда же пристроил и шапочку. Провел расческой по торчавшему бобрику.

— Нет, Борис Ильич, не вдохновляет. Скучные у вас игрища… Может, лучше пульку распишем? Знаю я один кабачок, там и на деньги сразиться можно, милиция не трогает.

— Ну вас! — оскорбился бильярдист. — Подведете меня под монастырь с вашими пульками… Не хотите, как хотите. Тогда до понедельника.

Они надели плащи, щелчками выключателей погасили лампы и покинули лабораторию. Переступив порог, заперли бронированную дверь на два замка, причем ключ от одного забрал себе картежник, а от второго — бильярдист.

На выходе из здания истуканствовал красноармеец в буденовке, к ноге его была приставлена винтовка с примкнутым штыком. Ученые прошли мимо него, как мимо фонарного столба, пересекли площадь и, обменявшись рукопожатием, разошлись — каждый направился в свою сторону. Им невдомек было, что за ними зорко наблюдают несколько пар глаз.

Куранты на Спасской башне пробили девять и заиграли «Интернационал». Субботним вечером жизнь в Москве бурлила, этому не мешали ни сгустившиеся сумерки, ни накрапывавший летний дождик. Распахивались для еще не раскассированных нэпманов ресторации, театры манили в свои уютные лона любителей искусства, а люди малоденежные и не влекомые к прекрасному попросту фланировали по паркам и скверам — кто одурманенный пивом и водкой-рыковкой, а кто естественными чувствами и свежим благоуханием зелени.

Но те трое, что подкрадывались к зданию лаборатории, не относились ни к гурманам, ни к театралам, ни к поклонникам Бахуса. Облаченные в кожаные куртки, типичные для городских улиц в первое постреволюционное десятилетие, они пробежали по краю площади и слились с боковинами деревянной конструкции, выстроенной неподалеку от Кремля. Только один из них — рослый шатен без головного убора — не стал прятаться, а в открытую подошел к часовому.

— Слышь, друг… Спичек не найдется?

Часовой не ответил и не шелохнулся — соблюдал инструкцию.

Шатену это не понравилось.

— Ты оглох, что ли? Спичек, говорю, не найдется?

Он сделал движение к закрытой двери, и тут красноармеец ожил — шагнул вбок и преградил ему дорогу штыком.

— Да ты шутник! — рассмеялся шатен. — Знаешь, кто я такой? Я из комендатуры. Сейчас бумагу покажу…

Он просунул руку за пазуху, но достал не бумагу, а пульверизатор, точь-в-точь как те, что используются в парикмахерских. Нажал на грушу и выпрыснул на часового султанчик суспензии с острым эфирным амбре. Парнишка — а ему можно было дать лет восемнадцать — не ждал такого орошения, даже рукавом не заслонился. Хотя это едва ли защитило бы его, потому что тлетворные пары молниеносно распространились вокруг него, обволокли сизоватой дымкой, и он, уронив винтовку, обвалился на мокрую от дождя брусчатку.

Шатен коротко свистнул, его сообщники выскочили из засады, подхватили упавшего и уволокли за угол, где его никто бы не разглядел с площади. Шатен подобрал винтовку и встал на место караульного. Его пристальный взгляд прокатился слева направо. Нападение, занявшее не более тридцати секунд, не произвело переполоха — должно быть, его никто и не заметил. На то и делался расчет.

Сообщники вновь выросли перед дверью. Шатен дал знак, понятный только этой теперь уже очевидно преступной троице, и они вставили в замочные скважины воровские отмычки. В отточенных выверенных движениях чувствовался класс. Сноровисто ковырнули раз, два — и замки открылись. Шатен пнул дверь, и все трое вереницей проскочили в отверстый зев лаборатории…

* * *

Если и была уготована Вадиму Арсеньеву участь быть съеденным и переваренным в волчьих желудках, то вмешательство Мансура отсрочило этот позорный жребий. Несгибаемый дервиш не только прикончил всех волков (ну, хорошо, хорошо, не всех — три или четыре бросили недожеванных лошадей, поджали хвосты и ретировались, не дожидаясь расправы), но и оказал пострадавшему первую помощь, а потом нес его на руках, пока совсем не выдохся. Это произошло верстах в трех от Алтынкана. Страдальцев заметили дехкане и доставили в кишлак.

Вадим потерял не меньше литра крови, ослаб, но жизнь его была вне опасности. Фельдшер, состоявший при отряде Мокрого, обработал раны йодом, наложил повязки и предрек, что неделя покоя полностью восстановит здоровье пациента. Самочувствие Вадима в целом было сносным, но возвращение в крепость пришлось временно отложить. Причина заключалась не только в ранениях и усталости. В Алтынкане, как и в других близлежащих селениях, буря разрушила несколько амбаров с припасами и жители осаждали Мокрого с требованиями сделать хоть что-то. Поэтому, когда Вадим положил перед ним список продуктов и снаряжения для экспедиции, командир вызверился и шваркнул кулаком по тюфяку так, что тот разошелся по швам.

— Сговорились вы, или как? Фить! Сначала эти за жабры берут, теперь ты… Что я вам могу дать? В кишлаке мыши перевешались. Буду помощь из Самарканда просить. Ждите…

Он снарядил двух бойцов с челобитной в республиканский комитет. Вадим с ними же передал письмо Вранича по поводу сейфа, которое надлежало отстучать по телеграфу в Москву, а еще свои записки для Бабскера. В них содержалось описание первых недель работы экспедиции. Вадим постарался пересказать события как можно увлекательнее, но вместе с тем не сболтнуть лишнего. Упомянул о трудностях с водой и продовольствием, о неожиданной встрече с прогрессивной молодежью, о перестрелке с басмачами, о продолжающихся раскопках. В отчете, предназначенном для публикации, не было ни слова о найденной мумии, о похищенных ларцах и убийстве псевдо-археолога Хруща. Все это никоим образом не имело права пойти в печать.

Бойцы уехали, потянулись томительные дни ожидания. Вадим поставил перед собой цель поскорее встать на ноги. Раны затягивались быстро, и он уже на третьи сутки неспешно прогуливался по улочкам кишлака, сопровождаемый Мансуром. Вадима удивляла заботливость, с какой дервиш относился к нему. Вроде ничем друг другу не обязаны, знакомы без году неделя… Или поддержка ближнего — в традициях у странствующих философов?

Чтобы расставить все точки на i, Вадим вызвал Мансура на откровенность:

— Скажи… зачем ты меня спас? Я тебе никто — ни р-родственник, ни кунак… или как тут у вас друзья называются… Я и отблагодарить тебя как следует не могу. Был бы ты р-русским, магарыч бы тебе поставил, а так — не знаю, что и сделать.

— Ничего не надо. — Мансур важно погладил бороду. — Меня отблагодарит тот, кто превыше всех. Он ведет счет нашим земным деяниям и воздает каждому по заслугам его и по согрешениям.

Выдав эту сентенцию, он перешел на персидский язык и квохтал еще долго, но Вадим уже отступился от него, уяснив, что ничего вразумительного не услышит. В конце концов, решил, что мытарить благодетеля несправедливо. Не имеет значения, чем руководствуется дервиш, совершая добрые поступки. Суть их от этого не меняется.

Посланные возвратились с неоднозначными вестями. Из хорошего: комитетчики поклялись, что не позднее, чем через день-два в бедствующие кишлаки будут направлены обозы с зерном, рисом и прочим довольствием. С голоду никому помереть не дадут. Что касается сейфа, то на отправленный в Москву запрос пришла ответная телеграмма: чертеж передан на машиностроительный завод «Трансмаш», но по причине того, что предприятие загружено заказами на производство тормозных систем для локомотивов, означенное изделие планируется изготовить ближе к концу года.

Вадим, прочитав эту галиматью, вскипел.

— Конец года? Они что там, р-рехнулись?! Не понимают важности момента?..

Он составил депешу на имя Барченко. Она была выдержана в специфическом духе агентурных посланий: племянница тяжело больна, требуются лекарства, желательно скорее — и все в таком ключе. Нацарапав текст на блокнотном листке, Вадим затребовал аудиенцию у командира Мокрого, чье настроение, по сравнению с первым днем после бури, заметно улучшилось. Когда Вадим обратился к нему с просьбой отправить в Самарканд еще одних посыльных, он не затопал ногами, не расплевался, а благодушно покрутил пальцем у виска.

— Ты совсем малахольный? У меня тут не фельдъегерская служба. Каждый человек на вес золота. Вы и так со своим копателем у меня двух бойцов отобрали… фить! Больше никого не дам, не проси.

— Я и не прошу, чтобы вы мне их отдали. Пускай съездят в Самарканд, отправят еще одну молнию. Государственное дело…

— Да какое, в зад свинячий, государственное! — Командир начал выходить из себя. — Подождут твои писульки, не стану я из-за них людей через пустыню гонять и под бандитские пули подставлять. Усек? Тогда кру-угом — и шагом марш отседова! Фить!

Только один джокер и остался у Вадима — мандат ОГПУ. Не хотел его светить, берег до последнего. Вот оно, последнее, и наступило.

Мокрый минуты три стоял у коптилки, изучал лиловую печать и подпись Дзержинского, затем тычком вернул мандат Вадиму.

— Ты, значит, не корреспондент? А я ведь сразу смикитил… Больно прыток для газетчика. И что же ты от меня хочешь, то-ва-рищ спец-агент?

Заключительные два слова он выговорил с расстановкой и приправил снисходительной кислинкой. Дескать, правила игры знаю, посему подчиняюсь, но бояться тебя, хлыща московского, — себя не уважать.

Вадим, набравшись терпения, еще раз втолковал ему свою просьбу. Мокрый взял у него запечатанный сургучом конверт и вызвал солдат, которым предстояло стать письмоносцами.

С ними вышла нериятная оказия: до Самарканда доехали благополучно, а на обратном пути попали под обстрел, один погиб. После этого Мокрый перестал с Вадимом не то что здороваться, но даже и смотрел сквозь него, как будто тот был невидимкой из романа Уэллса.

Терзала ли Вадима совесть? Терзала. Однако он убеждал себя, что поступил согласно долгу и обязанностям. И в десятый раз перечитывал телеграмму от Александра Васильевича, привезенную уцелевшим бойцом. В ней говорилось: «Касаемо лекарств имел толковище со знакомыми лекарями. Сии человецы обетовали изготовить спасительное снадобье менее чем за седмицу. Засим по воздусям оно будет перенаправлено к вам в обитель».

О, этот неподражаемый стиль шефа — выходца из духовного сословия! В переводе со шпионско-старославянского телеграмма гласила: сейф изготовят в течение недели. А упоминание о транспортировке «по воздусям» означало, что доставят его аэропланом. В Самарканд или напрямую в Алтынкан — этого Барченко не уточнял, но Вадим все равно подивился проявленной им расторопности и оперативности. Молодчина, Александр Васильевич! Не стал сопли жевать и выспрашивать, что да как. Знал, что Вадим Арсеньев за туфтой не гоняется и, если просит чего, то, значит, справа наиважнецкая.

К тому времени волчьи покусы подзажили и Вадим достаточно окреп, чтобы совершить переход назад в Янги-Таш, где дожидались Вранич, Павлуха и девицы-красавицы. Их судьба беспокоила его, он торопился привезти им провиант и обнадеживающие новости. Высидеть еще неделю в кишлаке до прихода посылки с сейфом было невозможно.

Мокрый обрадовался шансу избавиться от гэпэушника. Храбрись, не храбрись, а сотрудник карательных органов под боком — это как заноза в заднице.

Вадим зла на командира не держал, в какой-то степени даже сочувствовал. Служивые в отдаленном кишлаке — все равно что ссыльные. Замкнуты в утлом сельце, которое из конца в конец можно пройти минут за двадцать. Лишены мирских удовольствий, жарятся под солнцем, изнемогают от духоты и несвободы. Причем каторжане хотя бы в безопасности, а этих в любой миг могут пошинковать в мелкий винегрет. Или вон ветрюга налетит, похоронит живьем… Не позавидуешь!

Со снедью Мокрый не поскаредничал — отвалил сполна и муки, и риса, и вяленой верблюжатины, которой кишлак разжился, когда откопали занесенный бурей скот. Но лошаденок выделил самых плохоньких. Мотивировал тем, что их и так мало, бойцам не хватает, а как пешими против Керим-бека воевать? Кавалерист без коня — смехота. Все равно что матрос без корабля.

И опять же — не возразишь.

Взнуздали Вадим с Мансуром двух кляч, еще двух взяли для перевозки груза, навьючили на них, помимо съедобностей, пару бочонков со свежей водой (Вадим печенкой чуял, что буря могла задеть опреснительный агрегат, к тому ж, когда это в пустыне вода бывала лишней?) и почапали себе прочь от Алтынкана.

Скорость развивали ужасающе медленную. Мансур, покачиваясь на своем костлявом Росинанте, что-то брюзжал не то на фарси, не то на хинди. Зная его характер, Вадим не допускал мысли, что то были жалобы — скорее, неутомимый дервиш просил сонм небесных покровителей о милости и заступничестве. Оно бы, конечно, не помешало.

Заступники снизошли к молениям и послали компаньонам добрую дорогу. Дул освежающий, но не шквальный ветер, солнечный круг проглядывал в разрывах облачной плевы, слегка припекал, но не обжигал, а волков не было и в помине. Условия следовало назвать близкими к идеальным, однако Вадим сидел, как на иголках. Ловил ушами шумы, и представлялось, будто басмачи идут по еще не рассыпавшемуся следу и вот-вот настигнут…

Ан нет — то была не фантазия! Он посмотрел назад, и в глаза бросился поднимавшийся над желтеющей далью плюмажик — это кто-то скакал во весь опор, вздымая пыль.

— Мансур!

Дервиш перестал читать свои мантры и поворотил голову. Нахмурился, но клячонку понукать не спешил.

— Это один человек. С ним никого. Биз ундан кучлимиз. Если он враг, мы его одолеем.

На свету его зоркости можно было доверять. А вскорости уже и Вадим разглядел одинокого всадника, чей конь несся вскачь, летя, как на крыльях.

— Наш! — вскричал Вадим, разглядев синие петлицы с черной окантовкой. — Из кишлака. Наверное, Мокрый послал.

Рука, сжимавшая рукоять револьвера, расслабилась, но напряжение не отпускало. Если командир гарнизона не поскупился и отправил вслед за отбывшими гостями бойца на лихом скакуне — а то, что скакун лихой, виделось по той резвости, с какой он отмахивал сажень за саженью, — то, вероятно, имелись веские причины. Не доставлен ли в Алтынкан сейф из Москвы?

Вадим остановил лошадку, то же самое сделал и Мансур. Взмыленный гусар в съехавшей назад буденовке подскакал к ним и осадил свою конягу.

— Тпр-ру! Я от Федота Родионыча…

Так звали Мокрого.

— Что там? — спросил Вадим с нетерпением. — Груз прибыл?

— Нет… Срочный пакет из Самарканда. Из отдела ОГПУ. Велено немедля в руки передать.

Вот это карамболь! О своей принадлежности к всевластному политуправлению Вадим рассказал только Мокрому. Хотя республиканские особисты могли сведать об этом и по собственным каналам.

— Давай сюда! — Он протянул руку, и в нее лег бумажный четырехугольник с потеками клейстера.

На нем фиолетовыми чернилами было выведено: «Вручить лично и сверхсрочно тов. Арсеньеву В. С. В случае неисполнения — трибунал». Ясно теперь, отчего Мокрый так расстарался.

Вадим сломал печать и высвободил донесение, напечатанное на машинке на двух страничках. Вчитался. После первых же строк его брови удивленно взлетели, затем опустились. Он дочитал до конца, перечел еще раз. Никто из присутствовавших не отрывал его от этого занятия. Кавалергард с петлицами ведать не ведал, что написано в привезенной им реляции, а Мансур воспринимал с отстраненностью все, что покамест находилось за пределами его понимания.

Вадим сложил четвертку бумаги, упрятал обратно в конверт.

— Это все? На словах ничего не передали?

— Никак нет, — отчеканил конный ратник и поправил буденовку. — Ответ будете давать?

— Буду. Но для начала… — Вадим навел револьвер на Мансура, который метрах в двух от него словно закаменел на своей худосочной лошади. — Для начала, уважаемый скиталец, подверни-ка левую штанину. Надо кое-что проверить.

* * *

Было так. Редактор Бабскер, получив от Вадима пространный очерк о похождениях экспедиции Вранича, проявил бдительность и, прежде чем дать разрешение на публикацию в газете, переправил его парткомитетчикам, чтобы не схлопотать потом нагоняй за какую-нибудь допущенную промашку. В комитете сказали, что у них и так забот полон рот, и порекомендовали Бабскеру, если уж он так перестраховывается, отдать материал на вычитку чекистам.

Другой бы на месте редактора плюнул и отступился, но он в своем желании отвести от себя возможные стрелы пошел до конца и отволок Вадимову писанину в отдел ОГПУ. Там она попала к дотошному службисту, он изучил ее доскональнейшим образом, и его насторожило описание Мансура. Он не поленился, переворошил картотеку и установил, что это описание как две капли воды подходит под словесный портрет ирода и душегубца Керим-бека. Совпадало все, вплоть до рубца на подбородке. Имелась, правда, еще одна особая примета, о которой Вадим не упомянул, — родимое пятно на левом бедре. Поскольку Керим-бек уже пять лет числился во всесоюзном розыске как опаснейший преступник, въедливый службист поднял тревогу. В его ведомстве, конечно же, знали, кто таков Вадим Арсеньев, поэтому по линии политического управления ему было отправлено указание: распознать личность Мансура путем сличения всех примет и, если он окажется Керим-беком, произвести арест.

Как ни жаль, самаркандский отдел не мог выделить подкрепление — сказывалась острая нехватка кадров. Рассчитывали, что московский агент в достаточной степени подкован и справится самостоятельно. А в случае чего ему пособят кавалеристы Мокрого. Однако к моменту прихода предписания Вадим с Мансуром уже покинули кишлак. Мокрый, не зная, что содержится в пакете, отправил им вдогонку одного бойца. Вот на этого-то безусого паренька, а в первую голову на себя самого, и должен был теперь рассчитывать Вадим.

— Чего застыл? Пошевеливайся! — прикрикнул он на Мансура, который вовсе не торопился обнажаться.

Дервиш, не слезая с лошади, шевелил сухими губами, проговаривал непонятные словеса. Чуть погодя потянулся, но не к штанине, а к притороченной к седлу сумке, где в числе прочего держал оружие.

— Э, без глупостей мне! Отстегни и брось сюда!

Мансур послушался — отстегнул сумку и перебросил Вадиму. Тот поймал ее левой рукой и едва успел отклониться, пропустив мимо кинжал, который дервиш метнул с поразительной искусностью и быстротой.

Арабский клинок с широким загнутым лезвием, называемый на Востоке «джамбия», не задел Вадима, зато вонзился в грудь глупо подставившемуся буденовцу. Мальчишка ойкнул и завалился назад, а его конь в испуге присел на задние ноги, оттолкнулся и понес.

Резко отшатнувшись, Вадим свесился с седла, поэтому выстрелил в Мансура из неудобной позы и, естественно, не попал. А в следующее мгновение ловкач метнул второй кинжал, который вонзился в бок лошади. Она захрапела и грохнулась, подмяв Вадима под себя. Был бы у Мансура третий кинжал, спецагенту пришел бы конец, однако на этот раз ему подфартило. Мансур не нашел, чем добить противника, и счел за благо покинуть ристалище. Он повернул свою саврасую доходягу на восток и поддал ей пятками в ребра.

Вадим из положения лежа трижды выпалил по удиравшему стервецу, но только зря израсходовал патроны. Мансур, которого правильнее теперь было называть Керим-беком, растворился в пустынной мари.

Проткнутая им кляча издохла, Вадим, изрядно помятый, кое-как выбрался из-под нее. Растер ушибленную ногу, присел на лошадиный труп. Коловращение мыслей в голове постепенно улеглось, и он собрал нехитрую мозаику.

Керим-бек — гений. Фантомас восточного преступного мира. Откуда-то он проведал, что в засыпанной песками крепости хранятся древние богатства. Он знал о карте, охотился за ней. Но что-то не сложилось, случилось так, что картой завладели люди Мокрого. Они отправили ее в Самарканд, а оттуда она попала в Москву. В пустыню прислали экспедицию во главе с Враничем. Керим, у которого наверняка имеются осведомители во всех кишлаках, пронюхал и об этом. Он внедрил в экспедицию своих засланцев, а потом приказал им и еще двоим разыграть трагифарс. На Вранича и Вадима напали, связали, дали понять, что они на пороге смерти, и тут, как бог из машины в театре Софокла, возник дервиш-спаситель. В эпическом противоборстве он одолел плохих парней, причем половина из них погибла (мелкие людишки, ради большого дела не жалко), а спасенные исследователи взяли избавителя в свою компанию. Просчитать этот шаг было несложно: они потеряли помощников, а дервиш только что доказал, что он физически крепок и вообще подходит им по всем статьям.

Для чего потребовался Кериму-Мансуру такой сложный маневр? Все просто. Его шестерки обыскали вещи экспедиции и убедились, что карта у Вранича. Им ничего не стоило убить и серба, и Вадима. Но что потом? Вести раскопки самолично басмачам не с руки. Очень скоро новость о пропаже заграничного ученого дошла бы до республиканских властей. Они бы сообразили, что инцидент международного уровня чреват последствиями и что партийная элита Туркестана может слететь с высоких постов. На розыск Вранича бросили бы все имеющиеся силы армии и милиции и в район крепости отправили бы отряд, в стычке с которым бандитам бы не поздоровилось.

Значит, Керим должен был действовать иначе. Он рассудил, что вернее всего втереться в доверие к научнику и его товарищам и вместе с ними на законных основаниях производить раскопки. Остальная же банда держалась поблизости, готовая прийти на помощь по первому сигналу атамана. Однажды они сплоховали — напали на стан хоккеисток. Все-таки отсутствие вожака действовало на них разлагающе, и Мансур несомненно хотел поскорее докопаться до сокровищ. Вышло так, что их чуть не увел у него из-под носа Хрущ-Хрулев. Но тут уж сообщники не дали маху, нагнали его, завалили, а украденное забрали.

Теперь стоп. До этой стадии все можно разложить по полочкам. Но какого беса Мансур, то есть Керим-бек, остался с экспедицией? Верил в чепуховину насчет воскрешения мертвеца из склепа и задумывал употребить ее в своих корыстных целях? Нет, это на него не похоже. Правдоподобнее другое: он знал или надеялся, что в крепости спрятано еще что-то ценное. Случайное разоблачение разрушило его замыслы. Сейчас он мчится к своим и думает, что легко отделался.

Вадим критически пробежался по выстроенной схеме и нашел в ней шаткое звено. Что заставило Керима-Мансура вызваться в сопровождающие и покинуть крепость? Он отправился в Алтынкан, где рисковал быть узнанным, а по пути еще оборонял его, Вадима, от волков, спасал ему жизнь… Не вяжется это с образом беспощадного зверя в человеческом обличье. И если целью бека является крепость, то в кишлаке ему делать было совершенно нечего. А он и не делал — сидел себе в теньке, перебирал четки, мурлыкал на разных языках. Зело неисповедим сей муж, как сказал бы шеф Александр Васильевич. И эта неисповедимость делает его еще опаснее.

Так, хватит сидеть. Время дорого! Керим доскачет до своих арапов, они всем кагалом явятся сюда — и пиши пропало.

Раз так, то нужно поскорее добраться до крепости, предупредить научника, занять оборону. В мешки, взятые из кишлака, помимо еды, утрамбованы цинки с патронами для «Гочкиса» и револьверов, а также десяток гранат. С таким цейхгаузом под защитой кирпичных стен можно продержаться не одни сутки. Насколько было известно Вадиму, Керим-бек не располагал походной артиллерией, а из винтовок и даже пулеметов, если они у него есть, добротное укрепление не разнесешь.

Время будет работать на защитников. Когда из Москвы привезут сейф, Мокрый никуда не денется — отправит с ним в пустыню надежную охрану. И басмачам придется несладко.

Успокаивая себя, Вадим собрал лошадок, которые разбрелись кто куда. Их осталось две — это были те, что несли багаж. Лошадь Вадима погибла, а на своей Керим ускакал в неизвестном направлении. Паршиво… До крепости еще добрых верст пятнадцать. Идти — ноги отвихляешь, а громоздиться на конягу, которая и без того перегружена — не дело, может не дойти.

Не найдя лучшего варианта, он повел обеих клячонок в поводу. Они ленились, копыта переставляли неохотно, а он не мог их подгонять, потому как сам вяз в песке, через силу выпрастывая ноги. За полчаса одолел таким макаром хорошо если с полкилометра. Взмок, запыхался… Надо думать, со стороны — плачевное зрелище.

Вынув затычку из бочонка, Вадим напился нагретой солнцем воды. Подумал, не сбросить ли с какой-нибудь из лошаденок часть груза, чтобы усесться в седло. Нет… В кулях ничего лишнего, все пригодится. Но если рассмотреть вопрос иначе, кому пригодится? Может, потому и не видно Керимовых коршунов поблизости, что они сейчас в другом месте развлекаются? Набросились на крепость, где их никто не ждал, и расклевывают ее… Вранича с Павлухой саблями полосуют, девчонок насилуют, мумию из гроба выбросили и шарят там в поисках злата-серебра. А бесстрашный агент специальной службы, который должен был эти бесчинства предотвратить, плетется, как какой-нибудь калика перехожий, и неизвестно, когда и куда доплетется.

От безысходности Вадим занялся самобичеванием, но вдруг заметил на отдалении коня, который, понуро опустив голову, ходил меж холмов. Вадим вытянул губы и громко курлыкнул — на войне так подзывали своих Бурок и Зорек царские инфантеристы. Конь прянул ушами, помедлил, но подошел. На его холке, свесив мертвые руки, лежал парень, что привез пакет из Самарканда.

Вадим высвободил его из стремян и снял с седла.

— Извини, друг, но коняшка тебе уже ни к чему, а мне в самый р-раз…

Уложил труп на песок, изготовился вспрыгнуть на освободившегося коня, да совесть заела. Потратил еще минут двадцать, чтобы вырыть в песке неглубокую могилку, благо среди снаряжения была и совковая лопата. В гимнастерке убиенного нашлась красноармейская книжечка, из нее Вадим узнал, что парня звали Артемом Трофимовичем Гацканом. Тысяча девятьсот восьмого года рождения, совсем пацаненок…

Книжечку Вадим забрал, чтобы передать Мокрому. Наскоро засыпал тело, воткнул в бугорок винтовку с вынутым затвором, а на ложе ножиком процарапал имя и фамилию похороненного. Авось когда-нибудь перевезут прах поближе к людям, а то и на родину переправят.

Исполнив долг, постарался забыть о нем и скомандовал коню:

— Н-но!

Тот потрусил вперед, лошадки с вагой еле поспевали за ним.

Когда он добрался до крепости, еще не смеркалось, хотя солнечный шар висел уже низко, и удлинившиеся тени скользили по пустыне черными острозубыми полосами.

Перед Вадимом открылась опустелая площадка. Там, где раньше горел костер и стояла бочка, не было ничего. Он соскочил с коня, пробежал несколько саженей и забеспокоился еще сильнее. Палатка экспедиции, юрты девушек-спортсменок — все исчезло!

Где люди? Снялись с места, поменяли дислокацию или… лежат убитыми?

Он выстрелил вверх из револьвера. Хотел позвать Вранича, Павлуху, Гулю, но в крепости лязгнуло, и в провале ворот затарахтел «Гочкис». Вадим отпрыгнул, упал ничком, выцелил дулом «Коломбо-Риччи» огонек, обозначавший местонахождение пулемета, но нажимать на спуск не стал. Дождался, когда стихнет тарахтение, и прокричал:

— Вранич, это вы? Я Арсеньев!

Как только он это произнес, за воротами охнули, и оттуда выбежала расхристанная Перепелкина. В два прыжка она очутилась возле Вадима. С разбега обняла его, прижалась трепещущими выпуклостями.

— Ты… ты… А я не разобрала, стреляла, как помешанная…

— С такой меткостью ты бы даже в бегемота не попала. А где Вранич и Павлуха?

— Их нет. Пропали…

— Как это пропали? — Вадим оторвал ее от себя, заглянул в глаза. — Когда?

— Сразу, как вы уехали. Я не знаю, куда они делись…

Глава VII,

где уже невозможно распознать, кто враг, а кто друг

Вернемся немного назад, в тот день и час, когда Вранич с Павлухой обнаружили, что опреснительная установка разбита, а озеро, на берегу которого она стояла, пересохло.

Они были настолько ошарашены случившимся, что не могли вымолвить ни слова. А когда к Павлухе вернулась способность говорить и он собирался разразиться витиеватым матерным загибом, освоенным еще в детстве, научник внезапно схватился руками за кадык и опрокинулся навзничь.

Павлухе показалось, что серба на почве пережитого стресса хватил кондратий. Но змеившаяся по песку веревка опровергла это прозаическое предположение. Вокруг шеи Вранича захлестнулась петля, и его, хрипящего, брыкающегося, тащили по склону. Павлуха, щурясь, посмотрел наверх. Солнце шпарило прямо в глаза, он разглядел на песчаном возвышении два или три темных абриса, и тотчас оттуда, с гребня, раздался выстрел. Павлуху ожгло под левым плечом, будто туда вогнали с размаху вынутый из горна штырь. Всплеснув руками, он упал и покатился по насыпи в обезвоженное озеро…

Могла ли инструктор Гуля рассказать Вадиму эти подробности? Нет. Сведения, которыми она поделилась с ним, оказались донельзя куцыми: научник с Павлухой ушли к озеру и не возвратились. Девушки напрасно прождали их — ни через день, ни через два никто не появился. В лагере начались брожения, близкие к паническим. Спортсменки разнюнились, и Гуле стоило колоссальных трудов поддерживать порядок. Ситуация осложнялась дефицитом воды и полным отсутствием пищи. Вторую проблему решили, подстрелив парочку дроф и изжарив их на огне, а вот остатки воды в ведре пришлось экономить, выдавая по четыре глотка в день на человека.

Жили в крепости, не отходили от нее дальше чем на десять шагов и при малейшем шуме с воплями прятались за прочными стенами. Всем чудилось, что вот-вот налетят басмачи. Вадим признал, что опасения были обоснованными, а предосторожности — нелишними.

Гуля понимала, что долго так продержаться не удастся. Как ни уменьшали рацион, вода вчера кончилась. Положение выглядело беспросветным, девчонки выли и кляли судьбину. Беззаветная комсомолка, вдохновившись строками Устава РКСМ, гласившими, что «молодежь рабочих кварталов полна готовности к борьбе», замыслила совершить рейд к озеру, чтобы, во-первых, разузнать, куда подевались Вранич и Павлуха, и во-вторых, запастись водой, ибо угроза смерти от жажды уже нависла над лагерем. Появление Вадима помешало ей осуществить этот план.

— Хорошо, что не пошла! — вырвалось у него. — Тебя бы прикончили.

— Кто?

— Мансур!

И он в сжатой форме рассказал ей, что произошло в Алтынкане и, главное, по дороге в крепость. Думал, что она заохает, а ее глазки станут похожи на шинельные пуговицы, но Гуля-Гюльчатай восприняла известия без лишней экспрессии. Призналась:

— Этот Мансур мне с самого начала не нравился. Религиозный фанатик, никакого понятия о марксизме… Так и знала, что он империалистический прихлебатель!

Вадим не посчитал нужным развивать тему. Свои выводы относительно Мансура он уже сделал, теперь куда важнее было определиться с действиями. После исчезновения Вранича в крепости воцарилось безвластие. Гуля при всей ее политической грамотности не годилась на роль командирши. Вадим имел право, да и, пожалуй, был обязан взять управление на себя. Но вот же казус! Будь перед ним взвод пропахших порохом солдатеров, он бы чувствовал себя гораздо увереннее. Командовать бабьим войском — та еще комиссия.

Однако выбора не было, и он, построив в шеренгу свою смехотворную армию, огласил первый приказ:

— Галдеж отставить! Соблюдать спокойствие и р-революционную дисциплину. Диспозицию не нарушать, самовольства не учинять.

И далее, уже по-простому, довел до сведения, что потерпеть надо всего несколько деньков, самое большее — неделю. Как только прибудет сейф с сопровождающими, все, кто находится в крепости, смогут ее покинуть. Вадим бы с превеликим удовольствием вывел их прямо сейчас, не откладывая, но при наличии всего трех лошадей переход затянулся бы на многие дни и любое столкновение с бандитами стало бы роковым. И как оставишь крепость? Если вандалы уничтожат мумию, гибель научника и Павлухи будет бессмысленной.

— Сдюжим! — заверил Вадим и себя, и других. — Советская молодежь докажет свою стойкость и несгибаемость и в стремлении к светлому будущему преодолеет все преграды. Правда, товарищ Перепелкина?

Гуля вытянулась во фрунт, так же поступили и ее подруги. Взаимосвязь была налажена.

Чтобы воодушевить нервное воинство, Вадим распорядился выдать единовременную пайку — фунт муки и две кружки воды на один рот. Осчастливленные девушки напекли лепешек и закатили вечером настоящий пир. После всего, ими пережитого, послабление было необходимо, но в дальнейшем Вадим решил придерживаться строгих норм, поскольку не мог сказать с точностью, когда придет подмога. Он без обиняков предупредил, что о купаниях и даже об утренних и вечерних умываниях нужно забыть до лучших времен. Избалованные ханши зароптали, но Гуля призвала их к тишине, напомнив, что живут они не во дворце и что дорога к коммунизму выстлана терниями. Услышав про коммунизм и про тернии, они закручинились. Вадим ободрил их, сказав, что после возвращения в город первым делом отправит всех в баню.

Прошло два дня. Удалось установить сносный распорядок и добиться его соблюдения. Чтобы отряд всегда был начеку, девушки разбились на пары, и каждая пара дежурила у пулемета по шесть часов кряду. Другие при этом занимались готовкой, отдыхали или помогали Вадиму исследовать крепость. Да, за неимением более полезных занятий он продолжил начатое Хрущом и понемногу раскапывал ходы, пронизывавшие сооружение во всех направлениях. Теплилась надежда, что где-нибудь за песчаными навалами откроется еще одна комната и в ней найдутся сундуки с имуществом, не менее ценным, нежели то, что забрали грабители. Тогда бы можно было подарить государству не только обтянутый бурой кожей скелет, но и нечто более практичное.

Мумия, к слову, все так же ждала своего часа, покоясь в саркофаге. Вид ее пугал девиц, ночевавших тут же, в зальчике, и Вадим разрешил прикрыть хрустальную крышку тряпками. С мертвого не убудет, а народу спокойнее.

Свыкнуться с должностью командира необычного отделения было трудно. Восточные красотки уже не донимали его любовными притязаниями, однако ютиться с ними в небольшом помещении, будучи единственным мужчиной на многие километры вокруг, — это вам не шутка. Молчаливые, закутанные в паранджи, они иногда казались ему мифическими существами из арабских сказок.

По-настоящему живой и открытой оставалась только Гуля. Она была для Вадима отрадной собеседницей и как бы передаточным звеном между его миром и миром малопонятных узбекских женщин.

— Они на меня дуются? — спросил он однажды. — Может, я с ними слишком строго?

— Нет. К строгости они привыкли. Рахматулла… этот загнивший феодал… он их, как собачек, дрессировал. Внушил, что они из низшего сорта, недочеловеки. Я им про Клару Цеткин и Розу Люксембург талдычу, а они меня спрашивают, сколько комсомолок положено содержать в гареме секретарю райкома. Представляешь?

— Долго же тебе придется их перевоспитывать…

— Не говори, — Гуля вздохнула. — Но я не жалуюсь! Почетная обязанность комсомольца — вносить персональный вклад в становление пролетариата…

И по обычаю пошла стрекотать, рассыпая фразочки из справочников по политпросвету.

Как-то ночью они вдвоем несли вахту возле «Гочкиса». Чаще всего инструктор Перепелкина дежурила вместе с безъязыкой Алией, но сегодня Вадиму не спалось, и он захотел побыть с Гулей наедине. Услал Алию отдыхать, а сам пристроился у маленького костерка, разведенного в коридорчике близ ворот. В этом закуточке они находились вне зоны видимости прочих затворниц, это придало Вадиму храбрости, и он приобнял Гулю за худые плечики.

Она не отстранилась, но и не подалась к нему. Сидела отчужденно, смотрела на огонь. Вадим поцеловал ее в мягкую белую щеку. Внутри у него все пульсировало в такт щелканью горевшего саксаула и всплескам пламени. Сделай Гуля хоть махонькое движение навстречу — и он бы не утерпел.

Но она будто варом его окатила:

— А как же твоя невеста? Та, что в Москве…

Объятия распались, он отодвинулся, привалился спиной к стене.

В который уже раз чувства в нем пересилили разум, перехлестнули через край, лишили сдержанности. Он знал за собой этот грешок и понимал: кайся, не кайся, кори себя, хлещи по мордасам — а все равно плотские порывы будут накатывать, когда рядом такая аппетитная цаца и нет никого, кто посмел бы помешать их близости.

Но почему именно Гуля? Ведь ему предлагали себя жены хорезмского принца, а он отринул их. Черт-те что творится в сердце… Говорят, любовь — химия. Это ж какие замысловатые реакции одуряют человека, если он не в состоянии понять, что делает!

Вадим боролся с собой, со своим влечением, Гуля в эту борьбу не вмешивалась, ждала, что будет. Неизвестно, чем бы все закончилось, но внезапно он приподнялся и сунул руку в карман, оттянутый револьвером.

— Ты чего? — напряглась Гуля.

— Там… — Он почти беззвучно разомкнул губы. — Снаружи… что-то скребется.

Он вышел из ворот. Оглядел затканную мраком пустыню, ничего не приметил. Царапанье и легкое постукивание шли из-под земли, саженях в трех-четырех от крепости. На миг Вадиму стало знобко. А ну как здесь целый склад мумий, и какая-нибудь из них ожила без всяких заклинаний и обрядов?

Дурак! — сказал себе и, стиснув револьвер, пошел на звук.

Из крепости с горящей веткой в руке показалась Перепелкина.

— Слышишь? — шепнул он ей. — У меня под ногами…

— Теперь слышу… Что это? Зверь?

— Сейчас узнаем. Неси лопату!

Она не струсила, не завелась кудахтать, мол, не лучше ли убраться в крепость и усилить охрану. Молча принесла лопату и еще веток. Пока Вадим копал, она обеспечивала освещение. Это было нужно ей, а не ему. Но он одобрил ее действия. Если из ямы выскочит зубастое чудо-юдо, надо, чтобы они оба видели его. Держа факел в правой руке, Гуля левой сжимала «Коломбо-Риччи». Вадим не сомневался: в случае опасности она сориентируется и выстрелит.

Лопата ударилась о ряд кирпичей — таких же, из которых была построена крепость. И снизу в эти кирпичи кто-то долбился, истомленно постанывая.

— Кирку! — распорядился Вадим и, не глядя, протянул руку назад, как хирург за операционным столом.

Гуля сбегала, принесла. Вадим врезал по кладке. Внизу застучали еще громче, послышался стон, похожий на призыв о помощи.

Бац! бац! — по кирпичам побежали извилистые линии, которые превратились в разломы, и разъятые осколки с грохотом посыпались в черноту.

— А-а-а! — вылетело оттуда и разнеслось на протяжной ноте.

Вадим откинул кирку, просунул руки в пролом и нащупал голову со слипшимися волосами. Подле головы, как и полагалось, нашлись плечи. Он ухватился за них и потянул наверх. Над развороченной кладкой показался перемазанный засохшей кровью вихор, а затем и страдальчески перекошенная моська Павлухи.

— Вот это да! Смотри-ка, Перепелкина, какую р-рыбу мы выловили!

Павлуха был изнурен, но жив.

— М-м… плечо! — прогнусавил он сквозь зубы. — Отпусти!

Гимнастерка ординарца была разорвана, и слева, под ключицей, виднелась неумело намотанная полоска ткани, оторванная от сорочки. Расплывшееся и уже запекшееся пятно свидетельствовало о серьезном ранении. Павлуха дышал с присвистом и выкашливал кровавые сгустки.

Вадим взял его за правое предплечье, чтобы проводить до крепости, но парень, совсем лишившись сил, опустился на песок.

— Повремени… Дай передохнуть…

Догадливая Гуля принесла кружку воды, которую он опорожнил до дна. Ему полегчало, он смог произнести несколько связных реплик. Вадима интересовало, кто и зачем замуровал его под землей, но оказалось, он забрался туда по собственной воле. После того, как его подстрелили басмачи, он скатился в безводное озеро. Рану жгло каленым железом. Чтобы удержаться от крика, ткнулся ртом в озерное дно, наглотался соли, подавился, но отплевываться было некогда, потому что с осыпи уже бежали архаровцы Керима.

— Почему р-решил, что Керима?

— А як же!.. На них накидки… те самые… с тиграми… Лиц не видать, повязками до глаз закрыты, но по одеже я их сразу узнал. В руках не то сабли, не то палаши, а у того, что впереди, — кажись, наган. Кабы они до меня добегли, каюк бы мне настал…

— Как же ты спасся?

Павлуха признал, что спасение получилось нечеканым — как в кино. Он заполз в повядший прибрежный кустарник, и перед ним разверзлась нора, ведшая куда-то вглубь. Он подумал, что ее прорыла какая-то животина, и возникла дилемма: загинуть от когтей зверюги или от басмаческих клинков? Павлуха раздумывал всего секунду. Басмачи не помилуют, а когти — это еще, как говорила прабабка, сорочьим хвостом писано. Он протиснулся в нору и, изловчившись, надломил росший снаружи куст, чтобы он свесился и прикрыл вход в убежище. По-пластунски пополз вовнутрь. Плечо горело, все тело передергивалось от болевых вспышек. Под животом он ощущал жидкую грязь. Видно, пока озеро не распростилось с водой, этот сток был затоплен, его нельзя было увидеть с берега, и о нем никто не знал.

Силы иссякли, ползти было невмоготу. Павлуха перевернулся на спину и зубами, помогая здоровой рукой, разорвал на себе сорочку. Перемотал рану, чтобы унять сочившуюся кровь. На это ушла последняя энергия, и он впал в беспамятство. Сколько так пролежал — не знает. Судя по тому, что очнулся в непроглядной мгле, наступила ночь. Из отверстия, от которого он отполз всего на четыре-пять саженей, тянуло холодом. Павлуха возблагодарил того, в кого не верил, за избавление от смерти и задумался: а что теперь? Вылезать обратно в котловину посчитал неумным. Слабость гнула его, не давала подняться. Поверху до крепости не дошлепать — он и на откос взобраться не в состоянии. А басмачи, если они шастают около, живо наскочат и довершат казнь.

Дня два или три Павлуха отлеживался. У него начался жар, потом начал бить озноб, колотила лихоманка, он уж и не чаял выжить. Рассудив, что и так и так помирать, принялся продвигаться в нору. Она оказалась не звериной — расширилась, явила стенки и верхнее перекрытие из кирпичных брусков. По ним стекала вода, она была чуть солоноватой, но, если не привередничать, то годной для питья. В кармане у Павлухи завалялся сухарь — это было все, чем он подкреплялся, держа путь в неизвестность. Подначивал себя увереньем, что куда-то этот тоннель должен привести. Иначе зачем бы его проложили?

Но рок насмехался над ним: вызволив из бандитских лап, завел в самый что ни на есть тупик. Павлуха не помнил, какой это был день, счет времени потерял сразу после ранения. Подземный ход позволял идти в рост, но ему невмочь было подняться, и он полз, изгибаясь всем телом. И какое жесточайшее разочарование испытал, когда напоролся на завал из камней и песка. Заревел, зарыдал, размазывая слезы, впал в буйство, из последних сил колотя в кирпичи. Тут-то его и услыхал Вадим.

Происхождение тоннеля объяснялось просто. Крепость, по-видимому, строилась изначально не как надгробный обелиск, а как фортификационное сооружение, и не обошлась без хитростей. В те века озеро могло иметь уровень ниже входа в подземелье и к тому же быть пресным. Это позволяло защитникам совершать вылазки за водой, что при длительной осаде давало им неоспоримое преимущество, не говоря уже о том, что таким образом они могли пробраться во вражий тыл и произвести контрудар.

Позже крепость потеряла свое военное значение, превратилась в могильник и, в конце концов, была позабыта. Вследствие сейсмического толчка или просто от времени подземный ход на одном из участков разрушился, сообщение было прервано, и это едва не стоило Павлухе жизни. Впрочем, «едва» не считается. Выжил и выжил. С подачи поработителей-англичан на Востоке прижилась поговорка про таких счастливчиков: родился в чепце.

Вадим поздравил его и переключился на более существенное:

— Как по-твоему, что они сделали с Враничем?

Павлуха икнул. При воспоминании о событиях на озере ему снова стало нехорошо.

— Та хлопнули его, как пить дать…

— Но мертвым ты его не видел?

— Та шо мне было видеть? Я с-под земли носа не казал. А Вранич… От него, поди, уж и костей не зосталось…

Говорили громко, и на звук голосов потянулись разбуженные ханши. Спросонья им, наверное, примерещилось, что возле крепости бродят лазутчики, и они вышли, вооружившись чем попало, — своими хоккейными клюшками. Встали в отдалении, уставившись сквозь чачваны на Павлуху, которого считали убитым или пропавшим навеки.

Он закашлялся, приложил ладонь к кровавой перевязи. Вадим переглянулся с Гулей.

— Его надо в крепость. Дай мне свою паранджу. Р-расстелем, положим его сверху и перенесем.

Прежде чем она успела ответить, он взялся снизу за ее одеяние и потянул его к вороту. Паранджа завернулась, Гуля прижала ее рукой.

— Ты что? — не понял Вадим. — Тебе это хламье жалко?

Диво, но он не проявил наблюдательности и чуть не прошляпил главное. А вот Павлуха, хоть и был не в форме, мигом сообразил, что к чему.

— Они… тигры!

— Какие тигры?..

Вадим, преодолев сопротивление Гули, дернул паранджу кверху и увидел вытканные на изнанке клыкастые морды.

Инструктор Перепелкина швырнула ему в лицо догоравший факел и не хуже газели отскочила на добрую сажень. Вадим неосознанным, скорее, заученным движением отбил огненный снаряд, тот упал на песок, но не погас.

Гуля была уже с револьвером, он как будто вырос из ее руки.

— Совсем сбрендила?.. — забормотал Вадим. — Убери!

— Это они! — заблажил Павлуха на всю пустыню. — Керимовы суки!

Он и про рану забыл, и про слабость. Вспрыгнул, метнулся сдуру к дыре, откуда только что выбрался. Меткий выстрел уложил его наповал.

И тут до Вадима дошло. Олух царя небесного! Это же все сплошная обманка. Если паранджу вывернуть, она станет зловещим бандитским облачением. А девушки, которых он держал за слабосильных и плаксивых дурынд, — это и есть воинство Керим-бека.

Но как же искусно они прикидывались! Распускали нюни, ластились к нему, играли в жриц любви. Никакие они не жрицы, а беспощадные убийцы. Даже клюшки у них в руках — не спортивные принадлежности, а ножны. Взмах — и из деревянного нутра высвобождается тонкая шашка. Ею и проткнуть можно насквозь, и голову отсечь при умелом владении.

Он должен был раскусить их раньше! Сам же дивился, с какой удалью и выносливостью гоняют они мяч по жаре. Хоккейные тренировки были всего лишь разминкой, а заодно и отвлекающим маневром. Кто распознает в девочках-спортсменках безжалостных изуверов? Они — это настоящие пустынные волки в овечьих шкурах. Жилистые, гуттаперчевые, быстрые, как серны, — чем не воины? От таких бы и Чингисхан не отказался.

Без сомнения, у них где-то недалеко есть база. С едой, водой, лошадьми и боеприпасами. И как Вадим, с его-то прозорливостью, поверил, что они больше недели продержались ввосьмером без пропитания и на считанных глотках воды? При этом не ослабли, а Гуля-Гюльчатай даже румянец не утратила.

Они сгрудились вокруг него, шашки вычерчивали в воздухе параболы, сверкая в отблесках упавшего факела.

— Тише, тише! — Вадим поднял руки. — Р-разберемся?

— Положи револьвер, — приказала Гуля.

Она разом перетворилась в Снежную Королеву — стылую, неприступную. Вадим уронил «Коломбо-Риччи» дулом в песок. Засор обеспечен. Если кто и подберет, то выстрелить не сможет, а в худшем случае забитый ствол взорвется и оторвет руку к чертовой матери.

Он думал вот о чем. Раз они не порешили его вслед за Павлухой, значит, он им нужен. Надо потянуть время, выяснить, чего они хотят.

В мозгу между тем достраивалось очевидное. Замысел, в чем бы он ни заключался, созрел у Керим-бека еще до его внедрения в состав экспедиции. Иначе банда не ошивалась бы возле Алтынкана, где на нее впервые наткнулся красноармейский разъезд. Когда научник со своей братией перебазировался в крепость, бой-бабы последовали за ним. Устроились возле озера в расчете на то, что их обнаружат, но произойдет это вроде бы ненамеренно. Легенда о команде «Бепул киз» была заготовлена заранее. Вадим поверил в нее безоговорочно, ибо все в ней гляделось правдиво. Спортобщества в стране росли, как грибы, а призыв вывести женщину из темного царства, приобщить к культуре и прочим благам прогрессивные борцы начертали на знаменах еще до революции.

Перенеся свои юрты к лагерю, керимовки взяли ситуацию под безраздельный контроль, но виду не подавали, умело скрывали свои истинные сущности. Но в нужные моменты действовали слаженно и четко. Посягнул ханурик Ладожский на обретенные сокровища — мгновенно был настигнут и убит.

И еще подумалось: состав банды Керима — смешанный. Числились в ней и мужики, но их он ценил куда менее, чем свою женскую гвардию. Они были разменной монетой, и он пожертвовал ими для осуществления задуманных целей. Чего стоит боевик с погоней за несчастными ханшами! Керим этой постановкой хотел показать беззащитность девчушек и дать возможность Вадиму, Враничу и компании проявить героизм. После подобного подвига присоединение хоккеисток к лагерю экспедиции не могло не состояться. А что платой за это послужили два убитых басмача — подумаешь!

Прокрутив в голове эту комбинацию и отдав ей дань уважения, Вадим озаботился своей участью. Для начала попытался притвориться дуриком.

— Вы что, белены объелись? На кого р-работаете?

Номер не прошел. Гуля краем рта выцедила:

— Не ломай комедию! Ты же не тупица. Все сопоставил, все обосновал… Верно?

Как заговорила! Куда девалась ее многословность, и где она растеряла цитаты из комсомольско-партийных талмудов?

Вадим прекратил актерствовать. Волынку можно было потянуть и другим способом.

— Верно. Не допер только: ты р-разве тоже была женой Р-рахматуллы?

— Была. Причем любимой. Когда его в ЧеКа забрали, он весь свой гарем брату подарил. Думал, что под расстрел идет, а в Азии не принято, чтобы гарем бесхозным оставался. Он по наследству переходит. У Рахматуллы из всей семьи только Керим себе свободу отвоевал, сбежал из-под стражи в Коканде. Его в розыск объявили, но у легавых руки коротки…

— Так это он вас так натаскал? Из гейш самураев сделал…

Она смерила его презрительным взглядом.

— Записок русских путешественников начитался? Жена хана — это тебе не шлюха. Мы в гареме и гимнастикой занимались, и атлетикой, и рукопашный бой изучали…

— Зачем?!

— Чтобы в ногу со временем идти. Это при Тимуридах у хана евнухов было больше, чем жен и наложниц, вместе взятых. Было кому наш покой охранять. А теперь гарем сам себя защищает. Понял?

Вадим помотал головой.

— Не понять мне тебя, Гуля Перепелкина… или все-таки Гюльчатай? Неглупая, уставы знаешь, а такими антисоветскими понятиями оперируешь. «Гарем»! Какие гаремы, когда новая жизнь кипит? Электростанции строить надо, дворцы пионеров, р-руду добывать, железные дороги прокладывать… Р-реакционерша ты! Ни за что теперь не поверю, что сникеры вам от разбитых интервентов достались. Небось, из-за кордона снабжение получаете? Господа-капиталисты любят р-разную сволочь поддерживать, которая народной власти палки в колеса вставляет…

Ух, как она взъярилась! Под ресницами молнии вспыхнули.

— Руду, говоришь? А вот не хочу я ее добывать! И строить не хочу, и тайгу валить… Не мое это занятие. И не их! — Она широко повела рукой, указав на столпившихся амазонок. — Вы у ханов спросите, для чего Вседержитель женщину сотворил, они вам подскажут. Они в этом толк знают, в отличие от комиссаров… В гробу я ваши стройки видала, и вас, красноперых, вместе с ними!

Вадим утомился спорить, да больше и не требовалось.

— Ладно… Вы меня к стенке или как?

Любопытственно было услышать, что она ответит, но медлить нельзя. Человек, которому задают лобовой вопрос, на краткий промежуток как бы отключается от реальности, концентрируется на том, чтобы мысли в кучу собрать. Этим промежутком Вадим и воспользовался. Сиганул к лже-инструкторше, вышиб у нее револьвер, а после, винтом закрутившись, подкатился под ноги врагинь, что обступили кольцом. Свалил двух, прорвал окружение — и к крепости!

Все сделал правильно, но не учел, что впотьмах притаился тот, кто втрое опаснее каждой из этих тигриц.

В проеме крепостных ворот — и откуда он там взялся? — возник Керим-Мансур. Громыхнул наган, и Вадим споткнулся, ужаленный в голень. Свалился, посмотрел назад. Ханши сызнова сомкнули ряды и надвигались, вертя шашками, как пропеллерами. У одной из них — кажется, у немой Алии — из-под паранджи появился маленький пистолет. Ну, все, кирдык, сейчас дострелит.

Но что это? Выпущенная ею пуля пролетела над Вадимом. Он по инерции проследил за траекторией. Керим-Мансур, выпустив наган, скорчился и сдавил левой рукой правое запястье. Ранен!

Алия вырвалась из скопища бандиток и побежала к Вадиму.

— Куда ты? — хлестнул ее сзади визг Перепелкиной. И по-узбекски: — Каэрга?

Провидев измену, ведьмы в паранджах залязгали шашками, устремились за беглянкой. Она отвела руку с пистолетом и, не глядя, стрельнула раза три. Никого не задела, но они подались назад, и она беспрепятственно добежала до Вадима. Он уже встал, рана на ноге оказалась ерундовой: пуля вспорола мякоть, кость не задета. Кровь, однако, текла обильно, штанина промокла до ступни.

Алия подставила ему плечико, он привалился к ней и похромал к воротам. Керим, лежа с продырявленной рукой, дотянулся до нагана, но Алия на ходу отфутболила оружие, а Вадим приложил брата Рахматуллы кулаком по кумполу. Пришибить бы насмерть, но верные женки вступились за поверженного супруга — совсем близко засвистели шашки, и Алия с Вадимом поспешно затворились в крепости.

Вадим втолкнул спасительницу в коридорчик, а сам плюхнулся за пулемет и выпустил наудачу пару очередей. Кого-то зацепил, а может, нет — крику было много, но мерзопакостное бабье разбежалось, и в горизонтальном положении остался только подбитый ранее Керим. Боком, как краб, он уполз за угол, где из «Гочкиса» его было уже не достать.

Вадим ощутил прикосновение к раненой ноге. Отпустил гашетку пулемета, перекатился на спину. Над ним стояла с ножом в руке Алия. Вот будет номер, если она его прирежет! Вдруг у нее не только с языком, но и с мозгами непорядок?

— Спасибо тебе! — выговорил он как можно искреннее. — Рахмат чин дилдан… В общем, мерси.

— Не за что, — донеслось из-под чачвана. — Я чуть не опоздать. Все так неожиданно…

Вадима вверг в ступор не тот факт, что немая заговорила, а ее голосок — переливчатый, как колокольчик. Его он узнал бы из миллиона.

Ногу перестало саднить. Он сел и дернул чачван, закрывавший лицо избавительницы.

— Кто ты?

Она поддела паранджу и вызволилась из нее, представ в расшитой бисером блузке и синей юбочке с подолом ниже колен.

— Аннеке?!

О, да — это была она, невеста-лопарка, предки которой когда-то жили на Кольском полуострове, которая, по его представлениям, сидела сейчас одиноко в московской коммуналке и при свете ночника занималась вышиванием, тоскуя по любимому. Та самая Аннеке, которую он в последний раз обнимал в прошлом году, не подозревая, что командировка, куда его отправил глава ОГПУ Менжинский, затянется так надолго. Та Аннеке, которую он вспоминал изо дня в день с нежностью и любовью. У него щемило сердце, когда он подмечал, что ее образ с течением времени тускнеет и размывается. Но никогда, ни разу, Вадим не ставил рядом с этим образом образ другой женщины, не помышлял об измене… ну, невинные флирты от переизбытка гормонов — это ведь не в счет, да?

Смешно, но на фоне кульминационного эпизода, созданного жизнью на зависть Шекспиру и Чехову, все его думы свелись к вопросу: видела Аннеке, как он тискал кикимору Перепелкину или нет? И если видела, то как отреагирует? Занесенный над ним нож нехорошо покачивался в нескольких дюймах от причинного места…

— Я тебя перевязать. — Она разрезала обмотки, стянула с него башмак (в пустыне обходился без сапог — упаришься) и рассекла штанину.

Чем-то вроде корпии промокнула рану, подержала, чтобы унять кровотечение.

Вадим смотрел на нее с недоверием, как на видение, появившееся во сне. Не может же все это происходить наяву! Просто он потерял сознание и видит то, чего на самом деле нет. Через минуту очнется, и Аннеке исчезнет, а вокруг будут кружить озлобленные фурии с шашками наголо.

Но Аннеке не исчезала, она оставалась зримой и, что немаловажно, осязаемой.

— Это ты? Честно?.. Как ты сюда попала?

Она пустилась в объяснения. За два года, прошедшие после приезда с Крайнего Севера в столицу, ее русский язык стал чище, но все же она, когда волновалась, нередко путала глагольные формы. Вадим привык к ее говору, воспринимал его, как милую для слуха музыку.

— Я спрашивать у Барченко, где ты. Он говорить: уехал в Туркестан, жди, вернется. Я ждала, а тебя нет и нет…

Дальновидный шеф не сообщил ей точного местопребывания Вадима. Зрела в нем опаска, что она не стерпит, сорвется, уедет за женихом на дальние юга с их убийственным для коренной северянки климатом, лишениями и первобытной дикостью. Александр Васильевич обещал Вадиму держать Аннеке при себе, в благополучной Москве.

И все-таки она ухитрилась провести многомудрого начальника особой группы. Однажды, подойдя к двери его кабинета в Главнауке, она услышала, как он честит кого-то по телефону. Из обрывков разговора поняла, что Вадим отправился в пустыню, кишащую басмачами. Прижавшись ухом к двери, она впитывала все пробивавшиеся сквозь кожаную обивку слова: редакция, стартовали из Самарканда, Алтынкан, крепость Янги-Таш…

Тем же вечером она соврала Барченко, что соскучилась по родственникам-лопарям и хочет их навестить. Лето, в сельскохозяйственном вузе, где она училась, каникулы. Почему бы на месяцок не съездить в Кольский край, который она не проведывала уже два года? Александр Васильевич поверил, выправил ей билеты через Ленинград до Мурманска, выделил триста рублей из внебюджетного фонда и посадил в вагон. Еще и спецпайками снабдил, чтобы хватило на всю дорогу.

Она сошла с поезда в Твери, на перекладных добралась до Ржева, оттуда на пароходе, принадлежавшем когда-то обществу «Кавказ и Меркурий», спустилась Волгой до Астрахани, а потом по Закаспийской железной дороге через Ашхабад и Чарджоу добралась до Самарканда. Вадим диву давался, как она, эта дикарка, сумела преодолеть столь огромное расстояние, не убоявшись незнакомых городов, поселков, кишлаков, в которых доселе не бывала?

— Ну а дальше-то, дальше? Приехала ты в Самарканд…

— Да, приехала. Оттуда сразу в пустыню… Ой!

Она растянулась на плитах и пригнула голову Вадима. Над ними вжикнули три или четыре пули.

Горгоны, мать их! Поймали врасплох, подкрались почти к воротам. За ними глаз да глаз нужен. Это еще хорошо, что из револьверов шмальнули, а могли бы и гранату бросить.

Вадим чесанул по ним из «Гочкиса». Разбежались. Продолжая глядеть в прицел, выслушал развязку приключений Аннеке.

— Я зайти в редакцию, но мне сказали, что тебя нет. Уехал по делам — и все…

Это в стиле Бабскера. Он не то, что первому встречному — маме родной лишнего не выболтает.

— И что ты сделала?

— Наняла двух человек и пошла в Алтынкан.

Сумасшедшая! Пуститься через пустыню в сопровождении незнамо кого… Вадим имел представление о том, как ненадежны бывают наемники. Мороз продрал по коже при мысли, что могло произойти с Аннеке во время этого безрассудного паломничества. Он обозвал себя распоследним негодяем. Куковал тут, в песочке ковыряясь, а любимая через всю страну к нему шла, невзирая ни на что. Потому что двигала ею величайшая любовь, которая больше жизни. Для такой любви не существует препон, она хоть на Луну заведет. А сидеть сиднем, вздыхать и почесываться от неутоленных желаний — это не любовь и даже не ее жалкое подобие. Профанация одна и святотатство.

— Ты же могла погибнуть!

Вадим был недалек от истины. На третий день пути по пескам Аннеке проснулась в дорожном шалашике и обнаружила, что провожатые покинули ее, предварительно обобрав до нитки. Ни денег, ни вещей, ни еды.

— Только лепешки кусочек и вода в котелке.

Сердобольные попались нехристи! И на том спасибо. Окажись они здесь в данную минуту, о, с каким наслаждением Вадим передушил бы их, смакуя предсмертный сип и хруст хрящей! Сам не ожидал от себя такой патологической кровожадности, но ради отмщения Аннеке он был готов на все!

Еще дня полтора она шла неведомо куда. Зной и однообразие местности испепеляли разум, поэтому она несказанно обрадовалась, когда подул ветер и картина изменилась. Ураган взрябил пески, стало темно, но Аннеке сумела узреть в прорвавшемся на миг желтом смоге шатающееся чучелко в парандже. Со всех ног побежала к нему. Буря сбивала ее, залепляла лицо песчаной крупчаткой. Пока бежала, чучелко стерлось из вида, но она точно помнила, где оно стояло. Разгребла сыпкое месиво и вытащила оттуда женщину, которая была уже неживой. Аннеке охаживала ее по щекам, надавливала на грудь, дула в рот, но душа несчастной уже улетела в Верхний Мир.

Тогда Аннеке сняла с нее паранджу и укуталась, чтобы песок не так лип к телу и не забивал нос. Это помогло слабо, передвигаться под натиском стихии она уже не могла, и вскоре сознание покинуло ее. Опамятовалась от того, что ее дергал за руку молоденький красноармеец. Он о чем-то спрашивал, но она не сумела вымолвить ни слова — слизистая разбухла, мешала говорить. Немного погодя она поняла, что ее принимают за другую девушку, ту, что погибла и была занесена песком. Осторожная Аннеке, попав в крепость и не найдя там Вадима, приняла меры к тому, чтобы остаться неузнанной. Она без труда вжилась в роль Алии — безгласной и малозаметной.

— Почему ты так поступила? Поняла, что что-то не так?

— Да. Эта Гуля… она ночью приносила нам поесть и попить, говорила, что Керим вернется, и тогда ждать надо будет совсем мало.

Та же Гуля вместе с тремя наиболее сильными девушками отправилась ликвидировать Вранича и Павлуху. Как она рассказала после, все прошло не слишком гладко, но подробностей Аннеке не узнала. Она очень боялась быть разоблаченной. На ее счастье, озеро пересохло, купания прекратились, и можно было не снимать паранджу, с которой ханши срослись, как с собственными кожными покровами.

— Потом прийти ты…

При виде Вадима Аннеке безумно хотелось кинуться ему в объятия, но она уже проникла в суть сговора мегер, в чью среду попала, и сдержала себя. Для нее не было секретом, что его прикончат, как только прибудет груз из Москвы. До того времени он находился в безопасности, и она решила, что правильнее будет остаться в стане врага, чтобы получать новости из первых рук. Она выжидала момент, чтобы открыться Вадиму без свидетелей. Представляла себе, как он будет поражен. Промедлила. Зато ее вмешательство в разгоревшийся бой стало поистине судьбоносным.

— Ты меня из-под клинков выдернула… Ты чудо!

— Я ничего не сделать. — Она закраснелась. — Думать, ты меня ругать будешь…

— Да за что же, глупая?..

Он порывно притиснул ее к себе и вцеловался в светло-розовые и сладкие, как заполярная морошка, губы.

Бум-м! Возле них завертелась металлическая болванка. Вадим отлип от возлюбленной и с быстротою мангуста ухватил смертоносную игрушку. Перекинул ее за ворота, и оттуда вместе с гулом взрыва прянула тугая воздушная волна.

Нельзя отвлекаться, нельзя! Даже когда рядом с тобой зазноба, о встрече с которой ты мечтал год напролет.

— Нас убьют? — проронила она с обреченностью.

— Не факт… Но мы в осаде, и это плохо.

Глава VIII,

повествующая о превратностях жизни в окружении врагов

Осада! Когда-то в отрочестве Вадим запоем читал рыцарские романы и завидовал персонажам, которые сражались в окруженных неприятелем замках. Тысяча чертей, это же так романтично! Полчища латников лезут на стены, бьют таранами в створки ворот, перебрасывают с помощью катапульт булыжники через зубцы крепостных стен, а несгибаемые оборонцы льют на них расплавленную смолу и кипящее масло и осыпают градом стрел.

И вот мечты сбылись — он заперт в осажденной крепости, но почему-то не испытывает ни упоения, ни экстаза. Начать с того, что крепостишка ему досталась средненькая — здесь не выйдешь гордо на оборонительный вал и не опрокинешь с его высоты на головы супостатов котел с бурлящим варевом. Да и опрокидывать нечего: смолы нет, масла тоже, а расходовать имеющуюся воду следует с превеликой бережностью. Спасибо еще, что все запасы, которые он привез из Алтынкана, сложены тут же, в одном из боковых проходов. Кериму с его гарпиями до них не добраться. Впрочем, у них и свой склад где-то есть, так что кризис им не грозит.

Крепость осаждают не полчища, и нет у них ни таранов, ни булыжников, зато есть огнестрельное оружие, куда более действенное, чем средневековые катапульты и арбалеты. Зазеваешься — живо закидают гранатами и наделают дырок из винтовок. «Гочкис» — единственное, что держит их на расстоянии. Но, чтобы не пропустить атаку, надо глядеть в оба, а защитников — всего двое, и им, как всем людям, необходим отдых.

— Пойди, поспи, — предложила Аннеке. — Я посторожить. Они не подойдут.

Вадим засомневался: по силам ли ей сдержать вражеский напор? Сказал себе: чурбан осиновый, она столько всего пережила, такую отвагу проявила, что и в нынешней переделке не спасует. Как ты можешь ей не доверять?

Он показал ей, как управляться с пулеметом. Неженскую науку она схватывала на лету. Вадим для верности шуганул осаждавших, выпустив в ночь с полсотни патронов, ушел в зальчик и прикорнул возле гробницы. Спать не спал, прислушивался и раздумывал над фортелями провидения. Кого он меньше всего рассчитывал тут встретить, так это Аннеке. Но встретил же! А теперь рад и не рад. Замечательно, что она вместе с ним, но, право, лучше б ей находиться в квартире в Нагатино. Тихо, мирно, безопасно. А на туркестанских куличках, в клещах басмачей, очень немного шансов уцелеть…

Раздумья плавно перетекли в другое русло. Подкрепления у Керима, кажется, нет, семь самураек — это вся его рать. С ними на приступ не пойдешь. Значит, обложат и будут выжидать, пытаясь вылазками измотать засевшую в крепости парочку. Силы несопоставимы, но Вадим надеялся продержаться до прихода красных. Время — решающий фактор. Ему и Аннеке торопиться некуда, а Керим должен нервничать. Он-то знает о скорой доставке сейфа и не может переоценивать своих возможностей. Когда придут бойцы из кишлака, он окажется меж двух огней. И какими бы лихими вояками ни были его драгунши, им не устоять.

В памяти всплыли слова Аннеке: «Гуля говорила, что Керим вернется, и тогда ждать надо будет совсем мало». Что это значит? Бандитам понадобился несгораемый и непробиваемый ящик для транспортировки мумии? Уж не собираются ли они сами перевезти ее куда-то?

Какой к лешему сон! Вадим неодобрительно взглянул на закиданного тряпками пророка в хрустальном гробульнике и пошел к выходу.

Занимался восход, его серенькие отсветы проникали в крепость. Аннеке полулежала за пулеметом, прикипев глазами к воротцам. Молодец, службу несет исправно.

Вадим прилег возле.

— Как они? Шевелятся?

— Пока нет. А ты почему не спать?

— Не хочется… Я с тобой побуду. Столько не виделись, никак не могу насмотреться.

Он погладил ее по косичкам, она улыбнулась.

— Ты что-то хотел спросить?

Ничего от нее не скроешь! И зачем скрывать? Он только с ней и может быть полностью откровенным.

— Ты постоянно была с ними, слушала… Что они говорили про груз? Зачем Кериму приспичило его дождаться?

— Не знать… Они почти всегда говорили по-узбекски, а я не понимаю. Я слышать, что этот груз для них дороже, чем те бусы и сережки, которые нашли в сундуках.

— Так и сказали? Но что им до этого груза? Обыкновенная коробка… Видно, хотят-таки вывезти покойника из крепости.

— Он такой важный? — Аннеке посмотрела в глубину коридорчика, ведшего в зал.

— Для них, возможно, да. Или для тех, кому они собираются его передать. Англичане, например, любят коллекционировать засушенные тела и выставлять в музеях. В основном, это египетские фараоны, но, если будет доказано, что наш мертвец — в самом деле Заратустра, великий пророк Востока, — представляешь, какой наплыв туристов их ждет!

Она, воспитанная в тундре по правилам уважения к предкам, не представляла.

— Показывать мертвых в музее? Неужели кто-то ходит на них смотреть? Это же… это… — она подбирала подходящее определение, — это значит осквернить прошлое!

Вадим не стал ее разубеждать. Он и сам бы не пошел глазеть на иссохшие трупы, хотя его сослуживцы, в частности, Барченко, не видели в этом ничего зазорного. Экспонаты и экспонаты.

Совсем рассвело, и во вражьих рядах снова обозначалось шевеление.

— Ага, проснулись! — Вадим поводил хоботом «Гочкиса» вправо-влево, словно разминал его перед новым раундом боя. — Сейчас мы им всыплем!

— Стой! — Аннеке всмотрелась в проем ворот. — Они с белым флагом! Машут нам…

— Парламентеры?

Она не ошиблась: Керим с перевязанной рукой и с ним Гуля-Гюльчатай подходили к крепости, размахивая палкой с прицепленным к ней белым лоскутом. Других видно не было.

— Эй, вы! — закричал Керим. — Выходите поговорить! Мы вас не тронем.

По правилам дипломатического этикета полагалось подняться им навстречу, но Аннеке удержала Вадима.

— Не ходи! Они тебя обманут. Застрелят или возьмут в плен.

Она говорила дельно. Вадим привстал из-за пулемета, но никуда не пошел.

— Вас и отсюда слышно. Говорите, что хотели!

Керим встал в рамке ворот, воткнул древко белого флага в песок. Гуля маячила у него за спиной.

— Боишься? Какой же ты после этого батыр? Видишь: я пришел открыто, можешь в меня стрелять.

На слабо берет, паскудник! Элементарнейшая психологическая уловка, на которую, тем не менее, часто поддаются даже умные люди. Вадим встал в рост, намереваясь сделать шаг, но Аннеке пихнула его в раненую ногу, и он, пронзенный болью, подломился, как надрубленное дерево. Сел. Керим насмешливо наблюдал за ним.

— Якши… Оставайся там и слушай. У меня к тебе предложение.

Маска бродячего философа была сброшена, из его манеры говорения исчезла бесстрастность, а с нею и нравоучительный тон, и иноязычные вставки. Он диктовал условия, будучи совершенно уверенным в своем превосходстве над противоположной стороной:

— Выходите из крепости! — вещал он. — Я сохраню вам жизни: и тебе, и ей… А ты меня удивил! Алия — скромница, как ты сумел завоевать ее сердце?

Он не знает, что под паранджой Алии скрывается Аннеке. И ладно. Пусть пока пребывает в заблуждении.

— Уметь надо… — уклонился Вадим от прямого ответа. — Если хочешь, дам пару уроков. Потом… когда будешь сидеть в тюремном изоляторе.

— Шутник! — осклабился Керим. — Давай к делу. Мне нужно, чтобы ты встретил груз и сопровождающих. Скажешь им, что все в порядке, они тебе поверят. И пускай убираются, дальше мы все сделаем сами.

— За дурака меня держишь? Они уйдут, а ты убьешь меня и Ан… и Алию. Затолкаешь Заратустру в сейф и увезешь за границу. Шиш тебе! Мы будем сидеть в крепости и охранять его, пока не подойдут наши. Ничего тебе не достанется. Если хочешь спасти свою шкуру и гарем, хватит лясы точить. Забирай шалав, и езжайте отсюда!

Вроде бы сильно сказал, однако на Керима этот спич ожидаемого действия не произвел. Он рассмеялся, а сзади пакостно подхихикнула Гуля.

— Ты и правда дурак! Поверил, что вы нашли Зороастра? Его здесь нет и никогда не было. Эту приманку мы сделали вместе: я и мои женщины.

— Что?..

— На Янги-Таш я наткнулся год назад. Карта подлинная, мне продал ее… неважно кто, теперь он уже в лучшем мире. Я пришел сюда, стал копать и нашел комнату, битком набитую сокровищами. Они помогли мне обрести влиятельных друзей на Западе, получить вооружение, породистых лошадей, одежду для меня и жен. Но они не дали мне власти над миром, как обещала надпись на карте.

— И ты р-расстроился?

— Нет. Зачем мне власть над миром? Я не Искандер… хотя и он завоевал лишь кусочек Вселенной и не сумел удержать его в руках. Мне будет достаточно того, что я имел до революции.

— Что-то я не пойму… Значит, в крепости не было ни гробницы, ни мумии?

— Гробница была. В ней лежал какой-то военачальник Искандера, в честь него и построили эту крепость и набили ее драгоценностями. Так говорилось на дощечке, которая лежала под скелетом… Да! От него остались только кости. Но мне нужна была красивая история, и я ее придумал. Мои женщины сделали куклу из глины, тряпок и папье-маше. У Гюльчатай — талант рисовальщицы, она раскрасила ее так, что не отличишь от настоящей мумии, тем более через хрусталь… Ты же помнишь, как я подсказал вам не ломать гроб? Если бы вы его открыли, то поняли бы, что тело ненастоящее.

— Ненастоящее… — повторил вконец запутавшийся Вадим. — То есть история с воскрешением — тоже твоя выдумка?

— Моя. — Керим горделиво приосанился, поудобнее пристроил руку на перевязи. — Если бы наживка не была жирной, вы бы ее не проглотили. Но Зороастр, древние трактаты, оживление мертвых… Пальчики оближешь, как говорят русские! Конечно же, табличку я изготовил сам, а свиток из Самарканда не расшифрует даже Шампольон. Все это была бутафория, но какая!

Выросший в закоулках империи феодалишка, который, в представлении приезжих из метрополии, не должен был изучать ничего, кроме заветов Магомета в медресе, изъяснялся, как образованный европеец, ссылался на Шампольона и являл невиданную изобретательность.

— Но карта! Как она попала к Враничу?

— Я положил куклу в гробницу, замуровал ее плитами, как было до того. Потом засыпал крепость песком… спасибо девочкам, они трудились усерднее бригады рабочих… Тогда в моей свите были и мужчины, трое, и все вместе мы справились за неделю. И вот последний штрих: я отдал карту одному из моих людей и отправил его будто бы в Алтынкан, а второму приказал догнать его возле кишлака и убить. Все было сделано так, чтобы на выстрелы прискакали красноармейцы, и карта оказалась в их распоряжении. Мне говорили, что командир Мокрый — не самый глупый. Он передал карту в Самарканд, оттуда, как представляющая большую ценность, она попала в Москву. Я не знал, что сюда прибудет именно Вранич, но мне было все равно. Главное, чтобы организовали экспедицию и прислали важного ученого. А то, что с ним прибыл и ты, стало для меня двойной удачей. Что до Хруща, то девочки вовремя его обезвредили и вернули украденное…

Вадим слушал признания, которыми Керим делился, кажется, откровенно, давая понять, что победителю скрывать нечего. Слушал, и сделанные ранее логические построения рушились, как карточный домик. Керим-Мансур несметно богат, у него золота и серебра видимо-невидимо. Мощи Заратустры — фальшивые, крепость — ловушка… И, значит, нет ни единого преимущества, которым можно было бы побить этого басурманина.

Керим побаюкал руку, которая беспокоила его, отзываясь болью на каждое движение, и выдернул из песка парламентерский стяг.

— Ну, что? Согласен помочь или нет? Мне ждать некогда, даю тебе десять минут.

Сейчас уйдет! Вадим, отмахнувшись от Аннеке, вышел из-за пулемета.

— Ты мне ничего не объяснил… Как я могу заключить соглашение, если не знаю, что ты затеял?

— И что ты желаешь знать?

— Зачем тебе сейф? Ты хочешь сказать, что задумал и провернул всю эту многоходовку только р-ради того, чтобы получить какую-то жестянку? Не поверю!

— Твое право. — Керим впервые за весь разговор изменил своей искренности: — Я и так поделился с тобой слишком многим. С тебя достаточно. И ты не в том положении, чтобы что-то требовать. Если через десять минут твой разум не возобладает над гордыней, я уничтожу тебя вместе с блудницей, которую когда-то называл женой…

Вадима переклинило. Он еще терпел оскорбления в свой адрес, но, когда бранные речи коснулись Аннеке, пусть и подразумевалась при этом Алия, он пренебрег канонами переговоров, схватился за «Гочкис» и отправил вослед Кериму длинную очередь — не прицельно, а чуть выше. С крепостной стены посыпались обломки изразцов. Керима и его приспешницу как ветром сдуло.

— Пригляди за ними! — Вадим подтолкнул пулемет к Аннеке и похромал в зальчик.

Он все еще надеялся, что Керим берет его, как выражаются блатные, на пушку и что все только что услышанное есть сплошное надувательство. Но это легко было проверить.

Он спустился в углубление гробницы, раскидал тряпье, прикрывавшее саркофаг и испытующе поглядел на лежавшего под просвечивающейся пластиной пророка. С разворота жахнул по хрусталю киркой. Непрочная скорлупа раскололась на несколько кусков. Вадим выбрал их руками, обрезываясь об острые сломы, выкинул из гробницы. Мгновение помешкав, заставил себя прикоснуться к покоившейся в гробу фигуре. Она оказалась податливой. Вадим, осмелев, запустил в нее пальцы — они прорвали папье-маше и погрузились в хлопковую начинку.

Керим не соврал. Вадим в ярости раздирал ногтями манекен и разбрасывал вокруг себя клочья ваты, глиняные корки и обрывки материи. Да! Это была всего лишь имитация. Сработанная мастерски, на уровне произведения искусства, но — имитация.

Объегорил Керим, обдурил, как сопляка! И Вадима, и Вранича, а при их попустительстве и все научное сообщество. Напрасно в Москве будут ждать сенсационную реликвию, и напрасно хлопотал Александр Васильевич, добиваясь скорейшего изготовления спецконтейнера.

Но что же задумал Керим? Теряясь в догадках, Вадим вылез из ниши, усыпанной раскрошенным хрусталем и ватными комками, и пошел к Аннеке. Она срослась с «Гочкисом», держала на прицеле открытые ворота.

— Как ты думаешь, десять минут уже пройти? — спросила с беспокойством.

— Да… Но им нас не взять. Не бойся, он просто хвастался. Если только…

Вадим не договорил. Снаружи потянуло дымом, который проникал в артерии крепости и тек дальше, во внутренние помещения, освобожденные от песка.

Вадим чертыхнулся. Вместо того чтобы лезть на пулемет, Керим поступил проще: за воротами, вне зоны обстрела, развели костер, а то и не один. За ночь насобирали саксаул и теперь зажгли его, чтобы выкурить защитников крепости, не рискуя при этом собственными жизнями.

А ведь и выкурят! Аннеке заперхала, прижала ко рту рукав. Глаза у Вадима слезились, дыхание сперло, как у вороны из басни Крылова.

— Отступаем!

Он подхватил «Гочкис» и оттащил его в зал, установив на краю гробницы. Приказал Аннеке:

— Прыгай вниз!

Она посмотрела на разбитый саркофаг, на раскиданную вату. Вадим взял ее за плечи и ссадил в яму.

— Не бойся. Мертвеца там нет, Керим сказал правду…

Они стояли на обколотых кромках хрустальной крышки. Пол зальчика приходился Вадиму по грудь, а у Аннеке только голова торчала над поверхностью.

Нет, так не пересидеть. Дым стелился по плитам, заползал всюду. Они наперебой кашляли, роговицу жгло, словно перцем.

Вадиму показалось, что в клубившейся завесе что-то мелькнуло. Запоздало подумал: Керим под прикрытием дыма может начать штурм. Схватился за ручки пулемета, стал поливать пулями затуманенное пространство перед собой. Заряды быстро кончились. Пошарил возле себя, нашел только ящик с лимонками.

— Где патроны?

— Вон там! — Аннеке сделала попытку выбраться из ниши, чтобы перебежать к стене, под которой громоздились цинки.

Вадим сдернул ее.

— Подстрелят! — Он выхватил из ящика лимонку, вытащил чеку. — Пригнись!

Метнул одну за другой две гранаты в коридор, что вел на выход из крепости, и упал на пол гробницы, слева от раки с распотрошенной куклой. Аннеке упала справа.

Двойной взрыв, грянувший под сводами зальчика, хлобыстнул по ушам. «Гочкис» смело с подставки и шмякнуло о стену. Взметнулись тучи пыли, которая моментально смешалась с дымом.

Выждав секунд десять, Вадим поднял голову. Он слышал потрескивание, но не понимал, чем оно вызвано. Подтянувшись, вылез из ямы. В зале было темно, дышать стало еще труднее. С револьвером в руке он пошагал к коридору, но вынужден был отшатнуться, потому что потолок с хрустом надломился, и оттуда посыпались битые кирпичи.

Вадим прижался к стене, выхаркнул слипшуюся песочную кашицу и сообразил, что они с Аннеке забаррикадированы в крепости намертво. Выход, куда он так необдуманно бросил лимонки, был завален, а растрескавшиеся кирпичи все продолжали сыпаться.

Его прошиб холодный пот. А если весь свод обрушится?

— Помоги! — прозвучало снизу.

Вадим выдернул Аннеке из гробницы, как плотву из омута, и потащил за собой к боковому проходу, который казался наименее поврежденным. Они затолкались туда, ткнулись друг в друга, дыша тяжело и хрипло.

Положение было чертовски неприятным. Сказать по-честному, дерьмовым. Тем не менее, Вадим попробовал отыскать в нем хоть какие-то плюсы. Он насчитал их как минимум два: находясь взаперти, можно было не бояться нападения басмачей, и вдобавок в крепость перестал проникать дым.

Однако эти плюсы с лихвой перекрывались куда более значительными минусами. Главный из них заключался в том, что воздуха в наполовину заваленном зальчике с каждой минутой становилось все меньше, и он был отравлен дымом, успевшим наползти до взрывов.

Вадим сглотнул шершавую слюну.

— Надо пробиваться наружу. Долго мы в этой душегубке не продержимся…

От идеи разобрать завал он отказался. Перетаскивание глыб, состоявших из скрепленных раствором кирпичных обломков, могло растянуться на неопределенно долгое время. К тому же постройка в этом месте серьезно пострадала, и всяческие колебания грозили спровоцировать новый обвал. Следовало также учитывать еще один немаловажный фактор: выбравшись через ворота, они попадали на открытый простор, где легко было стать добычей Керима.

— Мы в капкане? — потерянно спросила Аннеке.

— Не совсем… Бери лопату и иди за мной.

Вадим держал в уме подземный ход, который шел отсюда к пересохшему озеру. Узкая червоточина, предназначенная для спасения осажденных. Павлуха не смог преодолеть образовавшуюся в ней пробку, потому что не имел при себе инструментов и был обессилен. Но они-то — вдвоем и с лопатами — неужто не прорвутся?

Припомнив направление тоннеля, Вадим определил, где приблизительно тот должен начинаться. Всего вернее, что в боковом коридорчике, почти очищенном от песка усилиями Хруща, есть люк, ведущий в подземелье.

Вадим взялся копать, а Аннеке велел простукивать пол, как это в свое время делал Вранич. В груди кололо от нехватки кислорода, но он старался не думать о том, сколько еще им отпущено — час, два или больше. Работал и работал, врубаясь в слежавшийся песок, как шахтер в угольный кряж.

Тук, тук, тук — стучало позади него железо о камень. Глухо, безотрадно. И вдруг — бам-м-м! — звучно, с отголосками. Так бьется железо о железо.

Сердце радостно трепыхнулось, Вадим развернулся в тесном проходе, наклонился над плитами.

— Где?

Аннеке показала ему на подернутый пыльной кисеей квадратный лючок. Вадим быстро расчистил его, поддел лопатой. Лючок скрипнул, но не поддался. Проржавел, въелся в камень за многие столетия.

Вадим навалился на черенок всем весом. Подоспела Аннеке, просунула в едва наметившуюся щель свою лопату, повисла на ней. На миг показалось, что не выдержит дерево, но нет — скрип усилился, и крышка лючка нехотя выкорчевалась из пола. Вадим ногой откинул ее, просунул голову в открывшийся колодец.

Оттуда пахнуло застоявшейся сыростью. Это говорило о том, что под напластованиями песка имеется влага. Она когда-то насыщала озеро, но сейчас, в летнюю засуху, ушла глубоко.

Вадим прохромал в зальчик, там уже было совсем не продохнуть. Прицепил на пояс флягу с водой, взял винтовку, два револьвера и насыпал в карманы патронов. Решил, что в случае необходимости сможет вернуться за всем остальным.

Колодец не отличался глубиной — сажени полторы с небольшим гаком. Вадим прыгнул в него без раздумий, а после поймал порхнувшую следом Аннеке. Крышку люка оставили открытой, ибо со стороны изолированной крепости какое-либо нападение исключалось напрочь.

На дне колодца разило плесенью, а кирпичная кладка была мокрой и местами изрядно выщербленной. Вадим разглядел уходившее вбок ответвление. Показал на него Аннеке, которая в почти полной темноте мало что могла видеть.

— Вот он, подземный ход! Иди за мной! Только тихо…

Он выбрал местечко посуще, пристроил на нем оружие и с лопатой в руках двинулся по проходу. Аннеке шла за ним, как привязанная.

Шагов через двадцать-тридцать путь преградила куча песка и камня. Она упиралась в самый верх тоннеля. Вадим начертал в уме план крепости и пришел к выводу, что до того участка, где нашелся Павлуха, отсюда будет метров пять. Не то чтобы мало, тем более с учетом ограниченности рабсилы, но и не запредельно. Материал рыхлый, за несколько часов можно управиться.

В подземье дышалось чуть полегче, чем в крепости. Возможно, этому способствовала относительная прохлада. Вадим стянул через голову гимнастерку и мазнул ладонью по влажной стене. Капельками воды, оставшимися на руке, он смочил горячую шею и лицо. После чего взялся за лопату и принялся копать. К сожалению, из-за узости тоннеля невозможно было работать вдвоем, плечом к плечу, но и для Аннеке занятие нашлось. Вадим отбрасывал рассыпчатую кашу назад, а напарница разгребала ее в стороны, чтобы за спинами работников не образовался новый завал.

Мысль о том, что промедление чревато смертью, подгоняла их энергичнее любого надсмотрщика с нагайкой. Часа через два в тоннеле стало так же душно, как и наверху, откуда они перед тем бежали. Тлетворная углекислота скапливалась повсюду, а доступа свежего воздуха по-прежнему не было. Взмахи лопатой давались Вадиму все труднее, он чаще и чаще останавливался, чтобы отдохнуть и отпить воды из фляжки. Аннеке попробовала сменить его, ее хватило минут на пять, и она без сил прислонилась к стене.

— Не переживай! — уговаривал он ее и себя. — Еще чуть-чуть…

Поначалу они старались производить как можно меньше шума, памятуя о засевших близ крепости басмачах. Но симптомы удушья притупили инстинкт самосохранения. Вадим работал, как одержимый, словно надумал побить мировой рекорд производительности, установленный знаменитым экскаватором «Марион» на строительстве Панамского канала. В горле булькало, вдохи становились все короче, пот заливал глаза, руки дрожали, но он все копал и копал, пока не провалился во внезапно разверзшуюся брешь.

Выпустив лопату, скатился по осыпи и едва не вскрикнул от радости. Многометровое нагромождение было пройдено. Ослабелый и разбитый, он встал на колени. Его качнуло, и он оперся рукой на что-то склизкое. Отдернулся, увидев на полу возле себя согнувшееся в пояснице тело.

По песчаной горке съехала Аннеке, врезалась прямо в труп, и Вадиму пришлось зажать ей рот, чтобы она ненароком не нарушила тишину. Здесь это было особенно опасно, поскольку над их головами зиял пролом, сквозь который светили лупастые звезды. На пустыню пала ночь, ясная и сторожкая.

— Павлуха, — одними губами проговорил Вадим, указывая на мертвеца.

Аннеке кивнула, она и сама уже все поняла. Застреленный любимой женой Керима, Павлуха свалился в тоннель через дыру, которую Вадим пробил прошлой ночью, чтобы его освободить.

Воздух! Им казалось, что он обрушивается сверху свежайшим водопадом и обдает их с головы до пят. Опьяненные им, они некоторое время сидели, прижавшись друг к другу, и алчно дышали. Когда кровь перестала колобродить в ушах, слуха коснулись доносившиеся из-за пределов тоннеля голоса Керима и его содержанок. Вадим разбирал слова, но говорили непонятно, по-узбекски.

Настала пора определиться с действиями. Вадим видел, что подземный ход тянется на километры. Это согласовывалось с заверениями Павлухи, который утверждал, что далее, вплоть до озера, тоннель свободен. Ничто не препятствовало пройти по нему и попасть в усыпанную солью впадину.

Но что потом? Пеший переход до Алтынкана без воды и питания беспременно обернется гибелью. Ударить противнику в тыл? Даже самый неожиданный наскок не уравновесит силы. Восемь против двоих — это перебор.

Вадим загрустил. Куда ни кинь, как гласит народная мудрость, всюду клин. Он слазил в крепость, наполнил опорожненную флягу водой из бочонка, проверил, в каком состоянии «Гочкис». Тот был разбит и пришел в совершенную негодность. А без пулемета много не навоюешь.

Сидеть в двух шагах от врага, пусть и под землей, было опрометчиво, но Вадим медлил, не хотел бросать Янги-Таш. Уже где-то на подходе должен быть отряд с сейфом. Что предпримет Керим, которому этот сейф, как выяснилось, нужен до зарезу? В любом случае, для отступления сейчас самый неподходящий момент.

Посоветоваться было не с кем. Аннеке всецело полагалась на него и от собственного мнения воздерживалась. Она и так, начиная с бегства из Москвы, очень долго проявляла самостоятельность, выпутываясь из экстремальных ситуаций. Оказавшись рядом с Вадимом, она с готовностью передала ему право принятия решений за них обоих.

Чтобы на что-то отважиться, требовалось получить верное представление о происходящем. Вадим вооружил Аннеке револьверами, себе взял гранату и тихонько высунулся из пролома в тоннеле. Осмотрелся. Вся шайка-лейка была в сборе: Керим сидел в окружении жен, как в цветнике. Уверенные, что никто за ними не подсматривает, они скинули паранджи и, по-змеиному извивая пластичные тела, липли к своему властителю. Все семь, включая Гулю-Гюльчатай, были в наличии. Целы и практически невредимы. У одной была бинтом замотана кисть, у второй — ступня. Этим и ограничивались повреждения, полученные ими в ходе перестрелки.

Вадим про себя обозвал их драными кошками. Не далее как на прошлой (или уже позапрошлой? как же легко в пустыне потерять счет времени!) неделе он был для них таким же властелином, которому они готовы были отдаться по первому требованию, а то и без такового. Тоже вились вокруг него, как мухи. Совращали. А Керим, их законный владыка, находился тут же, в лагере, и взирал на их распутство сквозь пальцы. Более того — он-то, наверное, и подослал их к гэпэушнику, выдававшему себя за журналиста. Уповал на то, что поднаторелые гетеры обольстят красавчика и сделают так, что из него можно будет веревки вить.

Не на того напали! Вадим возгордился своей стойкостью. Нате, выкусите, шмары продажные!

Его, поглощенного темнотой, они не видели. Эхма… добросить бы отсюда гранату и накрыть всех разом! Но расстояние велико, лимонка не долетит, только себя обнаружишь. А вылезать из тоннеля через отверстие с рваными краями — шум поднимешь.

Вадим сдержал порыв, довольствовался зрительской ложей. Обзор отсюда уж больно хорош — мокрощелки как на сцене. И до чего забористо выплясывают! Сложно переключиться мыслями на что-то иное… Сложно, но нужно.

Как же Керим отгадал в нем сотрудника органов? Нельзя ли предположить, что у этого бая есть свои агенты в Самарканде или, чем иблис не шутит, в Москве? Потому и берег его Керим, от волков защищал, пылинки сдувал…

Греховодницы разошлись на всю катушку. Стащили с себя платьица, штанишки и в чем мать родила, завели бесстыжие пляски вокруг костра, у которого восседал Керим. И чего так распалились? Не иначе, гибель врагов празднуют. Думают, дурилки набитые, что почил Вадим Арсеньев и в заваленном погребалище заместо мумии Зороастра обретается. Держите карман! Вадим Арсеньев всех вас переживет. И за убитых товарищей рассчитается.

Мысленно так витийствуя, он не сводил глаз с непристойных танцовщиц. Отметил, что бесчестная Перепелкина не принимает участия в низкопробном лицедействе — сидит впритирку к Кериму, что-то ему зудит, он похохатывает. На то она и любимая, ей не надо лишний раз трясти перед мужем своими статями, она знает себе цену. Вот и особиста соблазнять посчитала делом недостойным.

Непонятно почему, Вадима уколола ревность. Пока разбирался, отчего это ни с того ни с сего произошло, из пролома высунулась Аннеке. Когда она увидела, что ее суженый пялится на хоровод из голых, виляющих задами девок, ее прищуренные саамские глаза от возмущения превратились во вполне себе европейские. Она, собрав силенки, дернула негодника за штаны, и, дабы не потерять их, он принужден был соскочить обратно в тоннель, где чувствительно получил кулачком в лобешник. Негодующе засипел, но Аннеке новым тумаком заставила его замолчать.

— Ты что там делать? — накинулась она на него, как положено истинной спутнице жизни. — Опять на этих нийта зыркать?

Эк ее допекло — даже родное лопарское словечко вплела! А он-то напридумывал себе, что она смирная, покладистая, никогда ничего поперек не молвит… Взаправду говорят: в каждой женщине сидит чертенок, а в некоторых — целый чертище. И коли он разбушуется, это будет похуже фугасной бомбы.

— Тише! — Он протянул руку, чтобы, как давеча, зажать ей рот, но она увернулась. — Демаскируешь!

— Я не знать, что это. Но ты… ты…

Окажись под рукой у Аннеке скалка или кочерга, Вадим вряд ли избежал бы увечий. Она уже примерялась, не отоварить ли его рукоятью «Коломбо-Риччи», но он прибегнул к старому испытанному приему: сгреб ее в охапку, притянул к себе и всосался губами в ее губы. Держал, не выпуская, покуда она не успокоилась. Для верности осыпал поцелуями любезное сердцу личико, прошелестел:

— Не злись, тебе не идет. Ты же знаешь, что я люблю только тебя. А р-рекогносцировку провести — всегда полезно. Я же не виноват, что они как р-раз в этот момент похабством заняться вздумали…

Поверила она или нет, но как бы то ни было, конфликт уладился. У костра, где напропалую бесновались впавшие в раж ханши, ссору влюбленных не услыхали. До утра Вадим и Аннеке просидели, обнявшись. Уже и мертвый Павлуха был им нипочем. А когда небесный плат над пустыней посветлел, Вадим прислушался и прошептал:

— Они спят. Слышу, как Керим храпит… Я выгляну?

— Сиди! — Аннеке погрозила ему пальчиком. — Сама выгляну.

Теснясь, выглянули вместе. Костер догорел, а подле него расположилось живописное царство Морфея. Керим, разметавшись, спал, окруженный своими попрыгуньями. Они, к удовольствию Аннеке, предстали не нагишом, а облаченные в паранджи. Лежали, свернувшись калачиками вокруг хана, облепив его, как лепестки сердцевину цветка. В общем, чувственная идиллическая картина.

Но Вадим, отринув сантименты, увидел в ней, в первую очередь, проявленную Керимом беспечность.

— Мы же их… как котят! Пикнуть не успеют!

Он выполз из тоннеля. Аннеке подала ему две гранаты. План был проще некуда: подобраться к спящим и, пока не прочухались, закидать лимонками. Вадим, конечно, предпочел бы кое-кого из них взять живьем — того же Керима, да и Перепелкину тоже, — однако общий расклад не оставлял выбора.

— Береги себя! — напутствовала его Аннеке. — И да поможет тебе Великий Аййк!

То, что она помянула саамского бога, свидетельствовало о ее крайней напряженности. Вадим ободрительно потрепал ее по щеке. Он ощущал уверенность в задуманном, мозг работал четко, все этапы предстоящей атаки прокручивались в голове, словно кадры кинохроники.

С гранатами в обеих руках он пополз вперед, но метра через два застыл. Ему послышался гуд работающего мотора. В пустыне? Не может быть! Приподнявшись на локтях, задрал голову, вгляделся в плывшие по рассветному зареву облачка.

Гуд приближался. Сомнений не было: над пустыней летел аэроплан! Летел со стороны Самарканда на небольшой высоте. Вскоре Вадим различил на багряном фоне темный покачивающийся крестик.

— Назад! Назад! Они просыпаться!

Это звала его Аннеке, пристроившаяся на краю пролома с винтовкой. Заглядевшись на летательный аппарат, Вадим упустил из виду, что звук двигателя стал уже настолько громким, что разбудил Керима и его шушеру. Они заворошились, стали поочередно привставать, сонно моргая.

Атаку пришлось отменить. Дистанция все еще была недостаточно короткой для прицельного метания гранат, а переводить их понапрасну и превращаться в мишень не хотелось. Вадим, чтобы не быть обнаруженным, вертким ужом отполз назад и провалился в тоннель. Оттуда они с Аннеке стали следить за развитием событий.

Аэроплан вывалился из облаков, и Вадим узнал его. Экспериментальный ПМ-1, детище конструктора Поликарпова. Два года назад эту техническую новинку собрали специально для дальних перелетов из Москвы в Пекин. Оснащенный немецким двигателем, аэроплан при средней скорости в полторы сотни километров в час мог нести полтонны полезного груза. Летом двадцать шестого года Авиахим, приобретший этого гиганта, отправил его в тренировочный полет по маршруту Москва-Париж. Рейс прошел из рук вон плохо: уже над Кенигсбергом засбоил хваленый германский мотор, а после открылась течь, из-за чего пришлось совершить подряд три вынужденные посадки. В ста километрах восточнее Кельна перелет завершился из-за поломки шатуна. Аэроплан вернули в Москву на доработку и даже починили, но с той поры он стоял на приколе в авиахимовском ангаре, ожидая следующего шанса доказать свою пригодность.

И такой шанс ему предоставили. Вадим залюбовался элегантными обводами фюзеляжа с четырьмя иллюминаторами по борту. Эстетская штучка! Но что это? Вместо шасси под фюзеляжем укреплены лыжи. Никак биплан примеривался сесть на песок!

Вадим в который раз восхитился гениальностью шефа. Это ведь его придумка — а чья ж еще? Вместо того чтобы волочь тяжеленный (наверняка) сейф через пустыню на гужевом транспорте, проще использовать современное воздушное средство передвижения. Это ускоряет переброску и, что не менее важно, позволяет сократить число сопровождающих. Летунам бояться некого: раз-два, и они на месте. И точно так же осуществится обратная перевозка.

Но что перевозить? Александр Васильевич при всей мощи своей мыслительной машины не мог предполагать, что аэроплан попадет в сети, расставленные Керимом.

Или не попадет? Если за штурвалом пилот не безмозглый, он не станет садиться, не получив сигнала от ответственных лиц. А кто тут ответственный — Керим, что ли, со своими лахудрами?

Вадим подпрыгивал, точно пятки ему жгли горящие дрова. Гадал, что предпринять. Высунуться, закричать, затеять стрельбу? Аэроплан гражданский, пулеметами не оснащент, и народу на нем прилетело вряд ли много…

Керим помахал рукой, призывая летчика к посадке. ПМ пролетел над крепостью, покачал двойными крыльями. Садиться он, похоже, не собирался. Не Макар ли Чубатюк в кабине?

— Не сядет, — сказал Вадим Аннеке (рев «Майбаха» позволял ему не понижать голоса). — Не лопух. Сообразил бы еще вернуться в Самарканд или хотя бы в Алтынкан, предупредить, что у нас что-то не то…

Похожая мысль, очевидно, посетила и Керима — он перемолвился с женами, и они замахали своими оглоблями, как вентиляторы. Аэроплан снизился метров до десяти, однако скорость не сбрасывал. Нет, не сядет.

Каковы бы ни были намерения Керима, они не осуществятся. Зря он мариновал свой гарем и сам торчал здесь, как проклятый. Уберется теперь ни с чем, если не хочет попасть под гребенку.

Керим щелкнул пальцами, его эскорт удалился куда-то за крепость и минуту спустя появился вновь, ведя понурившегося человека. Вадим вопреки осторожности по пояс высунулся из провала. Вот это да! Подконвойным был не кто иной как научник Вранич. Живехонький, если не считать вздувшейся полоски, синевшей у него на шее, над расстегнутым воротом.

И где они его прятали?.. Кормили, поили, берегли для важной миссии. Вадим заныл, как от зубной боли. Керим, подобно шахматному маэстро, предугадал партию на несколько ходов вперед. Потеряв Вадима, он сделал ставку на запасной вариант. Для того загодя и похитил серба. С точки зрения субординации, так даже лучше. Посмеет ли пилот ослушаться начальника экспедиции?

Окружив научника, ханши не держали его, шли с ним рядом, изображая учтивость. Но это всего лишь показуха. У каждой под паранджой кинжал или револьвер. Надумает Вранич рыпнуться — враз прикончат.

К нему подошел Керим, поклонился, Иуда, улыбочку подобострастную состроил. Сквозь рокот аэроплана процедились слова, долетели до Вадима:

— Посигналь! Тебя послушает, приземлится…

Все так. Послушает, приземлится и — прямиком в западню.

Чертовки в паранджах сдвинулись теснее, а Керим сунул пятерню за отворот халата. Оцепленный Вранич деревянно поднял руки, поводил ими из стороны в сторону.

Вадим передернул затвор винтовки, приладился для выстрела. Надо сразить Керима, желательно наповал. А дальше будь, что будет.

— Иди в крепость! — приказал, не глядя на Аннеке. — Проскочи под землей, чтоб не заметили, и пережди. Если мы их одолеем, я тебя найду, а если они нас… тогда не поминай лихом.

— Я так не хотеть! — запротестовала она. — Я с тобой!

И никуда не ушла.

Реакция была ожидаемой, и Вадим подыскивал в своем лексиконе выражения, в достаточной степени смягченные, необидные, но при этом способные побудить Аннеке к выполнению приказа.

Пока подыскивал, случилось вот что.

Пилот ПМ-1 разглядел Вранича, убавил обороты и описывал сужающиеся круги, готовясь к посадке. Научник смотрел на аэроплан, как сыч. А когда тот плавно пошел книзу, скрестил над головой руки и на всю пустыню зычно закаркал:

— Нет! Не садись! Повертай назад… Овде е смерть. Лети у град!

Ханши без команды кинулись на него, образовалась куча-мала, засверкали кинжалы. Аэроплан пронесся так низко, что с Керима сдуло тюбетейку. Обнажилась лысина, которую туркестанский воитель прикрыл ладонью. Он что-то кричал не в меру ретивым карательницам, но они его не слышали.

Вадимом овладели мятежные чувства. Первым стремлением было — вырваться из норы, в которой он, как суслик, прятался, пока при нем разворачивалась драма. Побежать в штыковую, рассчитаться за героя-серба… Но как же Аннеке? Если его тоже возьмут на ножи, то она пропала.

Убийцы расступились. Вранич лежал растерзанный, покрытый ужасными ранами. Аннеке вскрикнула и отвернулась. А у Керима откуда-то взялась английская «Ли-Энфилд», и он водил мушкой, вылавливая набиравший высоту ПМ.

— Стре-ляй! Стре-ляй! — скандировали обезумевшие злодейки.

Керим еще не верил, что его авантюра провалилась. Снайперским выстрелом он отщепил краешек стабилизатора на хвосте аэроплана. Это было предупреждение.

— Садись! — завопил он исступленно. — Садись, ишак тебя кусай!

И разразился ругательствами, надерганными из всех известных ему диалектов.

В боку аэроплана разлетелось окошечко, но не от пули, попавшей в него снизу, а от удара изнутри. Из пассажирской кабины высунулась рука, разжалась и выпустила нечто продолговатое, шипящее и окутанное дымом. Брусок динамита с зажженным бикфордовым шнуром!

Он, словно бомба, полетел в скучившихся девиц. Они с ушераздирающим визжанием поскакали к крепости и забились в нее, из чего Вадим заключил, что устроенный им завал не так уж велик и расположен ближе к церемониальному залу, а часть коридора, что начинается от ворот, ничем не перегорожена.

С Керимом осталась только Перепелкина, побледневшая, как полотно. Он попытался подстрелить падавший динамитный шестигранник, но дал промах. Гуля-Гюльчатай — кто бы ожидал от нее такого! — поймала смертоносный гостинец на лету и сунула куцее, на вершок, охвостье догоравшего бикфордова шнура в песок.

Шнур погас, взрыва не случилось.

— Улим! — проорал ее муженек, потрясая винтовкой. — Умри, паршивый шакал!

Он вновь приложил «Ли-Энфилд» к плечу, коротко прицелился и нажал на курок. «Майбах» зачихал, а в следующее мгновение из него, как из пасти Горыныча, вырвалась лента пламени, простеганная черными нитями дыма. Аэроплан свалился в штопор, закрутился и низринулся с небес на холм, таивший в себе античную крепость со всеми ее уже разгаданными и еще не разгаданными тайнами.

Синий небесный свод расцветился янтарными искрами, похожими на брызги сока из спелого апельсина. Грянуло. Скомковавшийся знойный воздух дрогнул и как бы раздвинулся, освобождая пространство для еще более жарких выплесков огня, дробящихся камней, зерен спекшегося песка… Казавшиеся незыблемыми двухтысячелетние стены распались, превратились в окрошку, и на их месте обрисовалась воронка наподобие вулканического кратера.

Возможно, все было не так грандиозно, но Вадим, переживший на своем веку немало взрывов и разрушений, от увиденного захолодел, солнце для него перестало греть, и на весь обожженный и прокаленный, как мангал, Туркестан опустилась морозная арктическая зима.

Глава IX,

в которой автор прощается с крепостью Янги-Таш

Развороченный холм еще курился и дышал непогасшим огнем, а Керим уже подошел к нему и, взяв отброшенную взрывом часть аэроплана в виде длинной палки, принялся ковыряться в обугленных железяках, которые некогда являлись фюзеляжем. Перепелкина помогала ему, оба выглядели совершенно спокойными, точно в этом пекле не погибли только что шесть представительниц ханского гарема.

Причина такого бездушия, как подумал Вадим, заключалась не в пресловутом восточном фатализме. Кериму эти барышни достались по случаю, он сколотил из них банду, обучил военному искусству и расценивал их как вояк, а не как любовниц. Кочевая, наполненная рискованными перипетиями жизнь не располагала к сердечным томлениям, если они вообще были свойственны этому расчетливому и немилосердному типу.

Что касается Гули, то, будучи в гареме первым номером, она сама относилась к соратницам с известной долей пренебрежения, видела в них конкуренток и следила за тем, чтобы они не вытеснили ее с занятых позиций. Их гибель не только не тронула ее, но вызвала облегчение. Нет соперниц, нет забот.

Керим разрыл пепелище и возликовал:

— Он целый!

Из-под сгоревшей обшивки аэроплана выпирал угол плоского ящика размером чуть больше хрустального саркофага, что теперь уже навечно сокрылся в разрушенной крепости. Отлитый из крупповской стали, укрепленный броней и запертый на замки, этот ящик пережил страшную аварию, отделавшись незначительными вмятинами.

Керим удовлетворенно тюкнул по нему концом палки.

— Жаксы! Мы выиграли!

Едва он проговорил это, как в крестец ему уперся винтовочный ствол.

— Торопыга ты, Мансур… или Керим? Все время путаю.

Лучше поздно, чем никогда. Вадим не сумел предотвратить катастрофу, зато теперь стал хозяином положения. Керим в его власти, с грозой кишлаков покончено, а сейчас перестанет существовать и главная интрига.

— За этот сейф заплачено дорогой ценой. Экипаж аэроплана, твои жены… Неужели он того стоил? Зачем он тебе?

Керим медленно повернулся. Вадим отступил на шаг, прицелился ему в переносье.

— Брось палку. Так… Р-револьвер и кинжал тоже.

Керим подчинился, отцепил ножны и кобуру с наганом, палку прислонил к остову стены. Появление Вадима удивило его, но не вывело из равновесия.

— Ты выжил? Ну, что же… Твои архангелы берегут тебя. Я всегда знал, что ты непростой одам… Ты спрашиваешь, зачем мне этот ящик? Сам по себе он мне не нужен, но то, что в нем, дороже всех бриллиантов мира.

— А яснее выражаться можешь? Я твоими иезуитскими штучками по горло сыт.

Керим хитровато смежил веки.

— Яснее? Почему нет? Вытащи ящик, открой его и посмотри, что внутри. Как гласит русская пословица: лучше один раз дусунмак, чем сто раз дуймак. Разве нет?

— Издеваешься? — Вадиму осточертели ужимки разжалованного инфанта, руки так и чесались пристрелить его, но разговор еще не был окончен. — Сам достанешь и сам откроешь. Я тебе не слуга.

— Э, нет… — Керим качнул головой, и лысина заблестела на солнце. — Посмотри назад, и ты поймешь, почему командовать здесь буду я, а ты будешь исполнять мои приказания.

— Еще чего! Нашел простофилю. Я отвернусь, а ты меня кирпичом?..

— Да нет же. Мне не надо ничего делать, за меня все сделала моя женщина.

Вадим недоверчиво полуобернулся через плечо.

Позади него Перепелкина по-приятельски приобнимала за талию Аннеке, приставив к ее виску револьвер.

Вот невезуха! Занятый обработкой Керима, он и не заметил, как все это произошло. А теперь поздно, поезд ушел. И банкует здесь безволосый кривляка, у которого всегда припрятан туз в рукаве.

— Как тебе удалось подменить Алию? — мурчал далее Керим. — Эту девушку я вижу в первый раз, но она мне нравится. Жаль будет срывать этот прекрасный цветок, тем более что мне надо восстанавливать гарем…

— Убей его, — попросила Аннеке так буднично, словно хотела, чтобы Вадим сорвал для нее яблоко с ветки. — А про меня не думать.

Дурашка! Он бы ни за что не променял ее жизнь на жизнь этого мозгоклюя. Как говорил один из героев новомодного романа, еще не опубликованного, но уже разошедшегося в машинописных копиях по всей стране, «Торг здесь неуместен».

Вадим, не дожидаясь унизительных приказаний, отшвырнул винтовку и вывернул карманы, показал, что безоружен.

— Ай маладца! — похвалил Керим, корча из себя недотепу-чайханщика. — За работу?

Этот клоун снова был на коне и мог изгаляться, сколько угодно.

Пожарище постепенно погасло, остывали исковерканные шматы железа и раздробленные камни. Вадим тронул торчавший из золы угол сейфа. Горячо, но вытерпеть можно. Он потянул окованную бронированными листами коробищу на себя. Где там! Она как будто припаялась к руинам, не сдвинулась ни на микрон.

— Мне одному не вытащить. Тут бы и биндюжник не справился.

— Вай! Какой слабый! — пожурил его Керим. — Мало чебуреков ел?

Дать ему в репу, чтобы не щерился? Вадим окинул взглядом Перепелкину и Аннеке, застывших, как скульптурная композиция, и опустил сжавшиеся кулаки.

— Берись за скобу, — повелел Керим. — Вытащим вдвоем.

Для удобной переноски в боковины ящика были вделаны толстые скобы. Вадим взялся за правую, Керим за левую. Поднатужились, и казавшаяся непосильной громада поддалась.

— Тянем-потянем! — нараспев проговорил фиглярствующий басмач. — И-и… ухнем!

Ну откуда, откуда в этом паяце столько силищи? Вадиму даже завидно стало. А сейф, вывороченный из прогоревшего фюзеляжа, сполз по песчаной круче и подкатился к ногам Перепелкиной. Она отодвинулась, потянула за собой Аннеке.

Керим встал на колено, повозился с запорами. На закопченной поверхности ящика не обнаружилось ни замочных скважин, ни окошечек с цифрами, чтобы ввести код. Четыре защелки — вот и все. И то сказать — не кремлевские же архивы привезли!

— Я лишнего не требую, — приговаривал Керим, клацая защелками. — Пусть Советы вернут то, что у меня отобрали.

— И что же они у тебя отобрали?

— Семью. Что сталось с моим отцом, братьями, дядьями? Саид Абдулла правил могущественным Хорезмом, но семь лет назад большевики вынудили его отречься от власти. Два года он провел в лагерях вместе с девятью родственниками, а потом их сослали на вечное поселение в Кривой Рог. Запретили видеться с оставшейся родней… В нашем клане было около сотни человек, их отправили в Хиву, где они живут в нищете. Если бы я не снабжал их деньгами через подставных лиц, они бы умерли от голода.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — осмелился высказаться Вадим.

На что Керим не замедлил возразить:

— Не тебе судить. Я принял обет вызволить мою семью из ссылки и из нужды, и я это сделаю.

— Каким же способом?

Керим подцепил пальцами тяжеленную крышку и поднял ее.

— Вот он, мой способ!

В ящике, на шелковой подушечке и атласном матрасе, возлежал тот, кого в Советском Союзе знали все, от мала до велика. Ладно скроенный темный френч, галстук в горошек, подстриженная бородка, усы, сократовский лоб…

— Я умный, да? — гоготнул Керим, наслаждаясь эффектом. — Спросишь, как он сюда попал, когда ему положено лежать в Мавзолее? Э-э, дорогой… У больших людей с Востока везде есть добрые друзья. Вот и у меня в Москве нашлись.

— Они выкрали его из Мавзолея?!

— Не совсем. По распоряжению Совнаркома его перенесли в лабораторию, чтобы к десятилетию Октября он выглядел, по выражению русских, как огурчик. Подкрасить, подштопать, шурум-бурум… ты понимаешь. Этим занимались двое ученых, а сторожил лабораторию мальчишка. Мои добрые друзья совершили экспроприацию и в ту же ночь запаковали тело в этот ящик, который утром перевезли с завода на аэродром и отправили в Самарканд. В Москве объявили тревогу, но никто не додумался проверить груз, предназначенный для научной экспедиции в Азии. На нем, спасибо тебе и твоему начальству, стоял гриф Специального отдела ОГПУ — кто бы посмел досматривать такую посылку? Другими словами, ящик и того, кто в нем, благополучно вывезли и доставили по назначению. Разве плохо придумано?

Как замысловато переплелись нити! Постояльца самого главного в стране Мавзолея перенаправили в край, где подобные сооружения строились издревле и не считались редкостью. А под властью Тимура, что лежит в Гур-Эмире, тоже находилась великая и обширная империя. И кто из двух правителей был могущественнее — вопрос-шарада для историков. Хотя справедливо ли сопоставлять деятелей, разделенных пропастью в полтысячи лет? Как сказал бы университетский преподаватель Вадима — старый правовед, собаку съевший на юридической казуистике, — «Некорректный базис подводите, сударь мой. Отправные точки должны быть равнозначными, а у вас сплошная софистика…»

Не до мудрований сейчас! Вадим прервал поток бесплодных мыслей, вгляделся в канонический лик крутолобого. Коммунистический мессия, нетленный богоборец… Противоречие на противоречии, но нынешняя реальность вся соткана из несоответствий. Пора привыкнуть.

В хоромине на Красной площади Вадим бывал раза три, фотографическая память запечатлела забальзамированного вождя народов подробнейше, капля в каплю. Но теперь обстоятельства изменились, отсутствовала торжественность траурного зала, приглушенная подсветка, скорбное безмолвие людских масс, текших перед застекленным гробом… И вне стен некрополя, под палящим азиатским солнцем, впечатление складывалось совсем иное. Вадим смотрел на втиснутого в узкое вместилище человека, узнавал и не узнавал его.

А Керим, никем не перебиваемый, вил и вил бечеву повествования, столь причудливого, что обзавидовался бы любой сочинитель детективов:

— Ты спросишь меня, ради чего я это проделал? Ради какой цели не пожалел вернейших слуг, поставил на карту собственную жизнь?.. Ты наивно полагал, что я собираюсь продать мою добычу иностранным коллекционерам? О, не сомневаюсь, что они заплатили бы за нее миллионы долларов и фунтов! Но, как я уже сказал тебе, я богат и не нуждаюсь в деньгах. Все, чего я добиваюсь, — чтобы моя семья в полном составе вернулась из ссылки и получила разрешение уехать туда, где ей не грозили бы никакие милиционеры и чекисты.

— Как ты себе это представляешь?

Ответ направшивался сам собой, но Вадим не прекращал допытываться, рассчитывал потянуть время и что-нибудь придумать для спасения Аннеке.

Вывести из строя раненного Керима — проще простого. Садануть костяшками пальцев в верхние дыхательные пути, и ханский отпрыск начнет по-рыбьи хватать воздух ртом. Перед глазами у него потемнеет, и с ним можно будет делать все, что заблагорассудится.

Но Перепелкина! До нее в секунду не дотянешься, а этой секунды ей с лихвой достанет, чтобы застрелить Аннеке. Вон как побелела от натуги ручонка, сжимающая наган…

— Как представляю? — прожурчал Керим. — Я намеревался найти гонца в каком-нибудь из кишлаков или довериться почте, но Всемогущий даровал мне тебя, дабы облегчить осуществление моих планов. Я составлю письмо в Совет Народных Комиссаров, а ты доставишь его в Москву и передашь Менжинскому. Постарайся быть убедительным. Твоя женщина останется у нас, поэтому ты не посмеешь схитрить…

Вот для чего я еще им нужен, пронеслось в голове у Вадима. Хорезмский лис и в этот раз выказал себя знатоком психологии. Зная, что Аннеке держат в бандитском стане, ее жених будет шелковым, как китайское покрывало — хочешь, овечьи кизяки в него заворачивай, хочешь, узлы вяжи, а хочешь под ноги стели.

— А если меня не послушают?

— Послушают… В Москве уже и так переполошились, ищут, кто похитил тело социалистического пророка. И тут явишься ты с моими требованиями… Они скромны: пусть мне вернут семью. На реквизированное имущество я не претендую. И тогда пророк водворится на свой законный постамент в деревянном святилище, и советские граждане будут, как прежде, поклоняться ему. Ты же получишь назад свою женщину, и никто не пострадает.

— А ты и твоя семья? Сбежите за границу?

Керим сморщился.

— Постыдное бегство — удел отверженных нечестивцев. Пускай Совнарком выпишет нам документ о реабилитации и позволит беспрепятственно покинуть страну. У меня в Лионском кредитном банке есть кое-какие сбережения… их хватит на всех родственников. Я обеспечу им безбедную жизнь на долгие годы, и мы не попросим у Советов ни копейки.

Гляди, как излагает! Сама беспорочность. Но знаем мы таких ангелоподобных правдолюбцев. Окопается в Париже или в Берлине, будет проживать награбленное и подпевать эмигрантам-антисоветчикам, заполонившим Европу. А коли денег с избытком, то польются они с его счетов на снабжение заговорщиков и диверсантов, которые лезут в Союз через любые щели, ровно клопы. Много их, толстосумов, херувимскими словесами прикрывающихся, осело в капиталистических мегаполисах. Набили кошельки деньжищами, а всё туда же — добродетель корчат, мать их за пятку…

Вадим Керимовым вракам не поверил ни на грамм. Этот злыдень на честность не способен. Добьется, чтобы вернули ему родню его поганую, а сам и Аннеке убьет, и сейф с начинкой увезет за бугор, чтобы там еще пуще нажиться.

Подумал об этом, и почудилось вдруг, что крутолобый из железного ящика подмигнул с хитринкой: правильно рассуждаешь, товарищ, дейвствуй!

И на Вадима как будто озарение снизошло, заговорил вдохновенно, словно лицедей на подмостках:

— А знаешь ли ты, падишах недоделанный, что я не просто чекист, а спецагент особой группы ОГПУ? Мы занимаемся изучением непознанного: практикуем передачу мыслей на р-расстояние, гипнотическое воздействие, р-регенерацию мертвых тканей…

Нарочно добавил в речь наукоемкости, чтобы звучала весче.

Керим подавил зевок.

— Я не для того прочел пять тысяч книг, чтобы верить в эти сказочки.

— Для обывателей, может быть, и сказочки, но… — Вадим выдержал театральную паузу, понизил голос до вкрадчивости. — В наших лабораториях месяц назад был р-разработан способ оживления умерших. Передача энергии посредством животного магнетизма производит эффект, схожий с гальваническим. Мертвая плоть насыщается электрическими токами и оживает. Метод бесконтактный, оборудования не требует. Предварительные опыты, которые мы проводили на протяжении двух лет, дали положительные р-результаты, и тело вождя изъяли из Мавзолея вовсе не для того, чтобы подретушировать к юбилею р-революции. Задумывался небывалый по масштабам эксперимент. Если бы не твое вмешательство, в октябре народ р-рукоплескал бы воскресшему гению…

С патетикой Вадим хватил через край, жег глаголом излишне выспренно и потому ненатурально. Но он и не надеялся провести Керима. Этот стреляный воробей — не какая-нибудь невольница из гарема, способная уверовать в побасенки из «Тысячи и одной ночи». Да и пусть. Куда важнее выбить его из колеи, подчинить своей воле хотя бы на секундочку.

И Керим клюнул. Вадим, встретившись с ним глазами, разглядел в его душе всколыхнувшиеся эмоции. Установив визуальный контакт, попробовал применить гипнотические экзерсисы, освоенные на занятиях в особой группе. Не получилось — Керим принадлежал к породе людей, наделенных стальной волей и невосприимчивых к месмеризму. Досадно, но Вадим был к этому готов и ждал реакции не на снотворный взгляд, а на произнесенные только что слова.

Дождался. Слова были именно такими, какие требовались.

— Хо-хо! — Борода Керима затрепыхалась, ледяное спокойствие сфинкса покинуло его. — Насмешил… Ты утверждаешь, что у вас могут сделать так, чтобы этот почтенный старец, — он показал на бронированный гроб, — восстал из мертвых?

— Да, утверждаю. А теперь представь, какие возможности это открывает. Когда я р-раскрою тебе методику, ты сумеешь воскресить своих жен, воинов… кого угодно!

Керим посуровел и поднял брошенную Вадимом винтовку. Передернул затвор.

— Керим-бек не потерпит насмешек! Или ты сейчас же сотворишь чудо, о котором говорил, или я убью тебя, а следом погибнет твоя женщина.

Бедная Аннеке! Она держалась, как могла, ее висок, куда упиралось дуло револьвера, наливался лиловостью, а лицо приобрело цвет арктического снега, среди которого она выросла. Если бы Вадим мог ее ободрить! Но он и сам не знал, чем обернется его затея, и опасался произносить лишнее, чтобы не насторожить врагов.

Наступило молчание. Все ждали развязки. Вадим простер ладони над ящиком и замогильно провыл:

— На арталом… куим… чеччин!

Множеством языков владел Керим-бек, но вряд ли среди них числился зырянский. Малый народец на далеком севере был близок к вымиранию, умирало и его наречие. Вадим когда-то ухватил несколько слов, не думал, что пригодятся.

— Оти, кык… куим!

Очень хотелось, чтобы Керим и его прислужница восприняли эти идиомы как магические заклинания. Но в любом случае, кульминация, наступившая вслед за утробным выкриком «куим!», удалась на славу.

Лобастый светоч, лежавший в ящике, разлепил веки, положил руки на низкие бортики, сел и осовело покрутил головой, блестевшей на солнце, как новогодний елочный шар.

Если бы с неба посыпалась манна или из-за холма появились легионы Александра Македонского, перемещенные сюда из античности на машине времени, это не поразило бы в такой степени вечно уравновешенного Керима. Он выпустил из рук винтовку и с вылезшими из орбит моргалами отшатнулся от сейфа, в котором восседал оживший покойник.

Еще более разительная перемена произошла с материалисткой Перепелкиной. Она раззявила рот, а револьвер в ее руке завихлялся, как танцор, выплясывающий шимми. Тут бы Аннеке подбить ее локтем снизу или, резко присев, двинуть в бок, но и сама лопарка, воззрившись на диво, утратила способность к шевелению.

Вадим все сделал за нее. Положившись на удачу, прыгнул, как барс, боднул Гюльчатай промеж выпуклостей и опрокинул на песок. Запоздало тарарахнул револьвер. Шмель, несущий смерть, прожужжал над плечом Аннеке и улетел в знойную синь.

Выведенный громом выстрела из состояния грогги, Керим качнулся к оброненной винтовке. Что ни говори, а самообладанию этого человека мог бы позавидовать сам Искандер Великий. Только что он пребывал в оцепенении, глядя на поднявшегося из гроба мертвеца, но в следующее мгновение уже готов был расстрелять его в упор, нимало не задумываясь, причинят ли земные пули урон возвращенцу с иного света.

Крутолобый, однако, оказался проворнее — в его руке появился компактный французский пистолетишко, припрятанный в кармане пиджака. Из черной дырочки вместе с со звонким «чпон-н!» вырвался букетик пламени, окутанный тучкой порохового дыма, и на халате Керима образовалась звездчатая пробоина. Сын последнего хорезмского хана зашатался, борода его вкупе с нижней губой отвисла, обнажив песочного цвета зубы. Монголоидные глаза неестественно распахнулись, зрачки поплыли вверх.

Вадим подобрал винтовку и проткнул Керима штыком насквозь.

Выжившей из ума гиеной закричала Гюльчатай. С еще не восстановившимся дыханием она, сидя на песке, стиснула рукоять револьвера обеими руками, повела вилявшей мушкой в сторону Вадима. Крутолобый резиновым чертиком выскочил из ящика и обрушил на ее темя несоразмерно большой кулак. Она выпустила оружие и повалилась на спину. В одну секунду с ней рухнул и ее царственный супруг. Они замерли, распростерши руки, сповно протягивая их друг к другу. Ни дать, ни взять, финал киноленты о несчастных влюбленных. Но Вадим, которого иной раз до озноба пробирала картинная смерть Веры Холодной на полотняном экране, не почувствовал сейчас ничего: ни жалости, ни содрогания от свершившейся трагедии.

Первое, что он сделал, — кинулся к Аннеке, отбросил упавшую на ее лоб прядь волос и заглянул в лицо.

— Она тебя не р-ранила?

Он видел, что Аннеке невредима, но хотел услышать ее голос.

— Нет… — пошевелила она сухим ртом. — Стрелять мимо… я жить… только испугаться…

Она так переволновалась, что с трудом проговаривала простейшие фразы. Но это ничего, отойдет.

К Вадиму подскакал человечек, вылезший из гроба. Он был смешной — весь как на шарнирах и потому сгибавшийся в самых неожиданных местах.

Вадим обнял его, как родного брата.

— Здравствуй, Пафнутий! Вот уж подарочек, так подарочек…

— Узнал меня ты как? — спросил человечек напевно.

Пафнутий входил в ту же особую группу и служил под началом у Барченко шестой год. Его прозвали «русским Гудини» за необыкновенную способность высвобождаться из любых оков, цепей, пут, а также запаянных и заколоченных гвоздями вместилищ. Провести в гробу сколько угодно времени было для него делом навычным. Пафнутий родился в семье одной из раскольничьих общин, где его сызмальства приучили корежить нормальный речевой строй, из-за чего он изъяснялся как бы навыворот. А еще среди его недальних предков были зыряне, от него Вадим и постиг азы этого исчезающего языка.

— Р-распознать тебя мудрено. Вырядился, как Яншин в «Р-ревизоре»… Я до последнего сомневался, ты или не ты, но надо было что-то делать…

Это была правда. Пафнутия загримировали ювелирно, а лежал он неподвижнее индийского йога, так что Вадим не сразу расстался с мыслью, что в гробу не мавзолейный поселенец, а живой и, кроме того, знакомый человек. Пришлось пойти на риск. Он на ломаном зырянском попросил Пафнутия встать на счет «три» и, как уже известно, не прогадал.

— Не знал я, правильно как, — заоправдывался Пафнутий, точно на него навесили Бог весть какие обвинения. — Не хотел испортить все. Лежал, мозгами ворочал… И тут ты: оти, кык, куим! Придумал отлично!

Он отклеил усы, бородку, стащил с головы маску, изготовленную из каучуковой пленки, и стал самим собой. Чужеродными деталями в его образе были только щегольский костюмчик и лакированные боты.

— Ты пролежать много часов, пока лететь из Москвы? — поразилась Аннеке, оглядывая металлическую коробку, в которой Пафнутий в буквальном смысле упал с неба.

— От Москвы зачем? До Самарканда в кабине долетел, лег потом уже. Аэроплан сбили когда, страшно было… Но стенки крепкие, выдержали, не ушибся даже.

— Да как ты вообще в Самарканд попал? Р-рассказывай! — потребовал Вадим, для которого в этой истории оставалось еще немало пробелов.

Пафнутий, перескакивая с пятого на десятое, разъяснил, что московские агенты Керима давно попали в поле зрения ОГПУ, их пасли около года, выжидали. Было указание не трогать их, покуда не появится возможность выйти на самого Керима. Когда пришла депеша от Вранича и выяснилось, что Керим затесался в экспедицию, зубры угро арестовали одного из агентов, да так, что прочие об этом не узнали. Арестованный выдал на Лубянке всю сеть и сознался в том, что Керим задумал похитить переправленное в лабораторию тело вождя. Сей же час была устроена засада, и похитителей повязали прямо возле стеклянного колпака, под которым на прозекторском столе почивала мумия величайшего в мире госдеятеля. Над мумией уже который день трудились физиологи — латали, штопали, подмазывали, проще говоря, придавали ей кондиционный вид накануне предстоящей круглой годовщины революции. Охрану лаборатории нарочно ослабили, чтобы у керимовцев и мысли не возникло отказаться от своего намерения.

Покусившихся на священное схватили всех до единого. В ночь после ареста вытрясли из них подробности операции, а заодно явки, пароли и адреса, благодаря которым удалось в кратчайшие сроки ликвидировать столичную паутину Керима. Но он со своими телохранителями, а правильнее сказать, телохранительницами, продолжал обретаться в Южном Туркестане. Разработкой плана по устранению опаснейшего басмача занялся лично Вячеслав Рудольфович Менжинский, председатель Главного политического управления. Он уже заготовил циркуляр, коим предписывалось изыскать и перебросить в район крепости Янги-Таш кавалерийскую сотню, но Барченко предложил другой вариант.

— Поелику не ведаем точного числа мятежников и их укрывища, — сказал он, — несть резону атаковать в лоб. Зачнем гонять стрельцов взад-вперед, измотаем силы, а Керим, для которого пустыня есмь кров родимый, все едино увильнет, а того паче внезапными наскоками обескровит что сотню, что эскадрон, что цельный полк.

Посему благоразумнее было б захватить нечестивца врасплох, для чего составил хитромудрый Александр Васильевич таковое предначертание. Пусть Керим думает, что обвел всех вокруг пальца.

Сейф, собранный по рисунку Вранича, доставили в Самарканд. Сопровождали его пять обученных бойцов ОГПУ, шестой сидел за шгтурвалом. Имелся еще и седьмой — Пафнутий, — которого нарядили в партикулярный костюм, загримировали и уложили в ящик, снабдив пистолетом и гранатами, запрятанными под подушку.

Замысел заключался в следующем. Аэроплан должен был сесть близ крепости. Особистам под видом рабочих и сопровождающих приказывалось выгрузить сейф и оценить численность противника. Они были вооружены по последнему слову техники — ручные пулеметы, скорострельные автоматические пистолеты, слезоточивый порошок, придуманный в Америке и активно применявшийся с начала двадцатых годов. Все это, помноженное на внезапность, должно было, по мысли Барченко, помочь гэпэушникам покончить с бандой Керима, сколь бы многочисленной она ни являлась. Важнейшая функция отводилась Пафнутию — на его исход из гроба делалась главная ставка. Шеф не без оснований полагал, что на Керимовых рубак, не блиставших образованностью, это опереточное представление окажет парализующее воздействие.

Все бы, может, и пошло по задуманному, если б не перестраховщик-пилот. Не увидев среди встречавших аэроплан ни Вадима, ни Вранича, ни красноармейев, он заподозрил, что Керим уже расправился с ними и не станет церемониться с прибывшим отрядом. Группу сопровождения могли скосить уже на выходе из кабины.

В салоне (Пафнутий слышал это через проверченную для дыхания дырочку в крышке ящика) разгорелась грызня. Одни стояли за то, чтобы повернуть в Самарканд за подкреплением, другие — чтобы следовать утвержденным инструкциям и совершить посадку. В это время басмачи вывели серба, и он прокричал свое предостережение. Это решило спор в пользу осторожных. На борту был запас динамитных шашек, и кто-то надумал накрыть банду посредством бомбардировки. Как известно, Керим сумел избегнуть смерти и подбить аэроплан, тот взорвался вместе со всем экипажем, исключая сокрытого в сейфе Пафнутия.

— Ну вы и наворотили! — вынес заключение Вадим, дослушав невеселую повесть. — Цвет политуправления положили ни за что, ни про что!

Радовало лишь то, что среди погибших не значилось никого из собратьев по особой группе. В пилотском кресле сидел не Макар, а не знакомый Вадиму летун. Имена остальных бойцов тоже не говорили ни о чем. Но это не значило, что на их загубленные жизни можно было начхать.

— Не я воротил. — Пафнутий состроил повинную гримаску и растопырил длинные руки, вылезшие из пиджачных рукавов. — Согласья нет в товарищах когда, пойдет ли что на лад?

— Ты б еще Пушкиным прикрылся, — заворчал Вадим, но наезжать на приятеля не стал. В чем было виноватить горе-Гудини, если тот свою задачу выполнил до точки? Лежал себе и лежал, как приказано. А что другие обмишулились, так это уже их оплошка.

Коли вдуматься, полег цвет политуправления все ж таки не зазря. План шефа хоть и своеобычно, но сработал: нет уже ни Керима, ни его банды. Только Гюльчатай уцелела.

Жива ли, кстати? Вадим шагнул к ней, чтобы проверить, но она, словно уловив его намерение, отлепилась от песка, мутно посмотрела сначала на убитого Керима, потом на стоявших перед ней победителей.

— Связать ее не мешает ли? — зашептал Пафнутий Вадиму.

Она услышала, перекривилась.

— Не надо связывать… Хотите сделку? До Алтынкана вам не добраться. Лошадей нет, верблюдов тоже, а пешком без воды — верная гибель.

Пока шло протвостояние с Керимом, Вадим действовал по ситуации и не загадывал, что будет после. Он и теперь считал, что самое трудное позади, а остальное устроится само собой.

— Не запугивай! Аэроплан не прилетит обратно в Самарканд, и сегодня-завтра там забьют тревогу. Пошлют людей на р-розыски, дойдут до крепости, и все образуется.

Гюльчатай удостоила это бравое заявление горьким смешком.

— Они будут ждать дня два, не меньше. А сколько занимает путь сюда от Самарканда, помнишь? Вы сдохнете от жажды. Если тебе надоела жизнь, я не настаиваю. «Настоящий борец за социалистическое будущее должен быть готов к самопожертвованию. Положить самое себя на алтарь победы — вот истинный подвиг, достойный коммунара».

Последнее она процитировала с особой язвительностью.

Ехидна! Раздавить бы, но в том-то и штука, что ее обидные слова — не пустой звук. Вадим обмыслил их. Все запасы воды и еды завалены камнями, и не факт, что уцелели после взрыва аэроплана. Добираться до них — дурное дело. Только время убьешь, а в итоге можешь получить фигу на постном масле.

Пешкодралом до Алтынкана без воды не дотопать. А где ее взять, воду? Павлуха перебивался, облизывая сырые стены подземного хода. Но он был один и не вылезал на поверхность, под всесожигающее солнце. Влаги в подземелье ничтожно мало, фляги ею не наполнишь. А других источников на обозримом пространстве нет. Так что кругом права дерзостная сучка: издыхать им тут, коли не откроет она некоего секрета, которым, как видно, владеет.

Аннеке в переговоры не вступала, отмалчивалась. Ей, совершившей переход через пески и познавшей все коварство пустыни, спорить было не о чем. Храбрился только Пафнутий. Он еще не обвыкся здесь и плохо представлял себе, с чем столкнулся.

— Ночами идти если, легче будет. Винтовки есть, пистолеты, наганы… Какого-никакого зверя добудем: пойдет и на пищу, и кровь пить можно…

Вадим приструнил его. Тоже мне специалист по выживанию! Из цепей и колодок высвободиться — это ему запросто, а того не уразумеет, что пустыню, как и сильного супротивника на поле боя, шапками не закидать. Теплая кровь на жаре — так себе питье. От нее с непривычки нутро наизнанку вывернет, еще скорее обезводишься.

— Нечего турусы р-разводить, — сказал он Пафнутию. И далее говорил уже с одной лишь Гюльчатай: — Что за сделка? Только учти: больше ты меня не проведешь.

— Хочешь, верь, хочешь, не верь, — отозвалась она безэмоционально. — Но, кроме меня, вам помочь некому.

— Тогда не тяни!

Он рванул ее за руку, поставил перед собой, чтобы смотреть прямо в глаза. Не прочитал в них ничего потайного. Хотел было применить гипноз, но она, как и ее муж, оказалась крепким орешком, зашторила мысли непрозрачным занавесом.

Заговорила ровно, без извивов:

— В трех верстах отсюда есть оазис. Пальмы, родник — все, как полагается. Места здесь почти нехоженные, поэтому о нем мало кто знает. У Керима там лагерь оборудован, оттуда мы и выдвигались, когда надо было вылазку сделать.

— Значит, в этом оазисе и продовольствие хранится?

— Да. Еще оружие, боеприпасы, кони пасутся… Если дойдете до него, считайте, что спаслись.

— Где он? Укажи дорогу!

— Я вам карту нарисую, по ней сориентируетесь. Но взамен… — Гюльчатай примолкла.

— Что взамен? Жизнь тебе сохранить и на свободу отпустить? Я согласен.

Вадим не помышлял о том, чтобы ее обмануть. Пускай себе живет. Без своего господаря она — ноль без палочки. Останется в Туркестане — рано или поздно попадет в застенки, а улизнет за границу — баба, как говорится, с возу.

Но она огласила другое требование, неожиданное:

— Свобода мне не нужна, да и жить незачем. В древности, когда умирал великий правитель, вместе с ним умирали и его жены. Керим не был правителем, но по-своему он был велик… Помогите мне перенести его вон туда, — она показала на нагромождение бесформенных кирпичных блоков, образовавших в углу бывшей крепости подобие навеса, — и дайте гранату. Это и есть мое условие.

Вадим задумался. Лукавит, не лукавит? От нее всего можно ожидать. Но вскоре придумал выход. Пока она рисовала карту, он и Пафнутий перетащили убитого Керима под крышу, которая грозила подломиться под собственной тяжестью. Гранату Вадим закопал в хлам, рассчитав, что Перепелкиной понадобится не менее двух минут, чтобы до нее дорыться. Приказал своим отойти от развалин. Взял намалеванный на носовом платке чертежик, где кружочком был обозначен оазис, а стрелочками — путь, ведущий к нему.

— Это русло сухой реки, — Гюльчатай нарисовала угольком кривую линию вдоль стрелочек. — Идите по нему, не собьетесь.

Вроде все понятно и похоже на правду. Вадим спрятал платок в карман, объяснил, где искать гранату. Гюльчатай благодарить не стала, он тоже воздержался от расшаркиваний и слезливых прощаний. Держал в уме, что, даже помогая ему, она не перестает быть врагом.

— Иди. А то супруг твой, поди, заждался…

На этот словесный тычок она никак не ответила и скрылась под нависшими обломками. Вадим, не теряя драгоценных секунд, побежал к ожидавшим его Аннеке и Пафнутию. Присоединившись к ним, обернулся. Расстояние приличное, граната не долетит, а коль вздумается Перепелкиной чудить, пуль для нее предостаточно. Выбежит из своего укрытия — окажется как на ладони.

Она не выбежала. Троица во главе с Вадимом отдалилась еще на два десятка шагов, когда под кирпичными завалами рокотнуло и из всех щелей повалил смешанный с пылью дым. Взрыв лимонки разметал уцелевшие во время падения аэроплана подпоры, и все, что еще оставалось от крепости Янги-Таш, сплющилось, вросло в песок. Античная цитадель, простоявшая под солнцем более двух тысяч лет, прекратила свое существование.

Глава X,

где протагонист нашей повести превращается в горстку пепла

Двое мужчин и одна женщина шли через пустыню. Шли еле-еле, изводимые сухим и нестерпимым жаром. Они устали, у них не было ни капли воды, а цель, к которой они стремились, все никак не показывалась на горизонте.

Вадим корил себя за поспешность. Надо было дождаться заката, выйти с вечерней прохладой. В темноте он читал бы карту так же легко, как на свету, а спутники следовали бы за ним, как за поводырем. Но провести еще несколько часов у холма, ставшего братской могилой для Керима с его гаремом, — нет! Хотелось уйти как можно дальше и как можно скорее.

Стрелочки, обозначенные на грязно-белой материи, уводили на юго-запад. В этом направлении Вадим прежде отходил от лагеря не далее, чем на километр, и не знал о существовании безводного русла. Оно отыскалось быстро, его расположение в точности соответствовало пометке, сделанной на карте. Это не могло не обнадежить. Вадиму все еще не верилось в прекраснодушие подставной инструкторши. Пусть она настолько любила Керима, что согласилась умереть вместе с ним, но неужто отказалась от мести? Вадим пытался проникнуть в лабиринты ее логики, находил достаточно оправданий ее поведению, но сам же их и опровергал. О слабой половине человечества он имел вполне ясное представление, научился определять различные типы женского характера и на основании опыта пришел к заключению, что Гюльчатай была хитрозадой злючкой, умевшей маскироваться под кого угодно. У таких всегда припрятан камень за пазухой, и они не преминут его бросить, чтобы наказать обидчика. Даже с того света.

Но пока не было повода упрекнуть Перепелкину в намерении подложить посмретную свинью. Они шли по дну широкой и глубокой канавы, где, быть может, еще недавно плескалась речная водица, и думали каждый о своем. Пафнутий раз за разом взглядывал через плечо — ждал, простак, что над барханами появится второй аэроплан, посланный на поиски первого. Какое там! Если и есть в Самарканде еще одни летательный аппарат, то страшно представить, сколько подписей надобно собрать, чтобы услать его в незапланированный рейс.

Аннеке брела, пригорюнившись. Внучка лопарского шамана, наделенная природным чутьем, она, наверное, старалась разглядеть и, что важнее, расшифровать смутные картины будущего. И судя по той пасмурности, что лежала на полудетском лице, ее одолевали отнюдь не радостные предчувствия.

Вадим же усиленно настраивал себя на мажорный лад. Выше нос! Дойдем до оазиса (непременно дойдем!), напьемся вдосталь из хрустального ключа, окатим друг дружку студеной водой, смоем пот и усталость. А потом взнуздаем коней и поскачем в Алтынкан — к людям, к жилью, к мирному укладу. А еще чуть погодя состоится возвращение в Москву, и этот азиатский ад покажется дурным сновидением.

Белое солнце пустыни прожаривало до костей. Поскольку оно стояло почти в зените, канава являлась плохой защитой, а вскоре ее пришлось покинуть, так как стрелочки на карте указывали в сторону. Оазис должен был находиться в какой-нибудь версте или в полутора, но все трое уже вконец измотались и едва переставляли ноги.

Вадим объявил привал. Все повалились, как подкошенные, распугали тушанчиков и ящериц. Пафнутий давно уже избавился от своего пиджачка, а сейчас стащил и жилетку, намотал ее на голову, сделавшись похожим на эмира или халифа. Вадим воткнул в песок три винтовки штыками вниз, распялил на прикладах паранджу и устроил тем самым подобие тента. Под ним и спрятались, тесно сдвинувшись плечами.

— Попить бы… Во рту пересохло, — пожаловалась Аннеке.

Будь воля Вадима, он бы выдоил для нее вон то облачко, что проплывало мимо солнца и, к сожалению, не заслоняло накаленный небесный горн ни одним из своих отростков. Все, чем можно было поддержать любимую, выразилось в нескольких словах:

— Еще немножко. Надо дойти, и воды будет хоть залейся.

— Я не дойду, — с печалью проговорила она. — Сил нет.

— Тогда я тебя понесу!

Он подхватил ее под спину и под коленки, приподнял. Маленькая Аннеке всегда казалась ему невесомой, но в этот раз ее худенькое тело как будто налилось ртутью. Вадим преодолел с ношей метров пять и остановился, дыша, как загнанный мул.

— Оставь меня, — попросила Аннеке. — А то и сам не дойти.

Вадим стиснул челюсти, дождался, пока легкие отпустит судорога, и пошел дальше. Им владело искушение ускорить шаг, чтобы побыстрее выбраться из гибельной песчаной безбрежности, но это было бы нерационально. Торопливость чревата нарушением дыхательного ритма и, как следствие, частыми остановками. Лучше идти медленнее, зато без передышек. Тише едешь — дальше будешь, как гласит пословица.

Но даже при ходьбе в правильно выбранном темпе хватило его минуты на три. Захекался, ноги отяжелели, а руки непреодолимо тянуло книзу. Благодарение Пафнутию — подскочил, перехватил Аннеке, пронес немного сам. Вадим волочился сзади, таща снаряжение, и тупо пережевывал одну и ту же мыслишку, набившую оскомину и горчившую, как неспелая ягода: все-таки обштопала мерзостная злыдня Гюльчатай, на верную смерть послала. Нет никакого озазиса, или он так далеко, что до него и за неделю не дохромаешь.

Но не ложиться же помирать! Вадим никогда бы не позволил себе и друзьям пораженческого настроения. Меняясь с Пафнутием через каждые сто шагов, несли Аннеке еще около часа, после чего она заявила, что пойдет самостоятельно. И пошла, опираясь на винтовку, как на посох. Вадим восхищался ее мужеством и вновь, и вновь стыдился, вспоминая те минуты, когда, будучи в разлуке с нею, позволял себе думать о других женщинах.

Склонившись к западу, солнце лупило в глаза, а жара все не спадала. Пафнутий сдал, пополз на карачках. Вадим отобрал у него все вещи и согнулся под ними, как немощный старик. Зато у Аннеке открылось второе дыхание, она вышагивала вперед, словно в ней работал механизм с длительным заводом. И когда изнеможение придавило мужчин к песку так, что они не могли уже продвинуться ни на метр, до них, как из космоса, донесся ее голос:

— Есть! Дойти! Вот он!

Вадим, как барон Мюнхгаузен, дернул себя за чуб, привел в вертикальное положение. Подковылял к Аннеке, которая стояла на высоком гребне, и увидел внизу изумрудную долину.

Вначале подумал, что это мираж. Не может же быть, чтобы вся эта живая буйствующая красотища в действительности существовала посреди омертвелой пустыни! Но долина, по мере приближения к ней, не рассеивалась, не расползалась, как прогнивший ситец, не распадалась на точки и пятна, подобно полотнам импрессионистов. Вадим не сошел, а буквально скатился с гребня, переступил через барьер из верблюжьей колючки и первым очутился в сказке.

Да, это был самый что ни на есть настоящий оазис — красочный, живописный, будто сошедший со страницы иллюстраированного журнала. Шумела и трепыхалась под ветром сочная растительность. Каких только деревьев и кустарников здесь не было! Возносили к небесам свои огромные кроны раскидистые чинары высотою под тридцать метров. Среди них стояли и молодые, безупречные на вид, и старые дуплистые, с кривыми ветвями и стволами в два обхвата. Зеленоватая кора на них шелушилась, отпадала мелкими чешуйками, открывая взорам светлые пятнышки. Сквозь строй гигантов проглядывал скромный барбарис, а рядом мостились яблони, финиковые пальмы, грецкий орех…

Под стать изобилию флоры было и многообразие животного мира: от дерева к дереву перебегали пугливые джейраны, мелькали рыжие хвосты лисиц, а на берегу ручья, струившегося среди куп шиповника, стоял, сжавшись, зверь, похожий на рысь, но с несоразмерно большими ушами и ассиметричным туловом — он припал к земле, подогнув передние костистые лапы, а задние — атлетичные и толстые, как у кенгуру, — напряг, оттопырив округлое гузно. В полутьме, под сенью листвы, поблескивали острые зубы. Такими и руку оттяпать недолго.

Истомленный жаждой Вадим без страха шагнул к зверю и занес винтовку, метя штыком в желтую ушастую голову. Котяра громко зашипел, злобно сверкнул малахитовыми кляксами, утопавшими в шерсти, которая покрывала круглую морду, и, совершив невероятный скачок, скрылся в барбарисовых дебрях.

Пафнутий разразился трескучим панегириком по адресу своих сектантских богов, которым перестал поколняться с того дня, как вступил в ряды особой группы, и, не снимая накрахмаленной рубахи, сунулся в ручей. Он лег на брюхо и плескался, как морж, фырча и разбрасывая прозрачный бисер. Вадим и Аннеке улеглись в шелковую мураву, устилавшую бережок, и по-животному припали к воде. Она была ошеломляюще холодной и неописуемо вкусной. Вадим макался в нее всем лицом, хлебал, глотал и был настроен выпить не меньше цистерны.

Пафнутий ткнулся лбом в дно ручья, втянул в рот вместе с влагой кудель из подводных травинок, поперхнулся, но это совсем не умерило его радости.

— Ай, хорошо! — прошамкал он, выхлестываясь из кристальных струй. — Неги такой не сыскать нигде… Родился заново я!

Переполненный желудок распирало, но Вадим отвалился от ручья лишь тогда, когда почувствовал, что вода стоит уже где-то в пищеводе, подступая к горлу. Он перекатился на спину и раскинул руки. Свет заходящего солнца просеивался сквозь листья и уже не обжигал кожу, а ластился, как бы выпрашивая прощение за причиненные ранее неудобства.

Аннеке сидела рядом и выжимала намоченные в ручье косички. Смешная она была в эту минуту и вместе с тем необыкновенно соблазнительная. Вадим, мигом позабывший о перенесенных испытаниях, подумал, что, кабы не присутствие Пафнутия, оазис мог бы стать удобным пансионом на двоих — как парадиз для Адама с Евой. Нарядный лесок, щебет пташек, журчащий ключ — чем не островок счастья в беспокойном мире? Неплохо было бы задержаться здесь на денек, два, три — восстановиться после тягот, прийти к душевной и физической гармонии.

Мечты, мечты… Пафнутий, облепленный мокрой одеждой, вылез из воды, отряхнулся и прервал буколические грезы практическим замечанием:

— Докултыхали сюда — свезло. Выйти к людям как теперь?

Ответом ему послужило просочившееся из зарослей ржание. Вадим, держа заряженную винтовку у плеча, пошел на звук и, примяв высокую траву, вышел на лужайку, где паслись пять лошадок. Они скосили на незнакомца лиловые лупалки, но не отпрянули, не побежали, все так же апатично пощипывали смачные стебли. По всему видно, что смирные, приучены к человеческому господству, и будут повиноваться, как миленькие, любому, кто возьмет их за узду.

Не обманула! Как обещала, так и есть: и оазис, и ручей, и лошади. В груди у Вадима заскреблось жесткой ворсистой лапкой чувство вины перед Гюльчатай. Не такой уж гадиной она была, как выясняется. Имела представление о чести и сполна расплатилась за оказанную ей услугу.

Неслышно вышедшая на поляну Аннеке сказала:

— Мне кажется, она любить тебя. Керима — сильно, но и тебя чуть-чуть. Иначе не делать бы столько подарков…

Промолвила без ревности. А и к кому ревновать — к покойнице?

Вадим ничего не ответил. Расположение женщин не раз спасало его в сложных передрягах. Он был своего рода лермонтовским Печориным, для которого любовные победы становились отчасти победами спортивными, игрой, где он проверял себя и часто извлекал вполне меркантильную выгоду. Но Аннеке не нужно знать об этом. Отношения с ней — особая статья, тут не до игрушек.

— Вы там где? — прилетел из рощи тенорок Пафнутия. — Ко мне идите!

Раздвигая кусты, они дошли до большущего клена, смахивавшего на вросшую в поднебесье разлохмаченную гору. Вадим не удивился, обнаружив в оазисе многоообразие растительной природы. Семена деревьев занесло сюда не ветром — расстояние до обитаемых земель чересчур велико. Зато у родника среди пустыни всегда изобилуют птицы, приземляющиеся к воде. Они и переносят в себе зерна, семечки, орешки — те, не успев перевариться, попадают в благодатную почву и прорастают.

Под кленом стояла сложенная из неотесанных бревен хибара. Окон нет, щелястая дверь закрыта на крючок. Вадим откинул его и вошел внутрь.

В хибаре высились штабели дощатых ящиков и ящичков. Некоторые были промышленной работы — с клеймами иностранных фирм, другие сбиты вручную, как придется.

— Да это склад! — Вадим сшиб прикладом крышку с ближайшего ящика. — Патроны!

Перед ним в завитках древесной стружки лежали плоские коробки с пулеметными лентами. Пафнутий вскрыл ящик побольше — там были уложены в ряд пахнущие смазкой винтовки.

— Богатый арсенал! — Вадим на глаз оценил количество ящиков с одинаковой оружейной маркировкой. — То-то Мокрый обрадуется!

Пафнутий взъерошенным зверьком шнырял между штабелей.

— Ничего нет больше?

— А что ты еще хотел?

— Еды… А, вот! — Он вытащил поврежденную в нескольких местах грызунами картонную коробку, из нее посыпались порыжелые жестяные банки. — Кофе, чай…

— Еще тушенка, — подхватил Вадим, располосовав штыком соседнюю упаковку. — Американская. Мы бы на этой шамовке год прожили!

— Знатное логово! — Пафнутий продырявил ножом банку с тушенкой, слизал с лезвия бляшки жира. — М-м! Как в столовке у нас в ОГПУ!

Насчет столовки он загнул, разнообразием блюд Керимов амбар не баловал, но сравнение с логовом — это в точку. Вот они, настоящие волки в человечьих обличьях, сбежавшие в пустыню после революционной бури. Нашли себе пристанище и засели, надеясь переждать лихолетье. Пробавлялись набегами на мирные селения, надеялись на возврат к старым порядкам. Но не бывать этому, господа хищники! Все ваши сроки вышли, а поворота к прошлому не произойдет, хоть из шкур своих серых повылазьте. Добьет Красная Армия остатки ваших стай, и помину от вас не останется.

Обойдя весь склад, Вадим остановился в дверях. Провизия, боеприпасы — все это пригодится, но не отпускала догадка, что в хибаре утаено еще что-то, более ценное.

— А это? — Аннеке дотронулась до железного куба, сокрытого за пирамидой ящиков с «British coffee».

Молодец, зоркая! Вадим потащил куб к себе, открылась сделанная мелом надпись на торце: «Архивъ». Надо полагать, здесь документация, подтверждающая связи Керима с зарубежьем, — переписка с иностранными эмиссарами, поставлявшими ему вооружение и прочее довольствие и дававшими задания касательно диверсий на советской территории. Бог знает, сколько полезной информации в этой шкатулке Пандоры! Надо всенепременно передать ее в руки коллег по главполитуправлению. Спецы разберутся, потянут за нужные нити, выловят наводнивших Восток враждебных агентов…

Пафнутий оглядел находку, приподнял ее, покачал на ладонях, прикидывая вес, и проявил наблюдательность:

— Легок больно. И проверчены дырки зачем-то…

Наличие дырок, которыми одна из сторон куба была истыкана, словно швейцарский сыр, Вадим объяснить затруднился. Что до малого веса, то это скверный признак. Нельзя исключать, что предусмотрительный Керим, внедряясь в экспедицию Вранича, осознавал степень риска и понимал, что может сгинуть, поэтому перепрятал архив в более надежное место или попросту уничтожил его, чтобы не подставлять союзников.

— Сейчас проверим!

Вадим влепил прикладом по кубу, вследствие чего на крышке образовалась заметная вмятина. Замок, однако, не поддался.

— Рванем, может? — предложил Пафнутий и потянулся к гранатам.

— Не надо, — попросила Аннеке, почему-то поежившись. — Отвезем в управление, пусть там открывают.

Но Вадим уже завелся. При всех своих сверхспособностях он сейчас не чувствовал опасности, поскольку был одержим желанием поскорее взглянуть на бумаги неуловимого басмача, так долго терроризировавшего весь Южный Туркестан.

— К черту! Откроем сами…

Он поднял куб и долбанул им о ребро ящика с патронами. Еще, еще… Куб был изготовлен не из крупповской стали, посему, хоть и с неохотой, но сдался — внутри щелкнуло, и крышка, освободившись от замка, приподнялась на пару дюймов. Вадим поддел ее, откинул, заглянул внутрь.

На дне выстланной плюшем квадратной ячейки что-то лежало, прикрытое вощеным листом. Вадим сдернул лист правой рукой и протянул левую, чтобы взять содержимое.

Пестрая спираль, напоминавшая моток оплетенного изоляцией провода, с молниеносной быстротой развернулась, и перед глазами Вадима закачалась раскрытая пасть змеи. Это была особь длиной приблизительно в полметра, покрытая ребристой чешуей, с белыми пятнами и зигзагообразной продольной чертой вдоль туловища. Когда она вынырнула из куба, послышался громкий шуршащий звук, будто терлись зазубренные кольца.

Вадим уставился на нее, а она, раздраженная только что устроенной им тряской, изогнулась крюком и клюнула его в неосмотрительно выставленную руку. Выемку между большим и указательным пальцами пронзила боль. Жутко закричала Аннеке. Она дернула Вадима назад, и он, не устояв на ногах, перевалился через порожек лачуги, упал в мягкие травы.

Бац! Бац! Бац! Пафнутий, выхватив из кармана пожамканных брюк французский пистолет, сажал в змею пулю за пулей. Она увертывалась, и ему пришлось разрядить всю обойму. Только заключительным выстрелом он сумел размозжить приплюснутую омерзительную баклушку.

Вадим, полусидя в мятлике и чабреце, видел, как на вздымавшемся над гранью куба трубкообразном тельце лопнул темно-алый бутон, разорвался на тысячу безобразных лепестков. И тотчас обезглавленная змея толстой веревкой упала вниз и скрылась в кубе.

Аннеке схватила Вадима за пострадавшую руку.

— Она тебя укусить?

— Да… немного.

Вадим не хотел никого волновать, но отдавал себе отчет в том, что дело нешуточное. На прокушенном кожном покрове багровели две точки — отметины от кинжально-острых зубов. Если змея ядовитая, токсин уже проник в кровь.

Да… переоценил он благородство Гюльчатай. Она и после смерти смогла нанести ему удар. И Керим хорош. Возможно, никогда не существовало в природе архива банды, но какова приманка! Не нашлось бы чекиста, который бы на нее не попался. Предвидел старый потрошитель, что кто-нибудь нагрянет в его берлогу, и подстроил восхитительную западню. Гюльчатай знала о ней, но не обмолвилась ни словом. Месть свершилась.

Вадим жадно вцеловался губами сразу в обе ранки, стал вытягивать из них кровяные сгустки и сплевывать в траву. В плечах заныло, в голове появился неясный шум, а сердце заколотилось, как барабан. Это начинал действовать яд.

— Дай мне! — Аннеке сама прильнула губками к руке Вадима; он попытался отстранить ее, но ощутил неприятную одеревенелость в мышцах.

Пафнутий перезарядил пистолет и опасливо заглянул в куб. Удостоверился, что других змей там нет, обошел весь склад, присматриваясь и прислушиваясь.

— Идем отсюда… подальше… к лошадям… — выговорил Вадим в три приема, приложив немало усилий.

Навалилась болезненная слабость, он поднялся лишь с помощью Пафнутия. Аннеке еще продолжала высасывать яд, Вадим остановил ее:

— Хватит… Что попало, то попало.

Он ватно переступал с ноги на ногу, раскачиваясь вперед-назад. В голове стучал молот, вздувшиеся жилки на висках пульсировали, складывалось ощущение, что череп перетянули проволокой и пустили по ней электричество.

Аннеке и Пафнутий придерживали Вадима с двух сторон и так довели до лужайки, где паслись лошади. Здесь он мешком опустился под чинарой, выхрипел сквозь пузырившуюся слюну:

— Бросьте меня… Скачите вдвоем в Алтынкан, приведите солдат…

Разумеется, они его не послушали. Пафнутий нашел в кустах седла, стремена и прочую кавалерийскую амуницию, принялся живо затягивать на лошадях шлейки. Аннеке неотлучно сидела возле Вадима, гладила его раненую руку, нашептывала слова поддержки:

— Ты выздороветь! Мы доехать до кишлак, найти доктор… он тебя вылечить!

Переживает, бедная. Еще бы! Случись с ней что-либо подобное, он бы тоже с ума сходил от волнения. Одно радует: ни она, ни Пафнутий не впадают в растерянность, настроены на решительные действия.

Задерживаться в оазисе нельзя — марш-марш!

Взнуздав лошадей, Пафнутий наполнил в ручье три вместительные фляги, обвешался ими, как бомбами. Аннеке, на минутку оставив Вадима в теньке, наскоро собрала дорожную сумку: положила в нее две банки тушенки, насыпала винтовочных патронов. Хоть и покончено с бандой Керима, но в пустыне могут попасться и другие лихоимцы. Опять же, и четвероногих хищников со счета сбрасывать не стоит.

Вадим упорно гнал из затуманенного мозга мысли, что по пути придется от кого-то отстреливаться. Боец из него сейчас никчемушный — в глазах двоится, руки ходят ходуном.

Пафнутий подвел к нему покладтистую на вид лошадку с длинной гривой, в которой запутались древесные листья. Вадим вставил ослабелую ногу в стремя, напрягся, чтобы вскочить в седло, но подпрыгнуть так и не смог — полусогнутые коленки не желали распрямляться, а тяжесть в груди, в животе, в чреслах все копилась и копилась, становясь непреодолимой.

— Эх-х! — Пафнутий подсадил его, закинул в седло. — Держись!

Вадим угнездился неловко, его мотало, он вцепился в холку. Лошадка, чуя странное состояние всадника, прядала ушами и беспокойно всхрапывала.

— Тпр-ру!.. — выдавил из себя Вадим и пошлепал ее по лоснившемуся боку. — Не бойся…

Пафнутий и Аннеке оседлали двух других лошадей, и недлинная кавалькада выехала из оазиса. Сию же секунду она попала под лучи почти зашедшего солнца, и по песку протянулись многометровые шлейфы, принявшие в расстроенном воображении Вадима вид змееподобных чудищ.

Через полчаса должна наступить ночь. Кто поведет отряд в кромешной мгле? Вадим напрягал зрение, но оно гасло, как задуваемая свеча. Счастье еще, что Пафнутий нашел на складе компас со светящимся циферблатом и подробную карту местности. Он определил курс и ехал впереди. За ним двигался Вадим, а замыкала цепочку Аннеке. Она удивительно ладно держалась в седле, несмотря на то, что не имела должной практики. Впрочем, у себя на Крайнем Севере ей частенько доводилось ездить верхом на оленях, так что приспособиться к лошади не составило большого труда.

Солнце зашло, но установившийся послезакатный холодок не освежил Вадима. Очевидно, немалая доза яда все же растеклась по организму и отравила его, потому что легче не становилось. Лошадка переступала плавно, но при каждом ее шаге в голову всаднику как будто вбивали зубило. Он уже ничего не видел, и Пафнутий привязал его лошадь к своей. А немного погодя Вадим начал сползать с седла, будучи не в силах удержаться.

Остановились. Пафнутий и Аннеке развели костер и держали совет, встревоженно глядя на своего немощного товарища, который лежал, едва улавливая то, о чем они говорили.

— Он не доехать! — выстанывала Аннеке, заламывая тонкие ручки. — Скачи один, приведи людей с повозкой…

— Туда-сюда обернусь пока, он преставится, — возражал Пафнутий.

Кончилось тем, что Вадиму влили в рот для бодрости полфляги воды, усадили на лошадь и привязали к ней, чтобы не упал. Переход через пустыню возобновился, Пафнутий поехал шибче, торопясь достичь кишлака, пока не наступило утро.

Как въезжали в Алтынкан, Вадим помнил плохо. Он не в состоянии был совершить ни единого движения и ежеминутно проваливался в забытье, где являлись ему невообразимо-ужасающие виденья, какие способна была породить разве что фантазия пациентов Бедлама. Над чернильными песками парили сисястые ундины, размахивали хоккейными клюшками и заходились от хохота, выставляя напоказ непомерной длины волчьи клычищи. Из ниоткуда возникал неохватный глиняный жбан, заткнутый смятой газетой «Правда Востока». Пробка вылетала, и из горловины жбана, окруженный дымным ореолом, высовывался калган редактора Бабскера, вещавшего скрипуче: «Помните, Вадим Сергеевич… чавк-чавк… наше издание призвано описывать самые светлые стороны советского бытия. Ничего низменного, ничего легковесного!» И тут же, в пику ему, из-за жбана показывалась укутанная в паранджу девица. Покачиваясь под неслышную музыку, она прнималась разоблачаться, скидывала с себя одежду слой за слоем, как ожившая луковица, и превращалась в Перепелкину, исполнявшую бесстыдный танец, сопровождаемый скабрезным хихиканьем невидимого Керима…

В этом-то чаду Вадим и доехал до кишлака. Его сняли с лошади, перенесли в домишко, где квартировал командир Мокрый. Отрядный фельдшер подхватил дизентерию, дневал и ночевал на толчке, поэтому прибежал местный коновал. Пафнутий и Аннеке, перебивая друг друга, рассказали ему о случившемся. Коновал по-русски понимал через пень-колоду, а отвечать мог только матерными ругательствами. Он дал понять, что дело дрянь. Велел принести миску кумыса и напоил им пострадавшего, чью голову придерживала Аннеке. Вадим послушно проглотил все, но через минуту его вырвало. Лекарь покачал седеющей головой и потрогал ноги пациента. Вадим знал, что при отравлении змеиным ядом конечности холодеют. Руки эскулапа показались ему горячими, как вынутые из огня головни.

Рана уже не кровоточила, зато опухла и приобрела синюшный оттенок, а лицо больного, наоборот, побелело. Коновал попросил детально описать змею, выслушал то, что ему сообщили Аннеке с Пафнутием, произнес: «Чхан илон, твою мат!» — и знаками выразил требование поскорее переправить Вадима в Самарканд. В кишлаке не нашлось противозмеиных средств, и даже сбить поднявшуюся температуру было нечем.

— Как вы тут жить?! — остервенело напустилась Аннеке на Мокрого. — Где медицина? Где лекарства?

— Медицина в городе, — отбрыкивался командир. — И аптеки там. А в пустыне где я тебе лекарства возьму? Фить!

Будучи осведомленным, кто такой Вадим, он опять был настроен сбагрить его из кишлака как можно скорее, чтобы не нести ответственность. Вообразите конфузию: гикнется на вверенной тебе территории человек из ОГПУ — и что тогда? Слетится особистская шатия, обвинит в диверсии, затерзает…

А когда Пафнутий достал такой же, как у Вадима, мандат, Мокрому, не боявшемуся ни басмачей, ни беляков, ни интервентов, стало воистину страшно. Стервятники-то, оказывается, уже слетаются. Прочь их, прочь! Спровадить в Самарканд с глаз долой, из сердца вон.

Мигом сыскалась арба с широкими колесами для лучшей проходимости. В нее запрягли наипервейших рысаков, даже своего сивку командир не пожалел. В арбу наметали соломы, застелили ее покрывалом, на которое со всеми предосторожностями уложили Вадима. Коновал, матерясь, настрого запретил беспокоить больного, сказал, что ехать надо без тряски, ровненько. Но как без тряски, когда дорог в пустыне нет и она на огромном своем протяжении покрыта бороздами? Пафнутий обещал сделать все, что от него зависело.

Поврежденную руку согнули в локте и накрепко затянули бинтом — это была уже рекомендация фельдшера, ненадолго выползшего из сортира. Последнее, что запечатлелось в затухавшем сознании Вадима, — Пафнутий, садящийся на место кучера и разбирающий вожжи, и Аннеке с лицом, на котором застыло отображение душевных мук. Ободрить бы ее, разогнать напряжение какой-нибудь шуткой или просто улыбнуться. Но ни один мускул не повиновался. Вадим лежал чурбан чурбаном, ощущая, как арба выезжает из кишлака под немилосердное солнце.

Аннеке побрызгала ему на лицо водой из фляжки и прикрыла платочком.

Дальше — все. Провал.

* * *

С 1925 года Узбекской ССР руководил выпускник медицинского факультета МГУ Владимир Иванов. При нем в Самарканде открылось десять новых амбулаторий и три больницы. В крупнейшей из них привезенного в бессознательном состоянии полумертвого гражданина Арсеньева приняли без долгих проволочек. Пафнутий показал верительные грамоты, прибавил, что означенный гражданин пострадал при выполнении задания сугубой государственной важности, и Вадима определили в отдельную палату, куда роем слетелись доктора и медсестры, взялись пичкать его сыворотками и микстурами.

Время было ночное, но дежурный врач разбудил спавшего в своей квартире виднейшего узбекского специалиста по змеиным укусам и срочно вызвал его в клинику. Специалист, получивший медицинское образование еще до первой русской революции, собрал консилиум, который заседал до утра. Аннеке хотела присутствовать, не пустили. Отогнали ее и от дверей Вадимовой палаты, объяснив, что у постели дежурит квалифицированная сиделка, а посторонним вход в корпус для тяжелобольных воспрещен. И вообще, пациент не при памяти, дышит на ладан — какие могут быть шуры-муры?

Оскорбленная Аннеке, не располагавшая гербовыми бумагами с подписями влиятельных лиц, вознамерилась просить заступничества у Пафнутия, однако он еще до света взял извозчика и уехал из больницы на почту, откуда отстучал телеграмму в Москву, поставив Барченко в известность о том, что произошло с агентом особой группы. В ожидании ответа он так и остался сидеть в телеграфном отделении, за столом, усыпанным исчерканными бланками. Покуривал цигарку и листал журнальные каталоги.

Утром Александр Васильевич отписал, что договорился с одним кремлевским токсикологом, тот согласен помочь и будет доставлен в Самарканд ближе к вечеру. Пафнутий получил инструкции: встретить его, поселить в гостиницу и ввести в курс дела. Ободренный известиями, «русский Гудини» вернулся в лечебницу и застал Аннеке в слезах. Она нажаловалась ему на черствый больничный персонал, который не пускал ее дальше гардеробной. Консилиум уже закончился, но ей ничего не сообщили о выводах, к которым пришли медики, и о намеченных способах лечения.

Пафнутий затеял бузу. Тыча мандаты направо и налево, дорвался до главного врача и выкатил ему претензию: на каком это, ежкин кот, основании скрываете состояние здоровья моего сослуживца? Вы хоть понимаете, трам-тарарам, с кем говорите? Да я вам, трах-тибидох, такую развеселую житуху сорганизую, что распоследние волосы на себе выдерете!

Пожилой главврач, на яйцеобразной голове которого росли редкие кустики, сдержал напор рассерженного посетителя и полюбопытствовал, доложил ли Пафнутий по инстанциям об имевшем место ЧП. Перестраховщик он был, этот лысенький. А может, кто-то из ведомственных шишек республики уже прознал о происшествии и выдал указания оберегать больного от вторжений. Периферийные руководители, как известно, не любят, когда в их вотчинах с присланными из Москвы службистами случается что-нибудь непредвиденное.

Пафнутий сказал, что по инстанциям доложено, но по глазам главврача, бегавшим за стеклышками пенсне, понял, что тот сделал это еще раньше. И протелефонировал, конечно, не в Москву, а в родные узбекистанские органы. И те ему спустили какой-то приказ, которого он придерживается, невзирая на грозность товарища из Спецотдела.

На требование Пафнутия предъявить Вадима плешивый Гиппократ ответствовал, что пациент пребывает в пограничном состоянии и находится на интенсивной терапии. Выживет или нет — ни один Нострадамус не предскажет. А вторгаться к нему сейчас — значит, ставить под угрозу реанимационные мероприятия. Главный больничник стоит на страже здоровья каждого, кто поступил к нему на излечение.

Окажись на месте Пафнутия Макар Чубатюк, он добился бы своего: наорал бы на больничную верхушку, обозвал бы всех сучьими потрохами, сунул бы под нос кустистому револьвер. Но Пафнутий не обладал дипломатическими талантами и после затянувшихся препирательств дал задний ход. Аннеке он пересказал заверения главврача, что как только больному полегчает, доступ к нему будет открыт.

Ее это мало утешило. Она сама пошла в кабинет плешивого, плакала навзрыд, умоляла допустить ее к Вадиму хоть на секундочку. Ее напоили валериановыми каплями и с извинениями выставили за дверь. Она совсем отчаялась, но Пафнутий рассказал ей о своих телеграфных переговорах с Москвой и заверил, что ждать теперь недолго.

— Не реви. Человек от Александра Васильевича вечером прилетит, шороху наведет в этой богадельне…

Дождались вечера. В сумерках трехместный аэроплан, вывалившись из облаков, зашел на посадку, коснулся колесами аэродромного покрытия, пробежал, умеряя скорость, остановился, и из него вышли, помимо пилота, двое гражданских, в одном из которых Пафнутий с Аннеке узнали шефа особой группы.

— Александр Васильевич! — вскрикнула Аннеке, падая ему на грудь, обтянутую кожаной летной курткой. — И вы здесь?..

Он галантно взял ее за локоток.

— Вельми переживая за житие Вадима Сергеевича, почел долгом отринуть суету сует и повлечь свою персоналию в оный иссушливый край. К тому ж достопочтенному Мефодию Романовичу в долгом перелете компанию составил.

И он повел перстами в сторону долговязого очкарика, прилетевшего вместе с ним. Это и был обещанный токсиколог.

Пафнутий хотел взять тарантас, чтобы с ветерком домчать новоприбывших до больницы. Барченко возразил, что в карете минулого далече не уедешь. Можно было воспользоваться общественным транспортом, но Самарканд располагал к тому времени всего пятнадцатью городскими автобусами. Шеф решил проблему просто: по телефону вызвал прямо на аэродром таксомотор, на нем и доехали.

Александр Васильевич по дороге не без интереса разглядывал незнакомый город. Готовясь к поездке, он наскоро проштудировал справочники и знал, что еще два года назад в Самарканде отсутстовали все атрибуты современного урбанизма: уличное освещение, тротуары, водопровод. За время правления Иванова столица республики преобразилась, в ней появились первые двухэтажные новостройки, дизельная электростанция, шелкомотальная и макаронная фабрики, мясокомбинат с холодильными установками, лимонадный и пивоваренный заводы… да много чего! Так что «Правда Востока», описывая индустриальные победы, отнюдь не лукавила.

Но сейчас шефу особой группы было не до любования самаркандскими красотами. Домчав на такси до больницы, он оставил Аннеке и Пафнутия в приемной, а сам, взяв с собою именитого токсиколога, прошествовал к главврачу. Перед такими визитерами тот должен был спасовать.

Но на вопрос Барченко о том, как чувствует себя Арсеньев, прозвучал убийственный ответ: упомянутый гражданин вопреки всем усилиям врачей три часа назад скончался от остановки сердца.

Пораженный вестью шеф потребовал выдать тело умершего для проведения квалифицированного вскрытия. На что главврач ответил, что вскрытие уже проведено штатным патологоанатомом, который составил соответствующее описание. Сам же труп начал под воздействием яда столь стремительно разлагаться, что его, во избежание распространения заразы, кремировали. Все меддокументы и урну с еще не остывшим прахом московская делегация может получить, когда ей будет угодно.

Заключение

Узнав о гибели жениха, Аннеке часа два пролежала в обмороке и, даже когда усилиями медбригады ее привели в чувство, она продолжала оставаться в сумеречном состоянии: рыдала, звала Вадима, кричала, что все это какая-то нелепейшая ошибка. Барченко поспешил отправить ее аэропланом в Москву в сопровождении Пафнутия. С ними же улетел так и не пригодившийся токсиколог.

Сам шеф особой группы задержался в Самарканде. Пользуясь своим влиянием, он предпринял попытку расследовать гибель Вадима. История виделась ему крайне замутненной и полной несуразностей. Он обратился к республиканским особистам, попросил их посодействовать установлению истины. Они от содействия не отказывались, на словах выразили готовность оказать любую помощь. Но на деле расследование затормозилось с первого же дня. Медкарта скончавшегося Арсеньева В. С. оказалась образчиком лаконизма. В ней скупо перечислялись процедуры, проведенные для спасения больного — инъекции, капельницы, примочки, жаропонижающие компрессы, — и еще скупее описывалось поэтапное ухудшение состояния, закончившееся летальным исходом.

Заключение патологоанатома и вовсе представляло собой набор полуграмотных слов. Главврач оправдывался: штат больничного морга недоукомплектован, мало кто рвется на такую работу, поэтому текучка, приходят стажеры-недоучки… Александр Васильевич добился, чтобы производившего вскрытие неумеху допросили по всей форме. Но тот не прибавил к уже известным фактам ничего мало-мальски значимого. Пациент умер вследствие воздействия змеиного яда, организм не справился, сердце отказало — вот и вся недолга. Чего еще надобно товарищу московскому начальнику?

Барченко, догадываясь, что попал в центр сговора, где один прикрывает другого, добрался до партийных верхов Узбекистана, но и там не нашел понимания. Только хуже сделал. Верхи, чтобы показать ему, как они умеют оперативно реагировать на сигналы, без разбора уволили с полдюжины врачей, имевших отношение к смерти пациента Арсеньева. Им вменили в вину проявленный непрофессионализм и в качестве наказания распределили по отдаленным кишлакам, где они благополучно затерялись.

До шефа дошло, что его будут водить за нос до скончания века и что противостоять столь многочисленному комплоту он не в силах. Азиатская хитрость не зря считалась непревзойденной. Проведя в Туркестане три недели, он убыл в Москву, надеясь оттуда, при посредстве властных аппаратчиков, с которыми водил знакомства, припугнуть узбеков и все-таки докопаться до истины. Александр Васильевич поделился своими подозрениями с Бокием и другими высшими чинами ОГПУ. По его мнению, Вадима нарочно уморили в больнице, поскольку кто-то из медиков был связан с убитым Керим-беком. Как ведомо, на Востоке родственными узами сплетены тысячи людей, а девиз «Кровь за кровь» издревле почитается священным.

К разочарованию Барченко, никто из тех, кто мог по-настоящему пособить, к нему не прислушался. Внутрипартийгная борьба обострилась до предела, и политикам с громкими именами было не до судьбы рядового агента, пусть и обладавшего замечательными способностями. Александр Васильевич обошел десятки кабинетов и принужден был отступиться.

Пока он воевал с ветряными мельницами, подступила осень. Сраженная горем Аннеке решила, что в Москве ей больше делать нечего. Она забросила учебу, забрала из деканата свои документы и объявила, что уезжает обратно в Заполярье, на малую родину, чтобы прожить так, как подобает коренной лопарке, — среди оленных стад, карликовых березок и вечной мерзлоты. Черный пессимизм овладел ею, она почитала свою жизнь конченной, а будущее — безрадостным и беспросветным.

В последний день сентября она паковала вещи в фанерный чемоданчик, готовясь к отъезду, как вдруг ей принесли казенное уведомление с просьбой явиться на ближайший переговорный пункт. Ее вызывал город Баку, где она сроду не бывала.

Предвидя, что ее с кем-то перепутали, она вечером пришла на пункт, сняла в стеклянной кабинке тяжелую полированную трубку и услышала прерываемый потрескиваниями незнакомый голос, упиравший на шипящие:

— Вы Аннеке? Оч-чень приятно… Вам привет от Вадима Сергеевич-ча… он ч-чрезвычайно по вам соскуч-чился…

Автор

Александр Руж(Рыжов Александр Сергеевич)

Писатель, поэт, сценарист.

Член Союза писателей России.

Автор 35 книг, многие из них выходили в крупных российских издательствах. В Беларуси роман «Призрак Заратустры» выходит в свет впервые.

Публиковался в периодических изданиях и альманахах Москвы, Санкт-Петербурга, Берлина, Мурманска, Самары, Саратова, Набережных Челнов, Петрозаводска и др.

Обладатель диплома Союза русскоязычных литераторов Австрии (2010) и «Литературного Оскара» в области публицистики (Германия, 2010). Лауреат литературной премии Баева-Подстаницкого (1996), премии губернатора Мурманской области за особый вклад в развитие культуры и искусства (2006), премии «Неизбывный вертоград» (2011), почетной грамоты Союза писателей России (2013). За книгу «Зов Полярной звезды» удостоен национальной премии «Русский детектив» в номинации «Открытие года» (2021). Издание входило в топ-20 самых продаваемых романов детективного жанра в России.

Автор сценариев мини-сериалов, выходивших на различных ТВ-каналах: «Любить и верить» (2017), «Таисия» (2018), «Голос ангела» (2019), «Мой милый найденыш» (2020), «Алмазная корона» (2021) и др.

Примечания

1

А, это ты! Что такое? (узб.).

2

Все хорошо. Сходи за дровами (узб.).

Content

Александр Руж
Призрак Заратустры

Вступление

Глава I, в которой Вадим Арсеньев знакомится с особенностями самых южных областей Советского Союза

Глава II, дополняющая повествование новыми колоритными персонажами

Глава III, вопреки ожиданиям сдабривающая роман лиризмом

Глава IV, кардинально меняющая направление поисков

Глава V, в которой Вадим обретает ангела-хранителя

Глава VI, преподающая главному герою жестокий урок

Глава VII, где уже невозможно распознать, кто враг, а кто друг

Глава VIII, повествующая о превратностях жизни в окружении врагов

Глава IX, в которой автор прощается с крепостью Янги-Таш

Глава X, где протагонист нашей повести превращается в горстку пепла

Заключение

Автор

Примечания