Святослав Логинов

Малые Боги. Истории о нежити

Истории о нежити

Три тысячи лет назад, когда наши предки были язычниками, они весь мир населяли большими и малыми богами. Велес, Мокошь, Перун считались великими богами, а домовые, лешие, кикиморы были богами малыми, с которыми человек воевал или мирно соседствовал. С приходом христианства великие боги изныли и практически исчезли, а боги малые сохранились, но новая вера разжаловала их из богов в нежить и нечисть. Но тем не менее они продолжают жить в народной памяти, в фольклоре, быличках и страшилках. И разумеется, они освоили фэнтези.

В сборник «Малые боги» включены рассказы, короткие повести и миниатюры в жанре фэнтези, где действующими лицами являются мифические существа, которых можно отнести к разряду малых богов. Здесь нет царственных особ, придворных магов, магических академий и прочей ерунды, заполонившей околофэнтезийные тома. Зато фантастические существа такого рода незаемны и практически не встречаются у других авторов.

Малые боги бытуют по соседству с людьми, и потому в каждом рассказе непременно присутствуют обычные люди, лишенные какого-либо колдовства. А малые боги недаром оказываются малыми, и потому, наверное, в этом сборнике много микрорассказов. «Щекотун», «Умолот», «Не ко двору», «Угомон», «Заруча» — каждый из описанных здесь представителей нежити существует сам по себе, и о каждом можно написать рассказ в полторы странички, что я и делаю с огромным удовольствием. А вам желаю читать с таким же удовольствием, с каким я писал эти рассказы.

Змейко

К настоящему времени россыпи эти полностью выработаны и промышленной ценности не представляют.

Горный справочник

Бабушка Ненила хорошо говорила сказки. Во внуках да правнуках у нее вся деревня была, так соберется мальчишня целой артелью и пристанет как репей: расскажи да расскажи. А бабке что, для родной крови не жалко, она и примется рассказывать…

С прежних времен ведомо, что под нашей горой есть пустое место. И было некогда там подгорное царство. Горные люди жили, гномы. По всей округе об их мастерстве слава гремела. Железо варили, медь плавили, по золоту тоже старались. Но всего больше занимались цветными камушками. Ежели родиться где самоцветику, так гномы о том за полгода знают и ждут. Дешевым металлом торговали, железный товар, медь, чушки свинцовые, лягушачью платину на базар возили, на хлеб да пиво меняли. А чтобы золото, серебро или, не приведи господь, камушки на продажу поставить — такого у них не водилось. Все себе оставляли. Богатства собрали несметные, несказанные и неоглядные.

Только раз объявились над горой враги: огненный змей с братьями. Стену прожгли, гномов кого побили, кого прочь погнали и стали сами в горном городе жить.

Гномам то за обиду показалось. Вооружились они кто чем попадя и пошли супостата воевать. Год воюют, два воюют, народу положили уйму, а победы не видно. И остался у них от всего мира один захудалый гноменок. Его прежде по малолетству на войну не брали, вот он и уцелел. А теперь никого родных не осталось, сам большой, сам маленький… Собрался последний гном, нашел себе какой ни есть мечишко и пошел за отчий дом сражаться. Приходит к горе и видит: и братья, и дядья все лежат побитые, никого в живых нет. А рядом змеи лежат, секирами порубленные, ни одна не дышит.

Стал гном врага на битву звать. И выползает ему навстречу захудалый змееныш, весь из себя полтора вершка. Один остался на все змеиное племя. Удивился гном:

— Как же я тебя убивать буду, такого малого? Уползай-ка ты отсюда подобру-поздорову.

— Нет, — отвечает змееныш, — я тут родился и никуда отсюда не уйду. Здесь мой дом.

— А и что тебе в этом доме делать?

— В своем дому да дела не найти? Вишь, сколько тут богатств набрано-скоплено? Все прибрать нужно, каждая золотиночка пригляда просит. Разложу все как есть по местам, лягу посередь большой залы и буду радоваться на такую-то красоту.

— А ты подумал, — говорит худой гноменыш, — что богатства набраны-скоплены, да не тобой? Их мои прадеды и пращуры добывали, собирали и по местам раскладывали, а твои змеи все пограбили да поотняли, а хозяев огнем пожгли и смертью поубивали. Только не бывать такой неправде ни на земле, ни под землей, ни на светлых небесах. Уползай отсель, пока живой есть, а не то давай биться не на жизнь, а на смерть.

— А ответь ты мне, — говорит заморный змееныш, — что ты делать станешь в столь огромном дому, коли подвезет тебе меня поратить до смерти?

— В своем дому да дела не найти? Все прибрать нужно, покладать покрасивее, кладовать понадежнее. А как все ухичу, сяду посередь большой залы и стану радоваться душой на такую красоту несказанную.

— Так ведь и я не на базар потащу, — говорит малый змейко. — Зачем тебе меня мечом рубить, для чего мне тебя ядом язвить, когда мы одного хотим, чтобы вся подгорная краса цела оставалась и душу радовала? Давай вместе в большом зале быть, вдвоем на каменья любоваться, дружно злато беречь. А что отцы наши, дядья и деды поубивали друг друга из-за той казны, так нашей вины в том нету. Коли и мы друг друга поубиваем, то тогда и краса ненужно погаснет, и казна обесценится.

Подумал гноменыш да и согласился. С тех пор в пустом месте под горой два хозяина живут, в четыре глаза за порядком смотрят. Там у них под горой самое место богатющее: и яхонт, и лал, и хрупик, и тяжеловес, и аматист, который любовники носят, и желтый белир, и всякий иной подельный камень. Лежит, а в руки не дается. Место богатющее, а не добычливо. Железной руды покопать или медной — это можно, хотя и тут добыча невелика. А золота или каменьев не взять, хотя все приметинки как на ладони лежат. Есть в горе всякого богатства, да хозяева брать не велят. Так и зовут нашу гору Пустой — то ли оттого, что место под ней пустое, где подземный город стоял, то ли оттого, что всякий старатель отсюда пустым уходит…

— Дядя Матвей, поди, пустым не уйдет, — поперечил бойкий правнучонок.

— Может, и не уйдет, — бабушка Ненила на все была согласная. — Матвеюшка мне тоже сродственником доводится. Глаз у него верный, рука легкая. Бают, что он раз в городе напротив губернаторских палат самоцветную друзу сыскал. Дорогу там мозаичным камнем стелили. Свои таким грубым делом не промышляют, а иногородние в отхожий промысел нанимаются. Камень отесывают да на дорогу укладывают. Тоже мозаикой кличут, хотя каменье там не цветное, а самый бросовый плитняк. Вот Матвейка-то мимо шел да и углядел нужный камень.

— А что, — грит, — работнички, почем этот булыжник продадите?

— Бери, когда нужда есть, — отвечают мужики. — Мы его тебе за так подарим.

— За так не могу. Нынче Даришь уехал в Париж, а заместо приехал его братец Купишь.

— Ну, когда ты гордый, — смеются мужики, — то гони целковый рупь.

А камень булыжный, ежели кто не знает, четыре копейки за пуд стоит.

Однако Матвейка и глазом не моргнул.

— Сколько прошено, столько, — грит, — и плачено. И не говорите потом, будто я цену сбивал или задаром чужой камень схватил.

Отсчитал Матвей за булыжник цельный рубль, из рук в руки. А потом взял кайлушку, тюкнул легохонько — и открыл друзу самоцветных сапфиров. И цена ей была семьсот рублей. Мозаичники потом чуть не весь булыжный товар переколотили, искали вторую такую же диковину. Не нашли.

Было такое, не было — бог весть. Вернее, что не было. Это ж дураком надо быть, чтобы щебеночной киркой друзу рушить, да еще на глазах у чужих людей. Однако ж сказка живет, потому что Матвей, бабки Ненилы внучатый племяш, и впрямь мастером был редкостным, какие раз в тыщу лет рождаются, а потом тыщу лет помнятся.

Матвейка с малолетства был к камню приставлен, а вот не давалось ему рукомесло, да и только. Шлиф навести, душу камня показать — это мог, а чтобы вещицу какую сработать — такое не получалось.

— Что его зря резать да гранить, ежели он и без того хорош?

Зато старателем Матвейка был знатным, в цветнокаменном промысле равного не было. Не только россыпи и скарны, но и всякий занорыш ему как на ладони были. Носом, что ли, чуял каменное сырье? Ежели где речушка мелкая да с перекатами протекает, так то Матвейке в особую радость. На таких речках старатели завсегда промышляют, золотишко в лотках моют, цветные камушки. А Матвей вечерами, в шурфе намаявшись, на речку развеяться ходил. И не бывало, чтобы пустым с прогулки возвращался. Солнце начнет к земле западать, на ряби речной бликами заиграет… самая краса вечерняя в ту пору настает. Галечки на речных, многажды промытых россыпях все до одной чудятся самоцветами. Всякая слюдинка бриллиантом сияет, любая шпатинка алмазной гранью посверкивает. Ну, и вода рябит… где в таком сиянии что рассмотреть? А Матвейка глядит с прищуром — да вдруг шагнет в воду и поднимет со дна что-то невидимое прочим.

Ежели спросить, что нашел, то плечами пожимает: «Так, обломочек занятный», — а находки из кармана не вытаскивает. Значит, и про сапфировую друзу люди врут: найти, может, и нашел, но при стороннем глазе не хвастался.

На продажу, впрочем, с некоторых пор дорогие камни Матвей выносить перестал. Искряком торговал, баусом, мелкой перелифтью, ясписом, из которого пуговицы режут. А чтобы по-настоящему дорогой камень, о том только вспоминалось.

— Оскудела земля цветными камнями, — вздыхал Матвей перед заезжими купцами. — Прежде, бывало, темно-синий агустит прямо на земле валялся, желтый ягут, а по-городскому — топаз, за бесценок шел. А ныне архиерейский камень аматист кое-где, может, и остался, а стоящего товара нет. Или хоть малахит взять. В прежние годы, бают, бирюзовый королек тысячами пудов копали, а сегодня и плисовому рады.

Что за диво? У других старателей хоть изредка яхонты попадаются, а у самого удачливого и знаменитого только суровик и дымчатый смоляк.

И пошли промеж торговцев пересуды, будто есть у Матвейки заветная укладка, где лежат непродажные камешки, те, с которыми душа расстаться не может. И чем дальше, тем реже камни на торги идут, чаще в сундук попадают. Сплетне веры нет, а слушаешь. А о той Матвейкиной укладке вся ярмарка слыхала.

А Матвей и впрямь прикипел сердцем к находкам и расстаться с ними никак не мог. И укладка заветная у него прямо под полатями стояла, рядом с той, что на продажу. Камней там было что в царевой сокровищнице, и все сырые, как в земле лежали, ни к одному гранильщик не прикасался. А поверх всего хранился редкостный кунштик, игра натуры — не то золотые самородочки, вросшие в хрустальный камень, не то кусочек хрусталя с семью вросшими золотинками. Особого чуда в том нет — матерое золото завсегда с кварцем срастается, так их из шахты вместе и поднимают. Но тут исхитрилась мать-земля и впрямь родила диковину: хрусталек ни дать ни взять малая змеюшка длиной чуть поболее вершка. И головка тупенькая видна, и хвостик, и даже глазки закрытые обозначены. А золотинки чешуйками выложены вдоль хребта. Золота в змейке кот наплакал, да и хрусталь, когда он не строганец, а без грани, — камень бросовый, дешевле червеца, но все вместе — диво небывалое.

Змейку Матвей в речке поднял неподалеку от Пустой горы и даже помыслить не мог, чтобы отдать диковину в чужие руки. Вечерами вытаскивал игрушку на свет, ласкал в ладонях и только что не разговаривал.

В самую зиму на Спиридона-Солнцеворота прикатил к Матвееву дому купец. По всему видать, богатый — чрево толсто, харя красна, шуба волчья, шапка боброва. У коня под дугой колокольцы, хотя честным людям с колокольчиком ездить не указано: разрешен колокольчик только чиновнику, едущему по казенному делу. А вот ямщик у купца подкачал: такая каторжная морда, что не приведи случай ночью повстречаться. Впрочем, то не Матвею решать, с кем купцу ездить. Личина обманчива, иной глядит варнаком, а душа у него голубиная.

Гости вошли, поздоровались честь честью, на образа покрестились. Двуствольное ружье ямщик у печи поставил. Без ружья в зиму ездить опасно, волки живо посчитаются за снятые шубы.

— Камушками интересуемся, — без обиняков сказал купчина. — На торгах о твоих камнях слава идет.

— Так на торгах бы и покупал, — резонно попенял Матвей. — Я людей не прячусь, а так вот на ночь глядя приезжать не след. Из старателей никто самоцветов дома не держит, зачем зря лихой глаз привлекать?

— Так ведь есть, поди, пуговичный товар, — настаивал гость.

— Пуговичный товар, может, и есть, только что ж за ним в такую даль переться? Ширлу или таусиный камень всюду задешево купить можно.

— Раз уж приехали, покажи, будь ласков.

Матвей вздохнул, под полати залез, достал малый сундучок, а из него тряпицы с находками. Отдельно искряк, отдельно полосатый ногат, который городские ониксом зовут. Купец камушки перебирал, покряхтывал. И видно, что нравится, да торговая спесь хвалить не купленное не велит. Потом нашел, к чему придраться:

— Что ж они у тебя не парные? Для сережек парные нужны, да и для пуговиц не мешало бы.

— Парные из одного куска резать нужно, а тут галечки собраны. Это для печаток и висюлек. Вот ежиный камень, а по-иному — стрелы Амура. Так вот сердечко вырезать, чтобы стрелка его насквозь пронзала, и носить такой кулон на груди, ежели хочешь знак подать о сердечной склонности. Камень — он не простой, им что хошь сказать можно.

— Так-то оно так, и камушек хорош, спору нет, только на сердечки из волосатика мода давным-давно прошла. А значит, и цена упала.

— Я насильно не всучиваю, не любо — не покупай.

Слово за слово Метвейка с купцом в азарт вошли. С человеком понимающим и торговаться приятно. Снова Матвей в торговый сундучок полез, достал настоящий товар: бечеты голубиной крови, бирюзовый баус и даже кристаллик венисы, что в девичьи перстеньки вставляют. И недорого, да сердцу мило.

Купец вроде и хвалил, а вроде как и хаял. С пониманием торговался. Лучшие камешки отложил на платок; те, что с изъяном, в сторону отодвинул.

— Мне бы настоящего самоцвета.

— Самоцвета, говоришь? Сегодня так всякий цветной камушек обзывают, а в старые годы самоцветом только бриллиант называли да еще малиновый шерл самой чистой воды.

— Вот их бы я и хотел. А то, скажем, яхонта у тебя не водится? Или еще — желтый берилл?

— Заберзат, что ли? Так это камень редкий, и цена ему огромадная. Прежде, бывало, попадались и заберзаты, и яхонты, и иакинфы, даже алмазы встречались, а теперь оскудела земля цветным каменьем, все подчистую выбрано.

— А ты поищи, может, и сыщется в какой ухоронке… — сказал купец со значением.

Матвей поднял голову и увидел, что в лоб ему в два дула смотрит ружье.

— Поищи хорошенько, — повторил купец-разбойник.

— Зря ты это делаешь, ваше степенство, — сказал Матвей. — Тебе ж после такого ни на одной ярмарке показаться нельзя будет. Хищнику в жизни счастья не бывает.

— Были бы деньги, а счастье купим, — приговаривал купчина, споро нацепляя Матвею наручные кандалы с модным замочком. — Ну так где у тебя настоящие камни хранятся?

— Нет у меня ничего. Что было на продажу, все показал.

— А теперь непродажные покажь.

Чернобородый каторжник молча опустил ружье, вытащил ножик, попытал остроту на пальце и сунул нож в печку острием на дотлевающие угли.

— Погоди, Родька, — сказал купец, — может, еще по-хорошему договоримся… Ты думай, покамест ножик греется, — оборотился он к Матвею, — а мы тем временем сами посмотрим, что у тебя где лежит. Думаешь, не знаю, где искать? Добрые люди денежки завсегда у бога за спиной хранят.

Купчина подошел к красному углу, скинул иконы, но не нашел за ними ничего, кроме пыльной паутины.

— В подполе надо искать, — изронил слово ямщик. — Это же камни, им от земли ни хрена не сделается. Я знаю, в подполе закопаны.

— Ни черта ты, Родька, не знаешь. Раз он самоцветы на продажу и за хорошую цену не ставит — значит, не жадность его придушила, а сами камушки. Мне знающие люди рассказывали, что случается такое с мастерами и старателями, когда не могут они камень из рук выпустить. Самоцветная болезнь называется. Горные гномы этой хворью страдали, и у людей она приключается. Туточки они, рядом лежат, чтобы всякую минуту достать можно было, полюбоваться.

Купчина оглядел комнату, подошел к полатям, кряхтя нагнулся и выволок на свет заветный сундучок.

— А вот и он! Ишь, какой тяжелый…

Матвей сидел как неживой. Жизнь рушилась одноминутно, и неважно, зарежут его грабители прямо сейчас или, обобрав, отпустят, словно стриженого барана, нагуливать новую шерсть. Все одно отнятого не вернуть, нового не нажить, лучше сразу в петлю.

О ключе купец и озабочиваться не стал, сбил малый замочек голой рукой — видать, привычен к разбойному ремеслу, не впервой по чужим укладкам шарит. Без разбору высыпал самоцветы на стол, так что заискрилось в сальном свете, словно в ясный солнечный день.

— Ты глянь, Родька, глянь, дурья башка, что тут для нас припасено! А говорил, земля яхонтами оскудела! — Купец погрузил обе руки в камни, принялся перебирать их, выдергивая то один, то другой, поднося к дрожащему свечному пламени, любуясь игрой неограненных кристаллов. — Такое богатство за раз продавать нельзя, а то шум пойдет… понемногу сбывать будем. Ишь ты, агустит какой, получше сапфира будет, сапфир перед ним бледненькой… а вот аквамаринчик, адмиральский камень, он победу в морских сражениях приносит. Что ж ты, шут гороховый, такое сокровище прячешь? Хочешь, чтобы флот наш враг потопил? А вот и заберзаты, и гиацинты… а изумруды-то какие, изумруды!.. и сколько!.. Я и ценить их боюсь, такие изумруды только в царскую корону.

Родька отставил ружье, подошел, тоже поворошил камни толстым пальцем.

— Это аматист, что ли?

— Не понимаешь ты ничего. Это дамский камень александрит. При солнце он изумрудом смотрится, а при свечах — аметистом. А вот «голова мавра» — двуцветный турмалин. Дорогущая вещь, ее одной про все наши заботы хватило бы. А мужик и впрямь дурной. Продал бы хоть десяток этих вот камней, палаты бы поставил двурядные, забор трехаршинный, собак цепных завел, сторожа-татарина — так мы с тобой к его дому и за версту подойти побоялись бы.

— Все одно влезли бы… — не согласился ямщик. — Я бы влез.

— Ты бы нож из огня вынул, что ему зря калиться.

— Пусть. Я его и каленым зарежу.

— А что ж ты, — повернулся главарь к Матвею, — нас о милости не просишь? Глядишь, мы бы и тебя живым оставили, и камушки вернули…

Матвей молчал.

— Гордый, — сообщил Родька, — не хочет нас жалобами потешить. А может, скрывает что. Надо бы его покрепче пощупать.

— Слышишь? — хохотнул купец. — Ножик-то в самую пору разогрелся, а приятеля моего хлебом не корми, дай живого человека примучить. Ну, так скажешь, есть у тебя еще что?

Матвей молчал.

— Сомлел, видать. А ежели не сомлел, то рассуди сам: живым мы тебя все равно не отпустим, нам такой свидетель ни к чему. И дом твой перед уходом подпалим. Если осталась где ухоронка, то камни в пожаре цвет потерять могут. Говорят, иные от сильного жара блекнут, а то и вовсе рассыпаются. Я же знаю, тебе камней жальче, чем себя самого, так что не таись.

Матвей молчал, только губы тряслись.

— Боится, — заключил ямщик. — Надо попытать.

— Да оставь ты его, — отмахнулся купец, потеряв к Матвею всякий интерес. — Это он отходить начинает с горя. Нет у него больше ничегошеньки, укладка-то не полна была — значит, в других местах не спрятано. Пущай сам помирает, ежели успеет. Тебе человека зарезать что муху прихлопнуть, а мне лишний грех на душу брать неохота. Давай собираться. Эх, самоцветы с пуговичным товаром помешались! Хотя пусть их: вали кулем, там разберем.

Купец начал горстями сгребать камни обратно в укладку, но вдруг остановился, выудив из кучи хрустального змейку.

— Родя, гляди, какая чудовина!

Ямщик, отошедший было к печи за ножом, вернулся, глянул через плечо.

— Это ж дешевка, — пренебрежительно заметил он. — Простой хрусталь, без грани. Самородочки выковырять — так и вовсе выбросить можно. Видать, из пуговичного товара завалилась.

— Дураком ты, Родька, родился, дураком и помрешь. Это ж игра натуры, цена ей не за материал, а за редкость. В столице, в горном музее, за такое пятьсот рублей отвалят, а то и всю тысячу. Вишь, змеюка какая, горой резана, рекой шлифована, человечья рука к ней не прикасалась, а все как у настоящей: и чешуйки по спине, и пасть змеиная… У, гада ядовитая! — мясистый купеческий палец ткнул каменного змейку в словно нарочно приоткрытую пасть.

На мгновение рубиново блеснули зажмуренные глаза, кварцевые зубы сомкнулись на указующем персте, заставив купчину кричать. Отброшенный змейко со звоном ударился об пол, изогнулся упругой пружиной, готовый вновь напасть.

Купец кричал, тряся обожженной кистью с почернелым пальцем. Чернота расплывалась по руке, стремясь к сердцу. Ошалелые глаза выпучились, лицо посерело, купчина повалился на пол и перестал дышать.

Второй разбойник, злобно хрипя, переводил схваченное ружье с Матвея на змейку, а свободной рукой спешно сгребал самоцветы в сундучок. Это его и сгубило — несподручно стрелять, зажав ружье под мышкой. Змейко безо всякого предупреждения метнулся в воздух и впился ямщику в самое горло, под спутанный клок бороды. Не хуже каленого ножа вонзился… Грабитель повалился, не успев крикнуть. Жаканы из двух стволов ушли в потолок.

Окровавленный змейко выполз на свет, завозился, обтираясь об одежду убитого, потом вполз на колени Матвею, заскреб зубами по кандальному железу. Серые опилки посыпались вниз. Матвей ждал спокойно, словно и не с ним творилось этакое. Стряхнул разгрызенные наручники, бесстрашно подставил ладонь кристальному спасителю. Змейко свернулся прежним клубком и замер. Рубиновые глазки закрылись.

Змейку Матвей прибрал за пазуху, к самому сердцу. Не разбирая, ссыпал раскиданные камушки по двум сундучкам, задвинул обратно под полати. Мертвые тела вынес, уложил в сани. Неживой купец смотрел выпученными буркалами, словно напугать хотел. Каторжник щерился окровавленным ртом, даже в смерти не желая смириться.

Матвей впряг коня, которого сам же, встречая дорогих гостей, поставил в пустующем дворе. Хоть и холодно, а все под крышей, и сеном прошлогодним похрустеть можно. Косматый конек храпел, чуя мертвецов, шарахался. Тварь невинная… а что делать, ежели и он в разбойном промысле замешан?

В те же сани Матвей кинул разряженное ружье и сквозь вечернюю тьму погнал коня к заброшенным шахтам. Пустая гора хоть и называлась Пустой, но шурфов на ней набито немало. Не могли люди смириться, что гора есть, а копать в ней нечего. Выбирали по разным приметам местечко поудачливее и долбили шахту. Иная на двадцать саженей углублена, а ничего стоящего не нашли.

У одной из земных дыр Матвей остановил коня. Разжег масляную горную лампу, посветил в темный провал, потом одно за другим свалил туда оба тела. Два хряских удара донеслись снизу, и все стихло. Следом Матвей отправил разряженное ружье. Стегнул буланку: беги, бедолага, авось сподобит счастливый случай дойти к людям, минуя волчьи зубы.

Смолк спорый топот и скрип легких санок по рыхлому, но еще не глубокому снегу. Тишина наступила, так что слышно, как кровь в ушах стучит. А в шахте и того тише, беззвучно сочится со стен незамерзающая вода, омывает мертвые тела. Охолоните, гости дорогие, поуспокойтесь… Полежите нетленными мощами. Время пройдет, окремнеет плоть, обратится дорогим опаловым жиразолем, тогда и вы на дело сгодитесь. А покуда прикрыть надо неотпетую могилу от срама.

Жалея, что рано сбросил в шурф ружье, Матвей вырубил приличную жердину, уперся, собираясь скинуть вниз пару обломков, которыми земля кругом была богато усеяна. Поднатужившись, сдвинул угловатую, необвалянную каменюку и остановился, приглядываясь. Даже сейчас не мог не остановиться, увидав дельное каменье. Под бросовым обломком лежал кусок ценной породы — черного гематита. Вообще-то гематит — просто руда железная, его тысячами пудов ломают, но порой встречаются плотные места густо-черного цвета, из которых каменильщики режут всякие поделки — печатки, темные вдовьи бусы, броши, четки и прочую мелочь под цвет траурного наряда. А если такой камень в пыль истереть, то обнаружится в нем густо-красный цвет, за что гематит кличут в народе кровавиком. Невелика ценность, пуговичный товар, но если заметит кто вольно лежащую глыбку, то могут и заброшенную шахту оживить, и тогда первым делом сыщутся купец со своим подельщиком.

До дому такую находку в охапке не донесешь, лошадь с санями в вечернем сумраке сгинула, а возвращаться на худое место на другой день никакой охоты нет. Значит, и кровавику место в кровавой яме. Лишь бы находка не слишком велика оказалась… наружу-то не много торчит: ни дать ни взять шапка, бурлацкий шпилек.

Матвей уперся вагой, гематитовая шапка легко сдернулась с места, и под ней обнаружилось человеческое лицо, тоже резанное из морщинистого камня. Тяжелые веки приподнялись, пронзительные глаза глянули на Матвея. Скриплый голос произнес:

— Здравствуй, Матвей-старатель. С чем пожаловал?

Матвейка свою шапчонку стащил, отбил поклон.

— Прости, хозяин… Не знал я, что ты тут сидишь. Шапку с тебя скинул, дом мертвечиной осквернил…

— Какой это дом, это яма выгребная. Недругам твоим в ней самое место. А дом… пошли, покажу тебе мой дом.

Каменный старичок выбрался из расточины, сам ростом с аршин и поперек аршин. Борода белая, что прядельный асбест. Полукафтанье мужицкое, а на ногах сапоги; по горам ходить лаптей не напасешься. Вылез и пошел вразвалку, не оборачиваясь, словно знал, что никуда Матвей не побежит. Да и куда бежать старателю от горного хозяина? Захочет — так сыщет, разве что в черносошные мужики податься. Но такая жизнь для старательской души что чистая вода для кабацкой глотки: люди пьют, а у него душа не принимает.

Пришли к тому месту, где голый кряж из земли выпирает. Тут старичок в гору вошел, а Матвей за ним следом. А внизу гора и впрямь пустая, точь-в-точь как бабка Ненила сказывала. Речка Поднырка, что в гору уходит, здесь вольно течет, ветерок гуляет, и только что деревья не цветут. Зато камение самое разное, и все цветное: лунный селенит, мясная яшма, полосатый яспис, розовый орлец, из какого для царского дома вазы готовили.

Пришли в дом. У дома стен нет, — зачем стены, когда под землей сидишь? — а просто вроде горницы. Сверху свет льется жемчужный, а откуда — не понять. Старичок на каменную лавку уселся, Матвею место рядом указал. Матвейка присел с краешку, и вдруг открылась его глазам вся гора сразу, как она изнутри есть. Все богатые залы, все кладовки-занорыши, все скарны и россыпи. Вовсе неведомые тайнички узрел Матвей, и недоступные глубины, и те места, по которым ему промышлять доводилось, откуда, бывало, приносил домой редкостный кристаллик. И от той небывалой земной красы захватило у Матвея дух, захотелось разом петь и плакать.

— Что скажешь, рудознатец? — спросил гном.

— Стыдно мне, батюшка, — признался Матвей. — Я-то себя собирателем земных богатств полагал, а выходит, жил вроде мыши в чужой кладовой. Та тоже по зернышку из амбара в норку таскает и оттого себя рачительной хозяйкой мнит.

— Ладно, ладно… — остановил Матвея гном. — Я вот об ином с тобой говорить хотел. Мы, гномы, долго на свете живем, а все одно не вечны. Состарился я, помощник мне нужен. А лучше тебя никого нет. И змейко тебя признал, из моих россыпей в твою укладку уполз.

Каменная зверушка завозилась у Матвея за пазухой, выползла на свет, перетекла с Матвеевых колен на плечо горному старичку, ткнулась головкой в ладонь.

— Да не обижаюсь я, — успокоил гном встревоженного змейку. — Я же понимаю: ты тоже хотел посмотреть, что за человек наверху объявился, который по нашим кладовым как у себя дома гуляет. И кабы не пришелся старатель тебе по душе, то лежать бы ему сейчас вместе с гостями своими.

— По незнанию я, батюшка, камни к себе тащил… — взмолился было Матвей, а потом глянул вновь с чудесной скамьи на подгорную казну — и разом понял, что делать надлежит.

Гора послушно расступилась перед Матвеем, выпустив его в ночь. В полчаса Матвей к избе поспел, вздул светец, начал собираться. Обе укладки с натасканными камнями в короб устроил, взвалил на спину и поспешил к Пустой горе.

В темноте едва дошел, однако место сыскал безошибочно. Постучал, боясь, что не разомкнется камень, однако пустили и обратно.

— Вот! — сказал Матвей, поставив веский короб перед подгорным хозяином. — Все назад принес, до последнего самоцветика. Об одном прошу: дозволь хоть изредка приходить, хоть краем глаза на горную казну любоваться…

Готов был к любому ответу, но не получил никакого. А взглянув в лицо каменному старику, понял, что опоздал со своим покаянием. Уже не морщины, а трещины прорезали лицо, и камень был просто камнем.

Змейко плакал, роняя алмазные слезы.

Целый час Матвей со снятой шапкой простоял возле скамьи. Потом раскрыл укладку, достал принесенные камни, начал раскладывать их по тем местам, откуда взяты. Тем, что из иных гор добыты, новое место находил.

Есть у старух верное слово: кладовать. Значит оно — не сунуть куда попадя, а положить с пониманием, там, где оно всегда будет. До самого утра кладовал Матвей камни. Потом вернулся в залу, присел на скамью рядом с окаменевшим гномом, окинул все хозяйство рачительным взором.

Хорошо получилось, стройно…

Сверху стук донесся: старатели шурф бьют, никак успокоиться не могут. Матвей прислушался… нет, не там работу начали, пустую породу долбят и никуда не дороются. Успокоенно откинулся на полированную спинку, закрыл глаза отяжелевшими веками. Змейко вполз на колени, лизнул руку хрустальным язычком.

Без изъяна

В доме ни корки, в амбаре ни зерна, а крысы расшумелись, словно свадьбу играть вздумали. Целую ночь за стеной, за печью, в кухонном углу — возня, писк, топотня. Пустой чугун с шестка уронили — то-то грохоту среди ночи! Ванятка проснулся, захныкал. Палей сунул сыну жеванку, не хлебенную, а с зернового овса. Хлеба в доме который день нет, сам Палей пустые крапивные щи хлебает, а мальцу — нельзя. И без того Ванятка не жилец, без мамки-то. Крысы было угомонились, а потом как щелкнет под карзиной[1], как запищит!

Под карзиной возле печи у Палея с давних времен валялся пружинный капканчик, крысобойка. На крючок сальца наживить, пружину взвести — и поставить в укромный угол съестного шкапа, куда коту хода нет. Крыса сало учует и с крючка сорвать норовит. Тут ее пружиной и прищемит, чтобы не шастала за чужим добром. А просто в кладовушке поставишь, то и своего кота словить можешь. Машинка железная, понятия в ней нет.

Но теперь крысобойка валялась праздная, и кот из дома сбежал. В кладовке шаром покати, из пустого дома и крысы ушли, а тут, гляди-ка, вернулись, да с шумом и писком. Говорят, к смерти… Еще примета есть, если птица в дом залетит — дрозд или синица. Ласточка не в счет, эта с человеком в одном доме живет; ласточка в избу влетела — что соседка в гости зашла, а иная птица — к беде.

Птицы к Палею в горницу не залетывали, а крысы — вот они. Вдобавок еще и капкан, невзведенный, щелкнул.

Палей последний раз качнул зыбку, высек огня и пошел в кухонный угол — смотреть. Возня под карзиной не утихала, и Палей прихватил полено, чтобы в случае чего пришибить удивительную крысу.

Под лавкою бился в капкане маленький зеленый чертеныш. Хвост с пушистой кисточкой на конце был зажат железной скобой, а бедолага беспомощно стукотил копытцами и, бурея от натуги, тщетно пытался разжать безжалостную пружину. Увидав занесенное полено, чертеныш пискнул и сжался в комок, прикрыв лапками мордочку.

— Ты чего? — спросил опешивший Палей.

— Бить будешь? — дрожащим голоском осведомился чертеныш.

— Погодь. Дурное дело никогда не опаздано. Да тебя, поди, и не убьешь поленом-то. Чтобы ты издох, тебя, наверное, закрестить надо.

— Поленом больно… — Чертеныш, не отрывая ладоней от мордочки, сдвинул их чуток, уставившись на Палея черной бусиной глаза. — А закрестить меня ты не сможешь, в тебе святости нет.

— А если попу снесу? Вместе с крысобойкой.

— К попу не надо! — быстро сказал нечистый. — В вашем попе святости с гулькин нос, и та душная, недобрая. Поп меня без толку замучает, начнет изгонять меня из меня самого.

— А тебе, значит, охота, чтобы тебя с толком замучили…

— Нет, что ты! — бесенок замахал ручонками. — Мне такого вовсе не хочется. Но у попа вдвойне противно.

— Между прочим, что ты, чертяка, у меня в избе делаешь? — допросил Палей.

— Я не чертяка, — обиделся зеленорылый. — Я злыдень. У нас, злыдней, с чертями ничего общего. Это только вы, люди, нас путаете.

— А по мне, так хрен редьки не слаще. Ну, отвечай, когда спрашивают, — Палей красноречиво поводил перед злыдневой мордочкой березовым поленом. — Признавайся, друг ситный, что ты у меня натворил.

— Ничего… — пробормотал злыдень, вновь принявшись дергать зажатый хвостик.

— Ой, темнишь! Думаю, без вашего брата здесь не обошлось. Бьюсь как рыба об лед, а толку чуть, впору в петлю лезть. Но теперь мне понятно, кто надо мной злые шутки шутит.

— Ты, дядечка, на нас не клепли. Мы хоть твари и зловредные, но таких шуток не шутим. По миру пустить можем, а чтобы смертоубийство — этого нет. По тебе, дядечка, смертное Лихо прошлось. Народец мы мелкий, Лиха сами боимся и такие места, как твой дом, за версту обходим.

— То-то я вижу, как ты мой дом стороной обошел…

— Так я ж не сам, — признался зеленый, с тоской глядя на зажатый хвост. — Меня мои же товарищи сюда притащили и хвост защемили в твоем капкане. Сам бы я ни в жисть в такую дурнотную ловушку не попался.

— За что ж тебя этак?

— Казнить хотят. Чтобы ты меня поленом зашиб, или фелшару снес для вивисекций, или попу отдал. Мне теперь, как ни повернись, все одно конец приходит.

— А хвост оборвать не пробовал? — поинтересовался Палей.

— Ты что?! — злыденек извернулся, прикрывая собственным телом пленный хвостик. — Злыдень без хвоста ничего не может. Меня первая же кошка съест!

— Сурово они с тобой… Что ж ты такого натворил, что свои же злыдни тебя казнить вздумали?

— То и беда, что ничего не натворил. Другие злыдни людям пакости устраивают, а у меня не лежит к этому душа, и все тут.

— Ишь ты какой! С виду бес, а в душе, выходит, хрустальный херувимчик?

— А ты, дядечка, не смейся. Видишь же, хвостик мне прикусило. У меня без хвоста даже соврать ничего не получается. И сбежать не могу, пружина вон какая тугущая… — Зеленый вновь попытался отжать железную скобу, но силенок не хватило, и злыдень чуть не плача опустился на деревянную подставку крысобойки.

— Да, парень, не повезло тебе, — посочувствовал Палей. — Может, ты, конечно, и врешь, ну да ладно, дураком родился, дураком помру. Ну-кася, пусти… Да не кусайся ты!..

— Хвост не тронь!

— Вот дурья башка! Как же я тебя, хвоста не трогая, выпущу? — Палей отжал пружину, которая и для человечьих рук была туговата, и злыдень освободил свой драгоценный хвостишко. — Ну беги, болезный. Да смотри больше хвоста не защемляй.

— Дядечка, ты меня взаправду отпускаешь?

— Понарошку такого не делают. Сам же говорил: Лихо смертное по мне прошлось. И по тебе навроде того. Что же я тебя за это в могилу сводить стану? Я не душегуб, хотя у тебя, наверное, и души нет.

— Есть душа, есть! Только маленькая и зеленая, — возразил злыденек. — А так я все понимать умею. Ты скажи, что у тебя приключилось? Смертью в доме пахнет, это я чую, а больше ничего не разберу.

— Жена у меня померла, — тихо сказал Палей. — А теперь вот сынишка чахнет. Два года ему, а он из люльки не встает. Ему бы молочка поесть, а я его жеванкой кормлю. Весь изнищал, а заработать негде, какие заработки с младенцем на руках? И оставить Ванятку не с кем.

— Я бы с ним посидел, — задумчиво произнес злыдень, — только дитя такому, как я, доверять нельзя. Я его всякому дурну научу, вырастет мальчишка злыдень злыднем. А молочка я тебе добуду…

Злыденек скрылся из глаз и в ту же минуту объявился в дальнем углу. За собой он тащил обливную миску, полную молока.

— Во, смотри, сливок-то поверху сколько! Токо тут одна закавыка имеется… — Злыдень замялся на мгновение, а потом, глядя в глаза Палею, продолжил: — Ты сам знаешь: я вредная нечисть. Я бы и хотел по-хорошему, а выходит — с издевкою. Чтобы совсем хорошо, без изъяна, — я не умею. Вот и это молоко, оно не совсем хорошее. Его барыня с вечера в собачью миску налила, любимой левретке Жоржеточке. А та, дура обкормленная, молока лакать не хочет. Я его у Жоржетки из-под носа уволок. Будете такое есть?

— Гадости никакой в молоко не налито? — спросил Палей.

— Нет, чистое молоко, только нанюханное. И миска собачья. А так с вечера парным было.

— Ну и давай его сюда. Все равно наша жизнь хуже собачьей. А река не погана, что собака налакала.

Палей перелил молоко в домашнюю миску, достал горшочек, где был замочен овес, задумался, делать ли жеванку, а потом развести молоком — или попробовать, покуда овес не закис, сварить кашку.

— Ты бы кисель затворил, — посоветовал злыдень. — Кисель с молоком — так хорошо! Молочные реки, кисельные берега.

— Киселя ждать долго, — пояснил Палей, — а Ванятку сейчас кормить надо. Я лучше кашку… А ты покуда собачью посудину назад снеси. Зачем зря Жоржетку бездолить?

— И то верно. Хозяйка мисочки хватится — шум поднимет.

Заново объявился злыденек только утром, когда Палей кормил Ванятку молочной кашей. Долго смотрел на бледное Ваняткино личико, потом заметил:

— Что-то он у тебя зеленый, мне под пару. Только я шустрик, а твой головы не держит. Боюсь, ему одного молока мало. Его хворь — от бессолья. Ты кашку-то хорошо посолил?

— Никак не посолил. Откуль у меня соли взяться? Соль только за деньги укупить можно, ни в долг лавочник не дает, ни в обмен.

— Беда с тобой. Что делать, пойду тебе соли искать. Только гляди, у меня и соль будет неисправная.

Палей молча кивнул: знаю, мол.

— Сам заняться чем думаешь? — спросил злыдень.

— Нам с Ваняткой землю пахать. Овес сеять пора.

— Давай, дело нужное. Только я к тебе на поле не приду. У нас с полевиком давние нелады. Он меня и зашибить может, если одного увидит.

Ванятку Палей оставил на солнышке у межевого камня, а сам взялся за пахоту. Как ни крути, а в поле работать надо, зеленый бесенок нанюханным молоком не прокормит. Лошадь, ослабшая с весеннего недокорма, тянула плохо, но потихоньку справились. Все время Палея не отпускала мысль, что Ванятка на меже один в полной власти полевика. О полевике он и прежде слыхал и сам байки баял, но вроде как не всерьез. Верил, но не слишком. А тут… одно дело — верить, совсем иное — знать.

Однако никто брошенному Ванятке не навредил, лежал себе парень спокойненько, мусолил с мухами наперегонки жеванку. Назад шли вместе — Ванька у отца на загривке, — а дома их встретил довольный злыдень.

— Соли достал, — сообщил он. — Во какой кусище. Только мокрый он и рыбой провонявши.

Кусок и впрямь был немаленький, с полкулака, и весь заляпан капустным крошевом.

— Попадья щи варила, — доложил злыдень. — Стала солить, и нет чтобы соли в ложку набрать, сколько потребно, да в варево кинуть — она всю солоницу над горшком наклонила и стала соль сгребать. Тут ее словно черт под локоть толкнул, дрогнула рука, так целый ком соли в горшок и ухнул. Теперь узнает, потепа неумная, что такое «пересол на спине». Кусок, пока он во щах не разошелся, попадья вытащила да в сердцах в помойное ведро кинула. Но я его туда не допустил, на лету перехватил. Так что соль щами обмочена, а помоями — нет.

— Что же за черт такой матушку попадью под локоть пихнул? — спросил Палей.

— Право, не знаю, — постно ответил злыдень.

— Не был ли ты у нее за спиной?

— Ну, не без того… Что же мне, век ждать, пока она сама соль во щи опрокинет?

Палей наклонился, нюхнул соляной ком.

— А щи у батюшки рыбные, никак с окушками…

— Круче бери: с лещом.

— И крошево по сю пору не приедено.

— И крошево тоже…

— Значит, буду Ванятку солью прикармливать со щаным духом.

— Ты киселька ему поставь. А то овес неотжатый колко есть.

Палей усмехнулся невесело:

— Овес завтра в землю пойдет. Он у нас семенной. И без того я его добрую меру на жеванку стравил. Не знаю, как и обойдемся с посевом.

— А есть что будете, пока новый хлеб не созреет?

— Бес его знает. Пропадать будем.

— Бес этого не знает, — строго сказал злыдень. — Бесу на землю хода нет, тут наши места — злыдней и другой мелкой нечисти. Бесы, ежели они вообще где-то есть, в аду истопниками работают. Так что они ничего в здешних делах понимать не могут.

— А вы понимаете?

— Мы оченно хорошо понимаем. Не только злыдни, но и домовые, овинники, гуменники, банники опять же… полевики тоже, только они тупые, спасу нет. Есть еще лешие, кикиморы, шишиги, водяные да омутинники, а из пропащих людей — русалки и игоши. Но это народ темный, по глухим углам ютится, и настоящей образованности в них нет. Настоящая образованность только в злыднях и упырях. Но упырю и грамота не впрок, ему бы крови напиться да спать завалиться. Смотрит в книгу, а видит фигу. Так что лучше нас, злыдней, никого нет.

— А люди?

— Что люди? Вы народ крещеный, правда жизни от вас скрыта. Вспомни, какой для вас самый страшный, первородный грех? Познание добра и зла! Так что вы самые темные и есть. Сквозь землю видеть не можете, птицей обернуться не умеете, зверей не понимаете да и себя самих не гораздо.

— Почему же тогда люди весь свет заполонили, а вашего народа от земли чуть?

— Потому и заполонили. Что вам еще делать, как не плодиться? Вот поумнеете, и начнется людскому роду перевод. Среди ученых и сейчас половина без семьи живет, а у прочих по одному сыночку, худому да бледному. Холят его, лелеют, а толку чуть. Понимать надо: откуда толку взяться, если сыночек уже и не человек почти, а нежить, немочь бледная вроде духа бестелесного или, напротив, игоши… — Злыдень посмотрел на Ванятку, почесал коготком промеж рогов и добавил: — К Ванятке твоему это не относится, по вам Лихо безглазое прошлось. Но теперь я появился, — злыденек выпрямился во весь двухвершковый рост, — так мы еще с Лихом поратуем, посмотрим, кто кого! Значит так: я пошел на промысел, а ты Ванятке кисельку поставь, а то он до нового хлеба не доживет. Еще бы ему курочку хорошо, бульонцу с белым сухариком…

— И дурак знает, что воскресенье праздник, — заметил Палей. — Было время, были у нас и курочки, да откудахтали.

— Ничего, не вешай носа, а там и курочкой разживемся! — крикнул злыдень, исчезая.

Явился обратно с большим блюдом наперевес, весь светясь торжеством.

— А вот и курочка! — Он поставил блюдо на пол, почесал темя и признал удрученно: — Ну, не совсем курочка: лучшие куски баре съели, а этим побрезгали. Но нам и такого довольно. А что жареная, так навару больше будет. Французы свой жюс только из жареного каплуна и делают. Так что давай ее в горшок. Ваньку бульонцем попоим, а тебе ребрышки пососать — тоже дело.

Палей поглядел на остатки жареной курицы и заметил:

— Блюдо никак серебряное.

— Верно, — согласился злыдень. — Баре завсегда на серебре кушать изволят.

— Надо бы его назад снести.

— Правильно говоришь. Хватятся хозяева блюда — повара пороть велят, лакей за воровство в каторгу пойдет, а вина на тебе. Оно и в сказках говорится: «Жар-птицу бери, а клетку не трожь!»

— В таком разе давай сюда жареную птицу, — засмеялся Палей, — а клетку ейную тащи обратно.

Целый вечер злыдень носился как угорелый, что-то притаскивая и утаскивая, а Палей пошел в амбар готовиться к завтрашнему севу. Из двух наделов земли одна полоса была у него с осени засеяна рожью. Зеленя перезимовали хорошо и уже входили в трубку. Вторую полоску, ту, что с утра перепахивал, сметил под яровые. Овсом хотел засеять — овес всегда в цене. И все бы хорошо, кабы не смертное Лихо. В одну зиму Палей прожился дотла. И то подумать: куда вдовцу с младенцем? Ни повинностей избыть, ни на заработки поехать. Теперь сев подошел, а семенного зерна не в обрез даже, а с большой недостачей.

Палей приготовил решето, остатний овес пересыпал в полотняный мешок — горстями, чтобы зерна не потерять. А закончив работу, услыхал шум. Обернувшись, увидал, что в дальнем углу возник злыдень. Волшебный хвостик, напружиненный, торчал вверх, и недаром, поскольку крохотный злыденек волочил разом два преогромных рогожных куля.

— Говоришь, хлеб едомый кончился, — закричал он, — так я вот овсецом разжился! Овес — брашно скотское, но в нужде и голоде и с него хлебы печем.

Палей развязал подарок, долго смотрел на то, что было в мешке. Потом спросил:

— Где ж ты такое сыскал?

Злыдень вспрыгнул на мешок, тоже заглянул внутрь. Огорченно скуксился.

— Пожалуй, это и впрямь есть нельзя. Кострики половина, хоть заново вей.

— И мышиные катышки — начерно. Такое и лошадь есть не станет.

— Да уж вижу… А я-то гадал, с чего бы губернаторскому конюху мечтать, чтобы овес кто-нибудь спер. Решил, что у него в овсе недостача и он хочет на покражу все списать, а у него вона что! И после этого вы нас злыднями называете. А он в таком разе кто таков?

— Я вот что думаю, — спросил Палей, — этот овес, которые зерна целые, всхожий?

Злыдень прищурился, хвост изогнулся знаком вопроса.

— Ну, если сеять погуще, что-то взойдет.

— Тогда вот что сделаем… На еду пойдет свой овес, а этот завтра пустим на семена. Сеять буду из узла, втрое против обычного.

— Здорово! — восхитился злыдень. — И пашню мышиным навозом удобрим. Этого до нас, поди, никто не делывал.

— Земле все равно, медведь или мышь, — сказал Палей. — Для нее любой навоз — золото.

Вернулись в избу, захвативши полотняный мешок. Чашку овса Палей тут же залил водой — ходить для киселя, две чашки всыпал в меленку: намолоть толокна для Ванятки.

— Меленку я покручу, — предложил злыдень, — а ты покуда огонь под каганком затепли. Я бы и сам управился, но мне огня доверять нельзя, того гляди пожар случится. Меленка тоже поломаться может, но я постараюсь аккуратнее.

— Будет тебе, отдыхай, я сам управлюсь… А зачем тебе огонь? В доме не холодно.

— Чай как пить будем?

Палей засмеялся.

— У тебя и чай спроворен?

— А как же! И чай, и сахар. Вон на лавке дожидают.

— Тогда рассказывай, что у них за изъян.

— Чай у трактирщика добыл, у Сысой Андреича. Он его за кяхтинский выдавал, а на деле чай хивинский, дешевый. К тому же он спитую заварку после посетителей сушит и туда замешивает. Так я этого чаю сколько надо нагреб, а в остальной керосину плеснул. Хоть у меня душа и не лежит пакостить, но тут — надо.

— Сахару-то никак целая голова! — воскликнул Палей, обнаруживая на лавке в кухонном углу белый конус в синей оберточной бумаге. Бумага была надорвана и сильно намокла, на лавку натекла лужица сиропа.

— Это не я, — предупредил злыдень. — Это городской лавочник сам себя наказал. Думаешь, почему у торговцев оберточная бумага на сахарной голове всегда надорвана?

— Показывают, что сахар чистый, без обмана, — простодушно ответствовал Палей.

— Тогда он должен бумагу при тебе надрывать. А купцы вот что делают: бумагу надорвут, голову соленой водой спрыснут и оставят на ночь на лавке в протопленной избе. А под лавку — ведро с водой. Так за ночь в голове полфунта веса прибудет. Но этот перестарался, соли взял с избытком, спрыснул слишком щедро, вот голова и потекла. Теперь ее не продашь, хоть сам чай с соленым сахаром пей. Но я купца выручил, теперь ему не надо гадать, куда подмокший товар девать.

— Ты прям всеобщий благодетель, — заметил Палей.

— На том стоим.

Мокрую голову Палей переставил в деревянную мису. Макнул палец в натекший сироп, лизнул.

— А он и не соленый почти. Чуть слыхать. Не знал бы, так и не распробовал. Но хоть бы оно и вовсе напополам было, все одно — не беда. Солдатиков, рассказывают, перед большим походом горячим чаем поят, сколько утроба примет. К чаю дают по целой селедке и сахару пиленого по два куска. Так они пьют сладкое да соленое. Иной десять стаканов выпивает, с двумя-то кусками! Вятские, говорят, водохлебы, они и больше могут. В походе идут по жаре с полной амуницией, а соль да вода с них потом выходят. А без того солдатскую лямку тянуть несподручно.

Истопили плитку, стоящую в стороне от большой печи, накипятили котелок воды, сели пить чай с подмокшим сахаром. Злыденек, хотя стакан ему доставал до пояса, управлялся ловко и выдул три полных стакана.

— И как тебя не раздуло? — удивлялся Палей.

— Я люблю чаевничать, хотя при нашей жизни редко доводится. Жаль, чай у нас фальсифицированный, — злыдень прищурил глаз и со значением поглядел на Палея.

— Поддельный, что ли? — спросил тот, понимая, что злыденьку охота похвалиться ученостью.

— Поддельный был бы, если бы он туда посторонней травы досыпал, липового листа или еще чего. А у него чай и есть чай, только спитой наполовину. Перед законом такая подделка называется фальсификацией… — Злыдень помолчал и добавил мечтательно: — Для нас законы не писаны, но знать их ужас как интересно. Слов длинных много.

Под такие разговоры избыли вечер, и ничуть Палею странным не казалось, что он с нечистью да нелюдью чаи гоняет.

С утра Палей с Ваняткой пошли овес сеять. Небо хмурилось, но дело отменять никак нельзя, овес сей хоть в воду, но в пору. Не посеешь на Пахомия, сорная трава поперед овса попрет, тогда доброго урожая не жди.

Злыдень остался промышлять, обещавши сыскать курочку поцелее, а не так, чтобы одни кости. Казалось бы, грядущая шкода скрыта в злыдневых делишках, а повстречалась она в чистом поле на честной работе. По дороге задребезжала таратайка. Остановилась у самой Палеевой полосы, и на землю сошел Пахом Куваротов — богатей, державший в кулаке деревенское общество.

Хотя первым должен здороваться пришедший, а вовсе не трудящий, Палей поспешил приветствовать мироеда:

— Доброе утро, Пахом Авдеич, с днем ангела вас!

— Доброе, доброе… — отвечал кулак. — Труд на пользу. Что-то, смотрю, сеешь ты густо.

— Сей гуще, соберешь пуще.

— Вот и я о том. Пространно живешь, Палей. Ты про должок-то не забыл?

— Помню, Пахом Авдеич.

— Это хорошо, что помнишь. Так я днями заеду, ты уж денежку подготовь.

— Пахом Авдеич! — взмолился Палей. — Вы же обещались до осени подождать.

— А ты жалился, что весь поиздержался, а сам из узла сеешь. Нехорошо обманывать, братец.

— Так ведь овсишко какой! Его густо не посеешь — так и не соберешь ничего!

— Я в чужие овсы не заглядываю. Я знаю свое: в долг брал — изволь отдавать.

Овес досеяли и заборонили, но домой вернулись смурные. Зато злыденек сиял, что медный самовар.

— Ты смотри, что достал! — закричал он с порога. — Сам! Без изъяна. Не, ты только глянь!

— Что там у тебя? — спросил Палей, глядя на мокрый мешок. За два последних дня столько притаскивалось в дом мокрого, что не слишком верилось, будто новый подарок без изъяна.

Злыдень вспрыгнул на стол, втащил следом мешок и, недолго думая, вывернул. На доски тяжело шлепнулась аршинная щука.

— Сам поймал! Под мельничное колесо за ней нырял, за разбойницей. Она меня заглотить норовила, а я ее — за зебры! Ух, как мы бились… но я осилил. Мне вообще мало кто конфузию может нанести!

— А что, — спросил Палей, осторожно коснувшись дряблого после весеннего нереста рыбьего брюха, — если эту рыбину продать… хоть трактирщику, хоть в усадьбу… сколько денег выручить можно?

— Да ты что, этакую благодать на базар нести!.. Мы из нее для Ванятки юшки наварим, она знаешь какая сытная, с нее Ванятка мигом на ноги встанет.

— Понимаю я, — признался Палей, — а делать нечего. Наехал на меня сегодня Пахом Куваротов. Я ему денег должен три рубля с полтиною. Обещался до осени ждать, да увидал, что я густо сею, и осерчал. То ему за обиду показалось. Грозился днями за долгом приехать, а уж тут у него слово с делом не разойдется, как пить дать приедет.

— Вот, значит, где шкода с зерном была, — произнес злыдень, — а что мышата в нем порылись, это полшкоды. Мог бы и догадаться: два куля овса — не шутка, за них и неприятности немалые. И ведь что обидно: деньги нам, злыдням, запрещены. Если бы мы да еще и деньги иметь могли, то весь мир запакостили бы. А без денег наши дела как сажа бела. Но ты духом не падай и помни: злыдни сдаваться не привыкли. Я буду думать, а ты пока щуку распотроши да юшку свари.

Злыдень устроился на печи у самой трубы, распушил кисточку на хвосте и уставился на нее стеклянным взглядом.

Палей взял ножик и приготовился потрошить щуку. Но едва он взялся за рыбину покрепче, та изогнулась, и острые зубы впились в указательный палец.

— И тут с изъяном, — обреченно произнес злыдень и даже не обернулся посмотреть.

— Плевать, — сдавленно произнес Палей, ножиком разжимая рыбьи челюсти. — Потом пописаю на руку, и ничего не будет. Заживет как на собаке. Вот ведь стерва кусачая, так больно цапнула! Недаром говорят: щучка спит, а зубки живут.

Когда Палей закончил свой монолог, злыдня уже не было.

Вернулся помощничек лишь на следующий день, непривычно тихий и серьезный. Хвост устало обвис, и вроде бы волосков в кисточке поубавилось. В лапах у добытчика ничего не было.

— Кушать хочешь? — спросил Палей. — У меня щи крапивны со щучьей головы сварены. С кисликой… вкусные. Я и Ванятке давал, и тебе оставлено.

— Погоди, не время. И вопросов мне никаких не задавай: что можно — сам скажу. Пойди-ка поищи в кухонном углу за поганым ведром, может, найдешь чего…

Палей кивнул согласно и пошел к помойному ведру.

— Да тут никак кошель лежит!

— Развяжи да поглянь, хватит ли, чтобы с долгом расплатиться?

Некоторое время Палей сосредоточенно пересчитывал медяки и мелкое серебро, потом сказал:

— Хватит. Тут четвертаком больше.

— Ну и ладно. Спрячь все и не трогай, пока Пахомка-мироед за долгом не явится.

— Кошелек надо бы назад снести. Сам же говорил: птицу бери, а клетку не трогай.

— Я никакой птицы не приносил. С кошельком, было дело, баловался, да и то не донес, обронил где-то. Так что назад мне нести нечего. А уж что в том кошеле было — знать не знаю, ведать не ведаю. Не полюбопытствовал. Может, там орехов-двойчаток полна мошна.

— Где ж ты такой мошной разжился?

— Кому сказано — вопросов не задавать? — перебил злыдень. — Где взял, там не убудет. Так что прячь находку — и хватит о ней. Пойдем лучше щучью голову рушить. Щука тебя куснула, теперь ты ее кусни.

Пахомова бричка объявилась на следующий день к вечеру. Палей, готовясь к будущему сенокосу, отбивал во дворе косу. По железному стуку Пахом и отыскал должника.

— Доброго здоровьица, Пахом Авдеич, — как всегда первым поздоровался Палей.

— И ты будь здоров. Деньги-то приготовил?

— Приготовил, Пахом Авдеич.

— То-то! А говорил: поиздержался, голодной смертью помираем… Строгости с вами надо больше, тогда все найдется. Давай неси долг.

Палей достал из-за пазухи кошель, развязал, начал отсчитывать гривенники, но вдруг увидал, как исказилось лицо кулака. Пахом Авдеич покраснел, что рак в кипятке, и беззвучно разевал рот, силясь что-то сказать.

— Да это же мой собственный кошель… — наконец просипел он. — Я гадаю, где он запропал, а это ты его украл! — голос прорезался все громче, звучней, пока не загремел в полную силу: — Попался, ворюга! Я те покажу, как красть!

— Свят крест, не крал! — взмолился Палей.

— Рассказывай кому другому! Там и метка моя есть. Щас я тебя в полицию, каторжна морда, они мигом узнают, как ты не крал!

Куваротов вырвал кошелек, ухватил окончательно потерявшегося Палея за шиворот.

— А ну пошли к мировому!

— Руки не распускай! — проскрипел тонкий, словно крысиный, голос.

Пахом Авдеич обернулся и увидал злыдня. Зеленомордый выплясывал на перевернутой кадке, в которой по осени рубили крошево. Махонький кулачишко грозил мироеду.

— Это я твой кошель спер, понял? Может, ты и меня в кутузку потащишь? Да я тебя сейчас на вилы и в смоляной котел!

Злыдень спрыгнул с кадки, ухватил преогромные вилы-тройчатки, замахнулся на Пахома. Тощей фигурки не было видно из-за рукояти, казалось, будто вилы сами нападают на мироеда.

— Беси! Беси!.. — Пахом Авдеич пятился, судорожно открещиваясь. Он бы и вовсе кинулся наутек, но выход из двора перегородили вилы-самоколы, так что оставалось искать спасения в пустом свином закуте.

— Беси на небеси, а меня не беси! — орал злыдень. — Я знаешь кто? Я страх преисподний! То-то! Я у Палея Иваныча в работниках служу, что он велит, все ему притаскиваю, а ты на моего хозяина хвост задирать вздумал?

На самом деле хвост был задран у одного злыдня, а Куваротов, даже будь у него хвост, вовсе его поджал бы.

Окончательно загнав кулака в свиной закут, злыдень малость угомонился.

Вилы бросил, сам вскочил на загородку, поглядел сверху вниз на трясущегося Пахома Авдеича.

— Ладно, на первый раз прощаю. Понял теперь, как против моего хозяина переть?

Куваротов тряс головой, не то соглашаясь, не то просто от страха.

— Боится — значит уважает, — постановил злыдень. — А что, Пахом, живешь ты богато?

Пахом продолжал трясти головой.

Злыдень сел на край загородки, свесил ноги вниз, пощелкал копытцами и задумчиво сказал как бы самому себе:

— Может, мне к тебе в работники переметнуться? Харч у тебя, всяко дело, получше. Опять же, ты не как Палей, молоко у тебя свое, крупа на кашу своя — значит, за каждой мелочью гонять не будешь…

— Что платы потребуешь? — спросил осмелевший Куваротов.

— Ничего. За харчи стараться буду, пока ты меня сам не прогонишь.

— Что значит: «притаскиваю, что он велит»? — подозрительно спросил Пахом Авдеич.

— То и значит, — честно ответствовал злыдень, — молока ему приволок, мальчишку кормить. Курицу жареную с барского стола. Овса семенного две рогожи… Овес, правда, получился с изъянцем, мыши его попортили. С кошельком тоже шкода вышла: бывший хозяин объявился…

— Как это — бывший?! — поднял голос Куваротов.

— А вот так. Хочешь, чтобы мои дела для тебя имели силу, — ты и прежние в силе оставь. Так что чужой кошелек верни, не хапай попусту.

Куваротов крякнул, но вытащил кошелек и во злобе кинул его в остатки свиного навоза, невыгребленные из закута.

— Подавись!

— Экая шкода получается, — притворно вздохнул злыдень, — знать, и тебе то же будет. Сказки-то слушал во младенчестве? Ну да теперь делать нечего. Палей, подбери кошелек да приглашай гостя в избу. Ты, Пахом Авдеич, расписку-то с собой взял?

— Какую? — немедленно проникся подозрительностью Куваротов.

— Палееву расписку. Что, мол, должен он тебе чего-то, чего не брал.

— Как это не брал? — возмутился Куваротов.

— Ну, может, чего и брал, но отдавать-то ты велел с лихвой.

— Это не твое дело!

— Как раз мое. Лихва — грех смертный и, значит, по моей части проходит. Но ты не тревожься, я тебя от этого греха ослобоню. Пошли в избу, да перо с чернилами захвати, у тебя в бричке есть, я знаю.

В избе Куваротов достал давнишнюю расписку Палея, перо и медную чернильницу, которые всегда носил с собой.

— Пиши, — продиктовал злыдень. — Я, такой-то, имярек, получил с такого-то долг сполна…

— Погодь, я же еще ничего не получил!

— А ты и не получишь. Ты, главное, пиши, а долг получать вовсе не обязательно.

— Да как же это — необязательно? — возопил Куваротов.

— Экой ты непонятливый, — снисходительно объяснил злыдень. — Я-то вижу, ты мне уже работенку придумал подходящую. Но для этого надо, чтобы прежний хозяин меня отпустил. Верно говорю, Палеюшка?

— Да я тебя не держу, — неуверенно произнес Палей.

— Вот видишь, без расписки не отпустит.

Пахом Авдеич вздохнул и заскрипел пером.

— …долг сполна, — диктовал злыдень, — и не имею к такому-то никаких претензий, ни денежных, ни вещественных, ни моральных.

— Что за претензии — маральные?

— Тебе этого не понять. Ты знай пиши. Написал? Вот и славно. Распишись и палец на всякий случай в чернила макни да оттисни. Теперь бумагу отдай, и я в твоем полном распоряжении. Как понадоблюсь, ты меня позови: «Злыдня!» — я и прибегу. Только не на людях, это дело интимное.

— Не учи! — оборвал Куваротов, сразу почувствовавший себя хозяином. — Поехали, дома дел много.

Дома Пахом Авдеич выгнал из избы жену и позвал:

— Злыдня, подь сюды!

Была в глубине души опаска, что злыдень обманет. В сказках так обычно и бывало, и на этот случай Куваротов заранее придумал, как пустит по миру разбойника Палея. Прежде всего попа пригласит или схимника построже, беса изгнать, а дальше — дело нехитрое. Однако обошлось без обмана: злыдень явился по первому зову.

— Ну-ка покажь свое умение! — приказал Куваротов для начала. — Говоришь, Палейке курицу с барского стола приносил? А мне принеси такое, что баре только в праздник едят!

— Ну, это, как говорится, службишка, такое я в две минуты спроворю.

Вернулся и впрямь через две минуты с большим сотейником на воздетых руках.

— Извольте кушать, Пахом Авдеич.

— Что это? — на всякий случай спросил Куваротов.

— Фрикадели под соусом бешамель, — с видом бывалого мажордома ответствовал злыдень. — Его сиятельство с супругой изволили недокушать.

Пахом вооружился деревянной ложкой, выловил одну фрикаделину, отправил в рот.

— Что-то они кислят…

— Как же иначе? Четвертый день блюдо на леднике стоит, пора бы и закиснуть.

— Чем ты меня накормил, стервец! — взревел Пахом, отплевываясь. — Шкуру спущу и заместо козьей на барабан натяну!

— Паадумаешь!.. — в тон ответствовал злыдень. — Господская жратва ему не понравилась… Ну, с изъянцем, так я тебя предупреждал.

— Погодь, — сказал Куваротов, перестав плеваться, — а сковорода никак серебряная?

— Верно, — постно согласился злыдень. — Баре завсегда на серебре кушать изволят.

— Черт с тобой, — проворчал Пахом, вываливая прокисшее яство в помойное ведро. — Не еда, так сковорода, но я своего не упущу.

— Барыня хватится сотейника, повара выпороть велит, лакей за воровство на каторгу пойдет.

— А мне что за дело?

— Грех на тебе.

— Ты свои грехи считай, а я свои как-нибудь отмолю.

— Давай отмаливай. Только смотри, как бы лоб не намозолить, молившись.

— Ты поразговаривай еще, как раз кочерги отведаешь.

— Не попадешь, — равнодушно сообщил злыдень, усевшись на шестке, где хозяйка выставила сушиться корчаги для молока. — А посуду собственную переколотишь.

— Ну, работничка бог послал! — проворчал Пахом. — Ты ему слово, он тебе десять…

— Меня никто не посылал! — завопил злыдень. — Я сам пришел, на твои посулы купившись. Кто меня кормить обещал?

— Вон фрикадели тухлые в поганом ведре плавают, — не остался в долгу Куваротов. — Сам приволок, сам жри.

— Благодарствую за угощение, хозяин, — подпел злыдень, кланяясь.

— Хватит болтать, — осадил нечистого Куваротов. — Вот тебе другое задание. Принеси-ка ты мне клад, да такой, которому хозяев уже не сыскать. Старинный чтобы был.

— Где клад лежит — знаю, а принести не могу, — злыдень распушил кисточку на хвосте и принялся выбирать из нее воображаемые соринки. — Не мое дело — землю копать. Хочешь, место укажу, а копай сам.

— Поди, заговоренный клад, — догадался хозяин, — так просто и не взять?

— Заговоренные клады только в сказках бывают, а у нас простые. Всего делов — взял заступ да выкопал.

— Далеко идти?

— Не, туточки он. За деревней — жальник, там он и закопан.

— Тогда пошли.

Жальник — насыпной курганчик неведомых времен — находился поблизости. Когда-то он был разрыт, да ничего не нашли гробокопатели, кроме угольев да битых черепков. Однако разговоры, что лежит там золотой посуды сорок пудов и яхонтов полпуда, не утихали. Приписывали клад разбойнику Кудеяру, хотя кто таков Кудеяр, сказать уже никто не мог.

Злыдень привел Пахома не к самому жальнику, а малость в сторону, где возле старой грудницы никому не приходило в голову ворошить землю.

— Тут он.

— И глубоко зарыт? — спросил Пахом, оглядывая груду стащенного с окрестных полей камня.

— Как положено, три аршина.

— А это, часом, не могила?

— Нет, клад чистый. Ты еще радуйся, что он тут, а не под самой грудницей. Вот бы где помучиться пришлось — камни растаскивать!

— Тут крапивы полно!

— Я ее здесь не сеял, — сообщил злыдень. — А ты что, Пахом Авдеич, никак одетым копать вздумал?

— А как надо?

— Говорят, добрые люди за сокровищами голышом ходят.

— Прохожие увидеть могут!

— А ты думал, с чего такие вещи ночами делаются?

Куваротов поглядел на закатное солнце, на пустую дорогу, плюнул и принялся раздеваться.

— Исподнее тоже снимать?

— А как же! Ты на меня погляди: в чем мама родила, в том и бегаю.

— Так ведь крапива!

— Я тебя не неволю. Не хочешь — не копай.

Пахом Авдеич, чертыхаясь и постанывая, полез в крапиву. Белея телом, долго утаптывал указанное место, отбрасывал жгучие стебли лопатой. Злыдень, забравшись на верхушку грудницы, уселся на самом большом камне и осматривал окрестности.

— Копай спокойно, Пахом Авдеич! — призывал он. — На дороге никого.

Повертелся, умащиваясь поудобнее, пробормотал под нос:

— Надо же, как ловко придумалось: голым клад в крапиве искать… Уже и самому кажется, что так и должно быть.

— Что ты там бормочешь? — подал голос Куваротов.

— За дорогой слежу. Все тихо, никого нет.

— Что-то непохоже, чтобы здесь прежде копали. Земля плотная.

— Слежалась за столько-то лет. Сам же просил, чтобы клад был старинный. Тут, когда татары подходили, один богач свое добро спрятал. А выкопать стало некому.

— Какие татары? Тут их вовек не бывало!

— Вовек — не бывало, а пять веков тому — так очень даже. А ты копай веселее, а то сейчас ребята коней в ночное погонят, заметить могут.

Некоторое время было тихо, только Пахом пыхтел, выбрасывая землю из ямы. Наконец сказал:

— Ага! Вроде есть что-то.

Злыдень спрыгнул с камня и пошел смотреть.

Перемазанный Куваротов сидел в яме на корточках и пытался на ощупь определить, до чего сумел докопаться.

— Труха какая-то…

— Это сундук был, — пояснил злыдень. — В нем одежда нарядная. Подыстлела малость. Рядом, в бадейках, зерно семенное, никак ячмень.

— Какой ячмень? Тут земля одна!

— А ты чего хотел? Погнило все за пятьсот-то лет.

— Где клад? — закричал Куваротов, замахиваясь лопатой. Злыдень проворно отскочил.

— Вот он, клад. Одежа нарядная, зерно в бадейке. Очень даже хороший клад. Не без изъяна, правда, а кто у нас без греха?

— Золото где?

— Видали: золота ему захотелось… Тут места нищие, золота и прежде не бывало, и сейчас нет. Хочешь золота — иди в хлев и греби из-под коровы.

— Убью поганца! — взревел Пахом и, выбравшись из ямы, ринулся на злыдня. Тот стрелой взлетел на верхушку грудницы.

— Хозяин! Срам прикрой, мальчишки в ночное скачут!

Пахом взвизгнул и полез хорониться в крапиву.

Домой Пахом Авдеич вернулся далеко за полночь. Жена, ожидавшая главу семьи, в голос взвыла, увидав его плачевное состояние. Хорошо хоть батраки у Куваротова были из местных и жили по своим избам, а то ославили бы на всю деревню. А так жена, нюхнувши кулака, подавилась воем и больше не шумела.

Пахом Авдеич уселся на лавку и глухо сказал:

— Все, лопнуло мое терпение. Я ему покажу, как надо мной шутки шутить.

— А что я такого сделал? — спросил злыдень, высунувшись из-за печки. — Мое дело маленькое: прокукарекал, а там хоть трава не расти. Что ты велел, то я и сделал. Лучше просить надо было.

— Батюшки-светы! — снова взвыла Куваротиха. — Что же это деется? До зеленых чертей допился, ирод!

Пришлось снова осаживать дурную бабу.

— Значит, плохо тебе приказываю? — мрачно спросил Пахом Авдеич, добившись какой-никакой тишины. — Ну-ка принеси мне барской еды на серебряном блюде!

— Сейчас не могу. Баре отужинали, посуда вся помыта и в буфет убрана. Вот завтра, когда обедать сядут, — пожалуйста…

— Врешь поди… ну да ладно, обожду до завтра. А что ж ты, бесов сын, мне с кладом подлянку устроил?

— Я не бесов сын, я злыдень, и папа с мамой у меня злыдни. А ты что просил, то и получил.

— Я клад просил. Где ж там клад, это ухоронка позабытая.

— Позитивное знание не видит разницы между кладом и ухоронкой. Не веришь — ступай в сиянс-академию, там тебе скажут, что это синонимы.

— Грамотный ты очень…

— Да уж не жалуюсь.

— Ты меня не перебивай! Ты слушай, что я говорю. Клад — это сокровища зарытые. Деньги всякие: золото, серебро, каменья самоцветные, дорогие. Понял, дурья башка?

— Да уж понял, чего тут не понять.

— Вот такой клад мне и нужен.

— Прямо сейчас копать пойдешь? Ты бы баньку истопил, помылся, ноги острекавленные попарил. Глядишь, и полегчает.

— Ты мне зубы не заговаривай, а прямо отвечай: есть ли в округе такой клад?

— Каменьев самоцветных нет, а денежный клад имеется.

— Что ж ты молчал, олух царя небесного?!

— Не ругайся! — взвизгнул злыдень.

— Перетерпишь. Я тебя еще не так приласкаю. Велик ли клад?

— С полпуда будет. Только взять его трудновато.

— Далеко, что ли?

— Не, совсем близко. За деревней церковь новая стоит, знаешь?

— Еще бы не знать! Сколько деньжищ на эту церковь мною пожертвовано…

— А поставили ее как раз поверх того места, где клад закопан.

— Ты место точно укажи, я с попом договорюсь, полы поднимем…

— Так не получится. Нам, злыдням, в церковь ходить нельзя. Да и не смогу я под куполом точно место указать. Вот если бы церковь сгорела — тогда иное дело. На пожарище клад найти легче легкого.

— Ты мне что предлагаешь? — с угрозой спросил Куваротов.

— Я? Ничего. Просто думаю вслух.

— Мал еще думать! — Пахом Авдеич замолк, потом спросил тоскливо: — Сколько, говоришь, там денег?

— Полпуда. Может, чуток побольше. С гаком.

— Монеты хоть золотые?

— Я же говорил: золота в наших краях нет.

— Серебра полпуда — тоже неплохо…

— Так там и не серебро. В конце века, когда ассигнации ввели, народ начал медные деньги прятать. Там полпуда екатерининских пятаков.

— Тьфу, пропасть! Что ж ты мне голову дуришь?

— Ничего я не дурю. Мне просто любопытно стало, за какую сумму ты церковь поджечь согласишься… Но если медные пятаки тебя не прельщают, то извини. Других кладов в округе нет.

Наутро Пахом Авдеич проснулся разбитым. Окрапивленные ноги распухли и чесались нестерпимо, да и все остальное — тоже. Но больше всего мучила мысль, что злыдень, напросившийся в работники, так жестоко насмеялся над ним. Впрочем, вспомнив о серебряном сотейнике, Пахом Авдеич малость повеселел и, позвав злыдня, велел тащить господских кушаний.

— Рано еще, — отказался злыдень. — Господа почивают, завтрак им еще и готовить не начали, не то что обед. Это мужик в полдень ест, а баре чем знатнее, тем обедают позже. Царь, говорят, и вовсе на другой год обедает.

— Тогда вот что, — произнес Пахом Авдеич, полночи обдумывавший новое задание. — Будет тебе такой приказ. У меня в стаде две кобылки ходят неогулянные, а жеребца в деревне нет, одни кобылы да мерины. На конном заводе жеребца просить — в копеечку влетит…

— Хочешь, чтобы я жеребца с конного завода увел? — спросил злыдень. — Это хоть прямо сейчас.

— Нет, — твердо ответил Пахом Авдеич. — На заводе жеребца тотчас хватятся, всю волость на уши поставят. Ты мне его издалека пригони.

— Если жеребец хороший, все равно найдут, а абы какого и угонять не стоит.

— Правильно говоришь. Только ты этого жеребца, когда он моих кобылок огуляет, назад отгонишь. Так что если и найдут его на полпути, то я тут ни при чем. А жеребята породистые мои будут.

— Из соседней волости коня угонять — дело долгое. Мне сейчас идти или сперва на господскую кухню наведаться?

— Сперва на кухню. Да смотри, чтобы свежее было, а то рога пообломаю.

В седьмом часу вечера злыдень объявился у Пахома Авдеича с серебряным блюдом, полным макарон. Блюдо было тем самым, на котором приносилась Палею недоглоданная курица.

— С пылу, с жару! — объявил злыдень, ставя блюдо на лавку. — До столовой не донесли, так что не беспокойся, все свежее. Вермичели с сыром пармезан! Скоромного на обед не готовили: сегодня пяток, господа пост держат.

— Какое же это постное? — удивился Пахом Авдеич, обнюхав блюдо. — Маслом коровьим полито, и сыра вон сколько.

— У господ пост католический, с молоком и яйцами. А если тебе это грешно, то и не ешь.

— Уж как-нибудь!.. Пост не мост, можно и объехать. Старуха, иди вечерять! У тебя пироги с горохом, а у меня, глянь, вертичели с пармезаном на серебряной тарелке. Ты теперя про горох забудь, будем с княжеской кухни питаться. А ты, братец, — повернулся он к злыдню, — о делах не забывай. К завтрашнему утру жду тебя с жеребцом.

К утру жеребец стоял на Пахомовой конюшне. Уж и вправду, хорош был конь! Пахом Авдеич и хотел бы худо сказать, да нечего. Стати соразмерны, грудь широка, бабки тонкие…

— Его поводить надо, а то засечется, — предупредил злыдень. — Я его сюда сорок верст гнал. Ездок не тяжел, да путь не легок.

— Где ж ты его добыл? — снисходительно спросил Пахом Авдеич.

— Ой, и не спрашивай! У цыган увел. Табор нагнал и свел коника. Они его берегли, прятали, шкуру глиняной болтушкой под мышиную масть перекрашивали, гриву спутали колтуном, но я все равно понял, какой конь самолучший, и свел. По дороге выкупал, гриву расчесал. Красавец, да и только!

— У цыган, говоришь, свел?.. — Пахом Авдеич задумался. — Так им можно и не возвращать… Это племя такое — нехристи, сами все как есть конокрады.

— Смотри, Пахом Авдеич. Цыгане народ злопамятный, коня не простят. Впрочем, мое дело предупредить, а решать тебе.

— Бог с ним, — отмахнулся Куваротов. — Время терпит. Сегодня жеребчик пусть отдохнет, вечерком по прохладе подпустим его к кобылам, а завтра, глядишь, дело и сладится. Там уже и решать будем, как дальше быть.

Полчаса Пахом Авдеич водил коня по проулку — сам, никому не доверив. Потом напоил и отправил в стойло, насыпав в кормушку овса. Перед огульным днем жеребца надо кормить, как перед тяжелой работой.

Вечером, отужинав господским обедом, Пахом Авдеич повел жеребца на луг. Но тут грянул на улице колокольчик, и с подлетевшей тройки пал на Пахомову голову исправник Валериан Сергеич. И прежде, бывало, исправник подъезжал с шиком к богатому дому, но разговаривал с Куваротовым ласково, а тут, слова не сказав, припечатал по сусалам чугунным кулаком и ухватил за шиворот.

— Вяжи вора!

Следом хожалые накинулись, что воронье на падаль. Лишь в избе, крепко связанный и при понятых, сообразил Пахом Авдеич, в какую историю влип. Конь оказался заводской, племенной жеребец. Его свели три дня назад, и многотысячную пропажу искала полиция нескольких волостей.

— На цыган грешили, — восклицал Валериан Сергеич, — а он вона где! Верно говорят: от домашнего вора замка нет!

— Я не крал! — взывал Пахом Авдеич.

— Верно, не крал, лишь чужое брал. Я ж тебя с поличным взял, весь мир видел. Если не крал, то откуда у тебя конь?

— Цыгане увели, а я нашел. Грешен: хотел к своим кобылам подпустить, а назавтра вернул бы.

— Экие цыгане полорукие! Коня свели, да потеряли — таких цыган еще поискать.

— Свят крест, правду говорю!

— Я и не сомневаюсь. Коня свели, может, и цыгане, а ты его у них перекупил. Переводчик краденого, вот ты кто!

— Христом-богом!..

— Ты, Пахомка, зря не божись. Грех это. Сейчас узнаем, что у тебя еще в хозяйстве чужого есть. Понятые собрались? Приступайте к досмотру!

Не прошло и пяти минут, как на свет появились три серебряные посудины, последняя так даже с остатками недоеденного паштета из протертого перепелиного мяса.

Тут уже оставалось валяться у исправника в ногах и пенять на злыдня, который все это добро притащил.

— И каков этот злыдень собой?

— Маленький, зеленый, навроде черта!

— Понятно. Как воровать, так «господи, помоги!». А ответ держать — «черт попутал». Нет уж, скупал краденое — значит, в воровстве виновен. Не тот вор, кто ворует, а тот, кто переводит.

— Не переводчик я! Правду говорю! Злыдька, мерзавец, подь сюды! Скажи им, что я прав.

Не видать злыдня, не хочет на людях показываться.

Пахома Авдеича под причитания жены погрузили на тройку, а там доставили в волость и заперли в блоховнике. Только тогда злыдень и объявился.

— Что, хозяин, попал под закон? Я ведь тебя предостерегал: не жадничай, лихва — грех смертный. Но ты духом не падай, на каторге тоже люди живут. К тому же я с тобой. Хочешь, я тебе молока принесу, собакой нанюханного?

— Изыди! — простонал Пахом Авдеич. — Век бы тебя не видеть, поганца!

— Слушаюсь, хозяин, слушаюсь! Больше ты меня не увидишь! Ох, до чего же я рад!

— Стой! — спохватился Пахом. — Сначала вытащи меня отсюда! Вернись, кому говорят!

Но в темном блоховнике уже никого не было.

Озимая рожь родилась на диво, да и мышееденный овес не подкачал. Отбыв страду, Палей с Ваняткой вернулись в почти заброшенный дом. Из первого обмолоченного овса Палей испек хлеб. Горячий каравай положил на чисто выскобленный стол. Отрезал горбушку, благоговейно коснулся исходящего вкусным паром мякиша.

— Ванька, поди сюда! Поешь овсяничка заместо пряничка.

Ванятка, игравший на полу, поднялся на ноги, подошел и начал карабкаться на лавку. Палей подсадил сына, вручил горячий ломоть.

— Вот что я думаю, Ванятка… Не дело нам с тобой бобылями жить. Надо бы тебе мамку. Тогда и у меня руки будут развязаны. Ты небось не слыхал, а в Степанове вдова молодая живет, Липой зовут. Муж у ней в извоз зимой поехал, а его волки заели. Одна осталась с двумя девчонками. Кто ж ее возьмет с таким обозом? А так она и работящая, и ласковая, и собой уродилась… Вот я и думаю: неужто мы, двое мужиков, трех баб не прокормим?

— Покомим! — согласился Ванятка.

— Тогда завтра поедем свататься.

— Поедем! — подхватил Ванятка.

Палей присел на лавку, отломил корочку овсяного хлеба, пожевал, потом произнес:

— Где-то сейчас злыденек гуляет?..

— Привет! — зеленая мордаха высунулась из-под лавки. — Зачем звал?

— Злыдька! Как я рад!

— Ну так чего надо? Чего тебе принесть-то?

— Да вроде как и ничего. Сам видишь, малость поправились мы с Ваней. А чего нет, то сами заработаем или так обойдемся. Просто я тебе спасибо сказать хотел.

Злыдень сморщился.

— Это какой же «бо» меня спасать станет? Мне от этого «бо» не бобо, но все равно неприятно. Мой народ под старыми богами досыта находился, так нам теперь никаких богов не надо: ни старых, ни новых.

— Коли так, — улыбнулся Палей, — то давай чай пить. Вода сейчас закипит, а чай у меня теперь торговый, настоящий кяхтинский, без изъяна.

— Вот это — с радостью! — Злыдень вспрыгнул на стол, придвинул стакан.

Палей заварил чаю, налил себе и гостю, Ванятке плеснул в блюдечко.

— Хорошо у тебя, — протянул злыдень. — А то ведь Пахомка меня ни разу за стол не пригласил.

— У кого много, тому и жаль.

Злыдень, не обжегшись, хлебнул чая, потом спросил:

— Кяхтинский чай, говоришь? Без изъяна?.. И где ты его приобрел?

— В лавке, где же еще.

— Схожу-ка я завтра к вашему лавочнику, погляжу, где он такой кяхтинский чай раскопал…

Чисть

Внешность Виталика Вешлева задалась прямо-таки эстрадная, а вот музыкальный слух отсутствовал по определению, и голос был хриплый и на редкость немелодичный. Впрочем, петь Виталик не любил; лишь растапливая по субботам деревенскую баньку, непременно принимался напевать:

Истопи ты мне баньку по-белому,

Я от белого света отвык.

Угорю я, и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык…

Язык Виталику развязывало еще до бани, во всяком случае, в плане пения. Что касается голоса, то хриплость в данном случае Виталик полагал достоинством, а отсутствия мотива в своем исполнении попросту не замечал.

Не замечал он и еще одной важной вещи, в которой повинен уже не Виталик Вешлев, а Владимир Высоцкий. Ну как, скажите на милость, можно угореть в бане, истопленной по-белому? Нет, при желании, конечно, можно, но кто на это пойдет, кроме явного самоубийцы?

Баня у Вешлева была старая, срубленная еще позатеми хозяевами. Продавалась она вместе с домом и на цену заметно не влияла. И топилась вовсе не по-белому, а чернее не бывает. Баня по-белому — изобретение новейшего времени, ей и трехсот лет не исполнилось, в отличие от древней каменки, уходящей корнями в каменный век. Только в черной бане и настоящий пар, и опасный угар, и полузабытое, но поныне живое язычество.

Великое единение огня и воды начинается вовсе не с огня и воды и уж тем паче не с веника. Начинается баня с камня. В баснословные времена и без котла обходились, воду грели в ушатах, куда опускали искрасна раскаленные камни. А ныне ставят котел. В котле собирается вода, в камне живет огонь. Только так может начаться борьба, жизнь, любовь. Без котла и камня получится одна тепловатая грязь. В христианской книге написано: «Теплого изблюю». Хоть Библия книга и не русская, но замечено верно.

Строитель вешлевской баньки толк в своем деле понимал. Место для бани ищется строже, чем для дома. При воде, но так, чтобы смытое утекало на сторону, не загрязняя источника. Случается, если котел очень велик, вся баня строится, начиная с каменки. Сдирают дерн — живую кожу земли — и лошадью на волокуше притаскивают четыре камня, на которые устанавливают котел. Берут не дресвяник — тот с первого раза рассыплется, и уж тем более не известковый плитняк — этот и взорвать может. Кремень с течением времени начинает отлущивать тонкие режущие пластинки, иной раз почти невидные глазу, но оттого особенно опасные, — мойся, ежели охота. В дело годится только камень-столбец: темный базальтовый валун, тугой и твердый. Найти нужный камень непросто, поэтому частенько котел устанавливают на кирпичные столбы, отчего в бане начинает неистребимо припахивать глиной, хотя никакого глинистого раствора промеж кирпичин не положено.

Полы в бане делают на слегах и в стену не вправляют, чтобы менять половицу легче было. Полы щелястые, а то воде куда утекать? Под полком и вовсе не стелют, там каменка близко: закатится дурной уголек — вот тебе и пожар.

Оконца в бане узкие, в два полубревна. Одно световое, смотрит на закат, потому как моются в баньке обычно ближе к вечеру. Световое окошко у самой земли, чтобы охальник какой подглядывать не вздумал. Опять же, высокое оконце не столько светит, сколь глаза слепит.

Волоковое оконце, напротив, под потолком. Оно безо всякого стекла, просто дыркой, чтобы дым уходил. Когда баня протоплена, его затыкают старой шапкой.

Полок в деревенской баньке невысокий — две ступенечки, — выше потолок не пускает. На верхней ступеньке можно сидеть согнувшись или лежать. При хорошо протопленной бане туда лезут лишь самые отчаянные парильщики. Простой человек довольствуется нижней ступенькой. А моются сидя на полу, подальше от каменки, чтобы не брызнуть ненароком мылом на раскаленный булыжник. Прежде мыла не знали, мылись золой и травяными настоями, оттого дух в бане всегда был свежий.

А ведь еще не сказано о самом главном! Четыре столба, котел и… После того как установлен котел, выводят каменку — место, где вода сочетается с огнем. С одного боку между столбами устраивают поднору — подкидывать дрова, с остальных укладывают старые лемеха, а по новому времени — обрезки рельса. Сверху кладут камни: сперва покрупнее, потом помельче. Камень все тот же, тугой столбец, но теперь еще и размер надо подбирать по уму. Натаскаешь валунов с голову величиной — потом никаких дров не хватит эту баню протопить. А с кулак камушек в себя жара немного примет, на него раз плеснешь, он и остыл. С мелким камнем баня получится сиротская. Подбирать камни для каменки — самое большое искусство, единого рецепта тут нету.

Когда каменка сложена и прошла первое испытание огнем, баня, считай, готова. Неважно, каков будет предбанник, какая крыша — хоть землей засыпай ее. Стены изнутри и снаружи бревенчатые, ничем не обитые, чтобы гнили поменьше и пожар не так страшен. Потолки накатанные из двухвершкового бревна или из тесаных плах, которые тоже не вдруг загорятся.

Топить баню по-черному — своя наука, отличная от приемов годных и для печки, и для печи. Дрова укладываются поглубже, не под котлом, а под камнем. Это чтобы зря воду не кипятить да и от половиц подальше, а то, не ровен час, пол и затлеть может. Хотя и без того нелишне будет во время топки окатывать половицы водой из ковша.

Густой дым заполняет баню, лениво уходит сквозь распахнутые двери и волоковое оконце. Только сунься туда в эту пору — глотнешь дыма, мало не покажется. Дыма нет только у самого пола, где подтягивает свежий воздух. Понадобится в топящуюся баню заглянуть — ползи на брюхе. И дрова подкидывать лежа приходится, потому как одной закладки для хорошего пара не хватает.

Первый огонь лениво облизывает камни и не столько жар дает, сколько дым. Зато вторая закладка, когда полешки бросаются на кучу углей и занимаются с ходу, дает настоящее тепло. Сквозь камни пробиваются не редкие языки пламени, а гудящие огненные струи, напоминающие дьявольские рога. Ничего не попишешь: баня — место языческое, противное христианству. Понимающий поп баню и святить не станет, поскольку дело это как есть бессмысленное.

Третью закладку делают лишь самые истовые любители парилки. Дьявольский рог доводит камень до кондиции, недаром изнеженные европейцы полагали русскую баню земным филиалом ада. Вот только головешки из-под котла в аду никто не выгребает, а в бане выгрести недогоревшее нужно непременно, иначе вместе с головнями угорит и собственная головешка.

Протопленную баню должно хорошенько проветрить и лишь после этого прикрыть дверь и заткнуть волоковое оконце. Теперь можно распаривать веник и поддавать на раскаленный камень горячей водой, квасом, пивом, настоем березового веника или мяты.

Черная баня невелика, поэтому моются в ней в очередь. Сперва мужики, которым достается самый ядреный пар, потом бабы с малыми детишками. Или сперва хозяин с хозяйкой, следом прочие домочадцы. В третью смену умные люди не моются, третий пар для банника. Вопрется какой дуралей не в пору париться, тут его банник и придушит, чтобы не лез невежа куда не следует. Найдут потом беднягу синюшного, глаза изголубы, язык высунут… и жаль дурака, а поделом досталось: нечего было банника обижать. Он хоть и нечисть, но нечисть своя, без вины за глотку не схватит.

Ученые говорят, мол, нет никакого банника, а просто, как ни выбирай головни, сколько-то угольков под котлом останется, и от них в бане помалу набирается угар, от которого и гинет неумный парильщик. Ученые, мозги копченые, что они могут знать? Банек под полком лежит, прикинувшись старым веником, терпеливо ждет своего законного срока. И, ежели обидеть его невниманием, придушить вполне может. А так он не злой, без пути никого не тронет. Что банник, что домовой, что овинник — все при людях кормятся и потому к ним доброжелательны. Живешь по правде, так и вся мелкая нечисть тебя любит. И то сказать, какая из банника нечисть? Это божницу с иконами раз в год на Чистый четверг снимают и промывают теплой водой. Да и тогда образа частенько остаются немытыми. Иной так закоптится и засалится, что не разобрать, кто оттуда смотрит — бог или чудище заморское. Зато банник каждую субботу моется, так что он-то как раз чисть, а нечисть в красном углу висит.

О подобных вещах задумываются немногие, а Виталик Вешлев и подавно ни о чем таком не думал. Хотя в третий пар в баню не ходил. Дурной он, что ли, париться в сырой духоте? Если уж приехал в деревню, то банька должна быть хорошо истоплена, веничек не трепаный, вода из родника в ведре у порога стоять, а не внутри, чтобы не нагрелась прежде времени. Пивко, квасок, а для отдыха — старый диван, притащенный в предбанник из дома. Парился Виталий яро, и Банек поглядывал на него сквозь щели полка с одобрением.

Лена, Виталикова жена, никакой прелести в деревенском отдыхе не находила. Бани она терпеть не могла, предпочитая мыться в ванне — так городские называют большое железное корыто, в котором дрызгаются, размазывая грязь тепловатой водицей. Однако и Лена, когда отпуск ее совпадал с отпуском мужа, приезжала к деревенской родне и вынуждена была мыться не в городском корыте, а по-человечески.

Поначалу, услыхав, что мыться надо будет вдвоем с Виталиком, Лена возмутилась: мол, неприлично это. Виталий даже оскорбился: «Что же я, не муж? Вроде бы я тебя во всех видах видал». — «Во всех видал, а в бане — нет!» Чуть не переругались. Но потом Елена увидала, что никто на нее пальцами не показывает, скабрезно не лыбится… — обычное дело, супруги в баню идут. Смирилась, пошла, только сказала, что париться не станет, а то у нее сердце. Как будто все остальные вовсе бессердечные. А узнала бы про банника, так ее туда и на аркане было бы не затащить, бабы на этот счет пугливые.

К женскому полу Банек относился с уважением, хотя оценивал сударушек в основном по нижней части. А что поделаешь, если из-под полка кроме задницы и не видать ничего?

В те времена, когда банники числились не бесовской силой, а ходили в младших богах, покровительствовали они в основном женщинам. Огонь да вода стихии женские: хозяйка дома днюет, очаг бережет, огонь поддерживает, кашу варит. Хозяину этим заниматься не с руки, он в поле да в лесу, зверя бьет, хлеб растит. Мужчинам земля да ветер сродни.

В те поры что дом, что баня — все едино было, и банники от домовых не различались. Но и потом банники женских забот не бросали. Рожали бабы где? В бане, где же еще! Как приспеет пора молодухе рожать, повитуха баньку истопит слегонца, полы и лавки нашоркает, застелет мытым родильным бельем, на каменку полыни кинет для легкого духа, а потом приведет роженицу: опрастывайся, милая. Там младеня и омоет, и перепеленает, и к груди поднесет, к правой, чтобы левша не уродился.

В бане тепло и немешкотно, дети под ногами не путаются, скотины рядом нет. В других краях, может, и рожают в грязном хлеву, кладут дитя в ясли с сеном, а у нас для того баня имеется. В намытой бане чисто, а что сажа на потолке — так это уголь, от него самая чистота и есть. Это потом люди, отравленные чуждой верой, придумали, будто роды — что-то скверное, и потому роженицу удаляют от икон и прочего пустосвятства. Старые покровители рода на глупые мысли внимания не обращают: пусть люд думает что хочет, лишь бы поступал правильно.

Роженица натужно кричит, бабка заговоры шепчет, и банник здесь же старается: помогает от сглазу, бережет от родильной горячки, следит, чтобы молоко к груди приливало, а в голову не бросилось. За все труды ему новый веник дают, нетрепаный, кладут под полок со словами: «Паничек-банничек, вот тебе веничек». Да ведь он не за веник старается, а чести для. На русский дух, на людской род всякого зла запасено с избытком, а кто народушко от него оборонит? Младшие боги, больше некому. С Лихом баннику, положим, не совладать, а его меньшого братца — Ляда — банник гоняет почем зря. Оттого и по сей день среди любителей парилки лядащих заморышей не встретишь.

Жаль, рожать бабы нонеча в баню не ходят. Говорят, для того есть нарочитый рожальный дом. Какая в том доме нежить хозяйничает — неведомо, но только с тех пор, как роженицы туда переметнулись, народу на Руси убавилось порядком.

Елену Банек осмотрел придирчиво и остался доволен. Бедра можно было бы пошире, ну да по нынешним временам и такие хороши. Банек даже не удержался, шлепнул по голой попке жесткой ладонью. Лена от неожиданности подскочила и взвизгнула.

— Ты чего? — спросил Виталий.

— На веник села, — ответила Лена, не обнаружив сзади ничего, кроме шарканого веника.

— Глядеть надо, — посоветовал муж.

На ту пору у Виталика с Леной уже имелся сынок пяти лет. В баню Елена мальца не взяла, постеснялась, ну да это сейчас и кстати. Супругам одним побыть нужно, и банька для этого место самое подходящее. А что Банек рядом, так он не в счет — не людь, не зверь, просто веником прикинулся.

В человечьей любви и телесной сласти банник понимает более всей остальной нежити. В бедных семьях, бывало, молодым на первую ночь стелили не в доме, а в бане. Ради такого дела баню не топили — и так жарко будет. Шуточка была: подняв на другой день молодых, вытаскивали из-под полка будто случайно оброненное яблоко, показывали гостям: вчера, мол, было свежее, а с утра — печеное.

А уж сколько народу по банькам шальным манером любовью тешилось, о том банник знает, но другим не говорит. Ему до наших законов и обычаев дела нет, у чисти один закон: любишь — ну и в добрый час! Вот тебе крыша от непогоды, четыре стены от ветра и нескромных глаз. А сверх всего — расположение древних богов. Настоящие боги сами в любви понимали и не стеснялись сходить к людям, зачинать детей с ними и от них. Своей любви не стыдились, любили у всего мира на глазах, и человечьей любовью любовались. С тех самых пор страсть людская любовью и зовется. Когда небо любится с землею, божественное семя истекает частым дождем, и земля от того расцветает, рождая всякое произрастание.

Это потом, из бесплодных восточных пустынь, где дождика сто лет не дождешься, пришли аскеты, монахи и иной черный люд и объявили любовь грехом. Потому с новой верой у мелких людских помощников и нелады. Это ж до чего должна иссохнуть душа, чтобы женщину сосудом скверны назвать, а детей поделить на законных и выродков! У матери-земли каждый цветочек законный, любая бурьянина и колючка. Народ потому так и зовется, что ему все родные, незаконных детей у него не бывает. И для банника незаконных детей нет, уж он-то знает, что все одинаково зачинаются, одной дорогой на свет приходят.

Но все-таки удобнее, чтобы ребятишки в одной семье жили, у одной мамки под крылом, у отца под защитой. И в этом деле баннику равных нет. Пойдет пара париться — от огня разгорятся, от воды прохладятся, а как напарятся, начинают друг дружку мыть. А там мытье неприметно переходит в ласки, и творится великая служба истинному богу. Ему не нужны свечи и каждение, не угодны всесожжение и великопостные бдения. Служение — это всегда радость, душевная, но и телесная тоже.

Говорят, древние боги требовали кровавых жертв и за то наказаны нынешним забвением. Может, оно и так, только банники, домовые и овинники никаких себе жертв не требуют, за так стараются, разве что под праздник хозяева пивом угостят. Старших богов запечная мелочь не видывала, как, впрочем, и нынешнего бога, чья парсуна в красном углу пылится. Так что баннику все равно, во что люди верят — в крест или кочергу, — лишь бы жили по правде. А правда кровавую жертву признает только ту, что приносит женщина, рождая нового человека, или мужчина, когда идет защищать свой род от иноземной напасти.

Воинские дела — мужские, а банник произошел от огня и воды — стихий женских, так что и жертва ему нужна женская. Мужчина в таком деле сбоку припеку: выносить дитя не может, родить не может, грудью кормить не может — убогое существо! Но и без него тоже никак. Идут супруги в баню вдвоем, а возвращаясь, порой несут под материнским сердцем будущего ребенка. И уж банник постарается, чтобы Ляд к малышу не пристал да и Лихо стороной обходило. Свой все-таки, на глазах зачат был.

Любовные чары несложные, так что вскоре Виталик увивался вокруг Елены, словно кот возле крынки. Лена как поняла, чего муж хочет, так вскинулась: неприлично это — в бане! Ясно дело, что неприлично: в любви главное не лицо, а то, что баннику из-под полка видать. А с лица не воду пить, были бы глаза светлые да щеки румяные — такая девка кому угодно полюбится.

Ленины капризы банника не огорчили и не возмутили. Коли и впрямь бабе неловко с мужем в бане ложиться, то и не беда: ночь близка, любовного пыла пара не растеряет, а как у них все было, потом можно домовушку расспросить. Знал Банек и способы, как любую недотрогу растопить, но пользоваться ими не спешил. Когда двое могут сами договориться, посторонние чары будут лишними.

И все же что-то Баньку в городской бабе не нравилось. Не то порча какая в ней имелась, не то чуждость нечеловечья… Банек присмотрелся колдовским взором и ахнул: в утробе у бабы, в самом, можно сказать, женском месте торчала железная проволочина навроде пружинки. Это кто ж бедную так изурочил — да и как возможно над живым человеком такое сотворить?!

Хоть и не полагается нежити в человечью душу лезть, но, если беда большая, такие вещи забываются. Банек глянул с прищуром в Ленкину душу — да так и сел. Никто бабу не калечил: сама себя изурочила, вставив в причинное место пружину, чтобы можно было спать с мужиками, не боясь оказаться в тягости. Надо же такое придумать — баба на пружинах! Тьфу, и глаза бы не смотрели!

Банек как ошпаренный вылетел в предбанник, забился под диван. Надо же, до какой срамоты дожил! Конечно, и прежде бывало всякое: когда двое любятся, о детишках они думают редко, им больше удовольствиев хочется. Потому случалось, что согрешившие девки опосля руки на себя накладывали или выводили нерожденное дитя. Девки вешаются редко, это занятие мужское, девки чаще топятся. Смертным делам ни овинник, в чьих владениях удавленников находят, ни омутинник, которому достаются утопленницы, не мешают. Коли не может человек жить, пусть становится нежитью. А вот ребенка вывести — грех непрощаемый, мстят за него жестоко. Знахарки, которые такими делами промышляют, знают это и боятся запечных хозяев пуще огня. Беззаконная знахарка шагу не шагнет без креста и молитвы, хоть и понимает, что все одно: и по новой вере быть ей у черта на вилах. Но уж лучше черт, чем оскорбленный домовой. Черта еще, может, и вовсе нет, а домовой с банником — вот они!

Но как бы то ни было, прежде на такое только с великого горя решались, со слезами и кровью. А тут холодным разумом решено: дескать, нет ничего — и не надо. Только что же это за любовь получается? Дерготня одна на пружинах… Когда люди пожилые в постели обнимутся, им это память и отзвук былого. Ежели женщина неплодна — это горе, хуже которого не бывает: такую и муж бросит, и люди не щадят, кому она нужна, пустобрюхая? Но чтобы здоровая баба сама себе такую долю выбрала? Да ради чего? Ради постельных утех! Это уже не любовь получается, а разврат, заграничный голый секс. А что развратничают муж с женой, так это еще хуже. Шалаву безмужнюю хотя бы понять можно и пожалеть. А с этой что делать?

Сто раз Банек порывался вскочить, ворваться в парилку и учинить над негожами расправу. Обоих придушить… муж небось тоже виноват — мог бы жену в разум привести, прикрикнуть, а то и прибить побольней: что же ты вытворяешь, дурища, ведь из-за твоих дел и я страдаю, люди будут думать, что я и не мужик вовсе, раз от меня дети не родятся!

Все же удержался, не стал горячки пороть. Головы дуракам оторвать легко, но назад даже самую дурацкую башку не приколотишь. Думал Банек целую неделю, как поступить с Виталиком и бабой его, когда они в следующий раз париться придут. А они не пришли, уехали в свой город. Так что думал Банек без малого еще целый год. Крепко думал — и наконец выдумал, как беду исправить и чтобы все живы остались.

На следующий год Виталик приехал в деревню один. Елена то ли не смогла отпроситься на работе, то ли просто упрыгала куда-то вместе со своей пружиной. Так оно и к лучшему, мешать не будет.

В первый же день Виталий спроворился в баню — соскучал за зиму по настоящей парилке. Таскал с криницы воду, немузыкально порыкивая: «Истопи ты мне баньку по-белому!..» — и, возвращаясь с ведрами, у самых банных дверей столкнулся с дальней своей родственницей, которую, как и Виталикову жену, звали Леной. Было Лене семнадцать годочков, школу она уже бросила и училась в райцентре на парикмахера.

— Ой, дядя Виталя, вы приехали? А я и не знала!

— Приехал, — отвечал Виталий, ставя полные ведра на землю.

Как с детства звала Ленка его дядей, так оно и прилипло, хотя какой он ей дядя? Седьмая вода на киселе… Так посмотреть, в деревне все друг другу родня. Ленка — Русеева, а Русеевы Вешлевым троюродные — значит, Ленка и впрямь приходится ему какой-то племянницей.

— А я вот смотрю: камни у вас круглые лежат у стены. С дыркой. Это что же, жернова?

— А как же, — с гордостью ответил Виталий. — Раньше в деревне мельница была, так от нее эти жернова и есть. Музейная вещь! Вообще их три было, но третий, самый большой, когда дом строили, под пол спустили, — на нем стойка установлена, которая печную балку подпирает. Другого камня не нашли, что ли? А эти два остались, я их берегу. Да это еще что! Тут старины всякой полно. Котел у меня в бане стоит — двенадцативедровый, замаешься воду таскать, — так я, когда каменку поправлял, на нем клеймо нашел, старинное. Букв не разобрать, а само клеймо вроде как орел двуглавый. Вот и думай, сколько лет этому котлу.

— Правда?

— Идем покажу, пока не затоплено и дыма нет.

Полутемная банька с запахом остывшего угля и сухих березовых листьев, щекочущее прикосновение волос, профессионально подстриженных кем-то из Ленкиных однокашниц… Баньку даже не пришлось применять чары, Виталик все сообразил сам.

— Дядя Виталя, что вы?.. — перепугалась Ленка, почувствовав на груди мужскую руку. — Пустите, я лучше пойду…

Ну куда она пойдет, когда ноги подкашиваются и поплыла прихорошенная головка? Хоть бы и отпустил ее Виталий, торопливо расстегивавший Ленкину блузку, никуда бы Ленка уйти не смогла, здесь и упала бы без сил. Только и оставалось бормотать беспомощно:

— Дядя Виталя, не надо… нехорошо это… Дядя!..

Банек доволен был, как все славно сложилось. Когда такие вещи сами собой складываются, это лучше всего. Банек самую капельку вмешался: сделал так, чтобы Ленка, сама не зная зачем, забрела к чужой бане. Потом еще слегка помог — не Виталию, этот жук бывалый, в таком деле без помощников управится, — а Лене, чтобы не так страшно и больно было расставаться с девичеством.

Вот и еще одна кровавая жертва, угодная древним богам.

Бани в тот день Виталик не топил, а Ленку отпустил домой только под утро, взявши слово, что завтра она придет опять.

Слова такие легко даются и легко нарушаются, но Банек знал: Ленка придет. Пусть попробует не прийти. И дело не в приворотном колдовстве, а просто Баньку было известно, что Ленка давно неровно дышит к приезжему дяде. Подруге рассказывала, какой красивый у нее родственник есть. У Русеевых своя баня, но промеж банников секретов не водится, и что в одной парилке говорится, тут же в соседней известно бывает. А чем еще развлекаться мелкому народцу, как не сплетнями?

В тот же час Банек и сам похвастался, как все придумал и ладно устроил. Будь сейчас стародавнее время, так и вовсе забот никаких не предвиделось бы. Взял бы Виталя себе вторую жену — и городская супруга, чувствуя себя заброшенной, небось, избавилась бы от пружины, вернувшись к единственному женскому призванию: рожать детей мужу, а в конечном счете — всему роду. От родящей-то жены нормальный мужчина никогда не отвернется. Вот только и слепому видно, что Ленку деревенскую в этом деле и без пружины не обскачешь. Так и будут жить в семейном соревновании, себе и людям на радость. Когда полный дом детишек, то ревновать некогда, к тому же вдвоем и с хозяйством справляться легче.

Жаль, что новый закон правильно жить не дозволяет. А закон хоть и дура, но закон, его сполнять надо. Значит, придется Виталию городскую бабу бросать. Жаль ее, а что делать? Ну да ничего: поплачет, поскачет, а там и отыщет себе кого-нибудь. А новому мужу, как ни крути, нового ребятенка родить нужно. Так и ее к жизни вернем, вопреки дурному закону.

Русский человек, как и русская запечная нежить, издавна привык с законом по-свойски обходиться. Сравнивает его и с дышлом, которое куда угодно поворотить можно, и со столбом, что не пересигнешь, но всегда стороной обойдешь. Христианский закон тут не исключение, тем более что апостол собственноручно писал: «По нужде и закону применение бывает». После великой войны, когда победители вернулись в разоренные деревни, обнаружилось, что вернулся каждый пятый. В ту пору мужики в открытую жили кто с двумя, а кто и с тремя женами. По два огорода пахали, два дома мужской работой обихаживали, в двух семьях детишки звали солдата папой. А что в документах одна жена числится, так документ — это бумага. Без нее, конечно, человек подобен букашке, но в ту недавнюю пору к человеку иного отношения не бывало. Хоть бы и с бумагой, но перед властью ты тля.

И все же бывает, когда даже перед тлей закон скукоживается. Бабка Матрена, что и посегодня в селе живет, во время войны в председательшах ходила, сама закон исполняла, а после войны у всего колхоза на глазах была второй женой Федьки Смирнова. И ничего, закон помалкивал, да и Лизавета, первая жена, сопернице глаза не выцарапала. Рожали обе чуть не день в день, Лизаветины детишки Матрену мамой Мотрей звали, а Матренины дети Лизавету — мамой Лизой. Сегодня своих у Матрены в деревне не осталось, и в старости девяностолетняя бабка живет хоть и своим домом, но при Лизиных внуках. А кто еще о старухе позаботится? Так что прежняя семья не распалась.

У нас всегда так: чтобы люди правду вспомнили, нужна большая беда. А та беда, с которой Банек столкнулся, — невеликая, ее не через закон, а в обход закона разводить нужно.

Этим летом Виталькин отпуск тек медовой струей. Лена под родной крышей и единой ночки не провела, все на сеновале или под заботливым присмотром банной чисти. Банек аж лучился довольством: смотри, обормот, экую я тебе зазнобу сосватал! Семнадцать лет, а грудь какая — в две горсти не упрячешь! Потом, когда двоих-троих выкормит, грудь, может, и обвиснет, а покуда соски в небо глядят. Не тебе бы этакую сласть, а парню помоложе, ну да ладно, для хорошего человека не жалко, лишь бы семья крепкой получилась, с детьми и без пружин.

За день до Виталькиного отъезда Лена, как и ожидал Банек, призналась милому, что затяжелела. Виталий перепугался, принялся что-то высчитывать на пальцах. А чего считать-то? До девяти счесть — пальцев в самый раз хватит; к маю и поспеет ребеночек. А что говорят, будто в мае родиться — всю жизнь маяться, так это предрассудки. Живи по правде — маяться некогда будет, да и Банек свойственника от маеты предохранит.

Считал Виталий долго, потом тревожно спросил:

— У тебя врач-то хороший есть?

— Зачем?

— Да нельзя тебе рожать, пойми! Тебе же восемнадцати нет!

— К маю будет.

— И куда ты одна с ребенком?

— А ты?.. — обиженно произнесла Лена.

— Ленок, пойми, я ведь женат, и сын у меня…

…и квартира городская, — дослышал Банек несказанное и похолодел.

— Я же тебя с сыном не разлучаю, — жалко и ненужно пролепетала Лена. — Видаться будешь, сколько захочешь. А я-то без тебя куда?

— Да брось ты, Ленка… — принялся успокаивать Виталий. — Подумаешь, трагедия… В наше время девчонки до свадьбы и не такими делами занимаются. Найдешь другого, он еще мне благодарен будет, что я тебя всему научил.

От таких успокоений хоть в омут кидайся.

Лена поднялась, молча принялась одеваться.

— Лен, — позвал Виталий, — да не обижайся ты…

А у самого внутри клубком взбухла обида: тоже, нашла время норов показывать… все расставание испортила. А ведь на будущее лето приеду — снова ко мне прибежишь, никуда не денешься.

Лена собралась и ушла, лишь в дверях приостановилась на мгновение и произнесла:

— Прощай, Виталя.

Наверное, ждала, что он ее остановит, вернет, исправит что-то. Виталий промолчал. Лишь когда никто, кроме Банька, слышать не мог, выговорил вслух:

— Ну и ладно, так еще и лучше. Не я тебя выгнал — сама ушла.

Помолчал, успокаиваясь, и добавил:

— Наше дело не рожать: сунул, вынул — и бежать.

Любил Виталик такие приговорочки, частенько повторял их в размышлениях и разговорах. А тут вроде как и к месту пришлось.

Целый год, сидя у холодной каменки, Банек думал. Старался понять, как случилось, что все обернулось так негоже. Добро бы у Виталия с первой женой несказанная любовь имелась или к сыну он всей душой прикипевши был — это Банек с первой минуты заметил бы и мешаться не стал. А ведь главным в Виталькиных доводах стало невысказанное воспоминание о городской квартире…

Лена тоже уехала из деревни, где все знали о ее неудачливой любви, а кто не знал, так догадывался. Из районного центра вести до Виталькиной бани хоть и туго, но доходили. Мир сыщиков не держит, а про все на свете ведает. Так Банек узнал, что зачатого под его крышей ребенка Лена извела. И не тайным воровским образом, а пошла к казенному живодеру, который выскоблил женское нутро, словно грязную кастрюлю.

Банек уже не ужасался ничему, даже когда услышал, что живодер не только не прячется от добрых людей, но открыто орудует при рожальном доме. А Банек-то, простая душа, гадал, отчего народу на Руси с каждым годом убавляется!

Деревенские, перемывая Ленкины косточки, девку особо не осуждали. Что делать, раз черт под руку толкнул и спуталась девка с женатым мужиком. Теперь уж ничего не попишешь: попутал нечистый — так иди к живодеру.

Любит крещеный народ на черта валить. На то они и люди: поверху ходят, глаз у них замылен. А мелкая нежить в таких вещах разбирается, и раз запечные не знают ничегошеньки про черта, значит, и нет такого. Горькие пьяницы называют чертиками злыдней — зелененьких человечков с копытцами и длинными хвостиками. Но злыдень не черт и ничего о черте не знает. Это просто мелкий пакостник, которых хороший домовой метелкой из дома гонит. Говорят, будто злыдни у Лиха на подхвате стараются. Это тоже неправда, Лиху подручные не нужны, а у пакостников свои набольшие есть: баба-Беда и ее супруг слепой дед-Бородед.

Иные чертями называют игошей. Игоши толстые, полосатые, с рогами… живут в топком болоте. На человека, бредущего в потемках, любят налететь, наорать, запугать — да и сгинуть неведомо куда. А так — безвредные твари. Игоши и вовсе из людей произошли, их шишига болотная выращивает. Ворует младенчиков, оставленных под открытым небом, и утаскивает к себе в болото. На деревне верят, будто шишига только некрещеных берет. Враки это, метет шишига всех подряд. Она бы и в дом вперлась, но туда запечный дедушка не пускает. А в поле ребенка, оставленного в колыбельке на меже, охраняет Полевик, но только если положить у малыша в головах три сплетенных в косичку колоска. Тогда Полевик видит: это свой, — жница ему дитя доверила. Будет Полевик у колыбели караулить, топорщить ржаные усы, помахивать колосьями, отгоняя мух да слепней.

Всюду, куда ни глянь, копошится мелкий народец — осколки старых божеств. Вот черту места и не остается. Говорят, в преисподней он сидит и наружу не вылезает. Так оно то же самое, что и нет его…

Все это давно промеж нежити обговорено и решено, так что Банек лишь презрительно покривился, слыша, что Ленку нечистый попутал. А потом вдруг дошло: ведь это он, Банек, и есть тот нечистый. И неважно, как часто он моется; сладил дело — да неладно, с чистой душой — да нечисто вышло. Вот и гадай, чисть он после этого или нечисть…

От этой догадки так скверно на сердце стало, хоть себя самого за глотку бери.

В таком настроении и сидел Банек у холодной каменки всю долгую зиму. Вешлевых никого в деревне не осталось, Виталик бывает наездами, как дачник, вот и нет баннику зимами работы.

Баню занесло снегом по самое волоковое окно, тьма внутри стояла непроглядная. Летучие мыши, устроившиеся на зимовку под коньком, во время оттепелей начинали возиться, осыпая вниз перемешанный с копотью мусор. Вскорости грязища внутри стояла, что в хлеву. Банек уже ни о чем не размышлял, хотелось только тепла, горячей воды, едучего дыма. Хотелось попариться в терпкой духоте третьего пара, смыть накопившуюся нечистоту. А иначе какой же он банник?

Виталий, как обычно, объявился в мае. Приехал на посадки, сажать картошку. Огороды обрабатывали общественной лошадью, единственной на всю деревню. Сперва вывозили и разбрасывали навоз, потом перепахивали планы, сажали под борозду картофель и напоследок боронили. Так и объезжали в очередь все огороды. На посадку выходили не только хозяева и мужики с лошадью, работавшие за деньги, но и все соседи, чтобы спорей управиться, не задерживать пахарей. Работали до обеда. Это прежде говорилось, что весенний день год кормит, а сейчас даже в самую страду торопиться незачем, ведь большие поля заброшены, так что их и косить перестали.

Виталию план перепахивали вне очереди, понимали, что человеку на работу нужно и с картошкой тоже нужно управиться. Все сделали в один день, только не заборонили, это дело терпит до июньской поры.

После обеда Виталий появился возле бани, еще не успевшей обрасти весенней крапивой. Матерясь на летучих мышей, вымел предбанник, натаскал воды, дров… Банек угрюмо следил за хозяином сквозь щели полка. И чего добился, дуралей? Что-то не заметно по тебе, чтобы был ты слишком счастлив в своей городской квартире. И денег в городе заработал невелик амбар. Зато здоровье подрастряс. Тридцати лет мужику не исполнилось, а в заду уже побаливает. Еще чуть-чуть, и все — как ты сам любишь повторять: «уплыли муде по вешней воде…» — больше в твоей жизни такого, как прошлым летом, не будет. Всякую дрянь рекламную станешь пить, а мужская сила знай себе будет утекать. В таком деле не виагра помогает, а Банек и плодущий бог Велес. Но они тебе больше не помощники, так что зря ты, Виталя, веники вязал, тебе отныне другая фирма ближе.

Ведь мог бы Виталий сейчас гордо укладывать в коляску перевязанный розовой лентой сверток, в котором тихонько сопит нагаданная Баньком девчонка. А там, через полгодика, вновь стала бы округляться Ленкина фигура. Сначала нянька, затем и Ванька. Деревня ожила бы детскими голосами, жизнь повернулась бы к свету. Живешь по правде, так кому ни молись, русские боги тебя не бросят, всюду сберегут и охранят. Лихо и баба-Беда только покряхтывать станут в нежилом далеке, Ляд от тебя и всей семьи стремглав убежит. Жить бы тебе до ста лет и, что такое простатит, слыхать только по радио. Так нет, сам выбрал свою судьбу, и зачем тогда возвращаешься к старой бане?

Ячменно запахло пивом, плеснутым на камни. Засвистел сборный веник — березовый, с веткой смородины, вставленной в середку. Банек, лежа под полком, ждал своей очереди. Пар ему сегодня будет не третий, а второй. Сглупа посмотреть, второй пар лучше третьего, а что толку, если нет радости?

Виталий, вспомнив недавнее, заухмылялся, завел на свой хриплый манер не петую прежде песню:

Хорошо помыться в русской бане,

Только вместе с девушкой одной…

Выльешь шайку-лейку, ляжешь на скамейку —

Сразу жизнь становится иной!

Как оборвало что внутри. Банек, черный, полгода не умывавшийся, молча поднялся за спиной парильщика, готовый наложить цепкие руки на хрипучее горло.

— Эх, хар-раша!.. — ревел Виталя, охаживая себя по бокам прутьем.

Глянул бы на эту картину простодушный католик — решил бы, что грешник уже в аду, против воли истязает сам себя… вот только почему дьявол, маячащий за спиной, раскачивается и неслышно подвывает, словно от нестерпимой боли?

— Ну-ка ещ-що!.. — заходился Виталя, а Банек все раскачивался, плакал и не знал, как поступить, чтобы вернуть себе изначальную чисть.

Мёд жизни

Хоть не пил он, а только хотел.

Л. Кэрролл

— Мёд жизни сладок и горек одновременно, в нем собраны ароматы всех цветов, морозный свет горных вершин и тьма морских провалов. Он холоден и горяч, в нем сошлись все противоположности…

Гоэн, седобородый рыцарь Опавшего Листа, обвел взглядом слушателей. Никто не шевелился, все молча и торжественно внимали с детства знакомым словам. Слова были как песня, как причащение перед битвой.

— Бархатные шмели собирают сладкий оброк с садов и гречишных полей Резума. Лесные пчелы гудят в чащах непроходимого Думора. Хищные осы копят росистую свежесть ковылей Нагейи, острую и летучую, как они сами… — При этих словах Зеннах, Свистящий рыцарь, молча сверкнул черным глазом и приподнял бровь, изогнутую как сабля. — Ледяные шершни вьюгой облетают торосы безжизненного Норда в поисках снежного цветка. Мириады их истаивают в пути, но последний приносит каплю ледяного нектара. Так рождается мёд жизни. Медленно созревает он, и никто не осмеливается приблизиться, боясь нарушить великое чародейство…

— Фартор! — слово это, не сказанное никем, прозвучало резко и грубо, прервав рассказчика. Оно словно пригнуло к земле засохшие деревья, песок перестал сыпаться с выщебленных скал, а сидящие рыцари сдвинулись теснее, ища друг в друге поддержки. Тяжеловесный Хум, рыцарь Соли, прижался доспехом из задубевшей кожи к сверкающему плечу Турона, и рыцарь Ледяного Меча не заметил прикосновения своего извечного противника. Зентар, юный рыцарь Первой Травы, тревожно оглянулся, но спесивый Бург, рыцарь Стен, сдержал насмешку и сделал вид, что ничего не заметил. Недвижим и безучастен остался лишь рыцарь Солнечного Луча. Этот витязь был окружен глубокой тайной: никто не ведал, откуда он пришел, где живет, по праву ли носит свой девиз. Знали лишь его имя — Виктан. Рыцарь Солнечного Луча являлся и исчезал беспричинно, ни один человек не мог предугадать его поступков, не знал пределов его силы. Но то, что сегодня и он был здесь, внушало уверенность. И медлительный Гоэн продолжил рассказ, словно не принесло только что ветром имя врага.

— Мед жизни содержит все качества, известные и неведомые. Свойства соединяются в нем, не гася друг друга. И произойти это может лишь в местности, лишенной качеств. Только отсюда мёд жизни не получает ни единой своей частицы. Это Блеклый Край, инертный и пустой. Он скучен, но все же жизнь зависит от него, поскольку здесь стоит чаша, в которой зреет наш мёд. Раз в год, в день весеннего равноденствия, чаша переполняется, и мед проливается на землю. Суть жизни возвращается миру. Небо наливается синевой, леса наполняются живностью, люди — силой. Дружба укрепляется радостью, вражда — благородством. Жизнь оплодотворяет саму себя, и лишь Блеклый Край ничего не получает от праздника бытия. Здесь всегда пасмурно, но никогда не идет дождь. Бесплодная равнина тянется на много недель пути, на ней не растет трава и никто не живет…

— Фар-р-ртор-р!.. — продребезжало среди камней.

— …и никто не живет, — упрямо повторил сказитель, — ибо даже единый испачканный взгляд может извратить чудесные свойства чистого мёда. Рассказывают, что испробовавший мёда постигает смысл бытия и видит суть вещей. Тайное становится открытым для него, а в простом он видит неведомые другим бездны. Но за все прошедшие века ни один мудрец не посягнул на общее сокровище.

— Ф-ф-фартор!.. — прошипело за спиной, словно плеснули водой на раскаленную жаровню.

— Единая капля, текущая на землю из каменной чаши, возвращает силу и здоровье немощному и может, как говорят, оживить мертвого. И все же созревший мёд свободно разливается по свету, поскольку ни один человек не осмелился продлить свои дни за счет всеобщей жизни.

— Фар-тор!!! — набатом ударило отовсюду разом, так что нельзя было не обратить внимания на этот гром, остаться безучастным и сделать вид, будто ничего не происходит.

Гоэн вскочил, меч его, не кованый, а выращенный лесными харраками, прочертил над головами огненный круг.

— Ты можешь не трудиться, повторяя без конца свое имя! — крикнул Гоэн. — Я хорошо слышу. Я не знаю, кто ты и каков из себя, но клянусь: кем бы ты ни был, через день тебя здесь не будет. Мне даже жаль тебя — ты затеял бессмысленное дело и сам знаешь это. Неужели ты надеешься победить все силы Вселенной разом? — Гоэн опустил меч. — Молчишь? Ты правильно сделал, что умолк. У тебя еще есть время до завтрашнего утра. Но берегись, если утром мы увидим, что путь к чаше закрыт.

Ответа не было. Старый воин оглядел сереющие окрестности, а затем на правах старшего распорядился:

— Рыцари леса разводят костер, горожане готовят ужин. Остальные выделяют добровольцев на ночную стражу.

В словах Гоэна не было обиды или унижения. Все знали, что в Блеклом Краю не у всякого загорится огонь; уж тем более непросто накормить воинов там, где пища лишена вкуса. Поэтому гордый Бург распустил ремни на мешке и начал доставать провизию, а сам Гоэн и рыцарь Шш, бывший не человеком даже, а покрытым замшелой корой лесным духом, отправились за валежником.

— Кто согласен караулить ночью? — спросил Хум. — Я думаю, достаточно троих.

Тотчас поднял руку Зентар. Юный рыцарь Травы не представлял, как можно улечься спать накануне первой в своей жизни битвы. Вторым стал Бестолайн — рыцарь Бездны. Лучшего сторожа нельзя было и пожелать. Жизнь под землей лишила Бестолайна глаз, но обострила слух, так что в самые темные ночи рыцарь Бездны чувствовал себя уверенней всего. Об этом воине легенд ходило, пожалуй, еще больше, чем о Виктане, а знали о нем еще меньше. Нельзя было даже с уверенностью сказать, человек ли скрывается под черненым панцирем или одно из мрачных подземных существ, принявшее людские законы и получившее имя рыцаря. Но сегодня его тайна не тревожила — главное, что он был вместе со всеми. Третьим караульщиком вызвался Виктан.

В Блеклом Краю не бывает закатов, просто привычный сумрак сгустился сильнее, и стала ночь. Огонь костра не рассеивал ее, не помогал видеть. Те из рыцарей, кто мог и хотел есть, придвинулись к котлу. Двое рыцарей, опрометчиво давшие обет поститься до самой победы, отвернулись, чтобы не смущать себя видом яств, поскольку припасы Бурга были вкусны даже здесь. Шш задумчиво ковырял сучком в зубах. Людская пища была ему не по вкусу, и вообще он мог не есть месяцами. Недвижим остался и Бестолайн. Забрало его шлема, сплошного, без прорезей для глаз, никогда не поднималось и, кажется, было приварено к нащечникам. Зато Виктан вовсе снял шлем, так что все могли рассмотреть его, хотя и не принято было глазеть на рыцарей. Не было во внешности неведомого воина ничего сверхъестественного. Был он далеко не мальчишкой, но и старческая дряхлость еще много лет обещала обходить его стороной. Твердый подбородок, прямой взгляд серых глаз, худое лицо, словно выточенное из плотного дерева, лишь возле глаз чуть заметно лучатся морщинки: видно, в юности Солнечный рыцарь любил смеяться. Проседь, осветлившая темные волосы, говорит не о возрасте, а о пережитых бедах. Ел он немного и молча, как и все остальные воины.

Вскоре лагерь замер в ожидании тусклого утра. Рыцари умели засыпать быстро и безбоязненно, полагаясь на бдительность часовых.

Виктан сидел у костра, напротив смутно вырисовывалась фигура Зентара. Бестолайн расположился в стороне, его видно не было.

Как всегда, в ночи рыцаря Солнечного Луча одолевали мучительные мысли. Днем, особенно при ясном небе, мир был прост и понятен. Было зло, которое следует побеждать, и добро, ждущее помощи. Ночью все сливалось в темноте, словно истекая одно из другого, границы пропадали — и пропадала уверенность. В темноте Виктана мучили видения, нелепые и невозможные: мелкий дождь, множество людей и бесконечные разговоры ни о чем. Ничего подобного не бывало в жизни благородного Виктана, но все же он не мог бы утверждать, что это было не с ним. Молва приписывала рыцарю Солнечного Луча способность неожиданно исчезать и появляться, а порой он застывал и часами стоял как во сне, безвольно опустив руки. И не то беда, что другие не знали, куда временами пропадает Виктан, но этого не знал и сам рыцарь. Хотя он привык, что во всякую минуту может осознать себя в незнакомом месте, где от него потребуются его мощь, мужество и разум. Так что не это тревожило его. Пугало собственное беспамятство.

— Фартор, — беззвучно шептал он, — Фартор…

Неведомый владыка Блеклого Края, осмелившийся посягнуть на общее богатство, и тот серый мир, что мерещился Виктану после пробуждения, — что между ними общего? Неизвестно. Но ведь они могут и просто совпадать, и тогда…

«Кому служишь, рыцарь? — подумал Виктан. — Кто ты? Почему-то никто не спросил меня об этом. Кто ты, рыцарь Солнечного Луча? Откуда тьма в твоей памяти?»

Виктан бросил на угли сразу несколько тонких веток. Медленно поднялось ленивое пламя, в его языках безмолвно вспыхивал и сгорал носящийся в воздухе сор — не то клочья почерневшей паутины, не то просто пыль, причудливо увеличенная слабым светом.

«Откуда столько пыли? — подумал Виктан. — Здесь ее не должно быть».

Неудержимая сонливость наваливалась на него, Виктан чувствовал, что еще минута — и он уснет, хотя поставлен на страже и товарищи доверились ему. Впервые с ним происходило такое — он всегда был безупречным караульщиком. Но что может случиться в Блеклом Краю, где нет никаких качеств, а значит, и силы? К тому же рядом Бестолайн, привыкший к тьме, тишине и бессонным ночам. С ним можно быть спокойным — вот и Зентар, их третий напарник, уснул, повалившись на изумрудный плащ. Правда, Бестолайн слеп, но в мире нет никого, кто мог бы подойти так тихо, чтобы рыцарь Бездны не услышал. Значит, можно заснуть… на несколько минут, не больше.

Глаза закрывались сами собой.

«Кому служишь, рыцарь?» — засыпая вспомнил Виктан и, пересиливая себя, протянул руку, кинул в костер ветки, сколько сумел захватить.

Закружились, исчезая в огне, черные хлопья. Внезапно вспыхнувшим сознанием Виктан увидел опасность, но уже не было сил подняться.

«Тревога!» — хотел крикнуть он, но лицо облепило паутиной, губы не размыкались, и лишь чуть слышный шепот протиснулся сквозь них. Но и этого комариного звука оказалось достаточно для Бестолайна. Стальная булава взлетела и набатно ударила по кованому щиту.

— Тревога!!!

Грохот вернул Виктану силы. Он наклонился и не раздумывая нырнул лицом в угли. Лицо опалила боль, но зато вернулась способность видеть и говорить. Виктан вскинул вверх руку с кольцом. В кольцо был вделан солнечный камень гелиофор. Камень засиял, разгоняя тьму. Света хватило ненадолго, по ночам камень светил с трудом, но этого достало, чтобы увидеть и понять, что происходит.

Воздух вокруг был переполнен черным пухом, тончайшие волокна опускались на людей, проползали в щели доспехов, утолщаясь, пульсировали, наливаясь красным. Разбуженные рыцари вскакивали, размахивали руками, пытаясь отодрать прильнувших кровопийц.

— Огнем! — закричал Виктан, подпаливая разом связку факелов. — Они боятся огня!

Через минуту нападение было отбито. Не успевшие улететь клочья паутины были сожжены, воздух очистился. Виктан оглядел соратников. Все остались живы, но бледные лица, погасшие глаза показывали, как много крови они потеряли. Неважными бойцами будут они утром.

Незаметно высветлилось небо. Никто из рыцарей не удивился, увидев, что впереди по-прежнему мерно колышется завеса. Фартор, закрывший подход к чаше, не собирался отступать. Странно было бы ожидать отступления после столь удачной вылазки. Но сейчас вокруг лагеря было пусто и тихо, так что, если бы не пелена вдалеке, трудно было бы сказать, где противник и есть ли он вообще. Пелена окружала чашу с медом, и уже сейчас, хотя мёд не созрел, по всей стране чувствовалось беспокойство. Рыцари шли, чтобы сорвать пелену, хотя и не знали, что это такое и какие опасности встретят их возле дрожащего полога. Одна опасность, впрочем, уже была известна.

Воины выстроились полукругом, в левой руке каждый держал незажженный факел.

— Пора, — сказал Гоэн. — Мы разные и из разных краев, но у нас одна родина — великий Тургор. Сегодня пришел час защищать его. Да поможет нам Светлая Богиня. Мы идем! — крикнул он и первым двинулся вперед.

Затрещали факелы, цепь воинов пришла в движение. Преграда оставалась безмолвной.

Виктан шагал в общем строю. Справа от него держался Зеннах, слева — молчаливый Безымянный рыцарь. Вблизи завеса оказалась стеной густого тумана. Туман пригасил и без того тусклый свет, вокруг головы закружились черные нити. Виктан отмахнулся факелом, кровососы послушно обращались в пепел, но на смену им налетали новые. Отовсюду, пластаясь по камням, начали сбегаться полупрозрачные, почти неразличимые твари. Длинные конечности скребли клешнями по стальным поножам, безуспешно пытаясь добраться до живого. Несколько тварей Виктан рассек мечом, потом, опасаясь испортить клинок о камни, принялся прокладывать себе путь, топча ползающую мерзость ногами. Он не видел достойного противника, но понимал, что происходит неладное: непроницаемый туман разъединил рыцарей, и каждый из них сражался теперь в одиночку.

— Тургор!.. — выкрикнул Виктан рыцарский клич.

В ответ донесся режущий слух свист, и Виктан увидел Зеннаха. Свистящий рыцарь шел не замедляя шага, одной рукой держа факел, другой бешено вращая семихвостую плетку. Оторванные суставчатые ноги, раздробленные клешни, комья слизи разлетались во все стороны.

— Держись ближе! — крикнул Виктан. — Они разводят нас!

— Кто? — удивился степняк, продолжая описывать плетью круги. — Мне не с кем воевать, это джигитовка, а не бой!

— Не знаю кто, но они хотят, чтобы мы потеряли друг друга! Берегись!..

Из груды членистоногих вдруг вылетели длинные упругие жгуты. Они разворачивались в воздухе, готовые спеленать каждого, до кого сумеют дотянуться. Виктан встретил щупальца ударами меча; обрубки, извиваясь, падали на землю. Лишь одно щупальце сумело захлестнуть ногу и дернуть. Виктан упал, тут же его со всех сторон облепила черная пряжа. Обрубив жгут, Виктан перекатился в сторону и сумел встать. Там, где только что был Зеннах, колыхался черный сугроб. Свистящий рыцарь не успел выхватить саблю, а плеть оказалась бессильна против живых веревок. Факелы погасли, но все же Виктан на ощупь отыскал скрученного Зеннаха и перерезал скользкие путы. Зеннах вскочил, не обращая внимания на присосавшийся к коже пух, засвистел, зовя на помощь. И хотя окружающий воздух убивал всякий звук, призыв был услышан. Слепой Бестолайн появился из тумана. Секира в его руках гудела, скашивая тянущиеся челюсти и летящие навстречу веревки, а факел, укрепленный на шлеме, разбрасывал искры.

Вновь вспыхнуло в руках пламя, и трое бойцов пошли, разбрасывая суетящихся тварей, пошли наугад, потому что уже давно потеряли направление и не знали, куда идут. Должно быть, удача не покинула их, потому что туман резко поредел, и они оказались на открытом пространстве по ту сторону завесы.

Каменистый склон полого поднимался перед ними, и на каждом валуне, на всякой свободной пяди земли согнувшись стояли уродливые фигуры. Лес копий вздымался над костяными шлемами, ни один наконечник не дрожал, ни единая фигура не двигалась, и ни звука не долетало от шеренги противника.

— Тю-ю!.. — протянул Зеннах. — Вот уж кого не ожидал увидеть! Стреги! Признаться, я не думал, что кому-то из них удалось уйти из Нагейи живым.

Виктан промолчал, хотя и он многое мог бы рассказать об этих существах, умеющих лишь убивать всех, до кого дотянутся их копья. У стрегов не было жен и детей. Стреги нигде не жили, хотя встречались повсюду. Кажется, их полчища просто возникали там, где в них нуждалась злая воля. Недаром говорится: где беда, там и стрег. Бестолайну приходилось сражаться с костоголовыми даже в нижних пещерах. И все же это был знакомый враг, не пугающий героев.

Виктан поднял забрало и затрубил в рог, созывая товарищей. Зеннах вторил ему адским свистом. На призыв из тумана появилась еще одна группа: братья-соперники Хум и Турон, Безымянный рыцарь и Алый рыцарь Лесс в плаще, побуревшем от крови. Последним появился прорвавшийся в одиночку Шш. Рыцарь Леса бежал, размахивая чудовищной дубиной, завывая по-звериному, словно не принимал он никогда смешных человеческих правил. Обрывки разорванных жгутов волочились за ним. Остальные воины остались в гибельной мгле либо не сумели прорваться и были отброшены к старому лагерю.

Оказавшись на открытом месте, Шш не остановился, не замедлил бега, а, вращая дубиной, ринулся в сторону стрегов. Стреги — неутомимые и бессмысленные древорубы — были особо ненавистны лесному духу. По рядам прошло движение, над головами взметнулись луки, и тысячи стрел прочертили воздух. Они впивались в дубовый панцирь, Шш во мгновение ока стал похож на невообразимо огромного ежа, но бега не остановил и с хрустом врезался в отшатнувшуюся толпу.

— Вперед! — скомандовал Виктан товарищам и побежал следом за разбушевавшимся лесным витязем.

Их встретили стрелы и нацеленные копья, но небольшой отряд сумел врубиться во вражеские ряды. Стреги с визгом наскакивали со всех сторон, кольчужные рубахи и круглые щиты плохо защищали их, но все же их было слишком много, а всякому известно: когда стреги собираются в орду, у них исчезает страх смерти и последние остатки разума. К тому же отступать стрегам было некуда: за их спинами поднималась мрачная стена — высокая, гладкая, лишенная ворот и без единой бойницы.

Шш уже пробился к стене и, не обращая внимания на тычки ножей и копий, мощно обрушивал дубину на гудящую от ударов стену. Виктан вел отряд ему на помощь. Очистить площадку от стрегов, затем Шш и Бестолайн пробьют стену, а за ней должна быть скала и чаша на скале… Там они встанут — и если надо, то умрут, но никому не позволят приблизиться до тех пор, пока мёд не растечется по земле.

— Тургор! — выкрикнул Виктан, но вдруг остановился. Его руки опустились, лицо застыло. Раскатистый треск заполнил Вселенную, он не давал сопротивляться, однозначно и безжалостно ведя за собой. Впервые время превращений подошло так резко и некстати, Виктан даже не знал, исчезнет ли он, чтобы появиться где-то в другом краю, или, что тоже случалось, останется здесь: безвольный, не способный ни к чему. Он пытался бороться, перед глазами еще качались фигуры врагов, тело чувствовало резкий толчок не пробившей панцирь стрелы, но то новое, что пришло вслед за звоном, уже не отпускало. Исчез меч, растаяли доспехи, холодом обожгло босые ступни, и лишь затем он осознал себя в ванной, с тупым неудовольствием разглядывающим в зеркале собственное заспанное изображение.

«Виктор Андреевич, — всплыло в памяти имя. — Виктан!» — застонал он и на секунду вернулся обратно к себе, услышал призывный клич: «Светлая богиня!» — и поднял было меч, но колоколом ударил стук в дверь, а голос жены: «Виктор, завтрак стынет!» — смял жизнь, оставив его один на один с буднями.

Виктор Андреевич выдавил на помазок сантиметровую колбаску крема и начал бриться.

— Тургор, — бормотал он машинально. — Тургор.

Но теперь это было не название страны, а какой-то медицинский термин, имеющий отношение к бритью. Не наблюдалось тургора у Виктора Андреевича: изжеванное жизнью лицо с набрякшими веками и мятой кожей глядело из зеркала, и бритье не придавало ему свежести.

Окончив туалет, Виктор Андреевич вздохнул и, зажмурившись, шагнул на кухню завтракать. Еда не лезла в горло, но отказаться он не смел и послушно жевал разжаренные вчерашние макароны. Таисия уже успела позавтракать и собиралась на работу, курсируя между стенным шкафом, зеркалом и продуктовыми сумками. Каждый раз, когда жена появлялась на кухне, Виктор Андреевич начинал жевать особенно старательно.

Он сам не понимал, почему так ведет себя, — бояться Таисии не было причин, жили Малявины мирно, считаясь у знакомых образцовой парой. Но разумеется, Виктор Андреевич ни единым словом не выдавал сияющей жизни, которой жил в действительности, и тайна угнетала, заставляя чувствовать себя виноватым.

Как обычно, по утрам Виктору Андреевичу приходилось заново вспоминать свою биографию, ибо беспамятство, которое мог позволить себе рыцарь Виктан, не дозволялось Малявину Виктору Андреевичу. Виктор Андреевич вспомнил, какой сегодня день недели, вспомнил — не машинально действующим телом, а сознанием, — что пора идти на работу, и вспомнил, где он работает. Выяснил, какой нынче год и кто такая Таисия. Медленное пробуждение памяти всегда пугало его: казалось, что сейчас появится кто-то, начнет требовательно задавать вопросы, а потом заявит во всеуслышание: «Да он не знает даже, сколько ему лет!» — и тогда… дальше Виктор Андреевич не решался фантазировать, лишь повторял про себя, готовясь к ежедневному экзамену:

«Пятьдесят два года. Женат тридцать лет — скоро будет. Пора готовиться к юбилею, подарки искать. Дочь замужем. Сын в армии служит, сколько же ему лет?.. Девятнадцать…»

— Виктор, на работу опоздаешь, — напомнила Таисия, и Виктор Андреевич, поспешно отодвинув тарелку, пошел одеваться.

Утренний экзамен был еще не кончен, но впереди предстояла длинная поездка в автобусе, когда можно успеть все. Обычно по мере того, как он вспоминал приметы и дела здешнего мира, роскошная правда Тургора уходила в забвение, скрывалась, словно ее и не было. Свойство это помогало Виктору Андреевичу не выдать себя, не совершать странных поступков и не говорить неуместных слов. Но сейчас он никак не мог забыть о рыцаре Солнечного Луча, застывшем среди толпы безымянных убийц.

Виктора Андреевича втащило в автобус, вдавило ребрами в поручень у окна, сжало со всех сторон безликой пассажирской массой.

«Мне пятьдесят два года, — теребил он в уме бессмысленные словосочетания. — Я еду на работу…»

Автобус тряхнуло, низкий потолок угрожающе приблизился к лицу, цепи, стягивающие руки и туловище, натянулись, врезаясь в плоть, но Виктан устоял, и взмыленным стрегам не удалось бросить его на колени.

— Славная добыча, — услышал Виктан. — Здравствуй, рыцарь Солнечного Луча. Что-то ты не слишком весел. А ведь ты хотел встретиться со мной. Что ж, я к твоим услугам. Давай поговорим.

— Значит, ты Фартор… — сказал Виктан.

Сидящая фигура подалась вперед, словно рассматривая пленника, и Виктан увидел, что у Фартора нет лица. Серая, нездорового вида кожа, покрытая морщинами — одна складка покрупнее кривится там, где должен быть рот, — и все: ни носа, ни ушей, ни глаз. Почему-то Виктан подумал, что именно таким и должен быть хозяин Блеклого Края.

— Фартор, — сказал Виктан. — Ты должен отступить. Я знаю, в тебе нет ни жалости, ни сочувствия, ни какого-либо иного доброго чувства, но ведь страх-то в тебе должен быть… Ты сумел пленить меня — случайность и моя природа помогли тебе, но всех ты не победишь. Отступи.

Дернулась морщина рта, монотонно зазвучал бесцветный голос:

— Во мне нет страха, рыцарь. Страх — это слишком ярко. И ты не прав: я взял тебя не случайно, скоро ты убедишься в этом. К тому же ты не единственный пленник. Ваша атака отбита, а я не только не понес потерь, но стал непобедим. Я могу уже не скрывать своих планов. К тому же без этого разговора моя победа будет неполной, я должен рассказать обо всем, рассказать именно тебе — поверженному противнику, чтобы насмеяться над тобой. Вчерашний старик говорил, что в Блеклом Краю никто не живет, поскольку тут нет никаких качеств. Это не так. Я всегда жил здесь, и одно качество у меня было. Зависть! У каждого из вас есть что-то свое, то, что вы считаете самым лучшим; вам незачем завидовать друг другу, поэтому вся зависть мира досталась мне. А это великая мощь. Я бродил вокруг чаши, не замеченный никем, завидуя каждому из вас, но не смея приблизиться к источнику, из которого вы так щедро черпали. Запах мёда сводил меня c ума, но я не имел ни сил, ни решимости — ничего, кроме зависти. Зависть не чувство, а мировоззрение. Говорят, она бесплодна, но именно из нее родился иссушающий пух. Когда черная вьюга закружила вокруг моей головы, я решился. А потом явились вы — гордые, самоуверенные и… беззащитные. Я вдоволь попил вчера вашей крови, вы напитали меня своей силой и уверенностью. Сразу явились неприступные стены и непобедимое войско. Против вас сражается то худшее, что есть в вас самих. А оно непобедимо. Видишь, я ничего не скрываю от тебя, потому что мне приятно видеть твое отчаяние.

— Ты лжешь, — сказал Виктан. — Ты не сумел отбросить нас от стен. Я слышу, что бой продолжается.

Фартор замер, словно прислушиваясь к доносящимся издалека глухим ударам, а потом, пренебрежительно отмахнувшись, произнес:

— Не стоит обращать внимания на бессмысленный шум. Этот лесной пень, который вы привели с собой, и впрямь неукротим и почти неуязвим. Его можно лишь строгать как полено… я так и поступлю, хотя подойти к нему с ножом трудно. Но один он ничего не сможет сделать. Никто из вас ничего не сможет сделать. Кого не взять силой — будет взят измором или хитростью. Я не сумел добыть крови подземного слепца (панцирь его прирос к коже), тогда я воспользовался умением, похищенным у рыцаря Грозы, так что ваш слепец вдобавок оглох и сейчас безобидно крошит камни вдалеке от битвы. К каждому рыцарю я подобрал ключик, для этого у меня было много времени. Теперь ты понял, что проиграл? Молчишь? Ты правильно сделал, что замолк…

Виктан вздрогнул и поднял голову. Перед ним сидел Гоэн. Вернее, сидящий был похож на Гоэна, словно брат-близнец, лишь пустой взгляд выдавал подделку.

— Прекрати, — сказал Виктан, — меня не обманешь.

— Теперь, разумеется, не обману. А если бы я сразу показался тебе в таком виде, то сумел бы посеять в твоей душе смятение. Но мне захотелось говорить с тобой от своего имени, и я могу наконец позволить себе это. А хочешь, — Фартор усмехнулся, и страшно было видеть на знакомом лице рыцаря Опавшего Листа чужую и мертвую усмешку, — хочешь, я покажу тебе Виктана? Такого, каков он на самом деле? Хотя тебе это не интересно, ты, пожалуй, и не узнаешь себя. Тебя волнует иное: зачем я начал борьбу и что собираюсь делать дальше. Что же, я отвечу и на эти вопросы. Я хочу забрать себе мёд. Весь до последней капли. Пусть он зреет, а потом я не дам ему пролиться. Я буду есть мёд, макать в него свой хлеб, а вы будете завидовать мне, как я когда-то завидовал вам.

— Об этом я догадывался и без тебя, — ответил Виктан. — Что еще может изобрести бессильная зависть? Тебе лишь кажется, что ты стал силен и сумел пленить меня… — Виктан напряг мышцы, пробуя на прочность опутывающие его цепи.

— Не трудись! — Фартор поднял руку. — Эти оковы нужны лишь моему самолюбию, их несложно порвать. Ты связан иначе, хотя и не догадываешься как. Дело в том, что мне известна твоя тайна. — Фартор поднялся и прокричал в лицо Виктану: — Ты побежден, потому что проехал свою остановку!

Виктан рванулся, но двери автобуса уже захлопнулись, и Виктор Андреевич увидел, как мимо проплывает проходная завода, табло над входом показывает без семи минут восемь — и значит, уже нет никакой возможности успеть на работу без опоздания. Виктор Андреевич в отчаянии привалился к дверям. Опустевший автобус, дребезжа, набирал ход.

Разумеется, на проходной Виктора Андреевича записали, а в отдел он опоздал на целых двенадцать минут. Еще год назад на такую задержку никто не обратил бы внимания, кроме, может быть, Антонины Мадарась — злыдни и доносчицы, но теперь, когда управленцы ожидали сильного сокращения штатов, Виктора Андреевича встретило недоброжелательное молчание и изучающие взгляды. Виктор Андреевич промямлил что-то напоминающее одновременно приветствие и попытку оправдания, уселся за стол и придвинул папку с бумагами. Предстояло выяснить, что там внутри, вспомнить, какими неприятностями чреват грядущий день. Ничего срочного в папках не оказалось: какие-то заявки, отчет за прошлый квартал, докладные записки о перерасходе электроэнергии — весь тот бумажный хлам, что скапливается на столе, создавая видимость работы.

Виктор Андреевич обзвонил цеха, сообщил, что режим работы сегодня «два-тире-два». В ответ ему продиктовали расход электричества за прошлую смену. Цифры эти предстояло просуммировать и о результатах сообщить в Горэнерго. Ежедневная будничная деятельность, не требующая ни малейших усилий. Виктор Андреевич выписал цифры в колонку, вздохнув, поднял голову. Светочка Соловкова, сидящая за столом напротив, была погружена в расчеты, наманикюренные пальчики летали над клавишами калькулятора. Виктор Андреевич вздохнул еще раз.

Лишенные тургора щеки Виктора Андреевича всегда были гладко выбриты, так что он и сам не мог бы сказать, была бы у него седина в бороде, вздумай он эту бороду отпустить. А вот бес в ребро впился прочно, и звали его Светочка Соловкова. Была она на два года младше собственной дочери Виктора Андреевича, у мужчин пользовалась успехом, так что никаких надежд у Виктора Андреевича не оставалось, тем более что Малявин даже в молодости был смел с женщинами лишь в мечтах. И все же он ничего не мог с собой поделать — запоздалая влюбленность была неистребима. Во время заводских междусобойчиков Виктор Андреевич демонстративно ухаживал за Светочкой, изображая «доброго дедушку», которому, учитывая возраст, позволена безобидная фамильярность. А сам жестоко клял себя и за неудачно выбранную маску, и за нерешительность, и даже за возраст, который и в самом деле со счетов было не сбросить. О Таисии в эти минуты Виктор Андреевич не думал: Таисия ждала дома, а здесь была совсем другая жизнь, такая же непохожая на домашнюю, как и царственные равнины Тургора.

Виктор Андреевич машинально пересчитывал общее потребление электроэнергии, но мысли его были далеко. В середине дня ему уже не требовалось вспоминать обыденные вещи, уплывал в тень и Тургор, так что можно было помечтать о чем-нибудь несбыточном. Например, о рацпредложении, которое он сделает и которое радикально изменит… неважно, что оно изменит, но в результате увеличится объем продукции, снизится потребление материалов и энергоносителей, экология тоже не будет забыта… Суммарный экономический эффект составит, скажем, двести миллионов в год — значит, сумма вознаграждения… большая, посчитаю потом. С Мадарась удар приключится, когда он пригласит весь отдел в ресторан. Ее — тоже, пусть позлобствует, но главное, конечно, Светочку. Вечером он, как старый приятель, пойдет провожать Свету, а возле дома само собой получится, что они вместе поднимутся к ней, и там… Сладкий озноб прошел вдоль спины. «Светик, Светик, светлая моя…» — Виктор Андреевич зажмурился, прикрыл ладонью глаза. Так проще и правдоподобнее представлять то, что теперь будет соединять его со Светочкой, соединять прочно и всегда, даже если сама Светочка ничего об этом не узнает. Когда вокруг смыкается тьма, то обостряются остальные чувства и самый тихий шепот слышен ясно и разборчиво:

— …светлая, чистая, прекрасная. Когда она идет, трава не приминается под ее ногами, осенние листья не слышат шороха ее шагов. Лицо ее сияет, и при взгляде на нее невозможно сохранить в душе недобрые мысли. Едва она появляется — все ложное исчезает, остается лишь истина. Значит, сейчас Светлая богиня на нашей стороне.

— Не надо меня утешать, — прервал рассказчика слабый голос. — Я слышал эти сказки еще младенцем и теперь не верю в них.

— Это истина.

— Почему в таком случае богиня не явилась в ту минуту, когда в битве решалась судьба Тургора? Почему мы в плену, а Фартор торжествует?

— Потому что битва не кончена, а мёд созревает лишь в миг солнцестояния. В этом году солнцестояние совпадает с закатом, и до заката еще далеко.

Виктан оторвал от лица руку, засветил на безымянном пальце гелиофор. Кольцо с камнем было невидимо для чужих глаз, стреги не смогли похитить его. Камень осветил вырубленную в скале келью и две человеческие фигуры: одну лежащую ничком, другую сидящую возле нее.

— Ты очнулся? — спросил Гоэн, повернувшись на свет.

— Да, — ответил Виктан.

Он подошел, склонился над лежащим Зентаром. Юноша не пошевелился.

— Он умирает, — прошептал Гоэн. — Его не ранили, он умирает от несвободы. Видишь, — произнес он громко, — у нас уже есть свет. Фартор прогадал, когда бросил нас в общую яму. Хотя, признаюсь, Виктан был не лучшим соседом, пока сидел, застыв как истукан.

— Это не единственная его ошибка, — сказал Виктан. — Прежде чем бросить меня сюда, он говорил со мной, и теперь я знаю, куда меня уносит время от времени. Оказывается, я живу тогда в другой стране — глупой и ничтожной, причем пользуюсь там самым презренным положением. Мне было обидно узнать такое. Но Фартор просчитался в главном: ему не удалось меня раздавить, ничтожество той жизни не сказалось на мне. Зато теперь я, кажется, могу предсказывать свои метаморфозы; если интуиция не подводит меня, в следующий раз я исчезну отсюда, а вернуться постараюсь где-нибудь неподалеку — и тогда сделаю все, что сумею сделать голыми руками…

— Виктан, — сдавленно перебил рыцарь Опавшего Листа, — может ли твой камень светить ярче?

— Это гелиофор — камень солнца, а наверху сейчас день, — ответил Виктан.

— В таком случае ты выйдешь отсюда с оружием в руках! — воскликнул Гоэн. — Зентар! — повернулся он к товарищу. — Я знаю: ты носишь на груди мешочек с плодородной землей твоего родного Резума. Дай ее, нам надо вооружить рыцаря Солнечного Луча.

Зентар молча поднялся, достал из-под рубахи кожаный мешочек, протянул его старику. Гоэн высыпал горсть земли на пол, сделал пальцем лунку и опустил в нее крошечное зерно, неведомо откуда появившееся в его руках. Разровнял землю, полил из кувшина, стоящего в углу. Кивнул Виктану. Тот поднял руку с кольцом. Камеру залил солнечный свет.

— В недоступных буреломьях лесного Думора созрело это семя, — пропел Гоэн. — Дикие харраки вырастили его на погибель всякому, кто вздумает посягнуть на их необузданную волю, суровые нравы и непостижимые для чужаков обычаи. Фартор полагал, что лишил меня оружия, но отнял лишь сухой лист, стоящий не больше любого опавшего листа. Живой меч невозможно купить или отнять, его можно лишь получить в подарок.

Горсть земли на полу, рассыпаяcь, зашевелилась, из центра ее показался острый росток, он поднимался, удлиняясь на глазах, прямой и блестящий.

— Вот меч рыцаря Опавшего Листа, — произнес Гоэн. — Бери, я отдаю его тебе.

Виктан протянул руку и сорвал меч с клинком, похожим на побег осоки.

— Пора, — сказал он выпрямляясь.

Стена перед ним изменилась, вместо грубого камня некрасиво бугрилась испорченная давней протечкой штукатурка, висел наклеенный на фанеру график роста выпуска продукции за позапрошлую пятилетку с цифрами, перемалеванными на пятилетку прошлую.

— Давно пора, Виктор Андреевич, — услышал он чей-то голос.

Перед Виктором Андреевичем стоял Зозулевич — инженер из вент-группы. С Зозулевичем Виктор Андреевич частенько болтал на лестнице, где была оборудована курилка, в столовую они тоже обычно ходили вместе. Подчиняясь неписаным законам заводоуправления, Малявин с Зозулевичем звали друг друга по имени-отчеству, хотя и были на «ты».

— Иди один, — сказал Виктор Андреевич. — Я сегодня обедать не пойду — работы много… да и чувствую себя неважно.

— Какой обед? — изумился Зозулевич. — Обед кончился давно, а сейчас собрание начинается, собираются у конструкторов, тебя ждут…

— Спасибо, — сказал Виктор Андреевич, — а то я заработался и не слышал.

Виктор Андреевич и впрямь чувствовал себя не блестяще. В те дни, когда Тургор не отпускал его, Малявин бродил сонный, отвечал невпопад, часто вообще не слышал обращенных к нему слов. Чтобы скрыть это, Виктор Андреевич начинал жаловаться на головную боль и иные недомогания, просил у сослуживцев таблетки и очень быстро внушал самому себе, что заболел на самом деле. Порой даже получал в санчасти больничный лист. Но теперь вольготной жизни приходил конец: приближался переход на аренду, сокращение штатов и прочие связанные с этим неприятности. Сегодняшнее собрание было в их числе.

Обычно во время собраний Виктор Андреевич старался примоститься в уголке за кульманом, так, чтобы его не было видно. Но сегодня он умудрился опоздать на собрание, так что пришлось сесть на всеобщее обозрение, у дверей. И соседство оказалось неподходящим: рядом вертелся на стуле молоденький теплотехник Володя, направленный на завод по распределению и успевший восстановить против себя весь отдел откровенным бездельем и рассказами о том, как он будет жить, когда заведет собственное дело. Фамилия у Володи была не по годам звучная: Рак-Миропольский; это тоже не прибавляло к нему любви.

Собрание вел Цветков — зам главного энергетика. В другое время это немедленно насторожило бы Виктора Андреевича. Главный энергетик, товарищ Паскалов, любил изображать из себя душку-начальника, и потому все мероприятия, где принимались жесткие решения, перепоручал заместителю. Но сегодня Виктор Андреевич был озабочен трудными делами Тургора и думать о двух опасностях разом не мог. Он сидел, привалившись к стене, напустив из чувства самосохранения страдальческое выражение на лицо, и не слушал выступлений. Встревожился, лишь когда в его сознание протиснулись слова:

— В течение этой недели мы должны решить, без кого отдел сможет нормально работать. С этими товарищами нам придется расстаться. Остальные получат компенсацию в размере сорока процентов от оклада уволенных.

«Неужто действительно сокращение? — всполошился Виктор Андреевич и тут же привычно начал успокаивать себя: — Да не может быть, треть отдела уволить… отобьемся… в крайнем случае сократят Кузьминову — она бездетная».

И в самом деле, поднялся Зозулевич и напористо пошел в атаку:

— Господа, что-то я не понимаю, как это — треть отдела сократить, у нас работы труба нетолченая. Мы же не НОТ какой-нибудь и не техника безопасности, без наших служб завод станет…

— Это не тема для дискуссии, а приказ, — перебил оратора Цветков, — уволить десять человек. Мы должны решить, без кого сможем обойтись.

«Сейчас Мадарась вмешается», — тоскливо подумал Виктор Андреевич.

Но вместо известной склочницы неожиданно поднялась Светочка Соловкова.

— Правильно Сергей Семенович говорит. У нас не треть, а половину отдела гнать надо. А зарплату их — тем, кто работает. Вот вам первая кандидатура, — Светочка обвела взглядом собравшихся, — Малявин!

— У меня дел невпроворот, на мне все цеха висят! — закричал Виктор Андреевич фразу, приготовленную для мерзавки Антонины. Потом до него дошло, кто выступает против него, он смутился, задохнулся от обиды и фразу закончил лишь по инерции: — Я и обедать сегодня не ходил…

— Знаю я вашу работу! Как Антонина Ивановна в отпуск уходит, так он мигом на бюллетень, так что все обязанности на мне — и ничего, справляюсь. А что обедать он не ходит, так бездельничать можно и без обеда. Вот сегодня, наглядный пример: считает товарищ Малявин потребление электроэнергии. Там надо всего четырнадцать чисел сложить. Он складывает на калькуляторе, а я рядом сижу, мне все видно. Ежу понятно, что соврал: цеха данные до первого знака дают, а у него в окошке после запятой две цифры болтаются… Нет, досчитал, проверяет. И видно, как он по клавише не ту цифру мажет. На третий раз верный ответ получил, но с первыми не совпадающий, так он стал четвертый раз пересчитывать. И опять соврал. Обедать он, может, и не ходил, но потребление так до сих пор и не сосчитано. Гнать такого работничка! Он только и умеет, что спать на рабочем месте да маслеными глазами под блузку заглядывать.

— А нечего блузку распахивать! — вдруг вмешалась Антонина. — А то устроила декольте до самого пупа. Тут у ней ножки — там у ней ляжки!.. Не сотрудник, а западный секс!

— Это же прекрасно! — возопил Рак-Миропольский. Ему как молодому специалисту сокращение не грозило, и юный бездельник, чувствуя себя в безопасности, наслаждался происходящим.

— И вообще, — продолжала Мадарась, — что вы накинулись на человека? Дали бы до пенсии доработать.

— Вы, Антонина Ивановна, беспокойтесь, чтобы вам ваши полгода до пенсии досидеть позволили, — внушительно произнес Цветков. — А Малявину еще восемь лет трубить.

«Семь лет и одиннадцать месяцев», — пытался поправить Виктор Андреевич, но вместо этого окончательно стушевался и затих. Ясно же, что там уже все решено и коллектив созван для проформы.

Он желал одного — чтобы скорее кончился этот дурацкий сон. Хотелось проснуться, пусть даже в темнице Фартора, лишь бы подальше отсюда. И еще мучило горькое чувство: «Светик, Светик, как ты могла решиться на подобный удар, пойти на предательство… И это после всего, что было у нас…»

Дальше Виктор Андреевич не слушал, не обратил даже внимания на пробежавшую мимо Кузьминову, лишь вздрогнул от грохота захлопнувшейся двери. Подумал вяло, что и ему надо бы уйти благородно, с достоинством, но остался сидеть.

Собрание набирало обороты, словно электромясорубка. Едва возникала заминка, Цветков подбрасывал новую фамилию. Ополовинили бюро охраны природы, прошлись по вентиляционной группе (Зозулевич, впрочем, уцелел), заглянули в группу конструкторов. Всего получилось семь жертв.

— А если захочет подать заявление товарищ Рак-Миропольский, — подвел итоги Цветков, — то администрация возражать не станет.

— Да нет, я пока обожду… — зевнул молодой специалист. — Вот годика через два…

— Годика через два с тобой другой разговор будет! — рявкнул благостно молчавший Паскалов, и на том собрание закончилось.

Домой Виктор Андреевич вернулся смурной и, не переодевшись, уселся перед выключенным телевизором. Жить не хотелось. Болело в груди, чуть выше желудка, представлялись собственные похороны, печальные лица сослуживцев, плачущая Светочка, шепоток: «Замучили человека, в могилу свели…»

Понимая умом несерьезность подобных фантазий, Виктор Андреевич гнал их, пытался вызвать в памяти образ Тургора, но тот отгородился глухой стеной и не пускал. Очевидно, Виктану удалось исчезнуть из темницы, и сейчас его не было нигде, и, значит, Тургор был закрыт для страдающего Виктора Андреевича.

В прихожей раздался звонок — Таисия обычно звонила в дверь, хотя у нее был свой ключ. Виктор Андреевич вернулся в кресло.

«И не поинтересуется, как дела», — обиженно подумал он и тут же ужаснулся мысли, что Таисия могла спросить его о работе, и ему пришлось бы отвечать.

Из кухни потянуло борщом. Слева под ребрами заболело сильнее.

«Подохну — никто и не заметит», — резюмировал Виктор Андреевич.

— Обедать иди, — позвала Таисия.

После тарелки борща в груди отпустило, жизнь уже не казалась столь ужасной. В конце концов, увольняют его еще не завтра, а в худшем случае через месяц, и компенсация при увольнении по сокращению за два месяца выплачивается, и стаж не прерывается. За это время он что-нибудь придумает, устроится на другую работу — энергетики везде нужны, — сделает свое изобретение и внедрять его будет не здесь, а на новом месте, в каком-нибудь совместном предприятии. И запатентует на свое имя — так теперь можно. Приглашения пойдут от инофирм, зарубежные поездки, дома — компьютер и видеомагнитофон. А на бывшем его заводе все останется по старинке, прогорят они со своей арендой и разорятся. Светочка Соловкова, безработная, придет в слезах в его кабинет (а он уже будет президентом фирмы), и он ей скажет…

— Ты меня совсем не слушаешь! — голос Таисии вернул Виктора Андреевича на кухню.

— Слушаю, Тасечка, — сказал Виктор Андреевич.

— Я спрашиваю: на что мы жить будем? — повторила Таисия.

«Неужели кто-то успел ей сказать?» — с тоской подумал Виктор Андреевич и на всякий случай ответил уклончиво:

— Как-нибудь выкрутимся.

— Ты все успокаиваешь, а выкручиваться приходится мне, — обиделась Таисия. — Ты хоть знаешь, сколько сейчас картошка стоит? Твоей зарплаты теперь только на папиросы хватит. Мясо на рынке уже сорок рублей и еще будет дорожать.

«Не знает», — понял Виктор Андреевич и сказал:

— Так это на рынке.

— А ты купи в магазине. Три часа отстоишь, а ничего не получишь. Да и в магазинах будет дороже. Писали уже. Вот я и спрашиваю: на что жить будем?

«Ну что прицепилась?..» — тосковал Виктор Андреевич, решив от греха отмалчиваться.

— Алеше посылку надо бы собрать и перевод, а из каких денег? — долбила Таисия. — У Риты день рождения скоро, что дарить будем, ты подумал? В магазинах нет ничего. У нас тоже юбилей близится, пора подумать, кого звать. На ресторан денег нет, значит — дома. Но и дома приличный стол рублей в четыреста обойдется, а то и больше… — Лицо Таисии вдруг смягчилось, осталась лишь неистребимая морщинка поперек лба. — Витек, — сказала Таисия совсем тихо, — а ведь тридцать лет вместе живем. Вся жизнь…

Виктор Андреевич обнял за плечи прижавшуюся к нему Таисию. Он вообще любил свою жену, хотя привычка, кажется, преобладала в нем над всеми прочими чувствами. И пусть в далеко идущих мечтах Виктора Андреевича Таисия не появлялась, но в то же время как бы и присутствовала, потому что Виктор Андреевич всегда знал, что у него есть дом. А дом — это Таисия. Виктор Андреевич был ласков с женой и, даже думая о Светочке, Тасю любить не переставал.

— До чего же обидно, — сказала Таисия. — Жизнь прошла, а как — я и не заметила. Сначала, студентами, думали: вот будем зарабатывать, начнется настоящая жизнь… потом ждали, что дети подрастут, что зарплату прибавят… Теперь и ждать нечего, а жизнь еще не начиналась.

«Сейчас снова о деньгах заговорит», — догадливо подумал Виктор Андреевич.

— …нигде не были, ничего в жизни яркого не случалось…

«Как же не случалось! — мысленно возразил Виктор Андреевич. — У тебя, может, и не случалось, а у меня все было. Меня Тургор ждет, там люди гибнут, а она…»

Его уже начинал тяготить этот разговор, с небольшими вариациями происходивший каждый день. Виктор Андреевич мог предсказать его полностью, со всеми изгибами, — он знал, как будет меняться настроение Таисии, как от лирических признаний она перейдет к жалобам и упрекам. До скандалов, впрочем, доходило крайне редко: чаще, вспомнив о делах, Таисия принималась за хозяйство, а его оставляла в покое. Надо было лишь отмолчаться, но не демонстративно, а как бы и отвечая, но ничего не говоря. Но сегодня лавировать было трудно — мешали неприятности на работе, которые никак не удавалось выбросить из головы, и все более настойчиво звал к себе вновь проявившийся Тургор. Никогда еще дела не обстояли так страшно, впервые угрозе подвергалась вся страна, и ближе к вечеру эта реальная опасность начинала тревожить Виктора Андреевича сильнее, чем причитания жены. Он видел, что Тургор открылся для него, но не мог сосредоточиться, чтобы уйти туда.

— …все годы не то чтобы съездить куда или купить что-нибудь, — бубнила Таисия, — а еле концы с концами сводим. Надоело копейки считать. Другие как-то устраиваются, тысячами ворочают, а мы с тобой…

— Я не кооператор и не вор, — привычно возразил Виктор Андреевич.

— В кооперативах теперь денег не зарабатывают, а только налоги платят. Нормальные люди деньги делают неофициально. Ты знаешь, сколько сейчас стоит изготовить качественный чертеж какому-нибудь дипломнику?

— Я откуда знаю?.. Рублей двадцать пять, — предположил Виктор Андреевич. — Смотря по насыщенности…

— А вдвое больше не хочешь? — торжествуя, спросила Таисия.

— Где ее достать, эту халтуру, — законно возразил муж.

— Я достала, — Таисия протерла стол и выложила перед ошарашенным Виктором Андреевичем толстую папку. — Вот, надо сделать восемь контрастных чертежей. В лист. Сделаем — как раз хватит на праздник.

«Опять все на меня сваливается», — обреченно подумал Виктор Андреевич.

Таисия раскатала на столе рулон ватмана.

— Ты хотя бы начни, — сказала она, — расчерти форматы. Я потом тоже подойду, а сейчас — никак, у меня белье вчера замочено, простирать надо, а то затухнет.

Таисия исчезла в ванной. Виктор Андреевич подошел к столу, провел пальцами по хирургической белизне ватмана.

«На работе полный день ишачишь, дома снова запрягают, — тяжело подумал он, — и главное, ведь это никому не нужно, и так с голоду не помрем… и вообще, не настоящее все это, пустое, фальшивое».

Ждущий помощи Тургор с неудержимой силой звал к себе.

Виктор Андреевич прошел в комнату, стащил с кровати покрывало, медленно, словно лунатик, начал раздеваться. Скрипнула дверь, в комнату, держа на весу мыльные руки, вошла Таисия.

— Виктор, — сказала она, — я же тебя просила…

— Я сделаю, — сказал Виктор Андреевич, чувствуя себя словно школьник, пойманный на мелком жульничестве, — ты же знаешь, я не могу вечером, я очень устал сегодня, я лучше с утра пораньше встану и сделаю все.

— Да уж, знаю, — сказала Таисия, — опять все на меня навалил. Ладно, что с тобой делать, спи себе…

Таисия развернулась и вышла, прикрыв ногой дверь. Виктор Андреевич обессиленно ткнулся в подушку. Обида жгла грудь.

«Обязательно было куснуть, что угодно сделать, лишь бы побольнее, жизнь вместе прожили, но в таком удовольствии отказать себе не может… Все они такие… Не могу больше… Серость эта душит. Уйду… В Тургоре остаться навсегда — там жизнь, а здесь… не хочу…»

На этом мысли оборвались, не стало замученного пошлостью, униженного всеми и от всех претерпевшего Виктора Андреевича Малявина, а взамен выпрямился под низким небом Блеклого Края неустрашимый боец Виктан, твердо сжимающий живой меч харраков и готовый, если придется, отдать и собственную жизнь, и бесцельное существование своего двойника ради того, чтобы и впредь мёд жизни тек по беспредельным просторам Тургора.

Он угадал и место, и время, материализовавшись прямо на крепостном дворе. За его спиной громоздился приземистый, вросший в землю дворец Фартора, по сторонам тянулись стены, облепленные готовыми к бою стрегами. В одном месте стена была покрыта трещинами и словно осела. Она бы давно рухнула, если бы не подпорки и неутомимая работа каменщиков, наращивающих полуразрушенное укрепление. А прямо перед ним, посреди крепостного двора поднимался невысокий скальный зубец, и на нем, видимая отовсюду, стояла чаша. Она была полна: мёд, густой и текучий, прозрачный, темный и светящийся изнутри, горкой поднимался над гладкими краями. До солнцестояния оставалось всего несколько минут, и Фартор в своем истинном безликом виде стоял у подножия скалы, готовый подняться наверх и осквернить мёд нечистым прикосновением.

— Светлая богиня! — прошептал Виктан и ринулся вперед.

В один прыжок он достиг подножия скалы, свободной рукой схватил тяжелую, приготовленную для Фартора лестницу и метнул ее прочь. Лестница грохнулась о стену, сбив подпорки и разметав суетящихся стрегов. Стену больше ничего не удерживало, и она рухнула, подняв облако пыли. В проломе показался Шш. Он попытался двинуться на помощь Виктану, но ноги, подсеченные кривыми ножами стрегов, не держали его, лесной богатырь мог лишь ползти, отмахиваясь от наседающих противников. На равнине под стенами продолжалась битва, но Виктан мгновенно понял, что подмоги оттуда тоже не будет. Потерявшие командиров рыцари были отрезаны друг от друга и сражались в одиночку, окруженные толпами врагов. В одиночестве предстояло биться и Виктану, но, в отличие от друзей, ничто, кроме рубахи, не прикрывало его грудь, а ряды оправившихся от неожиданности стрегов смыкались вокруг него. Тускло блестели натертые маслом звериные черепа, острия копий целили в лицо. Виктан поднялся на уступ, ближе к чаше, взялся за меч двумя руками, поднял его над головой, ожидая нападения.

— Ты?.. — проскрипел Фартор. — Ты все-таки вернулся? Я же показал тебе твое место — вон отсюда, ничтожество!

— Ты напрасно кричишь, — ответил Виктан. — Больше тебе не удастся вышвырнуть меня из Тургора. Тебе лишь мерещится твоя сила, ты воображаешь, будто можешь справиться со мной. Твой удел — вечная зависть. Возможно, в иной стране, раз ты знаешь о ее существовании, ты действительно господин и тебе удается делать то бытие блеклым и бессмысленным. Но здесь ты не пройдешь!

За спиной Виктана раздался густой всепроникающий звон, поднялся столб радужного света. Мед созрел. Еще несколько минут чаша сможет удерживать его, а потом он разольется, даря миру смысл жизни. И эти несколько минут Виктан должен один удерживать всю озверелую жадность Вселенной.

— Прочь с дороги, или я выпущу твои кишки! — заревел Фартор.

Он выхватил у ближайшего стрега тяжелый стальной трезубец и полез наверх, размахивая оружием и рыча бессмысленные проклятия. Виктан отвел удар трезубца и вонзил острие меча в дряблую плоть, туда, где у обычных людей находится лицо. Однако Фартор не упал, на коже не появилось раны, зато меч харраков, погрузившись в серое, болезненно вскрикнул — и по блистающему лезвию прошла дрожь.

— Меня не так просто убить!.. — прошипел Фартор, замахиваясь гарпуном.

Вновь Виктан отбил смертельный удар, но на этот раз уже не касался мечом Фартора, а, шагнув вперед, обхватил тяжелую и неподатливую, словно мешок с песком, фигуру и сбросил ее на головы теснящихся стрегов. Фартор завизжал, как зажатая капканом крыса. Виктан выпрямился, и в этот момент пущенное вражеской рукой копье ударило его в левый бок.

Виктан пошатнулся, но тут же вновь поднял меч, и полезшие на приступ стреги посыпались вниз. Переполненная чаша гудела тысячеструнным звоном.

— Пусти-и!.. — визжал Фартор, карабкаясь по скале.

Острия трезубца зазвенели о меч. Виктан вырвал из раны копье и ударил Фартора. Копье с шипением рассыпалось, но и Фартор оказался у подножия скалы. Он упал на четвереньки и, подняв к витязю круглую болванку головы, пролаял:

— Ты умрешь! Копья стрегов отравлены, от их яда нет спасения. Даже если ты не пропустишь меня сейчас, без тебя твои друзья ничего не смогут сделать, и через год мёд все равно будет моим… А ты умрешь через минуту, смерть твоя будет страшной, и ради этого я согласен ждать еще год!

Виктан молчал. Он понимал, что на этот раз Фартор говорит правду. Рана в боку болела невыносимо, левая рука повисла и не слушала его.

— Пусти! — потребовал Фартор. — Или возьми мёд сам, он вылечит тебя, а я буду твоим слугой.

«Единая капля, текущая на землю из каменной чаши, возвращает силу и здоровье и может, как говорят, оживить мертвого…» Он останется жить, и на следующий год позволит мёду разлиться беспрепятственно… если, конечно, на будущий год мёд появится, а не умрет, опороченный бесчестной рукой рыцаря, не исполнившего обета.

— Нет, — сказал Виктан.

— Ты не просто умрешь, — завывал Фартор. — Ты погибнешь только здесь, а там еще долго будешь маяться на своей скучной кухне, со своей скучной женой и вечными неприятностями на противной и скучной для тебя работе. Ты не сможешь даже вспомнить толком об этой жизни и будешь зря мучиться, пытаясь вернуться. Пусти!

— Нет.

Виктан чувствовал, как яд подбирается к сердцу. У него перехватывало дыхание, слабели ноги. Перед глазами качались черные тени. Но каждой клеткой умирающего тела Виктан ощущал бурление животворного мёда за своей спиной. И он повторил еще раз, уже не Фартору, а самому себе:

— Нет.

— Ты умрешь! — Фартор кинулся на скалу.

Не было сил парировать удар, Виктан лишь шагнул вперед, подставив грудь под трезубец и отдав мечу последние остатки жизни. Меч харраков, погрузившись в серое, взорвался на тысячу осколков. Фартор покатился под ноги своим наемникам. Он был невредим, но видел, что опоздал бесповоротно. Мед, переполнивший чашу, тяжело хлынул на камни. Коснувшись твердой поверхности, он вскипал и мгновенно исчезал, чтобы в измененном виде появиться на полях Резума, в степях Нагейи, среди обледенелых скал Норда и заросших мхом елей Думора — повсюду, где, напряженная и страстная, бурлила жизнь вечного Тургора.

С появлением мёда в стране начиналась весна: свежая трава продиралась сквозь старые стебли, хороводом закружили бабочки, деревья наливались соком. Земля, проснувшись, передала полученную силу дальше — своим сыновьям. Пространство перед стенами взревело внезапно ожившей битвой. Искалеченный Шш поднялся из-под наваленной на него кучи убитых врагов. Из тумана выступил наконец прорвавшийся второй отряд, ведомый Бургом и черноволосым рыцарем Грозы, а в подземной темнице бессильно лежащий Зентар резко встал, одним ударом сбил с петель чугунную дверь и вышел на волю. Вслед за ним со светящимся мечом харраков в руке появился Гоэн. Среди стрегов началась паника, костоголовые побежали.

— Не отдам!.. — Фартор, перешагнув тело Виктана, полез по уступу, желая бессмысленно осквернить чашу, но в это время в стороне от битвы заблудившийся и беспомощно кружащий среди камней Бестолайн вдруг остановился, зорко прислушался — и метнул на звук свою стальную булаву. Прогудев в воздухе, булава ударила Фартора, впечатав его в утес. Беззвучно лопнул костяной шлем, сплющился золотой панцирь, и Фартор растекся лужей слизи. Он и теперь был жив, пытался вернуть себе облик, но у него ничего не получалось, он лишь дергал какими-то бесформенными обрубками, напоминающими членистоногую нежить туманной стены.

Мед перестал течь.

Наступил вечер, и в темноте чаша, еще не остывшая, мягко светилась, словно камень готов был расплавиться. Рыцари сошлись на ее свет, собравшись вокруг тела Виктана. Они молчали, слова были не нужны, каждый знал, что здесь произошло.

Ночи в Блеклом Краю темны и беззвездны. Но сегодня случилось небывалое: вечные тучи на западе разошлись, открыв пламенеющее зарево заката. Оно не гасло, уступая натиску тьмы, а разгоралось ярче, захватывая пядь за пядью, пока над стертым горизонтом не показался краешек солнца, рассеявший мглу Блеклого Края. В ответ засиял гелиофор на мертвой руке рыцаря. Два солнечных луча, соединившись, образовали в воздухе невесомый мост, на котором появилась светлая фигура. Она быстро и легко приближалась, искрящиеся одежды развевались, как от сильного ветра, золотой венец блестел в струящихся волосах. Лицо женщины, неизмеримо прекрасное, сияло странным колдовским светом — не слепящим, но и не позволяющим взглянуть в упор.

Солнечный свет разливался повсюду, под этими лучами зловонно зашипела и испарилась шевелящаяся слизь — неуничтожимый Фартор вернулся в первобытное бестелесное существование, чтобы вновь блуждать, сжигая себя завистью.

Рыцари молча расступились. Небожительница, не коснувшись ногой камней, прошла мимо них и поднялась к чаше. Там на дне оставалось несколько последних капель мёда. Женщина наклонилась, провела по дну ладонью, собирая их. Чаша не погасла, мёд не почернел, как это случилось бы, дотронься до них нечистая рука смертного. Женщина опустилась к лежащему Виктану, свободной рукой подняла его голову. Вся горечь и сладость мира коснулась неживых губ. Виктан вздохнул и открыл глаза.

— Светлая богиня!.. — прошептал он, затем веки его вновь сомкнулись: Виктан уснул, как спят герои, возвращенные к жизни чудом.

Облака на западе сошлись, исчезло солнце, померк гелиофор. Лишь остывающим светом тлела чаша да светилось лицо богини, безмолвно глядящей на спящего Виктана. Рыцари тихо, стараясь не звенеть оружием, отошли и направились к старому лагерю. Там отныне, сменяя друг друга, будут вечно стоять в заслоне воины Тургора, чтобы никто не вздумал повторить безумную попытку: забрать себе общее сокровище, ради себя одного лишить всю страну смысла жизни.

Возле чаши остались лишь Светлая богиня да спящий Виктан, еще не знающий, что гибель обошла его стороной. Вдалеке засветился костер, зазвучали голоса. Возле чаши было тихо. Медленным движением Светлая богиня сняла венец. Лицо ее померкло, лоб прочертила усталая вертикальная морщина. Виктан глубоко вздохнул во сне.

Спи, рыцарь. К утру твои раны затянутся, и новые неодолимые препятствия потребуют от тебя новых подвигов. А богиню ждут иные дела: на плите в баке кипятится белье, и расстелены на столе чертежи.

Мед жизни — он сладок и горек.

Рука судьбы

Справедливость — мать богов, а если смотреть по справедливости, то никто более Автократа не достоин быть повелителем Лемноса. И если бы не трижды проклятый Диомед, — да пожрет Цербер его печень! — то, несомненно, Автократ был бы правителем. Нет никого сильнее Автократа! Копье его пробивает медный доспех, его меч не знает преграды, ярость его способна сокрушить титанов! Но правителем Лемноса остается замухрышка Диомед. Всех обошел хитроумный, каждому не дал так посулил, так что всякая торговка на рынке готова свеклой запустить в того, кто посягнет на правителя. А что Диомед получает от своей власти? Право угождать плебсу и заигрывать с идиотами, которые не только голос не подадут, но и в собрании ни разу не покажутся. Уж с такими-то Автократ знал, как себя вести! Пикнуть бы не смели против законного владыки! Один лишь Диомед стоит на пути Автократа к заветной власти.

Как жаль, что забыт благородный обычай, согласно которому убийца царя становится царем. О, тогда Диомед не прожил бы и получаса! Но в нынешние гнилые времена убийцу царя сначала казнят — и лишь потом начинают заботиться о приискании нового повелителя. Ну что возьмешь с таких людишек? Какое у них право не то что решать, а хотя бы рассуждать об устройстве государства? Судьбу царей могут решать лишь цари, в крайнем случае — боги. Слепые мойры, прядущие нить жизни, жребий царя вершат отдельно от черного плебса, используя самое тонкое золотое руно. Хотя и среди царей не все равны: ведь не может же нить Диомеда быть такой же золотой, как у Автократа… Впрочем, какова бы ни была эта нить, ей недолго осталось виться. И пусть Диомед окружил себя верными телохранителями и принял дурацкие законы, они его не оградят. Бойся, несчастный: великий Автократ идет за твоей жизнью!

Старый жрец долго не хотел выдавать тайну. Не помогали ни уговоры, ни щедрые посулы, ни пытки. Старик на все отвечал молчаливым отказом, и даже витая плеть из шкуры гиппопотама не вырвала у него стона. А ведь эта плеть, привезенная из далекого Египта, многим внушала ужас и развязала множество языков. Подействовала неожиданно простая вещь — угроза поджечь святилище. Хотя какое там святилище, при котором всего один служитель? Это тебе не храм Артемиды, о пожаре в котором судачит весь мир. И все же, услыхав угрозу, старикан заговорил и обещал показать вход в пещеру.

Автократ рывком поставил старика на ноги, пнул в иссеченную спину:

— Веди!

Пещера оказалась близко, в большой клепсидре у храма Посейдона не утекло и четверти часа.

— Здесь, — дребезжащим голоском произнес жрец, остановившись перед узким лазом. — Но смертным нечего делать в этой пещере. Даже боги не оспаривают то, что решено там.

— Ставший вровень с богами не должен ходить путями смертных, — продекламировал Автократ. — Особенно когда нужно совершить давно предначертанное. Показывай дорогу, старик!

Дорога богов оказалась не слишком просторной, временами Автократу начинало казаться, что сейчас он застрянет, сжатый каменными тисками. Жестоко пожалел герой в эту минуту, что не привязал жреца за ногу крепкой веревкой. Вот уползет он сейчас в темные провалы — а потом будет смеяться за чашей вина над могучим глупцом, который не сумел догнать его в горных теснинах. Однако обошлось, рок благоприятствует богоизбранным; лаз постепенно расширился, впереди забрезжил свет, а там и в полный рост удалось выпрямиться.

Старик ожидал в округлом гроте, освещенном сиянием прозрачных голубых камней, выпиравших из стен, пола и потолка. При виде этого чуда Автократ не сдержал возгласа ликования. Да это не просто богатство, это сокровище сокровищ! Когда он станет царем, он пошлет сюда рабов, чтобы они бережно извлекли чудесные самоцветы и украсили ими его покои. Хотя, конечно, добывать светящиеся камни будут одни, а украшать дворец — другие рабы. Тайна слишком сокровенна, а потому никто из входивших в эту пещеру не вернется из нее к дневному свету. И в первую очередь это касается жреца, который так плохо хранил вверенную богами тайну.

— Тише, — прошептал жрец. — Ты мешаешь им работать.

— Они здесь? — тревожно откликнулся Автократ, немедля вспомнив о цели своего визита.

Хранитель святилища кивнул, указав на противоположную стену, где виднелось еще одно отверстие, забранное пологом из ткани столь тонкой, что скорее напоминала паутину. В зале только и было что этот проход и узкая щель, через которую вползли незваные гости. Неудивительно, что старик не сбежал: ему было некуда бежать.

— Зачем слепым старухам свет? — спросил Автократ, указав на сияющие кристаллы.

— Ты собираешься обсуждать дела богов? — вопросом на вопрос ответил служитель.

Довод застал врасплох. Ведь и в самом деле, это не просто древние мастерицы, а бессмертные богини, а грабить чертоги бессмертных — не самое безобидное занятие. Автократ как-то позабыл об этом, ибо трудно признать богом того, кто весь век трудится. С другой стороны, что могут сделать ему дряхлые да еще и слепые старухи? Не Зевсу же они начнут жаловаться… Громовержец их, поди, и слушать не станет.

Автократ шагнул к завешенному проему.

— Они не слишком похожи на женщин, — сказал вдогонку жрец.

Вспомнив о своем проводнике, Автократ вернулся, ухватил его за покрытое засохшей кровью плечо, дернул следом за собой. Никак нельзя допустить, чтобы старец сбежал и разболтал всякому илоту тайну убежища. Но и кончать с ним рано, старик еще может понадобиться.

Возможно, это был не самый геройский поступок в его жизни, но осторожность еще не повредила ни одному герою; Автократ не сорвал покров, а мизинцем немного сдвинул его — и заглянул в щелку.

Низкую пещеру заливал свет. Если в первом зале дивные хрустали лишь торчали тут и там, то во втором помещении все было отлито из сияющих драгоценностей. И все же воздух казался мутным, пыльным… В глазах рябило от множества тончайших нитей, тянущихся из конца в конец зала, туго натянутых и скрещивающихся под самыми разнообразными углами. И каждая из этих паутинных нитей означала человеческую судьбу. Автократ помыслить не мог, что на свете столько людей. Он даже не знал, каким числом обозначить это количество. В языке нет такого числа, либо его ведают одни философы — героям оно недоступно.

Лишь потом в туманном переплетении судеб герой разглядел тех, к кому он явился. Они и впрямь ничуть не напоминали женщин да и людей вообще; скорей гигантских пауков. Эти порождения Арахны непрерывно источали из бородавчатых тел мириады шелковых нитей, струили, переплетая их, и в нужную минуту безжалостно обрывали лишние. Бесчисленные отростки — руки?.. пальцы?.. или, быть может, щупальца? — ни на мгновение не прекращали кропотливой работы. Ни глаз, ни чего-либо похожего на лицо Автократ не разглядел, да и не нужны были ни глаза, ни лица этим исчадиям, вслепую, на ощупь исполняющим свой долг.

Автократ отшатнулся, но руки не убрал и щель не прикрыл.

— Это и есть мойры? — спросил он покорно ждущего старика.

— Да, это они.

— Это не богини, это чудовища!

— Базилевс, скажи, как, по-твоему, должно выглядеть существо, прядущее враз тьмы нитей? Это титаниды, базилевс, сестры горгоны Медузы. Давно минула эпоха, когда дети титанов были подобны людям. Злая воля олимпийцев сделала их такими. Говорят, один лишь Прометей сохранил человеческий облик, хотя я сомневаюсь и в этом. Тысячу лет служить пищей стервятнику и остаться самим собой — на это не способен даже бог.

— Хватит болтать! — остановил старика Автократ. — Отвечай, которая из этих… э… титанид — Антропос?

— Боюсь, что этого не знают даже они сами. Я часто наблюдал за их работой и не видел, чтобы они хоть чем-то различались.

— Часто наблюдал? Значит, сам ты сюда хаживаешь… И кого ты еще водил сюда?

— Никого. Мой предшественник привел меня сюда тридцать лет назад, и с тех пор здесь, кроме меня, никого не бывало.

— Почему же ты не вынес наверх ни одного камня? Ты мог стать богатым.

— Что значит богатство перед лицом богов?

— Это слова одного корня, дурень! Богатый — значит подобный богу! Впрочем, тебе этого не понять. Отвечай: почему я не вижу там ни единой золотой нити? Или судьбы царей плетутся в ином месте?

— Судьба царя ничем не отличается от судьбы илота. Родиться, жить и умереть. И царь, и раб рождаются одинаково голыми и умирают наедине с Танатосом. Зачем судьбе золото?

Автократ мудро усмехнулся и не стал отвечать глупцу.

Как бы то ни было, нить Диомеда творится здесь. Ведь не может судьба самозванца быть столь же благородной, как и жизнь богоизбранного государя! Значит, он достиг цели.

Недрогнувшей рукой Автократ откинул полог и в полный рост встал на пороге.

— Здесь Автократ, сын Локида! — прогремел он, ничуть не усмиряя мощи голоса. — Повелеваю вам немедля прервать нить зловонной жизни Диомеда, называющего себя базилевсом Лемноса!

Он был величествен в этот миг: в медных доспехах, с обнаженным мечом в руке, в шлеме с высоким гребнем. Шлем страшно мешал, когда пришлось ползти через теснины, но нельзя же было явиться в обиталище судьбы, не имея подобающего вида.

Ничто не изменилось в светлом зале. Так же дрожали натянутые нити, сновали бесчисленные пальцы и мерно, по-старушечьи, двигались челюсти жующих что-то прях.

— Повелеваю оборвать зловонную жизнь Диомеда! — вторично проревел Автократ, вздымая к потолку меч.

И вновь приказ остался без ответа.

Что ж, тем будет хуже! Он хотел обойтись малой кровью, но раз судьба так желает, то пусть его воцарение сопровождается небывалым кровопролитием!

Меч Автократа, словно мясницкий топор, обрушился на переплетение чужих судеб. В самый миг удара Автократ сладостно представил, как от его руки падают толпы народа. Быть может, там, наверху, на мир обрушилась чума; возможно, сдвинулись горы и кипящее море поглощает города. Может быть, кровожадный Арес со своими спутниками покинул олимпийские чертоги и заставил людишек схлестнуться в смертоубийственной рубке. Стоны, мольбы, пиршество черного Танатоса!

Судьбы людей, не желавших умирать, не покорились бронзовому лезвию. Они спружинили, отбросив меч, и, если бы не шлем, Автократ раскроил бы себе голову собственным оружием.

— Безумец! — завопил сзади жрец. — Теперь ты понял, что судьба неподвластна тебе? Уходи и никогда не возвращайся сюда!

— Я понял! — в бешенстве прохрипел герой. — Вы со своим фатумом сговорились лишить меня царства! Не выйдет! Сейчас ты увидишь, что твоя судьба в моих руках!

На этот раз меч не подвел его. Голова жреца запрокинулась, хлынула кровь, и иссушенное временем тело повалилось набок.

В паучьем вертепе бесчувственная мойра оборвала нить зажившегося на свете старика, но Автократ этого не заметил. Их там всякую минуту обрывалось довольно, и богоравный герой не мог уследить за каждой. Отпихнув вздрагивающее тело, Автократ повернулся к мойрам.

— Вы слышали, что я сказал?!

Ответа не было.

Больше Автократ не стал опрометчиво рубить паутину, оказавшуюся слишком прочной. Он протиснул свой клинок сквозь упругую сеть и вонзил его в бородавчатое брюхо ближайшей мойры.

— Тварь! Слушай, что тебе приказывают! Повелеваю оборвать зловонную жизнь Диомеда!

Впервые за бессчетные века размеренная работа рока была нарушена. Титанида зашипела рассерженной гусыней и вскинула суставчатую руку, на конце которой остро кривился тонкий серпик. Казалось, она сейчас нападет, и Автократ отвел меч, чтобы защитить лицо, однако рука судьбы дернулась совсем в другую сторону. В последнюю секунду Автократ понял, что сейчас произойдет, но ничего не успел сделать. Неуловимым движением серп обрезал одну из нитей: серую, неприметную, но прочную, которой бы еще тянуться и тянуться…

Бесполезный меч брякнул о светлый камень.

Не обращая внимания на лежащие тела, мойры возобновили работу, вплетая тонкие судьбы людей в незримую ткань бытия.

К вопросу о природе вампиров

Таким образом, признавая за литературою главное значение разъяснения жизненных явлений, мы требуем от нее одного качества, без которого в ней не может быть никаких достоинств, именно — ПРАВДЫ. Надо, чтобы факты, из которых исходит автор и которые он представляет нам, были представлены верно. Как скоро этого нет, литературное произведение теряет всякое значение, оно становится даже вредным, потому что служит не к просветлению человеческого сознания, а, напротив, к еще большему помрачению.

Н. А. Добролюбов

Протокол — орудие борьбы с вампирами, примитивный предшественник осинового кола.

Бестолковый словарь русского языка

Прежде всего честно предупреждаю, что текст этот строго секретен, его чтение смертельно опасно. Если у вас нет допуска, немедленно положите статью на место и никогда к ней не прикасайтесь. В противном случае пеняйте на себя.

Дальнейшего можно было бы и вовсе не писать — все равно никто не прочтет, — однако научная добросовестность требует, чтобы тема была раскрыта полностью.

О вампирах сложено множество баек и небылиц, о них ходит столько толков, что крупицы истины оказываются надежно погребены под толщей сплетен, досужих разговоров и искусно запущенной дезинформации. Однако во всем разнообразии легенд и страшилок нетрудно выделить два отдельных направления.

1. Направление иронично-скептическое

По мнению адептов этого направления, вампиры окружают нас повсюду. Самые распространенные виды вампиров — комары и клопы. Реки крови проливает человечество в этой войне, но победы не видно. А ведь главные кровопийные отряды — москиты и прочие южные твари — еще, считайте, в дело не введены.

Пропаганда комаризма-вампиризма ведется вовсю: широко известны рассказы о том, как басмачи связывали пыльношлемных комиссаров и оставляли их раздетыми в степи. И якобы утром в телах погибших не оставалось ни единой капли крови. Легенды эти выдаются за правду, однако подумайте: ведь это физически и физиологически невозможно! Комар не высасывает кровь из человека и, следовательно, не может полностью обескровить труп.

То есть, рассказывая о комарах и летучих мышах, нас потчуют явной дезинформацией, причем тщательно спланированной и отличающейся широтой захвата — от якобы научных статей до фантастических романов. Вспомните Коровье Вязло — непроходимый комариный заповедник, созданный гением братьев Стругацких, а из другого произведения тех же авторов — угрюмого поджарого комара величиной с небольшого спаниеля. Нельзя также пройти мимо таинственных кровопросцев из толкиновской эпопеи. Автор этих строк также приложил руку к созданию кровопийственного реноме насекомых и рукокрылых, но я и не скрываю, что выполнял соцзаказ. Но Стругацкие? Но Толкин? На кого работаете, классики?

В любом случае околокомаринные смехи отвлекают внимание людей от настоящей проблемы. Пока люди смеются над москитным вампиризмом, истинные вампиры могут чувствовать себя спокойно.

2. Направление мистически-бытовое

— Моя тетушка настоящий вампир! — без тени улыбки заявляет экзальтированная особа. — Стоит побыть рядом с ней пять минут, и у меня начинаются ужасные мигрени!.. И потом я целый день чувствую себя разбитой. А тетушка, напротив, цветет и пахнет. Десять лет за раз скидывает, не меньше. Ясное дело, вампирша — насосется и рада!

Подобные разговоры слышали все, причем говорится это на полном серьезе, люди действительно верят в некоих энергетических вампиров. И все же ничего подобного в реальности нет. Явление существует, а энергетические вампиры — нет.

— Как же нет?! — закричит всякий мнительный гражданин. — Иной раз прямо в метро какой-нибудь мерзавец присосется и всю энергию себе перекачает, так что потом ни работать, ни развлекаться, а только пластом лежать…

К сожалению, такие люди забывают, что человеческий организм и трансформаторная будка — немножко разные вещи. Энергию перекачивают на подстанциях, это хорошо изученный и достаточно грубый процесс. Энергия человека заключена в молекулах аденозинтрифосфата либо в жировом депо — и ту и другую никак не перекачаешь, не съевши самого человека. Существует, правда, еще и тепловая энергия человеческого тела, но о ней речь пойдет ниже.

А что касается психической энергии, которую якобы жрут эмоциональные вампиры, то она так невелика, что серьезно говорить о ней как об источнике жизненной силы может лишь очень ненаучный фантаст.

На самом деле человек, которого называют энергетическим вампиром, ничего не получает в результате своего гипотетического вампиризма. Представьте, что у вас обыкновеннейшая аллергия на пот или волосы кого-нибудь из ваших соседей. Пять минут разговора с этим в общем-то обычным человеком — и вы можете вызывать неотложку. А потом будете искренне уверены, что хищник, притворившийся добрым знакомым, загрыз вас и обглодал чуть не до костей. Примерно та же картина будет и в случае психологической или иной несовместимости. Такой человек, не имея в виду ничего дурного и, главное, ничего не получая в результате взаимодействия с жертвой, способен дезорганизовать внутренний мир собеседника и посему вполне может быть принят за вампира. Однако он отнюдь не является вампиром, поскольку, повторяю, ничего не получает в результате своего неосознанного действия. Главное же негативное воздействие такого псевдовампира строго избирательно: Федора он гробит, а для Феклы этот же субъект — самый желанный собеседник. Вампир так поступать не может: подобно клейпучке, он пьет всех.

Казалось бы, все это очевидные вещи, однако перетолки об энергетических вампирах не утихают. Несомненно, такое может происходить, только если определенные и влиятельные круги проводят кампанию по муссированию и педалированию слухов.

Теперь пришла пора задать сакраментальный вопрос: «Quid prodest?» — кто и чего ради станет муссировать и тем более педалировать слухи, сплетни и детские страшилки?

Ответ однозначный: выгодно может быть только настоящим, реально существующим вампирам, которые таким образом отводят глаза своей слишком разумной пище. Утонув в море дезинформации, резонерствующий обед уже не может отличить истину от вымысла и не верит в жестокую правду, подобно счастливому американскому теленку, отрицающему существование мясокомбината в этом лучшем из миров.

Итак, какие же обрывки якобы необъяснимого мы можем найти в фольклоре и литературе разных стран? Именно эта информация, пусть искаженная иррационализмом и животным ужасом, может оказаться истинной.

Прежде всего, вампир — это бывший человек, умерший, похороненный (обязательно похороненный!), но встающий из гроба, чтобы пить кровь добрых граждан. Вампир необычайно силен физически, обладает способностями оборотня, которыми, впрочем, пользуется, только уходя от опасности. Отметим одну интересную особенность: большинство вампиров при жизни были ординарными гражданами, богатых усыпальниц не имели и похоронены не в фамильных склепах, а на обычных кладбищах, то есть зарыты в землю. Однако на могилах мы не часто встречаем вывороченные плиты и кучи взрытого песка. То есть мертвец выходит наружу, заметным образом не тревожа почву.

Упырь нечувствителен к обычному оружию. Нож и револьверные пули, конечно, оставляют на нем раны, но они бесследно затягиваются чуть ли не на глазах нападавшего. Впрочем, имеется управа и на кровососов: они боятся серебра, избегают чеснока, осины и некоторых других растений, а прямые солнечные лучи причиняют им болезненные и трудно заживающие ожоги.

Молитвы, чудотворные иконы, отчитывания, экзорцизмы и прочая дребедень не оказывают на упыря никакого действия, обилие крестов на кладбищах еще не остановило ни одного вурдалака, проникновенная молитва не уберегла ни единой невинной жертвы, а в повести Николая Гоголя «Вий» мы видим, как свободно хозяйничает в церкви нечисть и нежить. Случается, вампир побаивается распятия, серебряного крестика или святой воды, но в данном случае дело, конечно, не в гипотетической святости, а в общей нелюбви вампирьего племени к благородным металлам. Кроме того, вурдалаку неприятен дым от воскурения ладана.

Брэм Стокер, написавший скучный роман о господаре Дракуле Задунайском, вынужден был, чтобы окончательно не развалить сюжет, ввести тезис о необычайном долголетии вампиров, после чего многие сочинители подхватили эту идейку. Древнее зло всегда смотрится красиво, гипнотически привлекает взгляд, так что трудно понять, что именно притягивает читателя — зло или его древность. Что касается народных поверий и авторов достокеровского периода, то всегда и всюду живые люди помнят ночного убийцу живым человеком. То есть реальный срок существования вурдалака не слишком велик — во всяком случае, он не только не превышает средней продолжительности жизни, но даже при самой удачной трансформации редко достигает двух десятков лет. Не возьмусь судить, случайно ли Стокер создал легенду о долговечности вампиров или же выполнял заказ неизвестного нанимателя, но пущенная им дезинформация оказалась, в отличие от самих вампиров, на редкость живучей.

Чрезвычайно поучительным оказывается способ, при помощи которого люди становятся вурдалаками. Под покровом ночи вампир прокрадывается к облюбованной жертве, парализует ее страхом или же иным способом лишает возможности защититься. Казалось бы, сейчас начнется кровавое пиршество, однако, отпив несколько глотков крови, хищник отпускает несчастного. Кровопотеря оказывается достаточно большой, чтобы резистентность организма резко снизилась, укушенный чувствует слабость, кожа бледнеет — короче, налицо все признаки глубокого обескровливания. Однако затем вместо постепенного выздоровления врач наблюдает резкое ухудшение состояния. Необъяснимо повышается температура, хотя после обильного кровопускания этого можно добиться лишь с помощью сильнодействующих препаратов, больного бьет озноб, усиливается тремор, затем наступает помрачение сознания… Средневековым врачам были хорошо известны эти симптомы: именно так реагируют на кровопускание чахоточные больные. И точно так же, как то случается с чахоточным больным, в скором времени наступает неизбежная смерть.

Кстати, до самой смерти ни один укушенный вампиром человек не испытывает ни малейшего стремления пить кровь ближних и рвать чужие глотки. Ужасы мучающегося сознания придуманы создателями фильма «Голод», а вернее — их нанимателями. Человек, скончавшийся от вампиризма, умирает, как от всякой иной инфекционной болезни. А глубокая кровопотеря лишь подавляет защитные функции организма, приводя к стопроцентно летальным исходам.

Как видим, в витальной фазе ничего иррационального с будущим вампиром не происходит. Умершего хоронят, и лишь после сорокового дня в округе начинают твориться мрачные злодейства. Свежая могила стоит как ни в чем не бывало, разве что рыхлая земля не спешит уплотняться, а плита против ожидания не оседает; в окрестных же деревнях один за другим пропадают люди. Порой обескровленные трупы находят, и, если определяют виновника, следует расправа. Случается, лежащий в могиле труп, не мудрствуя лукаво, сжигают на костре. Это самый простой и надежный способ, если, конечно, в гробу действительно лежит тот, кого ищут. Огонь вычищает все. У западных славян, где вурдалаки — вполне обычное явление, существовал жутковатый обряд перемывания костей. Труп расчленяют, вываривают в святой воде, а затем в новой порции святой воды перемывают кости, припоминая заодно злые и добрые поступки покойного. За доброе похваляют, за злое ругательски ругают, но не пропускают ничего. Сейчас обычай этот почти забыт, лишь застывшее словосочетание «перемывать косточки» напоминает о прежних временах.

Советуют также протыкать кровопийц осиновым колом, однако замечу, что это самый недейственный способ. Мне довелось видеть вампира, которого протыкали колом трижды, но он все еще продолжал функционировать.

Казалось бы, вурдалак оказывается подобием зомби — мертвеца, поднятого из могилы черным искусством жрецов вуду. Видим даже созвучие между славянским словом «вурдалак» и афро-ямайским «вуду»… И тем не менее это не так. Упырей и зомби объединяет только то, что все они — вставшие из могил мертвецы. Зомби неспособен к самостоятельному существованию, не умеет питаться и, строго говоря, не обладает даже начатками самосознания, хотя и помнит кое-что из прежней жизни. Зомби, по сути дела, — обычный разлагающийся труп, и, едва запасы аденозинтрифосфата в его теле подойдут к концу, зомби перестает двигаться, и даже хозяйская воля не может активизировать его. Вампир — система куда более сложная и самостоятельная.

Однако прежде закончим рассмотрение процесса вампиризации умершего. Обращаю внимание тех, кто еще не ухватил суть проблемы, что инфицирование вампиризмом протекает аналогично заражению любой контагиозной болезнью. Способы борьбы с вампирами также более всего напоминают старинные, тысячу раз опробованные методы обеззараживания. Огонь, препараты серебра, фитонциды чеснока, салициловая кислота из осиновой коры, бензойная кислота, образующаяся при каждении ладаном, ультрафиолетовая часть солнечного спектра — весь этот арсенал мало напоминает оружие, пригодное для борьбы с человеком или хищным зверем, так скорее можно управиться со стафилококком, плазмодием или риккетсией…

Хороша картинка: хищная риккетсия, рыщущая вдоль кладбищенской ограды в ожидании запоздалого прохожего…

И все же приходится признать, что вампиризм, упырство и вурдалачество — это обычная инфекционная болезнь, бороться с которой должны врачи и фармакологи. Для успешного проведения санитарно-эпидемических мероприятий следует выделить возбудителя болезни или хотя бы уяснить его природу. Сделать это довольно трудно, ибо еще ни разу в руки эпидемиологам не попадал подлинный вампир. И главное, неясным остается вопрос: что за странный латентный период переживает умерший, если позволителен подобный оксюморон, прежде чем тихой лунной ночью вылезет на поверхность в поисках теплой крови. И вообще, как он вылезает, не тревожа могильной плиты и не взрывая землю?

И здесь следует обратиться к наукам, весьма далеким от вампирологии и упыреведения, а именно к палеоботанике и палеонтологии.

Помню свои ощущения, когда я впервые увидал кусок окаменевшего дерева… Передо мной лежала трухлявая колода, полусгнившее бревно, которое, несомненно, можно было проткнуть пальцем. Уж в этом-то я понимал — во всяком лесу можно без труда найти подобную редкость, и в юности я любил ударом сапога разбивать в прах некогда могучий ствол. Однако когда я подошел и коснулся древесины ладонью, то ощутил под рукой холодный и твердый камень. Дерева не было, оставалась одна трухлявая видимость. За долгие годы каждая органическая молекула, всякий атом углерода оказались заменены кремнеземом, но при этом образ прежнего дерева сохранился неизменным. Под микроскопом можно было наблюдать клетки, изучать тончайшее строение древесины, которой давным-давно нет.

Тот же процесс, но узконаправленный и потому занимающий всего несколько недель, происходит и с телом погибшего от вурдалачьего укуса. Прозорливый прозектор, вздумавший искать инфицированные органы в теле упыря, упал бы в обморок, обнаружив, что каждая клетка бывшего тела, все мягкие ткани от гипофиза до аппендикса, заменены на вирулентную биомассу. Относительно неизменными остаются лишь крупные кости, те самые, что обычай дозволял похоронить после перемывания в святой водице.

Итак, резюмируем: вампир представляет собой не живой организм и тем более не сверхъестественное некромантское творение, а колонию микроорганизмов. Как и все гнилостные бактерии, bacillum gematofilis — анаэробный микроорганизм, в результате чего вампир не может проводить на воздухе сколько-нибудь длительное время и большую часть суток вынужден лежать в могиле.

Замена мягких тканей гнилостными бактериями происходит с точностью, какая и не снилась ювелирам, в результате чего внешний вид покойного оказывается неизменным. Любопытно, что так называемая «нетленность», служащая христианам доказательством святости покойника, есть не что иное, как искусственно остановленный процесс вампиризации тела. В присутствии кислорода процесс останавливается, и недоделанный вампир почитается несостоявшимися жертвами в качестве святого. Заметим, что все подлинные мощи сильно заразны, касаться их в высшей степени опасно.

Сохранность внешней структуры тела приводит к тому, что вампир может функционировать аналогично живому человеку. Он осмысленно двигается, обладает всеми органами чувств, разговаривает и даже помнит кое-что из предыдущей жизни, ведь не просто внешний вид, но и каждый нейрон его тела повторили микроскопические копировщики. Таким образом, колония микроорганизмов оказывается великолепно адаптирована к окружающей среде. В отличие от бездумного пятна, распластавшегося по чашке Петри, вампир умеет целенаправленно добывать пищу и может в случае нужды постоять за себя.

Вместе с тем отдельные куски колонии обладают куда большей самостоятельностью, нежели части человеческого тела. Когда заботы велят нам оторваться от интересной книжки, мы не можем оставить перед пюпитром один глаз и один палец для перелистывания страниц и отправиться по магазинам в некомплекте. Для вампиров в этом нет ничего сложного, жаль, что они не читают книг, ибо умственные способности их заметно ослаблены.

Этой автономией объясняется практическая неуязвимость вурдалака (лишь фрактура кости может заметно ограничить подвижность могильного жителя), а также способ, которым он выходит из могилы, не сдвигая плиты и не разрывая землю. Оживший мертвец выбирается наружу по частям, а на вольном ветерке собирается в единое целое, подобно собранному джентльмену Амоса Тутуолы. Если почва не слишком плотная, то упырь предпочитает путешествовать под землей, оставляя за собой горки чернозема, которые обычно называют кротовьими кучами. Вообще, под землей мертвец чувствует себя вольготно: там мало кислорода, вызывающего отмирание внешнего слоя анаэробных бактерий, нет солнечного света, причиняющего колонии ожоги, нет там озона и фитонцидов, которыми напоен летний воздух. К тому же охотиться из-под земли гораздо удобнее. В вечерней полутьме из-под земли высовывается синюшная рука, дергает за пятку беспечного прохожего, после чего темная масса накрывает упавшего — короткий вскрик, а затем раздаются негромкие хлюпающие звуки, которые никому не дано услышать дважды.

Способность частей вампира к автономному существованию породила множество легенд о том, что якобы вампиры являются оборотнями. На самом деле никаких летучих мышей вампир не продуцирует, всегда оставаясь самим собой. Просто в тех случаях, когда приходится спасаться бегством, вампир может рассыпаться на мелкие части и бежать с поля боя пофрагментно. Знаменитая рука Геца фон Берлихингена — одного из немногих аристократов, ставших вампиром, — так и оставалась обычной рукой (слухи о ее железной природе сильно преувеличены). Она могла ползать, перебирая пальчиками, она душила неловко подвернувшихся бедолаг, но, будучи лишенной органов питания (прочие части вампира уже были сожжены к тому времени), не могла воспользоваться плодами своих злодейств и в конце концов погибла от голода.

Питаться нормальным образом вампир не может. Его желудочно-кишечный тракт не выделяет пищеварительных ферментов, так что проглоченная пища не переваривается и проходит транзитом. Впрочем, вампиры по старой памяти любят пожевать, хотя почти не чувствуют вкуса. Так что пушкинский «красногубый вурдалак» может интереса ради поглодать косточку, но пользы она ему принесет не больше, чем «Орбит без сахара» — голодному эфиопу. Для полноценного питания вампирам, как и прочим колониям микроорганизмов, требуется питательный субстрат. Вспомним хотя бы скромного жителя наших кухонь — чайный гриб. Он не способен существовать самостоятельно и погибнет, если ему вовремя не долить сладкой водички и толики спитого чая. Вампир хищник, он, в отличие от чайного гриба, сам добывает пропитание, но и ему не годится кусок мяса, который он не в силах переварить. Требуется питательный раствор со строго определенным набором биохимических свойств. Нужно ли повторять, что этим раствором является человеческая кровь?

Именно в кровь проникает bacillum gematofilis при заражении вампиризмом, там вредная бактерия размножается, из крови извлекает питательные вещества. Впоследствии, организовавшись в колонию, нехороший прокариот продолжает требовать привычной пищи, и смертельно опасная колония микроорганизмов, движимая неумолимым инстинктом, покидает домовину и ползет на охоту.

Овладев жертвой, вурдалак прокусывает сонную артерию (единственные кости, подвергшиеся у вампира модификации, — это зубы) и, захлебываясь, торопливо глотает теплую кровь. Усваивается кровь всем вурдалачьим нутром, после чего питательные вещества разносятся лимфой к самым отдаленным органам. Усваивать кровь внешней поверхностью тела вампир не может, поскольку снаружи он покрыт воскообразным налетом, предохраняющим псевдоплоть от действия воздуха. Как правило, погибший полностью обескровливается, не способен пережить инкубационный период и потому вампиром не становится. Лишь иногда, утолив первый голод, вампир способен отпустить жертву, не высосав всю кровь до последней капли. Обычно это происходит, если у вампира просыпаются артефактные остатки памяти и он узнает пойманного человека: друга, сына, любимую… Именно так появляются упырские династии и вурдалачьи семейства, терроризирующие округу. Нечто подобное блестяще изобразил малоизвестный французский писатель А. К. Толстой в повести «La famille du vourdalak».

Микробиологический комплекс сохраняет внешний вид человека и не разрастается бесконтрольно, однако с течением времени пища, несколько отличная от той, на которой вампир сформировался, оказывает негативное воздействие. Облик вампира начинает меняться, в нем проступают черты всех людей, когда-либо погубленных чудовищем. Личность вампира окончательно деградирует, а вместе с тем начинает распадаться и безупречное прежде тело. По округе бродит разлагающийся шизофреник, не слишком хорошо понимающий, что с ним творится, но от этого ничуть не менее опасный. Счастливы люди, что им дано видеть личину вампира лишь после того, как он прекратил функционировать: немногие смогли бы выдержать мертвый взгляд и страшную мимику, за которой проглядывают лица десятков трагически погибших друзей.

С приближением старости вампир вступает в репродуктивную фазу некросуществования. Теперь не только родственник или добрый знакомый имеет шансы вырваться живым. Падает аппетит, наваливается апатия, вампир, отхлебнув крови и заразив человека, уползает в свою нору. Частенько подобные действия приводят к гибели кровопийцы, но свое дело он уже сделал, передав контагий по наследству. Случается, что упырь вторично умирает своей смертью: просто в одну прекрасную ночь он не может выбраться из-под могильной плиты, а в скором времени расплывается гнилостной лужей. Земля вокруг пропитывается заразой и еще долгое время остается опасной. Кладбищенские воры редко болеют столбняком, куда чаще их подстерегает вампиризм. Впрочем, заражение наступает исключительно при непосредственном контакте земли с открытой ранкой, недаром же кладбищенские землекопы работают только в перчатках.

На первый взгляд кажется, что мы достигли цели — уяснили природу вампиров. Ужас, летящий на крыльях ночи, оказался большим чайным грибом, хищной кефирной закваской. Вроде бы можно быть довольным. Однако вдумчивый наблюдатель заметит: «Неужто вся профессионально сделанная кампания лжи и дезинформации была спровоцирована и проведена чайными грибами? Как упыри могут из глубины могил дирижировать общественным мнением? Не по разуму задача!»

И впрямь, умственно неполноценный vampir vulgaris при всем желании не мог бы уберечь себя. Современные методы дезинфекции далеко ушли от стародавнего перемывания костей, и у вампира не было бы ни одного шанса на посмертную жизнь, если бы за его спиной не стоял строгий, но рачительный хозяин. И, как ни странно, тоже вампир… Теперь займемся этим последним.

Вспомним, что дезинформация о вампирах распадается на два разнящихся потока: иронично-скептический и мистически-бытовой. Первый, как выяснилось, высмеивает вполне реальное явление: уникальную форму существования анаэробных микроорганизмов. Вполне логично предположить, что за разговорами об энергетических вампирах также скрывается некая неприятная правда.

Эту разновидность вампиров вслед за Анджеем Сапковским и Сергеем Лукьяненко можно было бы назвать высшими вампирами, однако для них существует свое особое название: термовампиры. Трудно сказать, являются ли эти существа колониями микроорганизмов, хотя автор склонен считать их таковыми. Термовампиры не испытывают панического ужаса при виде серебра, однако никогда не носят серебряных украшений. Серебряные с виду цепочка или кулон, которые можно порой видеть на вампире, всегда оказываются искусной подделкой, порой очень ценной, но не содержащей благородных металлов. Термовампир брезгливо сторонится плебея, нажравшегося лука или чеснока, но точно так же поступают многие жантильные личности, не имеющие никакого отношения ни к племени кровососущих, ни к термовампирам. И уж конечно, ни единый провизор не видывал термовампира, покупающего в аптеке настойку пиона. Возможно, дело в том, что пион является рекордсменом по содержанию нелетучих фитонцидов, но не исключено и то, что культурному человеку — а термовампиры чуть не поголовно относятся к бомонду — воспитание просто не позволит надираться аптечными препаратами.

Любопытно, кстати, отношение кровопотребляющих вампиров к алкоголю. Спирт, как известно, сильное дезинфицирующее средство и полностью противопоказан микробиологическим системам. Поэтому пьяницы, гуляющие в ночи вдоль кладбища, чувствуют себя в полной безопасности. Увы, это опасное заблуждение, потому что термовампира наличие спирта в крови жертвы не только не останавливает, но и раззадоривает еще больше. А вот примитивная bacillum gematofilis действительно алкоголя боится. На эту тему среди термовампиров, являющихся интеллектуальной элитой вампирьего племени, ходит немало анекдотов. Вот один из них: «Шел мужик ночью от круглосуточного ларька да и попал на зуб сосуну. Сосун кровушки нахлебался, размяк, прежнее припомнил. А прежнее рядом лежит: три бутылочки с акцизной марочкой. Сосун взял их да разом и выкушал. С тех пор никто его не видал, только крест на могилке косо стоит, как пьяный, и перегаром по округе тянет. Видать, сосун до сих пор похмельем мучится».

Не смешно? Вот и мне не смешно. А вампиры хохочут — ажно заходятся. Очевидно, не все так очевидно в этой простой, казалось бы, проблеме. Во всяком случае, термовампиры алкоголь употребляют, хотя очень ограниченно и только в виде сухих и десертных вин. Так что любитель «Кровавой Мэри» товарищ Упыревский, выведенный в повести Бориса Романовского, не имеет с действительностью ничего общего. Да и откуда знать правду автору фантастических историй?

Личная жизнь термовампира покрыта флером приватности, так что трудно сказать, болеют ли они, а если болеют, то принимают ли антибиотики и прочие смертельные для микрофлоры препараты. Во всяком случае, загорать термовампиры не любят, на пляжах их встретишь разве что ночью, хотя и солнцезащитной косметикой они пользуются весьма умеренно.

Теперь не мешало бы объяснить, что это такое — термовампиры, о которых, скорей всего, читатель и не слыхивал.

Внешне термовампир неотличимо похож на обычного человека — девушку или молодого человека анемичной наружности. Случается, он принимает образ немолодого человека, но это всегда худощавый и словно бы малохольный гражданин. У термовампира много знакомых, но не бывает родственников, во всяком случае настоящих. Поэтому не стоит подозревать в вампиризме нелюбимую тетушку, свояченицу или кузину. Признать термовампира можно по руке: его ладонь всегда холодная и слегка влажная, руку термовампир подает нехотя, и рукопожатия от него не дождешься, почувствуешь словно бы тряпку без малейших признаков жизни. Такое рукопожатие характерно для художников, берегущих пальцы. И так же, как у живописца, в момент работы рука живопийца преображается, обретая невиданную точность и силу.

Срок жизни термовампиров в точности не известен, однако, судя по некоторым данным, он ничем не ограничен. Хотя не исключено, что это также искусная деза, но, так сказать, для внутреннего употребления. Зато легкость, с которой они меняют внешний облик, есть косвенное доказательство, что термовампиры не цельные организмы, а конгломераты микроорганизмов, возможно — симбиотические.

Любопытна гипотеза, высказанная известным биологом, членом-корреспондентом Академии наук Республики Татарстан Андреем Ермолаевым. Согласно этой гипотезе, термовампир является следующим шагом в процессе вампиризации некогда живого организма. В некоторых особых случаях может произойти заражение кровавого вампира-сосуна особого рода вирусами, которые, проникая в прокариотическую клетку, не убивают ее, а начинают исполнять функции клеточного ядра, превращая таким образом анаэробную бактерию в примитивный эукариот. Переход на кислородное дыхание позволяет термовампиру значительную часть времени проводить среди людей и даже занимать государственные должности.

Никакими фактами эта гипотеза на настоящий момент не подтверждается, являясь чистой спекуляцией, однако она может стимулировать исследования в области вирусных инфекций и в частности СПИДа. Ведь вполне логично предположить, что стремительное распространение синдрома приобретенного иммунодефицита есть следствие широкого проникновения термовампиров во все области общественной жизни.

Способ питания термовампиров разительно отличается от того, что мы привыкли называть вампиризмом. Я недаром только что употребил неологизм «живопиец». Термовампир не пьет крови, он вообще не забирает из человеческого организма никаких веществ, потребляя исключительно тепло человеческого тела. Происходит это следующим образом.

Темной зимней ночью, как правило ближе к утру, неурочному прохожему встречается юная девушка. Тонкое полупрозрачное личико, печальные глаза, худенькая девчоночья фигурка, скромный наряд… Что могло привести ее на заметеленную улицу в столь неподходящее время? На жрицу дешевой любви она решительно не похожа, на подвыпившую искательницу приключений — тем более. Невольно хочется подойти, спросить, помочь… Иные, напротив, видят легкую и редкостную добычу. Но даже если прохожий остался равнодушен, пройти мимо ему не дадут. Девушка порывисто шагает вперед, протягивает руки…

— Это ты? Здравствуй!

Единственное спасение в этой ситуации — засунуть руки в толстых перчатках поглубже в карманы, неприветливо буркнуть вслед за толстовским Невзоровым: «Вы обмишулились!» — и бежать, нелепо переваливаясь и надеясь, что не так-то просто выцарапать вас из драпового пальто, кашне и пушистой енотовой шапки.

Увы, мне не известно ни одного подобного случая. Простодушный дуралей непременно останавливается и сам снимает спасительную варежку. Никакого телепатического зова, гипнотического подманивания, замогильного «ть-ть-ть», которым упырь подзывает жертву. Добровольный шаг вперед, ладони соприкасаются, прохожего пронизывает чудовищный запредельный холод, парализующий человека и не дающий освободить руку. Словно мощный насос, термовампир выпивает человеческое тепло, нарушая при этом все законы теплопроводности и второе начало термодинамики заодно. Утром в сугробе найдут еще одного замерзшего насмерть.

А девушка уже уходит: бледное лицо пышет румянцем, печальные глаза искрятся весельем… Три, а то и четыре месяца вампиру не понадобится выходить на охоту.

Картина достаточно поэтичная, вполне в духе некроромантизма. Однако въедливый разум немедленно задастся вопросами: а есть ли термовампиры в жарких странах? А как они обходятся летом? И вообще, откуда уважаемый автор узнал все это?

Отвечаю по порядку.

Термовампиры в южных странах есть, хотя их там гораздо меньше, чем, скажем, в Канаде или Норвегии. Африка, Индонезия или Латинская Америка не слишком цивилизованные места, и далеко не все исчезновения людей в этих краях служат предметом судебного разбирательства. И все же термовампиры стараются промышлять там, где следы их деятельности можно списать на естественные причины.

Кстати, если обратиться к медицинским источникам, можно узнать любопытнейшие вещи. Оказывается, чтобы замерзнуть насмерть, вовсе не обязательно оказаться на морозе! Смерть от переохлаждения может наступить при плюс пяти и даже плюс семи градусах Цельсия! Откуда взялись столь невероятные данные, неужто кто-то ставил подобные опыты на людях? Разумеется, это всего лишь констатация явления: частенько после прохладной августовской ночи на улицах наших городов находят трупы людей, погибших от переохлаждения. А поскольку безумный рефрижератор в округе не пробегал, врачи констатируют факт: человек замерз насмерть при плюсовой температуре окружающего воздуха.

Опыты по замораживанию живых людей тоже ставились: фашистами. Результаты экспериментов оказались парадоксальны. Человек не только не умирает при нуле градусов, но даже ночь, проведенная на морозе, необязательно убьет его. Известен случай, когда некий француз был связан, облит водой и оставлен голым на ночь при двадцатиградусном морозе. Утром он оказался жив, согревала его сила ненависти.

К счастью и для людей, и для вампиров, опыты эти не получили дальнейшего развития. Осиновый кол, малоэффективный против вурдалаков, — вполне достойная награда этим, с позволения сказать, экспериментаторам.

Анекдот о замерзании людей при плюсовой температуре отчасти дает ответ на второй вопрос: как термовампиры обходятся летом. Окончательно ответ будет дан чуть позже. Прежде отвечу, откуда мне известны эти тщательно скрываемые факты.

Ответ прост: я с ними знаком. Знаком и с фактами, и с самими вампирами. Я неоднократно разговаривал с кровавыми упырями — сосунами, один из них приставлен ко мне в качестве охранника и слуги. Соседство не самое приятное, но искупается чувством безопасности. Помню, как однажды во время вечерней прогулки ко мне подвалила компания подвыпивших гопников… Когда из-под земли высунулась лапа и сграбастала одного из них, остальные бежали очень быстро, забыв о своей недавней храбрости.

Хорошо помню и первую встречу с термовампиром, пронизывающую стылость, идущую от девичьей ладони, и удивление в глазах вампирши, когда я не упал, а после того, как она выпустила меня, сам ухватил ее за запястье и потребовал ответа. Именно тогда я узнал о существовании не только вампиров, но и редчайшей разновидности людей — термодоноров.

Внешне от обычных людей термодонора отличает лишь то, что руки у него всегда теплые и сухие. На самом деле отличие более глубокое. Термодонор способен противостоять действию термовампира, он не погибает от его прикосновения и некоторое время спустя восстанавливает силы. Таким образом, подавляющее большинство высших вампиров не убивает на улицах встречных, а пользуется услугами термодоноров. В свою очередь, доноры пользуются среди вампиров почетом и уважением. Разумеется, и к слову «донор», и к слову «вампир» следует присоединить приставку «термо…». Обычный донор может, конечно, кормить через трубочку сосуна, и такие опыты даже ставились, но ряд организационных трудностей препятствует широкому распространению донорства.

Высокоинтеллектуальные и хорошо организованные термовампиры, разумеется, сумели разрешить проблему питания. Термодоноры тщательно выискиваются и вербуются. Сделать это несложно, ведь донор знает, что, соглашаясь на сотрудничество, он в прямом смысле слова спасает человеческие жизни. Термовампир за год убивает около четырех человек, причем это не акт кровожадности, просто такова физиология этого микроорганизма. Пока вампир сыт, он может очень неплохо порассуждать о гуманизме и уникальности всякой разумной жизни, но, когда запасы человеческого тепла, или что он там использует, подходят к концу, в действие вступает нерассуждающий инстинкт. Отпустить жертву, не насытившись полностью, вампир не может физически. Потом, может быть, ему будет жаль убитого, но что жертве до этой жалости? Термодонор встает между убийцей и жертвой, осуществляя утопический принцип: и вампиры сыты, и люди целы.

Кстати, а что он там использует? Зачем термовампиру столь изощренно гробить людей, вместо того чтобы приникнуть к батарее парового отопления? Ответа на этот вопрос у меня нет. В разговорах термовампиров порой мелькает термин «тонкое тепло»… Нетрудно догадаться, о чем идет речь, но как именно вампир усваивает тонкое тепло, остается загадкой. На прямой вопрос, а почему бы не взять для питания слона, медведя или другое крупное животное, которое не будет убито прикосновением вампира, один из моих клиентов с нервным смешком ответил:

— Вы хотите, чтобы у меня хобот вырос?

Бог индийского пантеона слоноголовый Ганеша, неужто он был термовампиром, поставившим над собой столь рискованный опыт?

Упыри, вурдалаки и прочие сосуны находятся в неприкрытом рабстве у высших вампиров. Без господской защиты эти полуразумные колонии давным-давно подверглись бы дезинфекции. Термовампиры, проникшие во властные структуры, осуществляют контроль за секретностью, руководят кампанией по дезинформации и вообще во многом определяют нашу нынешнюю жизнь. Если они и впрямь пусть не бессмертны, но срок их жизни хотя бы на порядок превышает продолжительность жизни человека, им не так трудно добиваться подобных успехов.

Владычество хладных вурдалаков не особо пугает меня. В конце концов, среди власть имущих встречаются такие упыри, что только держись… хотя с точки зрения микробиологии они представляются вполне законченными моноорганизмами. Куда серьезнее проблема легализации сообщества вампиров. Сторонники этой идеи (разумеется, из числа термовампиров) доказывают, что так можно свести к минимуму жертвы среди человеческой популяции, причем погибать будут не самые беспечные, а самые недостойные. При этом совершенно не учитываются последствия шока, который испытает человечество, узнав, что оно всего лишь кормовая база для высшего разума.

— Помилуйте, — доказывал мне знакомый вампир, — ведь вас не шокируют ни комары, ни шпанская муха?

— Это паразиты, мы их давим, а вы хотите встать в господствующее положение…

— А вы не паразитируете на своих домашних животных? Да, они по сравнению с вами неразумны, но и мы относительно вас — высший разум! Ведь это ваши ученые объявили, что задача разума — бороться с энтропией, а мы единственные существа в мире, нарушающие второе начало термодинамики, значит, именно мы наиболее разумны среди всех разумных существ.

Разговоры кончились ничем, однако недавний выход книги Марины и Сергея Дяченко «Казнь» настраивает на пессимистический лад. Разумеется, все имеющиеся там разговоры о природе вампиризма, о какой-то глобулинозависимости проходят по разряду «дезы», однако самый сюжет доказывает, что своеобразное анкетирование людей по вопросу легализации вампиров началось. Кроме того, вслед за Сапковским и Лукьяненко Дяченки вовсю лепят положительный вампирий образ. То есть вновь писатели-фантасты шагают в первых рядах коллаборационистов.

Остается надеяться, что большинство вампиров окажутся достаточно нечестолюбивыми, чтобы отказаться от планов захвата номинальной власти, удовлетворившись властью реальной. На настоящий момент все подлинные сведения о вампирах засекречены, и утечка информации решительно пресекается наиболее естественным для вампиров способом. Что касается данной работы, то автор, будучи термодонором и одновременно писателем-фантастом, чувствует себя в полной безопасности. А вот читатели… они будут подвергнуты ликвидации. Но ведь я вас предупреждал, я заявил об опасности в самом первом абзаце. Не послушали, прочитали? Теперь прикиньте расстояние до ближайшего кладбища и ждите гостей.

Бабушки

Внутридворовая детская площадка. Горки, песочницы, качели. Карусельки, которые дети постарше раскручивают до опасных скоростей. Домики… их любят обживать местные алкаши, но родительская общественность в последнее время с успехом их гоняет.

Детишки на площадке обитают разновозрастные. Младшие — годовалые карапузы, что приехали в колясках и теперь стоят посреди песочницы, с важным видом сжимая в кулаке пластмассовые грабельки, которыми еще не умеют пользоваться. Старшие — пацанва лет двенадцати. Эти гуляют без родительского присмотра, бесятся на многоскатной горке, размахивают качелями так, что те звонко ударяют о стопор, до визга раскручивают карусельку. Игры их опасны и очень не одобряются мамами, пришедшими выгуливать потомство детсадовского возраста. Просто удивительно, что ближе к вечеру все расходятся по домам целыми и невредимыми.

По периметру прогулочной зоны стоят скамейки. На них восседают мамы и бабушки, чьи чада играть умеют самостоятельно, но требуют постоянного присмотра. Временами то одна, то другая дама вскакивает и, быстренько наведя порядок в игровом процессе, возвращается к посиделкам.

Лишь одна скамеечка выбивается из общего ряда. Три старушки, занявшие эти сиденья, кажутся слишком древними, чтобы гулять с внуками. Наверняка их внуки давно выросли, играют в другие игры и разве что правнуков бабушкам покуда не подарили. Таким старушонкам сидеть бы около парадной, а не занимать родительские места. Но они приходят каждый день, и никто их отсюда не гонит.

Посередине сидит низенькая, полная старушка с круглым улыбчатым лицом. Седые волосы собраны на затылке в учительскую кичку. Движения ее неторопливы, речь размеренна. Всякий скажет, что бабушка преподавала в младших классах и помнит по именам всех своих учеников, особенно неслухов. По сторонам от учителки сидят две высокие худые дамы со строгим выражением лиц. Волосы одной выкрашены в особый голубоватый цвет, что встречается только у старух. Последняя вовсе не отличается особыми приметами.

Никто не знает, о чем разговаривают бабки возле парадной, — это великая старушечья тайна. А те, что пристроились на детской площадке, беседуют о внуках: своих, что давно выросли, или чужих, взрослых и маленьких… Впрочем, внуки, как чекисты, чужими не бывают.

— Младшенький из моих с армии пришел и в МЧС определился, пожарным. Я так переживала, боялась, что он на сверхурочную останется…

— Чем тебя армия не устраивала? Дело не хуже любого. За парня бояться тебе нечего, подстрахуешь, ежели что.

— Жестокости в нем было много, вот я и боялась рецидива. А подстраховывать взрослого парня… Не занималась таким и заниматься не стану. К тому же годы мои не те. Мне на пенсию давно пора. — Бабулька приподнялась и ловко отфутболила подкатившийся к ее ногам мячик. Владелец мяча перехватил пас и погнал мяч дальше, без особой, впрочем, цели.

— Мамаша, небось, думает, что сынуля станет футболистом, новым Марадоной, — произнесла одна из старух. — Будет по миру разъезжать, перебегать из одной команды в другую за миллион долларов.

— А кем он на деле станет? — спросила старушка с голубыми волосами.

— Бог его знает, — низенькая бабулька пожала плечами и сплюнула через правое плечо. — Вырастет, кем-нибудь станет. Но миллионов ему не видать. Зато вон где будущий футболист. Золотая медаль на чемпионате страны.

— Ты никак сдурела, подруга. Это же девочка.

— Я в норме. А вот ты, милая, от жизни отстала. Теперь девки и в футбол гоняют, и штанги тягают, и боксом друг дружке физиономии чистят. Тьфу, глаза бы не глядели.

— Сурова ты, мать. А сама-то какова?

— Мне можно. И потом, я на себя не гляжу. Как я это сделаю, если меня зеркало не отражает?

— Девоньки, хватит болтать. Гляньте, вон та пацанка сейчас с качелей грохнется.

— И что? — спросила толстушка с добрым лицом. — Ну, убьется, так ведь не до смерти. Даже костей не переломает. А в следующий раз думать будет, как можно раскачиваться, а когда притормозить следует.

Качели издали предсмертный скрип и перекосились набок. Любительница острых ощущений вылетела и припечаталась четырьмя точками о пластиковое покрытие.

— Хорошо, что не по асфальту, — заметила добрая.

— Хорошо, хоть не носом! — охнула та, что хотела вмешаться.

Девчонка тоненько ныла. Посторонние мамы и бабушки словно не заметили несчастного случая.

— Девоньки, ведь крепко убилась малышка, — вмешалась третья из старушек, — а мы сидим, как у черта на именинах.

— Не до смерти, — повторила полненькая.

— Коленки в кровь изгваздала. Шрам на всю жизнь останется.

— И что с того?

— Она же девочка. Это парня шрамы украшают. А тут на самой коленочке метка. Все ножки испортила, самую красоту. Может, попробовать заговорить, чтобы следа не осталось?

— Я те заговорю. Пусть так живет.

Девчонка, похныкивая, похромала к парадной.

— А теперь слушайте, жалостливые мои, — неожиданно жестко объявила добрая бабушка. — Девонька, сами видели, красотуля. А вырастет, станет красавицей всем на загляденье. Плюс мамашка — дура, пошлет на конкурс красоты. Какое она там место займет — не знаю, но с этих конкурсов прямая дорога в красивую жизнь. Скурвится наша девочка или нет — не мне судить. Но появится у нее шикарный бойфренд с крутой иномаркой. А лапушка наша, сами видели, рисковая. Сейчас она отделалась падением с качелей и царапиной на коленке, а если бы мы ее подстраховали или подлечили, то на машине она гробанулась бы до смерти и бойфренда с собой захватила.

— Легко тебе, когда умеешь будущее проницать…

— Не скажи. Мне только чужая смерть открыта — да и то, когда она насильственная. А в остальном меня еще больше зажимают, чем вас. Начальство зверствует… да вы сами понимаете.

Все три пригорюнились, вспоминая любимое начальство. У каждой оно было свое, но вспоминалось одинаково.

— Эх, на пенсию бы… — вздохнула крашенная в голубой цвет.

— Девки, хватит ныть! — остановила подруг добролицая. — Тут настоящая работа намечается.

Виновника обнаружили сразу. Обычно дети помладше являются на площадку со своими игрушками, но тут же их бросают и вцепляются в чужие. Оно и понятно, незнакомые игрушки интереснее. Лишь изредка встречаются индивидуалисты, играющие только личным имуществом, но в их действиях всегда видно влияние семьи. Однако на этот раз на площадке объявился четырехлетний уникум, который, как и полагается, развлекался чужими игрушками, но за своим добром — ведерком, совком, самосвалом на веревочке — следил строго, чтобы никто на него не смел посягнуть.

Дети трех и особенно четырех лет обычно прекрасно умеют разговаривать, но послушайте, на каком волапюке общаются они между собой. Даже такие популярные слова, как «да» и «нет», у них отсутствуют. Словарный запас ограничивается терминами «дай», «на» и «мое». Причем слово «мое» выучивается раньше других. Объект, привлекший внимание трех старушек, этим словом владел в совершенстве, но даже его частенько предпочитал не произносить.

К владельцу сокровищ приблизился его ровесник и потянул за веревочку бездельно стоящий самосвал. Не сказав дурного слова, ограбленный саданул подошедшего совком по лбу.

Пару поколений назад детские лопатки и совочки были жестяными и могли нанести чувствительную травму. Времена сменились, удар по лицу пластиковым совочком физического вреда не приносит и может расцениваться разве что в качестве пощечины. Ударенный не заплакал, он скорей был удивлен.

Инцидент мог бы остаться незамеченным, если бы не всевидящие старушки. Невысокая покинула насиженное место и подошла к песочнице.

— Что ж ты делаешь, мальчик? — голос бабушки излучал ласку и заботу. — Ведь ему больно.

Воспитуемый поднял прозрачный взор и доказал, что говорить он умеет, коротко произнеся одно слово:

— Дура!

— Пойми, — продолжала увещевать воспитательница, — других нельзя обижать.

Видя, что слова бесполезны, четырехлетний собственник перешел к действиям. Он набрал совок песка и метко швырнул его в лицо старухе. Лишь какая-то случайность уберегла близорукие глаза от того, чтобы их напрочь запорошило песком.

— Я вижу, ты не понял, — резюмировала бабушка. На этот раз голос ее был жесток.

Неведомо откуда в руке возник прутик барбариса, которым старуха стегнула неслуха по попке. Конечно, мягкие части были прикрыты колготками и шортиками, но колючки у барбариса такие, что никакие шорты не спасут.

Дикий рев наполнил площадку.

— Понял теперь, как бывает больно другим?

В следующее мгновение перед экзекуторшей выросла разъяренная мамаша. Вряд ли она успела разглядеть колючий прут, который исчез так же мгновенно, как и появился, но ей было довольно, что чадо плачет.

— Ты что себе позволяешь, мерзавка? А ну вали отсюда к чертовой бабушке!

— Вы хоть следите за ребенком? Видите, что он делает?

— Что бы ни делал, это не твое собачье дело! Он ребенок и имеет право, и ты к нему не суйся, иначе раскаешься!

К этому мгновению сквозь рев четырехлетнего чада прорвалась членораздельная жалоба, и родительница, и без того озверевшая, попросту взбесилась.

— Что? Ты, сука, его ударила? Я тебя укатаю на десять лет строгого режима!

Разгневанная фурия выхватила смартфон, собираясь звонить куда-то, где сажают на десять лет старушек.

Бабушку это ничуть не смутило.

— Вот что ваш сынуля вытворял! — воскликнула она, захватила полную жменю нечистого песка и молодецким движением метнула в лицо противницы. На этот раз никакие посторонние силы не вмешались, бросок был точен, песок засыпал глаза, набился в разинутый рот.

— Полиция! — проскрипела дама, безуспешно силясь отплеваться. Сынуля ее, забыв про собственные невзгоды, с интересом наблюдал за развитием конфликта.

— Полиции захотелось? — прогудела старушка, выпрямляясь во весь двухметровый рост. — А мне, значит, велела убираться к чертовой бабушке? Что же, я здесь!

Уже не морщинки, а глубокие рытвины прорезали лицо. Ласковая улыбка сменилась оскалом зубастой пасти. Чешуйчатый хвост одним щелчком вышиб смартфон из ослабевшей руки.

— Силы небесные! Свят! Свят! — зашамкала пропесоченная дама.

— Видали, как взмолилась? — воскликнула чертова бабушка. — Что скажете, девочки?

Две бесовские подруги поднялись со скамейки и шагнули вперед. То были уже не старушки, чья воркотня мирно журчит на посиделках, а гневные серафимы, призванные смирять и карать. Белоснежные крылья вздымались за спиной, ярчайшее сияние над головами слепило взор.

— Вот и силы небесные, все, как на заказ. Ты их звала, говори — зачем?

Несчастная попыталась упасть на колени, но жесткая лапа чертовой бабушки ухватила ее за шиворот, вздернула на воздух и медленно повернула перед ликами божественных посланниц, словно демонстрируя кутенка или цуцика, предназначенного для продажи.

— Что тут говорить? — глубоким контральто произнесла серафимка, локоны которой и теперь сохраняли голубоватый оттенок. — Стандартный экземпляр, законченная дрянь. Хоть сейчас можно на вилы — и в преисподнюю.

— Н-не н-надо… — судорожно сипела мамаша. — Я покаюсь…

— Кому такое покаяние нужно? Раньше надо было каяться. А теперь тебя только на выброс.

— Погоди, — возразила чертовка. — Еще не решили, что с детенышем делать.

Свободная рука чертовой бабушки страшно удлинилась, ухватила за ухо отползавшего пацаненка и приволокла его на суд серафимок.

— Ребенка не тронь! — завопила маманька, тщетно пытаясь вырваться.

— О, видите, что-то еще осталось живое. Может, попытаем судьбу?

— Я бы попробовала, — произнесла та, что прежде молчала. — Тетку мне не жалко, а мальчик не безнадежен. Лавки у меня в заведении широкие, он еще поперек уместится.

— А потом опять станешь переживать, не пойдет ли твой выученик в армию сверхсрочником, — заметила синеволосая.

— Судьба моя такая — за воспитанников переживать.

Дама, почуяв надежду, обвисла в дьявольской длани и уже не пыталась рыпаться. Лишь сынуля, к вящему удовольствию чертовой бабушки, продолжал выдирать свое ухо из чужих пальцев и пытался лягаться.

Весь остальной мир затих, время остановилось. Качели, занятые другим любителем острых ощущений, замерли на отмахе, мяч, стукнутый ногой потенциального футболиста, никуда не летел, и девочка, съезжавшая с горки, замерла на попке на самом крутом участке пути.

Чертова бабушка опустила пленницу на землю.

— Детеныша возьми, нечего ему тут ногами дрыгать. И учти: никто тебя прощать не собирается, тебе просто отсрочку дали, а так место в котле за все прошлые заслуги за тобой зарезервировано. Сейчас речь о твоем отпрыске. Поглядим, как ты его будешь воспитывать. Учти, хамы и драчуны нам не нужны, но и трусы — тоже. Так что давай, маменька, вертись, а мы тебе поможем по мере сил. Сына будешь водить в частный детский сад, вот в этот, — на свет появилась визитка с адресом, — в понедельник милости прошу на собеседование.

— Гошенька — домашний ребенок, — пыталась возразить мамаша, только что напоминавшая выжатую тряпку. Но, когда речь зашла о любимом Гошеньке, собственная безопасность отодвинулась на второй план. — Он не сможет быть в группе.

— Сможет, — успокоила серафимка, взявшаяся перевоспитывать Гошу. — У нас все как в армии: не умеешь — научим, не хочешь — заставим. Садик у нас хороший: четырехразовое питание, наполняемость групп — десять-двенадцать детей. Бассейн. Велокорт. Никакой ерунды вроде занятий иностранными языками нет. Зато много экскурсий, — синеволосая серафимка понимающе переглянулась с чертовой бабушкой, — и, конечно, порка — по средам и субботам.

— Как порка?

— А ты что думала? Сама видишь: ребенок очень запущенный, без розги не обойтись. Наказание — обязательная часть воспитательного процесса. Лишать детей обеда или, скажем, сладкого — нельзя, равно как и ставить в угол или запирать в темный чулан. Ребенок должен много двигаться и хорошо питаться, а не сидеть голодным в карцере. А розга — дело святое, — божественная посланница воздела очи горе, — как написано в одной умной книге: и больно, и страшно, и для здоровья полезно. Просто так никто вашего Гошу пороть не станет; только за дело и с соответствующим поучением. По мере перевоспитания наказаний будет меньше.

— Я не согласна!

— Твое право. Отказывайся. В таком случае ты — в котел, Гоша — в детдом. Официально там никаких наказаний нет, велокорта — тоже. Я так понимаю, что ты уже согласна. Детсад платный, стоимость — сто тысяч в месяц.

— Подруга, ты не сдурела? — неслышно спросила чертова бабушка. — У тебя же все бесплатно, особенно экскурсии в преисподнюю для вразумления и научения.

— Для кого бесплатно, — так же безмолвно ответила заведующая исправительным детским садом, — а для этой — сто тысяч. Иначе уважать не будет.

Чертовка согласно кивнула и произнесла вслух:

— Все поняла? Тогда — марш домой! Гоше смажешь попку йодом, а завтра по указанному адресу приходишь вместе с ребенком. Документов никаких не требуется. И не вздумай болтать или жаловаться — наказание сама понимаешь какое. Муж ничем не поинтересуется, это мы на себя берем. Все. Выполняй.

Мир ожил. Площадка наполнилась детскими голосами, скрипом качелей, стуком мяча. Мамаша ухватила хнычущего Гошу за руку и, чуть было не позабыв самосвал, увела его прочь.

Три дряхлые старушки вернулись на привычную скамейку.

— Ну что, девочки, вроде неплохо получилось, — произнесла добрая бабушка. — А кто-то тут собирался на пенсию…

Бабы-дуры

Девку затворить — не репу на огороде выращивать. Девка — штука капризная, раз на раз не приходится. Бывает, такое получится, что хоть в омут головой, да еще непонятно чьей — ее или собственной. Тут тоже наперед не угадаешь.

Тшши долго подступался к этому делу, замахивался, изготовлялся, а потом отступался. Промахнешься, и выйдет вместо девки баба — что тогда? Оно, конечно, всякой девке непременная судьба бабой стать, но если девку как следует до ума довести, то и баба получится ручная и почти не опасная. Совсем безобидной баба не бывает, да и ничто не бывает. Кошку разбалуй, так и она когтям волю даст.

Собственно, девка в хозяйстве вещь бесполезная, навроде жеребенка: жрать — жрет, а работы с нее — как есть нисколько. Но без жеребенка не будет лошади, а без девки — бабы. Такая она, жизнь — заковыристая; куда ни свернешь — всюду баба. Без лошади в хозяйстве трудно, но можно, без бабы — полный каюк. Лошадь можно не только из жеребенка сформировать, но и поймать готовую в полях за лесом. Бегать, правда, за ней умаешься. К тому же словленная лошадь лягает копытом и норовит кусить. Но хотя бы не ругается. А баба ругается завсегда, даже самый лучший экземпляр.

Среди своих ходят побаски, будто кто-то изловил дикую бабу и привел в дом на хозяйство. Вот уж языки у народушка! Дикую бабу промыслить нетрудно, только кто кого опосля на хозяйство определит — это еще вопрос. На дикую бабу глянешь — год глаза не разжмуришь. А уши от ее повизга сворачиваются в трубочки да так и остаются, пока новые не вырастут.

Так что хочешь бабу прирученную — выращивай ее из девки. А не хочешь — сам веди хозяйство. Только потом не жалуйся, что вместо дома будет загаженная нора. Есть в том некая тайна: вроде бы Тшши чистоту обожает и порядок, но, как ни поворотится, все помойка получается и вонючая берлога.

Без бабы — швах.

Вообще на хозяйстве у Тшши была старушка. Самое милое дело: старушка уже не ругается, а только воркотит вполголоса. И не дерется вовсе; у нее на драку куража не хватает. Одно беда: сил у старушки мало, и с каждым годом все меньше. Этак скоро не она за Тшши ходить будет, а ему за нею придется. Когда-то старушка была и бабой, и девахой хоть куда, но то было давно, те времена из памяти изгладились напрочь, так что новую девку затворять приходится на чистом месте.

Проще всего, казалось бы, девку затворить в корчаге, но на самом деле так только кажется. В корчаге пиво к празднику ходит, и, сколько ее ни споласкивай, пивной дух ничем не отобьешь — хоть маленько, да останется. И получится девка не ручная, а пивная. А уж какая баба из нее произрастет, можно не загадывать. Один из бывших соседей затворил девку в корчаге, но он уже ничего не расскажет, у его дома и места жилого больше нет, а есть пьяная бражина. Суслом там загодя воняет, и деревья торчат вкривь и вкось.

Тшши девку затворил в кадочке. Не новой, прежде в ней груздочки солились. Так оно и к лучшему: не новая — значит, проверенная.

Как девок затворяют, объяснять не надо; дурное дело нехитрое, каждому известно. Главное — срок соблюсти, а то вылупится младенчик, — уа-уа! — возись потом с кашками да какашками. А передержишь — и того хуже: вылупится не девка, а лахудристая бабенка. Тогда исход один: хватай дежу, в которой бабенка сидит, в охапку, волоки к омуту и вываливай в самую глыбь. В омуте из бабенки образуется русалка. Будет лунными ночами смехи хохотать и плескать в ладоши. А ты сиди, запершись поплотней, да вспоминай про свое рукосуйство.

Из кадки девочка вышла ладненькая, крепкая, как боровой грибочек. Глазки ясные, щечки красные, а в русой косе — алый бант. Так вместе с бантом девчоночка и слепилась. Поначалу, конечно, испугалась: что, да как, да почему?.. Но у Тшши все было продумано; он девку сразу к старушке перенаправил, пусть та на глупые вопросы ответы дает, а заодно помаленьку приучает девоньку ко всякому бабьему мастерству. Девка, конечно, и сама выучиться может, но умение, полученное от другой мастерицы, прочнее.

Казалось бы, все спроворил, как следует быть, а вышло неладно. Два дня девка обвыкала, приглядывалась к житью-бытью, а потом подошла и спросила напрямки:

— Дедушка, ты меня съешь?

— Какой я тебе дедушка? — рассердился Тшши. — И девок я не ем, девки народ неудобоваримый.

— Бабушка Лукерья сказала, что ты старую лошадь съел, а скоро ее съешь, а там — и меня.

— Ты меньше дуру слушай. У нее от старости ум за разум заскочил, вот и несет, сама не зная что. Лошадь — она животная, поэтому, как изработается, ее надо съесть. А баб да девок едят одни людоеды. От этого у них зубы выпадают и нрав портится.

— А ты кто? И зачем меня к себе притащил?

— Я — Старый Жиж. И тебя не притащил, а затворил. Вот в этой вот кадушке. А зачем?.. уж, всяко дело, не для еды. Чтобы тебя получить, я полкадушки груздей в поганую яму вывалил. Так что есть тебя накладно получится. Ты мне для других надобностей потребна. Поняла?

— Поняла, — сказала девка и отошла тихохонько.

Тшши доволен остался — и разговором, и тем, что девка тихая получилась: не визжит, не вопит и ногами не топает. А вышло, что тишина ее сродни той, что в тихом чертовом омуте. Ничего из сказанного девка не поняла, а что поняла, то переврала. А быть может, виной всему была бабка Лукерья.

Девки, какую ни возьми, все до одной Алены. Бабы, и дикие, и самые смирные, всегда зовутся Матренами, а вот старушки — каждая наособицу. Бывают среди них Прасковьи и Пелагеи, встречаются Ульяны, а эту черт нарек Лукерьей. Впрочем, по имени ее никто не звал, кроме новой девки. Да и та чаще говорила попросту «бабушка».

Алена ходила по дому тишком с просяным веничком в руке, мела что-то невидимое. Помогала Лукерье на кухне, хотя чего там помогать: навалил да наварил — и все дела. Тшши в женские премудрости не вникал и не вмешивался. Бабу учить — себя не уважать, пусть ворчит да дело воротит. И в результате прозевал начало событий.

Ютились Аленушка с Лукерьей в каморке за двором, а в избе без надобности не появлялись. Вообще-то, Алена могла и на полатях спать, девке можно. Только старушки-задворенки обязаны возле гумна жить, но девка прикипела к наставнице и жила вместе с ней на задворках. Тшши не возражал; зычный хозяйский голос достанет где угодно.

В то утро Тшши проснулся поздно. Намедни было полнолуние, и он едва не всю ночь просидел на камне у амбарной стены, слушая, как за оврагом воют волки. Плоховато они выли, не музыкально. Удовольствия никакого, а выспаться не удалось.

Продрав глаза, Тшши привычно рявкнул:

— Бабы! Жрать хочу!

Потом повернулся на другой бок и уснул. Знал, что быстро его хозяйки не умеют. Это только в сказках стряпуха, повинуясь зову, спешит на цырлах с мисками и сковородкой, припевая от усердия:

— Иду, иду! Бегом несу!

У Аленки и Лукерьи завтрака приходится дожидаться. Одна еще не умеет, другая уже не может.

Вторично проснулся, серьезно проголодавшись. Рявкнул уже не шутя, но и теперь ответа не дождался.

Встал и, как был расхристанным со сна, отправился в задворную каморку. Пнул дверь и остановился в изумлении: каморка была пуста, лишь сладкий бабий дух еще витал меж четырех стен.

— И где вы? — таким тоном спросил, что не ответить нельзя.

Пожилое место всегда отвечает, если спрашивать строго.

— Мы, дедушка, убежали, — ответил Аленин голосок. — Боимся мы тут быть, все-таки, думается, ты нас съешь.

Вот ведь бабы-дуры! Надо же такое удумать. Теперь лови их по округе с волками наперегонки. Тшши баб не ест, а волки так даже очень. Дикую бабу волкам не взять, а домашних, тем паче старенькую да маленькую, — самое милое дело.

Тшши перепоясался лыковой веревкой, взял суковатый посох и пошел ловить беглянок. Веревка — чтобы пороть дур, а дубинка — пугать. Все-таки их жалко, потому и пояс не ременный, а лыковый. Лыковым выпорешь — так небольно, а сыромятинным ремнем и покалечить можно.

Вышел на вольный воздух, потянул носом, беря след. Рысистой побежкой двинулся вдогон. А беглянки и не скрывались, и следы не путали, шли себе гуляючи бережком, словно не диким местом идут, а вдоль родной деревни. По диким местам так не ходят, здешними дорожками и зверь не всякий проберется, а только невиданный.

Эка неудача — утро проспал! Хватился бы раньше, давно бы догнал обеих и гнал бы сейчас к дому, помахивая для пущего страху лубяным кнутиком. Тшши припустил галопом, да вдруг остановился, словно хвостом по голове ударенный. След, только что отлично видимый, исчез.

Тшши поглядел с прищуром, колдовским взором, и застонал, увидав, что пришел слишком поздно. Старушка с девочкой, сами того не заметив, ступили на тропалку, которой простому человеку ходить не можно.

Ой, бабы-дуры! Ну, сказали бы по-хорошему, что охота им из дома сбежать, так разве Тшши не понял бы?.. Да он бы сам показал кружную дорожку, где с беглянками ничего бы не случилось плохого. По кружной дорожке, сколько ни бегай, назад вернешься. Там пусть и сбегали бы в свое удовольствие. Им приятно, и мне спокойно. Так нет, им на тропалку понадобилось.

Для Тшши дорог непроходных нет, он и по тропалке пройтись может, только что оттуда домой притащит? Две пары лапотков да алый бант — всего поминовения по беглым хозяюшкам.

Тшши встряхнулся по-собачьи и понуро побрел к дому.

На задворках распахнул дверь закутка, чтобы духу бабьего в доме не осталось. Но и без того видел, что нет беглянок нигде, ни живыми, ни мертвыми. А не шути с тропалкой, не балуй. Это не сказка, где счастливый конец завсегда обещан. Тут все по-настоящему.

Тшши зашел в избу, сел на хозяйскую лавку, крикнул на пробу:

— Бабы, жрать хочу!

Никто не ответил — некому отвечать. И в доме, еще не выстывшем, ощутимо запахло грязной берлогой.

Без бабы на хозяйстве никуда. Значит, надо новую девку затворять, а покуда перебиваться по-сиротски, горьким куском.

Только легко сказать — вторую кряду девку затеять. Это не репу на огороде выращивать. Кадушки толковой нет — прежняя, как всегда бывает, истлела, скоро в труху рассыплется, а совсем новая не годится: от нее не жилым пахнет, а лесом. И закваски осталось всего-ничего, одно погляденье. С таким запасом не девку творить, а мышей пугать.

Однако делать нечего, от охов да стонов проку еще меньше.

Всей пригодной посуды в доме осталась помойная лохань. Мучил ее Тшши, как только умел. Мыл и полоскал, выскоблил добела изнутри и снаружи, шпарил в кипятке с можжевеловой хвоей, но не мог избавиться от тончайшего помойного смрада.

Поняв, что чище лохань не отмоет, Тшши изготовил закваску и поставил свою работу созревать, а сам уселся рядом, боясь отойти.

И чего ждет? Девка созревает медленно, и что творится за дубовыми клепками — самый хитрый глаз не различит. И все равно сидел, не в силах справиться с дурными предчувствиями. Вот как вылупится из лохани не девка, а баба лахудристая, а то и вовсе чудо-юдо семихвостое да трехглавое… Ох, не жди добра… Чует беду то, что у людей в груди с левой стороны, а у Тшши и в заводе не бывало. Нет ничего за ребрами, а все равно болит и чует неладное.

Быль о сказочном звере

Церковь в Эльбахе не славилась ни высотой строения, ни скорбно вытянутыми скульптурами, ни святыми чудесами. Но все же тесные объятия свинца в портальной розе заключали сколки лучшего иенского стекла, и солнечными летними вечерами, когда свет заходящего солнца касался розы, внутренность церкви наполнялась снопами разноцветных лучей. Сияние одевало ореолом фигуру Богоматери и повисшего на распятии Христа, золотилось в покровах. Тогда начинало казаться, будто церковь улыбается, и даже хрипловатые вздохи изношенного органа становились чище и яснее.

Больше всего Мария любила бывать в церкви в этот тихий час. Но сегодня, хотя время было еще рабочее, в храме собралось на редкость много людей. Белая сутана священника двигалась, пересекая цветные блики солнца, невнятная латинская скороговорка перекликалась с органом, но все это было как бы привычным и ненужным фоном для поднимающегося от скамей тревожного шепотка прихожан.

Жители Эльбаха обсуждали проповедь, сказанную пришлым монахом отцом Антонием. Недобрую речь произнес святой отец и смутительную. Читал от Луки: «Мните ли, я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение… И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низринешься… и падут от острия меча и отведутся в плен все народы». Читал отец Антоний со гневом, а толковал прочитанное грозно и невразумительно.

Что бы значило сие и кого разумел монах под Вавилоном и Капернаумом? Не так прост был отец Антоний и не чужд суете мирской. Проповедника не раз видели в замке Оттенбург, и многие держались мысли, что близится распря с молодым графом Раоном де Брюшем, а значит, пора прятать скот и зерно и вообще готовиться к худшему. Иные, впрочем, не верили, ибо кто же воюет весной, когда не окончен еще сев?

Мария слушала толки, уставя неподвижный взгляд в гулкую пустоту купола, и неслышно шептала:

— Господи, не надо войны!

Не раз уже вздорили графы де Брюш с недобрыми своими соседями имперскими баронами Оттенбургами, и каждый раз пограничная деревушка Эльбах оказывалась на пути войск. Обе стороны признавали ее своей вотчиной, но всякий вошедший в селение почитал его законной добычей. В мирные дни эльбахским крестьянам удавалось иной раз вовсе никому не платить повинностей, но зато в дни гнева сеньоры с лихвой брали свое.

Во время прошлого столкновения стальная гвардия Людвига фон Оттенбурга обложила графскую крепость Монте. Мелкая, никем за границу не чтимая речушка отделяла замок от Эльбаха. Офицеры осаждающей армии селились в домах, солдаты резали скот, и хотя сиятельный барон объявил, что подданным за все будет заплачено, но до сих пор поселяне не видели от войска ни единого талера.

Через пару месяцев полки ушли, оставив после себя загаженные дома, опустевшие овины и растерявших женихов брюхатых девушек. Следующей весной одни за другими проходили в эльбахской церкви нерадостные крестины детей войны.

И тогда же, во время бесплодной, никому ничего не принесшей распри, погиб отец Марии. Был праздник, и один из перепившихся ландскнехтов вздумал показывать удаль на стае уток, мирно плескавшихся в луже. Ландскнехт похабно ругался, бестолково размахивая алебардой, утки вопили, спасаясь бегством. Почему-то это зрелище, более смешное, чем страшное, задело за живое проходившего мимо Томаса.

— Что ты делаешь, изверг! — крикнул он и попытался вырвать древко.

Мародер оттолкнул Томаса, ударил плашмя алебардой. Он не хотел убивать, но лезвие в непослушных руках повернулось, и Томас, вскрикнув, схватился за рассеченное плечо. Кровь удалось остановить, но к вечеру в рану вошел огонь, началась горячка…

После похорон отца в благополучный прежде дом заглянул голод. Спасти семью могло только удачное замужество Марии. Жених у матери на примете был. Генрих — нескладный парень двумя годами старше Марии, некрасивый, с редкими белесыми волосами, большим, вечно мокнущим носом и незначительным выражением бледного лица. Зато поля двух семей лежали рядом, и свадьба была выгодна всем. Мария понимала это и спокойно ожидала будущего.

Но теперь отец Антоний произнес страшную проповедь, и в памяти ожили крики и плач, пожары, затоптанные поля, мертвое лицо родителя. И еще — иссохший призрак нищеты.

Мария раскачивалась, стоя на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в спинку скамьи, и надрывно шептала:

— Мира дай, Господи! Мира!..

* * *

Мост через Зорнциг тоже считался спорным, хотя стоял очень далеко от Эльбаха. Возле моста сражений не бывало, поскольку бой чреват пожаром, а мост приносил немало дохода обеим сторонам. У одного схода взимали дань в пользу графов де Брюш, у другого ожидали мытари барона. Однако двойная пошлина обижала купцов, так что многие стали ездить в обход через неудобный, а порой и опасный брод. Тонуть в реке было незыблемым правом купцов, но и за переправу вброд тоже надлежало платить. Разгорелся спор — кому владеть бродом. Близилась Франкфуртская ярмарка, и потому военные действия начались ранее обычного. И снова первым почувствовало войну селение Эльбах.

На этот раз деревню заняли люди де Брюша. Латники в итальянских бургиньотах с кольчужной завесой и в острогрудных, гусиным брюхом вперед, кирасах. Тяжелая конница в иссеченных доспехах без султанов и перьев, зато со стальными шипами на груди коня. Граф мечтал обойти Оттенбург. Там, в сердце баронского хинтерланда, легко можно прокормить войско и взять богатую добычу.

Но на следующий день к Эльбаху подошла рать Людвига. Барон, как всегда, соблазнился надеждой овладеть плохо укрепленной крепостцой Монте, чтобы оттуда угрожать вотчинам де Брюша.

С утра предстояло быть сражению.

У Людвига фон Оттенбурга насчитывалось больше наемной пехоты, у Раона де Брюша — блестящей дворянской конницы. В соответствии с этим и разработаны были планы баталии. Заодно мстительный Раон де Брюш решил наказать эльбахских обывателей, принесших в прошлый раз присягу противнику. На рассвете, в полной тишине, без труб сопелок и барабанной дроби войско графа покинуло деревню, отойдя к берегу речки. В поселке остался лишь небольшой отряд копейщиков. У каждого из них вокруг кованого рожна обвивался пук пропитанной смолой и салом пакли.

На берегу пропела фанфара, и по этому сигналу копья превратились в трещащие факелы. Поджигатели побежали по опустевшей деревне. Крестьяне, согнанные на другой берег, бессильно смотрели, как гибнет их имущество. Соломенные крыши весело вспыхивали от прикосновения чадящих копий, гонтовые загорались труднее, но горели жарче: дранка, скрючиваясь и рассыпая искры, огненными бабочками перелетала по воздуху, все дальше разнося пожар.

Через полчаса улицы Эльбаха превратились в преграду, непреодолимую для баронских латников, и фланг де Брюша был надежно защищен. А в обход деревни по незасеянному полю звонко двинулась конница.

Однако искушенный в битвах фон Оттенбург ожидал атаки. С десяток легких всадников вылетели навстречу конной лавине, а когда до нацеленных копий оставалось совсем немного, круто повернули лошадей и помчались прочь, разбрасывая подметные каракули — упруго разворачивающиеся клубки тонкой проволоки с торчащими во все стороны колючками. Двое рыцарей, не успев остановиться, полетели с коней, остальные поскакали вспять.

Ободренный первым успехом, Оттенбург сам перешел в наступление, бросив свой конный отряд прямо сквозь пекло горящей деревни. Защищенные броней воины грузным галопом двигались по центральной улице, когда навстречу им из-за поворота выплеснулась конница графа. Атака на поле оказалась лишь отвлекающим маневром, основные свои силы мессир Раон тоже решил послать через пожарище.

С треском и звоном всадники столкнулись. Некоторые были тут же вышиблены из седла и корчились на земле, не в силах подняться. Огонь неуклонно подбирался к ним, и несчастные громко кричали, напрасно призывая оруженосцев и чувствуя, как раскаляется их железная скорлупа. Прочие побросали ненужные больше копья и, сорвав с перевязей мечи, вступили в бой. Рубились, неловко отмахивая скованной доспехами рукой, звенели граненым лезвием по латам противника, старались ударить под мышку, метили тонко оттянутым лезвием ткнуть сквозь погнувшуюся решетку глухого забрала. Но больше всего берегли коней и стремились поскорее уйти от дыма и грозящего пламени.

Вскоре рыцари де Брюша вытеснили врага из деревни и погнали к лесу.

— Победа! — выкрикнул граф Раон, направляя коня в самую гущу сражения. Ударом кончара он оглушил противника и левой рукой, сжимавшей кинжал, ударил его в щель разошедшихся доспехов.

— Победа!.. — истово прошептал наблюдавший за сражением со стороны фон Оттенбург. Графская конница уже совсем близко от леса. Сейчас оттуда полетят стрелы затаившихся арбалетчиков, и пришельцы один за другим повалятся с коней…

Первые стрелы с тонким свистом пронзили воздух, барон приподнялся на стременах, сорвал шлем, чтобы лучше видеть. И он увидел, как его воины лезут через засеки и бегут полем, бросив оружие и не обращая внимания на врага. В лесу раздались крики, треск и глухой, ни на что не похожий рев. И вот из кустов ракитника, разбросав бревна засеки, вырвалось невиданное чудовище — живая гора, покрытая черно-рыжей шерстью. Чудовище мчалось, выставив перед собой, словно таран, желтовато-белый острый рог. А вокруг его ног тонко вилась, впиваясь в плоть, струна подметной каракули.

Зверь ревел от боли, но скорости не сбавлял. Один из тяжеловесных всадников не успел увернуться с его пути, чудовище мотнуло низко опущенной мордой, поддев преграду рогом, и всадник с конем взлетели на воздух и рухнули где-то сзади.

Целую нескончаемую минуту видение носилось по полю боя, уничтожая все, что попадалось на дороге, а потом ринулось в лес и исчезло там.

Оба войска в беспорядке бежали.

Только к вечеру отдельные смельчаки появились у догорающей деревни. Разглядывали удивительные следы, оставленные могучей лапой, толковали о дьяволе. Отец Антоний был среди первых. Оглядел глубокие вмятины, отпечатавшиеся в земле, поднял ввысь палец и промолвил:

— То не дьявол. Посланцы сатаны имеют копыто раздвоенное, здесь же видим как бы персты, для крестного знамения сложенные. То божья гроза — единорог! Быть беде за грехи наши!..

Через сутки о том знала вся округа.

* * *

После пожара семья Марии поселилась в погребе. Еще прежде сюда был запасливо стащен кое-какой скарб, так что первое время можно было прожить. Гораздо хуже, что сгорел амбар. Зерно частью обуглилось, а то, что лежало в центре, крепко пропахло дымом, однако на семена годилось. Но сеять не спешили, понимали, что война не кончена и скоро опомнившиеся войска вернутся на поля Эльбаха. Кое-кто, впрочем, полагал, что сеять надо, иначе можно остаться без хлеба, а что касается войны, то она должна окончиться раньше, чем взойдут яровые. Вот только чем кормиться до нового хлеба?

Каждый день с утра Мария с корзинкой в руках и плетеным коробом за плечами отправлялась в лес — искать перезимовавшие под снегом, почерневшие орехи лещины и разбухшие, с нежным носиком проклюнувшегося ростка желуди. Мария торопилась заготовить впрок побольше липкой коричневатой муки, ведь через пару недель прошлогодние плоды уже никуда не будут годиться, а братьев и сестер надо кормить.

Малышей в лес не пускали — боялись чудовища. Сама же Мария не то чтобы не верила в единорога, но просто не могла себе его представить и не думала о нем. Потому, может быть, и произошла их встреча.

В тот раз Мария особенно далеко забралась в заросли лещины. Орехов попадалось много, с осени их почти не брали, ибо тогда еще помнили закон. Мария двигалась согнувшись, не поднимая головы, быстро ощупывала пальцами ковер влажной прелой листвы. Распрямлялась, только когда корзинка наполнялась до половины. Тогда Мария шла и пересыпала орехи в короб. По сторонам глядеть было некогда, так что низкое предостерегающее ворчание застало ее врасплох.

Сначала Мария ничего не могла рассмотреть. Тело лежащего зверя сливалось с бурой листвой, рог чудился побелевшим от непогоды обломком сухого дерева. Но вдруг все словно выплыло из ниоткуда. Единорог лежал в трех шагах. Казалось невероятным, как Мария сумела подойти так близко, не заметив его. Хотя разглядеть его впервые было так же трудно, как потом потерять из виду.

Мария смотрела, медленно переводя сомнамбулический взгляд: рог, округло расширяющийся от светлого острия, тупая морда, заросли темной с рыжинкой шерсти, сливающиеся с прошлогодней листвой. Глаза — большие, коричневые, совершенно коровьи… Кривой ствол ноги, вытянутой вперед, и на ней огромная, с тарелку, рана, сочащаяся медленно застывающей сукровицей. Из раны косо торчал обломок стального прута. Верно, зверь рвал зубами собственное тело, пытаясь выдернуть колючку, сорвавшуюся со злосчастной каракули.

Мария шагнула вперед, присела на корточки, ухватила двумя пальцами заржавленный конец шипа и что есть силы дернула. По шкуре единорога волной прошла дрожь. Мария сама не соображала, что делает. Ей виделись только круглые густо-карие глаза единорога. Никакое это не чудовище, а просто очень большая корова, сдуру забравшаяся в терновник, исколотая, несчастная, которую теперь надо лечить.

Водой из глиняной отцовской фляги Мария промыла рану, оторвала от подола нижней юбки длинную полосу полотна и перевязала истерзанную ногу. Единорог вздрагивал, шумно дышал, но терпел. На болоте Мария нарвала молодых побегов рогоза, принесла целую охапку, положила перед зверем. Коснулась рукой холодной кости плавно изгибающегося рога и сказала:

— Ты никуда не уходи. Завтра я приду опять.

* * *

Разогнанные мираклем войска вскоре удалось собрать. Мессир Раон, граф де Брюш, покинул укрепление Монте и вышел навстречу дружине фон Оттенбурга. На этот раз сражение предполагалось безо всяких военных хитростей. Войскам предстояло столкнуться в кровавой каше, в той неразберихе, когда победу или поражение могут принести один-два храбреца или несколько дружно побежавших трусов. Но в любом случае воинов надо было привести в неистовство, внушить им боевой азарт. Ждали поединка.

Раон тронул шпорами бока лошади, послал ее вперед. Оруженосец подал господину одетый в серебро рог, граф поднял голову к небу и протрубил вызов. От противного стана отделился рыцарь Фридрих — боец, доселе непобедимый на турнирах, но не испытавший еще себя в настоящей боевой схватке. Одинаковым движением соперники опустили забрала, намертво закрепив их в сброшенном положении, поправили тяжелые копья, опирающиеся на грудной рычаг, и устремились навстречу друг другу. Они сшиблись, мессир Раон принял копье на щит, а юный Фридрих был выброшен из седла и с грохотом рухнул в борозду. Но никто на всем поле уже не смотрел на дуэлянтов. Взгляды были обращены к реке, откуда неотвратимо приближалось знакомое и страшное видение.

Оно прошло по самому берегу, там, где сплетавшиеся кусты шиповника вставали неприступной стеной на защиту заповедных владений водяных крыс и лисиц. Единорог двигался быстро и плавно, словно привидение, а на спине его, промеж горбатых лопаток, вцепившись рукой в рыже-бурые космы, сидела девушка. Она размахивала в воздухе свободной рукой и кричала что-то неслышное за пением валторн.

Секунду собравшиеся толпы оторопело взирали на чудо, а затем слабый голос девушки, веско подкрепленный целеустремленным бивнем чудовища, прорезал внезапно упавшую тишину:

— Стойте! Хватит драться! Мира!..

Один испуганный вскрик, любое резкое движение могли в эти минуты обернуться всеобщей паникой, бегством, десятками насмерть затоптанных и утонувших в смехотворном пограничном ручейке, но войска, загипнотизированные происходящим, молчали, а необыкновенная всадница продолжала увещевать, поочередно поворачиваясь то к одной, то к другой шеренге:

— Зачем вы хотите умирать? Для чего вам убивать других? Опомнитесь! Дайте Эльбаху мир! Вы благородные, сильные, умные — помиритесь, говорю вам. Раон де Брюш и вы, господин барон, подойдите сюда и подайте друг другу руки!..

Вожди оглянулись на войска. Шеренги медленно заколебались, солдаты один за другим опускались на колени.

— Сегодня их драться не заставишь, пойдем разговаривать, — промолвил фон Оттенбург и, отделившись от группы советников, направился, куда звала его мужицкая дочь Мария.

— Дьявольщина! Трусы!.. — проскрежетал де Брюш, но, понимая, что ему ничего не удастся изменить, покинул ворочающегося в черноземе Фридриха и тоже поспешил на зов.

Взрывая комья земли, он первый подскакал к единорогу, хотел что-то сказать, но лошадь, испуганно заржав, шарахнулась и понеслась по полю. Только великое искусство уберегло Раона де Брюша от позора и помогло удержаться в седле.

Барон Людвиг опустил коню на глаза стальной щиток, но и ослепший, иноходец нервно дергал головой и раздувал ноздри, страшась тягучего чужого запаха, волной идущего от невообразимо огромной туши единорога.

Подскакал граф Раон, с трудом справившийся со своим скакуном.

— Благородные сеньоры, пожмите ваши руки и поклянитесь в дружбе и вечном мире… — Мария запнулась, позабыв придуманные заранее слова, смешалась и добавила уже вовсе не торжественно: — Я вас очень прошу.

Мгновение рыцари колебались, но вид единорога разрушил их сомнения. Монстр стоял, изготовившись к удару, горячий воздух с шумом вырывался из груди, выпуклые глаза медленно наливались кровью. Только слабая рука всадницы охраняла сейчас жизнь суверенных владык.

— Так хочет Бог! — проговорил фон Оттенбург, первым протянув руку.

Одна железная перчатка звякнула о другую. Мир был заключен. Забрала государи не подняли.

* * *

Пошла вторая неделя празднеств. Первые семь дней Оттенбург гостил в замке Брюш, затем кавалькада рыцарей, сопровождающая легендарного зверя и его прекрасную хозяйку, должна была перекочевать в земли Оттенбургов. С первого дня каждое утро тьмы народа собирались взглянуть на удивительное представление: невысокая девушка в белом платье подходила к чудовищу, в холке вдвое превышающему самого крупного быка, и воплощение гнева господня опускалось на колени, чтобы повелительнице удобнее было сесть верхом. Кроме Марии, к единорогу никто не смел подойти: всякий знал, что только девственница может укротить великана и только ей он подчинится всегда и вполне.

Поднявшись над толпой, Мария произносила одни и те же слова: о том, что люди устали от войны, что не надо больше убивать друг друга и топтать чужие поля. Затем раздавался голос отца Антония, призывающего к покаянию и пожертвованиям. Изобильно текли медяки на восстановление пострадавшей эльбахской церкви. Отец Антоний, измысливший эти сборы, неприметно выдвинулся на первый план, стал как бы пастырем юной святой. Его проповеди неизменно собирали толпы верующих, но уже не пугали их. Сладчайшим голосом отец Антоний обещал скорое пришествие тех времен, когда в мире «будет едино стадо и един пастырь», отечески журил, напоминал, как в первые века «верующие были вместе и имели все общее».

Христиане умилялись и жертвовали на построение общины и грядущий золотой век. Но чаще просто откровенно глазели, изумляясь величине чудовища, непомерной его силе, волнам грязной шерсти, таранящему рогу и удивительным копытам — не лошадиным и не двойным, как у коровы, а построенным из окостеневших пальцев, плотно прижатых друг к другу.

На ристалище перед графской цитаделью под медный звон горна бились на турнирах рыцари, воинской доблестью прославляя сошедший вечный мир. Мессир Раон налетал молнией, с протяжным треском расщеплялись копья, и соперник громко падал на утоптанный круг. Барон Людвиг дважды выезжал преломить копье со знатными из дома Брюшей, но с самим графом не встретился, опасаясь за лета свои и сказав, что мирная клятва не допускает поднять хотя бы и легкое копье против друга.

Вырвав на состязании рыцарский приз, граф де Брюш, как и полагается, поднес его даме, но не графине и не иссохшей супруге барона, а грозной наезднице, покорительнице божьего знамения. Впервые потомок де Брюшей подъехал к единорогу без шлема и прямо взглянул в лицо Марии. Удивленно пожевал породистыми губами и не выдержал, сказал:

— Как странно, издали ты гораздо красивее. Подумать только, у тебя обветренное лицо и цыпки на руках. Ты ничем не отличаешься от обычной деревенской девки…

— Я и есть деревенская, — сказала Мария.

— Так не должно быть! — твердо произнес граф и, не добавив более ничего, ускакал.

В тот же вечер Марии было поднесено белое шелковое платье, в котором она отныне показывалась перед народом, парчовые туфли с изогнутыми длинными носками и золотой, сияющий камнями драконьей крови гребень, чтобы девушка скрепляла им волосы и не носила крестьянского чепца, повергающего простолюдинов во вредный соблазн. Издали Мария стала походить на знатную даму.

Единорог же нимало не изменился. В присутствии Марии он был кроток и смирен, оставленный один, послушно ожидал ее, но никого более не признавал. Он не нападал, но в его ворчании слышалось нечто такое, что отбивало даже у самых отчаянных охоту приближаться к зверю вплотную.

В замке барона и в городе намечались те же празднества, что и у графа. Де Брюш, собираясь в дорогу, брал с собой лучших лошадей и полную повозку хрупких турнирных копий. Предстояли охоты, балы, пиры. Готовились молебны. Отец Антоний собирался даже ехать вперед, готовить торжественную встречу, но потом передумал и остался подле Марии.

В среду во второй половине дня государи со свитами, сопровождая святую девственницу, прибыли в замок Оттенбург.

* * *

— Так что же ты можешь сказать нового?

— Новостей немало, ваша светлость. Мы славно потрудились у де Брюша. Армия полностью развалена и воевать не сможет. Народ говорит только о мире, так что графа можно брать голыми руками. К несчастью, теперь девственница прибыла к нам, и значит, уже начала свою разрушительную работу.

— А ты спокойно смотришь на это?

— Ваша светлость, девица на редкость строптива, она вбила себе в голову, что ей поручена божественная миссия. Она отказала своему жениху и теперь собирается в мирный крестовый поход по всем королевствам империи. Она соглашается со мной во всем, кроме самого главного. Да, говорит она, было бы замечательно, если бы обе области управлялись одним владыкой, в том был бы лучший залог благополучия и процветания, — но стоит мне заикнуться, что объединения можно добиться и силой, как девица становится похожей на свое чудище, упирается и ничего больше не желает слушать. Здесь-то и скрыта главная трудность, потому что никто, кроме девственницы, не сможет повернуть единорога в угодную нам сторону…

— Черт побери, кто бы мог предполагать, что в навозном Эльбахе хотя бы одна девка умудрится сохранить невинность до пятнадцати лет! И кстати, любезный, если все упирается только в строптивость Марии, то неужели ее нельзя заменить? Или во всей стране невозможно больше сыскать ни одной девственницы?

— Ваша светлость, это уже предусмотрено мной. Еще прежде вашего прибытия в замок доставлена некая благонравная девица, юная и привлекательная, хорошего рода. Вчера она была допрошена матронами из знатных семейств и осмотрена в их присутствии повивальными бабками. Невинность и добропорядочное поведение девицы твердо установлены, и следует полагать, что единорог будет ее слушать. Сама же она выказала полную покорность и согласие следовать по указанному вашей светлостью пути.

— Тогда за чем же дело?

— Все не так просто, ваша светлость. Марию знают в народе, внезапная замена святой вызовет нежелательные толки. Следовало бы сделать так, чтобы само знамение господне указало верующим истинный путь. И мне кажется, я знаю, как этого добиться…

* * *

После ужина двое пажей привели Марию в отведенные ей покои, поставили подсвечники на стол, пожелали спокойной ночи, поклонились и исчезли.

Мария вздохнула с облегчением. Она никак не могла привыкнуть к суматошной сверкающей жизни, обрушившейся на нее. Хотелось домой, к матери, к маленьким братьям и сестрам, посмотреть на новый дом, заложенный на пепелище. Жаль было родных полей, речки, на несчастье свое оказавшейся пограничной. Жаль и Генриха, с покорной обреченностью принявшего ее отказ. Генрих ничего не сказал, только чаще обычного шмыгал носом. Мария боялась разговора с бывшим женихом и потому испытала двойное облегчение — оттого, что Генрих ни в чем не упрекнул ее, и оттого, что не придется осенью выходить замуж за этого человека. И все-таки Генриха было тоже жаль.

Но так было надо. Поняв тяжесть ответственности перед измученным войной народом, Мария со всей серьезностью старшей дочери взвалила на себя этот крест и собиралась нести его до конца. Только вечерами, оставшись одна, она позволяла себе расслабиться.

Мария вытащила из волос гребень, поднесла его к свету и еще раз с детской радостью полюбовалась игрой самоцветов, отражающих дрожащее пламя свечей. Потом, фукнув несколько раз, одну за другой погасила все свечи. Раздеваться в такой большой комнате при свете было стыдно. Мария на ощупь откинула полог, сунула золотой гребень под подушку. И в этот миг ее крепко схватили сзади, плотно зажав рот и не давая вырваться.

Второй человек появился из-за портьер, медленно подошел к Марии. Девушке был виден только черный силуэт на фоне окна, но она сразу узнала подошедшего.

— Вот так-то… — раздельно произнес барон Оттенбург и попытался потрепать Марию по щеке, но, наткнувшись пальцами на ладонь, зажимающую рот, усмехнулся и опустил руку.

— Ваша светлость! — незнакомо зашептал тот, кто держал Марию. — Гораздо лучше будет, если это сделаю я. Грех получится больше, понимаете?

— Понимаю… — протянул Оттенбург. — Старый греховодник! Что же, желаю удачи.

Барон вышел, прикрыв дверь. Ключ несколько раз повернулся в замке. Ладонь, зажимавшая рот, сползла на грудь, мужчина дернул шнуровку лифа, пытаясь распустить ее.

— Побалуемся, красотка? — спросил он.

Только теперь она признала этот хриплый шепот. Еще не веря происходящему, она рванулась, но отец Антоний ухватил ее за руку и с неожиданной силой швырнул на кровать.

— Детка, тише!..

Когда все было кончено, монах приподнялся на постели и негромко, хорошо поставленным голосом опытного проповедника произнес:

— Ты сама виновата во всем. Это твой грех. Ты своей выставляемой напоказ непорочностью ввела меня в искушение. Господь простит меня. «Истинно говорю вам: будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили». Соблазнившийся будет спасен, но горе искусителю! Особенно тому, кто соблазнил слугу господа!

Мария молчала. Отец Антоний издал короткий смешок и сказал:

— Ладно, к этому мы вернемся утром, а сейчас у нас впереди целая ночь. Признайся, девочка, тебе понравилось со мной? Францисканцы — лучшие любовники на свете… Молчишь? Ну ладно, спи пока… Об этом мы тоже поговорим ближе к утру… — отец Антоний повернулся на бок и сонно пробормотал: — С великой радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения…

Монах уснул. Мария тихо, опасаясь разбудить его, отодвинулась в дальний угол широкой кровати и попыталась привести в порядок разорванное платье. В замке было тихо, лишь башенные часы гулко отбивали четверти да иногда слышался тяжелый удар и треск досок — единорог не спал в загоне, пробуя прочность стен. Мария связывала лопнувшие шнурки, не глядя на свое жалкое рукоделье. И думала, думала, в сотый раз повторяя в мыслях одно и то же.

Это конец. Придется распрощаться с чудесной мечтой, снизошедшей на нее, когда она в слезах прибежала к логову единорога, жалуясь, что войска пришли вновь, и вдруг поняла, как просто слабая девушка и большой добрый зверь могут остановить кровопролитие. А потом мудрые речи отца Антония, того самого Антония, что храпит сейчас рядом, навели ее на мысль примирить всех государей и все народы.

Но теперь мечта погибла, и виновата в этом сама Мария. Вероятно, она действительно слишком подчеркивала свою юную безгрешность, да еще надела проклятое белое платье с открытой грудью и коротким пышным рукавом. Бесстыдно распустила волосы и закалывала их драгоценной брошью. Она подражала родовитым дамам, но у нее не было знатного имени, защищающего принцесс от посягательств мужчин. К тому же нельзя было брать в исповедники нестарого еще человека, через день приходить на исповедь и тем соблазнять его, соблазнять всякий час, пока он не впал в отчаяние и не нарушил обета целомудренной жизни. С какой стороны ни посмотри, всюду виновата она. Вот только зачем был в комнате барон Оттенбург и почему он не остановил монаха? Или здесь вообще никого не было и все просто почудилось ей в бреду?

На улице послышался шум, крики, скрежет металла, мелко посыпалось стекло, потом по камню упруго простучали копыта коня, беготня во дворе усилилась, еще несколько всадников скорым галопом промчались внизу, после чего все стихло. За оконным переплетом медленно голубело утро.

Часы пробили шесть. За дверью четко прозвучали шаги, ключ повернулся, и в зале появился фон Оттенбург.

— Спишь? — спросил он у продирающего заплывшие глаза отца Антония. — Давай быстро готовь ее к выходу, — барон мотнул головой в сторону Марии и зло добавил: — Де Брюш сбежал.

— Как?! — отец Антоний подскочил от неожиданности.

— Вот так! На неоседланной лошади!.. В одной сорочке!.. Это ты, сука, наделала, — барон повернулся к замершей Марии. — «Распахните ворота замков, опустите мосты!» Черта с два он удрал бы у меня, если бы ворота были заперты! А!.. — фон Оттенбург махнул рукой и быстро вышел.

Отец Антоний поспешно одевался.

— Платье поправила? — деловито спросил он. — Молодец. Скорее, народ уже собрался, нас ждут.

— Вы же знаете, мне больше нельзя к единорогу, — убито прошептала Мария. — Я не пойду.

— Пойдешь… — зловеще протянул отец Антоний. — Я вижу, ты, милочка, ничего не поняла. Сейчас надо исправить тот вред, что ты нанесла своими безбожными речами. Войско готово в поход, и народ собрался. Но никто не станет воевать, пока верит твоим словам, так что дело за тобой. Слышишь, как бушует твой зверь? Господень гнев не терпит блуда! Идем!

Так вот в чем дело! У Марии словно открылись глаза. Значит, не было никакого невольного соблазнения, и отец Антоний обидел ее вчера не в приступе любовной горячки, а из низкого желания услужить господину. А сам Оттенбург клялся ложно, целовал распятие, вынашивая в груди планы предательства. И все для того, чтобы и впредь бронированная конница могла вредить безоружным жителям Эльбаха. А она-то, глупая, надеялась примирить хищников! Да они страшнее сотни чудовищ…

Отец Антоний взял Марию за локоть, повел за собой. Мария шла покорно, с потухшими глазами. В голове моталась одна-единственная фраза, сказанная некогда священником эльбахской церкви и почему-то запавшая в память: «Не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего сделать».

Рядом с замком, на ристалище, где скакали, бывало, борющиеся рыцари, толпился народ. Высокие скамьи, на которых обыкновенно восседали знатные дамы, на этот раз были открыты для простого люда. Оттенбург желал, чтобы как можно шире распространились в народе рассказы о том, как посланное Богом чудовище расправилось с ложной девственницей, посмевшей призывать к позорному миру.

Единорог, оставленный здесь на ночь, безостановочно кружил по арене, толкал рогом гнущиеся доски барьера. Время от времени верхняя губа его вздергивалась, обнажая квадратные желтые зубы, и из широкой груди вырывался клокочущий рев. Зверь был голоден и разъярен, на губах и черном носу выступали капли крови. Дело в том, что Оттенбург хотя и поверил в план отца Антония, но помнил, однако, и обстоятельства первого появления дива и потому предусмотрительно засунул в кормушку с овсом обрезок излюбленного оружия — подметной каракули.

Трубачи взметнули в зенит фанфары, на ристалище появился светлейший барон Людвиг, облаченный в легкие праздничные латы, верхом на богато убранном коне. Следом отец Антоний вел бледную Марию. Оттенбург отъехал в сторону, молча дал знак рукой. Конь его, привыкший за последнее время к единорогу, стоял спокойно, лишь прядал иногда ушами.

— Братья во Христе! — звучно пропел отец Антоний. — Вот перед вами юная и непорочная девственница, призвавшая князей к миру. В подтверждение своей чистоты, а также того, что слова ее действительно внушены Господом, девственница обуздает сейчас грозное чудовище, посланное за наши грехи. Да свершится воля Всевышнего!

Отец Антоний подтолкнул Марию и прошептал:

— Смотри, они будут одинаково рады любому исходу. Бедняга, «жестоко тебе против рожна прать».

— Сладко, — ответила Мария и сама прошла на арену.

Она подошла вплотную к единорогу, встала на колени, так что низко опущенный рог приходился прямо напротив груди, и тихо попросила:

— Убей меня…

Единорог неторопливо повернулся боком и опустился на землю. Мария упала в ложбину между двумя горбатыми лопатками и только здесь, с головой зарывшись в густую теплую шерсть, впервые за все время сумела расплакаться.

— Врешь, шлюха! — прорычал фон Оттенбург и, пришпорив коня, рванулся вперед. В левой руке его блеснул смертельный треугольник даги. Барон направлял удар в спину девушке, но единорог резко поднялся на ноги, и дага безвредно скользнула по жесткому волосу.

Колосс мгновенно повернулся и коротко ударил. Первый удар пришелся под ребра коню. Ноги коня еще не успели подогнуться, когда покрасневшее от крови острие поразило барона в грудь, пронзив его насквозь и выйдя со спины. Трибуны дружно ахнули, а единорог тряс головой, стараясь сбросить с бивня повисшую на нем нелепую жестяную куклу. Когда это удалось, единорог поднял взгляд на захлопнувшиеся ворота, подбежал к ним и нажал. С громким хрустом дубовые створки слетели с петель. В толпе, собравшейся на поле, началась паника. Но зверь, не обращая ни на кого внимания, мерно двинулся по дороге от замка.

Мария приподняла голову, увидела небо, косые верхушки тополей; временами в такт шагам зверя мелькала земля, мечущиеся люди… Черная фигура качнулась где-то в стороне. Отец Антоний, осознавший случившееся раньше всех, спасался бегством. При виде монаха Марию начала бить дрожь. Мария сжалась, стараясь спрятаться, стать незаметной. Единорог, уловив ее движение, свернул с дороги, в два широких маха догнал бегущего, всхрапнул, вращая красным глазом, и поддел рогом подпрыгивающую спину. Коротко вякнув, отец Антоний взлетел на воздух и, уже не похожий на человека, смятым черным мешком рухнул на землю, попав под тяжеловесное копыто.

Теперь единорог понял, кто его враги, и зорко высматривал среди бегущих серую сутану странствующего священнослужителя или блестящий нагрудник оруженосца…

Когда дорога перед ними опустела, единорог не замедлил бега, он продолжал двигаться все так же, широкой наметистой рысью уходил на север, куда тянул голос давно исчезнувших предков. След его пересекал земли, расселяя легенды о дивной всаднице и о жестокости зверя, о необъяснимой его ненависти ко всем закованным в латы и укутанным в рясу.

И наконец слух о них потерялся в диких лесах далекой Сарматии.

Горшочек золота

Красно золото не ржавеет.

Былина о Добрыне и Змее

Вранье, всюду вранье, то самое, что фольклористы называют поэтическим творчеством.

«Когда Петр повелел снимать с церквей колокола, то жители Эваново с часовни колокол сняли и утопили в колодце. Так он там и лежит. Колодец-то глубоченный, двадцать сажен, и никто колокол достать не может».

Эваново деревня старая, если не сказать — древняя. Одно название чего стоит. Картографы советских времен, составляя секретную карту-двухверстку, не поверили, что может существовать населенный пункт с таким названием, и переиначили его на Званово. Посейчас на картах, давно рассекреченных, можно видеть топонимический термин, которого нет. В записях девятнадцатого века через раз можно видеть Еваново. Кое-кто из не очень дальних соседей попросту говорит: «Иваново», но у самих эвановцев и ближних жителей в речи отчетливо звучит э оборотное. При таком названии поневоле поверишь и в утопленный колокол, и во многое множество иных чудес. А начнешь разбираться вплотную — и рассыпаются легенды в пыль. Прежде всего, откуда там взяться двадцатисаженному колодцу, если водяной пласт стоит на глубине пять сажен? Глубже копать не получится, утонешь. Ладно, глубину колодца спишем на былинность повествования, которой положено преувеличивать. Былинный колодец может и не двадцать сажен быть, а двадцать верст. Зато история, не былины и исторические анекдоты, а факты колокол в колодце исключают полностью. Вопреки легендам и даже школьным учебникам, Петр не снимал церковных колоколов. Изымались запасы меди, хранившиеся в монастырях, а отлитые колокола не трогались. Так что бесполезно искать колокольные ухоронки петровских времен.

К подобным сведениям Кирилл относился с практическим интересом. Весной он купил с рук металлоискатель и теперь был одержим желанием найти клад. Мечта подогревалась соблазнительными находками, которые достались на долю не Кириллу, а его соседям. Валентина нашла на огороде позеленевший екатерининский пятак. Тракторист Колька, опахивая от пожара заброшенное сницовское поле, где некогда село стояло и церковь была, вырыл серебряный потир в полкило весом. Такие успехи соседей распаляли воображение. Уж если им достались интересные находки, то он, с металлоискателем наперевес, откопает не меньше чем горшок золота.

Опробовать покупку было решено на собственном огороде, благо что весна, середина мая, гряды не засеяны, их можно и нужно перекапывать. Первый же шаг был ознаменован сигналом, сообщающим, что обнаружена серебряная монета. Через пару минут находка была выкопана. Жаль, что это оказалась не монета, а пробка от водочной бутылки. Закрывашки такие назывались «пей до дна», поскольку, раз дернув за алюминиевый язычок, бутылку было уже не закрыть. Еще через минуту была найдена вторая пейдоднашка, а там и третья. Аналогично обстояли дела и на соседских огородах. Густо родная земля засеяна водочными пробками.

Попытка пройтись с металлоискателем вдоль снесенных или обвалившихся домов оказалась еще более неудачной. Возле каждой развалины располагалась личная свалка, созданная в те времена, когда здесь еще жили люди. Выносить мусор дальше ближайшего куста им было лениво, и земля вокруг оплывших фундаментов была нашпигована консервными банками разной степени проржавленности и прочим негноимым сором, среди которого встречалось немало железяк. Конечно, у прибора имелся режим поиска только цветных металлов, так что он не реагировал на гвозди, которых тоже было богато в земле. Но всякая консервная банка была некогда изготовлена из луженой жести, а любое проржавевшее ведро — из оцинкованного железа. Плюс бесконечные обрывки алюминиевого провода и вечные закрывашки «пей до дна». Все это богатство непрерывно гудело, сообщая, что именно здесь закопан горшочек золота.

— Чего раскопал? — спрашивали бабки, судачившие о своем на скамеечке у Нининого дома.

— Вот, — Кирилл показывал часть электроутюга с сохранившимися медными клеммами или здоровенную шестерню, крутившуюся некогда в тракторном моторе.

— Это дело, — соглашались старухи. — Так и целый трактор соберешь.

— Ты бы на фоминское поместье сходил, — посоветовала восьмидесятилетняя баба Нюша. — Там всякого найдешь.

— А где это?

— За Сидорово в сторону Малашкино, налево Усыньево будет, тоже давно расселили, еще при Хрущеве, а направо вдоль речки — фоминское поместье.

— Там же кладбище Малашкинское! — встревожился Кирилл. — На кладбище копать нельзя, — и, чтобы добавить веса своим словам, добавил: — Грех это.

— А ты не на кладбище, ты дальше пройди. Там на холме церковь стояла и поповский дом. Их на моей памяти рушили.

— Там, поди, все заросло, — подала голос бабка Нина.

— Да уж… — Разговор перешел на беды края и своей неустроенной жизни.

Во что превратились окрестные поля, Кирилл знал и сам. Леса и заповедные ухожи безжалостно вырубались, а тут же рядом бывшие поля густо зарастали брединником и березой.

Освоив купленный металлоискатель, Кирилл отправился в Сницово, где был найден серебряный потир. Когда-то через Сницово проходила дорога, и лет десять назад Кирилл даже ходил по ней, поскольку там было на два километра ближе до большого села Вятка, где имелся магазин. Проходил он тогда через Сницово, видел заброшенное поле, старые саженые березы — верный признак, что здесь жили люди. А теперь всюду молоденькие березки, осинки, ивняк, да так густо, что не протиснешься. Кирилл продирался сквозь неудобье пять часов, прежде чем вылез на дорогу в девяти километрах от дома. Девять километров — это по дороге, по прямой было бы куда короче, но вновь нырять в заросли Кирилл не рискнул, потопал в обход и вернулся домой чуть живым.

Блуждая по зарослям, Кирилл дважды выбредал на жилое место, которое можно было определить по саженым березам и тополевому подросту. Вряд ли это была цель его поисков, Сницово — большое село, а встретились крошечные хуторки. Старухи даже названия говорили хуторов, что были некогда в том краю: Кузьминско, Левково и Осиповка. Где именно побывал Кирилл, так и осталось неизвестным.

Оба места Кирилл старательно обшарил, но на первом хуторе металлоискатель не пикнул ни разу, а на втором вдруг заголосил отчаянно, решительно заявив, что здесь закопан по меньшей мере полнехонький котел полновесных червонцев. Кирилл схватился за лопату, и очень быстро таинственный предмет был выкопан. Им оказался алюминиевый наконечник от пожарного брандспойта, неведомо как занесенный в эту глушь.

Вот в таком раздрае чувств и встречал Кирилл новый день, не слишком подходящий для археологических и кладоискательских штудий. Со стороны Кайвологи наползала туча, ожидалась воспетая Тютчевым майская гроза.

Пока погода позволяла, Кирилл возился на огороде. Пробки пробками, но из них пол-литры не вырастут, надо и морковь сажать. Потом сидел в доме, наблюдал, как дождевые струи секут землю. Когда дождь утих, вышел на улицу. Гроза уползала в сторону Алексеихи, там еще громыхало и беспросветно чернело. А здесь умытый лес, луга и деревня улыбались под солнцем. Над всем этим великолепием царила семицветная радуга, она обнимала четверть неба; один конец висел в воздухе, не доходя колокольной деревни Эваново. Под многоцветной аркой умещались бывшие угодья хутора Лисий, заросшая дорога на Сницово и болотистые Легусеи, место дневки диких кабанов. А самый конец радуги упирался в землю там, где, по рассказам старух, располагался некогда хутор Угланы.

Очень кстати вспомнилась легенда: мол, где радуга упирается в землю, закопан клад — полный горшок золота. И хотя Угланы были хутором небогатым, в котором и серебряную монетку найти проблематично, Кирилл натянул резиновые сапоги и плащ, взял свой металлоискатель и вышел из дому. Кто не ищет, тот не находит. Пришла пора исследовать Угланы, на которые с завидным постоянством указывала небесная дуга.

Где конкретно расположен хутор, Кирилл не знал. Понимал, что люди селятся на сухом, так что в лягу соваться не имеет смысла. Но ляга образовалась оттого, что поблизости бьют родники, к которым женщины ходят за водой, а значит, и жилье должно быть неподалеку. Значит, рыскать нужно по узкой полосе между бором и болотом.

Ох уж эти Угланы! Вроде бы из окна собственного дома видать излюбленное радугой место, а попробуй там походить, попродираться сквозь цеплючий ивняк, который местные называют метким словом «брединник». Раз побродишь — второй не захочется, особенно если в руках металлоискатель, а за спиной под ремень засунута саперная лопатка.

И все же Кирилл проламливался сквозь кустарниковую чащобку — уже не из меркантильных соображений или любознательности, а из одного корявого чувства долга. И упорство было вознаграждено.

Где-то совсем близко послышался звон, не бряканье коровьего ботала, тем более что в окрестных деревнях ни одной коровы не осталось, и не настороженный звонок рыбацкой донки. Куда, спрашивается, забрасывать донку в болотистых Легусеях? Звук чистый и нежный, словно кто-то тихонько позванивает в оркестровый триангль.

Кирилл крадучись двинулся вперед. Кустарник, словно почувствовав решимость человека, уже не цеплялся за полы плаща, кочкастая почва ровно ложилась под ноги.

Десяток шагов — и глазам открылась крохотная прогалинка, где под перезвон триангля кружился маленький, едва по колено Кириллу, человечек. Башмаки, зеленые гольфы, зеленые штаны чуть длиннее шорт, с подвязками; кажется, такие штаны называются кюлотами. В дополнение к наряду зеленая же курточка… или камзольчик? Кирилл не умел определить. Зато он с ходу вспомнил, как называется это существо. Лепрекон! Представитель дивного народца, живущего не то в Ирландии, не то в Шотландии. Никто и никогда не видел лепрекона в русских лесах, но все же вот он, выплясывает под нездешнюю музыку.

Мгновенно вспомнилось читанное где-то, что если поймать лепрекона, то в обмен на свою свободу он расплатится золотом. У каждого лепрекона припрятан горшочек с золотыми монетами, который он отдаст удачливому ловцу. Вот только как его поймать? Ни сачка, ни сети, ни иного приспособления у Кирилла нет. Не голыми же руками хватать проказливого духа? Он поди кусается… да и увертлив, как все мелкие твари. К тому же руки у Кирилла заняты металлоискателем, который не годится швырять на землю.

Раздумывать и сомневаться было некогда. Кирилл шагнул вперед и шлепнул лепрекона по башке индукционной катушкой, надеясь прижать его к земле. Лепрекон тонко вскрикнул, протиснулся сквозь решетку детектора и мгновенно исчез. Металлоискатель, упершись в кочку, на которой танцевал карлик, запикал громко и требовательно. Такой звук Кирилл слышал лишь однажды, когда наткнулся на брандспойт. Но не может в здешних лесах быть прикопаны два брандспойта! К тому же вряд ли ирландский хранитель кладов почудился Кириллу. Как говорится, Кирилл находился в здравом уме и твердой памяти, галлюцинациями не страдал, хотя уже через минуту не был уверен, видел ли он проказливого духа или танцор померещился ему. Таково общее свойство потусторонних существ. Но пиканье металлоискателя — реальность несомненная. И если сбылись сказки о лепреконах, то должны сбываться и остальные сказки о зачарованных кладах. Так, если вызнать место, где закопан такой клад, и попытаться достать его, то он будет уходить от неудачливого добытчика, погружаясь в землю тем быстрее, чем отчаяннее станет трудиться землекоп.

Но ведь Кириллу удалось не просто узнать нужное место, но и зацепить сокровище электромагнитным полем надежного прибора.

— Не уйдешь! — прошептал Кирилл, вытаскивая лопату. Опасаясь вспугнуть сокровище, он начал копать чуть в стороне от того места, на которое указывал металлоискатель. Так у клада не будет никаких оснований уползать в глубину.

Земля, противу всех ожиданий, оказалась мягкой, корней почти не попадалось, а те, что встречались, легко удавалось перерубить лопаткой, так что вскоре заветная кочка была опоясана канавкой глубиной в лопатный штык. Некоторое время Кирилл углублял ровок, затем начал подкапываться под кочку сбоку. Металлоискатель немедленно откликнулся басовитым гудением. Сомнений не было, он реагировал на лопату, попавшую в зону его действия. Кирилл отшвырнул шанцевый инструмент и с облегчением услыхал тревожное пиканье. Клад не успел нырнуть в земные глубины. Кирилл опустился на четвереньки и, обламывая ногти, принялся рыть землю голыми руками, благо, что лесная почва позволяла такую работу. Копал истово, и в голову не приходило, как по-дурацки он выглядит со стороны. Кому соглядать со стороны в мокрых после грозы Угланах? Ближе к осени в соснячок у самой дороги порой захаживают грибники. Как говорила соседка Нина: «Мои на машине ехали и остановились на перекур в Угланах. Так представляешь, они там машинально по корзине подосиновиков наломали!» Так это у дороги, а в брединник машинально не влезешь, туда только с умыслом можно.

Еще пара минут, и ногти заскребли по твердому. Даже мысли не мелькнуло, что это может быть просто камень. Неважно, что ирландский дух улизнул, магия лепрекона против магии металлоискателя — мы еще посмотрим, кто кого!

Вот можно подсунуть снизу ладонь, обхватить находку сбоку, расшатать… Земля осыпается уже сама; еще усилие — и Кирилл выволок на свет небольшой, объемом примерно на литр горшочек, закрытый керамической крышкой. Такие горшки называют кашничками, и само название говорит, как эта посуда используется в деревенском доме. Но весу в этом кашничке было не меньше пуда. Так и должно быть, если под обожженной крышкой действительно хранится золото.

Поднять крышку и заглянуть в горшочек прямо в лесу Кирилл не решился. Чудилось, что сейчас из зарослей выйдет кто-то и предъявит права на находку. И хорошо, если это будет человек, пусть и незнакомый, а то окажется какое чудище или зверь: кабан, что скрывается в ближней ляге, или росомаха размером с тигра.

Росомах, даже нормальных размеров, в округе не водилось, но Кирилл поспешно упрятал горшочек в полиэтиленовый мешок, выключил и сложил металлоискатель, лопату засунул за ремень и, сориентировавшись по солнцу, поспешил домой. Через деревню идти не рискнул, прошел задами, никого не встретив.

Уходя из дома, Кирилл замков не вешал — кому и что здесь воровать? — накидывал плашку и засовывал в пробой палочку, чтобы зашедшие соседи знали, что хозяина нет дома. И уж тем более не приходило в голову запираться, когда Кирилл был дома. Даже ночью спал с незапертой дверью. «Можно подумать, на меня кто-то позарится, — говаривал Кирилл в веселую минуту. — А украдут — так через день назад вернут с приплатой». Но на этот раз, перешагнув порог, Кирилл заложил дверь на щеколду и занавески на окнах задвинул. И только после этого занялся найденным горшочком.

Неведомо, сколько лет посудинка находилась в земле, но крышка успела прикипеть к горшку и никак не соглашалась открываться. Наконец, поддев ножом, ее удалось сшевельнуть с горшка, и Кирилл осторожно снял крышку.

Горшок был заполнен монетами. Большие и совсем маленькие, все они отчеканены из одного желтого металла, который не потемнел и никак не изменился за годы, проведенные под землей. На монетах красовались всевозможные орлы, суровые лики истлевших государей, знаки, в которых с трудом угадывались буквы латинского алфавита. Другие были полностью покрыты нечитаемой восточной вязью. Дукаты, флорины, нобли, соверены, луидоры, гинеи, мараведи… а вперемешку с ними — приехавшие из Азии туманы, алтуны, мухры… Кирилл когда-то слышал эти названия, но определить принадлежность монет, конечно, не мог. Он перебирал золотые кругляши, взвешивал на ладони, разглядывал изображения и надписи, но почему-то не мог заставить себя пересчитать свалившееся богатство. Монет было… одна, две, много… и все разные по весу да, наверное, и по пробе. И потом, почти наверняка среди них есть нумизматические редкости, цена которых многократно превосходит стоимость золота. Продавать их надо по одной штучке, и ни в коем случае не признаваться, откуда они взялись. Ведь никто и ни при каких обстоятельствах не поверит, что подобный клад может отыскаться на месте нищего хутора Угланы.

Что он будет делать, ставши богатым, как изменится его жизнь, Кирилл не слишком представлял. Воображение не простиралось дальше сладостной картины, что он идет по улице, а карман отягощает пачка денег, и можно их тратить не считая.

На что можно пустить бешеные деньги, Кирилл так и не придумал. У него была однокомнатная холостяцкая квартирка, и другой не надо. Лишние комнаты — это лишняя пыль, и только. А шататься из комнаты в комнату не больно хотелось. У него был доставшийся от бабушки деревенский дом. Двор у дома завалился, а саму избу не мешало бы подрубить и перекрыть заново, но для этого вовсе не надо шальных миллионов. В пансионатах и домах отдыха Кирилл сроду не бывал и не собирался туда попадать. Тем более не хотелось волочиться на какой-нибудь отдых за границей. В гостях, быть может, и хорошо, но дома, всяко дело, лучше. А от добра добра не ищут.

Единственное, что следовало сделать, — расплеваться со службой и в ожидании пенсии жить подобно рантье. И, конечно, дешевенькие кафешки, в которых обычно обедал Кирилл, заменятся хорошими ресторанами, куда Кирилл станет заходить, не покосив глазом на ценники, вывешенные возле парадной двери, чтобы отваживать безденежную шантрапу.

В таких приземленных мечтах Кирилл избыл долгий майский день. Даже поужинать забыл и не решил для себя самого, что будет делать завтра: продолжит ли возиться на огороде или отправится в город — пристраивать к делу золотые монеты. Все-таки весна, и посадки надолго откладывать не следует. Как говорится в известном анекдоте: «У меня елки». Трезвые мысли вперемешку с не менее трезвыми мечтаниями. Кирилл не мог даже сказать, который час, когда внимание его было привлечено посторонним шумом.

В деревенском доме никогда не бывает абсолютной тишины. Поскрипывают половицы, шебуршат за обоями мыши. Разномастные пичуги осторожно выстукивают бревна в поисках древоточцев. А уж когда ворона усядется на конек и примется елозить когтями по кровельному железу, то — караул! — грохоту будет на весь дом. Но эти звуки свои, привычные, они не мешают жить и ничуть не пугают. А на этот раз звук был чужеродный. Кто-то упорно возился в печной трубе, намертво перекрытой стальной вьюшкой. Вьюшка на русской печи — это не жестяная задвижечка, какими украшены печи иных конструкций. Это тяжелая металлическая тарелка, положенная на дымоход сверху. Добраться к ней можно через особую дверцу. Оттуда и доносился шум.

Кирилл вооружился кочергой и подошел к печи. В этот момент заслонка заскрежетала, сдвинувшись со своего ложа, на плиту под печным колпаком высыпалась куча сажи, а следом свалился лепрекон. Ничего зеленого в нем не оставалось, больше всего он напоминал игрушечного трубочиста. И все же это был тот самый человечек, что танцевал в Угланах.

— Ты чего? — растерянно спросил Кирилл.

— Имею право, — отдуваясь, произнес лепрекон. — В дверь и в окно можно войти только с разрешения хозяина, а через трубу вход открыт всем. Еще через крысиную нору, но туда приличный дух не полезет.

— Через трубу, значит, можно?

— Можно, — ответил лепрекон, безуспешно пытаясь отряхнуть костюмчик. — Я к тебе по делу. Отдай, пожалуйста, горшочек.

— Вон он, — кивнул Кирилл. — Забирай.

— Я не о самом горшочке, горшочек можно и новый взять. Я о золоте. Золото отдай.

— А цыпленка в шоколаде тебе не надо?

— Но ведь ты меня не поймал, значит, на золото прав не имеешь.

— Сейчас поймаю, и ты мне еще один горшок притаранишь.

— Не поймаешь, — отмахнулся лепрекон. — Увернусь. Но дело не в этом. Это не мое золото, а радужное. Тут каждая монета редкости удивительной и стоит непредставимые миллионы.

— Вот и хорошо. Такую находку тем более не отдам.

— Пойми, ты бы никогда этот клад выкопать не сумел, если бы не я. Обычных золотых кладов, считай, не осталось, танцевать нам негде, вот я и соблазнился на радугу. Не следовало этого делать, тут я виноват, но я бы малость сплясал и ушел. Трогать радужное золото никак нельзя. Ты его неправильно добыл, верни, пожалуйста.

— Вот еще… Такое везение раз в жизни бывает, а ты предлагаешь от него отказаться. Ступай, пока цел. А то дам кочергой по тыковке, и не увернешься.

— Ты не понимаешь. Если забрать у радуги ее золото, она погаснет. В мире больше не будет радуги. Никогда!

— Чушь! Радуга — это оптическое явление, разложение луча света на спектральные линии. Как она может исчезнуть?

— Оптическое явление останется, а радуги не будет. Ведь прежде, до Всемирного потопа, радуги не было.

— Ты меня еще Всемирным потопом постращай.

— При чем здесь потоп… Красота из мира исчезнет, это ты можешь понять? Из-за тебя весь мир осиротеет.

— Ты на благородство-то не дави. Миллион в кармане — это красота. А твоя радуга — так, цветные полоски. Пусть пропадают, не жалко. Да и не пропадут они никуда. Чтобы из-за паршивого горшка законы физики менялись? Не верю.

Лепрекон поник головенкой.

— Эх, что же я натворил… Не надо было на радуге плясать. А с тобой, вижу, каши не сваришь.

— Да, уж, кашевар из меня неважнецкий, — согласился Кирилл, осторожно примериваясь, как бы ловчей ухватить лепрекона за шкирку. Но в самое последнее мгновение лепрекон пронзительно взвизгнул: «Отдай золото!», спрыгнул с плиты, одним махом взлетел на стол и схватил самую махонькую монетку.

— Гад! — рявкнул Кирилл, взмахнув кочергой, но лепрекон уже соскочил на пол и шмыгнул под сервант.

Кирилл принялся бешено шуровать там кочергой, но никого не зацепил. Схватил фонарь, принялся светить под сервант. Обнаружил кучу пыли, мелкий сор, завалившуюся чайную ложечку. В самом углу увидел прогрызенное в плинтусе отверстие, сквозь которое и крысе трудно протиснуться, а не только лепрекону. Хотя давно известно: крысиный ход для мелкой нежити — что распахнутые ворота.

— Сволочь!.. — прорыдал Кирилл. — Ворюга! А еще о красоте врал, о благородстве… Надо было сразу кочергой бить.

Не оплакав как следует пропажу монетки, Кирилл вернулся к столу. Нужно принимать меры для сохранения уцелевшего. Золото Кирилл переложил на железный противень и накрыл перевернутым чугуном. Чугун был емкостью в полведра, когда-то бабушка Кирилла запаривала в нем корм для свиней. С тех давних времен чугун стоял без дела, хотя выкинуть его рука не поднималась. И вот теперь чугун пригодился в качестве псевдосейфа. На донышко Кирилл водрузил для веса старый утюг. Не электрический, обломки которого он нашел в самом начале кладоискательской эпопеи, а цельностальной, тоже еще бабушкин. Настоящая вещь всегда находит себе применение, хотя порой и не такое, как предполагалось.

Возле своего импровизированного золотохранилища Кирилл провел бессонную ночь. Размышлял о том, что завтра надо ехать в город, причем с самого утра, поскорей продавать монеты, пока воришка-лепрекон не похитил их все до одной. Придумывал фантастические способы продажи, начинал клевать носом и испуганно вздрагивал, когда чудилось, что проклятый лепрекон подкрадывается к его сокровищу.

Следует думать, что майская ночь коротка, но эта была бесконечно долгой. Однако закончилась и она. Страшно подумать, что сейчас был бы октябрь с его беспросветными ночами. А так — солнце поднялось, и пришла пора собираться в дорогу. Автобус до райцентра ходил дважды в неделю, и сегодня прилучился как раз такой день.

Прежде всего надо упаковать монеты — каждую по отдельности, — затем уже все остальное.

Кирилл достал из коробки ворох полиэтиленовых мешочков, снял с чугуна утюг, поднял чугун — и замер, пришибленный увиденным.

Золота не было. Вместо золотых монет, тяжесть которых еще ощущалась пальцами, на противне лежал ворох прошлогодних листьев. Их и сейчас полно в лесу, только не шуршащих, а вымокших и слежавшихся за долгую зиму. Березовые и осиновые, все как на подбор золотисто-желтого цвета, большие и совсем маленькие. Круглые-круглые, желтые-желтые, легкие-легкие… и совершенно никчемные.

Кирилл не ужаснулся, не взвыл от обиды и ощущения потери. Не вспыхнул гнев, не сжались кулаки. Одна только бесконечная усталость, замешенная на отчаянии, овладела им.

Он поворошил пальцем листья в зряшной надежде, что там уцелела хотя бы одна монетинка.

Нет ничего. Все напрасно, словно и не было никогда, лишь почудилось ошалевшему разуму.

Волоча ноги, Кирилл прошаркал к кровати, повалился, не сняв покрывало, и вырубился, словно придавленный тяжелым наркозом.

Очнулся от наигрыша мобильника. Звонила соседка Валя.

— Автолавка уже в Гуськах, — привычно предупредила она.

Такая взаимопомощь была распространена в деревне, некогда большой, а ныне опустелой. Не оповестишь соседа, живущего иной раз в полукилометре, — ему несколько дней придется ждать следующего приезда магазина.

— Иду, — так же привычно отозвался Кирилл.

А ведь собирался обедать по дорогим ресторанам и уж ни в коем случае не отовариваться в сельской автолавке.

Кирилл поднялся, натянул не просохшие со вчерашнего дня сапоги, взял кошелку для продуктов и кошелек. Безрадостно удивился, что из кошелька деньги не пропали. Уходя, запер дверь на замок, чего прежде за ним не водилось.

Деревенские ждали автолавку на автобусной остановке. С юго-запада надвигалась очередная майская гроза, и старухи жались под навесом из гофрированного железа.

— Кирюша, — приветствовали пришедшего бабушки. — Ты никак ходил вчера кудой-то?

— В Угланы, — смурно отвечал Кирилл. — Сморчков хотел поискать. Не нашел.

— Поди, заросло все?

— Да уж.

Гроза подошла, рассыпалась громовыми раскатами, ударила стеной дождя. И, словно на заказ, подъехала автолавка. Продавщица стояла в фургоне, а покупательницам пришлось в порядке очереди выныривать под дождь.

— Ничо, летом погода что мать родна: дождиком помочит, солнышком посушит.

Кирилл в свой срок тоже купил чего-то пожевать. Конечно, не шикарный ресторан, но о ресторанах свое вчера отмечтал.

Лавка уехала, и вместе с ней уехал и дождь. Выглянуло солнце, принялось подсушивать вымокших.

— Батюшки, радуга-то какая! — воскликнула тетка Оля. — В полнеба раздалась!

Народ выбрался из-под навеса смотреть. Вышел и Кирилл. Машинально вышел, как сказала бы баба Нина.

Черная туча, изрезанная зигзагами частых молний, уползала на восток. Там царила тьма, а здесь беспросветно серело небо, лес, еще не одетый молодой листвой, асфальтово грязнился у окоема. И никакой радуги; непонятно, что там углядели старухи. Нет в небе радуги, и никогда не было.

Дорога на Трибесово

Из всех внедорожников на нашем внедорожье лучше всего проявляет себя «Нива» советской сборки. Ревет, дымит, проваливается из ямины в колдобину, но уверенно держит скорость, вдвое превышающую скорость пешехода на той же трассе.

«Ниву» качнуло на очередном ухабе, Тит коротко выругался.

Что случилось с дорогой? Он бы не удивился, увидав упавшее поперек дерево, а то и целый завал. Специально на этот случай в багажнике лежала бензопила. Но чтобы лесная тропа была разъезжена, словно тракторами… Может быть, лесовозы? Но в окрестностях ничего не рубили, за этим Тит присматривал строго.

В лесу быстро темнело, но дальний свет Тит не включал. Зачем? И так видно.

Впереди обозначилось световое пятно. Кто-то в жилете со светоотражающими нашивками. Вот чего не хватает в здешней глуши, так это поста ГАИ. Вне трассы такое можно встретить, только если идет спецоперация.

Фигура со светоотражающими нашивками требовательно подняла жезл. Тит остановился, взял документы, вышел, захлопнув за собой дверцы.

— Капитан Вахрушев, — представился патрульный. — Что ж вы в грязь-то… Оставались бы в салоне.

— Нет уж, — ответил Тит. — Откроешь окно — напустишь комаров, они потом заживо сожрут, вампиры чертовы.

— Это точно, — в тон ответил патрульный. — Спасения нет от кровососов. А куда вы едете, Тит Валерьевич? Это дорога вроде никуда не ведет.

— Все дороги ведут в Рим, — рискнул пошутить Тит. — А я еду в Трибесово. Это километров десять отсюда.

— Там никто не живет, и домов целых не осталось, одни развалины.

— Так и я там не живу. Дня через два поеду назад. Деревни и вправду не осталось, а кладбище цело. Родители мои там похоронены, бабушки тоже. А дедов нет, деды с войны не вернулись.

— Чего в родительскую не поехали?

— Сами видите, какая дорога. А в родительскую туда только на бронетранспортере проломишься.

— Понятно. Только я бы не советовал и сейчас туда ехать. Неспокойно там.

— Какое неспокойно, если там никто не живет?

— Информация есть, что кто-то там шебуршится. Сами посудите, досюда дорогу мы раздолбали, но ведь и дальше колея идет.

— Туристы, наверное. И ради них поставили посреди леса пост ГАИ?

— Мы тут вообще случайно. Дыру нами заткнули, а на смену придет ОМОН. Так что проезжайте, а то омоновцы не пропустят.

— Спасибо! А вы, вообще, кого ловите?

— Вампиров.

— Чего? — не сдержал удивления Тит.

— Вы что же, не знаете, что по области творится? Десяток немотивированных убийств, и во всех случаях — обескровленные трупы.

— Откуда мне знать, я из Москвы еду. А у вас наверняка какой-то маньяк орудует, сумасшедший, который сам перед собой вампира изображает.

— Это мы понимаем. Только как такого психа ловить?

— Уж всяко дело не караулить на лесных дорожках.

— Как раз — караулить. Раз вы сами из Трибесова, то знаете, что о вашей деревне в округе говорят.

— Да уж знаю, наслышан. Только это все враки. Помещик у нас был, Трибесов. Вот за этим много чего числилось, но было это двести лет назад. Слухам уже пора бы утихнуть.

— Да вот не утихают. Есть предположение, что если орудует сумасшедший, всерьез считающий себя вампиром и пьющий кровь жертв, то он может устроить себе логово именно в Трибесово. Видите колею? Свеженькая.

— В прошлом году, — сказал Тит, — никого постороннего в деревне не было. Это сразу видно, бурьян не стоптан. А в этом, если что, скручу и вам доставлю.

— Вот этого не надо. Лучше просто позвонить и сообщить. Вот визиточка, на ней телефон.

— В Трибесово покрытия нет.

— На наши телефоны покрытие всегда есть. Тут спецточка поставлена.

— Тогда позвоню, даже если в деревне никого не будет.

Тит взял визитку, сел в автомобиль и включил мотор.

Болела голова, хотя в целом встреча с постом прошла благополучно. Капитан мог запросто спросить: а ты, случаем, не тот тип, которого мы ловим? — и задержать до прибытия ОМОНа. И тот факт, что подозрительные следы уходят в лес, ничуть бы ему не помог. Однако обошлось, и слава богу.

Отъехав с полкилометра, Тит вырубил дальний, а затем и ближний свет. Отсутствие света ничуть не мешало Титу, а вот демаскировать машину не хотелось. Кто-то ведь проехал по его заповедной дороге. Конечно, это не вампиры, но и не туристы же…

Предосторожность оказалась не лишней. До дому оставалось километра четыре, когда слева замаячили электрические отблески и блики пляшущего огня. Тит заглушил мотор, вышел, стараясь не хлопнуть дверцей. Влево от его дороги отходила тропа уже полностью непроезжая, но именно туда и была проложена свежая колея.

Скрывшись в полутьме, Тит хорошенько разглядел гостей. У тех вовсю шел праздник. Что есть силы рычал тяжелый рок, пьяные тени качались на фоне костра, слишком большого, чтобы на нем было можно жарить шашлык. Вопли казались напрочь нечленораздельными, но кое-что Тит сумел разобрать. Криво усмехнувшись, он ретировался к машине и лишь там достал телефон и милицейскую визитку. Связь действительно была, и командир патруля тут же ответил.

— Але, капитан, — произнес Тит. — Я с вами говорил только что на дороге. Как там, ОМОН не подъехал? Позвоните им, пусть поторопятся. Встретил я ваш контингент. Километров шесть от вас, на карте должно быть урочище Марвино, от главной дороги тропа влево отходит. По ней и километра не будет… Там тоже деревня была, Марвино. Туда они и приехали, четыре джипа, народу человек пятнадцать. Может, с дороги сбились, а может, им просто там понравилось больше, чем в Трибесово. Я плохо разобрал, но, похоже, там шабаш дьяволопоклонников. Ну да… если угодно, называйте их сатанистами. Нет, что вы, подходить к ним близко я не собираюсь и вам вдвоем с патрульным не советую. Только спецотряд. Не знаю, есть ли у них оружие, но народ агрессивный и их много. Нет, меня они не заметили, и я поеду дальше. А вот если начну на этой дороге разворачиваться, то меня точно заметят. Вы своих поторопите; хорошо, если эти кошек заживо жечь станут, а ну как людей? Все, желаю удачи. А в Трибесово в этом году дорога неезженая, крапива стеной стоит. Ну, да сами увидите: кроме моего следа, ничего нет.

Тит прервал связь и, не включая фар, двинулся дальше. Рев бесовского празднества удивительно быстро стих.

«Эх, ведь подожгут один из уцелевших домов, — подумал Тит. — Это как пить не давать… Но до Трибесова они точно не доберутся».

Подминая последние ряды крапивы, «Нива» выползла из мокрого леса и быстро покатила в гору. Здесь даже бурьяна почти не было. Бывшая пашня, а затем луг правильным порядком превращались в светлый сосновый бор. Чуть в стороне виднелись развалины совхозного коровника. Совсем на горушке с достоинством дряхлели пяток уцелевших изб. Вид у них был непрезентабельный: вышибленные окна, зияющие проломы дверей. Однако сюда Тит и направился, хотя цивилизованного ночлега обветшавшие дома не обещали. Но именно оттуда к остановившейся машине бежала девочка лет четырех.

— Папа, папа приехал!

Тит подхватил дочь на руки, прижал к груди маленькое тельце.

— Как вы тут отдыхаете?

— Здорово! Мы за черникой ходили, а ночью в озере купались. И еще тут ежик живет. Он так тукает, если его тронуть…

— А мама где?

— Она на кладбище пошла, морок наводить. Там какие-то дядьки хотели в нашу деревню приехать, а мама их запутала, и они в другую деревню попали, пустую.

— Я их видел, когда мимо ехал, — согласился Тит. — Плохие дядьки. Вам с мамой из-за них прятаться придется. За ними полиция приедет, а потом и сюда заглянет на всякий случай.

— А мама и на них морок наведет.

— Нет, на этих ребят морока лучше не наводить.

Девочка завозилась у Тита на руках, ткнулась в шею.

— Ну-ну, — остановил дочку Тит. Он засучил рукав футболки, подставил сгиб локтя. — На, вот тут пей.

Мгновение тонкой и сладостной боли. Девочка довольно зачмокала.

— Пей, пей, — приговаривал Тит. — Я много крови привез, и тебе хватит, и маме, и бабушке на могилу пару капель. Но прятаться вам завтра все равно придется.

* * *

Полицейский внедорожник появился в Трибесово вскоре после полудня. В деревне царила полная идиллия. Один из домов был обкошен, и дверь навешена на обе петли. Самого хозяина обнаружили на берегу озера со спиннингом в руках. Одна щучка уже была поймана, и рыбак не терял надежды утроить улов.

Тита похвалили за самообладание и записали как свидетеля, наблюдавшего сборище сатанистов.

— Их поймали? — спросил Тит.

— Куда они от нас денутся? — ответил офицер. — Все в кутузке сидят.

— Это хорошо, — сказал Тит. — Поспокойней в округе будет.

Заруча

— Нюша, я устала!

— И что? Думаешь, я не устала? Я и без того твою корзину тащу! Что мне — и тебя саму на закорках переть? Не хотела я тебя брать — нет ведь, напросилась. Теперь топай, не отставай. Слышь, девчонки куда ушли?

— Поаукать бы…

— Я те поаукаю! Тебя мигом аукалка уведет.

— Это как?

— А вот так. Зааукаешь без дела, а она тебе из-за кустов тоненьким голоском ответит: «Ау!» Ты подумаешь, это свои, и пойдешь к ней, а она отбежит в сторонку и снова: «Ау!» Так и заведет тебя к лешему или в няшу к кикиморе, а то к медведю в берлогу — сиди и не скучай.

— А почему девки аукали?

— Они большие, им можно. А ты ногами-то шевели, в лесу из-за тебя ночевать охоты нет.

— Нюша, не могу больше! Хоть руку дай!

Нюша остановилась, опустила на траву обе корзины: свою полнехонькую и Катькину — с брусникой едва на четверть. Сердито отерла с потного лица налипшую паутину.

— Ишь чего захотела: за ручку тебя взять. А корзину твою в зубах потащу? И вообще, по лесу за руку ходить нельзя — заруча утащит.

— Какая заруча? — прошептала Катюшка.

— Вот этого не скажу. Кто заручу видал, тот уже ничего не расскажет. Ладони у заручи деревянные, на них шипы растут, как на свороборине или ежевике. Только попробуй по лесу с кем-нибудь за ручку пройтись, так заруча и вцепится, не оторвать. Куда она тебя утащит, что сотворит, никто не знает, но косточек твоих и ворон не отыщет. Вишь, вон, летит черный, смотрит за тобой.

Катюша испуганно поглядела на небо. В деревне ворона редко увидишь, над деревней кружат ястребы, плачут по-детски, высматривают цыплят. В лесу ястребов мало, здесь чаще летает ворон. Шорхает о воздух крыльями, негромко произносит: «Кра-кра!» Только попробуй, умри под сосной — спустится и начнет клевать глаза.

Нюша стащила с головы платок, принялась связывать ручки корзин, чтобы можно было нести, перекинув через плечо.

— Чего встала? Вперед иди, а то опять будешь на месте топтаться, а мне, с грузом на плече, тебя ждать.

— Куда идти?

— Вот же тропка. По ней и иди.

— Я боюсь. Там заруча караулит.

— Ты там не бойся, ты меня бойся. Сейчас сорву стрекавину, да по ногам — галопом поскачешь.

Катюша сарафан одернула, ноги прикрыть, и бегом припустила по тропке. Забежала за куст, дух перевела. Куда теперь? Дорожка вроде и есть, вроде и нет ее. Раздваивается на тропочки, и обе несерьезные, как нехоженые. Прошла чуть дальше — вовсе нет пути, ни вперед, ни назад. Нюшу бы кликнуть, да боязно. Шагнула уже безо всякой дороги и остановилась, разиня рот, словно цыпленок перед лисьей мордой. Со старой ели свисало что-то замшелое, тянуло корявую лапу, усаженную иглами шипов:

— Дай ручку, девочка…

— Ой! — попятилась, закрываясь рукавом от страшного.

— Ой! — послышалось за кустами. — Ау! Ау!

Кинулась назад, но там тоже:

— Ау!

— Урм! — рыкнул в чащобе медведь.

— Кра! — подтвердил ворон, высматривая, пора уже спускаться или еще погодить.

— Нюша-а!.. — закричала Катя и помчалась, не разбирая дороги.

На полянку выскочила, а там Нюша злая-презлая. Счастье-то какое!

— Вот она где! Я вся изоралась, тебя ищучи.

— Нюшенька!

— Что Нюшенька? Давай руку, пошли домой.

Катюшка подбежала, ухватилась за Нюшину руку. Ладонь у сестры крепкая, деревянная, прорастает изогнутыми шипами.

Зверь именем Каркадил

Изогнал лещов, ростовских жильцов, во мхи и болота, пропасти земные.

Сказка о Ерше Ершовиче, сыне Щетинникове

— Ты на кого волну гонишь, щукин сын?

После таких слов следовало кинуться на обидчика и рвать его в клочья на корм малявкам. Но Хлюп понимал, что если дело дойдет до драки, то на корм малявкам пойдет Хлюп, а вовсе не наглец, вторгшийся в его владения. И потому продолжал увещевать по-хорошему:

— Не по закону ты поступаешь. Я тебя по-родственному в свой дом пустил на пару дней перекантоваться, а ты что творишь? Два медведя в одной берлоге не живут, в одном омуте двух щук не бывает. Хозяин здесь я, а тебе пора и честь знать. А то смотри, озеро у меня непростое: здесь зверь каркадил водится, как бы он тебя не сглотнул со всеми потрохами.

Чужак беззвучно рассмеялся.

— Нашел чем пугать — старыми сказками!

— Сказки не сказки, а народ с берега не раз видел, как плывет человек, а потом — цоп! — и нет его. Даже крикнуть не успеет. Значит, каркадил схватил.

— Эка невидаль! При мне еще больше тонуть будут!

— Что значит — при тебе? Это мое озеро!

— У тебя своего, — гнусно осклабился захватчик, — только тина, что в брюхе колышется. А ты дуй отсюда, пока я тебе плавники не выдрал.

Теперь оставалось только драться.

Вот где Хлюп пожалел, что он не щукин сын. Были бы у него щучьи зубы, мало бы врагу не показалось. А так… принял боевую стойку ерша — плавники растопырил, колючки взъерошил — и ринулся в атаку, надеясь, что не будет тут же проглочен. Недаром среди водяного народа бытует присловье:

Ты хитра, зубаста щука,

Я — ершишко простота.

Исхитрись-ка, щука, ну-ка,

Съешь меня, ерша, с хвоста.

Самая простая из боевых стоек, но и самая, казалось бы, надежная. Но противник и не думал разевать зубастое хайло. Он вдруг вытянул неведомо откуда взявшееся щупальце, ухватил Хлюпа за шкирятник и, вырвав из воды, поднял в воздух, так что Хлюпу оставалось бесцельно молотить ногами и хвостом, а также бессмысленно топорщить плавники и острые перья. Наверное, нечто подобное чувствует мелкая колюшка, когда снасть удильщика выдергивает ее из родной стихии.

— Запомни, — просипел захватчик, — в одном омуте две щуки не уживаются. Теперь я буду здесь каркадилом, а ты, если хоть раз появишься, живым не уйдешь.

Многое мог бы сказать Хлюп, если бы можно было говорить в таком положении. Но вражье щупальце ничего Хлюпу не позволило. Оно судорожно сократилось, Хлюп был отброшен и позорно шлепнулся на берег. Хорошо хоть людей поблизости не было, а то и вовсе хоть иди да топись.

Из последних сил Хлюп напустил на себя невидимость и пополз прочь от родного озера, где царствовал столько лет.

Озеро Рыдолож — километр поперек и четыре километра в длину, лежит в котловине, окруженной пологими холмами. Никакой искусственный водоем не может похвастаться подобной обваловкой. На северной оконечности озера холмы расступаются, и там берет начало речка Рыдоложка. Речка невеличка: где по пояс, а где и по колено. За версту от истока стояла некогда мельница. Плотина была и прочее хозяйство, никто уж не помнит, на сколько поставов. Теперь мельницы нет, а от плотины сохранилась гряда черных валунов, перегораживающая русло, и омуток перед ней. Люди из соседней деревни называли это место купальней. Особо плавать там было негде, но дно плотное, вода чистая, проточная, да и теплее, чем в озере, так что многие приходили в купальню поплескаться.

Там, в омутке, где глубина едва достигала двух метров, преклонил усталую голову бездомный Хлюп. Купальня принадлежала озеру, и Хлюп, бывший рачительным хозяином, два, а то и три раза в год проверял отдаленный омуток, так что насельники купальни Хлюпа знали, уважали и побаивались.

Конечно, если вражина прознает, что Хлюп остался в окрестностях озера, он заявится сюда, но Хлюп надеялся, что доносчиков среди рыб и лягушек, обживших омуток, не найдется.

Дурные вести расходятся, что круги по воде; купальницкие уже все знали и посматривали на бывшего повелителя со смесью ужаса и жалости. Хлюп цыкнул на них построже и примостился на ночевку под большим камнем.

Утром, едва первые лучи солнца преломились в воде купальни, Хлюп разлепил веки. Не хотелось просыпаться, но уж когда пришлось открыть глаза, то вылупились они, словно у рака. Купальня была битком набита мелкой рыбешкой. Теснились, что килька в банке. Кажется, вся озерная живь до последней малявки устремилась в речку Рыдоложку. Конечно, не было здесь крупных окуней, судака и щук, но это рыба самостоятельная. Щука размером более аршина никого не боится, живет и помирает по своему разумению, как бы убого оно ни было.

— Что за цирк? — вопросил Хлюп, еще не утративший начальственных интонаций.

Рыбы беззвучно загомонили и подняли такой гвалт, что только под водой бывает. Пришлось прикрикнуть еще раз, после чего Хлюп выбрал уклейку потолковее и велел говорить ей одной.

— Хозяин, — пропищала уклея, — мы не хотим с Каркадилом, мы с тобой хотим.

Оказалось, что узурпатор созвал все, что было в озере живого, и объявил, что он и есть тот самый каркадил, о котором повествуют древние предания. Затем Каркадил — так его отныне велено было называть — безо всякого перехода огорошил собравшихся, сообщив, что они ему не нужны, ни о ком заботиться он не станет, а выстроит себе небывалый дворец, и прислуживать ему будут молодые утопленницы.

От такой новости не только смиренная плотва, но и сам Хлюп пришел в смятение.

Всякий знает: женщина на корабле — к несчастью. А баба на дне — к несчастью вдвойне. С допотопных времен известно, что мир образовали четыре стихии: земля, воздух, огонь и вода. Две из них женские, две — мужские. Мужчина пахарь и охотник, его стихии — земля и ветер. Женщина — хранительница очага, ее стихии — огонь, что горит в очаге, и вода, которая кипит на этом огне. И посейчас можно видеть следы этого древнего деления. Женщина, решившая свести счеты с жизнью, никогда не вешается — не ее дело болтаться в чуждой стихии. От несчастной любви и прочих бед женщины топятся. А мужик в воду не полезет, ему милей петля.

Зато попав в родную стихию, утопленница всему миру принимается мстить за пропащую жизнь. И о таком водоеме расползается жуткая и вполне оправданная слава. Водяной хозяин утоплых девок не боится, но много ли счастья жить среди умертвий? Хотя, оказывается, есть и любители.

Утро, как назло, выдалось солнечным и теплым. Одно счастье, что день будний, а до этого неделю кряду лили дожди, а то бы на берегу вереницей выстроились машины горожан, приехавших отдыхать на песчаном пляже. Девушки не часто заплывают далеко от берега, но встречаются и такие, что поплывут, не зная, что в озере сменился хозяин и стало оно сугубо опасным.

Встревоженный Хлюп отправился на разведку. Русло Рыдоложки между купальней и озером было знакомо Хлюпу до мелочей, так что, где вплавь, где ползком по дну, мог он пройти любой изгиб речки даже с закрытыми глазами, на ощупь.

Устроившись среди скользких валунов под бетонным мостом, который среди деревенских именовался Каменным, Хлюп принялся наблюдать. Как и предполагал, купальщиц на песчаном берегу не оказалось, только трое мальчишек упорно плескались на мелководье, укупавшись до посинения. Интереса для Каркадила они не представляли, так что за них можно быть спокойным. Не то чтобы Хлюпа тревожила судьба людей: сердце болело за озеро, а в хорошем озере люди не должны тонуть слишком часто.

Громкий треск прервал мысли. Хлюп вытянул глаза повыше, чтобы как следует рассмотреть происходящее. Там, в стороне от остальной деревни, стоял двухэтажный коттедж. Пологая лестница вела от дома к небольшой пристани, где был принайтовлен катер. Принадлежал дом местному бизнесмену, казалось бы неотличимому от прочих своих собратьев. Все же было некоторое отличие, потому что жители райцентра, кто уважительно, кто с ненавистью, называли новоявленного богача олигархом. Хотя никаким олигархом он не был: так, олигаршик районного масштаба. Лет пять назад скромный олигаршик вздумал приватизировать все озеро вместе с прибрежной полосой. Зачем это ему сдалось, не мог сказать и он сам, но хотелось. Неожиданно приватизационный план встретил сопротивление. Дело в том, что песчаный берег у истока Рыдоложки был единственным во всем районе приличным пляжем, и местная элита строилась именно там, в деревне Борки, где не осталось уже ни одного крестьянского дома, а сплошь моднявые дачи. Если бы там отдыхали только владельцы магазинов, парикмахерских и кафешек, которые крышевал неприметный бизнесмен, никто и пикнуть бы не смел против приватизации озера. Но в Борках располагались пригородные дачки районного начальства: прокурора, главврача СЭС, начальника отделения полиции, главного редактора районной газеты и прочих влиятельных лиц, не особо зависящих от милости теневого авторитета. В результате владелец коттеджа получил лишь небольшой кусочек берега, где и выстроил пристань для прогулочной техники. Именно оттуда и донесся рокот мотора.

Не любил Хлюп ревущей техники. Даже скромные моторки вызывали его неудовольствие. Что уж говорить о катере, который завез на небольшое озеро некоронованный олигарх. А сейчас от пристани отвалило нечто вовсе несообразное. Оно неслось по поверхности воды, словно мотоцикл по асфальтированному тракту. И на этом угробище разъезжал не владелец коттеджа и пристани, а девица, что прижилась недавно в его доме. Согнувшись над бесовской машиной, она выписывала кренделя, расплескивая озерную гладь и мирную тишину.

— Что б тя побрало! — в сердцах выругался Хлюп и тут же понял, что его пожелание сбывается быстро и безжалостно.

Слепой человеческий глаз не заметил бы стремительной тени, скользящей вслед за водным мотоциклом. По прямой машина ушла бы от хищного Каркадила, но отчаянная девица закладывала один вираж за другим, и Каркадил все больше сокращал разрыв.

Дуру было не жалко; понимать должна, что озеро не автострада, а вот легенда о каркадиле, настоящем, а не самозванце, оживет, чем бы ни закончилось дело.

«Есть в Рыдоложском озере зверь именем каркадил. Егда видит каркадил пловца одинокого или рыбаря в челноке, то выходит из глубины и глотает, погубляя душу человеческую».

«Боярин Репнин, снарядивши шестивесельный ял, поехал гулять по озеру, а преисподний каркадил вышел ему навстречу и глотал боярина и всю челядь его вместе с кораблем. Народ же на берегу видел сие и ужасался».

Хлюп лучше всех знал, где в этих рассказах правда, а где поэзия, и ему очень не хотелось, чтобы старые предания ожили. А что делать, если место тишайшего Хлюпа занял дурной мерзавец, укравший имя Каркадил?

На очередном повороте Каркадил нагнал аквациклистку. Зеленая лапа высунулась из воды, ухватила девушку за лодыжку и сдернула в воду. Девица окунулась с головой, тут же вынырнула, бестолково замолотила руками. Люди бывалые говорят, что дикие свиньи, будучи испуганными, визжат на весь лес. Но и целому стаду свиней не завизжать так, как заголосила утопающая. Должно быть, визг ее был слышен в самом райцентре.

Олигаршик, возлежавший в шезлонге, вскочил, по-былинному, из-под руки, оглядел озеро и кинулся к моторке. Девица продолжала дергаться, то погружаясь, то выныривая, словно поплавок, терзаемый богатой поклевкой. Хлюп, одинаково хорошо умевший видеть и под, и над водой, видел, как Каркадил, вцепившись в девчонку, пытается уволочь ее на дно.

— Да что ж он вытворяет, амеба безмозглая? — возмущенно скрипел Хлюп. — Девка в спасжилете, даже если ее утопить, тело все равно всплывет!..

За долгие годы Хлюп не утопил ни одного купальщика или рыбака. Если кто и тонул, то исключительно по собственной инициативе, нырнув в озеро пьяным. Но к процессу утопления Хлюп относился серьезно, как и полагается водяному хозяину, и ему было невыносимо видеть столь бездарное исполнение.

Девица орала. Владелец дачи терзал мотор катера, который не желал заводиться. Проблемы разрешил охранник, примчавшийся на шум. У него мотор завелся с полпинка, катер, вспенивая волну, рванул на помощь утопающей.

Почуяв опасность, Каркадил бросил трепыхающуюся добычу и канул на дно, словно затонувшая коряжина.

Катер сбросил обороты и на лихом развороте подкатил к терпящему бедствие аквациклу. Охранник одним рывком выдернул деву из пучины и поставил перед хозяином.

— И чего орала? — спросил несостоявшийся владелец озера.

— Та-а-ам!.. — голос красавицы напоминал блеяние. — Зеленый… Глазищи — во!.. свалил меня в воду и потащил. Утопить хотел!

— Ты же вроде не пила сегодня. С чего тебе черти зеленые мерещиться начали?

— Говорят тебе, чудовище там было. Зеленое! Глазищи — во!..

— А на ноге у нее пальчики… — произнес молчавший до того охранник и указал на цепочку кровоподтеков, украшавших лодыжку спасенной. — Там и впрямь кто-то был.

— Кто там мог быть? — недоверчиво спросил олигаршик.

— Аквалангист, кто же еще? Гидрокостюм надел, вот он и зеленый, вместо маски — очки, вот и глазищи. Явно мужик, баба таких синяков не оставит.

Лицо теневого бизнесмена закаменело. Он обвел взглядом пляж и дорогу вдоль озера. Не найдя посторонних автомобилей, повернулся к охраннику.

— Вот что, Санек, пошли ребят пошукать, нет ли где в кустах затаившейся машинки. На чем-то твой аквалангист приехал, не из Гусева же он плывет. И еще поспрошай, у кого из соседей может быть акваланг.

— Ни у кого. Владельцы здесь бывают редко, полное лето в деревне живут бабушки с внучатами. Пацанва, которая может с аквалангом плавать, сюда только на выходные наезжает и акваланг тут держать не станет, его проще с собой привозить.

— А ты все равно поспрошай.

— Поспрошаю…

Дальше Хлюп слушать не стал. И без того все ясно. Влип самозваный Каркадил, что муха в росянку. И кабы сам влип, тому Хлюп только рад был бы, так он и озеро подставил. А ну как сыщется у кого из богатых дачников акваланг? Начнутся разборки, а трупы крутой олигаршик куда девать станет? Камень на шею — и в воду. Загубят озеро, ироды. Даже если по первому разу судьба попустит, Каркадил не успокоится и еще что-нибудь учудит.

Решительным кролем Хлюп поплыл в купальню. Там оглядел толкущихся рыбешек, строго спросил:

— Что вы здесь устроили? Заметит вас кто, придет Толик малашинский с бреднем, и будет вам всем одна общая уха.

— Куда ж нам плыть? — пискнул какой-то пескарик.

— В озеро! — отчеканил Хлюп, простив неначитанной рыбехе нечаянную цитату. — Другого жила у вас нет. Только на чистую воду рыла не высовывать, Каркадилу на глаза не показываться, хорониться в камышах и на отмелях. На глубине сейчас опасно будет, Каркадил со злобы рыбу жрать начнет.

Сам Хлюп рыбу тоже ел за милую душу, все это знали и мирились, как мирятся с неизбежным. В конце концов, окуни вовсю глотают снетка и уклейку, а щука и подлещика взять может. Вот настоящий, матерый лещ только рыбаку по силам. И малявочки, которых всякий ест, у кого хайло широкое, резвясь на отмелях, распевают неслышно человечьему уху:

Плавниками трепеща,

И зубаста, и тоща,

Ходит щука вкруг леща.

Что за штука, тщетно щука

Тщится ущемить леща!

Песня эта рыбья народная, и человечий автор, адаптировавший ее для своих собратьев, сам это признает. Людской неповоротливый язык считает такие песенки чистоговорками, а для рыбьего шепота чистоговорки в самый раз приходятся.

В подводном мире все едят всех, подобное в порядке вещей, и ядящий и поедаемый относятся к этому с пониманием. Но когда хозяин начинает жрать, заглатывая всех без счета и разбора, это уже беда. Озеро заиливается, река мелеет, рыба выводится, да и сам проглот, случается, дохнет от несварения. Хлюп очень сомневался, что у Каркадила приключится жор, но рыбешку постращал, как говорится, на всякий пожарный случай. Хотя какой пожар может разгореться в озере? Прежде, говорят, бывало, а ноне такое дело несбыточно.

— А в омуте кому можно остаться? — спросил кто-то.

— Тому, кто тут прежде жил. В камнях — вьюны, а прочие — в омутке.

Послушный ихтионарод, сбившись в косячок, двинулся к озеру. При этом окуни не хватали снетка, и малые щучки никого не трогали. Общая беда сплотила всех. Когда случается такое в воде, то называется оно водяным перемирием.

Дачница, что целыми днями сидела с удочкой у одного из плесов в тщетных попытках накормить любимого Мурзика, видела тьму проплывавшей рыбы и не могла понять, что происходит, тем более что в этот день рыба не клевала сугубо. Случись такой исход с лесным зверем — оно к пожару; с домашними любимцами — к землетрясению. А что думать по поводу рыб? Неужто тоже к пожару?

Когда в купальне не осталось никого постороннего, к Хлюпу приблизился старый вьюн и прошептал в ухо:

— Кривобок сбежал к Каркадилу.

Вьюны известные ябеды и наушники, а уж что касается сплетен, тут им нет равных ни в небе, ни на земле, ни под водой. Слушать вьюна — себя не уважать. Но, услыхав имя врага, Хлюп насторожился.

— Кто такой Кривобок?

— Есть у нас такой вьюноша. Его мальчишка в камнях ловил и повредил бок, так он Кривобоком и стал. Он теперь боится на мелком месте жить, у нас под камнями любую нору мальчишки достать могут.

— Нешто на глубине он камней найдет? Там не мальчишки, там судак и щука караулят. Помятым боком не отделается…

— Есть там камни. Каркадил начал себе дворец строить. Огромную кучу камней натаскал, больше нашей плотины. В середке пещера обустроена, там Каркадил засядет, а Кривобок с краешку пристроится, между камнями.

— Ты-то откуда знаешь?

— Кривобок приплывал, хвастал. Я, говорит, теперь при новом хозяине буду, и на глубине, и в безопасности. Рыба, говорит, завсегда ищет, где глубже.

— Сыщет он глубокую утробу. Не Каркадил, так я, но кто-нибудь его приберет.

В сплетнях старого вьюна было две новости, как всегда — плохая и хорошая. Кривобок наверняка будет наушничать Каркадилу, и тот теперь знает, что Хлюп не бежал из Рыдоложской пучины. Более того, он знает, где именно Хлюп прячется. А вот начинать строительство, не изучив как следует окрестную гидрологию, остро не рекомендуется даже в самых спокойных водах. Что уж говорить о Рыдоложском озере с его недоброй славой.

В любом случае следовало поспешить. Каркадил, конечно, свернет себе шею, но хотелось, чтобы это случилось прежде, чем он свернет шею Хлюпу.

Хлюп еще раз сплавал на разведку, оглядел родное озеро. Обильные дожди начала лета не прошли даром, вода стояла высоко, знаменитый на весь район Рыдоложский пляж на три четверти залит водой, болотистый островок посреди озера — пристанище уток и чирков, — носящий ни с чем не сообразное имя Горшок, ушел под воду, лишь метелки камыша уныло торчат кое-где. Вот в такую пору в Рыдоложском озере и может явиться преисподний каркадил. Не дурной самозванец, а настоящий, о каком повествуют новгородские былины. Одно беда: может явиться, а может и не захотеть; жди потом неведомо сколько лет.

Значит, надо сделать, чтобы захотел. Поторопить, позвать, хотя такое вовсе не по чину Хлюпу, который только озерной рыбешке кажется грозным хозяином.

Вечером, когда сгустились ненадежные июльские сумерки, Хлюп отправился в путь. Рыдоложка — река только по названию, а по сути — ручей. Плавать по нему не слишком удобно, по большей части приходилось пробираться лягушачьим ходом. Наконец болотистые берега раздвинулись, обнаружилась гладь открытой воды. Была она раз в пять побольше купальни, а вот глубиной подкачала, да и дно было иловатым. Но рыба здесь тоже водилась, главным образом караси, какие в озере не выживали. Караси испуганно глазели на Хлюпа. Тому тоже было странно видеть дикую рыбу, не знающую хозяина. Живет такая неясно зачем и помирает непонятно для чего. Но наводить здесь свои порядки Хлюп не мог, эта вода была не его.

Хатку Хлюп сыскал без труда, но внутрь не полез. Так только Каркадил может, а вообще-то в подводном мире хамство не приветствуется. Стучать под водой можно разве что камешками или зубами, так что Хлюп деликатно поскребся, ожидая, когда владелец хатки вынырнет для переговоров. Что тот давно Хлюпа учуял, сомнений не было.

Ответа не последовало. Хлюп подождал немного, еще раз поскребся, позвал:

— Кастор Бобрыч, выдь на минуту. Поговорить надо.

— Чего тебе? — наконец отозвался Бобрыч.

— Беда у меня, сосед.

— Да уж знаю. Слухом вода полнится.

То, что в запруде уже все в курсе дела, ничуть Хлюпа не удивило. Скорость звука в воде куда как больше, нежели на воздухе, слухи тут расходятся едва ли не мгновенно. Людям чудится, что под водой тишина, а на самом деле болтливей рыбы существ нет.

— Помощь мне нужна.

— К себе не пущу, — быстро сказал Бобрыч. — В одном затоне одна щука живет.

— Я и не претендую! — всполошился Хлюп, которому такая лужа напрочь не нужна была. — Мне бы плотину небольшую на Рыдоложке возле Каменного моста.

— Далековато. И потом, как и где там ставить плотину? Каменный мост через Рыдоложку у самого озера. Ты что же, озеро подпирать хочешь?

— Хочу, Бобрыч. Очень хочу.

— И высоко собираешься воду поднять?

— Хотя бы на вершок — и то дело будет.

— Ты, соседушко, безумец, вот что я скажу. Ты хоть представляешь, что значит Рыдолож на вершок поднять?

— Не так это и трудно. Там дорожная насыпь — готовая плотина. У моста — бетонные опоры. Только и остается: под мостом оплот поставить.

— Ну, ты сказанул! — Бобрыч вынырнул на поверхность, уселся столбиком, чтобы отдышаться. — Это же работать придется, считай, на глазах у людей. А еще — дорожные службы. Думаешь, они будут спокойно смотреть, как мы у моста воду подпираем? Мост, конечно, каменный, но, если опоры подмыть, и он завалиться может.

— Скажешь тоже… Это тебе не Ассуанская плотина, всего-то воду на вершок поднять; ни опорам, ни дорожному полотну ничего не будет.

— Это ты людям расскажи. Боюсь только, они слушать не захотят, приедет бригада и разнесет плотину по бревнышку.

— Когда еще они приедут… А плотина на день нужна, много на два.

— За день вода подняться не успеет. Озеро большое, прикинь, какое зеркало.

— Должна успеть. Дожди прошли, приток обильный. У твоей запруды вода верхом идет.

Услыхал бы этот разговор случайный прохожий — умом бы повредился, бедняга. Но если прежде, чем сойти с ума, вдуматься хорошенько, то станет ясно, что водный житель обязан разбираться в гидрологии своих мест, если, конечно, он не желтопузый тритон и не Каркадил, недалеко от тритона ушедший. Только откуда взяться случайному прохожему ночью в болотистом лесу, вдали от троп и дорог? Разве что браконьер, засевший в охотничьем шалашике по трудолюбивую душу Кастора Бобрыча, может здесь прилучиться. Но сегодня никаких браконьеров в округе не было, это Хлюп первым делом проверил. Да и Бобрыч не то существо, чтобы торчать стоймя на виду у браконьера.

— Красиво у тебя получается, — произнес Бобрыч после некоторого раздумья. — Одного не учел: планы сметишь ты, а строить нам. По-соседски, оно, конечно, можно помочь, но ты давай всю правду выкладывай: на кой тебе у моста плотина сдалась. Пока всей сути не пойму, работать не стану.

Хлюп высунулся из воды и зашептал на ухо соседу — тихо, чтобы и толкущиеся над водой поденки не расслышали.

Выслушав всю правду, Бобрыч зашелся в беззвучном хохоте.

— Я же говорю: сдурел ты, брат! Надо же такое придумать… Среди наших тоже такие есть: придумщики с прибабахом. Тут одна семья вздумала перегородить Мологу. Река не маленькая, как сейчас помню, прежде судоходной была. Баржи поднимались от Волги до самого устья Меглинки. Бурлаки их тащили. Теперь от бечевника и следа нет, а прежде крепкая тропа была. Меглинку-то знаешь? Наша Рыдоложка в Меглинку падает, а та уже в Мологу. Выше этого места и прежде суда не ходили, а лодки до устья Волдомицы поднимались. Все, что выше Волдомицы, — не река, а сущие слезы. Там наши и принялись ставить плотину. За дело взялись всерьез, целиковые бревна пригоняли без счета, щели хворостом забивали, цементировали илом и глиной. А весной Молога вспоминала, что она не ручеек, а река, и все вдребезги разносила! Но ребята не успокаивались: чуть вода схлынет, все заново начинали. Лет пять так мучились.

— А потом?

— Старики попримерли, а молодежь… в ней прежней основательности нет. Отступились они.

— Понятно. А ты мне скажи, я ведь много старше тебя, а не помню, что было с Мологой: ни бурлаков не помню, ни барж. А ты помнишь. Как это понимать?

— А так, что ты хоть и долго живешь, но один. У одного память завсегда короткая, он помнит только то, что сам видел. А я в семье живу, мне дедушка рассказывал, вот я и помню, что тогда было, и своим внукам расскажу, так и они помнить будут.

— Что значит — расскажу? У меня знаешь сколько подслушано? И от купальщиков, и от рыбаков, и от гидрологической экспедиции…

— Так то подслушано, от чужих. Настоящая память только в семье.

— Мудрено… — Хлюп почесал затылок.

— Была бы у тебя семья, понял бы. Впрочем, хватит болтовни, поплыли смотреть, что там за Каменный мост и где дерево для плотины брать. Я ведь не как некоторые: в чужие воды не заплываю и твоего Каменного моста прежде не видал… — Бобрыч с громовым плеском нырнул и уже под водой проворчал словно бы самому себе: — Видать, и мне пришла пора на старости лет безумствами заняться.

* * *

Слухи о том, что Каркадил принялся строить дворец, встревожили Хлюпа. Конечно, от Каркадила всего можно ожидать, но ничтоже сумняшеся взяться за стройку, не проведя детальной разведки дна… Даже Каркадил должен был сообразить, что так не делается. Хотя слухи есть слухи, под водой они ничуть не достовернее, чем на суше. А когда информация проходит через Кривобока, то вместо правды непременно получится кривда.

В любом случае следовало разведать, что творится на дне родного озера.

Мог ли Хлюп еще неделю назад представить, что он вынужден будет пробираться крадучись, боясь попасться на глаза торжествующему недругу? И где — в Рыдоложском озере, где знакома каждая коряга на дне, всякий топляк, любая приметная мелочишка.

То, что увидел Хлюп, заставило его удивленно и возмущенно присвистнуть. Не соврал брехун Кривобок: действительно новый владыка, не желая жить ни в доме, сложенном из топляка, ни в норе, вырытой среди ила, принялся строить себе каменные хоромы. У самого Хлюпа с давних времен было устроено гнездо из мореного дерева — уютное и безопасное. Даже когда на озере работала гидрологическая экспедиция и на самом деле плавали там аквалангисты, никому в голову не пришло заподозрить, что не просто коряги свалены на дне, а дом выстроен. Да еще и долговечное получилось жилище, ведь вымокшее дерево на глубине не гниет. Конечно, дуба мореного у Хлюпа не было, не растет дуб по берегам Рыдоложи, но ему и мореной ветлы хватало. А тут… в самой глубокой части озера громоздилась куча камней, наваленных так, чтобы в середине образовалось подобие пещеры — или грота, как говорят натуры деликатные. На суше такая работа была бы не по силам даже могучему Каркадилу, но в озере на его стороне трудился закон Архимеда. Кто такой Архимед, Хлюп не знал, но уважал грека за то, что он облегчал подводникам работу. Но сейчас лучше бы Архимед приостановил действие закона: меньше было бы под водой безобразий, ибо дворец, воздвигнутый Каркадилом, был на редкость безобразен. Утешало одно: недолго этому угробищу поганить окрестности. Камень на дне, в отличие от дерева, недолговечен. Озера Рыдолож это утверждение касается сугубо.

А вот присвистнул Хлюп совершенно не по делу. Звук этот был отлично знаком всем обитателям озера, и он не прошел мимо внимания Кривобока. Среди нагроможденных кое-как валунов оставалось достаточно места для извивистой скользкой тварюшки. Там, при новом властелине, Кривобок и поселился.

Заслышав свист, Кривобок высунул рыльце из убежища и завопил так, что и человеческое ухо услышало бы:

— Тревога! Подлый Хлюп подкрадывается ко дворцу!

В глубине грота с сухим стуком повалились камни, и у выхода появился Каркадил. Даже днем на десятисаженной глубине достаточно темно, но Хлюп умел видеть в подводной тьме, так что враг предстал перед ним во всей красе. Водяной хозяин кроме положенных от природы хвоста и четырехпалых рук и ног может, если приспичит, вырастить вспомогательные конечности, и тут Каркадил постарался на славу. Были у него щупальца, каких на пресноводье ни у кого не сыскать. Сбоку топорщилась клешня, да такая, что старую щуку с легкостью распополамит. Плавники и колючие перья также присутствовали в чрезмерном количестве.

— Ага! — басово загудел Каркадил, воздев свой арсенал.

Инфразвуком Хлюпа было не напугать, а вот клешня ему очень не понравилась, поэтому Хлюп почел за благо ретироваться. Сначала он дернулся в сторону Рыдоложки, но вовремя сообразил, что не стоит демонстрировать противнику работы, которые проводит семейство Бобрыча. Каркадил, конечно, ничего не поймет, но может возмутиться, что бобры вторглись в его акваторию.

Хлюп развернулся и помчал к затопленному Горшку. Проломился сквозь камыши, но, оглянувшись, увидел, что Каркадил почти не отстает. Лишние конечности, в особенности клешня, ужасно мешали ему, но злость брала свое, помогая наращивать скорость.

Гоняться, выясняя, кто раньше устанет, можно было до бесконечности, и Хлюп решил рискнуть. По большой дуге он обошел отмель, бывшую недавно островом, и изо всех сил рванул обратно, но не к истоку Рыдоложки, а к пристани, у которой бездельно были пришвартованы катер и водный мотоцикл, к которым никто не прикасался с тех пор, как неутопимая блондинка неудачно покаталась наперегонки с Каркадилом. Сама несбывшаяся утопленница сидела в шезлонге на террасе, изящно вертела в пальцах высокий бокал с чем-то вкусным и поглядывала на водный простор с выражением одновременно скуки и опаски. Мокрый шлепок, с которым Хлюп с разгону впрыгнул в катер, заставил ее вскочить, испуганно вглядываясь.

Замечательная вещь — невидимость, жаль только, что абсолютной невидимости не бывает! Если тебя не ищут специально, не вглядываются, то пройдут в двух шагах, не заметив. Но от пристального взгляда укрыться невозможно; кто осознанно ищет, тот всегда различит, какую невидимость на себя ни напускай.

Хлюп забился под банку, надеясь, что любопытство красавицы не простирается так далеко, чтобы обшаривать катер. Он слышал настороженное дыхание блондинки, но шагов не было, — значит, подойти она боится.

Правильно боишься, детка, любопытство кошку сгубило.

Хлопнула дверь, раздались уверенные шаги двух человек, и голос владельца усадьбы произнес:

— Бобры, говоришь? А мне насрать, кто это, но деревья валить на моей земле не позволю. И я плевать хотел, разрешена охота или нет, а грызуна этого убью, как собаку.

«Ведь это он о Бобрыче, — подумал Хлюп. — Надо будет предупредить».

— Там кто-то есть, — прозвучал дрожащий голосок блондинки.

— Кто там может быть?.. — договорить олигаршику не дали, громкий скрежет прервал его слова. Днище катера вздулось, в пробоине показалась клешня. Она вспарывала двухмиллиметровый стальной лист, словно консервную банку, когда ее вскрывают, чтобы добраться до содержимого.

Хлюп отчаянно вжимался в угол. Что страшнее — показаться на глаза людям или пойти на расправу очумевшему Каркадилу? Но даже сейчас, на волосок от гибели, Хлюп не мог не восхититься тупой могучестью врага. Вот уж действительно: сила есть — ума не надо.

Грохнул выстрел, за ним второй. Полетели ошметья клешни. Остаток клешни дернулся и исчез. В дыру хлынула вода.

— Это тоже бобры? — хрипло спросил олигаршик.

Охранник наклонился, пошарил в воде, пытаясь вытащить осколок клешни.

— Слизь какая-то, — сказал он. — А резали явно ножницами по металлу.

Все-таки хорошо, что есть у водяных хозяев особенность, позволяющая не попадаться людям. Случится несчастье, потеряет собрат Хлюпа конечность, настоящую или выращенную, а то и попросту погибнет, — умершее тут же растечется слизью. Вроде бы только что клешня с легкостью кромсала нержавеющую сталь, а вот уже нет ничего, последние комки слизи расходятся в воде. И никакие палеонтологи никогда не найдут ни костей, ни зубов, ни иных останков. Нет их, одна вода осталась.

— Не могу понять, кому это понадобилось… — проговорил криминальный авторитет, разглядывая покалеченный катер. — Они, что ли, думают меня напугать? Я их сам так напугаю, в новых штанах хоронить придется.

«Четыре генерала труп его несли, а тридцать три капрала портки его трясли», — чуть было не подпел Хлюп, но вовремя прикусил язык. Хотя все равно ничего бы люди не расслышали, не умеют они слушать.

— Катер испортили, сволочи. Не утонет он, часом?

— Не, тут мелко. На дно сядет.

Когда люди ушли, Хлюп выбрался из полузатонувшего катера и вдоль берега тихонечко и сторожко почапал к речке. Бобров у Каменного моста не было, да и где бы они там прятались? Зато плотина была почти готова. Тополевые стволы, которые Бобрыч без зазрения совести свалил на приватизированной территории, уложены поперек русла. Вода просачивалась между стволами, но уже можно видеть, что со стороны озера уровень воды пусть совсем немного, но выше, чем за плотиной.

Оставаться в озере было неуютно, да и купальня после бегства Кривобока уже не казалась надежным местом, поэтому, хотя день был в самом разгаре, Хлюп направился к бобровой запруде предупредить Кастора, что олигаршик собирается устроить на него охоту.

Старый бобр был недоволен, что его разбудили среди бела дня, но сказал, что по поводу охотников он в курсе и под выстрел не полезет.

— Плотина, считай, выстроена, осталось забить пазы ветками и замазать илом. Завтра к утру все будет готово, а к вечеру получишь свои полвершка, — Бобрыч сморщился, обнажив желтые зубы, и добавил: — И чего тамошний бандюган из-за тополей волну гнать начал? Хуже выдры, право слово. Дрянное дерево — тополь: непрочное, гниет быстро и невкусное. Вроде бы лиственное, а кора смолой приванивает. Я бы на месте того дурака спасибо сказал, что тополя свели: может, вместо них что дельное вырастет… — Бобрыч помолчал немного и спросил: — А ты небось хочешь передневать у нас?

— Было бы неплохо.

— Нет, плохо. Забыл, что наши народы враждуют?

— Плохо, что враждуют. Что нам делить? Мне твоя вода не нужна, с нею только лишние хлопоты. Я бы и купальню вам отдал, но там строиться несподручно.

— А то, что ваши бобрят хватают, это как?

— Так это ж дурни вроде Каркадила. Ненавидят они, если у кого из водных жителей теплая кровь. Щука тоже малышей хватает, так вы бьете щуку, когда она в вашу воду заплывает. Так и Каркадила бейте, а меня-то за что? Я в жизни ни одного бобренка не тронул, я и людей не топлю, нет мне в том радости.

— Это я понимаю. С тобой у нас доброе соседство, а Каркадила как бить? Клешню ему отстрелили, так ведь новая вырастет.

— Побьем, — уверенно сказал Хлюп. — Немного осталось. Дождя бы еще…

— Дождя не обещаю, разве морось какую, а плотину этой ночью доделаем. А ты, это, днюй. Там затончик есть от хатки в стороне, там и днюй. Вечером вместе поплывем плотину достраивать.

Дневать в бобрином затончике было крайне неуютно, но зато безопасно. А к утру плотина была достроена. Хлюп даже позавидовал главе дружной бобриной семьи. Одни забивают пазы ветками, другие намазывают сверху ил и глину. Сам Бобрыч сплавал к тополевой аллее, где позаночь брали древесину, и сказал, что владелец участка сидит в засаде с ружьем.

— Пусть сидит, комары тоже кушать хотят. Нам эти тополя больше без надобности, плотина готова.

Плотина получилась загляденье, жаль, что недолговечна: или люди порушат, или течение; все-таки озеро не малое и не позволит, чтобы его подпирали глинобитным сооружением.

А вот дельного дождя не случилось. С утра покапало, но несерьезно, а потом и вовсе разъяснелось. Оно бы и ничего, озеро неплохо наполнялось за счет окрестных ручьев, но Бобрыч, умевший чувствовать погоду, сказал, что завтра будет тепло и солнечно, а это значит, что люди, истосковавшиеся по солнцу, хлынут на пляж. Особенно молодежь, по летнему времени бездельная. А вслед за приехавшими купальщицами выйдет на охоту Каркадил.

Больше всего не хотелось Хлюпу, чтобы в его озере завелась русалочья напасть. И прежде случалось, что народ тонул ненароком, больше по пьяному делу, но всех утоплых Хлюп заставлял всплыть на поверхность, где их подбирали и хоронили по человеческому обычаю. Но ежели Каркадил заразит озеро снулыми девками, то вычистить его будет невозможно. И люди, и водяной народ знают такие проклятые места и стараются держаться от них подальше.

В любом случае надо было спешить. Крайний срок — утро погожего дня.

И Хлюп решился на небывалую авантюру.

Незадолго до рассвета Хлюп пробрался к пристани, где стоял на приколе одинокий аквацикл. Покалеченный катер был вытащен на берег, хотя ремонтные работы еще не начинались: то ли не смогли сразу найти мастера, способного залатать рваную дыру, то ли он не успел приехать.

Хлюп забрался в катер, заткнул дыру какой-то тряпкой — кажется, это был тент от солнца, — затем принялся спускать катер на воду. Сравниться мощью с Каркадилом Хлюп не мог, прогрызть дыру в стальном днище ему не удалось бы, но стащить катер на воду — дело сбыточное, тем более что катки, с помощью которых его вытягивали на берег, остались на месте. Через пятнадцать минут катер закачался в нескольких шагах от берега. Вода щедро просачивалась сквозь плохо законопаченную пробоину, но покуда суденышко на волне держалось.

Изо всех сил загребая ногами и хвостом, Хлюп принялся толкать глубоко осевший катер на середину озера. Массивная была штука и неповоротливая, если буксировать ее без помощи мотора. Спрашивается, кому мог понадобиться на небольшом озере шестиместный морской катер со стальным корпусом и запасом хода в шестьсот километров? Понты, всюду понты… Интересно, согласился бы теневой олигаршик, чтобы ему прислуживали юные утопленницы? Тоже ведь понтовая была бы шутка.

Хриплый вопль нарушил утреннюю тишину. По причалу, размахивая ружьем, метался владелец катера и всего остального прибрежного хозяйства. Видимо, возвращался с неудачной охоты на Бобрыча и вдруг увидал разор и поругание.

— Какая щука это сделала? — донеслось к Хлюпу.

— Я не щука и вообще не рыба, — пробормотал Хлюп и удвоил усилия. Грохнул выстрел. Картечь, заготовленная на Кастора Бобрыча и его присных, безвредно хлестнула по воде.

Вода уже не сочилась, а хлестала через пробоину. Еще пара минут, и плавание закончится на дне озера.

На помощь хозяину торопились уже не один охранник, а четверо. Видать, полуолигарх изрядно обеспокоился таинственными нападениями. Но ни один из телохранителей не смог обогнать владельца усадьбы, который в очередной раз сумел доказать, что недаром выжил в смутные девяностые. Бросив карабин, олигаршик метнулся в дом и через полминуты объявился с ружьем для подводной охоты. Понял, видать, что лупить по воде из винтовки — самое бесперспективное занятие.

Еще мгновение — и, оседлав аквацикл, олигаршик ринулся в погоню за катером. При этом он непрерывно и весьма энергично поминал мать террориста, угнавшего катер.

Ни у кого из родичей Хлюпа матери не было; родятся хозяева рек и озер исключительно от сырости и подводного неустройства. Не имелось матери и у Хлюпа, так что олигарховы заклинания на него не действовали. А вот попасть под гарпун не хотелось. По счастью, катер уже достиг нужной точки. Хлюп одним рывком выдрал тряпку, и без того уже ничего не закрывавшую, и спешно бросился прочь от тонущего суденышка. Катер черпнул бортом раз и другой. Дверцы, рундучки — все было распахнуто, ничто, кроме обивки, не держало катер на плаву, и посему, набрав воды, катер быстро затонул. Падал он, конечно, не на дворец Каркадила, но очень от него близко.

— Полундра! — возопил бдительный Кривобок, и никто не мог бы сказать, чего больше в этом крике — ужаса или изумления.

Задней парой глаз Хлюп видел, как в проеме дворца появился Каркадил и, разинув зубастое хайло, уставился на сцену кораблекрушения.

Вода не любит резких движений, в ней все происходит плавно и торжественно. Должно быть, так затонувшая субмарина падает на дно Марианской впадины.

Океанологи говорят, что в Марианском разломе земная кора истончена до предела, и вряд ли на Земле бывали и впредь будут большие глубины. Почти то же самое говорят гидрологи о дне Рыдоложского озера. Невеликая глубина двадцать пять метров предельна для Рыдоложи, и если выпадет дождливый год, когда Горшок скрывается под волнами и узкая Рыдоложка не способна эвакуировать всю воду, то дно может не выдержать. На долгом Хлюповом веку такое было четыре раза. Нонешний год выдался дождливым, хотя никакой катастрофы не ожидалось. Горшок был затоплен, но верхушки камыша торчали над водой. Но уже вторые сутки, как перекрыта Рыдоложка, и воде стало некуда деваться. Неумный Каркадил, не осуществив никаких изысканий, нагромоздил в самых опасных местах кучу тяжелых валунов, среди которых и поселился. И наконец последняя соломинка — стальная, шестиместная — веско ударилась о многострадальное дно.

Хлюп видел, как страшно изогнулась ровная прежде поверхность. Тяжкий гул разнесся над озером. С этим ревом в стародавние времена выходил из подземных глубин преисподний зверь каркадил, искайяй, кого поглотити.

Черный провал исказил дно, оттуда пахнуло ледяным холодом подземных рек, а затем влага из переполненного озера, закручиваясь тугим водоворотом, устремилась в понору. Самозваного Каркадила, воспарившего над дворцом, чтобы вершить суд и расправу, закрутило, словно щепку в весеннем ручье, и ненасытная пасть поноры заглотила его, разом доказав, сколь ничтожен любой самозванец по сравнению с истиной силой.

Водный мотоцикл, захлебываясь треском мотора, кружил в водовороте, медленно сползая в воронку. Наездник, отшвырнув никчемное ружьишко, вцепился в руль, стараясь удержать машину на плаву и самому не грохнуться в круговерть, спасения откуда уже не будет.

Хлюп, упираясь и цепляясь всеми конечностями, что были у него, отползал по той части дна, что покуда сохраняла устойчивость. Неподалеку, по-червячьи извиваясь, полз Кривобок. Гаденыш, родившийся в Малашкинской купальне, прежде в озере не бывавший и не знавший о нем ничего, кроме страшных сказок, первым почуял опасность, а изощренный инстинкт подсказал, что лишь у самого дна, где течение не такое стремительное, можно удержаться и не быть снесенным в алчную пасть.

Вода в озере стремительно падала. Обсох на три четверти залитый пляж, остров Горшок показался из-под воды, словно и не тонул никогда. Рыдоложка остановилась, и плотина, выстроенная семейством Бобрыча, осталась среди безводия, как напоминание о недавнем потопе. Казалось, еще немного — и озеро будет выпито нацело, лишь черная понора, уводящая в глубины и пропасти земные, останется зиять посреди сухого места. В конце концов, есть же на Новгородчине в самых здешних местах озеро Сухое, что каждый год по осени проваливается под землю, оставляя после себя бездонную дыру, а весной вновь наполняется талыми водами.

Но на Рыдоложи все иначе. Каркадил явился, заглотил что сумел — и сгинул. Затонувший катер повалился набок, но остался на дне, указуя всем понимающим, где в древних преданиях кончается правда и начинается поэзия. Ведь и боярин Репнин не был проглочен заживо, хотя его шестивесельный ял поменее будет, чем шестиместный морской катер. А вот одинокого пловца, вздумавшего в недобрый час выплыть на середину озера, быстро затягивает в пучину, не позволив несчастному даже возопить перед смертью.

Современный аквацикл тоже оказался не по зубам подземному диву, и теневой олигаршик усидел на нем в ту пору, когда его крутило в водовороте. Теперь несостоявшийся владелец озера гнал аквацикл к пристани, мечтая поскорее навсегда уехать отсюда куда угодно: в глушь, в Саратов, на Бермуды, в Шотландию к озеру Лох-Несс — туда, где будет не так страшно, как посреди здешней идиллии.

Недра успокаивались. Смолк подземный гул, исчезло течение, остатки взбаламученного ила оседали на дно. Опасность миновала. Если бы Хлюп умел потеть, он бы с облегчением отер со лба выступивший пот. А так оставалось перевести дух и с облегчением взбулькнуть.

— Хозяин, вы живы! Какое счастье! Я так рад!

Ну конечно, Кривобок уже тут.

Хлюп ухватил вьюна за кончик хвоста и поднял над водой. У кого угодно Кривобок выскользнул бы из рук, но у озерного хозяина хватка цепкая, Кривобок мертво висел, даже не пытаясь рыпаться.

Проглотить, что ли, мерзавца? Да ну его, противно. Желудка у Хлюпа нет, но расстройство можно заработать запросто.

Хлюп размахнулся и зашвырнул предателя на берег. И лишь потом сообразил, что совсем недавно его самого так же швырял самозванец. Ничего, доползет до первой лужи, а там пусть убирается, куда хочет. А ежели, падая, ребро ненароком зашибет, то он и без того Кривобок. Может, его выправит слегка.

Уже у самого берега Хлюп увидал Бобрыча. Старик прятался среди кувшинок, стараясь, чтобы с берега его не заметили сбежавшиеся на шум люди.

— Ты что здесь делаешь?

— Как — что? Должен же я посмотреть, каков есть в Рыдоложском озере зверь каркадил.

— И как, посмотрел?

— Посмотрел. Такое не забудешь. Теперь внукам расскажу, они тоже помнить будут.

Бобрыч высунул из воды голову, осторожно подышал, затем нырнул и твердо произнес:

— А теперь скажи, что там на самом деле было? Простыми словами скажи, чтобы всякому лещу понятно.

— Что же, — согласился Хлюп, спешно припоминая слова, подслушанные четверть века назад, когда на озере работала гидрологическая экспедиция, — можно и простыми. Тут под нами лежат толщи мергелей и известняков Юрского, никак, периода, и вода промыла в них систему карстовых пещер. Пещеры полностью залиты водой, и потому никто из наземных в них не бывал. А там, в глубине — реки, ручьи, озера… Ты жаловался, что Молога обмелела: прежде баржи ходили, а теперь плоскодонка на мель садится. А ты сам знаешь: если где чего убыло, то в другом месте столько же прибыть должно. Вот там, в подземельях, вся вода и обретается, что прежде поверху шла. Вообще-то, нижняя вода с верхней не мешаются, но иной раз наша вода вниз прорывается, а глубинная — к нам. Такое сейчас и было. А больше там ничего нет, никакого каркадила. Хотя глотает он за милую душу, без разбора, всех, кто попадется.

Бобрыч вжал голову в плечи.

— Получается, мы все как водомерки, что наверху бегают и не знают, какая глыбь под ними.

— Получается так.

— Слушай, а неприятель твой, которого туда затянуло, назад не выплывет?

— Не должен. Течение страшенное, и понору завалило.

— У всякой реки, хотя бы и подземной, устье есть. Куда-то она впадает.

— Есть и устье. Рассказывают, что здешние подземные реки в Волгу вытекают, где-то возле Череповца. Дотуда верст триста будет. За это время кого угодно о камни изотрет, одна муть останется. А хоть бы он и живым выплыл, там свои хозяева есть. Волжские — народ суровый, с самозванцами у них разговор короткий.

Лест

В тесной башке Леста своих мыслей не было, были только недоумения и невнятные воспоминания о былом. Былое — это то, что не с ним, а с теми, кто был до Леста. Их много было, всех не упомнишь, башка маловата. Одни жили в лесу — это такой большой сквер, другие в озере — это вроде фонтана, но каскад в нем выключен, хотя вода не спущена. Еще были домовые, которые, как и Лест, жили в домах, но на Леста ничуть не походили, а скорей на крыс или, что уже вовсе неприлично, на людей. И конечно, были тролли, они и сейчас живут под мостом; все, что Лест помнит, он узнал от них.

Тролли, болтуны известные, говорили, что прежние и сейчас где-то есть, но в городе, где жил Лест, они не встречаются. В городе кроме Леста и троллей обитает еще всякая бессловесная мелочь: крысы, гремлины, кошки и прочая шелупень. Все они кормятся около людей. Лест презирал их за это и внимания старался не обращать. Люди — иное дело: город выстроили они, так что хочешь не хочешь, а внимание на них обратишь.

Люди, как и Лест, живут в домах, но не просто так, а в особых отнорках, которые называются квартирами. Лест в квартиры даже не заглядывал — брезговал. Жил на чердаке, в подвале, а больше всего — на лестнице. Потому и звался Лестом.

Еще в доме был лифт, да и не один, а по одному на каждый подъезд. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд. Лифт штука шумливая, но смысла в его рычании еще меньше, чем в кошачьем мяве. Лифт как бы живой, но не совсем, он вроде плесени, а верней — глиста. Только глисты внутри человека живут, а лифт снаружи. Но так же точно здоровье сосет, и потому народ в городе, тот, что на лифте ездит, подвержен всяким хворям.

Предки, о которых рассказывали тролли, были очень разными, и каждый имел свои дела и заботы. Леший лес оберегал и играл с соседями в карты на зайцев и белок. Полевик хранил межу и сражался с зерновой молью. Водяной рыбой заведовал и командовал утопленницами. А то оставь их без присмотра — избалуются вконец. У домового — так целое хозяйство: и в доме, и во дворе. Прежде дома были маленькие, и приходилось следить, чтобы лифт там не завелся. Во дворе, кроме крыс, немало всякого скота по стойлам, за всеми пригляд нужен. Конюшня тоже в ведении домового, он лошадям гривы расчесывает, а которая не ко двору пришлась — напротив, в колтун запутает, хоть ножницами выстригай. Банники и овинники, кикиморы и шишиги — все при деле состоят. А у Леста какие дела? Никаких у него дел, никчемушный он.

Днем Лест по большей части спал, ночью таращил глаза, скрипел каменными ступенями, тени пускал и шорохи. Зачем? А кто его знает. Иной раз заставлял пустой лифт ездить с этажа на этаж, громко хлопать дверями. Люди просыпаются, недовольно бормочут: «И кого принесло среди ночи?» А никого не принесло, это Лест скучает.

Люди в квартирах живут разные. Одни как головешки, долго тлеют, а как дотлел — и нет его. Другие запоминаются, кто плохим, кто хорошим. Откуда Лест про головешки знает, он и сам не может сказать. Может, подслушал где… Рядом с людьми жить — и не такого наслушаешься.

Квартира на шестом этаже чаще других не дает соседям спать, хотя всего-то там обитает три человека, а гостей не бывает вовсе. Но старший из жильцов чуть не каждый день приходит в свой отнорок качаясь, после чего начинается то, что люди называют безобразиями. Мужчина рычит и орет невнятно, наподобие лифта, женщина плачет и кричит: «Караул!» — мальчишка… прежде тоже плакал, теперь молчит. Но и он в безобразиях участвует.

Грохает дверь, мальчишка в одних трусах выскакивает на лестничную площадку. Перепрыгивая через две ступеньки, бежит вниз. Следом вываливается отец. Он в драных трениках и майке. На ногах тяжеленные ботинки, какие выдают заводским для работы в горячих цехах. А у него и нет других, он в этих всегда ходит. В руке кухонный нож, чего прежде, кажется, не бывало.

— Убью стервеца! — загрохотал по ступенькам вслед за сыном.

Мальчишку ему не догнать, но ведь на улице холодно. Еще не зима, но порядком примораживает, и в воздухе порой кружат первые снежинки. А мальчишка босиком и в одних трусиках.

— Убивают! — мамаша тоже объявляется на лестнице. На ней ситцевый халатик и шлепанцы. Жидкие волосы всклочены, глаз заплыл, грозовая опухоль расплывается на пол-лица. — Спасите, убивают!

Соседи привыкли к таким вещам и носа наружу не высунут. А знали бы, что мужик сегодня при ноже, так тем более никто бы не пошевелился. Своя шкура дороже.

А Лесту что? У него шкуры нет, ему дрожать не за что. Зато мальчишке на улицу нельзя. И Лест, стряхнув оцепенение, разворачивает каменную лестницу задом наперед.

Теперь мальчишка бежит наверх и встречается с разъяренным отцом почти что нос к носу. Вот только между ними лестничный пролет, все шесть этажей, или сколько их осталось. Угодно — сигай вниз головой, если она у тебя еще меньше, чем у Леста.

Мужчина хрипит матерно и, развернувшись, бежит наверх. Нож по-прежнему зажат в кулаке.

А ведь оттуда, путаясь в шлепанцах, спускается мамашка. Как бы муженек сдуру не прирезал ее.

Бетонные ступени со скрипом проворачиваются под шлепанцами. Теперь женщина станет бегать кругами: три этажа вверх, три вниз. Прекрасная штука эта лестничная площадка, и оба марша ведут только наверх. В жилых домах так умеет делать один Лест. Квартиры на площадках безответны: кричи, звони, молоти кулаками — за дверями никого нет.

Папаня бежит уже с одышкою. Тут сам виноват: меньше пить надо, больше спортом заниматься. Шнурки от рабочих ботинок волочатся сзади, наступить на них — одно удовольствие.

Хрясть! — мордой о ступеньки. На лбу ссадина, глаз быстро заплывает, скоро будет не хуже, чем у супруги. Такое называется «асфальтовая болезнь». А почему асфальтовая? Асфальта тут нет, лестничная это болезнь.

— Теперь точно убью, — почти спокойно объявляет глава семьи и нажимает кнопку лифта. Лифт ворчит недовольно, но двери раздвигает.

Проехав два этажа, отец выскакивает из лифта, стремясь наперерез сыну. Когда на этот раз они видят друг друга, между ними не только пролет, но и три этажа разницы, будто папаня не в ту сторону ехал.

Бежать больше мочи нет. Оба, отец и сын, из последних сил кидаются к лифту. Лифт рычит, но двери отворяет, пропуская пассажиров. Папаша едет вниз, мальчишка наверх.

Людям кажется, что лифт штука простецкая, состоит из кабины, шахты и рычальной машины, которая также называется подъемно-транспортным оборудованием. На самом деле лифт один на весь многоэтажный дом, а может, и того пуще — один на весь город. Этакий полип, состоящий из множества шахт, кабин и приспособлений для рычания, проросший во всякий высокий дом. Если Лест прикажет, в одном подъезде может и две кабинки оказаться. Главное, чтобы они не столкнулись между собой.

Мужчина проезжает первый этаж, двери разъезжаются в подвале, куда, кажется, шахта и вовсе не ведет. Хищным зверем мужчина вырывается наружу, чиркает лысиной о низкий потолок. Теперь и там кровавая отметина. Выматерился как следует, но даже это средство от наваждения не спасло. Хотел было на ощупь пробираться к выходу, но вспомнил, что там снаружи замок висит, чтобы не проникали на ночевку бомжи. Рванулся назад, в последнюю секунду успел сунуть руку в закрывающиеся двери. Лифт злобно взревел, хотел откусить недисциплинированную конечность по самый локоть, но не осилил и нехотя открыл дверь. Мужчина не глядя ткнул кулаком в верхнюю кнопку.

Мальчишка ехал наверх. Девятый этаж, пятнадцатый, сороковой… Откуда столько в девятиэтажном здании?

Лифт дернулся и пошел вбок. Люди, даже работники «Завода подъемно-транспортного оборудования», в том числе мальчишкин папаша, не подозревают, что лифт умеет ездить не только вверх-вниз, но и в стороны. А он умеет… разумеется, если Лест захочет.

Ехали долго — то вверх, то еще куда-то. Наконец табло над кнопками высветило сто двадцать первый этаж. Двери раздвинулись, мальчик шагнул наружу. Здесь была смотровая площадка, пустая в это время суток. Охнув, мальчишка судорожно вцепился в перила. Внизу, сколько видит глаз с этой непредставимой высоты, сиял океан огней. Дома, проспекты, арки мостов или, быть может, путепроводов. Свет реклам, фары машин — все сливалось в единое сияние. Где могло такое быть, не знал даже Лест. А лифт и вовсе ничего не знает: возит, куда прикажут, — вот и все его обязанности.

Теплый ветер взъерошил волосы. Вместе с ветром принеслись незнакомые запахи и чуть слышный шум города. Хотелось крикнуть что-нибудь, но мальчишка понимал, что самый громкий крик погаснет, не пролетев и пяти этажей, и потому просто смотрел, захлебываясь пряным воздухом и медленно продвигаясь по краю площадки.

На тринадцатом этаже лифт застопорил. До этого он катался во все стороны и разве что на голову не становился. Мужчина, придя в бешенство, колотил по кнопкам рукояткой ножа и добился-таки своего: лифт затормозил, мигнул на табло числом тринадцать и вывалил неприятного пассажира на керамзитовую засыпку незнакомого чердака. Глава семьи осторожно поднялся. Это сберегло его макушку от знакомства с чердачным перекрытием. Двери лифта за спиной не было. Вернее, была — железная, с мощным амбарным замком на приваренных петлях. Скорей всего, за этой дверью скрывался рычально-подъемный механизм. На чердаке было темно и холодно, в маленькое оконце проникал смутный уличный свет и залетали редкие снежинки. Обхватив себя руками, мужчина отправился искать выход. Нашел довольно быстро: еще одну железную дверь, запертую с той стороны. Принялся кричать, бить каблуками и ножом, но даже самый вычурный мат ничем не помог.

«А ведь насмерть замерзну», — мелькнула первая трезвая мысль.

Принялся искать местечко потеплее. У самой стены нашел оборотку парового отопления. Две трубы и переходник между ними чуть торчат из керамзитовой засыпки. Ладонями начал отгребать керамические гранулы. К самым трубам не прижмешься — жгутся, но рядом вырыл теплую нору, примостился там и, утомленный водкой и беготней, провалился в забытье, что называется у пьянчуг сном.

Утром предстояло вновь шуметь, стучаться в запертые двери. На этот раз бессонная охрана услышит его вопли и явится на помощь, после чего начнутся новые мытарства, когда станут с него строго спрашивать: кто таков, а также каким образом и с какой тайной целью проник он полуодетый и с ножом в руках на территорию режимного объекта.

А сейчас он спал и снов своих не помнил.

Обойдя по кругу смотровую площадку, мальчишка увидел раскрытые двери лифта. Все было понятно. Мальчишка зашел внутрь, лифт, не дожидаясь нажатия кнопки, закрыл двери и поехал. Кружил чуть не полчаса, наконец остановился на площадке шестого этажа. Дверь квартиры настежь — заходите, люди добрые. Дома никого: как выбежали жильцы из квартиры, так все и осталось.

Мальчишка притулился на кровати, обнял подушку. Отец вернется, всыплет горячих, но ведь не до смерти. Поостынет небось да и вытрезвеет. С этой мыслью уснул. Снился ему незнакомый сияющий город.

— Убивают!.. — безголосо сипела мать, в семисотый раз преодолевая подъемные лестничные марши. И вдруг — вот она, родная квартира, дверь нараспашку. Вбежала, огляделась: сын спит, свернувшись калачиком на неразобранной постели. Мужа нет… И куда его занесло?

Сына будить не стала, прикрыла старым пледом — вот и хорошо. Дверь закрыла на собачку, чтобы муж, когда вернется, не мог войти незамеченным и натворить бед. Не снимая халата, повалилась в постель и тут же заснула тяжелым безысходным сном. Снилось, будто она молодая, сына, еще не родившегося, носит в себе. И муж молодой. Хороший человек, добрый; если и бьет, то не по животу.

Все спят, только Лест пялит глаза, думает: кто он? Зачем? И какая тому причина?

Не ко двору

— Это еще что за дела? А ну брысь отсюда, тебе здесь не место!

Шурка, увидав трехвершкового мужика, словно нацело состоящего из оческов льна и непряденой шерсти, ойкнула и прижалась к теплой лошадиной морде.

— Ага, струхнула? То-то! Узнала, кто я такой? Я здешний хозяин, а ты в мои дела путаться вздумала. Дуй отсюда, пока я добрый, полезай к бабке на печь и носа оттуда не кажи.

— Я давно на полатях сплю с большими ребятами, — упрямо сказала Шурка, — а отсюда уйти не могу, потому что это моя лошадка.

— Это не твоя лошадка, а скотина паршивая. По ней давно живодерня плачет. Не ко двору она здесь пришлась, понимаешь? Я ей гриву колтуном запутал, а ты что сделала?

— Расчесала.

— Кто тебе позволил?

— Я сама.

— Тебе самой спать надо ночью, а не в конюшне командовать. Отойди подобру-поздорову.

— Зачем тебе моя лошадь?

— Я на ней полночи скакать буду. Загоняю так, что будет лежать без задних ног.

— Не пущу.

— Ну все, девка. Лопнуло мое терпение.

Овинник выпрямился во весь свой рост и вдвое против того и вдруг рассыпался на дюжину длиннохвостых крыс. Крысы с писком носились вокруг ног, одна вбежала по паневке и вцепилась Шуре в волосы. Шурка ойкнула и кинулась под защиту лошади. Та мотнула головой, ударила копытом — раз, другой и третий.

Крысы исчезли, вместо них вновь возник овинник. На лбу его вздувалась багровая шишка.

— Ты, шалая, на кого копыто подняла?

— На крысок. Она умная, знает, что на хозяина нельзя, а на крыс — пожалуйста. Это не ее вина, что ты в крыс обратился.

— Это мне решать, в чем чья вина. Я ее за такие дела волкам скормлю.

— А вот это неправда. Ты же овинник, тебе с волками дел иметь не можно.

— Тебя послушать, так ты все знаешь. А то, что лошадь не ко двору пришлась, ты не видишь? Она работать не сможет, и кормить ее нечем.

— Да ну, у батюшки сенной сарай под самую застреху набит.

— А то, что ему другую лошадь надо покупать и всю зиму беречь, ты подумала? Эту кобылу ледащую ему барышники обманом всучили. Съест она на целковый, а работы с нее на грош. Избавляться от нее надо, пока не поздно. Весной хорошего мерина не укупишь, сейчас надо.

— Поди, и эта откормится за зиму.

Шурка стояла, обхватив лошадиную шею, и не собиралась отступать перед овинником, которого мальцам бояться надо пуще огня.

— Кормиться-то она будет, а работы не дождетесь. Ты на копыта ее погляди, видишь, какие наминки? Уже гной сочится, а ты работы ждешь. Ей одна дорога — на живодерню.

— Я ее полечу. Дегтю корчажного принесу и буду копыто мазать.

Овинник усмехнулся.

— Ишь ты, коновалка нашлась!.. Дегтем она будет мазать. Есть средства и посильнее дегтя. Ну-ка двинься, дай поглядеть, как там можно копыто поправить…

О чем плачут слизни

Место казалось плотным, но Кика знала, какая прорва скрывается под ковром переплетшихся трав. Конечно, кто опаско ходит, тот пройдет, но девка с коробом клюквы за плечами шагала, не чая никакой беды, и, конечно же, вляпалась в самую хлябь. Оно и обошлось бы, девчоночка была худехонькая, а ивовые лапотки расшлепаны, что гусиная лапа. Этак можно через любую топь словно на лыжах пройти, но за плечами в щепном коробке лежало поболе пуда сладкой подснежной клюквы, и ягодный груз потянул девчонку вниз.

Даже теперь можно было выбраться из трясины, если не рваться на волю дуриком, а спешно скинуть ношу, притопить ее и выползать на волю, ломая дранковые бока короба и давя нежную ягоду. Но путница либо не сообразила, как можно спастись, либо просто не поняла опасности и пожалела портить тяжким трудом собранное добро. А через минуту уже было поздно выбираться: болото жадно вцепилось в добычу, и всякое движение только ускоряло неизбежный конец.

Болотная жижа по весне холодна: сверху может июнь жарить, а под моховой шубой прячется стылое воспоминание о декабрьской стуже. Потому и болотная ягода цветет позже всех иных.

Почувствовав, как ноги охватила липкая стылость, девчоночка закричала, но слабый голосок сорвался, крик получился неубедительный. Даже если услышит кто, то не помчится сломя голову на выручку, а лишь плечами пожмет.

Девчонка билась уже бестолково. Исцарапанные руки рвали податливую траву, вялые после зимы корешки. Им бы ухватиться за что-то стоящее — ни в жисть бы не выпустили, выволокли бы засосанное тело из трясины, да нет кругом ничего ни стоящего, ни стоящего. Болото…

Кика страсть не любила наблюдать последние мгновения утопающих, когда жидкая грязь силком лезет в горло, тина застилает взор, а предсмертный кашель рвет легкие, с кровью выплескиваясь наружу. Болото неторопливо и убивает неспешно, позволяя в полной мере прочувствовать происходящее. А Кике какая радость с тех мук? Деревенские, конечно, всякое болтают, но что их слушать? Ни один из них в прорве не живал и дела не знает. Люди только поверху ходят, оттого и глубины в их суждениях нет. А у самой Кики никто не спрашивал, нравится ли ей прохожих топить.

Не дожидаясь последних судорог, Кика рванулась к утопающей, обхватила длинными руками и потянула в глубину. Крик жертвы пресекся, залитый мутной водой. Пыталась ли утопленница сопротивляться или ее просто ломала предсмертная тоска, Кика не разобрала, недосуг было. И без того приходилось волочить не только саму девчонку, но и короб, так и не скинутый с плеч и ужасно мешающий. Еле управилась с такой-то работой. Втащила обмякшее тело в затинок, освободила от ненужной ноши, уложила поближе к огоньку. Синий болотный огонь почти не светит, и тепла от него что от лучины, а все с огнем уютнее. К тому же горит он день и ночь, успевая малость согреть тесный затинок.

Утопленница не дышала, и Кика, которой вовсе не интересно было возиться с мертвым телом, перевернула ее на живот и особым образом ударила между лопаток. Лежащая дернулась, горлом пошла пена, смешанная с грязью и илом. Все в порядке, значит оживет. Люди, пожалуй, девку и не откачали бы, а для Кики в том ничего сложного нет. Сейчас отплюется и задышит.

Лежащая застонала и открыла глаза.

— Ну что, — спросила Кика, — оклемалась?

Утопленница обвела безумным взглядом затинок. Кику она разглядела не сразу, а разглядевши, задрожала крупной дрожью и глаз уже не отводила. Оно и неудивительно: болотная жизнь никого не красит — вернее, красит, но в зеленый цвет. Кика шевельнулась, и девка немедленно подскочила, забилась в угол, поджав ноги, словно боялась, что Кика сейчас ухватит ее за лодыжки и утащит в самую глубь болота, в затинок. А чего бояться, когда уж давно в затинке сидишь?

— Спужалась? — поинтересовалась Кика. — А ты не пужайся, хозяйка я здешняя.

— Это ты меня утопила? — девушка наконец разлепила перемазанные илом губы.

— Утопла ты сама, а я тебя спасла. Кабы не я, лежала бы ты сейчас в ямине да торфянела потихоньку.

— Спасибо, тетенька.

— А ты не спасибай зря. Таким, как я, вовсе спасибо не говорят, мне ваше спасение без надобности. Давай лучше думать, к какому делу тебя пристроить.

— Тетенька, отпустили бы вы меня домой…

— Ишь, что удумала! — Кика усмехнулась. — Так я тебя не держу, дверь не заперта. Только учти, тута над головой илу семь сажен. Умеешь в иле плавать, так ступай.

— Что же делать-то? — девчонка, все так же сидящая в углу, глянула на Кику полными слез глазами. Не было уже в этом взгляде страха, одна глупая надежда.

— Вот и я думаю, что делать… — ворчливо ответила Кика. — Будешь со мной жить — станешь, как я, болотной хозяйкой.

— Я не хочу.

— Да кто ж тебя спросит, голубушка? На-ко вот, глони, — Кика достала из туесочка слизистый комок, протянула девушке.

— Что это? — утопленница плотнее вжалась в угол.

— Это, милочка, редкая вещь — слеза слизня. Как ты ее сглонешь, то память о прежней жизни тебе враз отшибет — и станешь ты мягкая да всему покорная, как тот слизняк. Тогда я тебя в кикимору переделаю, и будет нас тут две хозяйки.

— Я не хочу! — девушка затрясла головой.

— Не хочешь — не надо, — покладисто согласилась Кика, пряча драгоценную каплю. — Неволить не стану. Сиди тогда здесь. Ты рукодельству какому ни есть обучена?

— Обучена! — с готовностью заторопилась утопленница. — И прясть умею, и на кроснах ткать, и по канве вышивать могу…

— На коклюшках умеешь?

— И кружево всякое — на коклюшках и крючком…

— Крючком — это как? — заинтересовалась Кика.

— Просто это, просто! Я хоть сейчас научу, у меня и крючок с собой!

Девушка добыла откуда-то тонкую железку, приняла от хозяйки клубок тонко спряденных зеленых ниток, принялась споро вязать, поясняя, что и как делает:

— …крючком сквозь петлю нитку-то тащу… а тут — разом две. А можно одну нитку сквозь две петли, вот оно и закружавится…

Кика наблюдала за работой, молча кивала головой. Тому, кто всю жизнь рукодельничает, переспрашивать не нужно, он с первого взгляда науку перенимает. Потом спохватилась, сказала:

— Хорошо, ластонька, ловко у тебя выходит. Только давай сперва у огня пообсушись. Это мне, жабочке болотной, сырость на пользу, а тебе поберечься надо — простудишься не ровен час.

Верно, молодая утопленница устала бояться, потому что безропотно сняла сарафан, развесила его перед огнем, сама укутавшись полушалком, который Кика связала из клочьев линялой волчьей шерсти, набранной по весне на родном болоте. Нет лучше средства от простуды, чем волчья шерсть, недаром волк, покуда шкура цела, никогда не простужается.

Девчоночка отогрелась, и ее с ходу сморил сон, что порой нападает на человека, глянувшего в лицо жутковатой гибели. Иной, избежав опасности, по трое суток не спит, а другого сон валит, что топором. Кика притушила огонь — и без того в затинке натоплено, как и зимой не бывает, — прикрыла девчонку второй шалюшкой, а сама всю ночь просидела, разбираясь с плетеным кружевом, что выходило из-под стального крючка. Крючок понравился, хотя Кика не любила металла. Но это не беда, можно самой смастерить из птичьей косточки — еще и лучше будет.

Кика, как и все ее племя, спать не умела и под утро выбралась наружу: набрать свежей тины и гусиных яиц на завтрак. Гуси как раз начали обустраивать гнезда, и Кика разорила одно, зная, что гусыня покричит сердито, а потом снесет новые яйца.

Вернувшись домой, увидала, что девушка проснулась и сидит за работой. Была она уже переодета в свое, а шалюшку аккуратно сложила. Такое дело Кике понравилось. Захотелось утешить бедняжку, сказать что-нибудь ласковое, но что можно сказать живому человеку, запертому в затинке?

— Ничего, девонька, привыкнешь. Ты, я вижу, работящая, а работящей везде хорошо. Не пропадешь.

Девчонка глянула затравленно и ничего не сказала. Видно было, что у нее на уме, но просьбишка осталась невысказанной.

«Ох, чует сердце, не привыкнет она, — подумала Кика. — Зачахнет девчонка, как пить дать. Может, надо было силком ее заставить слезу сглонуть? Или сейчас окормить?..»

Ничего не придумавши, Кика занялась обедом. Поела сама и девчонку поесть заставила, ничем не окормивши. Потом вдвоем уселись за работу — прясть, а то готовым ниткам уже конец виден был.

Тину прясть девка не сумела, пальцы не те. Вроде бы и тоненькие, и ловкие, а зеленые пряди размазываются слизью, не желая скручиваться в нить. Пришлось прясть самой, а помощнице отдать плетение. Та послушно делала все, что ни прикажут, на вопросы отвечала кротко и коротко, сама вопросов не задавала.

— Чего ж ты не спрашиваешь, зачем рукодельничаем? — не выдержала Кика.

— Зачем зря спрашивать? Работа и есть работа, ее делать надо.

— Хе!.. Моя работа не простая. Вот, смотри! — Кика отворила окошко, указав рукой наверх.

Окошко в затинке не простое, выходит оно в липкую, непроглядную мглу, но видать сквозь него далеко и ясно, словно в подзорную трубу. Хочешь — нижнее царство разглядывай, хочешь — на волю выгляни. И видно все, и слышно, только потрогать нельзя. И еще, всего обзора — не дальше болота. В своем царстве Кика хозяйка, а на чужое и глядеть не моги.

На этот раз окошко открылось из-под низу. Густой ил казался полосами тумана, комья торфа висели среди болотной жижи, словно черные клубы дыма. И лишь задавленный родничок на самом дне струил ледяную воду, омывая волшебный Стынь-камень. Плывун вогнутым небом нависал над головой, ограничивая кругозор.

— Красиво? — с гордостью спросила Кика.

— Страшно.

— Это потому, что ты еще не привыкла. Времечко пройдет, любоваться будешь — не налюбуешься. А работа моя — вон она, над головой. Плывун, думаешь, сам по себе стелется? Это же ковер болотный, его соткать надо. Слепому глазу в нем видны только белые корешки да зеленый мох, а на деле все это нитки, которые я спряла. Зеленые — из тины, белые — из пушицы. Придет срок, будем пушицу собирать. Ее прясть легче, у тебя получится. А на окна болотные, на няши да чарусы самое тонкое кружево плетем, только малому куличку пробежаться. Плывун присмотра требует, заботы и починки. День пробездельничаешь, глядь — коврик и расселся. Получится не болото, а безобразие. Не пройти и не проплыть. И я без дела, и людям без пользы — один комариный звон. Потому и стараюсь. Вон видишь дырищу? Это ты ее просадила, когда с тропки сбилась. Там работы на всю весну хватит.

— Не нарочно я, — ответила девушка, глядя на зеленоватое пятно, за которым угадывалась воля. Глаза который уже раз за эти два дня медленно наполнялись слезами, прозрачными, как волшебный комок, дарующий беспамятство. Впрочем, давно известно, что у женского полу глаза на мокром месте посажены.

— Не реви! — строго прикрикнула Кика. — Вашим слезам веры нет!

— Я н-не реву… — всхлипнула утопленница. — Просто по солнышку взгрустнулось…

— Отвыкай. Солнышко не про нас. Оно там, а мы тут, в тенечке. У него свое дело — ягоду растить, а у нас свое — моховой ковер штопать. Эвон, гляди, кто-то болотом прется — зыбун так ходуном и ходит. Каждый след — считай, дырка в ковре. Я бы такого ходока своими руками на дно утянула. Давай-ка поглядим, что за невежа…

Кика огладила ладонями чешуйчатое окошко, и сразу пленка зыбуна над головой стала прозрачной, в затинок глянуло полуденное солнце, и словно ветром пахнуло, настоянным на багульнике и сосновой смоле.

По болоту шел человек. Молодой парень, безбородый еще, лишь ржаные усы начали пробиваться на губе. Был парень одет по-городскому, в длиннополый сюртук; кучерявый чуб выбивался из-под картуза, на ногах красовались болотные сапоги с раструбами, в каких, ежели их развернуть, то хоть выше колена в воду заходи — ног не промочишь. На плече небрежно висела тульская двустволка, наводящая ужас на боровую и болотную дичь.

— Степа!.. — Девчонка так кинулась к окну, что едва не вышибла его и не залила весь затинок жидким илом. — Степушка, тут я!

— Тише, шальная! — крикнула Кика, стараясь утихомирить бьющуюся девку. — Затинок на части разнесешь. Ну что ты развоевалась, парня знакомого углядела? Эка невидаль!..

— Это же Степа! Меня он ищет!

— Ой, не дури! С чего ему тебя искать? Сама же видишь: на охоту парень пошел, куликов стрелять. Я этого гулену давно приметила — бекасов влет сшибает.

— Это он для виду на охоту, а на деле — за мной. Мы с ним еще когда сговорившись, осенью сватов обещал прислать. Матушка, пусти меня к нему!

— Куда я тебя пущу? Прорва тут, не видишь? Сейчас окно вышибешь — так к нему даже пузыри не взойдут.

— Матушка, пусти! Это же мой Степа, не могу я без него, люблю его больше сердца! Пусти к нему хоть на минуточку!

— Ты, девка, на себя посмотри. Ты же в болоте утопла. У вас таких даже на кладбище не хоронят. Степа твой от тебя, поди, враскорячь побежит.

Девчонка не слушала. Билась в окно, звала своего Степушку, любимым кликала, дролечкой, кровинкой ненаглядной — откуда слова такие брала… Вязкая топь равнодушно гасила крики, ей было все равно, что топить.

Степа ушел, и девчонка замолкла, забилась в угол, лишь вздрагивала порой, словно подстреленная и по недосмотру не добитая зверушка.

«Не приживется, — огорченно думала Кика. — Так и исчахнет тут зазря».

Кика сама понимала, что напутала в своей пряже — дальше некуда. Не полагается так-то живых людей в прорве держать. Девку следовало притопить до смерти, отнести к Стынь-камню, там, замершую, нетленную, поить болотными настоями, растирать жижей да слизью, пока утопленница не оживет. Тогда только она станет настоящей кикиморой — существом угрюмым и недобрым. Но ведь сама Кика иначе на свет произошла, и ей было одиноко без подруги. Потому и копила беспамятную слезу, надеясь обрести товарку с живой душою. А живая душа, вишь, о Степушке плачет. Далась ей эта любовь, будь она неладна.

Молчание длилось долго, часа, может быть, три. Тишина в затинке такая, что и в могиле не сыщешь. Тут молчать — себя не любить, недаром вся болотная нежить ворчлива, сама с собой беседы ведет. Вот и сейчас Кика первой тишину нарушила:

— Хватит дуться как мышь на крупу. Пошли, покажу тебе кой-что.

Кика подошла к стене, отворила проход. Девка, до того сидевшая безучастно, подняла голову и чуть слышно произнесла:

— Ты же говорила, отсюда выхода нет.

— Так его и нет, выхода-то. Видишь, дорога вниз идет. Это дело такое — вниз всегда катиться можно. Падать и дурак сумеет, а ты сумей наверх подняться. Ну, чего стала? Пошли, посмотришь, что там у меня хранится.

Кика двинулась по проходу, зная, что девчонка идет следом. Думает, что хуже, чем есть, не будет, а так — хоть что-то новое. Пусть вниз, а все-таки дорога. Эх ты, дуреха, тебе же ясным языком сказано: не всякая дорога к добру ведет. Погоди, еще раскаешься…

Под ногами зажурчала родниковая вода. Пальцы сразу свело. Потом впереди появился свет: мертвенное мерцание, что заставляет впустую напрягать глаза, но не освещает ничего.

— Ну, что скажешь? — спросила Кика, останавливаясь.

— Что это?

— Это, милочка, Стынь-камень, болоту нашему сердце. Он воду студит, от него все кипени в округе. Ручьи да речки здесь начало берут. Без него болото или лесом зарастет, или озером растечется. Ни ягод не станет, ни журавлей, ни воды чистой. Тут всему самое древнее начало. Люди болото не больно жалуют, а ведь без него ничему в мире не быть. Озеро загниет, лес в засуху погорит. Останется только сушь да пыль. Поняла теперь?

— Поняла, хозяюшка.

— Так подойди поближе, глянь попристальней — может, увидишь чего…

— Боязно мне.

— Тебе, подружка, бояться уже нечего. Глубже Стынь-камня не нырнешь, выше затинка не подымешься.

Девчонка стояла в нерешительности, и тогда Кика, отшагнув в сторону, резко толкнула ее в спину, как толкают купальщицу, не смеющую окунуться в холодную воду. Вскрикнуть девчонка не успела, ладони ее коснулись Стынь-камня, и она мгновенно застыла, замерла в костяной неподвижности, не живая и не мертвая. Не билось сердце, не дышала грудь, лишь взгляд, казалось, все понимал. А может, и не понимал, кто его знает? Очнется — ничего помнить не будет.

Теперь можно браться за притирания, за мази да слизи. Колдовать, ворожить, росой с росянки поить, жабьими молоками потчевать… И родится небывалая кикимора с живой душой и человеческой памятью. Это о том, что возле Стынь-камня творилось, ничего не запомнится, а прежняя жизнь не денется никуда, помниться будет до капельки, до распоследнего словечка. А значит, останется в лягушачьем сердце человеческая любовь. И поползет зеленомордое страшилище в деревню, к своему ненаглядному Степушке…

Вот о такой нежити и рассказывают люди самые страшные сказки.

Кика взвалила одеревенелое тело на плечи, поволокла прочь от Стынь-камня. «Ишь, царевна, — ворчала она дорогой, — второй уж день только тем и занимаюсь, что тебя на руках ношу. Делать мне больше нечего».

Из затинка вынырнула в заросший омут, сквозь пласты ила пробилась к свету. Девчонка не дышала, и подводное путешествие не могло повредить ей. Девушку Кика оттащила в кочкарник, где место и впрямь было плотное, так что и захочешь — глубже, чем по колено, не провалишься. Уложила на солнцепеке, полюбовалась на свою работу. Девчонка лежала грязная, мокрая, исцарапанная. Бледное лицо заляпано илом. Кикимора, да и только! И о какой это любви ей возмечталось? Тут, впрочем, не Кике судить; если и впрямь так любит Степушку, то отлежится на солнце и оживет. А ежели соврала, захотевши поиграть в любовь, — то не взыщи. Не быть тебе тогда ни девкой, ни кикиморой… и вообще никем.

Кика развернулась и беззвучно канула в болотной глубине.

Дома подошла к окошку, глянула: как оно там? В самую пору поспела: девушка зашевелилась, открыла глаза и села во мху. Несколько мгновений непонимающе смотрела на стебли болиголова и кривые сосенки, медленно поднялась, шагнула не глядя — и вдруг повалилась на колени, ткнулась лбом в мох: «Спасибо, хозяюшка, спасибо, родная! Век буду бога молить!»

— Фу ты! Кого она будет молить?.. и о ком? — Кика отмахнулась четырехпалой рукой и сплюнула через правое плечо.

* * *

Дни потянулись обычные, словно и не бывало в укромном затинке человеческой гостьи. Как там на деревне дела, Кика не ведала; окно деревню не показывает, а самой ползти не положено, да и охоты нет. Это по вязкому ходить Кикины ноги подходящи, а по сухому — изволь ползать. Потому и нет охоты деревню навещать.

Поначалу тревожно было: все-таки девка и Стынь-камня касалась, и тиной ее отерло, — а потом Кика успокоилась. Если подумать как следует, то в хорошей бабе и от русалки чуток должно быть, и от кикиморы. А то не женщина получится, а пресная лепешка.

Летом народа на мху мало бывает, только ежели за морошкой кто прибежит. В летнюю пору огороды да сенокос людей возле дома держат. Лишь однажды целой гурьбой явились бабы за мхом, избы конопатить. Новые избы зимой рубят, а мох для стройки с лета запасать надо. Знакомой девки (имени ее Кика так и не узнала) среди пришлых баб не оказалось. Зато Степушка ходил на охоту частенько, нанося ужасный ущерб уткам и куликам. Вот только прочесть по его лицу нельзя было ничегошеньки.

К августу по лесным закраинам созрела хмельная гоноболь, а там и брусника зардела густым горько-сладким багрянцем. Народ стал на мху показываться. Кое-кто из жадности и клюкву зеленцом хапать начал. А уж в сентябре все за клюквой побежали. Вместе со всеми и Кикина знакомка объявилась. Ходила с бабами, стараясь от громады не отставать. Ягоду хватала споро, не разгибаясь, не позволяя себе даже минутного отдыха. Словно выслужиться хотела, показать, какая она справная да работящая. Кика помогала как могла: отводила других баб с необобранных мест, оставляя посестринке лучшие ягоды. Хотя уже знала, что забота ни к чему; еще летом выследила она Степу с другой.

Хоть и сухи лесистые песчаные островки, а принадлежат болоту и из затинка насквозь просматриваются. Вот там-то, в укромном грибном месте, и миловался Степушка со своей новой зазнобой.

— Оченно ты мне, Тонечка, по сердцу пришлась, — твердил он, правой рукой обнимая босоногую красавицу за плечи, а ладонь левой деликатно положив на талию — не ниже и не выше.

Тонька ловко выскальзывала из объятий, отмахивалась лукошком:

— Руки-то не распускай бесстыжие. У тебя своя Анюта есть, с ней и обнимайся.

Вот и узнала Кика, как зовут не утонувшую утопленницу.

— С Анюткой у меня ничего не было, — отвечал Степа, петушком подбегая к Тонечке, — а что было, то быльем поросло. Не люба она мне, одна ты мне до ужаса нравишься.

— То была Анютка люба, а теперь — не люба? — дразнилась Тонька, вновь ускользая от жадных рук, но не отбегая далеко. — Все вы, мужчины, переменщики, и веры вам ни на грош.

— Ледащая она, и тиной от нее воняет, — оправдывался Степушка. — Вот ты — иное дело: земляникой от тебя пахнет, и вся ты как ягодка, так бы и съел!

— Не твоим зубам ягодка зреет! — хохотала Тонька.

Были бы у самой Кики зубы — скрипела бы ими от злости и обиды за посестринку. И ведь ничего не скажешь, Тонька и впрямь фигурой куда казистее; Кика, видом схожая с корягой, ценила в людях телесное дородство и оттого особо переживала беду отпущенной гостьи.

— К тебе, Тонечка, всем сердцем прикипел! — разливался Степушка, кидаясь вдогонку за ускользающей сластью.

И ведь добился своего, уломал девку, уложил на колючую постель из сухих сосновых иголок.

Потом она уже сама к нему бегала, ласкалась да ластилась, дролечкой величала, кровинкою. Кику ажно корежило, когда слышала она эти сворованные слова. Степка жмурился, что сытый кот, врал про любовь до гроба, обещал сватов по осени прислать.

— Ой! — счастливо смеялась Тонька. — Ужо погоди, отец тебя на Малушке Герасимовой женит — тогда запоешь!

— Вот еще! — отмахивался Степан. — Нужна мне та Малушка… она же гугнивая.

— Зато отец у нее богатей, — неумно накликивала Тонька, — еще побогаче твоего. Деньги к деньгам… гляди, сговорятся отцы — тебя и не спросят.

— Я уж давно по своей воле живу, — спесиво отвечал Степка, пощипывая соломенный ус.

Тут у Кики всякое зло на разлучницу пропало, даже топить ее раздумала. Знала, что накаркала Тонька на свою голову. Отцы-то уже неделю как сговорились, и было это тут же, на болоте, при котором кормились все окрестные деревни. Два мужика шли негаченной тропой на дальние острова проверять ягодные балаганы. Там с сентября и до самого снега будут жить наемные работники, грести частыми хапужками клюкву, ссыпать в короба. А уж вывозить собранное станут зимой санным путем, потому как на себе такое не перетаскаешь, ягоду на островах берут сотнями пудов. К такому промыслу нужно заранее готовиться: поправить балаганы, запасти харчи. В страду заниматься этим будет некогда. Вот и шли богатые мужики, державшие в руках островной промысел, оглядывать свое хозяйство. А Кике любопытно было послушать, о чем гуторят люди, опрометчиво полагающие себя хозяевами окрестных мест. Тоже, хозяева нашлись — смех и грех! — через ее-то голову! Но подслушать чужой разговор все равно надо, это дело святое…

— Так-от я думаю, Емельян Андреич, — говорил один из мужиков, упорно перемешивая сапогами вязкий мох, — пора мне Степку женить.

— Это дело хорошее, — отвечал другой, так же размеренно переставляя ноги.

— И у тебя Малуша в возраст вошла. Не прогонишь, если сватью пришлю?

— Оно бы и ничего, да балует твой Степка, говорят. Гуляет с кем-то из деревенских, да и не с одной.

— Это, Емельян Андреич, дело молодое, чтобы девок портить, — отвечал Степкин отец. — Дурной еще, вот и гуляет. А как оженится, то перестанет. Дело известное.

— Так-то оно так, и я не прочь Малушу пристроить, а вот что приданого ты за ней хочешь?..

До дальних островов путь медленный и долгий. Сговорились отцы.

На Покров мхи покрыло первым нетающим снежком. О ту же пору и невестам издавна покрывают головы бабьими платками. Прежде этот день посвящен был Велесу — плодородному скотьему богу, всем сельским работам в этот день конец, и скотину с этого дня резать можно. Потому и праздник, веселый, языческий, потому и свадьбы.

С утра зазвонили в сельской церкви. В осеннем воздухе звон далеко слышен, до самых укромных укрывищ достигает.

— Звонят — воду мутят, — ворчала Кика.

Вообще от колокольного звона не было ей ни жарко ни холодно, но сегодня все не так. Трезвонили к свадьбе, дролечка Степа женился на гугнивой Малушке. Как-то там посестринка убивается?.. Не показывает чудесное окно деревни, праздничных людей, румяные лица. Лишь бряканье железного била в медный колокольный бок доносится в затинок. Сколько ни смотри, увидишь только приснеженную топь, исчахлые деревца и девчонку, что, прижав кулачки к груди, бежит, не увязая в подмерзшем мху.

У болота цепкая память: сверху может декабрь трещать, а под моховым одеялом прячется воспоминание об июньской жаре. Тепла трясина и гостеприимна.

Кика встретила беглянку на полпути к незамерзающим окнам.

— Куда ты, подруженька?

Анюта остановилась, кинулась в ноги болотной хозяйке.

— Кикушка, родная, помоги! Я знаю, ты говорила — у тебя средство есть. Забыть его хочу!

— Есть средство, как не быть. От всего на свете есть средство, — Кика достала заботливо припасенную слезу. — На вот, глони. Полегчает.

Ни мгновения не колеблясь, девушка проглотила прозрачную каплю.

Кто знает, о чем плачут среди травы скользкие болотные слизни?

Взгляд Анюты стал спокойным и отрешенным. Не приведи судьба никому из живых смотреть на мир таким взглядом.

Кика ухватила названую сестру за руку, повела к знакомому топкому месту.

— Вот и хорошо, — твердила она, — вот и ладненько. Пошли, сестренка, домой, в затиночек. Ты, главное, пока сквозь трясину плыть будем, зажмурься и не дыши. А там — Стынь-камень всякую боль остудит.

Родница

Петр воткнул лопату в землю и вытер пот. Вторая яма далась труднее, чем первая, да и не такая аккуратная получилась. В земле пару раз попались обломки известняка, а глубина была еще недостаточна, так что их пришлось обкапывать и выволакивать наружу. Имелся бы лом — справился бы легче, а одной лопатой много ли наработаешь? Однако с божьей помощью справился… Еще две ямы — и можно отдыхать…

Мысли споткнулись, Петр, недовольно крякнув, полез перемазанной рукой в затылок. Ну, какие две ямы, откуда он их придумал? Двери-то надо ставить, без дверей никак, а это еще два столба. Ох-ти, грехи наши тяжкие…

Взялся за лопату, вонзил в мокрую землю. Две уже готовые ямы медленно наполнялись водой. И в купели вода мутная, словно он там со своей лопатой возился. Ничего, кончится работа, и вода просветлеет. Всю грязь вымоет.

— Бог в помощь!

Петр оглянулся. Так и есть, знакомый старик. Этот каждый день приходит с четырьмя пластиковыми бутылками, на которых еще сохранились остатки крепко наклеенных этикеток: «Святой источник». Куда ему столько воды? Пол ею моет, что ли? Или продает тем, кто сам к источнику ходить ленится…

— Спасибо на добром слове.

Старик подошел к кринице, зачерпнул ведро воды, начал переливать в бутыли. Вода стекала по пластиковым стенкам; воронкой, которая висела рядом на гвоздике, старик пренебрегал.

Петр вернулся к работе. Чем-то ему старик не нравился. Явится, воды нацедит и уйдет, лба не перекрестив. И разговаривает безо всякого уважения к иноческому чину.

Старик налил под горлышко все четыре бутыли, сполоснул остатками ледяной воды лицо, но, против обыкновения, не ушел, а, оставив бутыли на земле, приблизился к Петру.

— Что ладите?

— Купальню, — ответил Петр, распрямляясь.

— Так вот же купальня есть…

— Это купель, — строго поправил Петр, — а надо еще загородку смастерить, а то многие в купель нагишом лезут.

— И что с того? Перед Богом мы все нагие.

— Перед Богом — да, а тут под людскими взглядами. Некоторые специально приходят глазеть. Святое место, а народ черт-те что вытворяет, прости господи.

Старик подошел к стопке рифленого железа, которое вчера привезли на машине, попробовал ногой гремящие листы.

— Из этого, что ли, думаешь делать?

— Из этого.

— Тут надо бы деревянный домик сладить, а железо на крышу пустить.

— И дурак знает, что воскресенье праздник. А где материал взять? Преосвященный мне на это дело копеечки не выделил, все сам. Да и плотник из меня аховый, топора в руках отродясь не держал.

— Ну, давай учись. Дело хорошее.

Лопата неожиданно скрежетнула по камню. Петр потыркал вправо и влево, надеясь, что камешек мелкий, какие уже попадались прежде, но и там лезвие встречало гранитную преграду.

Старик подошел, сочувственно поцокал языком.

— Лом нужен. Без лома тут делать нечего.

— Лома нет, придется так справляться. — Петр примерился и обвалил в яму пласт мокрой земли, намереваясь обкапывать камень. «Буди мне, грешному», — повторял он про себя. Не нравился ему старик, да и все остальные люди, приходившие к святому источнику, не шибко нравились. Чувствовалась в них мирская бесовщинка. Петр потому и в монахи постригся, а потом напросился в пустынь к источнику, что с людьми ему было трудно. Слишком уж они заботились о внешнем, забывая о душе. Даже те, что приходят сюда, — словно не святое место посещают, а по воду пришли.

Понимал Петр, что это гордыня в нем по сию пору не умерла, покаянные молитвы твердил, но и молитвы не помогали, по-прежнему Петр смотрел на людей осуждающе. А прежний старичок, говорят, был светел. Всех прощал, за всех равно молился. Тридцать лет в келейке у источника прожил, так что по деревням многие думали, что родник зовется источником святого Ильи, потому что там отец Илья спасается. Даже советская власть старичка не трогала. Его из кельи вытащишь, так потом пенсию платить придется. Вот и делали вид, будто нет там никого.

Камень попался здоровенный, черным горбом выпирал из земли, словно спина неведомого чудища. Время и вода разъели каменную плоть, мелкая крошка осыпалась под лопатой, мешая копать. Надо же, какая гнилуха, и в самом неподходящем месте! Ничего, справимся, Господь не посылает непосильных испытаний.

— Как работа продвигается?

Опять давешний старик… воды ему, что ли, не хватило?

— Да, ты тут наворотил делов… На вот ломик возьми, с ломом сподручнее.

Надо же… А он о человеке плохо думал. Петр с благодарностью принял стальной лом, тюкнул по камню. Посыпалась крошка, но заметного ущерба камень не претерпел.

— Погоди, мил человек, — остановил Петра старик. — С ломом обращаться тоже привычка нужна. Без ума и лом не поможет. Дай-ка вон то бревнышко, мы камень подважим, так он легче поддастся.

Одно из запасенных для строительства бревен подвели под камень, Петр и старик навалились на свободный конец, и камень шевельнулся на своем ложе, приподнявшись сантиметров на десять.

— Я его подержу, — сдавленно просипел старик, грудью улегшись на вагу, — а ты лом снизу подводи или, вон, башку ему отшиби — там, никак, трещина глубокая. На весу должно отколоться…

Петр примерился и с одного удара отколол выступ, который неожиданный помощник назвал башкой.

— Молодец, — командовал старик. — Теперь он покруглей будет и полегче, мы его из ямы ходом выкатим!

Обезглавленный камень и впрямь быстро поддался объединенным усилиям, так что через пару минут перемазанные работники присели отдохнуть на заготовленные для строительства бревна.

— Вот оно как о душе стараться, — проговорил старик, доставая смятую пачку сигарет.

Приглашающе протянул пачку Петру, тот скорбно покачал головой: мол, нет.

— Ну и я тогда не буду, — легко согласился старик, — грешным дымом на святого инока кадить.

Посидели, помолчали. Потом старик проговорил как бы сам про себя:

— Смотрю я на тебя и удивляюсь. Ты же молодой мужик еще, сорока нет. Что тебя в монахи потянуло, да еще в здешние места? Грехов, что ли, много накопил?

— Один Бог без греха, — отрезал Петр.

— Так-то оно так, только людские грехи легкие. Ежели человек в душегубстве не повинен, то остальные грехи простятся. Мне вот уже пора о душе думать, а тебе жить надо. Жениться, детишек вырастить, а потом уже, коли душа лежит, в монахи подаваться. Не дело молодому отшельничать.

— Могий вместити да вместит, — произнес Петр, надеясь, что не переврал слова апостола.

— Вмещай… — согласно протянул старик. — Только место ты для этого дела неудачно выбрал.

— Для спасения души всякое место подходяще.

— Это смотря по обстоятельствам. Тут недаром прежде языческое капище было, да и сейчас молитвы прежним богам возносятся. Глянь, дерево все как есть заплетено.

Петр перевел взгляд на старую иву, склонившуюся над родником. Ветви ее были густо заплетены цветными ленточками, которые повязывали пришедшие к источнику богомольцы.

— Это как, христианский обычай? — спросил старик.

— Суеверие, — неохотно признал Петр. — Но владыка сказал не снимать. Люди, мол, от полноты души ленты вешают. Но место святое, источник освящен во имя Ильи пророка.

— Это еще тоже бабушка надвое сказала. Илья пророк по небу на золотой колеснице катается, запряженной златорогими баранами. Позади олень бежит, золотые рога, ледяные копыта. Как олень ледяным копытом в воду ступит, вода холодной станет, и с этого дня купаться нельзя. В руке у Ильи молнии, оттого в Ильин день грозы сильны. Так русские люди верят? Можешь не отвечать, сам знаешь, что так. Вот только не могу я в этой роли пожилого еврея представить. По всему выходит, что люди Перуну поклоняются. Перунов день — первый четверг августа, с Ильиным днем частенько совпадает. И чудесным источникам народ задолго до крещения Руси поклонялся. Тут археологи приезжали лет тому тридцать назад, я у них в экспедиции работал. Нашли всякого: и фигурок, и ожерелий, и горелых костей от жертвенных животных. Старых, до крещения Руси еще полтыщи лет было. Профессор, который главный был в экспедиции, рассказывал, что верили люди, будто в источнике родница живет, и ей подарки носили. Он говорит, а я смеюсь про себя. И без профессорских рассказов все про родницу знают. Ленты эти для нее и повязывают.

— Эти разговоры и я слыхал, — веско произнес Петр. — Ерунда это и пустословие. Стыдно за суеверами повторять. Никаких русалок нет, они только в сказках бывают. Придумали девок с рыбьими хвостами — и тешатся собственной глупостью.

— Рыбьи хвосты немцы придумали. У них в воде ундины обитают, так те с хвостами. А наши русалки да мавки ничем от настоящих девушек не отличаются. Это же утопленницы молодые, с чего бы у них хвосты повырастали? А в роднике — совсем иное дело, тут родница. Криница-то мелкая, в ней и захочешь — не утопишься. Откуда в таком месте русалке взяться? Родницы и древяницы вроде как боги стародавние, из тех, что помельче.

— Бесы.

— Ну, бесы, называй как хочешь. Только от беса скверна, а от родницы вода всегда чистая. Ее и пить хорошо, и мыться ею.

— Слушаю я тебя, — произнес Петр, — и не понимаю. Ты в Бога-то веруешь?

— А этого я и сам не знаю. Не знаю даже, крещеный я или нет. Я в сорок первом родился, уже во время войны. Тогда в деревне народу мало уцелело. Одни говорили, что меня бабка носила крестить, другие — что не успела. Церковь-то от бомбежки сгорела, книги все сгорели, и батюшка погиб. Бабка померла, мне ничего не сказавши, да я и не интересовался. Время было такое, что верующим сказаться стыдно было. А я уж привык. Мне на старости лет лоб крестить не с руки.

— Чего ж тогда сюда пришел?

— Помочь, зачем же еще? Ты же не ломать взялся, а строить. Строить — дело хорошее, значит, надо помочь.

— Нет уж. Тут такое дело, с молитвой надо строить. Так что спасибо, добрый человек, но я уж как-нибудь сам.

— Как знаешь, — старик поднялся. — Ломик я тебе оставлю. Он у меня, правда, тоже не крещеный, но без него несподручно. А лом, как ни крести, в распятие не обратится.

— Вера горами двигает.

— Только если твоя вера лом в распятие превратит, чем землю ковырять будешь? Вот ведь оно как…

Старик ушел, а Петр в этот день больше не работал. Замутил старик ему душу, что воду в купели, теперь не знаешь, когда и отстоится. Ох, лукавый старичок!.. И разговоры у него не деревенские. Чует сердце, дед сюда послан искусителем. Да еще родница эта… Какая там может быть девка, если оттуда люди пьют?

Петр прибрал инструмент, затворился в своей келейке и, превозмогая боль в натруженной спине, отбил поклонов вдвое против обычного. С искусом только так бороться и надо.

Ночью проснулся оттого, что почудился ему плеск воды и звонкий девичий хохот. Открыл глаза, лежал, чутко вслушиваясь в ночные звуки. Коростель скрипит, так что отсюда слышно. Кузнечики надрываются, обещая жаркий день. А ни плеска, ни взвизгов не слыхать. Приснилось…

Сны Петру виделись часто, и все смутительные, греховные, о каких и на исповеди рассказать стыдно. Чаще всего он оказывался где-то без штанов, и почему-то на нем был не подрясник, которым легко прикрыть срам, а короткая маечка, какую носил в годы пионерского детства. Петр натягивал ее, пытаясь хоть как-то прикрыться, а вместо молитвы твердил почему-то торжественное обещание: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…»

Безобразный сон, но все же понятно, что посылается таковой в наказание за неверие в юные годы.

Другие сновидения были куда хуже. Снились женщины. Красивые и дурнушки, знакомые и такие, которых в жизни не видал и не мог видеть. Но все представлялись в таком виде, что иноку и подумать совестно. А он во сне не только глаз не отворачивал, но и мерзости всякие вытворял. Утром, вспомнив сон, молился, поклоны отбивал сугубо и трегубо, стараясь заглушить бесовский зов плоти, но ничто не помогало. Ушел от людей в пустынь, но оказалось только хуже. Богомолки, порой совсем молодые, лезли в купель нагишом, нимало не стыдясь монаха. Тут уж глаза отводи не отводи, а иной раз увидишь не предназначенное для иноческого взора.

Но сейчас сон отпустил по-хорошему. Мало ли что смех помстился и плеск. Оно, конечно, глупый смех вводит в грех, но ведь не сам Петр смеялся, чужие смешки пригрезились. Потому Петр сонно перекрестился и, поворотившись к стене, заснул крепко.

Утром, после всех положенных молитв, приступил к трудам. Решил, покуда готовые ямы не заплыли, поставить хотя бы пару столбов. Но прежде пошел к кринице омыть лицо и набрать воды для питья. И едва не упал, поскользнувшись на мокрой, залитой водой земле. Что за нелегкая? Бывает, в праздник водосвятия, когда народ к источнику валом валит, неаккуратные богомолки кругом криницы столько воды поразливают, что без резинового сапога не подойдешь. Но сейчас лето в середине, только купальские дни прошли. Летний день час мочит — минуту сохнет. Не могло такого со вчерашнего дня остаться, да и сухо было с вечера, уж это он помнит, подходил попить воды из горсти. Может, приходил кто с утра пораньше? Петр оглянулся… Нет, не было никого. Лужайка перед источником недавно выкошена, и отава густо серебрилась росой, только след самого Петра темнел на этом фоне. Если кто приходил утром, он бы росу с отавы посбил. Откуда же вода у криницы?

Сразу вспомнился дурной сон, громкие смехи и плеск воды. Может, и вправду ночью, пока роса не пала, приходила пьяная компания с бесстыжими девицами, плескалась водой, а может, и гаже вытворяла что, а он проспал и не слышал.

Петр набрал воды, но пить из горсти, как привык за последние месяцы, не стал. Понес ведро в келью кипятить.

Вода вскипела, но Петр и чая пить не стал, как был голодный, собрал инструмент и отправился на работу.

Давешний старик говорил, что концы у бревен надо бы просмолить, а то загниют во влажной земле. Вар развести горячей соляркой и мочальным квачем как следует промазать основания бревен. Ничего такого у Петра не было, да и не хотелось у источника вонь разводить. А теперь и вовсе самая мысль о смолении стала противной. Пусть черти в аду смолой мажут, а тут, с божьей помощью, и так постоит.

Оказалось, что бревно стоймя стоять не желает. Оно заваливалось на сторону и норовило вывернуться из ямы. Пока его держишь двумя руками, так оно ровно стоит, а чуть отпустишь, чтобы взяться за лопату, так его и перекосило. Поневоле пожалеешь о предложенной дедом помощи. Петр вздохнул и вновь принялся сражаться с непокорным бревном. Вспомнилось поучение, что слыхал в молодые годы: «С бревном не дерись: ты его сломаешь — ничего хорошего не будет, оно тебя сломает — тоже хорошего не будет».

Наконец придумал, как быть. Натаскал к яме выкопанные камни, установил бревно ровно и ногой посбрасывал камни в яму, заклинив бревно. Потом засыпал вокруг землей и как следует притоптал. Бревно встало хлипко, качалось, если нажать посильнее, но не падало. Ничего, когда с другими бревнами сцепится, будет прочно.

«Строишь дом на песке, — шепнул лукавый. — Будет ветр — и повалится», — но Петр отмахнулся от несвоевременной мысли. Дьявол ловкий богослов и любит цитировать Писание. Искусительные мысли слушать — так и вовсе ничего делать не надо: пусть тянется, как от века заведено.

Оказалось, что камней, которых было так много, пока вытаскивал их из ям, остро не хватает для того, чтобы эту же яму ими бутить. Петр попробовал расколоть валун, который они со стариком выволокли наружу, но ничего, кроме мелкой крошки, не получалось. Пошел искать камни по округе, но тоже толка не добился. Вроде бы и камней много, но все не того калибра. Или глыбы, какие не то чтобы поднять — катить не можно, или сущая мелочь. А когда, отыскав пару подходящих камушков, вернулся к недостроенной купальне, увидал первых посетителей. Богомольцами их назвать было трудновато, именно посетители или экскурсанты, других слов нет. Двое парней и девица в шортиках и топике на голое тело.

Девица смотрела в купель, презрительно выпятив губу.

— Говорили, вода чистая, а она вон какая мутная. И символ этот фаллический торчит.

Один из парней подошел к столбу, качнул, сильно накренив. Хорошо хоть вовсе не выворотил. Ломать-то оно не строить.

Петр бросил принесенный камень, молча принялся поправлять попорченное. Парень отвернулся, словно он тут ни при чем. Девица погремела кроссовкой по рифленому железу, потом отошла, набросив на лицо скучающее выражение. Парни направились вслед за ней. Потусовались у криницы и наконец, не попив воды и не вымыв физиономий, убрались с глаз долой.

И ради этих стараться…

Петр вернулся в келейку и встал на молитву, смиряя прилив раздражения и гордыни. А столб так и остался стоять одиноко, в этот день Петр уже за стройку не брался.

Келья досталась Петру от прошлого схимника. Избушка об одном оконце, что смотрело в сторону источника. Рядом — часовня не часовня, а скорей шатровый навес без пола и стен. Навес прикрывал пару новодельных икон, которые, тем не менее, святотатцы умудрялись чуть не ежегодно воровать. Петр пробовал прибивать образа гвоздями, так их вместе с гвоздями уносили, выдрав фомкой с законного места. Вот и гадай, зачем такой образ похитителю нужен? Молиться перед ним нельзя после того, как он такое надругательство претерпел. Не понимал этого Петр, и любви к людям непонимание не добавляло.

В келье была мазаная печка, топчан для спанья, образа в углу (эти покамест никто не воровал) и стол, за которым Петр трапезничал и там же читал Евангелие. Топчан был покрыт тюфяком, набитым сеном. Сено ежегодно обновлялось, и первое время Петру было неудобно лежать: сильный запах сухой травы тревожил по ночам и будоражил фантазию.

Ночь спал плохо, неосознанно прислушиваясь к внешним шумам. И дождался-таки, проснувшись в то самое мгновение, когда звонкий хохот взбудоражил мирное течение ночи.

Поднялся, не зажигая света, приник к окошку.

Июльская ночь уже темна, но не настолько, чтобы ничего не разбирать окрест. Небо светлое, на каком лишь самые крупные звезды обозначены, на фоне неба вырисовываются контуры деревьев, да и на земле всякая мелочь как бы видна, хотя и ускользает от внимательного взора. За эту обманность не любил Петр летнюю ночь. Как мог загораживался занавесками, палил перед образами лампаду, а на улицу старался не выходить и не смотреть. А то ведь иной раз такое помститься может, что хуже искусительного сна.

Но на этот раз, осознав себя, Петр сразу поднялся и приник к оконцу, стараясь углядеть, что происходит возле источника. Не иначе вчерашние девка и парни явились покуражиться над святым местом.

В смутной полутьме июльской ночи Петр различил белую фигуру возле криницы.

Да что ж это такое! Ведь они, мерзавцы, вздумали прямо в роднике купаться, да еще нагишом!..

Петр одернул подрясник и, как был босиком, поспешил к источнику, чтобы шугануть хулиганов, вздумавших устраивать ночной дебош. В минуту гнева он не подумал даже, что двое парней, невзирая на иноческий чин, могут отметелить его так, что придется собирать вышибленные зубы по всей Ильинской поляне. Жалел только, что палки не взял — проучить нечестивцев, аки Аарон жезлом железным.

Парней нигде не было видно, а голая девка сидела на краешке сруба и болтала ногами в ледяной воде.

— Ты что ж тут паскудство творишь? — возгласил Петр, вздев руку гневным жестом, не то собираясь ударить, не то начавши проклинать негодницу.

Девка засмеялась громко и обидно, наклонилась над темной гладью и, зачерпнув полную пригоршню воды, плеснула в лицо Петру. И, не распрямившись, клубком скатилась в криницу.

Плеск — и тишина. Вода мгновенно успокоилась, уподобившись черному стеклу. Петр шагнул вперед, ухватился за край сруба, приготовившись, когда девка вынырнет, ухватить ее за волосья, выволочь наружу и… А что «и»?.. Была бы палка — перепаял бы по заднице, чтобы думала в следующий раз. А так… рукой ее по голому, что ли?

Время шло, из темной глубины никто не выныривал. Хотя какая там глубина? Метра нет. И захочешь — не потонешь.

Петр растерянно оглянулся. Что же делать? И ночь, как назло: ничего толком не видать. Днем источник до самого дна проглядывается. Многие подолгу стоят и смотрят, как родник играет мелким песком. А сейчас — как заперло, без фонаря ничего не разглядишь.

Хотел поболтать в кринице ведром, но отчего-то забоялся: представилось вдруг, как высовываются из воды холодные руки, хватают, тянут на дно.

Перекрестился, бормоча молитву; порысил к дому, живо сыскал фонарь, вернулся к источнику, принялся светить в воду.

Никого там не было, родник безучастно продолжал свою работу, перемывая упругими струями и без того чистый песок.

Вылезти успела, пока он фонарь искал? А потом куда делась? Тут и спрятаться-то негде.

Петр заглянул за иву, зачем-то посветил наверх, словно ожидал найти девку среди перевитых лентами ветвей. Обошел привезенные бревна и уложенное штабелем железо. Одинокий вкопанный столб торчал в небо, как гневно указующий палец.

Нет никого и не было. Видение было, дьявольский искус. Видать, встал Петр нечистому поперек глотки, и тот посылает своих приспешников, ища погибели упрямому отшельнику.

Остаток ночи Петр провел перед иконами. Молился в голос, а сам прислушивался: не зазвучит ли за стеной смех, при одном воспоминании о котором озноб пробегал вдоль спины. Но все было тихо до той самой минуты, пока карканье проснувшихся ворон не возвестило приход утра.

Разбитый и невыспавшийся, Петр вышел к источнику. Подержал в руках лопату и прислонил к стенке своей хибары. Не было сил обустраивать место, где по ночам шабашит наваждение. Вместо этого подошел к иве, попытался ободрать цветные ленточки. Давешний старик, конечно, послан нечистым, но тут он прав: ленты вяжут идолопоклонники, в освященном месте никаких лент быть не должно. Распутать ничего не удалось, заплетенные косы проросли по весне свежими побегами, и все скрутилось в единый жгут. Петр сбегал в келью, принес кухонный нож. Нож был тупой, гибкие ивовые веточки, переплетенные тряпкой, не поддавались. Петр вздохнул, отнес нож на место. Покаянно задумался: ведь не дело иноку ножищем размахивать, — и решил пойти в сельмаг и, потратив сколько-то денег из пожертвований богомольцев, купить садовый секатор. Ветви у дерева отрастут новые, а те, что в языческой скверне повинны, следует отсечь и выбросить. А еще лучше — сжечь.

Пока убирал мусор, что успел накрошить своим ножиком, у источника появились первые посетители. Две старушки из соседнего села, в платочках, в длинных юбках, как и прилично ходить женщинам. Покрестились на иконы, начали набирать воду.

Петр хотел подойти, предупредить, что опоганилась вода, девка бесстыжая в родник влезла и купалась там как есть голышом, но не решился. Может, и не было девки, а был только морок искусительный. Да и старухи — с виду правильные, а на Ивана Купала, поди, тоже иву лентами повивали.

Покривился и ушел в келью, чтобы не благословлять старух, в благочестии которых больше не был уверен.

Так полдня и прыгал туда-сюда. Только начнешь каким ни есть делом заниматься, люди идут. Одни просто за водой, другие в купель окунаться. А Петр от них бежать. Особенно если среди паломников оказывалась женщина помоложе. В каждой из них мерещилась ночная искусительница. Чудилось, сейчас паломница скинет платье и сиганет прямиком в родник.

Воды из родника Петр не зачерпывал, не мог преодолеть брезгливость. Ту, что оставалась в ведре, правда, не вылил, но прокипятил в старом, от прежнего монаха оставшемся чайнике. А так пить не мог, тошнотно было.

За полдень отправился в деревню и купил-таки секатор в хозяйственном отделе. Хотел еще купить бутылку воды, но постеснялся. Все знают, что он при роднике живет, и вдруг воду покупает… разговоры пойдут, сплетни. Нехорошо это.

С трудом дождался, когда схлынет народ, идущий к чудотворному источнику, вооружился секатором, принялся обрезать ивовые косы. Дело подвигалось туго, но все лучше, чем ножиком. Вот только руки скоро устали, непривычно было подолгу держать их над головой. Все же кое-как обкорнал суеверные поганства, собрал срезанное в охапку и отнес за дом, где была выкопана яма для мусора. От самого Петра грязи почитай что и не было, а богомольцы и просто случайные люди оставляли после себя довольно всякого сора. Петр поляну каждый день убирал и стаскивал мусор в яму. Полагалось, как яма наполнится до половины, ее засыпать, а рядом выкопать новую. До половины было еще порядочно, но Петр решил взяться за эту работу завтра же с утра.

Уходя в дом, оглянулся на одинокий столб. За день и не притронулся к стройке. И старичок не появлялся, разве что когда Петр за секатором в магазин бегал. Хотя тогда бы Петр его по дороге встретил. Не было старика. Явился, смутил душу разговорами — и пропал. Истинно дьявольский посланец.

Ночью проснулся, как от толчка. Тихо было, но знал наверное, что возле источника кто-то есть. И не просто кто-то, а вчерашнее видение. Как ее… родница! Чертов старичок ужом вертелся, доказывая, что родница это не русалка, а что-то наподобие греческих нимф. Может, он и прав, но для христианина тут разницы нет: что родница, что русалка — одно бесовское порождение, и гнать их надо крестом и молитвой.

Спешно поднялся, схватил фонарь, потом заметался… Что еще брать? Образ Спаса непременно надо взять, но и палку тоже надо. От черта крестом, от буяна пестом. А руки всего две… Бросил фонарь, — и без света обойдемся! — правой рукой ухватил дубинку, левой принял икону и во всеоружии пошел навстречу неизвестности.

На этот раз в роднике никто не бултыхался, но Петр знал, что предчувствие не обмануло его, и зорко оглядывался по сторонам, выискивая, куда забилась проклятая бесовка. Жаль, фонарь не удалось захватить, ну да ничего, не уйдет, тварюга! И он нашел ее, быстро и безошибочно, должно потому, что с самого начала знал, где следует искать. Родница сидела на иве, на самых нижних, толстых ветвях и, склонив голову к плечу, гладила остатки скушенных секатором стеблей. Лицо печально и серьезно, ни следа вчерашнего смеха не было заметно на скорбных губах.

— Вот ты где! — угрожающе пропел Петр, вздев обе руки разом.

— Ты зачем иву попортил? — спросила родница. — Ей же больно. И ленточки мои выкинул…

Вот уж в беседу вступать с бесовской тварью Петр не собирался!

— Изыди! — потребовал он громко.

— Ну куда я изыду? — спросила родница, ничуть не испуганная видом иконы. — Я тут живу, это мой дом, мне отсюда уходить некуда. Я уйду — и ручей уйдет, одна грязь останется. Я тут три тысячи лет людей пою, и никто меня прежде не гнал. И ленточек моих никто не трогал. Один ты такой… непреклонный.

— Сгинь, вражья сила! Пропади! Ступай в преисподнюю!

Петр замахнулся вырезанной накануне палкой, но та впустую стукнула по ветке; за мгновение до удара родница спрыгнула на землю и стояла теперь совсем рядом, дразня взор безумно молодым обнаженным телом.

— Какой ты смешной! Ты уж что-нибудь одно выбери: или палку брось, или икону выкини!

Петр зарычал гневно, уже без слов, и, отшвырнув разом и дубинку, и святой образ, ринулся на родницу, целя скрюченными пальцами в тонкое горло. Он ожидал, что почувствует под рукой мокрое, холодное и склизкое, наподобие лягушачьего брюха, но тело родницы неожиданно оказалось теплым и живым до помрачения. Толчок сбил родницу с ног, Петр рухнул следом и, ничего уже не соображая, вместо того, чтобы сжать пальцы на девичьем горле, принялся стаскивать с себя мешающую одежду.

* * *

Июльские ночи не слишком темны, но кому глазеть вдалеке от человеческого жилья, куда только днем приходят люди за святой водой?

Белая фигурка поднялась с земли, склонилась над второй, черной, горбом выпирающей из земли. Погладила тонкой рукой, как до этого гладила искалеченные ивовые ветви.

— Вот оно как вышло. Ты не сердись, Петечка, но так тебе, наверно, лучше будет. Ты же сильный, настоящий мужчина, имя у тебя тоже подходящее, а в монахах ты бы пропал. Нрав у тебя тяжелый, да и сам ты не легок, — тихий смешок прервал речь, — так у меня тебе самое место. Полежишь тут годик-другой, я с души тебе черноту посмою, тогда ты сам поймешь, что все правильно вышло. А что ленточки срезал, это не беда, добрые люди новых навяжут. И дедушку моего, старый камень, расколол. Но это тоже не беда, ему давно пришла пора песком рассыпаться. Зато у меня теперь ты есть… Ты ведь на меня не в обиде? Камнем быть, конечно, скучно, а в избушке твоей много веселья было? Зато я тебе дочку рожу, красавицу. Время придет — пробьется дочурка на свет маленьким родничком, зажурчит земле и людям на радость. Слушай, давай назовем дочку Реченькой?

Сбудень

И какое ему дело до Вареньки? Таких девчонок пучок за пятачок дают. Платок у Вари белый, коса русая, нос вздернутый в конопушках. Глаза… и не вспомнить какие, тоже не было заботы Варькиными глазами любоваться. Вот голос — это да. Когда девки на Красную горку собирались песни орать, Варин голос поверх всех звенел.

В прошлом годе на купальские дни Варька пропала. Искали, конечно, но не особо. Решили — потонула девка; куда еще пропадать, ежели на Купалу. Присматривались, не выплывет ли тело, хотя купальские утопленницы редко всплывают, им судьба русалками стать. С тех пор год прошел, народ Варю не то чтобы позабыл, но успокоился. Только мать плакала порой, но это уже судьба материнская — плакать по сгинувшей дочери. Зато приданое копить не надо, на свадьбу не тратиться. Это ж не сын-кормилец пропал; дочь — отрезанный ломоть, так ли, сяк, ей в родительском доме не жить, отчего долго по дочерям не убиваются.

Один Матвей знал, что нигде Варя не топла, потому что в самый купальский вечер, возвращаясь с покоса, встретил ее на дороге, ведущей не к озеру, а к Погалинской ухоже. Место нехорошее, но тонуть там негде, болота в чащобе гнилые, но не топкие.

В тот вечер ничто не предвещало беды. Погода стояла ясная, теплынь. Молодежь в такую пору босиком бегает, а у Вари на ногах чуньки из конопляных оческов. Значит, в лес идет. В Погалинской ухоже гадов много, без обуви там никак, враз ожгут.

— Далеко собралась, красавица?

— На Кудыкину гору к деду Егору, — другого ответа и не ждал. Девкам положено насмешничать, будели парень заговорит.

Перебросились словами да и пошли каждый своей дорогой. Только потом, когда прошел слух, что Варя пропала, Матвей задумался: куда могла идти девушка? В Погалинской ухоже одинокой девчонке делать совершенно нечего. Место не грибное, из ягод — только ядовитый вороний глаз. Зато слава о Погалинской ухоже идет самая скверная. Лет тому более ста стояла в здешних местах усадьба князя Засекина. Теперь-то князья разорились и дом обветшал, а во времена матушки Екатерины сановник жил, как и полагается князю. Старики, рассказывая о былых временах, непременно говорили: «балы да пиры». На охоту последний князь со свитою повадился ездить в Погалинскую ухожу, даже лесничество там обустроил, хотя и тогда, и теперь пуща была казенной. Но уж очень князь любил травить собаками кабана. Там, в чащобе, князь и конец свой нашел, нарвавшись на секача, которого ни пуля, ни собаки, ни доезжачие остановить не смогли. Сразу оказалось, что имение заложено-перезаложено: на брюхе шелк, а в брюхе — щелк.

Поместье, дворня, охотничьи собаки и выезда долго и мучительно распродавались, а охотничий домик и лесничество, на которые ни у кого никаких прав не было, запустели очень быстро. Что было ценного — вывезли кредиторы, остальное мужички поразграбили и даже охотничий домик на бревна разобрали.

Осталось что в лесу или нет — никто не знал. Болтали о тех местах нехорошее, как всегда бывает с запустелыми местами, которые даром никому не нужны. Лес в ухоже был гнилой, не годный в дело: серая ольха, ива, корявые больные сосенки. На дрова его воровски порубливали, но только по окраинам, и рубки эти немедленно зарастали брединником. Земля под лесом была скверная, ни на пашню, ни на луг — болотистый серозем, на каком даже травы не принимаются. Справной охоты в пуще тоже не осталось: мужики на кабана не ходят, медведь берлогу устраивает на сухих местах, косули и лоси держатся осинника, а боровая птица — ягодных мест.

Оставалась ухожа никому не нужной, тянулась на полсотни верст до самых зырянских болот. Заблудиться там проще простого, а назад выйти — это как повезет. Вот в эту глухомань и отправилась Варенька с берестяным туеском в руках.

Зачем нужен туесок? Ягоды собирать? Так их в Погалинской ухоже и в древние времена не бывало. Значит, за травой. А какая трава на Купалу бывает, объяснять не надо. Хотя и тут не все так просто. Человек недалекий помянет папоротниковый цвет и останется собой доволен, забыв, что девице на выданье мечтается не о зарытых кладах, а об иных сокровищах. Да и папоротник найти можно в любом перелеске, главное — срок угадать, а в глухую чащу за ним тащиться не надо. Одолень-трава тоже мужская, а разрыв-трава и вовсе разбойничья — зачем они девушкам? Вот тирлич для всяких дел годится, но сейчас ему не время, тирлич цветет ранней весной, так что порой его из-под снега дергают.

Есть еще один цвет, о котором все слышали, да никто толком не знает. Имя ему — Приворот. Зелий приворотных пруд пруди, а настоящий Приворот один. У бар да князей свои приворотные средства. Варят их на сладком вине с мушкатным цветом и листками червонного золота. Похотливые вдовушки привязывают к себе зазнобу, добавляя в питье две капли месячной крови. У всякой бабки-шептуньи свой заговор на присуху, но Приворота нету ни у кого. Где он растет, когда цветет — неведомо. Знают, что цветок из себя ал, а видом прост, вроде ромашки. «Любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмет…» Кто отыщет Приворот, пусть положит его за пазуху против сердца, а увидит того, по ком сердце болит, прижмет цветок к груди и скажет в душе: «Мой!» или «Моя!». Тут уже не присуха, а любовь до гроба, какую ни остудить, ни отмочить, как ни старайся.

Но любовь не так проста, и порой с самым верным средством неладно выходит. Рассказывают, будто парнишечке одному дался в руки Приворот, а он с глупа ума вздумал влюбить в себя княжескую дочь. Хотел с князем породниться, а там и самому князем стать. Одно не подумал, что кусок шире рта не откусишь. Влюбить княжну влюбил, да ничего ему не отломилось. Старый князь, как узнал о таковом позоре, дочь-ослушницу в монастырь отправил, а самозваного зятька сгубил. Одни старики говорят — запорол до смерти, другие — в каторге сгноил. Давно было… наверное, уже никто не помнит.

Сказки эти Матвей услыхал зимой на святочных посиделках, и с тех пор запала ему мысль, что неспроста он Вареньку повстречал. Весь мир девку забыл, а Матвею помнится. Спать ложится — Варю вспоминает, утром глаза откроет — о Варе думает. Не иначе приколдовала его девка крепко-накрепко.

Такое дело ни одному парню понравиться не может. Малость поразмыслив, Матвей пошел снимать порчу.

С такими заботами народ ходил к бабке Мокриде. Старуха умелая, не болтливая и живет на выселках, где лишних глаз не бывает.

К Мокриде Матвей явился под вечер, когда на дворе стемнело. Неловко казалось идти к колдунье у всех на глазах. Разговоров потом не оберешься, мир сыщиков не держит, а про всех ведает. Мокрида гостя без разговоров в избу пустила, дверь заперла на щеколду, а потом, стерва этакая, принялась душу мотать.

— Ну, зачем пришел? Говори, чего столбом стоять.

— Тут такое дело, — выдавил Матвей через силу. — Думаю, нет ли на мне порчи…

— Да кто такого баского парня изурочить может? Лихоманка какая, что ли, прилучилась? Сила ослабла, работа не спорится?

— Да нет вроде…

— Вот и я смотрю: здоровья у тебя на семерых. Тебя и оглоблей не ушибешь, а ты порчи испугался. Давай-ка дело говори.

— Присуха на мне, — нехотя выдавил Матвей.

— Вот оно как… Только я тебе сразу скажу: ко мне никто из девок или баб молодых не приходил, зелья не выпрашивал. Разве что самодел какой. Но это не беда, отмочим присуху. Но ты прямо говори, на кого грешишь и с чего решил, будто тебя околдовали.

— Покоя нет. День и ночь только о ней и думаю. Никогда такого не было, а тут привязалось и не отпускает, как гвоздем приколочено.

— Ты, парень, в себе или как? Это всегда так бывает: сперва девоньку не замечаешь, будто и нет ее, а потом минуточки без нее прожить не можешь. От такой присухи одно лекарство — сватов засылать.

— Некуда засылать, — глухо сказал Матвей и сел на лавку.

Тут уже Мокрида всполошилась и стала выспрашивать толком. Матвей сам не понял, как все рассказал.

— Влип ты, парень, крепче не бывает, — промолвила старуха после некоторого раздумья. — Пошли попытаем судьбу, авось попустит.

Вслед за Мокридой Матвей сошел во двор. Под соломенной крышей было уже совсем темно. Мокрида разожгла огонь под таганком. Потревоженные козы шарахнулись в загончике, огонь зазмеился в желтых козьих глазах.

— Ничо, — проговорила Мокрида. — Они тут к месту, нечисть духа козьего не переносит.

Поставила на огонь плошку с водой, прошлась вдоль стены, на ощупь обирая с развешанных травяных веничков помалу сухих листьев и цветков. Кинула в варево, что начинало медленно ходить на огне. Неразборчиво бормоча, разбросала по утоптанному земляному полу пригоршню мелких костей. Матвей с тревогой следил за действиями ведьмы.

— Не боись, — проскрипела Мокрида, — крысиным пометом кормить не стану, мои заговоры безвредные. А вот без заячьей костки мертвецкую присуху не снять. Да ты за гайтан не хватайся, кресту во дворе власти нет, тут старый Велес командует. Думаешь, почему, когда засуха и недород, добрые люди иконы из избы в хлев выставляют? Старые боги новых уму-разуму поучат, вот дождик и пойдет. Ну, кажись, пора.

Мокрида добросила новый сбор в исходящую паром плошку и утробно забормотала:

— Именем бога живого, батюшкой Родом, матушкой Микешкой, пресвятой Богородицей заклинаю: ступай мертвое к мертвым, оставь живое живым. Отойди от раба божьего Матвея, от души его, от кости его, от тела его. Не тревожь ни днем ни ночью, ни летом ни зимой. Иди в свою могилу к своим мертвецам…

Жидкость на огне взбурлила, расплескавшись по сторонам, словно кто с силой ударил ее. Плошка раскололась, огонь погас. В темноте были слышны стоны старухи. Следом заскрипела дверь, обозначился светлеющий проход со двора в проулок.

— Иди отсюда, — произнес голос Мокриды. — Ничем я тебе не помогу. Сам видел, что случилось. Не та сила на тебе, чтобы мне с ней совладать. Обварило всю, хорошо еще, глаза не выжгло.

— Ты говорила, что справишься.

— Мало ли что я говорила. Ты все слушай, да не всему верь. На всякую силу силища найдется, перед которой отступить не грех. Одно тебе скажу: Варька твоя жива. Я заговор на мертвую читала, за то и поплатилась.

— Где ж она пропадает, ежели жива? Ведь скоро год, как потерялась.

— Мало ли где? Может, она на разбойничий стан вышла, и разбойники ее себе оставили. На тракте-то балуют — значит, и разбойнички где-то есть.

— Да ты что? — возмутился Матвей. — Ты хоть понимаешь, что грабежники сделают, если им девушка в лапы попадет?

— Что сделают, это тебе лучше знать, но только она живая. Никто ее не убивал. А хочешь, я тебя к другой девушке присушу? И думать о своей Вареньке забудешь.

— Не хочу, — коротко ответил Матвей и ушел. Только и слышал, как ведьма вслед крикнула:

— Нет на тебе присухи, а если что есть, то оно человеку не по разуму!

С того времени Матвею вовсе покоя не стало. Никакой присухи нет, а думается об одном: жива Варенька, но в беду попала, что похуже смерти. Как представит Матвей лесных воров, так до зубовного скрежета доходит, хотя разумом понимает: неоткуда в ухоже разбойному стану взяться. До тракта далековато, и житье в чащобе несладкое. Грабежный люд по деревням живет своими домишками, днем с виду смирней смирного, а прохожих зорят по ночам. Лихие атаманы, что девок себе для похоти уводили, ныне перевелись. Умом Матвей рассуждает правильно, а душа болит. Ежели не разбойники Варю схватили, то что тогда?

Весна пришла. На Красную горку молодежь, не спросясь старших, о свадьбах сговаривается. На Матвея многие девушки втайне поглядывали, а все зря: ни к одной Матвеево сердце не лежит. Сам-то Матвей сирота, живет в дядином доме, так его никто с женитьбой не торопит, а то уйдет с молодой женой своим домом жить — и пропал работник, а вместе с ним и земельный клин. Оттого Матвей ходил свободно: вроде и жених хоть куда, но сирота — свахи за такими не охотятся.

Всю весну Матвей работой спасался — с пахоты не сбежишь, — а как подошли долгие купальские вечера, затосковал.

Наступил и купальский канун, тот самый день, когда Матвей встретил Вареньку на дороге в ухожу. В Иванов канун работы до обеда, а там парни идут костры складывать, девушки — венки плести. Люди постарше отправляются в рощу веники заготавливать на весь год, а хозяйство ухичивают от купальских бесчинств. Попробуй в эту ночь оставь на улице хоть телегу, хоть корыто — наутро отыщешь пропажу на кладбище, а то и на верхушке стога; и как только втащила их туда сила молодецкая. У парней такие развлечения называются словом «чудить». И обижаться, когда над тобой подчудили, — нельзя. Сам виноват, если оставил свое добро без присмотра в ночь, когда всякой нечисти воля дана.

Матвею ни чудить не хотелось, ни через костер прыгать, ни купаться ночью в срамном виде. Бросил все и побрел, ни о чем не думая, к Погалинской ухоже. Поначалу туда дорога торная, сено возят, затем пешеходная тропа — весной народ на опушку ходит: драть ивовые лыки и резать лозу для корзин и иного плетения. А вглубь ухожи одни только звериные тропы ведут: лисы да кабаны натоптали.

Даже если не соврала Мокрида, где там Вареньку искать? Хоть полк солдат пригони — всю ухожу не прочешешь.

Матвей шел, пробираясь где кривыми тропками, а где прямиком через буреломье. Старался только кругами не пойти, держа низкое солнце по левую руку. Шел так не один час. В лесу трудно понять расстояние. Кажись, все ноги по корягам оттоптал, а прошел всего ничего. Но время идет, солнцу давно пора на покой, а оно все висит, просверкивая меж деревьев, и давать место ночи не собирается. Вроде уже коснулось окоема — и опять приподымается, словно на рассвете. Играет солнышко само с собой; в купальские вечера такое случается.

Там и дорога под ногами объявилась, не тракт, но плотно убитая тропа. Видно, что ходят по ней много да и ездят порой. А кому тут ездить, уж не станичникам ли?

Матвей с сомнением покачал головой, но с дороги не свернул. Так ли, сяк, но куда-то тропа ведет, а бездорожьем только ноги переломаешь и ни в кое место не выберешься.

По дороге идти спорее, и ведет она в нужную сторону: незакатное солнце с левой руки подмигивает. А лес молчит, ни птицей не дзенькнет, ни веткой не скрипнет. Ровно зима наступила, когда все спит.

Только Матвей о таком подумал, как раздался позади шум и конский топот, бряканье стремян, крики выжлятников, заливистый собачий лай — словно конная охота по лесу мчит.

Матвей, как в воду, нырнул в заросли папоротника и залег там, не смея ворохнуться. Охотничья кавалькада промчала мимо: взмыленные кони, шляхетские жупаны всадников, длинные кремневые ружья, псы, тянущие на сворке. Ухнуло, грохнуло — и исчезло, как не бывало.

Отдышавшись, Матвей выбрался на дорогу. На влажной земле не отпечаталось ни единое копыто. Морок или нет, но по всему видать: встретилась ему княжеская охота, что сто лет назад буйствовала в этих лесах. И нарядов таких нонеча не сыскать, и повадки у сегодняшних охотников не те, что у екатерининских сановников.

Не увернись Матвей от скачущих, что бы тогда случилось? Стоптали бы его кони или, не заметив, промчались сквозь? Или, углядев затаившегося живого человека, связали бы его и уволокли в свое мертвячье царство? Не такая ли злосчастная судьба постигла в прошлом годе Вареньку?

Долго раздумывать не приходилось. Есть дорога — значит, по ней надо идти. Дорога хоть куда, но приведет, в том ее отличье от бездорожья, которым даже в мертвячье царство не попасть.

Тропа пошла в гору. По всему видать, и в ухоже есть места посуше. Лес кругом стал не то чтобы строевой, но рослый. А вот понизу — сплошная крапива, жгучая и жирная, высотой до самого плеча. Жжет даже сквозь одежду, порой и в лицо лезет. Матвей проламывался сквозь жилистые стебли, высматривая, что они скрывают. Должно быть, когда-то здесь была поляна или вырубка, да и сейчас лишь пара больших берез вымахала на развалинах, позволяя видеть камни фундаментов, кучи сора — битых изразцов, пережженной печной глины, всего, что не сумело истлеть за прошедшие десятилетия. Не иначе вышел Матвей на заимку, где стоял когда-то охотничий домик последнего князя.

Искать тут было нечего, все что можно унесено сто лет назад. Но ведь недаром скакала сюда призрачная охота… Матвей начал обходить пустошь, приглядываясь, нет ли следа, что укажет дальнейший путь. И впрямь, через сколько-то шагов увидал то ли нору, то ли землянку, а верней — погреб или ледник, не обрушившийся со стародавних времен. Ледник при охотничьем домике непременно нужен, чтобы было где хранить туши битых зверей. Вырытый на сухом, крытый дерном погреб не обвалился за сотню лет, и даже дверь, хоть и поветшала изрядно, висела на своем месте.

У Матвея и в уме не было дверь отворять. Мало ли какая тварь устроила там свое логово, сунешься — либо ядом ожжет, либо когтьми растерзает. Однако дверь сама, словно нехотя, заскрипела, и жутковидная тварь выползла на белый свет.

— Чур меня, — забормотал Матвей, попятившись.

Если бы не полуистлевшие тряпки, чуть прикрывавшие фигуру, Матвей ни за что не признал бы в лесном диве человека. Оно прочно стояло на толстых задних лапах, а передние свисали ниже колен. Было чудище покрыто жестким серым волосом, а где волосья отступали, там бугрились источающие слизь бородавки. Корявая образина зло передразнивала человеческое лицо: огромный крючковатый нос, желтые зубы, вкривь и вкось торчащие меж черных губ. В глаза уродине Матвей глянуть не осмелился.

— Спужался? — хрипло спросило видение, подтверждая тем свою человеческую суть.

— Есть немного, — признался Матвей, но добавил твердо: — Хотя мне пужаться нечего, раз я сюда добрел.

— И то верно. Заходи, раз пришел.

Матвей поежился, глядя в темноту погреба, и ответил:

— Я лучше здесь постою.

— Постой. И я с тобой посижу, а то тут живой души год уже не было.

Чудище выбралось наружу, раскорячившись уселось на землю. Следом из тьмы погреба потянулась ржавая цепь, прикованная к ноге.

— Что ж ты сидишь, ровно собака, на цепи? — не выдержал Матвей.

— Я и есть собака, посажена тут, чтобы никто без дела не шастал.

— Оно тебе надо? Давай я камень найду и цепь расклепаю.

— Это ты хорошо придумал. Только знаешь что о таких, как я, люди говорят? «Лежит на печи, на седьмом кирпичи, нос в потолок врос». Цепь мне и самой сбить не трудно, но тогда меня не за ногу, а за нос держать будет, а оно тяжелее. Сейчас я хоть по погребу ползать могу, на крылечке посидеть, птичек послушать.

— Какие ж тут птички? Нет тут птиц, даже вороны не каркают.

— Нету. А я все равно слушаю — вдруг тинькнет… А впрочем, что нам болтать, говори, зачем пришел. Сюда без дела народ не захаживает.

— Невесту свою ищу, — ответил Матвей. — Вареньку.

— Проходила тут Варенька. Сегодня год сравнялся, как проходила. Только ничьей невестой она не сказывалась.

— Она сама в ту пору не знала. И я, дурак, не знал. Мне бы ее за руку взять, повести за собой, а я ее одну в твой лес отпустил.

— Да уж, задним умом мы все крепки. Тогда надо было думать, а теперича не найдешь ты своей Вареньки.

— Найду, — упрямо сказал Матвей. — Ты только подскажи, куда она пошла.

— Туда и пошла… — корявая лапа махнула неопределенно. — К Сбуденю, гибели своей искать.

— Жива она, я знаю. Скажи, куда идти, а там я ее найду и выручу.

— Туда дорога прямая, но пройти можно раз в году, как раз в нонешнюю ночь. И я тебе сразу говорю: дойти ты, может, и дойдешь, но ничего путного у Сбуденя не выпросишь.

— Я иду Вареньку выручать, а просить ничего не собираюсь. Я и вовсе не знаю, что за Сбудень такой.

— Сбудень — древний бог. Раз в год в купальскую ночь он из-под земли выходит, и буде его кто в ту пору увидит, то может просить что угодно. И все сбудется. Одна незадача: Сбудень за такое благодеяние с тебя плату возьмет, да такую, что раскаешься, что просил. Варька твоя там и сгинула, а теперь ты следом собрался. И как, пойдешь, что ли? А то домой еще не поздно.

— Пойду. Ночь как раз наступает.

Действительно, солнце, наскучив бесконечной игрой, провалилось под лес. Неверные купальские сумерки опустились на мир. Хозяйка земляной норы расплылась в полутьме, одно темное пятно виднелось, и голос звучал:

— Сегодня светляки вылетают, смотри не поблазнись, не перепутай. Волшебные травы тоже светят. Вон видишь: позади моего дома как искрой сбрызнуло? Это разрыв-трава зацвела. Нарвешь ее — никакие затворы тебя не остановят. Хоть соседский амбар, хоть царская казна — все твое будет.

— Я не хичник, мне чужого не надо. За своим пришел.

— Тогда прямо по траве иди. Топчи, не жалей. Но берегись: листья у разрыв-травы что ножи. Ноги изрежешь в кровь.

— Ничо, на живом заживет. Еще у меня лапоточки ивовые, из здешнего леса. Сам лыко на опушке драл.

— Путь к Сбуденю накрепко затворен, но разрыв-трава его откроет. Как стопчешь траву, дорогу увидишь. Иди прямо, не сворачивай. По сторонам травы волшебные, о которых молва идет. Надумаешь — рви да поскорей назад воротайся, пока не поздно. А прямо идти — всякие страхи да ужасы. Там же и Приворот алым цветом сияет.

— Значит, все-таки Приворот…

— Нет. Варька аленький цветочек перешагнула, глазом не покосив. Не захотела любви наколдованной. Хочу, сказала, любви настоящей, что раз в жизни бывает, и другой не надо. Вот и выпросила любви на свою голову. Ей бы, дуре, подождать, любовь бы ее сама нашла. А теперь сдалась ей эта любовь… С кашей ее есть, что ли? Но ты, если охота придет, Приворот рви и что есть мочи назад беги. Выберешь в невесты самую раскрасавицу, цвет к сердцу прижмешь, скажешь: «Моя!» — и будет тебе счастье, чистое и беспорочное, до самыя смерти. Только раз в году, на купальскую ночь, станет на тебя находить беспросветная тоска. Так ты накануне вином допьяна упивайся и на волю из-под крыши — ни ногой.

— Спасибо за совет, — Матвей поклонился. — Дальше-то что?

— Дальше сам увидишь. Там Сбудень любое твое желание исполнит, а что в промен возьмет, никто не знает. Но уж будь уверен, в накладе он не останется. Жаль, нет у меня власти тебя туда не пустить.

На долгий миг пало мертвое молчание, потом одышливый голос предложил:

— Хочешь — здесь постой, а я вместо тебя схожу. К Сбуденю мне нельзя, рылом не вышла, а травы всякой принесу: и разрыв, и одолень, и папоротникова цвета, а заодно и Приворот. Это тебе одну траву выбирать, а я хоть все разом могу.

— Ты же на цепи.

— Цепь снять дело нехитрое. А что потом за нос прикует, так мне плевать. Быстрей сдохну. Думаешь, сладко этак сидеть?

— Спасибо за помощь, — Матвей поклонился вдругорядь, — но я пойду. Купальская ночь коротка.

Разрыв-трава сухо зашуршала под ногами, словно осока, схваченная первым осенним морозом. Ступни ожгло острой болью. Матвей, сжав зубы, продолжал протаптывать дорожку. Ошметки лаптей, обрывки онуч усеяли путь; видно, и впрямь разрыв-трава все могла изодрать. Матвей топотал, не жалея ног, пока впереди не открылась чистая тропа. Пряный аромат незнакомых трав закружил голову, помрачая взор; взметнулся яркий хоровод летучих светляков, но сквозь их мельтешение различимо мерцали слева голубые огоньки, пятнающие невзрачную травку, а справа — скарлатные на знакомых папоротниковых стеблях. В иных местах единый такой цветик ищут, да найти не могут, а тут — вон сколько!

Немного шагов кровоточащими ногами по чистой тропе, и вдруг вздыбилась убитая земля, собралась в гнилой пень. Блеснули желтые глаза, взметнулись хватучие корни, раззявилось дупло пасти.

— Жрать! — пронесся тяжкий вздох. — Вот кого съем и костей не сплюну!

— Уйди с дороги! — Матвей саданул голой пяткой промеж алчных глаз.

Пень беззвучно развалился. Матвей шагнул пошире, стараясь не наступить в трухлявое нутро, где еще шевелились корни.

Это, что ли, обещанные страхи да ужасы? Уж если Вареньку пень прогнивший не напугал, то где ему на взрослого парня боязни нагнать… А так — дорога как дорога. Кого жадность не одолеет, с тропы не своротит, тому путь открыт.

Еще что-то впереди обозначилось. Издали не различить: зверь, человек или новый плотоядный пень. Матвей шага не замедлил, подошел вплотную. Прямо на моховой кочке, устроив ноги поперек тропы, сидел старик.

Когда мимо пролетала призрачная охота, Матвей ничего толком не успел рассмотреть, но по богатой польской одежде, по кривой сабле, по вислым усам признал старого князя. Да и кому еще тут быть?

— Ваше сиятельство, — вежливо произнес Матвей. — Дозвольте пройти.

— Молчи, раб, — безо всякого выражения проговорил князь.

— Вы бы, ваше сиятельство, не ругались. Крепость уж давненько отменили, рабов больше нет.

— Ты что взбредил?! — сонная одурь разом слетела с князя. Сабля с легким звоном, напоминавшим шорох разрыв-травы, покинула ножны. — Порублю мерзавца!

— Вы, ваше сиятельство, сабельку-то спрячьте, потому как вы хоть и князь, но мертвый, а я мужик бесштанный, но живой.

— Ты живой?.. — князь вдруг захохотал, запрокинув голову, так что видно стало горло, распоротое кабаньими клыками. — Да ты хоть знаешь, дурень, куда идешь? Жизни тебе осталось десять саженей. Думаешь, там тебе всякого добра отсыпят с лихвой? Как же, отсыпят, но не добра, а худа, мерою полною, угнетенною. Я туда прежде тебя ходил и все знаю. Все травки соблазнительные и сейчас мне не нужны, а тогда и подавно ненужными были. И деньги, и славу, и силу — все я в кулаке держал! Женщины всех сословий безо всякого Приворота за мной бегали. Князья Засекины от Рюрика род ведут!

— Зачем же было к Сбуденю идти? — тихо спросил Матвей.

— Затем, что сказали, будто не дойду к старому болвану, забоюсь и назад поворочу. А я ничего не боюсь, я дошел и знаешь что у идола спросил? Чтобы охота моя не кончалась и попался мне на травле вепрь, какого никто и никогда не видывал. Как загадал, так и вышло. Одного не рассчитал, что не я кабана, а он меня завалит. Но охота, гонка за неведомым зверем и после смерти не кончилась. Целый год мчусь неведомо куда, безо всякого результата. Только в эту ночь можно посидеть передохнуть, птичек послушать.

«Дались вам всем птички», — подумал Матвей, а вслух сказал:

— Я же не мешаю птичек слушать. Пропустите, и я уйду.

— Молчать! Розог захотел? На колени, холоп!

— В прошлом годе вы девушку пропустили.

— Пропустил… — Князь не то ощерился, не то залыбился плотоядно. — Подумалось мне тогда: вот прищучит Сбудень девку, она тут останется и будет у меня наложницей. Как же, дождешься от Сбуденя чего хорошего… Больше никого не пропущу. Я тут сижу одинешенек, а он пусть там сидит без новых жертв. Вздумаешь еще шаг сделать — в капусту изрублю.

— Наверное, вы правы, ваше сиятельство, — Матвей поклонился, — и людям не нужно ходить к мертвому богу. Но я иду не ради себя, поэтому мне надо пройти.

— Не пройдешь. Вон отсюда, дурак.

Упрашивать было бесполезно. Говорят, горбатого могила исправит, а перед самодуром и смерть бессильна.

Матвей резко шагнул вперед, вырвал саблю из холодной руки и зашвырнул ее в гущу цветущего папоротника.

— Ты что себе позволяешь, хам?! — Князь вскочил, готовый броситься на Матвея с голыми руками.

Матвей так удивился, что даже о вежливости позабыл.

— Ты, ваше сиятельство, совсем сдурел, со мной на кулачках биться? На Масленую мы с заречинскими стенка на стенку ходили, так я не из последних бойцов был. А тебе не мешало бы о кабане помнить. У тебя, небось, от первого же замаха распоротое брюхо рассадится, кишки наружу полезут. Иди лучше папоротникового цвета нарви: он тебе поможет саблю сыскать, а то я ее зафигачил уж и не знаю куда.

Повернулся спиной к сникнувшему князю и пошел по тропе, ни на полшага не отступив в сторону.

Еще минута, и засияло вокруг ярчайшим светом, засверкало таково красиво, что сердце ухнуло в груди, едва не оборвавшись. Прямо посередь тропы рос алый цветок. Вроде и видом прост, не махровый, не садовый, полевой, но краше его нет на белом свете. Сияет огненными лучами, и аромат плывет по всему лесу, как ни в каком цветнике не бывает. Вот он каков, Приворот, что счастье любому составить может. Протяни руку, сорви — и ничего больше не надо.

— Не хочу счастья наколдованного, мне Варенька дороже всех, — вслух сказал Матвей и прошел прямо, сбив алый цвет окровавленной ногой.

Сияние погасло, лишь у края земли мерцала заря, немощная покуда разогнать сумрак.

Что позади, уже не видно в жемчужном ночном свете, а впереди замаячил утоптанный круг, словно кто-то посреди леса вздумал хлеб молотить. По краям лесного тока вкопаны смоленые столбы, на каждом щерится небывалый звериный череп. Зубы и рога страх нагоняют, пришельцу грозят. Никто таких зверей не встречал, костей не видывал. У иных клыки на две пяди изострены, у других рог посередке лба торчит в аршин длиной. А в центре круга камень чернеет. Не идол поганский, не резной курганный болван, а как есть дикий камень. Ни глаз, ни лика, ни рук не обозначено, а глядит камень в самую душу и за сердце берется незримой дланью. Тут не надо гадать, всякому ясно: древний Сбудень перед тобой, а вернее — ты перед ним.

Матвей остановился, собираясь с мыслями и подыскивая слова, которых так и не сумел выбрать за этот длинный день.

— Я за Варей пришел, — первая фраза далась с трудом. Смотреть-то Сбудень смотрит, а слышит ли? Но с каждым вдохом Матвей говорил все громче и яснее. — Варя, невеста моя. Для себя мне ничего не нужно. Освободи Варю, и я уйду. Слышишь? По-хорошему прошу.

Матвей говорил и чувствовал, что зря тратит слова. Слышит ли его бесчувственный камень и захочет ли услышать? И что может сделать Матвей с этим камнем голыми кулаками? Только и остается, что по-хорошему просить. И все же Матвей сделал шаг и второй, намереваясь подойти к Сбуденю вплотную. Воздух загустел прозрачным рыбьим клеем, третий шаг дался уже с невероятным трудом, а Сбудень начал удаляться, исчезать в мутном далеке.

— Бежишь? — закричал Матвей. — Трус! Я ведь в следующий раз с кузнечной кувалдой приду, на щебень тебя переколочу. Варю верни!

Следующего шага не получилось. Перед глазами вдруг оказалась мокрая бесплодная земля, Матвей ткнулся в нее лицом, а затем все погасло, как догоревшая до конца, скрученная в черный уголь лучина.

Трудно сказать, очнулся Матвей, проснулся или просто осознал себя. Последнее — вряд ли, поскольку, даже открыв глаза, долго ничего не понимал. Сквозь ветки светило солнце, но купальское солнышко встает раньше всех, и не можно сказать, утро сейчас или полдень близится. Матвей попытался поднять голову, чтобы увидеть на крайний случай, высоко ли солнце или только что проснулось. С третьего или четвертого раза это получилось, но голова тут же против воли опустилась обратно, а глаза закрылись. В душе даже удивления не родилось: что это вдруг со мной? И не сказать, долго ли так лежал или всего пару минут. Снова очнулся, когда слуха коснулось отчаянное теньканье. Синица! Так вот почему обитатели заколдованной чащобы усаживались вчера слушать птичек! Должно быть, лишь раз в год залетает сюда певучая птаха, и ее «тень-тень» звучит приветом из прошлой жизни.

Птичий голосок пробудил Матвея, он вновь приподнял голову, подтянул непослушные руки и попытался встать. Подняться удалось только на четвереньки. При этом взгляд Матвея непроизвольно упал на руки, которые совершенно не желали слушаться. Не руки увидел, не лапы даже, а кривые конечности, что-то покрытое струпьями, с когтями наподобие изогнутых скорняжьих игл. Согнуть конечность в локте удавалось с большим трудом, при этом раздавался отчетливый скрип.

«Вот, значит, что со мной Сбудень сделал. И не спросил ничего, и сам не сказал, словно я не человек, а пустое место. Варю-то отпустил ли? Или снова какую подлянку устроил… Узнать, а там и помирать можно».

Матвей снова попытался подняться на скорченные ноги и опять упал без сил. В себя пришел оттого, что почуял: кто-то идет по тропе. Разлепил глаза и различил рядом чудище из княжьего ледника, с которым беседовал вечером.

— Что ж ты в сырости лежишь? Сгниешь прежде времени. Ну-ка поднимайся.

— У тебя цепка на ноге была, — проскрипел Матвей. — Куда делась?

— Нет больше цепки. Отпустил меня Сбудень. Могу хоть в самую деревню идти. Боюсь только, мужики, меня взвидев, тут же кольями побьют. Вот и получается, что жить мне там, где весь год прожила.

Матвей, поворотив скрипучую голову, впервые глянул не на уродский лик, а прямо в глаза чудищу, те, что вспоминал и не мог вспомнить весь прошедший год.

— Варя, ты, что ли?

— Я, Матвеюшка, я. Вот, за тобой пришла. Вставай, мой хороший, пошли домой. Там хоть и нора, а все под крышей.

Матвей встал. Качало его, что засохлую ветлу в бурю, но рядом была Варенька, и Матвей шел, удивляясь лишь, что не признал ее еще вчера.

— Сейчас дойдем, уже недалеко осталось, там отдохнешь.

— Ничего, — сказал Матвей. — На будущий год пойду и все загадаю, как надо.

— Успокойся, Матвеюшка. Ничего ты больше не загадаешь. Один человек один раз может к Сбуденю прийти, желание сказать.

— Все равно пойду.

— Пойдешь, конечно. И дорога перед тобой будет, и цветы по сторонам, но Сбудень тебе больше не покажется. Будь иначе — я бы знала, что сказать. За год у меня много передумано.

Матвей остановился так резко, что чуть не опрокинулся на ровном месте.

— Погоди, — сказал он. — Не все так просто. Ты у Сбуденя была, и я был, а мы — не были. Раз мы друг дружку нашли и узнали и любовь у нас настоящая, безо всяких приворотов, — значит, по всем законам мы муж и жена. А муж и жена — одна сатана.

— В церкви-то нас не венчали.

— Какое Сбуденю дело до церкви? Он стародавний бог, новые законы ему не писаны, а прежние — святы. И не захочет, а покажется и исполнит наше общее желание, то самое, что ты задумала. Главное, ты мне его заранее шепни, чтобы я тоже знал. А пока пойдем год годовать.

Час тянется долго, а время летит — не заметишь как. Только что лето царило, когда даже в гнилой ухоже не так тоскливо, а вот уже отплакали журавли, и бывший ледник, где сберегалась княжья дичина, засыпало снегом. Все мертво, лишь чуть заметно курится над сугробом то ли пар от дыхания, то ли дымок от печурки. Холодно, но вдвоем не замерзнут, согреют друг дружку.

Весна начала снег на припеке подъедать, загорелись огоньки первоцветов. А уж тирлича высыпало на потаенной заимке — зелья можно вдоволь наварить, да всякого: и малых детей от золотухи отпаивать, и себя окроплять от начальственного гнева.

К тому времени стала порой приоткрываться скрипучая дверь на старом погребе, начали показываться наружу его обитатели. Сидели на пороге, сплетясь уродливыми руками, молчали о чем-то, понятном лишь им.

День длиннее, короче ночи. Вот и Иванов канун. Позади погреба заискрила цветами разрыв-трава. Пора в путь.

Когда ничего нет, собираться не долго. Встали да пошли.

— Осторожней! — скрипнул Матвей. — Здесь я впереди пойду, а ты ножки береги, чтобы не порезать.

Увидал бы эти ножки прохожий человек — в падучей бы забился от страху.

Жутковидный муж с дикой женой потоптали воровские цветы, открыли выход на потайную дорогу. Потащились по ней в полшага.

— Не торопись, Матвеюшка. Успеем. Ночь хоть и коротка, а вся наша.

— Ничего, идут покуда ноги, пошагивают.

— Ой, смотри: на дорожке еще что-то шевелится, не совсем пропало. Тут прежде пень-людоед торчал. Ух и страшный! Время пришло — и сгнил. А ведь прежде и он человеком был, ходил к Сбуденю, просил чего-то. Вот и гадай, много ли ему с той просьбы прибыли отвалилось…

— Я, когда тут шел, башку ему развалил. Сила дурная взыграла. А ты-то как мимо прошла?

— Я ему туесок в пасть сунула. Пока он им давился, я и пробежала.

— Ты и сейчас хорошо бегаешь.

Двое, поддерживая друг друга, поволоклись дальше.

— Здравствуй, князенька!

— Куда поперлись, убогие?

— К Сбуденю идем счастья просить.

Князь расхохотался, оценив шутку. Видно, и при жизни был смешлив.

— Идите, а я погляжу, что выходите. — Князь сдвинул с тропы ноги.

— Ты, ваше сиятельство, саблю-то нашел? — спросил Матвей.

— Еще поспрашивай, так я тебе этой саблей спину пообстругаю.

— Затупится о мою спину. Ты бы еще розгой попугал.

— Идем, Матвеюшка, пора скоро наступит.

— Погодите. Вы что, впрямь думаете, что Сбудень вам покажется?

— Думаем, князенька. Я там была, Матвей был, а теперь мы семьей идем. Для старых богов род важней человека.

— Да какой у вас род, мужичье?

— Не обессудь, князенька, уж какой есть.

— Вот чернь упрямая! И здесь поперек дворянства норовит. Только ничего вы у Сбуденя не выпросите, он вас по-любому облапошит.

— Это уж как получится.

— Смерти просите, скорой и настоящей! — крикнул вслед князь. — Чтобы не маяться вам в посмертии.

— Ничо, у нас еще живые дела не переделаны.

Остался за спиной мертвый князь, впереди заревом засиял алый цветок, какого краше в мире нет.

— Варенька, хочешь, я для тебя цветок сорву? А то за весь год ты от меня подарочка не видела.

— Погодь. Назад доведется идти — сорвешь. А сейчас — не время.

Прошлись, держась за руки, один — справа, другая — слева, цветка не стоптавши. А там мертвым болотным светом заголубела поляна, ощерились небывалые кости, и встал посередь круга черный Сбудень-бог.

Что можно у него просить такого, чтобы не взял он в промен стократ больше, навеки обездолив просителя?

Не разняв рук, Варенька и Матвей шагнули вперед, в один голос сказали заветное:

— Семьей нашей крепкой, любовью вечной заклинаем: сгинь, пропади, проклятый Сбудень, чтобы нигде тебя не было и никого ты не мог прельстить во веки веков. А для себя нам ничего не надо.

Смирный Жак

И рыцарь Ноэль, сеньор де Брезак, вышел против чудовища и сразил его.

И Господь взял де Брезака.

Хроника луанского рыцарства

Ночью то и дело принимался хлестать дождь, ветер налетал порывами, но, не сумев набрать силы, гас. Однако к утру непогода стихла, лишь косматые клочья облаков проносились по измученному небосклону. Главное же — града не было, а дождь не повредит ни хлебу, ни виноградникам, разве что вино в этом году получится чуть кислей и водянистей обычного.

Но о вине пусть печалится господин барон, Жаку до него дела нет, а капусте, которой у Жака много, дождь пойдет даже на пользу.

Как обычно, Жак поднялся до света и вышел посмотреть на небо. Ночное буйство еще давало себя знать, но уже было видно, что день окажется погожим. Среди разбегающихся туч глаз уловил мелькнувшую серую молнию. Верно, то Ивонна, деревенская ведьма, пролетела верхом на черном коте и, разъяренная неудавшимся колдовством, канула в дымоход своей лачуги. Можно понять злость колдуньи: всю ночь накликать бурю и в результате всего лишь полить мужицкие огороды.

Первым делом Жак пошел проверить поле. Тропка через заросли крапивы и лопухов вывела его к посевам.

Хлеб в этом году родился на диво богатый. Колосья высоко несли тяжелый груз, и дождевая влага, запавшая между щетинками усов, казалась каплями живого серебра.

Жак быстро прошел чужие полосы. Его клин был крайним, ближним к лесу и потому особенно часто страдал от нашествия непрошеных гостей. Вот и сейчас Жак издали увидел, что его худшие опасения сбылись. Край пашни был смят, истоптан, изрыт.

Жак подбежал к посевам и опустился на корточки, разглядывая землю. Уже достаточно рассвело, и на потемневшей от дождя почве были отчетливо видны следы кабанов. Значит, не помогло верное средство, купленное у прохожего монаха, зря он целый день разбрасывал вдоль межи цветы и корни майорана, повторяя, как учил продавец: «Прочь, свинья, не для тебя мое благоухание!» Кабаны с легкостью перешагнули эфемерную преграду, и теперь с ними ничего не поделаешь: повадившись, они будут являться каждую ночь, пока не стравят весь урожай. И гнать их нельзя — мужик не смеет тревожить благородную дичь господина барона.

В иные дни Жак скрепя сердце пошел бы на псарню и передал бы доезжачим, что появились кабаны. Разумеется, барон не усидел бы дома, и, хотя охотничья кавалькада выбила бы хлеб ничуть не хуже, чем град, дикие свиньи после побоища зареклись бы выходить на поле, принадлежащее Жаку.

Но теперь охотников распугали слухи об огромном змее, облюбовавшем скалы Монфоре. Сам барон сидел в четырех стенах и держал мост поднятым.

Значит, с кабанами придется бороться самому, хотя это и грозит виселицей. И даже не виселицей — браконьеров вешают на дереве в лесу. Страшно, конечно, но отдавать хлеб на разграбление — страшнее. Жак готовился к войне с кабанами с того самого дня, как впервые увидел следы, хотя и надеялся, что майоран отпугнет разбойников.

Вернувшись с поля, Жак прошел за дом, где дымилась на утреннем солнце приберегаемая к осенней пахоте навозная куча. Из самой ее середины Жак вытащил длинную, чуть изогнутую палку. Палка как палка, с двумя зарубками по краям. С ней можно пройти через всю деревню, и никто не заподозрит дурного. Поди определи сквозь слой грязи, что она вытесана из сердцевины старого клена, и попробуй узнай, для чего нужны две зарубки. Просто идет человек с палкой, а закона, запрещающего крестьянам иметь оружие, — никто не нарушает.

Дома Жак обмыл распаренный в навозе стержень, осторожно согнул его и привязал жилу, обмотав ее по зарубкам. Готовый лук он оставил сохнуть на чердаке неподалеку от теплой печной трубы.

За день кленовая древесина высохла и распрямилась, туго натянув тетиву. Такой лук не всякому под силу согнуть, зато выстрелом из него можно пробить закованного в сталь латника. Секрет лука вместе с легендой о латнике Жак получил от отца, участвовавшего в Большом бунте. Теперь секрет пригодился.

Стрелы Жак хранил дома под мучным ларем. Их всего две, зато это настоящие кипарисовые стрелы со стальным четырехгранным наконечником и густым оперением. Стрелы Жак нашел в лесу после одной из осенних облав, на которые съезжалось дворянство всей округи.

Жак завернул оружие в мешковину и, когда стемнело, отправился на поле.

На самой опушке леса рос огромный бук. Жак устроился на развилке толстых ветвей и принялся ждать. Ночь была безветренной и теплой. У края земли порой вспыхивали зарницы, но здесь было тихо. Ивонна, утомившись прошлой ночью, верно, спала, и вместе с ней на время уснули беды и несчастья.

Деревни Жаку не было видно, зато замок черной громадой темнел на берегу озера. В одном из окон горел свет, казалось, что замок смотрит красным глазом на затаившегося преступника. Птичий хор, переполнявший лес вечером, постепенно затих, зато в полную силу вступили цикады и кузнечики. Особенно цикады — серебряные бубенчики их голосов будоражили кровь, навевали мысли о чем-то давнем, молодом, ушедшем навсегда.

Над мохнатыми от леса горами медленно поднялась желто-оранжевая луна. Этой ночью она была безупречно кругла и чиста. Луна поднималась, блеск ее усилился, свет залил долину, звезды отлетели ввысь, а красный луч в окне башни побледнел и уже не всматривался так пристально.

Колокол на деревенской церкви пробил час. Над застывшим полем пронеслась в исступленной пляске распластанная летучая мышь. Потом, не тревожа колосьев и не приминая травы, поле пересекла полупрозрачная неоформившаяся фигура.

Даже не разглядеть, зверь это или человек. Видение прошло, не оставив следа, и уже через секунду вжавшийся в дерево Жак не мог определить, был ли здесь призрак или все только померещилось усталым глазам в обманчивом лунном свете.

Жак хотел перекреститься, но замер, не донеся руку до лба. Его слуха коснулся отчетливый и давно ожидаемый звук. Зашуршали кусты, раздалось тихое повизгивание и хрипловатое хрюканье вожака. На поле показалось стадо кабанов. Их было не меньше дюжины — свиней, окруженных полосатыми тощими поросятами, шумливых подсвинков всех возрастов, молодых кабанов, которых вожак терпел, поскольку они еще не вошли в силу. Вел стадо огромный секач, возвышавшийся среди всех, словно глыба черного камня. Изогнутые ножи клыков белели в свете луны.

Вепрь остановился на краю нивы, несколько раз мотнул головой, принюхиваясь, и разрешающе хрюкнул. Свиньи высыпали на поле, давя колосья, взрывая землю, громко чавкая. Вожак несколько времени постоял у кустов, но, успокоенный тишиной, тоже двинулся на кормежку.

…А строже того возбраняется пугать дичь на корме криками и огнем и метанием камня и дерева…

Жак наложил стрелу, прицелился. Коротко свистнув, стрела вонзилась под левую лопатку зверя. Ноги его подломились, и он, не хрюкнув, не взвизгнув, ткнулся опущенной мордой в чернозем.

Кабаны, встревоженные непонятным звуком, сгрудились вокруг неподвижного секача, ожидая распоряжений и переговариваясь короткими нутряными повизгиваниями.

Жак выбрал кабанчика покрупнее и наложил вторую стрелу. Она вошла ему в бок, погрузившись до основания перьев. Кабан упал на спину, дрыгнул ногами, но вдруг вскочил и, дико вереща, метнулся к лесу. Стадо ринулось за ним, оглашая воздух нестройными воплями, круша кусты и частый подлесок. На поле осталась лишь туша убитого секача.

Жак спрыгнул с дерева и, держа нож наготове, подошел к вепрю. Ткнул ножом в ноздрю, проверяя. Тот был мертв.

Стрелу Жак трогать не стал; если вепря найдут, то пусть думают, что просто ему удалось уйти во время недавней охоты. А вот убрать тушу с поля нужно.

Зверь весил не меньше десяти пудов. Утащить его в кусты и спрятать там в случайно найденной яме было делом нелегким. Луна клонилась к закату, свет бледнел, но все же Жак вытащил припасенную заранее мотыгу и перекопал то место, куда пролилась кровь вепря и раненого кабана.

Стояла глубокая предутренняя тишина. Кабанов уже не было слышно, и даже цикады, притомившись, не гремели хором, а лишь иногда пускали мелодичную, затихающую трель.

Все спало, только красный глаз замка все еще мерцал. Жак вспомнил, что в том крыле здания находится молельня. О чем может просить бога господин барон?

Издалека над вершинами деревьев пронесся тонкий, жалобный, волной нарастающий звук: «У-у-у!..» — словно невиданной величины волк выл на исчезающую луну. Вой оборвался неожиданно на самой высокой ноте резким перхающим звуком. Жак торопливо закрестился. Значит, рассказы о страшном змее не бабий брех, а настоящая жуткая правда. А вдруг змей сейчас появится здесь? Куда бежать посреди поля? Хотя, судя по вою, он там, у себя в скалах. Жак хорошо знал скалы посреди леса и мрачную расщелину, где, по слухам, поселился дракон. Если чудовище действительно так велико, как это рассказывают, то оно станет настоящим бедствием для всего края. Тогда неудивительно, что в замке всю ночь служат молебен.

Жак вернулся домой, поел сухого хлеба. В доме было пусто и неуютно. Собравшись бить кабанов, Жак, во избежание лишней болтовни, отправил семью до конца недели к родителям жены в соседнюю деревню.

На сон времени не оставалось: среда — барский день. Зато четверг целиком принадлежит ему. Это потом, когда созреет хлеб и начнется страда, крестьян будут собирать на барщину шесть раз в неделю. А сейчас он почти свободный человек.

Жаку выпало трудиться в винограднике, подрезать молодые побеги, чтобы они не слишком тянулись вперед и закладывали больше плодовых почек. Он проходил с кривым садовым ножом вдоль шпалер, увитых виноградными лозами. Подрезал где надо, двигался дальше, а сам то и дело косил глазом на ворота замка, хорошо видимые с пологого мелового склона, на котором раскинулся виноградник.

Все время ему мерещилось, что вепря нашли в кустах, все поняли и сейчас за ним придут.

В замке затрубил рог, ворота распахнулись, и показалась странная процессия. Впереди церковный служка нес хоругвь со Святым Георгием, следом на статном боевом коне ехал рыцарь, с ног до головы одетый в железо. Два оруженосца несли за ним длинное копье с кедровым древком и тяжелый двуручный меч. Позади всех семенили священник и несколько монахов, которых всегда и повсюду много.

Хотя забрало у рыцаря было опущено, Жак признал его по коню и доспехам. Это был сеньор Ноэль, племянник старого барона де Брезака. Возле леса шествие остановилось, сеньор Ноэль опоясался мечом, принял от оруженосца копье и скрылся за деревьями. Пешие слуги и священнослужители заспешили обратно к замку.

Значит, господин баронет решил стяжать славу и сразиться со змеем? В добрый час! Жак немного поглядел на опустевшую дорогу и вернулся к лозам.

Жак работал без обеда и кончил урок засветло. Управляющий на винограднике не появился, и Жак отправился к дому. Еще издали он заметил толпу крестьян, собравшуюся посреди улицы. Из толпы доносились крики и плач. Там, окруженная односельчанами, прямо на земле сидела Ивонна. Она раскачивалась и драла седые космы на непокрытой голове. Ее прерывистый плач разносился между домами.

Соседи объяснили Жаку, что сегодня около полудня змей выполз из ущелья на луг, где паслось стадо, и сожрал разом четырех овец. Две из них принадлежали Ивонне. Теперь у ведьмы из всего хозяйства оставались только черный кот да поросенок, которого она держала в закутке хлева.

«Божье наказание, — первым делом подумал Жак, и сразу же вслед за тем мелькнула ужасная мысль: — Две другие овцы чьи?..»

У самого Жака было пять овец и корова, надзор за которыми на время отсутствия жены был поручен соседке.

— Будь ты проклят! — завопила Ивонна, ударив сжатыми кулаками в землю. — Узнаешь у меня, как обижать старуху! Добрый сеньор де Брезак убьет тебя сегодня! Убьет!..

И в это самое мгновение раздался лошадиный топот, и из-за поворота вылетел конь сеньора Ноэля. Он был в мыле, боевая попона из множества стальных цепочек сбилась набок и волочилась по земле, поднимая страшную пыль. Конь промчался мимо остолбеневших крестьян и скрылся из глаз.

Наступило тяжелое молчание. Крестьяне не больно жаловали молодого баронета: он чаще всех прочих скакал, бывало, по колосящейся ниве, спеша настигнуть убегающую косулю, — но теперь всем вспомнилось другое.

Когда Гастон Нуарье, рыцарь-разбойник, напал на деревню и угнал весь скот, то сеньор Ноэль пустился за похитителем, настиг его и убил, а скот вернул крестьянам, хотя по закону мог забрать себе половину добычи. Да и сейчас молодой рыцарь вышел против дракона, который похищал мужицких овец. И крестьяне жалели Ноэля де Брезака.

— Ай-я-яй!.. — запричитала Ивонна. Она поднялась с земли и, продолжая стонать, заковыляла к своей избушке. Жак тоже поспешил к дому.

На этот раз беда обошла его стороной: все пять овец были целы и испуганно жались друг к другу, запертые в специальном загончике. Корова, привязанная рядом, тревожно косила глазом, а когда Жак входил, шарахнулась от заскрипевшей двери.

Жак протянул ей пучок свежей травы, но корова только вздохнула и не притронулась к зелени.

«Как бы молоко не пропало», — мрачно подумал Жак.

Положение складывалось невеселое. Держать скот дома не хватит кормов, ходить за травой на луг — страшно. Жак думал целый вечер, но не видел иного выхода, кроме того, который сразу пришел ему в голову.

Едва стемнело, Жак постучал в дверь лачуги Ивонны. Ведьма открыла ему и отступила вглубь, разглядывая гостя и щуря воспаленные, лишенные ресниц глаза.

— Заходи, — сказала она. — Зачем пришел?

Жак плотно затворил дверь и сказал в затхлую темноту:

— Мне нужен волчий яд. Много.

— Ай-ай! — Старуха появилась откуда-то сбоку, держа в согнутой руке пучок горящей лучины. Подпалила фитиль в плошке с виноградным маслом, коротко взглянула на Жака.

— Кто же травит волков среди лета?

— Не твое дело! — оборвал Жак. — Я плачу, ты продаешь.

— Дорого обойдется, — проскрипела колдунья. — Сначала яд, потом молчание, коли вдруг в замке или в деревне кто-нибудь скончается скоропостижно.

— Что ты!.. — испугался Жак. — Никто не скончается! — Он немного подумал и признался: — Для змея яд.

— А!.. — закричала ведьма. — Для змея? Хорошо. Я ждала тебя, только не думала, что это будешь именно ты, смирный Жак! Что же, тем лучше…

Она выбежала из каморки и тут же вернулась с небольшим мешком.

— Смотри, — зашептала она, — здесь все что надо. Я научу. Денег мне не давай — даром даю. Ты только барашка возьми пожирнее, а еще лучше — поросенка. В жире отрава хорошо расходится. Своего бы отдала, да не могу: подохну я без него с голоду. Ты слушай, слушай!..

Глубокой ночью Жак вышел за околицу.

В деревне все спали, только из домика Ивонны сквозь пузырь, вставленный в окно, просачивался свет. Колдунья не ложилась, ожидая результатов мести.

Луна, как и вчера, поднялась над лесом. Полнолуние уже миновало, но все равно света хватало с лихвой. Жаку даже приходилось держаться поближе к изгороди из колючих кустов терновника, чтобы с башни случайно не заметили одинокого человека, катящего тележку по ночной дороге.

Вепрь лежал в кустах, где оставил его Жак. Первым делом Жак вырезал стрелу — она еще пригодится. Потом острым ножом во многих местах надрезал толстую шкуру зверя. Он нашпиговал тушу резаным аконитом, сыпал в раны белену и волчий корень, пудрил шкуру порошком мертвого гриба, напихал в оскаленную пасть боронца, цикуты и жабьего глаза.

Жак трудился, пока мешок не опустел. Тогда он взвалил истерзанную тушу на тележку и повез ее вглубь леса к скалам.

Дорога медленно поднималась в гору. Хорошо смазанные колеса не скрипели, только мелкие камешки похрустывали под ободами да иногда слышался легкий стук — это тележка наезжала на камень покрупнее. Исчерченная ножом туша кабана громоздилась над бортами. Теперь Жак чувствовал к бывшему врагу почти нежность. Это была удачная мысль: скормить вепря дракону и так разом избавиться от обоих. Если, конечно, змей не сожрет заодно и Жака.

Тропинка раздвоилась, Жак свернул на ту, что поуже. Она зигзагами поднималась к вершине утеса, возвышавшегося над ущельем дракона. Когда, задыхаясь от усталости, Жак вышел к обрыву, уже почти рассвело. С неба неприметно опустилась обильная роса, туман собирался в низины. Лес, окружавший скалу, стоял по пояс в тумане, а круглые башни замка, маячившие вдали, казались отсюда ничтожно маленькими.

Жак подошел к краю расщелины, осторожно глянул вниз. Густой белый туман наполнял ущелье, не позволяя видеть. Вздохнув, Жак отошел от края и прилег неподалеку от тележки. Он был согласен рисковать собой, но не делом.

Придется немного обождать.

Жак, не спавший две ночи подряд, незаметно задремал и проснулся, когда солнце, поднявшееся над кронами деревьев, заглянуло в ущелье и разогнало туман. В ярком свете обрыв уже не казался ни слишком крутым, ни чрезмерно высоким. Если дракон захочет, он в два счета заберется сюда. А в том, что чудовище живет именно здесь, сомнений больше не оставалось. Кусты, раньше покрывавшие дно расщелины, были выломаны и вытоптаны огромными лапами. Особенно пострадали они там, где ущелье сжималось настолько, что вершины нависающих деревьев совершенно скрывали его, образуя подобие пещеры с живым зеленым сводом.

А на голой каменистой площадке перед самым логовом лежало искалеченное тело Ноэля де Брезака. Стальные доспехи были смяты, руки и ноги неестественно вывернуты, сквозь прорези шлема натекла лужа крови. Переломленное копье и двуручный меч валялись неподалеку.

Жак взялся за ручки тележки. Даже если чудища нет в норе, оно скоро вернется и не пройдет мимо отравленной приманки.

Тележка с грохотом покатилась по крутому склону, несколько раз подпрыгнула, перевернулась, одно колесо отлетело в сторону, и наконец тележка и истерзанный кабан порознь шлепнулись на площадку внизу. И сразу же в ответ на раздавшийся шум из тьмы переплетшихся стволов донесся жуткий шипящий звук:

— Кх-х-х!..

Жак, едва удержавшийся на склоне, упал на землю; редкая трава не могла прикрыть его, и он понимал, что если змей взглянет наверх, то сейчас же обнаружит непрошеного гостя. Теперь обрыв казался совсем ничтожным.

Внизу посыпались камни, заскрипело сгибаемое дерево, и из черного провала расщелины одним мгновенным рывком выдвинулась голова змея. Быстро перебирая чешуйчатыми лапами, он выбрался из норы, сильным ударом отбросил в сторону доспехи баронета.

Массивная лапа поднялась второй раз и ударила вепря. Громко хрустнули кости.

Жак, вжавшись в землю, затаился между кустиками иссопа и глядел, не в силах отвести глаз.

Нет, это был не тот игрушечный змей, которого с такой легкостью пронзает на иконах скачущий Георгий Победоносец. В ущелье разлегся настоящий дракон, покрытый несокрушимой броней, вооруженный острым гребнем вдоль спины и всесокрушающего хвоста. Кривые когти напоминали мавританские сабли, а клыки в открытой пасти были почти полутора пядей длиной. От морды до хвоста в чудовище насчитывалось не меньше тридцати шагов.

Дракон наклонил пасть над кабаном и, блеснув клыками, оторвал ему голову. Лапа нетерпеливо рванула тушу, распоров вепрю брюхо. Издав знакомый шипящий звук, дракон окунул морду в кровавое месиво. Через минуту все было кончено. От кабана не осталось даже костей, и дракон разлегся на солнце, прикрыв маленькие пронзительно красные глазки морщинистыми нижними веками. Тонкий раздвоенный язык метался между оскаленных зубов.

Солнце поднялось совсем высоко, отвесные лучи немилосердно палили, над известковыми утесами, переливаясь, дрожало прозрачное марево нагретого воздуха. От сухой травы тянуло душным пряным ароматом. Из ущелья поднималось зловоние. Голова кружилась, склоны плыли перед глазами. Но уходить было нельзя: во-первых, потому, что малейшее движение могло привлечь внимание лежащего чудовища, а во-вторых, Жак знал, что если уйдет сейчас, то уже никакими силами не заставит себя вернуться и проверить действие яда.

Дракон вздрогнул, раскрыл глаза и медленно переполз к телу де Брезака. Лизнул алым языком засохшую кровь, потом опустил морду на землю. Хвост дракона беспокойно дергался, гремя чешуей по камням. Движения его становились все более редкими и вялыми, наконец прекратились вовсе. Красные глаза потухли.

Жак ожидал, что отравленный колосс будет реветь, кататься по камням, биться в судорогах на дне ущелья. Но ничего этого не было: громада дракона недвижно лежала перед ним, вокруг глаз толклись мухи.

Жак еще долго выжидал, опасаясь, что страшилище просто спит. Наконец решившись, он поднялся на колено и взял лук. Стрела ударилась о костяную пластину на морде дракона и отскочила, не оставив следа. Дракон продолжал лежать.

По осыпающемуся под ногами склону Жак спустился вниз, осторожно приблизился к чудовищу. В трех шагах от уродливой головы остановился, поднял с земли двуручный меч господина де Брезака, выставив его перед собой, подошел к монстру вплотную, нацелился острием в фигурную ноздрю, зияющую над пастью, и что есть силы навалился на рукоять. Секунду казалось, что кожа дракона не уступит натиску стали, но потом клинок легко и быстро вошел в плоть, погрузившись до половины.

Дракон не шелохнулся. Из рассеченной ноздри вытекла струйка зеленой крови.

Жак отвернулся от поверженного чудовища и принялся насаживать слетевшее колесо. Потом отыскал стрелу, впрягся в тележку и покатил ее прочь. У выхода из ущелья оглянулся: рыцарь Ноэль сеньор де Брезак лежал рядом с убитым гигантом. Меч рыцаря торчал из окровавленной морды.

Всякий увидавший эту картину поклялся бы, что доблестный рыцарь убил дракона, но и сам был повержен издыхающим чудовищем.

— Ты навек прославишься, добрый сеньор, — пробормотал Жак.

Отойдя от скал на приличное расстояние, Жак принялся собирать хворост и грузить его на тележку. Разрешение на сбор у него было. Стрелу и лук он спрятал в одной из вязанок. Теперь никого не удивит, что делал он с тележкой в лесу.

Вскоре он уже вывозил груз из леса. На краю поля остановился, вытер рукавом пот со лба.

Хлеб стоял стеной. Усатые колосья пшеницы покачивались на ветру. Еще две недели — и можно будет жать. Ничего не скажешь — удачный год, урожай будет по меньшей мере сам-десят. И если больше ничего не случится, то даже после выплаты всех повинностей хлеба хватит до следующего лета.

Танец фей

— Главное, не вздумай разговаривать. Лучше и не слушать… жаль, с заткнутыми ушами охотник из тебя никакой будет. Так ты прислушивайся, но не слушай. И не отвечай ни в коем случае. Полсловечка скажешь — считай, пропал.

— Они же мужчин не убивают.

— Это смотря кого не убивают и что считать за убийство. Голову тебе оторвать они не смогут — то ли сил не хватит, то ли еще почему. Только охотником тебе после такой беседы не быть. Ты просто не сможешь выстрелить.

— Смогу, — коротко возразил Марн.

— Это ты сейчас так говоришь, а на поляне все будет по-другому. Голосок у этого отродья хрустальный, глазищи лучистые, личико кукольное, на вид ни дать ни взять девчонка лет двенадцати, когда она невеститься начинает. Все при себе, сиськи-письки, как следует быть.

— Так что, она настоящая девушка? Нам другое говорили.

— Не «она», а «оно». Вам говорили правильно, на девушку это только похоже, а что там на самом деле — не разбери-поймешь. Ученые говорят, что это вовсе не существо, а одна видимость, а девчонкой притворяется, чтобы нам работу затруднить. Но учти, эта видимость такое вытворяет… в общем, ты сам знаешь не хуже меня.

— Знаю.

— Тогда подводим итоги. На боевку тебя натаскали как могли, о толерастах ты в курсе. Контакта с ними избегать, иначе сорвешь охоту… Вроде все. Ни пуха тебе ни пера, возвращайся с почином.

— К черту! — с чувством сказал Марн.

Командный пункт располагался в лесной сторожке, и командир, так проникновенно напутствовавший Марна, служил здесь лесником. Был он сильно законспирирован, Марн, впервые отправлявшийся на охоту, прежде его не видел. Вернее, видел, но искренне полагал, что это самый обычный лесной обходчик.

От дома Марн отходил открыто, но при первой возможности нырнул в заросли ивы и дальше двигался, прячась от чужих глаз. Так или иначе, о толерастах забывать не следовало, сейчас они тоже настороже, но ловят не фею, а охотника.

Экипированы толерасты были неважно, но тепловизоры у них имелись в избытке, так что расслабляться не следовало.

Отряды толерастов набирались с бору по сосенке, были среди них оголтелые защитники прав животных, представители всякого рода сексуальных меньшинств, в том числе пока еще неодобряемые либеральной общественностью педофилы, мечтающие о совокуплении с феями, так похожими на девчонок. Педофилы, впрочем, и в охотники рвались, опрометчиво надеясь использовать пойманных фей в своих интересах. Извращенцев выявляли и гнали с позором, тем более что ни одному из них ни разу фею изловить не удалось.

Особенно тяжело дело обстояло с зелеными. Не со всеми, конечно, — среди зеленых полно приличных людей, — а с теми, кто ради спасения животных стремится уничтожить все человечество. Эти отморозки представляли реальную опасность, хотя бить их было нельзя, это перевело бы движение охотников в область криминальных разборок. Пока с точки зрения закона конфликт между охотниками и толерастами уголовщиной отмечен не был, и это устраивало обе стороны.

Закон, вообще, странная штука. Он не уверен в существовании фей. Приборы их не фиксируют, убитые феи немедленно истаивают голубым дымом; так, может, и нет никаких фей, а одно только помрачение чувств? Что касается охотников, то ведь существуют на свете экзорцисты, изгоняющие дьяволов, и вполне успешно изгоняющие, хотя никаких дьяволов на свете нет. То же и с феями, наказания за охоту на помрачение чувств законом не предусмотрены.

Конфликт между охотниками на фей и их защитниками тлел, принимая порой причудливые формы. Марн проходил тренировку с группой таких же, как он, будущих охотников. Дело было осенью, феи в это время не танцуют, и волшебный лес ничем не отличался от любой чащобы. Тем не менее толерасты выставляли по опушкам пикеты, а охотники старались обойти их так, чтобы не вспугнуть потенциальную добычу.

В тот раз и пикетов-то не было, а скорей выезд на природу с пикником и прочими радостями жизни. На берегу речки горел костер; толерасточки, должно быть воображавшие себя феями, пели под гитару заунывные эльфийские песни. Лагерь толкинистов — самых безобидных защитников лесной нежити. Их можно было бы и не трогать, но принцип есть принцип: толерастов надо учить. Охотники осторожно подползли к лагерю и аккуратно из заранее запасенных бутылочек налили креозота во все спальники и оставленные без присмотра рюкзаки. Затем так же бесшумно растворились в непроглядной осенней ночи.

Диверсия обнаружилась лишь под утро, когда самозваные эльфы и феи отправились на покой. Переполох был ужасный, многие вляпались в вонючую жидкость, а чуть рассвело, принялись отмываться в ручье, основательно его загадив. За этим занятием их и застукал лесник, о котором в ту пору Марн ничего не знал, полагая дальнейшее счастливой случайностью. Был составлен акт, выписаны изрядные штрафы. Мало толерастам не показалось; а не будут впредь охранять танцующих фей.

Но сегодня все было всерьез. Где находятся пикеты, показал командир, недаром сидевший в своей сторожке, а секреты, которые каждую ночь выставлялись в новом месте, пришлось обходить. На этот раз в засаде сидели не безобидные толкинисты, а зеленые профессионалы, которые и в спокойный сезон не позволили бы над собой креозотных шуточек.

Пневматический пистолет, стреляющий ампулами с ядом, Марн разрядил и убрал от греха подальше, чтобы и соблазна не было открыть огонь прежде времени. Пистолет был пластиковым и очень походил на игрушечный, если бы не начинка ампул. Яд был нестойким, а патронташ предусматривал уничтожение ампул в случае, если толерасты задержат охотника. В этом случае Марн мог представляться безоружным — не считать же за орудие убийства керамический нож, с каким ходят грибники, или ловчую сеть из тонкого витого серебра. Феи не терпят железа и чуют его издали; охотник, в экипировке которого есть хоть что-то железное, не сможет подобраться незамеченным к месту, где феи устраивают свой шабаш. А золото и серебро в природе встречаются в самородном виде, их феи не чувствуют.

Экипировка охотника выглядела на удивление несерьезно, потому, должно быть, власти до поры не вмешивались в происходящее.

Одежда охотника тоже была особенной, а вернее крайне традиционной. Шерсть, кожа, лен и никакой синтетики. Довольно и пластикового пистолета, незачем зря искушать судьбу.

Секреты Марн преодолел, даже не поняв, где они его караулили. Попросту прополз опасную зону на пузе, ничем себя не выдав. А в глубине леса ему уже ничего не могло грозить, здесь он был не жертвой, а охотником.

Уверившись, что заставы остались позади, Марн поднялся на ноги. Ползти дальше не имело смысла, мелкая лесная живность одинаково легко замечает человека, как бы он ни передвигался по их владениям. А феи, когда танцуют, подобны глухарям: слышат и видят они далеко не все, так что к ним можно подобраться вплотную. Главное — замереть в те недолгие мгновения, когда в танцах наступает перерыв.

Если бы еще знать, на какой именно полянке соберутся феи этой ночью.

Тонкий, за гранью слышимости звук почудился ему. Ни кузнечики, ни цикада, ни птичье горлышко не способны издать такое. Это могла быть только таинственная музыка фей. Ничего толком не слыша, на одном наитии Марн двинулся в нужную сторону.

Открылась крошечная полянка, окруженная старыми буками, и на ней кружится хоровод эфемерных существ. Музыка льется неведомо откуда, словно стекает вместе с лунными лучами прямо с неба. Тонкие фигурки фей в полупрозрачных одеяниях или, может быть, просто окутанные мерцанием светлой ночи, движутся быстро и невесомо. Ноги ступают, не приминая травы, лица светятся живой радостью.

Сколько же их здесь? Штук пятнадцать, не меньше. Был бы автомат — кажется, одной очередью можно срубить всех. Но нет, вспугнутые феи разбегутся с визгом, и увидишь, что не подстрелил ни одной, даже если автомат был заряжен ампулами с ядом. Проверено неоднократно. Только сеть, брошенная рукой охотника, может пленить лесную танцорку.

Стройные ножки с переступом ударяют в землю, не оставляя следа, но выбивая легкий перезвон, ту музыку, что чудится, оставаясь неслышимой. Лунная, беззвездная ночь, все звезды сеночно упали в траву под ноги кружащимся феям.

— Праздник, сестры, праздник!

Хоровод то раздается вширь, занимая всю поляну, то сжимается, так что танцующие сбиваются в кучку. Кажется, метни в этот миг сетку, и словишь всех танцорок разом. Когда имеешь дело с феями, многое кажется.

— За двумя феями погонишься — фиг поймаешь, — говорил егерь Михал, натаскивавший Марна и других добровольцев, стремящихся стать охотниками. — Удача всегда на стороне феи, так что брать надо не удачливостью, а хладнокровием и видением цели. Я понятно излагаю? Не мельтеши, а выбери одну тварюшку, на нее и набрасывай сетку, а остальные пускай бегут, их очередь придет потом. Тогда и поймаешь ту, на которую глаз положил. Только потом берешься за пистолет и в упор стреляешь ей в мордочку, аккурат между глаз.

— Зачем? — спросил кто-то. — Лучше бы в грудь или еще куда, а то у нее лицо как у человека… неловко получается.

— Не лицо, а мордочка. Ничего человеческого в ней нет, одна кажимость. А в мордочку стрелять, чтобы быстрее все кончилось. Если ей ампулу в живот засадить — знаешь как она кричит? А так две секунды — и дым.

— Я бы этой твари не просто в брюхо стрелял, я бы ее на медленном огне жег, — процедил Истер, мрачный, необычно молчаливый доброволец.

— Нет, — твердо объявил егерь. — Запомни, мы не мстим, у нас нет места ненависти. Это просто работа. Иначе зря только намучаешься, но ничего не добьешься. Где-то проторопишься, где-то руки задрожат, и добыча уйдет. Феи, они увертливые. Я, если вы не знаете, ружейный охотник, егерь не по прозвищу, а по профессии. Так у нас летом, когда жара, звери порой начинают беситься. Волки, лисы, даже ежи. Кусаются, заражают бешенством собак и людей. Ну, ежи не по моей части, а когда объявляется бешеный волк, то зовут меня. Зверя надо выследить и застрелить. Я иду и стреляю, спокойно и безо всякой злобы. Я не мщу, даже если волк уже загрыз кого-то. Потому что если дашь волю злобе, то станешь на одну ступень со зверем, а там он тебя всегда переиграет. Хорошо, если просто уйдет. А может и заесть. Так и тут. Тварюшки тебе ничего сделать не могут, но и ты им ничегошеньки не сделаешь. Рука дрогнет.

— У меня не дрогнет, — возразил Истер, и Михал не стал спорить. Он вообще редко спорил, говоря: «Охота покажет».

Теперь охота должна была показать, на что способен Марн.

Все беседы с Михалом кончались одинаково:

— Поговорили? А теперь сети в руки и бегом в сектор бросков! Кидаем с пятнадцати метров на меткость. Попробуйте только недокинуть или промазать!

Серебро — металл веский, сеть, о которой идет столько пересудов, весит почти восемь килограммов, а кидать ее надо далеко и точно. Потому, должно быть, среди охотников мало женщин. Многие бы хотели, но сила не берет.

Марн стоял, прижимаясь к древесному стволу, и выбирал будущую жертву. Мимо в стремительном танце пролетали призрачные красавицы: черноволосые, беленькие, ярко-рыжие; все до одной стройные и гибкие. Как там говорил командир: «Сиськи-письки в комплекте»… — да ничего подобного! Нет в них ни грана женственности, это девчонки, еще не осознавшие чудесных перемен, что происходят с ними. Каким непредставимым мерзавцем надо быть, чтобы поднять руку на такое существо!

Которую из них выбрать? Все равно хороши и равно заслуживают смерти.

Наверное, вот эту. Слишком уж радостно она улыбается, чересчур задорно рвется из груди призыв: «Быстрее, быстрее!»

Сеть взлетела, разворачиваясь в воздухе, и накрыла добычу.

— Ай! — тонко закричала пойманная. Остальные с визгом кинулись врассыпную. Феи не пытаются защищаться или выручать подругу, попавшую в беду. Они бегут сразу и без оглядки.

Теперь надо достать пистолет и в упор расстрелять пленницу, всадить ампулу с ядом в переносицу между распахнутых лучистых глаз. Главное, не слушать, что она станет бормотать, и самому не произнести ни слова. Дело надо делать быстро, качественно и молча.

Марн вытащил пистолет, шагнул вперед.

— Ну, что скажешь?

— Пусти… — голосок пленницы звучал жалобно, куда-то девались звонкие нотки, оставались только страх и растерянность.

— Почему я должен тебя отпускать?

— Я же не сделала тебе ничего плохого. Мы с подругами танцевали на этой поляне. Разве за это наказывают?

— За танцы не наказывают. Но вы не только танцуете. Вы убиваете детей.

— Неправда! Мы действительно приходим к самым маленьким детям, но не делаем им ничего плохого. Мы играем с ними, поем им песни и рассказываем цветные сказки…

— А потом дети умирают.

— Но это не мы!.. Они умирают сами. Кроме того, умирают не все. Некоторые остаются жить, и это лучшие — самые здоровые, умные, красивые детишки.

— У меня была дочь. Сейчас ей могло бы исполниться шесть лет. И попробуй сказать, что она была недостойна жизни, — я стану убивать тебя медленно, вгоняя ампулы в руки, ноги, живот…

— Нет! Не надо!

— А как ты думаешь, почему нам выдают не одну, а двенадцать ампул? Говорят, на всякий случай, вдруг что-то разобьется. Это в патронташе-то… Так что говори, но думай, о чем говоришь.

— Но мы действительно не делаем плохого.

— Если бы вы еще не приходили к детям, я бы тебе поверил.

— Но мы не можем не приходить. Малыши такие славные, они так улыбаются нам. Играть с детьми — счастье, от которого не отказаться. Если бы тебе, угрожая пистолетом, приказали не дышать, ты, возможно, дал бы такое обещание, ведь вы умеете лгать. Может быть, ты даже честно задержал бы дыхание на минуту или две, но потом бы вдохнул с особой силой. Так и мы. Мы обязаны приходить к детям и радовать их.

— И убивать.

— Те, что умирают, просто не могут жить в полной мере. Но даже они умирают счастливыми.

— Ненавижу фарисейский слоган о счастливом теленке.

— Но мы не пожираем детей, а вы телят едите.

— Лучше бы вы были людоедками, тогда вас было бы проще изничтожить.

— Такие существа тоже были, но вы истребили их давно.

— А теперь истребим вас.

— Зачем? Вы без нас пропадете. Люди станут скучными, разучатся радоваться. Счастье и смерть всегда ходят рядом, неужто вы этого не понимаете?

— Да, умница, мы это понимаем. Перед нами, всем человечеством, давно стоит выбор: гуманизм или здоровье народа. Когда-то в семьях рожали по десять детей и не считали трагедией, если половина умирала — неважно, от скарлатины или ваших игр. И ты верно сказала: выживали самые лучшие. Но теперь иное дело. Большинство заводит одного заморыша и гордится им, как дурак красной шапкой. Общество и родители спасают это несчастное существо, которое по вашим первобытным законам должно умереть. Мы научились сохранять жизнь детям с пороком сердца, с юношеским диабетом, черт знает еще с чем, и болезни эти передаются по наследству нашим внукам. Представь: чуть не половина нынешних детей не может пить парного молока. У них нет нужного фермента.

— Я это знаю, — тихо сказала фея. — Мне вас жалко.

— И поэтому вы убиваете неудачников…

— Мы никого не убиваем, даже когда убивают нас.

— Конечно, вы таким нетривиальным образом улучшаете человеческую породу…

— Вы тоже изменяете тех, кто живет рядом с вами, и не интересуетесь знать, нужны ли эти улучшения тем, кого вы потом съедите.

— Ты опять права, но, если куры или поросята, чью породу мы улучшаем, восстанут против нашей заботы, они будут в своем праве.

«Какую чушь я несу… — всплыла несвоевременная мысль. — Передо мной овеществленная сказка, прекрасная и жестокая, как все настоящие сказки, а я вместо того, чтобы сразу ее уничтожить или, плюнув на все, отпустить, занимаюсь никчемушными социальными выкладками…»

Затем Марн сказал:

— Я тут произнес много умных слов, казалось бы, в твою пользу, но все они обращаются в пыль, когда видишь лицо ребенка с синюшными от сердечной недостаточности губами. Дети должны жить, все без исключения, и мне плевать на здоровье нации. О нем можно замечательно потрындеть за вечерним чаем, но не более того. А те, кто присвоил себе право убивать чужих детей, сами должны умереть, как бы прекрасно они ни пели и какие бы чудесные цели ни преследовали.

— Но ты ешь бутерброды с икрой, красной и черной, не тревожась тем, что это чьи-то дети.

— Могу обещать, что в жизни больше не съем ни единого бутерброда с икрой.

— Как обидно, вы губите сами себя, мы стараемся вам помочь — и тоже сами себя губим. Ведь схватить фею может только тот, кто во младенчестве слушал наши сказки. Остальные нас попросту не увидят. Ты тоже наш воспитанник, жаль, что ты этого не помнишь, иначе ты не пошел бы нас убивать.

— Помню. Не все, конечно, но помню музыку и ощущение непредставимого счастья, от которого перехватывает дыхание и замирает сердце. Отблеск этого счастья озарил меня, когда я следил сейчас за вашим танцем. Поэтому я позволил тебе говорить. Но это ничего не меняет. Люди спасутся сами, без вашей помощи, а если нам суждено вымереть, то, значит, такова наша судьба. Но и здесь мы обойдемся без помощников со стороны.

Марн раскрыл патронташ и тщательно, словно от этого что-то зависело, принялся выбирать смертельную ампулу.

Девичья фигурка забилась в ловушке.

— Не надо! Не стреляй! Ну, пожалуйста!

Торф

У штыковой лопаты конец сходит на нет, образуя острие, у заступа полотно повсюду одной ширины. Глину, особенно если она вперемешку с хрящом, заступом так просто не возьмешь, против нее нужен штык, а пышную огородную землю, что перепахивается каждый год, удобнее ворошить заступом. Но всего пригоднее заступ при добыче торфа. Торф отделяется ровными пластинами, не слишком толстыми, но и не худыми, какие удобно складывать в бурт, а потом перегружать на тачку. Он не крошится впустую и весь идет в дело.

Заступ у Кондрата под стать хозяину: такой же широкий, на длинной рукояти, навечно вычерненной торфом. Сам Кондрат тоже черен, торфяная пыль въелась в кожу, и даже субботняя баня не может отмыть ее. Да и нужно ли? Торф черен, но не грязен.

Торфяная толща уходит на неведомую глубину, сажевого цвета пласты сменяются сероватыми, но качеством они все одинаковы. Брукеты из любого торфа получаются твердые, с дегтярным отливом, но не пахнут они ничем. Порошком с брукета бабы лечат понос детям, объевшимся по весне зеленью. Телятам тоже досыпают в пойло, чтобы легче переходили с молока на траву. Какая уж тут грязь, если это лекарство?

Бурты проветриваются на вольном воздухе неделю, а порой и две. Дольше нельзя, а то загореться могут. Продутые торфянины Кондрат на тачке перевозит к ручью и вываливает в огромную кадь. Дальше торфом занимается Авдотья: заливает водой, рушит пластины сечкой, словно капусту рубит, перемешивает, пока не получится густая однородная каша, которую ковшом разливает по дощатым формам. Там вода стекает, и образуются брукеты, которые идут на продажу.

Брукетами можно топить печь не хуже, чем дровами, только золы много. Но зола — не зла, не пыль, хозяйки ей применение находят. В бане зольной водой волосы моют и сыплют золу на огород под морковь. К тому же брукеты дешевле дров, которые у лесовладельцев, поди, и не укупишь. Еще у огородниц есть особый секрет, благодаря которому местный овощ на всю страну славится. Почвы в округе тяжелые — глина да известковый хрящ, на таких ничего родиться не будет, сколько каки ни клади. Так бабы исхитрились: роют канаву в аршин глубиной, а шириной в две борозды, чтобы весной перепахивать легче, укладывают на дно торфяные брукеты, словно дорогу торфом мостят, по бокам тоже стенки строят, а середину заваливают местной неплодной землей, да палой листвы добавляют, да навоза. На такой гряде всякий овощ прет, что опара из дежи, а сорняков много не бывает. Держится торфяная гряда лет десять, и каждый год народишко прирезает к огородам новые гряды. Этаким макаром скоро в округе хлеб сеять перестанут, а будут спасаться луком, да морковью, да чесноком. А в основании всего благолепия Кондрат со своим заступом. Конкурентов у него нет, кому охота за гроши в болотной жиже возиться?

Что Кондрата бесило, так то, что Авдотья мало помогает. Всего дел у бабы — воды натаскать (не шибко много — ведер с полста), торфяную кашу в кади замесить, разлить по брукетным гнездам, а как высохнет — вытряхнуть и сложить порядком. С такой работой и Нюшка управится, так нет, Авдотье слова поперек не скажи, у нее один ответ: Нюша мала, рано ей ведра с ручья таскать. У девчонки только баловство на уме: в малой формочке она лепит торфяные горшочки и мисочки, самой ранней весной высаживает рассаду капусты и огурцов и тоже продает теткам-огородницам. Те берут, у них в рассадниках в эту пору еще лед лежит.

Авдотья дочку похваливает, нет чтобы построжить. Опять же, на помощь Авдотья скупа. Могла бы с тачкой ездку-другую пробежать, покуда торфянины в кади размокают, а ей, вишь ли, по хозяйству обряжаться надо. Тоже придумала: щи варить да блох давить — много времени не займет. Отговорки все это.

Авдотья Кондрату не жена, не родственница и не свойственница, а так, приживалка, взятая Христа ради. Муж у ней помер, земельный пай отняли: не положено бабам. Оставалось идти по миру, но тут прилучился Кондрат, и жизнь, какая-никакая, наладилась. Кондрат непригожими словами ругается, а иной раз и кулаком отоварить может, а сам без Авдотьи никуда: одним заступом хозяйство не ухитишь, щи лопатой не похлебаешь, тут ложка нужна.

В этот день работа пошла противу заведенного порядка. Авдотья уже торфяные пласты, сколько было завезено, замочила и по хозяйству обрядилась: истопила печь, поставила томиться щи, для которых Нюшка нарвала в перелеске ворох кислицы, а Кондрата с тачкой все не было. Делать нечего, вздохнула и пошла сама.

Кондрата отыскала на дне раскопа, что-то он там окапывал, а что — не разберешь. Авдотья спустилась вниз и ахнула: из жирной почвы торчал рог, да такой, какого прежде видать не доводилось. Ветвистый, что торговая яблоня, а длиной как бы не в сажень.

— Кто же это такой, прости господи? Никак, сохатый…

Кондрат молча копал некоторое время, затем произнес:

— Дура! У сохатого рога не такие. Они широкие и в длину меньше. Это елень, зверь допотопный.

— Где ж такой водится?

— Нигде. Для него в Ноевом ковчеге места не хватило. Куда его с такими рогами? — вот он и утоп.

— Зачем же ты его копаешь? Пусть бы лежал, где лежит. Не нами положено, не нам и выкапывать.

— И обратно — дура! Я рога обломаю и в городе продам. Знаешь сколько за них выручить можно? Тебе такие деньжищи и не снились. А остальное пусть валяется. Буду со дна крошку выбирать — в дело пущу. Видишь, тут кости и шкура ошметками остались. В торфе это дело не гниет, с самого потопа нетленно, а мясо да требуха заторфянели, следа нет, — Кондрат с силой ударил заступом по виднеющемуся боку, покрытому свалявшейся шерстью. Кожа мгновенно расселась, открыв черное нутро. — Вона, чистый торф, только кости да копыта целы, потому и пластать несподручно.

— Что ж ты его заступом по живому? Не по-людски это.

— Ну, ты сказанула! Где ж ты тут живое нашла? Торф и есть торф.

— Все равно — нехорошо. Гляди, как бы Хозяйку не погневить.

— Это Волосыню, что ли? — Кондрат хрипло рассмеялся. — Беги, жалуйся. Я тут тридцать лет копаю, а никого не видал.

Ввязываться в спор Авдотья не стала, молча нагрузила брошенную тачку просушенными пластами торфа, натужась, выкатила ее из раскопа. Наверху она увидала Нюшу, которая притащилась за ней следом.

— Ты что здесь делаешь?

— Мам, а кто такая Волосыня?

— Не твоего ума дело. Хозяйка это торфяная.

— Где ж она тут живет?

— В торфе и живет. Если туда дальше пройти, сначала кочкарник будет, а потом топь болотная. Там ейный дом и есть. Прежде Волосыня русалкой была, по весне на сухое выходила волосы чесать, а потом омут зарос, и она заторфянела, как тот елень.

— А дядя Кондрат ее не выкопает?

Авдотья не ответила, впряглась в тачку и покатила в гору.

— Собой какая Волосыня? — настаивала девчонка, поспешая за матерью.

Авдотья остановилась передохнуть и одышливо ответила:

— С виду как девушка, но вся из торфа слеплена, остались только волосы густющие — до середины спины. Когда русалкой была, расчесывала старательно, вот они до сих пор не путаются. Потому и зовут ее Волосыня.

— Зато у Кондрата — колтун, — мстительно сказала Нюшка, не любившая материного сожителя.

— Это точно. Кондрат на болоте живет, кикимора ему волосы запутала, а Волосыня расчесывать не стала, не нравится ей Кондрат.

Докатив тележку, Авдотья взялась за сечку и принялась рубить размокшие дернины.

— Телегу пустую Кондрату скати, — велела она дочери.

— Меня там Волосыня не схватит? — с чего-то забоялась Нюша.

— Не… У тебя коса расчесана волосок к волоску. Волосыне хорошие косы нравятся, она не тронет.

Торфа в тот день было добыто не так много, и рога допотопного еленя Кондрат вытащить не сумел, потому как второй рог на сажень уходил вглубь земли. Домой Кондрат вернулся позже и злее обычного. Попенял Авдотье за все, даже что щи не скоромные.

— Мясов откуда взять? — отругивалась Авдотья. — Еленя твоего в горшок класть прикажешь?

Нюшка при первой возможности забралась на печь и затихарилась там.

Но даже когда стемнело и наступило время, примиряющее мужчин и женщин, Кондрат не успокоился. Отвалившись от покорной Авдотьи, он недовольно проворчал:

— Тьфу! Лежишь, как квашня. Баба называется! Завтра буду с Нюшкой спать!

— Чиво?! — Авдотья подскочила на лавке. — Только попробуй малую тронуть, убью охальника до смерти, и Господь меня простит.

— Ах ты дрянь! — Чугунный кулак раскровенил Авдотье лицо. — Да я тебе всю харю набок сверну!

Авдотья в чем была выскочила на улицу, забилась под навес, где были сложены готовые брукеты. Кровь из расквашенного носа капала на торф, не оставляя следа: красное на черном в полутьме летней ночи. Страшно было оставаться тут, где мог найти Кондрат, еще страшней — убегать, оставив в доме беззащитную Нюшу. Авдотья вслушивалась, боясь почуять шум и крик ребенка. Тогда хошь не хошь придется возвращаться в дом, отбивать дочь от взбесившегося сожителя.

Вместо ожидаемого шума раздался тяжелый, но мягкий топ, словно огромнейший конь, битюг, прошагивал копытами по траве.

Белые ночи еще не сошли на нет, видно было довольно хорошо. Сначала словно кусок темноты нарисовался на фоне неба, лишь потом разгляделось, что к дому неторопливо приближается небывалая всадница. Совершенно голая, черная, как из смолы отлитая, девушка сидела верхом на гигантском олене. Густые, гладко расчесанные волосы ниспадали на спину. На боку оленя — а верней, знакомого уже еленя — зияла рана, нанесенная Кондратом, но зверь продолжал шагать, словно и не получал удара заступом. Из дыры сыпался мелкий торф.

Волосыня, а это, несомненно, была она, легко соскочила на землю, подошла к кади, зачерпнула ладонью густую торфяную жижу и принялась мазать еленю пораненный бок. Елень терпеливо ждал, лишь иногда переступая ногами.

Окончив лечение, пришелица подошла к дому и ударила мягким кулаком в дверь. Изба содрогнулась, но громкого стука не получилось. Зато когда подошедший елень ткнул копытом, грохоту было на всю округу.

— Я те покажу, как шуметь! — послышался рев Кондрата. — Я тя отучу своевольничать!

Расхристанный Кондрат явился в дверях. В руках у него была деревянная лопата, которой Авдотья ставила в печь хлебы. Кондрат размахнулся, желая наподдать непокорной Авдотье по чему придется, и лишь потом разглядел, кто стоит перед ним. Громко икнув, Кондрат попятился в сенную тьму. О том, чтобы бить гостью лопатой, он и думать забыл. Будь в руках железный заступ, может быть, Кондрат и сподобился бы ударить, а струганой деревяшкой только золу шевелить.

Волосыня молча шагнула вслед за мужиком. Елень терпеливо ждал у входа, и судорожно застыла у торфяной поленницы Авдотья, бесполезно вслушиваясь, не закричит ли Нюша.

Крика не было, лишь упала на пол лопата, еще что-то, и вроде бульканье послышалось. Затем торфяная дева объявилась на крыльце. Ухватив за ногу, она волокла Кондрата. Елень шагнул к хозяйке, поддел бесчувственное тело на рога. Не наколол, а именно поддел, как копну сена на волокушу. Кажется, Кондрат был жив, даже вроде бы подергивался слегка.

Волосыня словно втекла на спину рогатого великана, елень, мерно переступая копытами, двинулся в сторону торфяников. Авдотья отлепилась от сложенных в поленницу брукетов и завороженно пошла следом.

Вернулась через полчаса, запалила лучину. В доме все было на местах, не спящая Нюша дрожала на печи.

— Видела, доча?

— Ой, видела!..

— Вставай, помоги собраться. Потом отоспишься.

— Мы убегаем отсюда?

— Куда ж мы побежим? У нас другого дома нет и рукомесла тоже нет. Пойдем Волосыню о милости просить.

Собрались духом. Авдотья увязала Кондратовы обноски, взвалила узел на плечо, в руки взяла чугун с недоеденными щами. Нюше вручила кашник, и обе, большая и малая, отправились в ночь. Прошли торфяной раскоп, затем под ногами зачвакало. Впереди расстилалась топь — место, куда и днем не следовало ходить.

В полутьме светлой ночи трясина казалась лужайкой, но ровная поверхность сейчас была неспокойной, не успевшей умиротворенно замереть. Казалось, в глубине кто-то вздыхает, голубые огоньки блазнили взгляд, и среди них — один, выше прочих, напоминающий пламя церковной свечи.

— Что это? — прошептала Нюша.

— То Кондратова душа в аду горит. А сам Кондрат в трясине покоится. Я видела, как его Волосыня туда оттащила.

— За что его так?

— Лучше не спрашивай. Ему много за что казнь полагается.

Авдотья ступила на самый край кочкарника, опустилась на колени в выступившую воду, достала гребень и ножницы, принялась расчесывать волосы.

— Матушка Волосыня! Не оставь нас своей милостью. Дозволь кормиться от твоих избытков!

Срезала прядь волос, обмотала вокруг принесенного брукета и кинула на самую середину болотного окна.

— Становись на колени и косу распускай.

— Мама, ты что, косу мне резать хочешь?

— Не боись, я одну прядку возьму, тебе вдоволь останется. Повторяй за мной: Матушка Волосыня, не оставь нас своей милостью!

Окончив обряд, о котором живущие только слыхивали, да и то не все, Авдотья поднялась с колен и громко сказала, обращаясь к болотным огням:

— А тебе, Кондратий Иваныч, торфянеть до самой архангеловой трубы. Вот твоя одежа, что осталось, нам чужого не надо. — Размахнулась, бросила в топь узел. Тот долго не хотел тонуть, наконец утоп и он. — Вот твой обед и твоя каша. Тебе уж не нужно, а нам и подавно. Кушай, если можешь, а к нам дорогу забудь.

Авдотья выплеснула в прорву щи, опростала кашник, поклонилась болотным огням и, ухватив Нюшку за руку, пошла прочь, насколько быстро можно идти по болоту.

— Мам, — спросила Нюша, поспешая за матерью, — а как же мы с работой управимся без дяди Кондрата?

— Управимся. Будем поменьше брукетов сушить. А то найдем себе помощницу. Думаешь, только нас двоих добрый мир из дома выгнал? У кого мужиков в семье нет, тому земли не нарезают: пропадай где хочешь. Найдем такую бедовуху — возьмем в долю. Будет у нас бабская артель. Волосынюшка не даст пропасть.

Угомон

— Тоша, ну сколько можно? Успокойся наконец, Угомон тебя возьми!

Ага, возьмешь его, как же! Ребенку жизнь изучать надо, а ты меня призываешь. А что я могу? Это не я его, а он меня возьмет. С котом что было? Ты и не видала, а я все видел. Тошенька глазки у котика вынуть хотел, интересно ведь… Хорошо, Мурлон — зверь с понятием; обошлось без когтей. Теперь, когда Тошу выпускают в свободное плавание, Мурлон со шкафа не слезает. Он и сейчас там сидит, так что ребенку кроме как мамой заняться некем. Во-во! Маме глазик вынуть — дело святое…

— Тоша, что ты вытворяешь, безобразник? Немедленно перестань! Ты же видишь, мама спать хочет… Я тебя из манежика выпустила, игрушек целую охапку дала… играй ими, дай мне хоть минутку поспать…

О, как запела! Спать ночью надо. А ты что ночью делала? В интернете всю ночь по сайтам шастала. Вот и страдай теперь. А угомона Тошке не будет, это я тебе ответственно говорю. Мое дело — утишать, если ребенок свыше меры раскапризничался или на крик изошел до пупочной грыжи. Опять же, мне усыплять мальца, когда время спать подойдет, а он не хочет. Но сейчас не спать надо, а жить-поживать. Кстати, что-то парень затихарился, по всему видать, шкоду задумал. Конечно, за поведением следить — не мое дело, но взглянуть надо…

Тошка, стой! Прекрати немедленно! Тебе было сказано поживать, а не пожевать! Конечно, четыре зуба — это серьезно, им работа требуется, а провод сам в рот просится, но ведь он под напряжением! Прогрызешь изоляцию — и будет тебе угомон на веки вечные. Вон туда иди, видишь сервант? А дверцы мама подвязать забыла. Значит, можно открыть и заглянуть, что там внутри.

Ух ты, какая ваза!

Бац!

— Тошка, да что ж ты натворил, неугомонный?! Такая ваза была красивая! Осторожно, порежешься… На вот, с хомяком играй, пока я подмету.

Э-хе-хе… В прежние времена дети с мишками играли. Еще зайчики попадались и лисички иногда. А чтобы бурундуки или как этот — хомяк, — такого не было. Хотя мало ли чего не было… Хомяк большой, вдвое больше Тошки, пузо мягкое, морда симпатичная. Глазки вделаны на совесть; Тоша уже пытался вынуть — не получилось. Так что пусть будет хомяк.

А мама-то снова спит. Пожалуй, оплошка у меня этой ночью вышла. Не Тошку надо было баюкать, а маму. «Баю-бай, баю-бай, Windows, мама, не включай». Выспалась бы, и сын не был бы в забросе.

Как там Тошка? Эге, да глазки у тебя совсем сонные. Лезет, карабкается не пойми куда, а глазки спят. Успокойся, кому говорю! Угомон я или нет? Так-то, уснул… А ты, засоня, чего дрыхнешь? Сына в кроватку перенеси, а там и спи себе. Ай, добудишься ее, как же… Ладно, хомяк мягкий, подгузник у Тоши сухой. Спите, где сон свалил. Баюшки-баю.

Умолот

Умолот на верее сидит, вдоль улицы поглядывает. Скучно Умолоту и невесело. Это ж сколько надо терпения — целый день на верее сидеть и ничего не делать! Домовой — он Умолоту сродни — в доме заправляет, банник в бане управляется, овинник в овине главный, гуменник — на гумне. Мало ли что сейчас на гумне пусто хоть шаром покати, — придет время, наступит жаркая работа, тут уж без гуменника никуда. Полевик на меже начальствует, леший — в лесу, весь мелкий народ под ним ходит. Трясинник — болотный царь, а водяной — в озере, у него русалок много, и все красивые. У каждого свой удел и своя доля. Один Умолот — ни пришей, ни пристегни.

Без домового изба толком стоять не будет: полы провалятся, потолок просядет. А Умолоту о чем заботиться — о верее? Да пропади она пропадом, эта верея, вместе с воротами!

По улице телега едет. Никак гости намылились? Ворота будут отворять, Умолота тревожить. Еще не хватало! Кыш отсюда! От ворот — поворот!

Проехали мимо. Вот так-то, не будут зря беспокоить.

Скучно Умолоту, невесело.

Хозяин в окошко из-за занавески выглянул. Кого там несет нелегкая? Никак гости едут? Придется их встречать, привечать, кормить, поить, в расход входить… И что им дома не сидится? Ан нет, мимо проехали. Вот и славно, вот и ладушки.

Что ни говори, а Умолот тоже при деле состоит.

Хозяин

Аникину было пять лет. Он спал на широкой бабушкиной кровати. Бабушка спала в соседней комнате на второй кровати, такой же широкой, как первая. Размеренный бабушкин храп доносился до Аникина, пропитывал его сон. Аникин думал, что это рычат звери, прячущиеся под кроватью, глядящие сквозь дыры кружевных подзоров. Один зверь, большой и белый, свернулся у Аникина в ногах. Он тоже спал.

Аникин видел сон. Страшный и бестолковый. И одновременно он видел себя спящего с белым, свернувшимся клубком зверем. Этого зверя Аникин не боялся, хотя, кажется, тот все-таки не спал.

Утром Аникин рассказал бабушке длинный сон, и о звере тоже. Бабушка слушала, кивала головой, жевала губами, а потом сказала:

— Домовик это. Ты не бойся, малого он не тронет, — и больше ничего объяснять не стала, а днем, наскучив вопросами, пообещала даже выдрать прутом, если он не выбросит из головы глупости, потому что это все фантазии и на деле не бывает. Но Аникин-то знал, что это вовсе не фантазии, ведь он подглядел, как бабушка сыпала возле кровати пшенной кашей и шептала что-то. Больше Аникин белого зверя не видел, хотя из-за бабушкиного ночного рычания сны представлялись один другого страшнее. А кашу на другой день склевала курица, нагло ворвавшаяся прямо в дом, после чего случился переполох с квохтаньем и хлопаньем крыльями.

Аникин вырос. Ему было двадцать пять лет. Он спал на тахте в своей однокомнатной кооперативной квартире. Рядом посапывала женщина, на которой Аникин собирался, но все никак не решался жениться. Аникину снился сон, длинный и бестолковый, гротескно повторяющий дела и разговоры прошедшего дня. И в то же время Аникин видел самого себя спящего. В ногах, свернувшись клубком, дремал белый, похожий на песца зверь.

Сон тянулся и путался, мешал спать, не давал следить за зверем, и Аникин пропустил тот момент, когда зверь поднялся, прошел, неслышно ступая по одеялу, и сел на груди Аникина. Зверь был тяжелый, он вдавил Аникина в поролоновое нутро тахты, во сне очередной собеседник замахал руками и закричал, обвиняя Аникина в небывалом, а сам Аникин силился и никак не мог вдохнуть воздух. Зверь смотрел желтыми куриными глазами. Потом он протянул лапу с длинными тонкими, нечеловечески сильными пальцами и схватил Аникина за горло…

С трудом промаявшись до утра, Аникин собрался и поехал к бабушке. Он вообще часто к ней ездил, и бабушка тоже любила Аникина. Ей было восемьдесят лет, она жила все в том же доме и спала на той же кровати. Бабушка слушала, качала головой, тихо поддакивала, слепо щурясь, рассматривала пятна кровоподтеков на аникинской шее. А потом сказала:

— Это и впрямь домовик. Значит, такая твоя судьба — с ним жить. Любит он тебя и своим считает…

— Как же — любит… — возразил Аникин, но бабушка не дала продолжать:

— Который человек домовика видит, тот уж знает, что ничего с ним не станется. Его и поезд не зарежет, и на войне не убьют. Везде его домовик охранит. Такой человек в своей постели умрет. Как обидит он домовика-то, так тот покажется в каком ни есть обличье и начнет душить. До двух раз он прощает, попугает да отпустит, а уж на третий раз придушит. Я сама, грешная, с ним видаюсь. А на неделе приходил домовичок и за сердце брался. Второй уж раз. Это он не со зла, просто пора мне приспела, вот он и напоминает.

— А меня-то за что? — спросил Аникин.

— Значит, погано живешь, обижаешь хозяина. Да и покормить его не мешает. Посыпь кашкой в углах и скажи: «Кушай, батюшка, на здоровье, а меня не тронь». Иной раз помогает.

Кормить домовика Аникин не стал. Зато он бросил пить и ограничил себя в сигаретах. А первое время даже начал зарядку делать по утрам. С девушкой своей Аникин разошелся — она ничем не помогла ему против домовика. Впрочем, сделал он это достаточно тонко, так что они даже не поссорились. И на будущее он заводил связи так, чтобы не водить никого к себе домой, не показывать ревнивому домовику случайных женщин.

Аникин ушел из института, где была вредная работа, хотя за вредность и не платили, и устроился инженером на завод. Там он понравился и быстро пошел вверх. Домовика он не видел, но на всякий случай таскал в кармане тюбик валидола.

Аникину было сорок пять лет. Он спал, когда объявившийся в ногах зверь вспрыгнул на грудь, придавил и рванул за горло. Аникина увезли с инфарктом.

В больнице было много незанятого времени. Аникин смотрел в белый потолок и думал. Выходило, что домовику есть за что обижаться на Аникина. Что делать белому зверю в бетонной городской квартире? А бабушкин дом стоит пустой и рассыпается.

Оправившись, Аникин в ближайший же отпуск привел в порядок дом. Подрубил нижний венец, вместо потемневшей гнилой дранки воздвиг серую гребенку шифера. Мужики, обрадованные неожиданной халтурой, уважительно величали его хозяином. Каждое лето Аникин, презрев надоевшие юга, приезжал в деревню и ковырялся в огороде. Домовика он не видел, но порой вечером, перед тем как улечься, стыдясь самого себя, сыпал под кровать остатки ужина.

Аникину было шестьдесят лет. Он освободился от завода и высокой должности, решительно запер квартиру и уехал домой в деревню. Аникин спал на бабушкиной суеверно сохраняемой кровати. Рядом на тумбочке лежала открытая пробирка с нитроглицерином. Аникину снился сон. Он шел по своему деревенскому дому, переходя из одной комнаты в другую, потом в третью — и дальше без конца. Дом был отремонтирован и ухожен. В комнатах пахло сосновой смолой и холостяцким обедом. Не пахло только домом.

«Для кого все это? — думал Аникин. — Неужели домовику здесь лучше? Бабушка говорила, что хозяин с людьми живет, а не со стенами. Но ведь кроме меня здесь не бывает никого…»

Аникин бестолково кружил по неуютным комнатам, искал что-то, хотя сам понимал, что это только сон, и параллельно с этим сном видел себя самого спящего и белого зверя в ногах и знал, что зверь не спит.

Щекотун

Чешется нога. Почесал. Тогда другая нога зачесалась, и в затылке тоже. Потом — спина. Спину так просто не достать, как ни вертись. И еще — в ухе. Ухо можно спичкой почесать, только где ее взять? Горелая спичка у Андрея была, но ее отняли, когда проверяли карманы. И что теперь делать прикажете?

Вся группа спит, один Андрей мается. Кажется, уже весь общекотался, никаких ногтей не хватает.

Нянечка Полина Игнатьевна поднялась со своей раскладушки.

— Ты чего вертишься, как черт на сковородке?

— Мне щекотно.

— И что? Почеши и дальше спи.

— Мне все равно щекотно.

— Это на тебя щекотун напал. Ничего страшного. Повернись на другой бок и спи спокойно.

Полина Игнатьевна повалилась на раскладушку, только пружины заскрипели, и тут же принялась храпеть. А у Андрюшки все чешется, мочи нет. Дома небось никакой щекотун не нападал, а как отправили с детским садом на дачу, тут и началось.

Щекотун маленький, а щекотухи у него длинные и тонкие, куда угодно достанут.

Андрюшка изловчился и щекотуна схватил. Сразу стало легче. Только что с длинными щекотухами делать?

Подумал и запустил одну под одеяло к Максимке. Максимка ногу почесал, потом вторую… и затылок. Андрюшка щекотуху на спину запустил, но Максимка и там достал. Он изворотливый, везде достать может.

Андрюшка подумал и решил, что друга надо оставить в покое. А вот Кольку следует исщекотать что есть сил. Колька здоровенный, но плакса. Он Андрея бьет, а потом сам на него ябедничает. Такого не жалко.

Андрюшка толком расщекотаться не успел, как Колька проснулся и заревел басом. Полина Игнатьевна тут же вскочила.

— Что с тобой?

— Щекотно!

Полина Игнатьевна принялась Кольку чесать, чтобы он не ревел. Андрюшку так ни разу не чесанула, а Кольку — пожалуйста.

Андрей вроде бы спит, а сам все понимает. Хотел было Кольке еще одну щекотуху запустить, самую чесучую, от какой простые почесывания не спасут, да раздумал: еще перебудит своим ревом всю группу. Оставил Кольку в покое, тот уснул, и Полина Игнатьевна сразу уснула. Андрюшка тоже спит, но раздумывает, что дальше делать.

Осторожно пустил тонкую щекотуху под одеяло Маше. Маша мягкая, теплая, даже чесаться не стала, повернулась на другой бочок и дальше спит. К ней бы не щекотухой, а ладошкой дотянуться, но никак, через две кровати.

С огорчением оставил Машу и запустил самую цеплючую щекотушину к Полине Игнатьевне. Та почесала одну ногу, вторую… затылок, а спину не достать. Полина Игнатьевна — не Максимка, она толстая. Пришлось вставать, идти куда-то за большим махровым полотенцем, растирать спину. А Андрюшка еще подпустил щекотушек. У щекотуна их много.

— Что за несчастье? — стонет Полина Игнатьевна. — Исчесалась вся, словно блохастая собака!

Какое же несчастье? Это щекотун напал. Повернись на другой бок и спи себе спокойненько.

Живи, пёся

Унылая серая равнина без единого ориентира, из конца в конец усыпанная реголитом, напоминающим раздробленный асфальт. Такой пейзаж способен мгновенно нагнать грусть на кого угодно. И даже не вздохнуть от тоски: на Луне нет воздуха, нечем вздыхать.

Каких-то четыреста лет назад все было иначе. Тучные нивы, бурные моря, полные левиафанов, селениты, словно испуганные навеки неясно чем, и висящая в небесах прекрасная Земля, такая близкая и далекая. Один взмах могучих крыльев — и ты на Земле. Теперь иное дело: где нет воздуха, крылья не помогут.

Это ученые, безжалостное племя астрономов, доказали, что на Луне воздух и вода отсутствуют, а значит, нет лесов и изумрудных океанов, нет хрупких белолицых красавиц, нет вообще ничего, кроме серого реголита. Поначалу Семаргл не обращал внимания на мудрствования астрономов, которых он по привычке полагал звездочетами. Мало ли что они придумают? Простой народ при виде таких пальцем у виска крутит. Но постепенно все больше людей соглашались со скучными выкладками звездочетов, и в один недобрый день Семаргл обнаружил, что воздуха и впрямь нет, дышать нечем.

Земные псы, даже те, что на цепи сидят, могут хотя бы на Луну повыть, а что Семарглу делать? Без воздуха не повоешь — ни на Луну, ни тем паче на Землю.

Мог бы — помер бы с тоски, но от бессмертного это дело не зависит. Есть такое гадостное слово — «фольклор», которого ни в славянском, ни в персидском языках, бывших для Семаргла родными, нет и не было, но это слово держит крепче цепи и не дает Лунному псу истаять в небытии. Был бог, стал фольклорный персонаж — есть ли что позорней?

Земля голубым диском висит в небесах. Что на ней делается, видно смутно. В те времена, когда Земля и впрямь была плоской, Семаргл мог разглядеть на ней каждую былинку, любую букашку. Пришли новые времена, Земля стала не той, и глаза не теми. И все же там блеснуло что-то малой искрой, заставив сердце забиться с перебоями.

* * *

Морковью Ульяна начала заниматься, когда почва еще не прогрелась как следует. Перекапывала грядку, потом с тачкой ездила на горушку, где все брали для своих нужд песок. За раз больше полутора ведер не привезти, поэтому ездить приходилось три-четыре раза. Морковь любит песок, а на огороде у Ульяны — суглинок. Далее тяпкой или граблями рыхлила грядочку, пока пуховой не станет, каждый комочек разминала.

Вот тут среди комочков попался не камушек, а какая-то железка. Сначала почудилось, будто нашлась гайка, какие, случалось, попадали и прежде. Но, когда от нажатия пальцев осыпалась земля, оказалось, что это не гайка и даже не хомуток, какими перетягивают резиновые шланги, а колечко или скорее перстенек, поскольку даже печатка вроде бы имелась.

Особо разглядывать находку не было времени, Ульяна сунула ее в карман и вернулась к гряде. Ребром ладони провела неглубокие, сантиметра полтора ровки, принесла старый горшок с золой и припорошила дно ровков. Морковка золу любит еще больше песка, ей чем больше золы, тем лучше. А большинство сорняков, чьи семена, хочешь не хочешь, в земле остаются, от щелочной золы сгорят. Прямо поверх золы Ульяна принялась высевать морковь. Морковное семя мелкое, недаром его зовут порошком. Зачастишь — семян не хватит, а потом замаешься прореживать. Муторная работа — сеять морковь. Однако управилась. Ладонью загладила ровки, довольно оглядела работу и пошла в дом ужинать. Солнце еще высоко — май не ноябрь, — но на сегодня хватит: и без того спину ломит, руки и ноги гудят.

Дома поставила чайник, а пока суд да дело, принялась отмывать руки от огородной земли. Вспомнила про кольцо, помыла и его с мылом, щеточкой, какой вычищала грязь из-под ногтей. Кольцо осталось черным, что и неудивительно: столько лет в земле лежать. Было бы железным — на ржу изошло бы, медное — проросло бы ярью. Неужто серебро? Почему бы и нет? Серебрушка — невеличка, такая и мужику по карману.

Из ящика комода достала старую лупу в латунном ободке; придвинувшись в свету, принялась рассматривать печатку. Странный на ней был рисунок: тонкими штрихами отчеканена не то четырехногая птица, не то пес с крыльями. Вернее, что пес, поскольку морда была явно собачья.

Надела колечко на безымянный палец, повертела руку перед светом, любуясь черным ободком и небывалым зверем на печатке. Кто таков? Кто чеканил, тот знал, а я не знаю. И что с того? Живи, пёся.

* * *

«Живи, пёся!» — не жертва, не молитва, но живые человеческие слова, обращенные к нему и исполненные доброты. Семаргл поднял голову, в глазах полыхнул огонь, раздвинулись крылья, где вместо перьев светились радужные лучи. Земля и сейчас просматривалась как сквозь кисею, но в одном месте кисея оказалась прорванной, и сквозь прореху было видно четко и ясно. Там лежал огород, щедро политый потом. Четыреста лет назад на нем потерялось кольцо, которое сегодня нашлось. Рядом стоял дом под волнистой крышей. Прежде так избы не крыли, но не все ли равно, главное, чтобы вода с потолка не капала. В этом доме живет женщина, нашедшая кольцо. Таких колец довольно много, но у всех божественная суть погашена штампом: «музейный экспонат» или «коллекционный экземпляр». И только это кольцо живет той жизнью, что искони положена кольцам, лишь оно шлет дряхлому богу частицу животворящей силы.

Владелица серебряной находки ничего не просила у бога и судьбы, да и что мог бы дать ей Семаргл? Даже в древнюю эпоху, когда был он в зените славы и могущества, Лунный пес был всего лишь повелителем рос и летних дождей. Что уж говорить про нынешние времена?

Легко было дворянскому поэту объявлять: «Люблю грозу в начале мая!» А если спросить огородника? Струи дождевые захлопают рыхлые гряды, вобьют в почву нежные, едва проклюнувшиеся ростки, убьют рассаду. Но, если не выпадет дождя, будет еще хуже. Леечкой на приличный огород воды не натаскаешься. Хоть справа налево, хоть слева направо — все неладно выходит. Обряжают бабы огород и не знают, какой погоды просить.

Ночью, в недолгие минуты полутьмы, по волнистой крыше зашуршал мелкий дождик. Смирный и ласковый, от которого все пускается в рост. Такой нечасто выпадает весной, и именно о таком мечтают огородники.

Славное лето выдалось в этом году в деревеньке Малатово. В других местах и град по временам бывал, а то случалось, что три недели кряду — ни капли дождя, а в Малатово — все как на заказ. Что творится в других местах, Семаргл за пеленой не видел, а Ульянин огород ухичивал как следует. Заодно благодать доставалась и соседям: на один огород дождик не нашлешь. Странно, конечно, что бог занимается одним-единственным огородом, но ничего не поделаешь, других святынь в человеческих руках не осталось.

Ульянин огородишко был не вполне таков, как те, с которыми прежде имел дело Семаргл, но Лунному псу не привыкать. Княжьи дружинники из дальних походов не только аксамит и жемчуга привозили, но и семена иноземных растений: фасоли, тыквы, турецких бобов. Заморских бархатов на всех недостает, а семена в помощь хозяйкам — тоже добыча, и не такая грешная.

А Семарглу всякое растение свое, откуда бы родом оно ни было. Когда-то тыкву приветил на славянских огородах, а теперь подсолнечник и картошку. Подсолнухи особенно по душе пришлись: статные, красивые и за Ярилой-Солнцем головы поворачивают. Картофель тоже забавник, он и репу, и пастернак с огорода чуть не нацело вытеснил. И все бы хорошо, но напал на картошку полосатый жук и такой жор устроил, что только держись. Пришлось Семарглу вмешиваться, а то и вовсе бы жук все поел. Насекомыши мелкие, но богу Семарглу неподвластны. Однако справился. Было время, он и саранчу гонял.

Бог-то бог, да и сам не будь плох. При заботливой хозяйке богу хлопот немного. Семаргл лежал на своем привычном месте, вполглаза поглядывая на Землю, когда рядом возникла статная женщина в старинном, а по Семарглову мнению, просто в красивом наряде.

— Здравствуй, мать, — произнес Лунный пес.

— Здравствуй и ты, — ответила гостья.

Не было матери у Лунного пса; как и многие боги, он объявился сам по себе, и лишь потом многомудрые олухи начали придумывать его имясловие. Но Мокошь все — и люди, и вечные боги — называли матерью, и Семаргл не был исключением.

— Я пришла навестить тебя, посмотреть, как ты жив.

— Совсем немного.

— Нить твоей жизни давно спрядена и смотана в клубок. Но я могу, если очень понадобится, размотать старый клубок и дать богу или человеку — здесь нет разницы — пожить еще. Я никогда этого не делала, сейчас впервые.

— Если очень понадобится, — повторил Семаргл. — Ради одного огородика, там, внизу, и благодаря добрым словам одинокой женщины, которая даже не знает моего имени.

— Есть ли на свете что-то более важное? Те из нас, кто доселе жив, не рассеялись в мировом свете, только малыми делами и спасаются. Покарать человека, несчастье наслать — много силы не надо, это каждый может, но грозных богов в мире избыток, и потому они недолговечны. Где Чернобог, куда девалась злая Мара? От Карачуна слово осталось, а бога — нет. Беды теперь насылаются кем-то другим. Зато мы, те, кто в беде помогает, хоть немножко, но есть.

— Хорошо сказано: немножко есть.

— А ты как хотел? Сегодня все спасаются малым. Знаешь, чем жив Перун-громовержец? Он стал покровителем кур и петухов. Деревенские старухи, а ими древнее язычество и живо, говорят, что старый бог потому и зовется Перуном, что у куриц и петухов перья на теле есть. Громовые камни народ в курятниках вешает, вместо оберегов.

— Как же Перунов день? — спросил Семаргл, хотя сам знал ответ. Но хотелось услышать его из уст всеобщей матери.

— Отняли. Теперь это Ильин день, и на золотой колеснице громовержца разъезжает пожилой еврей в ермолке.

Семаргл сокрушенно покачал головой.

— Я вот о чем думаю уже не первое столетие. Мы бессмертны и не можем умереть. Спрашивается, куда деваются те, кого больше нет? Где великие боги: Световид, Сварог, Хорс? Может быть, прозябают, как ты, я или Перун. Но скорее всего, их просто нет, а значит, и не было. От мошки в янтаре остается больше, поскольку ей доступна смерть, после которой остается залитое смолой тело. От человека, даже если потеряна его могила, остаются кости. А бог есть чистая сила, плоти не имеющая. В результате все мы — лишь кажимость!

Семаргл вскочил, расправив огромные радужные крылья, и на Земле астроном-любитель, наблюдавший в эту минуту Луну, кинулся протирать бархоткой зеркало своего инструмента, допустившего странную игру света.

— Но это еще не все! — пролаял Семаргл. — Новый бог, единый в трех лицах, который согнал нас в небытие, ведь его ждет та же судьба! Он мнит себя вечным и бывшим до начала веков, а он всего лишь бессмертный, как и все мы. Я помню времена, когда этого предвечного бога не было, и значит, когда-нибудь его не станет, он бесследно рассеется, как исчезли мы. Кто или что придет ему на смену?

— Успокойся, мудрый пес, — тихо сказала Мокошь. — Меня тоже мучил этот вопрос, и я не знаю ответа. Всякий бог изноет когда-нибудь. Не умрет, бессмертному это недоступно, а просто перестанет быть. Нынешнему триединому уготована та же судьба, и не нам судить, что будет потом. Может быть, ему на смену не придет вообще никто.

— Но как же люди будут без бога?

— Так же, как сейчас. Не все же нам водить их за руку, словно малых детей. Когда-нибудь они должны вырасти и научиться быть людьми без божьей подсказки.

— Но пока я живу за счет женщины, которая носит мое кольцо. Я тоже стараюсь помочь ей чем могу, но могу я немного. У людей это называется «битый небитого везет».

— Мы оба стары, и твоя женщина тоже немолода. Тебе известна судьба стариков. У них есть мудрость и память о прошлом, но что они могут сейчас? Со всей своей мудростью они зависимы от молодых. Но это у людей, где сменяются поколения. А боги уходят бесследно. Тебе повезло: лишний десяток-другой лет. Главное здесь слово «лишний». Я постараюсь дать твоей женщине долгую жизнь и прочное здоровье. Но когда-нибудь кончится все, как кончается лето, которое ты длишь на ее огороде.

* * *

Лето прилучилось, какие редко бывают, а потом долго помнятся. На огороде наросло всего. Картошки: копать — не перекопать, крупная да чистая, не тронутая ни гнилью, ни проволочником, ни вредным колорадским жуком. Морковка: крупная, сладкая — меда не надо — и собранная любит песок, уложена в ящики с просеянным песком. Всякому овощу свое время: пора свекле, пора и редьке. Банки с солеными огурцами выстроились рядами, хоть на продажу, а заморозки все мешкают, обходят Ульянин огород стороной. Сентябрь на дворе, а Ульяна всякий день набирку огурцов снимает, да таких, хоть на рынок с ними иди.

На Движенье полетела птица, и утренники наконец заставили счернеть огуречную и кабачковую тину. Подсолнухи поникли головами и были срезаны. Самый большой подсолнух Ульяна положила на крыльце, ладонью стерев остатки пестиков. Семя плотное, черное, казалось сплошной несокрушимой броней. Но тут же на угощение слетелись мелкие пичуги и принялись молотить. Через полчаса от брони остался ворох шелухи. Семаргл довольно кивал, глядя с высоты. Как ни посмотри, хоть по-божески, хоть по-человечески, правильно тетушка делает.

На огороде дольше всех оставался рядок капусты, но и та в скором времени была срублена, большие кочаны легли на полку рядом с крутобокими кабачками, а те вилки, что поменьше и порыхлее, попали под сечку и отправились в бочку, где предстояло кваситься кислой капусте, или в кадушку, где готовилось крошево.

Последнее, что оставалось сделать, — разнести по бороздам компостную кучу. Народная мудрость говорит: «Не положишь каки — не получишь папы». Папа — так деревенские хлеб называют, ну а кака — это кака и есть. Не унавозишь землю — хлеба не будет, и ничего не будет. Скота Ульяна по старости своей не держала, навозу взять ей было негде, но зато скошенная вокруг дома трава сваливалась в кучу и поливалась помоями. К осени трава перепрела и стала что твой навоз.

Компост возить — работа маркая, так Ульяна заранее баню затопила, хоть и не суббота нонеча. Управила все, напарилась, намылась в честь конца огородной страды. Пошла в избу чай пить из праздничной чашки.

Хорошее лето привелось, легкое, а руки черные, и баня не добела отмыла. Нескоро отойдет въевшаяся земля. И кольцо на руке черное от времени с крылатым псом на печатке.

Ульяна капнула на палец постным маслом, с трудом сняла кольцо, еще подивившись чудному изображению. Кто кольцо ковал, тот знал, что к чему, а нам его носить и зря не гадать.

Вздохнула, уложила колечко в шкатулку с нехитрыми бабьими сокровищами.

— Спи, пёся, весна не скоро.

На Луне, в страшной дали, великий бог Семаргл прикрыл пронзительные глаза и уснул до весны.

Сноски

1

Карзина — лаз на печку, припечная лавка (новг.)

Content

Святослав Логинов
Малые Боги. Истории о нежити

Истории о нежити

Змейко

Без изъяна

Чисть

Мёд жизни

Рука судьбы

К вопросу о природе вампиров

Бабушки

Бабы-дуры

Быль о сказочном звере

Горшочек золота

Дорога на Трибесово

Заруча

Зверь именем Каркадил

Лест

Не ко двору

О чем плачут слизни

Родница

Сбудень

Смирный Жак

Танец фей

Торф

Угомон

Умолот

Хозяин

Щекотун

Живи, пёся

Сноски