Елена Горелик

Иуда

Глава 1

1

Бойтесь своих мечтаний. Они внезапно могут сбыться, и тогда я вам не завидую.

Я сам виноват в том, что произошло. Сам сгоряча согласился на внезапно поступившее предложение — и теперь сам должен расхлебать эту кашу…

— …  Вот вы говорите, что послезнание — это ключ к успеху. Но ведь обстоятельства могут быть самыми разными. Что вы сделаете со своим послезнанием, став, например, рабом в древнеримской латифундии? Или разбойником, сидящим в подземелье и ожидающим казни?

— Как говорится в известном анекдоте, даже если тебя съели, всегда есть как минимум два варианта выйти из положения. Если есть голова на плечах, и она не пустая, то решение проблемы найдется в любой ситуации. Готов даже поспорить, вот только не знаю, с кем и как можно было бы проверить на практике…

— Что ж, раз вы готовы поспорить, то я готов принять ваш вызов.

Собеседник был совершенно случайный. Просто разговорились в кафе на вокзале, пока я ждал начала посадки на свой поезд. Зацепились, когда увидели в руках одного из соседей по кафе книгу из жанра «альтернативной истории», и начали обсуждать не сюжеты книг, а саму ситуацию, когда наш современник оказывается в прошлом.

Обычный мужчина средних лет, никаких разноцветных глаз и хромоты — словом, ни разу не Воланд. Но его ответ, надо признаться, меня обескуражил.

— Спор имеет смысл только если есть возможность проверки, — сказал я. — Вы хотите сказать, что обладаете такой возможностью?

— Я этого не утверждаю, — улыбнулся собеседник. — Но готов поспорить, что бывают и безвыходные ситуации. Помните, как в «Стар треке» — тест «Кобаяши мару», который невозможно пройти?

— Кирк его прошёл — читерством. Но ведь «попаданец» — это тоже читерство.

— В каком-то смысле да, — задумчиво ответил незнакомец. — Но и компьютерный тест не способен смоделировать все входящие условия, которые может подкинуть сама жизнь. А она — та ещё сволочь.

— Значит, вы убеждены, что существуют абсолютно безвыходные ситуации?

— Увы.

— А я убеждён в обратном: если человек не сдаётся до последнего, то и ситуация не может быть абсолютно безвыходной.

— Приятно видеть такой горячий оптимизм, — незнакомец снова улыбнулся. — О, мой поезд прибывает. Что ж, было бы интересно продолжить нашу с вами дискуссию. Вот моя визитка, — он достал из портмоне и подал мне цветастый картонный прямоугольничек с данными. — Телефон, электронная почта, телеграм, сайт — вы сможете связаться со мной любым удобным для вас способом и в любое удобное для вас время. Я «сова», люблю засиживаться допоздна, так что вечером звоните или пишите смело, буду на связи.

— Спасибо, — я не остался в долгу и дал ему свою скромную визиточку. — Был рад знакомству с человеком, который тоже любит фантастику. Обязательно свяжусь с вами, когда вернусь домой. Извините, но будет это только недели через две. Работа такая…

— Думаю, что вы не забудете о своём обещании, — загадочно ответил собеседник и, подхватив свой рюкзак, добавил: — Желаю вам счастливого возвращения.

… Я почти забыл об этом разговоре, но цветастая визитка оказалась первым, что попалось мне на глаза, едва я по приезде домой стал разбирать вещи. Вечер, поздно уже раскладывать чемоданы, да и жена вряд ли обрадуется, если я на ночь глядя затею сортировку одежды после длительной рабочей командировки. Завтра суббота, с утра и займёмся. А сейчас — в душ, на кухню и спать.

Впрочем, пока супруга в ванной, можно и «маякнуть» своему собеседнику. Чем-то он меня зацепил всё-таки. Хотелось доказать свою правоту.

Итак, Владислав Викторович Вознесенский, генеральный директор туристического агентства «Исполнение мечты», город Москва. Телефон, мессенджеры, электронный адрес, сайт, даже QR-код — всё как положено. На сайте по ссылке агентство как агентство — туры к тёплым морям, ничего примечательного…  Из ванной слышался плеск воды пополам с негромкой задорной мелодией: жена всегда поёт, когда принимает душ, маленькая слабость…  Что ж, пока она там намурлыкивает популярную мелодию, можно не слишком долго переговорить со своим случайным собеседником.

Вот он удивится моему звонку!

Однако первое разочарование пополам с неприятным удивлением постигло меня при первом же обмене приветствиями.

— Владислав Викторович?

— Да, Георгий, я вас помню. Я ждал, что вы позвоните.

— Довольно странно для мимолётного знакомства на вокзале, — моё неприятное удивление отлилось в несколько раздражённую и не слишком вежливую фразу.

— Ничего страшного, Георгий, я привык. Специфика работы, знаете ли…  Желаете продолжить наш спор, или можно сразу переходить к главному?

— К чему именно? — я, признаться, немного подзабыл детали того нашего разговора. А вот собеседник, похоже, помнил его наизусть.

— Вы тогда сказали, что не бывает безвыходных ситуаций, и что готовы были бы проверить на практике справедливость своих утверждений на практике, если бы это было возможно, — собеседник, судя по его тону, совершенно развеселился. — Давайте смоделируем ситуацию. Предположим, ваше сознание каким-то образом попало в тело некоего человека из прошлого, чьё положение, мягко говоря, незавидно. Да хоть тот же раб в римском эргастерии. На вас ошейник, бежать некуда, а восстание Спартака случилось лет двести тому назад. Или вы стали русским пленным под Фрауштадтом, и Рёншельт только что отдал приказ убить вас и ваших товарищей…  Хотя, в этой ситуации как раз могли быть и позитивные варианты. Хорошо: если брать пример из того же времени, вы — швед под Полтавой и точно знаете, чем всё закончится. Вопрос: ваши действия?

— Швед может и сбежать из-под Полтавы, пользуясь темнотой или неразберихой боя, или сдаться в плен, — начал я. — Русский военнопленный — подбить товарищей к нападению на караульных, отнятию оружия и сражению. Не прорвутся, так хоть погибнут с честью. А раб…  У него тоже три выхода из ситуации: побег к разбойникам, самоубийство или убийство хозяина — что, впрочем, в Риме тоже было равно самоубийству.

— В Риме убийство хозяина влекло за собой казнь всех без исключения рабов в его доме, включая женщин и детей, — напомнил собеседник. — Но как вариант принимается, ведь не всегда этот закон исполняли в точности. Но виновника убьют точно. Так вы, стало быть, принимаете такой финал как выход?

— Я перечислил варианты, доступные в описанных ситуациях. Очень не хотелось бы доводить до такого финала, если честно: всем хочется жить.

— Тогда предлагаю вам ещё одну ситуацию, — сказал директор турфирмы. — Готовы?

— Да.

— Тогда начинаем…

Смена обстановки случилась мгновенно. В самом прямом смысле этого слова: я лишь на долю секунды опустил веки, смигивая пылинку, попавшую в глаз — и вот вокруг меня совершенно другой антураж.

Не залитая ярким диодным светом современная кухня, а полутёмная комнатка, уставленная антикварной мебелью — тоже тёмных тонов. На деревянном столе — шандал на три свечки. И в нём, что характерно, конкретно свечи, с огоньками и потрескиванием…  Стоп: почему изображение нечёткое? В чём дело?

Пошевелив рукой, я понял, что попал. Причём, во всех смыслах этого слова.

На мне была одежда из тех, что я привык видеть на старинных портретах семнадцатого века. Откуда-то всплыло слово «кунтуш», притом, сшитый из весьма недешёвой ткани. Но не это потрясло меня до глубины души.

Рука принадлежала человеку, явно некогда имевшему отношение к воинской службе. Но было это много лет назад: состояние кожи и пятнышки на ней сразу многое говорили о возрасте персонажа. Итак, я старик? Как же в этом убедиться? Поглядеться в воду? Хотя, нет: вон зеркальце на стене висит…  Зеркала здесь ещё те, да и не положено, как будто, солидному немолодому вельможе в зеркало глядеться. Чай, не девица. А «солидный немолодой вельможа» — это, на минуточку, я сам.

А рожа-то знакомая…  Прямо до боли.

Ну, здравствуй, Иван Степанович. Век бы тебя не видеть, старый подонок.

Я — старик. Более того: я — Мазепа.

Охренеть.

2

От шока я отошёл на удивление быстро. Злость помогла.

В моей семье из поколения в поколение переходило предание, как нашего предка в числе тех 15 несчастных казаков этот урод самолично вёл крымчакам «в подарок», а запорожцы его перехватили. Хотели казнить, да гетман Самойлович заступился…  Угадайте, чем отплатил Мазепа своему благодетелю? Правильно: отнял у него булаву гетманскую, добился высылки в Сибирь, а сына пристроил на эшафот. Так вот, насчёт предка — тот сыну своему всё передал, уже после Полтавы. Сын — внуку, и так далее. Мне мой отец это рассказывал, а я своему мелкому тоже успел передать.

И вот я — Мазепа. Тот самый ублюдок, из-за которого мой род едва не закончился ещё в 1674 году.

Просто охренеть.

Интересно, какая сейчас дата на календаре?

3 июля 1708 года от Рождества Христова — всплыло в сознании. Ой, а кто это здесь? Неужто сам Иван Степаныч? Сознание как будто подавлено, а вот кое-какие сведения могу брать свободно. Но не буду обольщаться: этот подонок был известен тем, что умел выкручиваться из крайне неудобных ситуаций. Если «проснётся», то наверняка попробует меня подмять. Убеждать в своей правоте и безгрешности он умел…  сукин сын.

Но если на дворе начало июля 1708 года, даже по старому стилю, то это означает, Искра и Кочубей либо уже здесь, либо на пути. И я нахожусь в ставке Мазепы в Борщаговке. И, между прочим, это означает, что Мазепа — то бишь я — уже принёс вассальную клятву Карлу Двенадцатому. То есть положеньице, мягко говоря, ещё то.

За окном восточный горизонт наливается призрачным жемчужным сиянием: скоро рассветёт. У меня есть пара часов на обдумывание ситуации, а дальше придётся играть роль этого ублюдка, который всю свою сознательную жизнь только тем и занимался, что предавал всех, кому был хоть чем-то обязан. И что теперь? Идти по проторенной дорожке, чтобы старшина, поставившая всё на союз со шведами, на копья не подняла? Или…  сыграть в одну интересную игру?.. А ну заткнись, урод! Я те поскулю сейчас! Нашёл время, чтобы проснуться, обнаружить здесь меня и понять, что не способен управлять телом. Заткнись, или удавлю нахрен!

«Я могу быть полезен…  Я многое знаю…»

«Я знаю, что ты многое знаешь, ***дор старый. Но если хочешь пожить ещё немного, заткнись».

«Мы с тобою могли бы всё изменить!»

«Изменим, не сомневайся. Уж теперь-то точно изменим…»

Злость заставила меня напрячь душевные силы и стряхнуть тот тонкий морок, который исходил от слов Мазепы, запертого в этом теле как в тюрьме. Да, он действительно мог убедить кого угодно.

Но только не меня.

«Слышишь, урод?»

«Слышу, разумею…  Однако же с моею властью и твоим знанием мы сможем добиться куда большего, нежели сейчас…»

«И в этом тоже не сомневайся, подонок. Добьёмся. Обещаю».

Рассвет обещал не только новый день, но и новую реальность. И только сейчас, наведя кое-какой порядок в мыслях, я задался вопросом: интересно, с кем это меня судьба на вокзале свела-то? И где, в таком случае, его трость с набалдашником в виде головы пуделя?

Я постараюсь докопаться до истины. Но для начала надо выжить. И не просто так, а ещё и исправить многое, что натворил этот старый негодяй.

Глава 2

1

Я совершенно не склонен к истерикам, иначе на работе давно бы уже застрелился. Наверное, только это и спасло меня сейчас от полноценного «сдвига по фазе».

Нужно было осознать положение и вспомнить всё-всё-всё, что было известно и об этой, прошу прощения, личности, и о фактах, связанных с его действиями в 1708 году. В том самом году, когда ему удалось полностью зачистить оппозицию в своем ближнем кругу и уже со спокойной душой открыто перекидываться на сторону Карла.

Да, вот именно, что со спокойной душой. Покопавшись в памяти персонажа — он активно возражал, но поделать ничего не мог — я обнаружил, что Мазепа действительно свято верил в непобедимость шведов. Аргумент был примерно следующий: раз уж если он победил польское и саксонское воинства, то уж Петра-то точно размотает, сколько бы там солдат в его армии не было. Ну, то есть, Иван Степаныч мыслями всё ещё пребывал в 1700 году. Он не верил, что Пётр сумел за восемь лет сделать из своей армии хоть что-то путное. А значит — что? Правильно: как говорил персонаж известного кинофильма — «Вовремя предать — это не предать, а предвидеть».

«А не предал бы — так и помер бы в славе, полновластным гетманом Левобережья. И продолжал бы предавать», — мысленно поиздевался я над персонажем, поделившись с ним послезнанием.

«Реципиент» благоразумно промолчал. Приходилось как-то уживаться с этим «голосом в голове». Он не мог управлять собственным телом и перекрыть мне доступ к своей памяти, а я не мог заставить его заткнуться. Иван Степаныч то и дело заводил со мной мысленные беседы, пытаясь склонить на свою сторону. Я сходу огорошил его плохой новостью: мол, зря ты на Карла поставил, он проиграет, это известно совершенно точно. С этого момента разговоры насчёт «а давай со мной к шведам» прекратились. Ставить на проигрывающую сторону гетман не хотел. Собственно, в этом и крылся главный мотив его тайной, а затем и явной присяги Карлу Двенадцатому. Теперь же, в новых обстоятельствах, Иван Степаныч то и дело заводил беседы на тему: «А может, Августу Второму присягнём?» Не стоит приводить слова, которыми я охарактеризовал своё отношение к такому феерическому идиотизму. Судя по всему, старый интриган и профессиональный иуда уже не мог жить без предательства. Судорожные поиски господина подальше от своей резиденции, чтобы не мешал традиционно воровать, могли привести к краху Северного союза — который после Полтавы будет восстановлен в полном объёме. В политике он соображал, а значит, предложение переметнуться к саксонцу было осознанной диверсией, а не старческим маразмом.

Всё время до утра я осваивался в оболочке этого старика. Лет десять назад он, конечно, ещё мог всем кузькину мать показать, но не сейчас. Извините, в шестьдесят девять даже мои современники выглядят, прямо скажем, «не айс». И даже вельможные паны типа Мазепы, при лучшем питании и медицине, какое существовало здесь, далеко не блистали крепким здоровьем. Впрочем, на увлечении Ивана Степановича противоположным полом возраст мало отразился. Достаточно было Мотрю Кочубей вспомнить. Его крестницу, между прочим: в эти времена подобное сродство считалось на одном уровне с кровным, так что можно себе представить чувства Василия Кочубея, когда он узнал, что его старый боевой товарищ соблазнил дочку…  Сказаться больным? Никто не удивится, и возможно, немного разгрузят старика от насущных вопросов. Вот Кочубея и Искру точно приведут ко мне — к Ивану Степанычу то бишь — на суд. Ими придётся заниматься лично. А до того немного понудеть о головной боли.

К слову, этим недугом гетман действительно страдал. Судя по симптомам, голова у него болела от гипертонии, а поскольку лечить данную болезнь было принято либо кровопусканием, либо настойками, Мазепа предпочитал последнее. «Метание руды» он вполне прогрессивно считал варварством. Стоит ли накатить стаканчик, по его обыкновению? А если меня развезёт, а в это время гетман перехватит «управление»? Не стоило так рисковать, мало ли, что учудит этот тип.

А кстати, почему он был полностью одет среди ночи? Память «реципиента» тут же подкинула информацию: разговаривал с Пилипом Орликом, который поехал встречать обоз с Искрой и Кочубеем. Обещал к утру доставить. Затем была тайная встреча с иезуитом. И незадолго до моего «подселения» поляк отъехал из Борщаговки в сторону Польши — повёз Лещинскому письма. Снова покопался в памяти Мазепы и, невзирая на его беззвучные вопли, ознакомился с содержимым оных. Ничего необычного: верноподданические заверения в адрес Карла Шведского, обещания военной и продовольственной поддержки. О зимних квартирах пока речи не было. Судя по всему, Иван Степаныч верил, что Русский поход шведов завершится в Москве ещё до зимы.

«Мы работаем с Мазепой уже пять лет», — между прочим, я не удержался и процитировал «реципиенту» отрывок из письма Станислава Лещинского, датированное 1708 годом. — И ты думал, что это никогда не откроется?»

«Победителей не судят, — хмуро ответил Мазепа. — Я веровал, что Каролус победит».

«Веровать надлежит едино лишь в Господа Бога, — насмешливо-назидательным тоном подумал я, адресовав эти слова гетману. — Всё остальное нуждается в тщательном анализе…  Вот тебя та вера и сгубила. А подумал бы головой, всё могло обернуться иначе».

«Так ведь и обернётся, ежели мы с тобою свою выгоду блюсти станем…  Ведь ты не москаль, ты из казацкого рода, сам говорил…»

«Не смей рода моего касаться, старый ублюдок, — рассердился я. — Ты моего предка на аркане в Крым вёл, и, если бы не Самойлович, который тебя перехватил…  Что ты с Самойловичем сделал — помнишь, урод? Помнишь. Потому заткнись».

Старик благоразумно затих: он уже знал, что в такие минуты со мной спорить бесполезно. Копаться м моей памяти он не мог, знал только то, что я считал нужным ему сообщить. А за окном уже наливался розовым золотом восход. И вместе с первыми лучами солнца в хату пожаловал гость.

2

— Доброго утра, пане гетман.

— И тебе доброго утра, Пилип. Привёз?

— Привёз, пане гетман. Оба здесь, твоего решения в страхе Божием дожидаются.

— Веди сюда, говорить с ними желаю. С глазу на глаз.

— Разумно ли, пане гетман? — я заметил в глазах этого красавца — Орлика — тревогу. — А если задумали худое?

— Они же в цепях, — хмыкнул я, стараясь как можно точнее воспроизвести надменное высокомерие, какое часто проявлял Мазепа к поверженным врагам. — Ведь так, Пилип?

— Именно так, пане гетман, однако же…

— Вот и веди их сюда — в цепях. Поговорим…

Несмотря на разгар лета, Мазепа по утрам мёрз. Оттого и носил подбитый шёлком и мехом кунтуш, снимая его лишь ближе к полудню и являя миру роскошный польский кафтан. Запахнув плотнее полы кунтуша, я с удобством расположился в резном кресле с бархатной подушкой на сидении. Старик я, или где? А Иван Степаныч был не прочь обставить свой быт с некоторой роскошью. Что ж, для его возраста простительно. А вот как поставить себя, когда Орлик приведёт «подарочек» от Петра Алексеевича? Как поступить? Ведь царь отправил Мазепе этих двоих с предписанием «казнить смертью» — настолько велико было доверие.

Кочубея с Искрой доставили довольно скоро. Как я и думал — именно в цепях, притом оба имели весьма непрезентабельный вид: церемониться с ними никто не собирался.

— Оставь нас, — с нажимом сказал я, заметив, что Пилип явно вознамерился поучаствовать в допросе.

Тот нехотя удалился, имея при этом неприятно удивлённый вид: до сих пор гетман ничего не скрывал от своего генерального писаря, и более того, Мазепа никогда раньше не разговаривал с оным в таком тоне…  Дверь закрылась. Небось, стоит сейчас, приникнув ухом к щели и теряясь в догадках, почему Иван Степаныч внезапно переменился в своём отношении к дальнему сроднику. Ну, ну, пусть погадает на кофейной гуще. С ним я после поговорю.

А пленников, брошенных передо мной на колени, я разглядывал добрую минуту. Грязные, вонючие, заросшие, в цепях — оба имели крайне хмурый и подавленный вид. Ничего хорошего для себя они не ждали.

— Нехорошо ты поступил со мною, Василь, — негромко произнёс я, покашляв по-стариковски. — Поторопился. Погодил бы с полгода, так и убедился бы, что поступаю я не супротив государя.

— Как у тебя язык сейчас узлом не завязался, Иван, — презрительно бросил Кочубей, подняв голову.

— Знаю, что скажешь: мол, язык у меня змеиный, — хмыкнул я, мысленно цыкнув на невовремя высунувшегося из своего закутка Мазепу. — Тут ты прав, Василь. И с Мотрей нехорошо вышло…  Я её силой не уводил, сама пришла. Прости, не отослал её к тебе, хотя должен был…  Ныне о делах насущных поговорим…  Не поверил тебе государь?

— Не поверил, — мрачно кивнул Василий. — А напрасно. Или я неправду сказал?

— Так смотря что ты ему наговорил, — я поудобнее устроился в кресле. — Что переговоры со шведами да ляхами веду — то верно. Веду. А зачем? Ты бы спросил себя о том, может, и пришёл бы к верному ответу.

— На что писал Петру Алексеевичу, чтобы он меня смертью казнил?

— А, тебе те письма мои зачитывали…  Ну, так скажи спасибо Головкину с Шафировым. Они тебе токмо те письма читали, что дух твой могли сломить. Иные бы показали, где я просил вас ко мне отослать, пусть и в цепях…  Бог им судья. Вы здесь, живые. Стало быть, мы сию игру продолжим…  Токмо с вас я особую клятву возьму — что сказанное ныне останется меж нами троими.

Обычно в таких случаях принято говорить: «Челюсть отвисла до самого пола». Надо было видеть лица Искры и Кочубея, едва до них дошёл смысл услышанного. Впрочем, Кочубей, вечный скептик, снова помрачнел.

— Не думай, что сможешь использовать меня в своих подлых играх, — не без некоторого пафоса проговорил он.

— Смогу, Василь, смогу, — усмехнулся я. — Ты ещё послужишь государю, токмо не так, как намеревался ранее. И Иван послужит, — кивок на Искру, а затем я понизил голос до шёпота. — И я — послужу. Ныне вас под замок посадят. Дня два либо три посидите, покуда в цепях, чтоб кое-кто рядом со мною от подозрений отрешился. Покормят вас, ко мне на беседы поводят. Стану я старшину убеждать, что словами ласковыми вас на свою сторону привлёк. Вы мне не перечьте, а коли прямо спросят, то и подтвердите. Тогда и цепи с вас снимут. После объявлю, что простил обоих, ибо не держу зла, а тайно вам письмо передам. Запечатывать не стану, дабы прочесть могли и убедиться, что нет там для вас никакого зла. Как письмо получите, готовьтесь: в ту ночь вам побег устроят. Письмо сие той персоне, что будет в нём упомянута, доставите как можно скорее…  Что вылупились? Не ждали? Думали, я государя предал? Предал, да не того. Шведа сам Бог велел обмануть, коли он такой дурак, что моим байкам поверил…  А вы, два сильно умных, мне едва всё не испортили. Надо было б, чтобы Пётр Алексеевич вам головы поснимал, да я отходчив. Пожалел вас, дурней, упросил мне выдать…  Орлика стерегитесь, он иезуитам предался. То же Гордиенко. Эти двое меня заживо сожрут, ежели узнают, что я по уговору с государем шведам уж который год головы дурю. Они на предательство всё своё достояние поставили. Коли не устрою вам побег, они вас со свету сживут…  Ну, Василь, теперь понимаешь, что ты едва не совершил? И что совершаю нынче я, доверяясь вам обоим?

Потрясение обоих пленников было таково, что я буквально слышал скрип, с которым работали их мозги. Шпионские игры для этих времён не новость, но никто не ждал их от Мазепы, для которого слово «предатель» могло быть вторым именем. Искра, не проронивший за всё время ни слова, имел такой вид, словно его из-за угла мешком по голове приголубили. А у Кочубея явно происходила борьба двух чувств — недоверия и надежды. Верить Мазепе, конечно, я бы никому не советовал, но сейчас с ними говорил совсем не Мазепа. Кстати, он весь мой монолог то бранился, то пытался образумить. Был послан, но не заткнулся и продолжал свой концерт. Наконец, когда замолчал я, умолк и он.

«Рулить буду я, — сказал я ему. — Попытаюсь спасти твою старую задницу от очень больших неприятностей. Нам с тобой её ещё Бог знает, сколько времени на двоих делить придётся».

Этот аргумент его убедил: во всяком случае, возражений больше не было.

«Не перехитри сам себя… Георгий», — напомнил он.

«Как ты сам себя перехитрил?»

В ответ — тишина. Ну, да Бог с тобой. Куда важнее, примут ли мою игру Искра и Кочубей. Судя по всему, они близки к принятию.

— Верится тебе с трудом, — процедил Кочубей, хотя в глазах его я видел проблеск безумной надежды. — Чем докажешь, что прав?

— А тем, что не отдам тебя Пилипу на допрос и пытки, — я немного подался вперёд. — Как сказал, так и будет. Велю вас ежеутренне приводить ко мне на беседы. А после сделайте, как я вас сейчас научил. Тогда смогу вам жизни спасти…  Пилип!

Тот нарисовался в дверях со скоростью, которая окончательно убедила меня: пытался подслушивать. Собою хорош, гадёныш, однако на этом красивом лице то и дело мелькала тень тревоги. Видимо, ничего ему расслышать не удалось, оттого и волновался…  Что ж, с ним тоже поговорить придётся. Эх, какие наши годы, Иван Степаныч! У тебя в руках было потрясающее оружие — умение убеждать. И как ты его использовал?

«Я не великий политик и не большой краснобай. Но теперь твои умения — это мои умения, — подумал я, пока Орлик выслушивал мой наказ: сопроводить арестованных под стражу и накормить из общего котла. — Буду исправлять ситуацию, насколько это возможно. Нам обоим это выгодно».

Глава 3

1

Прежде, чем Орлик вернулся ко мне, я не торопясь порылся в памяти Ивана Степаныча. Порылся — и принялся, поднявшись с кресла, измерять комнатушку шагами. Было над чем подумать.

С точки зрения здешней логики, он поступил строго в традициях Речи Посполитой: не предательство, а предвидение. Он всю жизнь так делал, чтобы удержаться на плаву. И нельзя сказать, чтобы у него не было оснований для подобной, прошу прощения, гибкости: на его глазах не единожды погибали или теряли власть люди «с принципами». Вот он и решил, что лучше не иметь оных. Точнее, если и иметь, то только один: собственное благополучие. Как он отплатил Василию Голицыну за покровительство? Написал молодому Петру кляузу, что его, несчастного старика, дескать, вынудили заплатить князю взятку. Нет, сам факт взятки имел место, вот только давал её Иван Степаныч на совершенно добровольной основе. Однако, чтобы не потонуть вместе с опальным фаворитом отправленной в монастырь царевны Софьи, обгадил его…  Петра тоже не стоит сходу осуждать, что поверил навету. Может, и не поверил, кто его знает, но использовал как ещё один предлог удалить Голицына в ссылку. Он тоже действовал в строгом соответствии с обычаями времени.

А в текущем 1708 году, по крайней мере по состоянию на июль, ситуация для Петра складывалась не слишком-то радужно. Ведь именно сегодня, 3 июля, Репнин замечательно слил сражение при Головчине. Новость о том сюда, разумеется, ещё не дошла, а когда дойдёт, прошведски настроенная старшина сразу начнёт клевать Мазепе — то есть, мне — печень. Мол, давай, гетман, объявляй о договоре с Карлом открыто, пока не поздно. А до того на польском ТВД русские войска под командованием светлейшего князя Меншикова тоже показали себя не в лучшем свете. Единственную победу — при Калише — умудрился пролюбить тот, ради кого, собственно, Пётр и держал там войска: Август Саксонский. Этот… нехороший человек вернул Карлу всех шведских пленных и знамёна, и заявил, что с него хватит войны, он устал и уходит…  Но ведь никто, кроме меня, не знал, что Головчино — это последняя победа шведов в Северной войне. Ох, и непросто мне придётся в этой шкуре.

А знаете, что самое смешное? Иван Степаныч прекрасно знал, что Карл собирается превратить Малороссию в бесправного холопа Польши. Той самой Польши Станислава Лещинского, которая сама стала бесправной холопкой Швеции. Знал — и выторговал себе солидный кусочек землицы под Гродно, чтобы тихо и мирно встретить старость, строго по заветам папаши Мюллера.

Нет, Иван Степаныч, не судьба тебе маетком рулить. Ни при каком раскладе. Рассказать, где и как закончилась твоя жизнь?.. А почему не хочешь?

Наказной атаман Гордиенко — не проблема. Он слишком прямолинеен и недалёк, чтобы создать мне серьёзные проблемы на политическом горизонте. Прочие полковники…  М-да, там печально. Лучшие скоро уйдут к Скоропадскому, а с «лучшими из худших» каши не сваришь. Самая большая заноза в седалище — это мой генеральный писарь, Пилип Орлик. О его шашнях с Орденом Иисуса ведает меньше людей, чем пальцев на одной руке. И я в их числе. Задал себе вопрос: что сделает этот человек, чтобы просто выжить среди казаков, которые «вызувитов» любят так трепетно и нежно, что готовы вешать их на оглоблях? Правильно: всё. И если заподозрит, что я веду свою игру, да ещё против Карла, меня просто и незатейливо зарежут. А кому это злодеяние припишут, это уже вопрос номер два. Посему во время разговора с ним я должен на всю катушку включить «режим Мазепы». Взвешивать каждое слово на аптекарских весах. Приводить железные аргументы. Словом, извернуться змеёй, но убедить Орлика в том, что моя игра — исключительно в пользу Карла.

Иначе кранты.

2

Пока что действие не выходило за пределы комнатушки в борщаговской хате — лучшей из всех, что здесь имелись. Впрочем, пока жаловаться не на что: условия вполне пристойные. Удобства в стиле двадцать первого столетия, понятное дело, остались в двадцать первом столетии, но и того, что здесь есть, вполне хватает для комфортной жизни пожилому гетману.

Когда Пилип явился, я снова восседал в кресле и слегка картинно — впрочем, Иван Степаныч всегда так делал — потирал виски кончиками пальцев.

— Голова болит, пане гетман? — сочувственно спросил Орлик. — Ежели воля твоя, так я за лекарством сбегаю.

— Не бей ноги, Пилип, потерплю, — со вздохом ответствовал я. — В мои годы ежели ничего не болит, значит помер…  Устроил этих дураков?

— Всё, как ты велел, пане гетман: под замок посадил и велел кулешом накормить…  Знать бы, кто ещё заодно с ними, — он по привычке устроился на лавочке против меня — поговорить. — Коли велишь, пане гетман, я из них все жилы выну.

— С этим погоди, — недобро усмехнулся я. — Я сам за них возьмусь. Словами ласковыми да обещанием прощения попробую всего добиться, а там…  видно будет. Ежели примут мою сторону, то и допросов не потребуется. Сами сделают всё, чего я захочу.

— Кто предал единожды…

— Знаю. Однако ж и предатели бывают иной раз полезны. Коли сделают то, чего я желаю, то пусть их затем хоть сам чёрт заберёт.

— А коли не согласятся?

— Коли не согласны будут делать по-моему, тогда тебе их отдам, Пилип. Тебе-то я верю как сыну родному бы не верил…  Охохо…  Пётр Алексеевич отписал, чтоб я Василя с Иваном смертью казнил. Так тому и быть, однако и смертью своей они нам службу сослужить должны.

— Хитрость какую задумал, пане гетман? — понимающе усмехнулся генеральный писарь. — Прошу, расскажи мне, недостойному. На кресте поклянусь — никому ни словечка.

— Клянись.

Глядя, как Орлик произносит клятву и целует крест, который достал из-за ворота, я был уверен, что при случае именно этот тип всё кому надо доложит. У него есть начальство, и это — не я. Точнее, не Мазепа.

Вот и отлично.

«Думай, что говорить станешь, — прорезался мысленный голос Ивана Степаныча. — Видит Бог, боюсь я Пилипа…  И ты бойся».

«Вылитый ты в молодости, — съязвил я. — Не дурак, всё понимаю. А теперь заткнись и говори только по делу».

— Верю, Пилип, верю тебе…  А теперь слушай: казнь — дело полезное, — начал я. — Врагов устрашим, изветчикам рты заткнём. Однако не хочу я ныне страхом править. Для того ещё придёт время. Думаю я, надобно милость явить: дескать, они меня оклеветали, и царь их осудил, а я простил и обласкал. И тем показал, что не боюсь наветов, ибо нет за мной вины…  Охохо, зря я казаков на Дон посылал, Кондратия давить, зря…  Сейчас бы донцы не помешали. Придётся извернуться, дабы запорожцев к себе привлечь. Как уверятся они, что я безвинен — а Искра с Кочубеем сами их в том убеждать станут — то и придут сюда с полсотни тысяч сабель, что королю обещаны. Вот тогда и настанет время страха. Скажу атаманам, что теперь они все в глазах царя предатели, и не останется у них иного выхода, кроме как верой и правдой королю служить. А силою моею вы станете — полковники, писари и обозные — чтоб казаки чего не учинили…  Ясно, Пилип?

— Хитёр ты, пане гетман, — с сомнением покачал головой Орлик. — Однако же и по твоему слову может сделаться. Ежели Кочубей с Искрой не упрутся.

— Упрутся — тогда и казнь учиним. Дурням урок. А я мыслю, надобно тоньше политику вести. Тогда и вся Малороссия за нас встанет, не за царя. Грозен Пётр и скуп, а я стану милостив и щедр. К кому пойдут?.. То-то же.

— Казна у нас не сказать, чтоб богата была, пане гетман. Из чего награды раздавать станем?

— Не со всеми Пётр скуп, — хмыкнул я. — Коли придержим себе все сборы без изъятия, да провиантские магазины доверху набьём, то и будет чем щедрость проявить. А царю отпишу, будто для него стараюсь. Мне — поверит.

Я видел, как восхищение подобной хитростью боролось у Орлика с недоверием. Но с каждым словом последнее постепенно таяло. Последняя моя короткая фраза — «Мне — поверит» — окончательно развеяло все сомнения.

— Добре, пане гетман, дуже добре, — сказал генеральный писарь — по европейским понятиям канцлер, между прочим. — А с донскими ты верно поступил. Булавин — дурень. Нет, чтобы универсалы издавать, законы новые вводить — он письма рассылает, зовёт всех на разгул…  Таких давят. Скоро либо нет, но давят. Иное дело ты, пане гетман: у тебя мысли державные.

«Мягко стелет, да что-то жёстко спится тебе, старый гриб, — хмыкнул я, адресуя эту мысль Ивану Степанычу. — Смекаешь, к чему я клоню?»

Мазепа промолчал. Лесть Орлика была ему приятна, и он, прожжённый интриган, даже не подумал, что за нею может крыться что-то ещё…  Вы будете смеяться, но я сразу разглядел то, чего не замечал — вернее, не желал замечать — гетман: в лице Пилипа он пригрел ту ещё кобру. Проще говоря, подвернись случай, Орлик «сделал» бы своего благодетеля точно так же, как тот «сделал» всех своих покровителей и заступников. Что ни говори, достойный преемник, и другие такие же, пусть и не столь изворотливые. Молодец, гетман, собрал великолепную команду.

— К этим бы мыслям да державу, — хмыкнул я. — А что, Пилип, может и правда о нашей державе подумать? Уйти и от царя, и от короля, и от султана? У Хмеля ведь едва не вышло, малого не хватило…  Что скажешь?

— Не удержим, пане гетман, — что ни говори, а Орлик был реалистом. Либо попросту никогда не ставил на независимость, что, скорее всего, гораздо ближе к истине.

— Твоя правда, не удержим…  Эх, в мою бы молодость да нынешнюю власть…  Бог с ними, Пилип. Сделаем то, чего король хочет — ныне сие единое, что нам поможет головы на плечах сохранить. Тебе самое важное доверю: составить письмо королю шведскому. Без его силы здесь мы недолго царя морочить сможем. Завлекай его провиантскими магазинами, да зимними квартирами, да подмогой от запорожцев. Напиши ещё, что по весне купно на царя сможем выступить. Но гляди, чтоб никто того письма, кроме нас с тобою, не видел. Довольно уже доносов.

— Стерегусь и без того, пане гетман.

— Плохо стережёшься, Пилип, раз Кочубея проворонил, — я откинулся на спинку кресла, переводя дух. — Теперь я сам сие дело поведу. Нам бы продержаться, пока король на юг повернёт, а далее легче станет.

С тем Орлик и покинул помещение.

Надеюсь, он мне поверил. Ведь я говорил, используя весь арсенал Мазепы — вкрадчивый голос и правильную расстановку акцентов. Почти нейролингвистическое программирование. Ничего удивительного: Иван Степаныч у иезуитов этому учился, а там ребята ушлые.

Так. Надо выползать из хаты. Ссылки на недомогание в этих местах не особенно «заходят», немощный гетман никому не нужен. Велю коня седлать, проедусь по окрестностям, своими глазами погляжу, как здесь люди живут.

Нужно найти сообщника. Желательно — одного. И Кочубей, как бы это странно ни звучало, для этого идеальный кандидат. В одиночку в шпионские игры не играют, я не Штирлиц. Сложнее всего будет его окончательно убедить. Открыть ему правду? А чем докажу? Но союзник мне нужен как воздух.

«А я чем плох?»

«Ты? — вот ни разу не удивился этому предложению. Даже ждал, когда оно прозвучит. — Ты мне можешь только навредить».

«Зря ты так думаешь, Георгий. Я ведь жить хочу. А раз уж звезда короля Карла закатывается, то и смысла ставить на него более не вижу…  Ты правильно поступил, что затеял игру на возвращение к царю. Знай я то, что знаешь ты, сделал бы так же. Однако, что ты предпримешь, когда шведы здесь всей своей силой окажутся?»

«То, что должен был сделать ты, — подумал я, раскрывая двери и радуясь тёплому утреннему солнышку. — Но ты на это никогда не пойдёшь, даже зная, чем всё закончится. Потому что трус. Я сам за тебя расстараюсь».

Мазепа сразу смекнул, к чему я клоню, и от его сущности повеяло самым настоящим животным ужасом.

«Не делай этого. Христом Богом прошу — не делай! Убьют же!»

«Ой, в твои ли годы за жизнь цепляться, старый ублюдок? — я позволил себе самый издевательский тон, на какой был способен. — Все там будем. А пока заткнись».

«Оба пропадём!»

«Может, это и к лучшему…»

Мелькнула мысль о том… знакомом с вокзала. Надеюсь, если он был способен устроить мне такой аттракцион, то скорее всего наблюдает за развитием событий. Пусть убедится, что я был прав: безвыходных ситуаций не бывает.

Глава 4

1

Прогулочка удалась на славу. Притом, на внешний антураж я обращал так мало внимания, что сопровождавшие меня казаки-«сердюки» в какие-то моменты думали, будто старый гетман засыпает в седле.

Они ошибались. Пока они соображали, как меня расшевелить, я усиленно работал с памятью «реципиента». Иван Степаныч, не в силах мне помешать, постоянно ныл: мол, то всё дела прошлые, зачем их ворошить? А я узнавал о его личности такие подробности, которые в историю не вошли — по причине поголовной смерти свидетелей. Хорошо же старик жизнь прожил: вся дорога вымощена костями тех, кто помогал ему делать карьеру.

О таких моя бабуля говорила: «И как его земля носит?»

Впрочем, Мазепу карма настигла хоть в изначальном варианте истории, хоть в этом. Там он в итоге дохитрился до позорной смерти в эмиграции и нищете. Ходили слухи, будто его вши заели, но я в это слабо верю. Скорее всего, помер от переживаний, что не удалась его самая большая хитрость. В его возрасте это легко: раз, два — и инфаркт. А здесь он заперт в собственном теле, как в тюрьме. И со мной не повезло: зуб у меня на него фамильный и многолетний. Только и может, что скулить, а я распоряжаюсь его физической оболочкой, знаниями и умениями как хочу. Ещё и отпускаю издевательские комментарии. В одном я не сомневаюсь на все двести процентов: не дай Бог нам с ним поменяться местами…

На этот случай я и решил отрезать Ивану Степанычу пути к отступлению, чтобы у него выхода другого не осталось, кроме как слить прошведскую и пропольскую часть старшины, а самому «крепко держать руку царя», как здесь говорят. Я ему эту мысль и передал: мол, если вдруг что, я всё поверну так, чтобы тебе, засранец, не осталось другого выхода. А будешь Петру верен, он тебе, так уж и быть, гарантирует обеспеченную старость. Так что давай, генерируй идеи, пень старый. Глядишь, кроме использования Кочубея в своих интересах, мы что-нибудь путное вместе и надумаем.

А местность здесь…  Словом, кондовый такой украинский лубок: вишнёвые садочки у хат, домашняя скотинка и птица на дворе, огороды за тынами и поля вокруг села. Селяне и селянки за работой, чумазые дети гусей пасут. Тепло, светло и зелено. Аграрный средневековый рай, одним словом, эта здешняя Борщаговка. Но вокруг села расположились лагерем казаки, а в лучших хатах квартировали паны старшина. Все поголовно — дворяне с гербами, так что все рассказы про казацкую демократию можно забыть. Чтобы казак из простых, тем более из «голоштанных», пробился наверх — он должен быть как минимум вторым Иваном Сирком. К слову, этот персонаж был единственным, кого Мазепа в своё время боялся до дрожи и не рискнул очернить. Ведь именно Сирко — кстати, тоже персонаж «голубых кровей» — некогда едва не казнил Ивана Степаныча за то самое дело, в котором едва не пострадал мой предок…  Так что здесь тоже строго сословное общество. Если ты из черносошных, то в старшину тебе без выдающихся дарований или высокой протекции не пролезть.

Ну, хватит о грустном. Здесь куда более важные вещи вырисовываются. В частности — что конкретно делать с той частью старшины, которая поставила на шведов и будет гнуть эту линию до последнего? Самый лучший вариант в моём случае — дать им важные поручения. Желательно, вдали от себя любимого, чтобы в час «икс» они не мельтешили на горизонте. А тех полковников, которые в нашей истории ушли к Скоропадскому после камингаута гетмана, наоборот, приблизить и держать при себе. Такое мимо Орлика точно не пройдёт, сколько бы работы я ему ни дал, потому для Пилипа заготовил английскую поговорочку: «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе».

Он обязан верить, что я абсолютно лоялен Карлу. Иначе мне в самой ближайшей перспективе светит нож под ребро. Уж кто, кто, а Пилип прекрасно знает изменчивую натуру Ивана Степаныча. Потому письма, которые мне сейчас придётся — по возвращении в хату — написать, не должна увидеть ни единая живая душа.

«Перехватят Кочубея с твоим письмом — и мы оба пропали, — тут же напомнил о себе Мазепа. — Подумай, Георгий. Семь раз подумай, прежде чем за перо и бумагу возьмёшься».

«Кто не рискует, тот не выигрывает, — я подпустил в свой мысленный голос издевательские нотки. — Ты хоть понимаешь, что Кочубею на слово никто не поверит?»

«Да пусть бы его казнили!»

«Знаешь, между ним и тобой я выбираю его. По крайней мере, он пошёл до конца, даже зная, чем это ему грозит. А ты…  Как-нибудь по свободному времени я тебе выскажу всё-всё, что думаю на твой счёт».

Иван Степаныч счёл за лучшее промолчать.

2

Не знаю, что бы я делал со здешними письменными принадлежностями, если бы не навыки «реципиента». Пером — в прямом и переносном смыслах — Мазепа владел мастерски. Не зря учился у иезуитов. Его большим слабым местом были только две вещи.

Во-первых — это полное пренебрежение мнением простых малороссов, что казаков, что землепашцев и мещан. В той истории, которую я хорошо помнил, он вчистую проиграл информационную баталию с Петром. А всё почему? Потому что апеллировал только к ценностям, важным лишь для казацкой старшины — той самой «голубой крови», с гербами и, зачастую, дипломами иезуитских коллегиумов. А Пётр Алексеевич в своих письмах обращался к народу и говорил о насущном — о снижении налогов и прочих привилегиях. Итог известен: Мазепа привёл к Карлу то ли шесть, то ли восемь тысяч голодранцев, которым швед даже не рискнул выдать оружие. Заставил шанцы копать.

А во-вторых — он всех без исключения считал такими же приспособленцами и ничтожествами, как сам. Только более или менее удачливыми в своём приспособленчестве. К слову, Иван Степаныч и Петра таковым считал, и Карла, и всех прочих. И это его в итоге погубило.

«Божиею милостию Пресветлейшему и Державнейшему Великому Государю, Царю и Великому Князю Петру Алексеевичу, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцу, и проч. и проч. и проч.

Иван Мазепа, Гетман и Кавалер с войском Вашего Царского Величества Запорожским, доверг себе пред Пресветлым Вашего Царского Пресветлого Величества Маестатом, пад до лица земли пред Пресветлым Вашего Царского Величества Престолом, у стопы ног Монарших смиренно челом бью…»

Боже ж ты мой, сколько слов, сколько букв! И это только вступление. Далее «реципиент» буквально надиктовал мне ещё на четверть листа славословий в адрес Петра, но я, прочитав всё это, мысленно выругался, порвал бумажку на мелкие клочья. Иди ты лесом, Иван Степаныч. Обязательное вступление я, так и быть, повторю, отдам дань эпохе. А дальше — сам.

Когда я завершил свою эпистолу не менее обязательными словами:

«… Писан в селе Борщаговом, 1708 року, 3 Июля. Вашего Царского Величества верноподданный и слуга нижайший Иван Мазепа, Гетман и Кавалер Вашего Царского Пресветлого Величества войска Запорожского…»

— и ещё раз перечёл содержимое, «реципиент» пришёл в такой ужас, что на миг я усомнился в своей способности сохранить над ним контроль.

«В уме ли ты?!! — беззвучно орал Мазепа. — Не поверит он тебе! А ежели и поверит, то ничего не сможет поделать! Сожги бумагу сию, пока не поздно!»

«Страшно?» — спросил я, нехорошо усмехнувшись своему отражению в зеркальце, висевшем на стене напротив.

«Страшно! — выпалил он. — Пусть ты прав, и царю судьба победить, однако ежели поступишь так, как пишешь — не сносить тебе головы! А голова-то моя, не твоя!»

«Зато если мне её не сносить, то и сдохнем вместе, — с гневной издёвкой подумал я. — Тебе-то прямая дорога в ад. Интересно, а я куда попаду?»

«Вручишь сие Кочубею — вскоре узнаешь!»

«Кто не рискует, тот не выигрывает, — я напомнил ему фразу, сказанную мною же накануне. — Что ж, раз тебя так порвало, значит, идея не самая дурацкая».

Оставалось присыпать письмо меленьким песочком, который здесь использовали для удаления излишка чернил из написанного текста. Затем стряхнул его в коробочку и принялся сворачивать лист. Но печати не «возложил»: обещал же Василю, что вручу ему письмо открытым. Правда, и держать этот листок придётся постоянно при себе, чтоб не прочёл кто-то заинтересованный. Знаю одного типа, который в бумагах Ивана Степаныча время от времени роется. И если Мазепу это устраивало, то меня — нисколько.

А теперь надо крепко подумать, на кого из полковников делать ставку. Иван Скоропадский? Если мне не изменяет память, Пётр остановил на нём свой выбор как на послушном орудии. Умён, но характером… не гетман, от слова «совсем». Павло Полуботок? Уже «теплее». Хотя очень себе на уме этот персонаж. Тоже любил поинтриговать в свою пользу, и однажды доинтриговался, что раздраконил Петра и был посажен в крепость, где и умер — от болезни, отказавшись от услуг лекаря. Данила Апостол? Не смешно. Сначала он с Кочубеем и Искрой вообще по одному делу проходил, но Иван Степаныч его «отмазал». Позднее Мазепа посылал Данилу к Петру с предложением повязать Карла и прислать в подарочной упаковке. Храбрый вояка, но слишком уж падок на милости вышестоящих, чтобы я мог ему довериться. Ведь он, посланный Мазепой с важной миссией, тут же оценил перемену обстоятельств и признал гетманом Скоропадского…  Словом, среди старшины толком опереться не на кого. Даже те, кто на прямую измену не пошёл или от неё в последний момент открестился — не вызывают ни капли доверия.

Продадут, потом купят задёшево и продадут ещё раз. Ну и команду ты себе понабрал, Иван Степаныч. Аж скулы сводит.

Так значит, что же мне остаётся? Только одно: довериться Кочубею — по принципу «так пошлите лучших из худших», ведь Василь о планах Мазепы знал давно, однако в Москву с доносом уехал только после нанесенной гетманом личной обиды. А до того молчал в тряпочку. Либо его всё устраивало — что вряд ли — либо просто не хотел подставить кума. Но по крайней мере доказал, что из всей мазепинской гоп-компании только он имел какие-то принципы. От своих показаний не отрёкся даже после пыток.

Значит, так тому и быть: риск — благородное дело.

«Правильно делаешь, что не доверяешь… этим», — подал голос Мазепа.

«А что не так? Ты же им сам карьеру устраивал, — подковырнул его я, ещё раз перечитывая письмо, прежде чем упрятать бумагу поглубже в карман. — Подбирал штат по своим критериям, а теперь недоволен?»

«Подбирал. Но не доверял никому. И тебе не советую. Потому семь десятков лет прожил, пока иные шеи себе сворачивали».

Тут уже я не нашёлся, что ему сказать. Точнее, нашёлся, но не хотел такие слова даже мысленно употреблять.

Ладно. Слова словами, а дело делом. Завтра утром ко мне Василя снова приведут, на приватную беседу. Представляю его лицо, когда он увидит, что я написал…

Глава 5

1

Если Бонапарту нужны были деньги, деньги и ещё раз деньги, то мне — кроме денег, конечно — требовалась максимальная осторожность. Желательно, в тройном размере.

Самое смешное, что я здесь уже неделю торчу, и никто, ни одна душа, не заподозрил, что «гетман не настоящий». А всё почему? Да потому что реальный Мазепа и сам имел шесть лиц и двенадцать масок. Если даже у осторожного Орлика не возникло сколько-нибудь серьёзных подозрений на мой счёт, то, наверное, я не самый худший притворщик. Во всяком случае, не хуже самого Ивана Степановича.

Как вы думаете, что сейчас у меня на столе? Письмо от нынешнего польского короля Станислава Лещинского. И тон письма таков, что я едва не плюнул с досады.

Вообще-то, «круль Стась» весьма точно понимает сложившуюся ситуацию и своё место в оной. Он — холоп Карла. А я — то бишь, Иван Степаныч — его личный холоп. И его такое положение абсолютно устраивает. Идеальная иллюстрация сентенции: «Свободный человек, попав в рабство, мечтает о свободе. Раб — о собственных рабах». Вот только угрожать разглашением вассальной клятвы не стоило. Я не Мазепа, я и обидеться на такое могу.

Скулящую личность гетмана я снова загнал в уголь сознания и принялся за дело. Приноровиться к почерку реципиента стоило немало труда: мелкая моторика мышц «помнила» движения Ивана Степановича, но моё «я» так и норовило проявить себя. Приходилось и себя самого держать под контролем…  Тем не менее, попытки эдак с пятой у меня получилось письмо, которое одновременно было писано рукой гетмана, и в то же время разительно отличалось от прочих образцов его эпистолярии, которые я находил как в его памяти, так и в шкатулке с бумагами.

Хотите насладиться «высоким штилем» в моём понимании? Держитесь покрепче.

«Сим сообщаю Вашей Светлости, что положение имею отчаянное. Называть какие-либо имена рискну лишь при личной встрече, чаю, увидимся вскорости, как только Вашей Светлости станет угодно посетить Батурин.

Пусть не удивляет Вашу Светлость личность того, кто передаст сие послание. Едино лишь имя его скажет Вам то, что я опасаюсь доверить бумаге».

И всё. По сравнению с велеречивыми и многословными посланиями Мазепы я, можно сказать, побил все рекорды лаконизма. Короче было бы только ответное послание спартанцев царю Македонии Филиппу: «Если». Да и слог, и лексикон резко отличались от прежних писем. Но эти несколько строчек, попади они не в те руки, могли бы стоить мне жизни.

«Сдурел? Меншикову довериться! Может, тебе жить и надоело, а мне ещё нет!»

«Тебя снова послать, или сам уймёшься?»

Я-то прекрасно помнил, как этот старый крендель подставил всех, кто ему доверился, под шпагу Алексашки, а потом сам же и запустил миф о «Батуринской резне», в который с трудом верил даже Карл. Изучая в своё время факты и свидетельства современников с разных сторон, не мог отделаться от ощущения омерзения. Знаете, есть такие люди…  точнее, людишки, для которых нет большего удовольствия, чем без конца сталкивать меж собой людей вокруг себя. И чем больше у такого упыря власти, тем больше и кровавее будут эти столкновения. Мазепе действительно доставляло удовольствие видеть две вещи: как все вокруг него готовы сожрать друг друга, и как он сам пожирает других.

Фу, мерзость…

«Мы с тобой — две противоположности, — мысленно хмыкнул я, сворачивая письмо с подсохшими уже чернильными строчками. — Хотел бы я узнать, почему для «пересадки личности» выбрали именно тебя, но скорее всего, не судьба…  Ну что, старый пень, я снова зову к себе Кочубея. Послушаешь наш разговор, посокрушаешься…  а заодно поймёшь, для чего я всё это замутил».

«Хитёр ты, Георгий, а иной раз словно младенец…  — из глубин «двойного» сознания донёсся усталый старческий вздох. — Василь и знать не знает, что говорю с ним не я — а ведь злобу затаил. Или я его не знал много лет? Затаил, точно. Письмо ему вручишь, а он прочтёт — и в Варшаву с оным. Думаешь, брешу?»

«Сам бы ты так и поступил, — ответил я. — И о других по себе судишь…  Ну, всё, мне недосуг сейчас спорить. Всё равно ты меня не убедишь».

Надо было слышать, как о ныл, когда я в самых ласковых выражениях убедил Мотрю Кочубей не приезжать в эту дыру — Борщаговку. Соскучился, всё такое. Дурак. Я не о том, что ему уже пора местечко на кладбище присматривать, а об элементарной этике. Здесь её отец, Василий Кочубей, под арестом. Цепи я с него велел снять, обходиться хорошо — но всё равно как-то не по-человечески это. Особенно после всего, что Мазепа утворил, соблазнив свою крестницу. По нынешним временам это как если бы переспать с родной дочерью…  Одним словом, здесь ей точно не место. А вот и её папу ведут — типа на допрос.

Что ж, письмо написано, теперь настало время настоящего разговора.

2

А Василь за эту неделю и правда стал лучше выглядеть.

Я и в самом деле велел его нормально кормить, цепи снять, обходиться с уважением. А заодно усилить караулы, поставив самых преданных мне лично сердюков. Во-первых, чтобы Кочубей не учудил что-нибудь типа внепланового побега — а он такой, что мог — и во-вторых, чтобы Пилип до него не добрался. С этого бы тоже сталось начать «собственное расследование», а это мне совершенно ни к чему. Тем более, что наши с Василем приватные разговоры не для сторонних ушей, да и понял уже Кочубей, что за игру я затеваю.

Сейчас и момент хороший: Орлика я как раз в Батурин отослал, чтобы подготовил всё к моему возвращению.

— Ну, садись, друже, поговорим, — я снова жестом отослал сердюков за дверь, и казаки привычно плотно притворили створку, встав снаружи на караул. — Ранее не спрашивал, а нынче спрошу: веришь теперь мне?

— Как я тебе верить до конца могу, Иван? — всё ещё сомневался Кочубей. — Скольких ты уже продал?

— Многих, Василь. И за то перед Господом отвечу…  Чую, недолго ждать сего дня. Оттого за неправды свои перед людьми покаяться успеть хочу. На слово мне не поверят, значит, дело надобно.

— Кому письмо твоё свезти?

— Читай. Сам сообразишь, — я протянул ему незапечатанное послание.

Надо было видеть, как вытянулось лицо Василя, когда он пробежал глазами по строчкам.

— Сам ли сие писал? — удивился он.

— Собственной рукою, — кивнул я. — Были б дела мои благополучны, разве такими словами отписывал бы? Сие есть вопль о помощи, — голос на всякий случай понизил до едва различимого шёпота. — Удавка на моей шее, друже. Прочти ещё и сию эпистолу, поймёшь, о чём я.

Письмо «круля Стася», вопреки моему ожиданию, у Кочубея такого удивления не вызвало. Что поляк, вымещая на Мазепе свой комплекс «униженного и оскорблённого», писал в приказном тоне, это ладно. Но ЧТО он писал…  Один пассаж про обещание нажаловаться шведу в случае непослушания многого стоил.

— Мало католика на моей шее — поверх ещё и лютеранин усядется, — я похрустел суставами пальцев. — Нет, Василь, уж лучше один суровый царь, чем поляк на сворке у шведа.

— А если Пётр Алексеевич тебе топором по шее — за твои прошлые дела?

— Не в мои лета за сей мир цепляться, — вздохнул я. — Коли рубанёт топором, значит, я того заслужил. Устал я бегать…  от самого себя, Василь. Кто знает, может, последний год эту землю топчу. Грешил много, думал, самого чёрта обхитрю. Чёрта-то, может, и обхитрю, да вот Бога — не получится…  Раньше бы сие уразуметь…  Ну, да ладно, друже. Скажи, готов ли ты сие свезти тому, о ком в письме сказано? И мою эпистолу, и послание круля? Сам понимаешь, мне не резон, чтоб бумаги сии в чужие руки попали. А стало быть, интерес у меня прямой, чтоб ты к персоне сей доехал свободно.

— Станет ли персона меня слушать — после всего-то.

— Куда она денется, Василь, ежели ты с умом письма передашь…  а не так, как в первый раз тот чёртов донос. Сунулся к Шафирову — и получил. И поделом, чтоб знал, с кем связываться надобно, а кого обходить…  Оттого я и отписываю той персоне, что он един тебя нынче сперва хотя бы выслушает, а после думать станет. И то ежели ломиться к нему с треском не станешь. Все прочие сразу тебя в железа и за караул.

— Не надо пугать, Иван, пуганый уже, — хмыкнул Кочубей, всё ещё теребя письма в руках. — Так что теперь?

— Теперь, Василь, мы с тобою выйдем на двор, — сказал я. — Объявлю, что повинился ты предо мною, а я простил. А в знак, что простил, передам тебе прилюдно послание для круля — чтоб ты в Варшаву поехал и от моего имени доставил. Да только ехать тебе в иную сторону надлежит. Сам сообразишь, в какую.

— Так, а с посланием для круля что делать? — Кочубей не осилил всю тонкость моей интриги. Не силён был в этих вопросах.

— Да хоть подотрись им, — едко усмехнулся я. — Только подалее отсюда, как на верную дорогу встанешь. В провожатые тебе дам самую гнилую душонку, какую найду, и тут уж не зевай, Василь…  Нечего сопеть. Этот за злотый кишки тебе выпустит и на твою же шею намотает. Зато с таким сопровождением от подозрений оба избавимся…  Чтоб поверил ты мне, письма те при тебе сейчас останутся. Жизнь свою тебе вручаю, Василь. Хоть и поганую, но уж какую имею.

Я буквально слышал, как ворочаются мысли в голове у Кочубея. Не то, чтобы он был тугодумом — просто всё происходящее рвало шаблоны в клочья. Он видел, что я не шучу и не играю с ним. Но репутация у Мазепы ещё та, да и петровского приговора с него никто не снимал, а значит, рискуем мы оба.

У нас был только один шанс «проскочить», и этот шанс имел имя и титул: светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Ещё один хитрый да изворотливый, ненамного лучше прочих. Но, в отличие от Ивана Степановича Мазепы — предавать не умел. И на том строился мой расчёт.

Если у Василя хватит ума его заинтересовать — половина дела, считай, сделана. И тогда вместо истеричных метаний Мазепы то в Батурин, то из Батурина встреча гетмана и князя всё же состоится. А что сказать ему вне протокола, я уже знаю.

Репутацию продажной шкуры я буду эксплуатировать на всю катушку — за неимением иной. Так что не настолько моё положение безвыходно.

3

… Я успокоился лишь тогда, когда верный сердюк доложил: Кочубей и казак Иван Рубило, его сопровождающий, отъехали через Киев и направляются на запад…  Василю тоже под двойное ярмо лезть неохота, потому я был в нём уверен: письма довезёт и найдёт способ передать их князю Алексашке. Да и приватно с тем поговорить, тоже полезно будет. Ничего особенного я на словах передавать не собирался. Лучше уж при личной встрече, меньше мороки.

«А коли не так станется, как ты думаешь?» — влез со своим нытьём Мазепа.

«Значит, пойдём каждый своим маршрутом — ты в ад, а я туда, куда заслужил, — не без иронии подумал я. — Спокойной ночи».

«Боязно мне, Георгий».

«Если не трудно, бойся молча, я спать хочу…»

И впервые за эту неделю я уснул, что называется, без задних ног.

Глава 6

1

Если бы я мог наблюдать за ситуацией со стороны…  Но по сравнению с нашим временем восемнадцатый век предоставляет очень мало возможностей для широкого кругозора. Он доступен считанным людям — монархам, их приближенным да немногим пока ещё видным учёным и начинающим энциклопедистам.

Именно поэтому я спал более-менее спокойно…  Наивный человек. Впрочем, и Иван Степаныч тоже подуспокоился, перестал ныть. Может быть, ему тоже хотелось поспать, кто знает. Ни он, ни я и предположить не могли, какой узелок сейчас завязался на условном «дереве» истории…

Взгляд со стороны

Читая это письмо, он не знал, что и думать.

Рука — ведома. Слог — совершенно иной, будто чужой человек писал. Да и передали ему сию цидулку столь секретно, что поневоле задумаешься. Стоит ли видеться с тем, кто записку свою к сей цидуле приложил? Просит о встрече, притом о тайной: мол, не с руки прилюдно показываться, покуда всё не прояснится.

Риск Александр Данилович любил, но в меру. А послание от гетмана было столь таинственным, что хотелось получить ответ на каверзный вопрос: от кого он таится и для чего сия игра? Потому ради встречи обрядился светлейший князь в мундир преображенский, привесил на портупею шпагу, да пистоль за пояс заткнул. Что бы там ни было, а бережёного Бог бережёт.

Его выдержке мог бы позавидовать кто угодно, однако даже Меншиков не ожидал увидеть этого человека в одеянии средней руки казака. Живым и не в оковах. Рука невольно легла на рукоять пистолета.

— Какими судьбами, Василий Леонтьевич? — тщательно взвешивая каждое слово, сказал князь. — Слышал, будто тебя государь отправил гетману в железах, а ты, я гляжу, вольным человеком ходишь.

— То дело меж мною да гетманом, — без особого удовольствия ответил Кочубей. — Он меня к тебе и послал с тем письмом. Читал?

— Читал, — Меншиков тоже без особенной радости убрал руку с пистолета. — Писано было, будто личность посланца многое скажет, чего бумаге доверить не можно. Не ошибся гетман. Видать, дела у него хуже некуда, раз тебе доверился.

— Пояснения надобны?

— Валяй, Василий Леонтьевич. Я тебя слушаю…

Рассказ надолго не затянулся. Меншиков знал о том деле, из-за которого Кочубея с Искрой осудили. А теперь именно доносчика Мазепа и присылает с письмом… нет — с криком о помощи. И тем дает понять, что всё, сказанное Кочубеем на допросах — истинная правда. Вот только причины сего показались совсем в ином свете.

— …  и требуют, чтоб гетман прилюдно объявил о переходе Малороссии в шведское подданство, — продолжал казак. — И чтоб провиантские магазины, что для армии государевой собраны, шведу передал. Открыто отказать им гетман не может — убьют. Оттого и помощи просит.

— Каковая помощь ему потребна? — тут же поинтересовался Меншиков.

— Ты, князь. И полки твои. Гетман тебя в Батурин зовёт, о том сказал на словах передать.

— А коли лжёте вы оба — и ты, и гетман?

— Коли брешу, так коли меня шпагой, — мрачно сказал Кочубей. — На мне и без того царёв приговор, едино лишь милостью гетмана жив. Невеликого я разума муж, однако ж давно смекнул, чего он хочет. Думай и ты.

— Видать, мы с тобою об одном и том же помыслили…  Добро. Мне отъехать надобно, а тебя отослать некуда, чтоб тайну сберечь — Каролус на пятки наступает. Слыхал небось?

— Про Головчино — слыхал дорогою. Стало быть, некогда тебе ни с кем совет держать, сей час решать треба.

— Тогда со мною поедешь.

— К государю? А ну как меня слушать не пожелает?

— А мы, Василий Леонтьевич, тебя не сразу государю покажем. Сперва я с ним говорить стану. Появилась у меня мыслишка…

2

Хорошо быть большим начальником. К тебе с разными вопросами — а ты вызываешь подчинённых и грузишь их работой. Вот и я поступал ровно так же. И кстати, нисколько не погрешил этим против здешних неписанных правил. Гетман не занимается вопросами посевной и уборочной, а также распределением продовольствия и доходов — у него для этого есть генеральный обозный и генеральный писарь. Дело гетмана — разруливание «тёрок» между старшиной, то есть внутренняя политика, и переписка с самодержцами и чиновниками иных держав, то есть политика внешняя. Я старательно придерживался распорядка дня, к которому привык Иван Степаныч, и подражал ему во всём — в походке, манере речи, гастрономических пристрастиях. Разве что от наливочек отказался — мол, недосуг, дел много. А ведь гетман их весьма уважал — наливочки. Не казацкую горилку, а сладкие ликёрчики, правда, с количеством перебирал. Вот этот кайф я ему и обломал.

Время шло, и я уже начал волноваться, когда Орлик прислал с нарочным цидулку: мол, так и так, гетман, пропали твои посланцы, не доехали до Варшавы, и на север не поехали — верные люди ни по дорогам, ведшим на север, ни при царском дворе, ни при ставке Меншикова никого похожего не видали. В ответной записочке я довольно правдоподобно изобразил гнев пополам с беспокойством: мол, а ты куда смотрел? Почему только одного сопровождающего дал? Ведь они такое везли, что попади это к царю…  Велел обшарить все дороги, найти, где их видали в последний раз, и разведать, не пристукнули ли их разбойнички. Кочубею-то уже давно не двадцать лет, а его сопровождающий как боец был, мягко говоря, не очень.

В связи с некоторой нервозностью, которую спровоцировало такое интересное событие — а я, собственно, этого и ждал — отдал приказ собирать манатки и двигать в сторону Батурина. Ибо август уже на дворе, самое время провиантские магазины доверху набивать. А коли кому надобность будет видеть нашу ясновельможность, пусть тоже держит курс на Батурин.

И здесь я снова поступил так, как должен был поступить сам Мазепа — если бы не был паталогическим иудой. Он ведь тщательно коллекционировал вокруг себя таких же иуд, самым ярким представителем этой развесёлой компании был как раз Пилип Орлик. Потому под самыми благовидными предлогами я их всех рассовал по разным пунктам назначения. Мол, дело важное, кому ещё довериться, как не тебе…  и всё такое. Словом, в Батурин я ехал практически в гордом одиночестве, в сопровождении одного лишь Скоропадского. Этот тоже, мягко говоря, не особо надёжен, но его хотя бы можно переубедить. Или банально купить, благо размер личного состояния гетмана обеих сторон Днепра позволял провернуть и сей кунштюк.

Оставалась только одна проблема: Мотря Кочубей. Сидела бы себе в Белой Церкви и не высовывалась, так нет, намылилась тоже в Батурин. А это, дорогие мои, последнее, чего я бы хотел — встречи с влюблённой в Ивана Степаныча женщиной. Эта меня мгновенно раскусит. Пусть и не заподозрит истину, это запредел, но поймёт, что «серденько» её больше не любит. А нет врага страшнее, чем бывшая возлюбленная. От любви до ненависти всего один шаг ведь. А оно мне надо? Потому пусть любит, но на расстоянии. Напугал её сложной криминогенной обстановкой на дорогах — время-то военное, мало ли что. Вроде в последнем письме проявила благоразумие, писала, что будет ждать и молиться за меня…  то есть, за Ивана Степаныча. И слава Богу. Хотя не исключаю, что по приезде в Батурин меня будет ждать сюрприз в юбке: женщины — они такие. Хоть мою жену взять, тоже могла преподнести нежданчик.

Скучал ли я по семье? Безумно скучал. Но каждый раз, когда я начинал предаваться унынию, мне снился один и тот же сон: стоп-кадр. Жена в ванной, а я всё так же сижу на кухне с телефоном возле уха. Если всё это правда, то я готов пробыть здесь до самого конца жизни Мазепы — а осталось ему около года. Пусть так и будет в моём родном мире — стоп-кадр. Кто его знает, может, и правда ума наберусь за это время…

«Хе-хе. Невелика доблесть — чужим умом своего наживать, — ехидничал в глубинах моего сознания Мазепа. — Ты попробуй как я — набей шишек, пройди весь путь сам, от начала до конца…»

«У меня свой путь, — ответил я, старательно делая вид, будто озираю окрестности с высоты седла — дело было как раз на полпути к Батурину. — Чёрт попутал, ввязался в эту историю, теперь выгребаю».

«Тогда послушай умного человека, Георгий…»

«Тебя, что ли?»

«А хоть бы и меня, всё ж я старше тебя вдвое. Рисковое дело ты затеял. Всё одно я поделать ничего не могу, токмо увещевать тебя, да надеяться, что ты наконец услышишь сии увещевания. Не доверяй москалю. Меншиков тебя трижды продаст, и ты же ему ещё винен останешься. И добро бы он был пан природный — поговаривают, едва ли не из мещан московских. Такому верить нельзя…»

«А я, сволочь ты поганая, тоже не из ясновельможных, предки из простых казаков. Так что не верь мне, я тебя обману…  с преогромным удовольствием».

«Но послушай…»

«Заткнись, не мешай думать».

Я давно раскусил его цели. Он не мог управлять собственным телом, а я не мог заткнуть ему рот. И в этом была самая большая проблема: он умел убеждать в своей правоте. Если смог заморочить голову такому человеку, как Пётр — а тот умел в людях разбираться — то талант красноречия Мазепа имел солидный. И временами я чувствовал, как его вкрадчивые слова, словно кислота, начинают разъедать мою убеждённость. Единственное, что мне оставалось — это грубость. Ивана Степаныча она зело обижала, и он на какое-то время замолкал, оставлял меня в покое. Но «звоночек» — его влияние на меня — был нехороший. С этим надо было что-то делать.

А что я мог сделать? Только одно: поставить Мазепу в такую ситуацию, чтобы у него не оставалось иного выбора, кроме как действовать… по моему плану. Пока я рулю этой старой развалиной — а здоровьишко у гетмана ни к чёрту, хоть и хорохорится ещё — всё будет как я скажу, а не так, как он хочет.

На минуту пожалел, что не в Карла Двенадцатого меня тот незнакомец «подселил». Ох, я бы развернулся на месте шведа. Европа вскоре увидела бы такой альянс, от которого ей на век вперёд тошно стало. Но, как говорится в старой присказке, «что имеем, то и пьём». Мазепа — значит, Мазепа.

Взгляд со стороны

— Эпистолу сию и впрямь будто иная персона писала, мин херц.

— Вижу, — государь был хмур: конфузии последних месяцев вынуждали его ускорять сбор армии, ибо генеральная баталия приближалась неотвратимо. — Хочу понять, что сие означает, и разумения не имею, что стряслось…  И с Кочубеем прислал?

— Сам дивлюсь, государь, но именно так.

В комнате повисло молчание, которое, тем не менее, было наполнено неподдельным изумлением обоих собеседников.

— Кочубея, надеюсь, привёз?

— Явлю его тебе по первому же знаку, государь.

— Давай, являй. Поговорим. И гляди, чтоб лишних ушей не было…

3

Вот и Батурин. С моей точки зрения — деревня деревней. Есть крепость, в крепости склады, в складах припасы, которые продолжают активно пополняться. Вот уж что, а умеет Орлик снабжение организовать на должном уровне, мне только и остаётся, что приказы отдавать. Хорошо устроился Иван Степаныч, это признак отменного руководителя какой-нибудь небольшой фирмы — когда ты только генерируешь идеи, а реализовывают их люди из твоей команды. Вот только здесь вам не фирма, а целая Малороссия, и думал Мазепа в молодости, ни много, ни мало, о собственной державе с наследственным гетманством. Однако с возрастом остепенился, сообразил, что не по нему кусок при наличии сразу трёх мощных сил в округе. Да и с детьми не сложилось — была дочка, да и та умерла маленькой. И стал Иван Степаныч мечтать о хорошем небедном маетке…

«Решил, что сможешь купить себе тихую старость, отдав родину на разграбление?» — спросил я у него, когда наш мысленный диалог — уже в Батуринской крепости — свернул на эту тему.

«Батькивщина, отечество, ойчизна — тут как ни назови, а смысл один, — ответил Мазепа. — Ну, есть она. И что толку, ежели с того пользы никому нет?»

«То есть?» — у меня, если так можно выразиться, отвисла виртуальная челюсть.

«То есть польза со всего быть должна, Георгий, — Иван Степаныч стал втолковывать мне свои истины, словно неразумному мальчишке. — Коли с отечества есть польза, то и добре. А коли одно беспокойство, то кому оно такое надобно?»

То, что я ему ответил, не пропустит ни один антимат, потому цитирование своей мысленной речи я на время отключил. Цитата получилась очень длинной. Зато всё встало на свои места: наконец до меня дошёл смысл деяний Мазепы. Я-то, дурак, думал, будто он и впрямь хотел свою независимую державу поднять, а швед его мордой об стол и вассальной клятвой по темечку. Тут хотя бы мотив был бы понятен: хотел, да не вывез. Но чтобы вот так? Чтобы свою землю и свой народ рассматривать исключительно как… товар? А он точно считает этот народ СВОИМ? Или свой он только в смысле «свой собственный»?

«Слушай, ты!..» — начал было я, когда ко мне вернулась способность выражаться без нецензурной лексики, но меня невежливо перебили. В частности, доверенный парнишка — джура, что-то среднее между денщиком и адъютантом.

— Пане гетман, — войдя в дом, он снял шапку и поклонился. — До вас поп латинский, сказал, по делам семинарским с вами говорить треба.

Я устремил на мальчишку хмурый взгляд.

— Письма на моё имя были? — спросил сразу.

— Были, пане гетман.

— Неси. Латинянин со своей семинарией подождёт.

Джура быстренько смотался за письмами. Всего-то три, негусто. Впрочем, два из них как раз из Варшавы, от моих, кхм, друзей при дворе «круля Стася». Княгиня Дольская…  Ну, да, был у неё романчик со старым гетманом. И работа у дамы интересная, с большим кругом общения, а Иван Степаныч этого не понял, сходу в «медовую ловушку» вляпался. А когда дошло, было уже поздно…  Ладно, эти письма хоть и интересны, но срочного ответа не требуют. Третье письмо оказалось…  от Александра Данилыча. Слышал, будто своей рукой он писем не писал, диктовал секретарю, хотя читать умел. Ну да Бог с ним. Главное, что именно он тут сообщает. А сообщает тоже интересное: мол, слыхал, будто недужен ты, пан гетман, так жди меня к концу сентября, приеду с дружеским визитом, и лекаря хорошего привезу…  Хитёр Алексашка. Понимает, что письмо могут и посторонние люди прочесть, оттого и ни словом не упомянул о нашей тайной переписке. Но довольно прозрачно дал понять, что мне следует делать.

Да, вот именно: заболеть. У меня сейчас такой возраст, что это никого не удивит. А когда он приедет, тогда и поговорим всерьёз, без лишних свидетелей.

Зато теперь я знаю, что говорить тому попу латинскому. Знаю я, кто прибыл, и о какой «семинарии» говорить станет.

Чёрт бы тебя побрал, Мазепа. Ты же сам заварил эту кашу, да так, что любой из твоего окружения тебе кинжал под ребро загонит. А я должен это расхлёбывать.

— Михайло! — позвал я джуру.

— Чего прикажете, пане гетман? — мальчишка тут же нарисовался в дверях.

— Зови попа. И скажи, чтоб стол накрыли, повечеряем.

Глава 7

1

Какая знакомая рожа. До боли, до отвращения знакомая. И надо сказать, что в неприязни к этому… гостю мы с Иваном Степанычем вполне солидарны.

Поначалу я диву давался: как можно, чтобы иезуиты, фанатичные католики, прилагали все возможные усилия, чтобы подмять и католическую Польшу, и православную Русь под шведов-лютеран. А потом до меня дошёл смысл их нечеловеческого прагматизма. Да, они фанатичные католики. Но существование независимой православной страны воспринимали как зло, гораздо худшее, чем лютеранская ересь. Да и замысел их прорисовывался весьма чётко: пусть лютеране в борьбе с православными обескровят друг друга до изнеможения, и тогда пробьёт час истинной веры…  и её верных сынов, конечно же.

Я понимал, что политика иной раз укладывает в одну условную постель и не таких, прошу прощения, партнёров, но здесь уже проглядывало нечто и впрямь не от мира сего. Некая твердолобая, незамутнённая убеждённость в своей исключительной правоте. Ну, ну. Ребята ещё не знают, что их ждёт в будущем.

Тем не менее, иезуита я встретил со всем радушием, на какую был способен гетман Мазепа.

— Отец Адам, — я улыбался ему как самому желанному из гостей. — Долго же вы добирались. Не случилось ли чего в пути?

— Бог миловал, сын мой, — негромко ответил иезуит. — Рад видеть вас в полном здравии.

— Не в полном, отче, ох, не в полном…  — повздыхал я, демонстрируя старческую усталость, одышку и прочие симптомы преклонного возраста. — Оттого и спешу дело наше свершить, чтоб не кому иному вся слава досталась…  Грамоты от короля скоро ли ждать?

— Всё зависит от вас, сын мой, — иезуит словно перетёк за стол, куда я его пригласил. — Его величество, одержав очередную победу над неприятелем, намерен ещё до холодов завершить сию кампанию.

«Торопит, — мысленно усмехнулся я, знавший кое-что такое, чего не мог знать этот поп. — Значит, не очень-то уверен в скором завершении кампании — без пятидесяти тысяч казаков, которые ты ему наобещал».

«Не выдай себя, — последовал такой же мысленный ответ. — Отец Адам весьма искушён в тайных делах, а ты — младенец рядом с ним…  Допусти с ним поговорить».

«Не дождёшься…»

— Я уже разослал своих полковников с наказом немедля собирать полки в Батурине, — сказал я вслух, льстиво заглядывая в глаза иезуиту. — Присягу его величеству королю Каролусу я принесу прилюдно, однако же сила для того потребна…  Полковникам пообещать что-то надобно, и дать что-нибудь сразу, чтоб не разбежались. Я-то их знаю…  Коли едина грамота у меня на руках, а иного показать будет нечего, то не станут они королю лютеранского исповедания служить.

— Чего же они хотят, сын мой? — тонко улыбнулся отец Адам. Он всё прекрасно понимал, но желал, чтобы это произнёс я.

Я и произнёс то, чего он ждал:

— Золота, отец мой. Купленные, вернее служить будут, нежели едино присягнувшие.

Усмешка иезуита стала ещё тоньше: он знал, что если даст денег, то половину гетман себе в карман положит. Конечно, положит. Наличные мне сейчас ой как сгодятся, причём, именно на подкуп. Или я старшину эту не изучил.

— О том не беспокойтесь, пан гетман, золото я дам. Как обычно, пану Орлику вручить?

— Пилип в отъезде, как раз по нашему делу. Недели через две вернётся, либо ранее, ежели управится скорее. Дело у него, впрочем, нелёгкое — запорожцы. Сии буяны…

— Да, мне ведомо, — кивнул иезуит. — Кто ныне с вами из старшины? Пан Скоропадский?

— Ежели думаете сами с ним говорить — не советую. Ненадёжен, продаст. Уж лучше я. Мне ведомо, что ему сказать, чтоб и мысли не было доносить царю.

— Ежели пан Скоропадский доставляет вам беспокойство, только скажите, и я избавлю вас от сей занозы.

— Подозрительно сие будет — в канун великого дела, — помялся я: стало не по себе от того, с какой ангельской кротостью иезуит предложил мне «решить проблему». — Сам с ним поговорю. Не едино лишь стращать стану — денег посулю, а то и дам сколько-нибудь. Время меча настанет, ежели он в решительный момент слабость окажет. Вот тогда и ото всех… заноз разом избавимся.

Отец Адам кивнул: всё, что я сейчас наплёл, вполне совпадало с психотипом Мазепы. Если и были какие-то подозрения, то именно сейчас испарились.

— Стало мне ведомо, будто царёв любимец, князь Меншиков к вам в гости собрался, — он как бы невзначай перевёл тему. — Встретите его?

— Как друга встречу, обласкаю, за стол с дорогими яствами усажу, — усмехнулся я. — Ни единого подозрения о нашем с вами деле у него и возникнуть не должно. А едва он спину покажет, тут-то мы и начнём…  Верит мне царь, и веру сию до останнего мига я в нём поддерживать обязан.

— А то, что вы помиловали изветчиков, Кочубея и Искру — не пошатнёт ли веру в вас со стороны казаков?

— Нисколько, отец мой. Как стало мне ведомо, сия милость лишь укрепила их доверие к моей персоне: мол, коли простил доносителей, значит, не винен в том, в чём обвиняли…  Отослал я Кочубея в Варшаву с письмом, да пропал он в пути…  Жалко старого друга, почти что родича, да видать, такова Божия воля была, чтоб сгинуть ему без вести посреди дороги, — я с тяжким вздохом перекрестился, и тут же поймал на себе удивлённый и даже слегка одобрительный взгляд иезуита.

Я всунул ему эту дезу так, что он понял её по-своему. И именно таким образом, как я и ожидал: счёл, что малороссийский гетман на излёте седьмого десятка наконец дорос до тайных ликвидаций в мафиозном стиле. Ну, ну.

— Хоть и о схизматике речь, однако не премину помолиться за душу сего несчастного, — отец Адам перекрестился — по-католически, слева направо. — Явился я к вам, пан гетман, чтоб наставить на путь истинный, однако вижу, что напрасны были тревоги мои: вы уже стоите на сём пути. Да пребудет благословение святой матери-церкви над вами, чтоб и далее с оного не сходили. In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…

— Amen, — автоматически отозвался я, принимая благословение ксендза-иезуита. Ах, да, Иван Степаныч всё забывал сказать своей старшине, что давно в католичество перешёл, хоть и тайно. Окей, мы этот вопрос тоже учтём в будущем. Всё старому сморчку припомню.

А денег я у поляка всё же выцыганил. Дал он мне немного, тысячу злотых — на подкуп старшины. Видно, больше при себе не имел. Не особенно сейчас эта валюта котируется, но золото по весу ценят, а не по гербу на аверсе. Для того, что я задумал, сойдёт…  на первое время. А там и Алексашка подъедет, перетрём.

Если я не ошибаюсь, когда после Полтавы взяли походную казну Карла, там обнаружилась какая-то совершенно безумная сумма, избыточная для кочующей армии, даже королевской. Если намекнуть Меншикову, что здесь можно неплохо поживиться, стараться будет на совесть. Но и прямо сказать об этом я ему не смогу, не поймёт. Придётся и с ним в агента 007 играть. Но наживка уже заброшена, должен клюнуть.

А вот кого я реально боюсь, так это Петра. Здесь мы с Иваном Степанычем тоже солидарны. Правда, каждый по своей причине.

Взгляд со стороны.

… Армия хоть и не отступала вглубь российской территории, но к генеральной баталии готова ещё не была. Сие очевидно, словно белый день.

Пётр Алексеевич ещё не знал, смогут ли полки противостоять шведам, подмявшим под себя едва ли не половину Европы. Не повторится ли нарвская конфузия 1700 года. За ту конфузию он давно уже посчитался, взяв и невские крепости, и самоё Нарву, однако не было там Каролуса. А здесь он в наличии. За короля своего шведы сражаться будут до последнего. Однако есть и у них слабости.

Во-первых — они не знают здешних мест, а когда размещают войска на квартиры, то делают это как придётся. Во-вторых, государю уже доносили, что туго идёт у шведов пополнение провианта. Прячут крестьяне зерно, а то и жгут, а сами в леса бегут. И чуть шведы в леса те суются, сразу по темечку получают. И в-третьих, подтверждается то, что Кочубей от гетмана передал: Каролус надежду на подкрепление казаками да провиантом имеет. Однако покуда уверен, что возьмёт Смоленск до холодов, на землю Северскую не повернёт.

Стало быть, надобно лишить его сей надежды.

… Когда принесли весть, что полки князя Голицына побили генерала Рооса у Доброго, да не сидючи за укреплениями, а в открытом бою, у него самого затеплилась надежда. Русская армия наконец стала сражаться как надлежит. Если б заставить Каролуса поголодать зимой, то по весне и генеральную баталию учинять можно. А для того надобно обоз шведский перехватить. Сказывали, будто едва ползёт оный — телеги доверху снедью да воинскими припасами нагружены, да ещё с ними несметные стада скотов для прокормления солдат мясом. С эдаким обозом Каролус и зимовать сможет где пожелает, хоть в чистом поле. А того допустить никак не можно.

Оттого и велено всех без изъятия гонцов шведских перехватывать. Каролус не ведает, где Левенгаупт, а Левенгаупт не ведает, где Каролус. Зато Пётр Алексеевич достоверно ведает, где оба обретаются. А тут ещё и гетман вознамерился старшину, которая к союзу с Каролусом склонена, сдать. Видать, и впрямь за свою шкуру опасается, раз на такое пошёл. Что ж, так тому и быть. Пусть Алексашка с гетманом дела ведёт. Государю ныне недосуг, да и остыть покуда надобно. Не то сгоряча придавит старика — что едва из-за оного безвинных и верных мужей не погубил.

Что его всё-таки столь сильно напугало, коль он так мечется? Чего ещё не ведает государь российский?

2

В Батурине у меня дел прибавилось: организационная работа одинакова, что в восемнадцатом веке, что в двадцать первом. В отсутствие своих «генеральных», которых я распихал чуть ли не по всей Малороссии, приходилось самому, кряхтя и по-старчески охая, инспектировать провиантские магазины. Немного было радости считать, сколько там чего «пропало»: усушка-утруска, всё такое — знакомые дела, за века ничего не изменилось. Гневался ли я? Конечно, гневался. Мы оба на пару с Иваном Степанычем изволили неудовольствие выразить, с материально ответственного лица — батуринского обозного — даже штраф содрали за убыль. Но больше, конечно, было просто рабочих моментов, касаемых не только пополнения складов, но и подвоза боеприпасов. Ожидался ведь подход большого количества казаков, и под это дело самое то — затариться порохом разного сорта, свинцом и ядрами.

Крепость Батурина не внушала почтения. Может, во времена Богдана Хмельницкого она и была довольно крепкой, но сейчас Алексашка с тремя регулярными полками её вынесет к какой-то матери. В реальной истории вроде бы так и случилось — когда Мазепа поднял мятеж, а сам смылся, подставив доверившихся ему людей под удар. Сейчас наверняка будет иначе, ведь теперь действует совсем не Мазепа.

Кстати, чем ближе был срок, названный Меншиковым, тем зануднее были мысленные речи Ивана Степаныча. Мол, зря ты ему доверился, он тебя продаст, и всё такое прочее в том же тоне. Я осаживал гетмана: не мешай интригу плести, просто смотри, как ты сам мог поступить, чтоб орден Иуды не отхватить на старости лет. «Тебе, конечно, виднее — с высоты трёх столетий, — согласился гетман. — Большое тебе ведомо, а о малом забудешь — и всё к чёрту полетит. Что будешь делать без моих советов?»

Я не отвечал. Доступ к своей памяти он мне закрыть не мог при всём желании — а таковое имелось в избытке — стало быть, я вооружён знаниями и о малом. А большего от него и не требуется.

С иезуитом договорились о двадцати тысячах золотых — огромная сумма по нынешним временам. Хватит скупить всю старшину оптом и в розницу, благо, берут не сказать, чтоб дорого. При дворе Петра расценки выше, это гетман знал по личному опыту. Но на всё это нужно время. Пока отец Адам привезёт мне это золото, пока полковники со своими полками явятся, у меня здесь уже будет совсем другая обстановка. И тогда…

Тогда я посмотрю, что будет лучше — сразу скупить старшину, и замазать купленных в крови, вынудив убрать «упоротых» вроде Пилипа — либо столкнуть их лбами, спровоцировать гражданскую войну. Да, это будет страшно. И на совести моей ляжет огромное кровавое пятно. Но это лучше, чем прямое предательство. Кто-нибудь считал, скольких жизней стоила Малороссии присяга Мазепы Карлу? Кто скажет, сколько деревень вырезали или разорили дотла «союзники»-шведы? Кто ответит за жителей Красного Кута, которых Карл среди лютой зимы приказал выгнать в чистое поле и смотрел, как они замерзают?

Невелик я кулик, но вы, сволочи продажные, за них за всех ответите. «Вы» — потому что Мазепа здесь такой не один. Бог им судья, конечно, но я уж расстараюсь устроить им повестку в тот суд…

… Весть о сражении при Добром в районе Могилёва опередила Меншикова буквально на двое суток. Но этого мне хватило, чтобы раззвонить по всему Батурину о победе православных воинов и приготовить Данилычу торжественный приём. Вид я при этом имел самый что ни на есть нездоровый: возраст, охохо…

Глава 8

1

Сколько я ни изучал историю, ловил себя на одной мысли: многие деятели прошлого вполне бы прижились в нашем безумном двадцать первом веке. И не только потому, что натура человеческая мало изменилась со времён фараонов. Некоторые — к примеру, тот же Иван Степаныч — в моё время достаточно быстро свернули бы себе шею. А иные, наоборот, вписались бы в наши реалии без малейших проблем.

И один из таких «универсалов» сейчас находится передо мной. Одного обмена взглядами хватило, чтобы понять: споёмся.

Встречал я его в полном соответствии со стилем Мазепы: с помпой и подобострастием, граничащим с раболепием. Это вполне в духе эпохи, Меншиков и бровью не повёл, когда я рассыпался перед ним в верноподданических по отношению к Петру Алексеевичу заверениях. Но в его глазах нет, нет, да и читалась мысль: мол, не затягивай, я знаю, что всерьёз говорить желаешь.

— Слыхал я, недуги тебя одолели, Иван Степанович, — с натуральным сочувствием проговорил Алексашка, тщательно отслеживая мою мимику. — Печально сие, однако со мною двое лучших лекарей из числа тех, кому сам государь доверяет. Дозволишь ли им осмотреть тебя?

— Как же я посмею отказаться, коли его царское величество столь великую милость оказать соизволил? — я совершенно натурально кряхтел, как старый больной дед. — Годы — вот самый главный недуг мой, от коего ещё никто лекарства не измыслил. Но кто знает, может, те лекари и присоветуют, как страдания мои облегчить…  Однако ныне о делах надобно поговорить. Соизволишь ли разделить со мною трапезу, княже?

— Да уж не откажусь, Иван Степанович, — Меншиков окинул комнату быстрым, опытным взглядом. — Отошли челядь, о делах государевых говорить станем.

Один взмах рукой — и мы с ним остались наедине. За стол усаживались молча. Я больше не кряхтел по-старчески, а Меншиков больше не улыбался и не строил сочувственную физиономию.

— О чём говорить станешь, гетман? — негромко спросил он, пронзая меня острым, как шпага, взглядом. — Эпистолу твою я получил, и удивлён ею изрядно. Не могу представить, что должно было стрястись, чтобы ты, известный любитель славословий на три листа, уложился в пять строчек.

— Дела серьёзные, княже, — я взялся было за серебряную вилочку, чтобы наколоть кусочек мяса, но отложил. — Измена.

— Чья? — Меншиков подался вперёд.

— Ежели скажу, что моя, не поверишь.

— Поверю, — усмешка Данилыча была жёсткой и холодной. — Зная, скольких ты за свою жизнь продал — поверю безоговорочно. Отчего же передумал ты, Иван Степанович? Или живота лишиться опасаешься?

— Бери больше, княже, — я тоже перешёл на сугубо деловой тон. — Тебе наверняка ведомо, каково с ляхами Каролус обошёлся. Полагал я, дурень старый, будто ко мне иное отношение шведский король выкажет, однако ошибся. Потребовал он, ни много ни мало, отдать ему всё, чтоб он мог другу своему Лещинскому утешительный дар преподнести. Да чтоб казаков ему под начало, да все крепости сдать — с провиантом и припасами — а царские гарнизоны чтоб вырезал…  Нехай я сдохну, коли соглашусь на такое. Промеж нами всякое случалось, бывало и чубы друг другу драли, однако ж мы одной веры, одного корня. А тут воевать с вами под началом у лютеранина…  Не могу я так, княже.

— А страх у тебя на свиту, которая мать родную продаст и не поморщится, — понимающе кивнул Меншиков. — Натворил ты дел, гетман. Нешто думаешь, будто я за тебя сию кашу расхлёбывать стану?

— Кто говорит, будто тебе одному сие доверю? — я подпустил лёгкую язвительную нотку в голосе. — Сам заварил, самому и хлебать придётся. Но в одиночку не управлюсь. Оттого и помощи твоей прошу.

— Я, гетман, и пальцем не шевельну, покуда ты мне всё и всех не отдашь.

— Для того и позвал…

Коротко и сжато изложил ему суть дела: мол, швед ждёт от меня вассальной присяги, зимних квартир, провианта и подкреплений, да чтоб, как говорится, «уже вчера». Перечислил имена как самых прожжённых сторонников «евроинтеграции», так и колеблющихся, не преминув вспомнить и тех, кто на предательство не пойдёт. Изложил диспозицию — мол, со дня на день жду иезуита, что грамоты должен привезти для подписания и обнародования, а ксёндз в свою очередь ждёт, пока светлейший со своими полками уберётся из Батурина.

— На наше счастье, отослал я того, кого опасаюсь более всего, — сказал я. — Пилипа Орлика. Однако и он не сегодня — завтра должен тут появиться. Чую я, он не просто так около меня трётся.

— Что ж тут тайного-то — на твоё место метит, — пожал плечами Меншиков, тряхнув локонами модного парика, свисавшего, словно уши спаниеля, на воротник дорогого расшитого кафтана. — Годы твои и без того немалые, не дай Бог помрёшь, а присягу Каролусу должен кто-то приносить. Вот он и расстарается, ежели увидит, будто ты колебаться начал.

— Думаю, он уже подозрение имеет, — я понизил голос почти до шёпота. — Я-то к тебе известную персону отослал, обставив сие так, будто ту персону по моему приказу в лесу прибили и прикопали. Да только Пилип в сие не особо поверил. Полагаю, что он уже розыск учинил, да тела не нашёл. Письмо мне с дороги прислал — мол, спешу возвернуться к тебе, гетман, ранее указанного срока. Коль спешит, стало быть, подозревает. А коль подозревает, то по приезде вцепится в меня, будто пиявица, да всю кровь высосет…  От меня он опасение имеет, княже, не смогу я его удалить, не вызвав подозрений… иных персон. Ты — иное дело.

— Что ж мне его, давить, что ли? — такой оборот беседы даже поставил хитрого Алексашку в тупик: не ожидал. — Ну ты и сказанул, Иван Степанович. Да коли твои полковники прознают, как бы хуже от того не сделалось.

— Зачем же — давить? Я его тебе в свиту пристрою, — хмыкнул я. — За такой карьер, думаю, Пилип может и уцепиться — сведений, друзьям его полезных, он при тебе куда более получит, нежели при моей особе. А ты уж подумай, какими такими сведениями его кормить, чтоб… его друзья поступали к нашей выгоде.

Меншиков заулыбался.

— Хитёр ты, гетман, — сказал он. — Вроде бы правильные слова говоришь, а всё одно верится тебе с трудом. То ты на предательство пошёл, то передумал…  А ну как передумаешь снова? Что тогда?

— Тогда голову мне снимешь, — я пожал плечами: мол, куда денусь-то теперь. — Давай так: я тебе Пилипа отошлю, а ты ко мне своего человека приставишь. Можешь не одного, так даже лучше. Да чтоб не псы были бессмысленные, а самые ловкие и хитрые людишки из тех, кому доверяешь. А ежели какой полк в Батурине станет, считай, половина дела уже будет сделана. Опираясь на твою силу да на имя царское, я быстро порядок наведу.

— Я покуда не давал согласия входить в твои дела, гетман.

— А я, княже, покуда ещё главного тебе не поведал, — я наконец взялся нарезать мясо и накладывать в тарелку вместе с гарниром из овощей. — Сказывали верные люди, будто в Варшаве Каролусу некто передал много сундучков, невеликих, однако весьма тяжёлых. И с тех пор король шведский не скупится, когда надобно платить полновесной монетой. Больше, конечно, даром берёт, но ежели платит, то новенькими серебряными талерами либо золотыми французскими луидорами. И всё сие он за собою возит…  Было б добре, ежели б добраться до тех сундуков.

Меншиков, заслышав про деньги, действительно заинтересовался.

— Казна Каролуса может оказаться в наших руках едино лишь после того, как он полную конфузию потерпит, — задумчиво произнёс он, ещё не притронувшись к пище. — Да и то почти всё придётся государю отдать, иначе не можно. Иное дело, ежели с Каролусом какая нелепа приключится, да в землях гетманщины…  Здесь ты прав, Иван Степанович. И дело твоё весьма интересным кажется…  Сказал бы ты, будто тебя совесть заела — точно бы не поверил. Нет у тебя совести. А коли всё так, как ты говоришь — отчего бы не поверить? Дело — оно куда вернее, нежели слова…

— Давай тогда по чарочке — за него, за дело наше, — хмыкнул я, ухватившись за кувшинчик. — Вишнёвая наливочка, лучше всяких снадобий лекарских помогает…

«Говорил же — споёмся», — мысленно прокомментировал я происходящее, пока приятное тепло от выпитой чарочки растекалось по жилам.

«Ровно до той поры, пока золото делить не доведётся, — скептически заметил Мазепа, притаившийся в уголке моего сознания. — Иной раз простые казаки добычу дуванят, и то, бывает, за сабли хватаются, а тут царёв любимец. Сожрёт он тебя».

«Подавится. Думаешь, я не знаю, с кем имею дело?»

Иван Степаныч промолчал. Пусть считает, будто я как-то подстраховался, что-то эдакое придумал. Нет, ничего я не стал ради страховки писать, прятать или отсылать. Я — спринтер. Это до меня дошло буквально накануне приезда Меншикова. Как бы дело не обернулось, Мазепа не жилец. В известной мне истории он помер в Бендерах, будучи изгоем, без гроша за душой. Но даже если я смогу выкрутиться, избавиться от прошведской старшины и остаться верным Петру, самое большее, что мне светит — это либо геройская гибель в бою, либо инфаркт и похороны с почестями. Сердечко у гетмана и впрямь пошаливает, гипертония в наличии, да и семьдесят лет в восемнадцатом веке — это почти мафусаиловы годы, люди здесь редко заживаются до такого возраста. Какие могут быть страховки, если финал не за горами и заранее известен?

А тот…  мой оппонент с вокзала — он именно это имел в виду, когда говорил о безвыходной ситуации? Или речь шла о чём-то ещё?

2

С Алексашкой мы сговорились достаточно быстро. Деловой настрой и впрямь оказался самым верным в данной ситуации решением: здесь репутация Мазепы была мне в минус, потому выдавать свои истинные мотивы я не собирался. Это у него нет совести, а у меня она пока ещё есть. И не всё ли мне равно, что я буду говорить, чтобы добиться нужного результата? Это у Алексашки пусть голова болит, как провернуть нашу аферу и выйти сухим из воды. Если Пётр узнает, боюсь, одними синяками да шишками Данилыч не отделается. Я-то, в отличие от него, совершенно точно знаю, чего хочу.

… А ночью меня прихватило так, что я своими стонами и сдавленными криками переполошил джур и охрану. Очень кстати Меншиков лекарей привёз: оба немца тут же занялись мною. Кстати, врачи были и правда хорошие, диагноз поставили точно — грудная жаба. Стенокардия, то есть. Поили какими-то снадобьями, растирали грудь резко пахнущей настойкой, а затем прописали покой, то бишь никаких дел…  Ощущения, скажу честно, очень ниже среднего. Сердце реально очень сильно болело, я обливался холодным потом, а затем меня вовсе стошнило. Та наливочка оказалась совершенно лишней — в моём нынешнем возрасте и при такой напряжённой ситуации. Придётся о ней совсем забыть, если хочу довести своё дело до конца.

Если я не ошибаюсь, стенокардия — это «первый звоночек» инфаркта, который приближается с неотвратимостью встречного поезда в туннеле. Но в этой ситуации, помимо жирного минуса — болезни — имелся и не менее толстый плюс. Теперь что бы ни говорил Пилип, с места я не сдвинусь. Медицина запретила. А ведь он непременно попытается хоть тушкой, хоть чучелом, но вывезти меня из-под бдительного ока светлейшего.

Тот, кстати, разбуженный лекарями, немедля примчался меня проведать. И застал мою ясновельможность лежащим в постели — с крайне бледным видом.

— Не ко времени тебе хворать, Иван Степанович, — вздохнул Меншиков, присаживаясь на краешек постели. Лишних ушей здесь было через край, потому он изъяснялся так, чтобы посторонний человек ничего, кроме самого невинного разговора, не услышал. — Дел столько, что и здоровый загнётся, а делать их надобно…  Что ж, немцы при твоей персоне останутся, покуда на ноги не поставят. Да и я с тобой пока побуду, мало ли, чем ещё помочь смогу.

— Благодарствую за заботу, княже, — сказал я, задыхаясь, хотя приступ уже купировали и боль начала отступать. — Хвала Господу, твои немцы грамотны, лечить умеют. Нет, сегодня я ещё не помру.

— Добро, коли так. Ты лежи, гетман, не беспокойся. Я покуда государю послание составлю, твоё здоровье не тебе одному дорого…

Значит, пока я валяюсь, здесь будут квартировать три царских полка под командованием Данилыча. Вот и хорошо. «Евроинтеграторы» при таком раскладе затаятся, иезуит в Батурин при Меншикове со своими бумагами и золотом не сунется, а колеблющиеся примут сторону царя. Или я их не знаю. Тем более, что сам с каждым поговорю, когда они по очереди ко мне с пожеланиями здравия пойдут: профит из ситуации с болезнью надо будет выжимать до последней капли.

Главное — не сдохнуть раньше времени, это было бы обидно.

Глава 9

Взгляд со стороны

Орден Иисуса с первого дня своего существования подтверждал давно известную истину: имеющий глаза — увидит, имеющий уши — услышит. Именно они после фактической оккупации значительной части Польши взяли на себя роль разведки для короля шведов.

Была лишь одна загвоздка: король шведов не желал прислушиваться к мнению каких-то католиков. Иезуиты могли заваливать его письмами с ценнейшими сведениями о численности русских и саксонских войск, об их перемещении и путях снабжения, но король-лютеранин их просто не читал. Потому было принято решение прекратить портить бумагу, сосредоточившись на сборе сведений для собственного ордена. Если Карл Шведский желает быть слепцом — горе ему.

Однако отец Адам, в отличие от своих братьев по ордену, вполне сознательно принёс присягу шведскому монарху. Знали ли об этом прочие иезуиты? Кто-то наверняка знал, но пока фортуна сопутствует шведам, руководству ордена не сообщат. Зачем? Иезуиты славились ещё и тем, что всегда вовремя оказывались на нужной стороне — благодаря таким вот наполовину секретным действиям, вроде тех, что предпринимали некоторые польские братья. Лютеранское исповедание шведов этому нисколько не мешало. Напротив: чем сильнее одни еретики — лютеране — сцепятся с другими — православными, чем сильнее обескровят друг друга, тем лучше для святой матери церкви.

Ad majorem Dei gloriam — к вящей славе Господней. Для торжества единственной истинной церкви годятся любые способы. В конце концов, любой, кто не принадлежит к оной, обречён на погибель своей души, а значит, не вполне человек. А о каком христианском милосердии может идти речь, если дело касается двуногого скота?

Отец Адам сидел в крошечном селении в половине дня пути от Батурина — и последними словами костерил этих схизматиков. Ладно — гетман. Хоть он и тайно перешёл в истинную веру, но доверия к нему нет: слишком часто продавал и предавал. Но сейчас в гетманской столице находится этот проклятый Меншиков, да не один, а с тремя регулярными полками. И пока приближённый царя-схизматика сидит там, отец Адам не может без серьёзного риска сунуться в город.

А ведь король шведов ждёт — оформленной документально присяги гетмана, подтверждения готовности принять армию, подкреплений. Как это всё провернуть в присутствии Меншикова? А тут ещё верный человек, побывавший в Батурине, сообщил свежую новость: гетман заболел. Возможно, это притворная болезнь, кто его знает, но вполне может быть и настоящая…  Как же быть?

Лучше всего было бы встретиться с канцлером гетмана — Орликом. Тоже верный сын матери церкви, куда моложе и прагматичнее…  Не лучше ли было бы иметь дело с ним? Конечно же, не в обход Мазепы — это грозило расколом в казачьей верхушке и междоусобицей. Пока Малороссия нужна королю Карлу как база, там должно быть относительно спокойно. Однако на тот случай, если фортуна всё же оставит шведов, стоит устроить здесь большую драку — чтобы царю было чем заняться в ближайшие несколько лет. Сгодится и междоусобица…  Но что же делать прямо сейчас, когда королю нужны припасы?

Может быть, пустить слух, будто шведы идут сюда ускоренным маршем? Это вынудит Меншикова покинуть Батурин, а гетмана — действовать. Но это сработает, если русские не следят за ситуацией. А если следят, и Меншикову доложат, что никто сюда ускоренным маршем не идёт? Он сразу поймёт, что кто-то поблизости действует против русских, и может засесть в крепости со своими полками. Нет, нужно предпринять иное, не столь рискованное…

Немного подумав, отец Адам достал лист бумаги, придвинул письменный прибор и принялся составлять послание. Верный человек доставит бумаги по адресу, что бы ни случилось.

Если ложный марш шведов к Батурину не сработает, то наверняка сработает настоящий. Всё зависит от того, какие слова употребить и на кого при том сослаться. А гетманская печать…  В конце концов, документ важнее человека. Гетман давно выражал согласие, станет ли он возражать, ежели документ будет подписан без его личного присутствия, будет ли опротестовывать? Станет ли король Карл тщательно присматриваться, что там оттиснуто на цветном воске?..

1

В какой-то момент я засёк, что больше не вижу в своём окружении одного джуры и двух сердюков. А ведь раньше они торчали при мне почти круглосуточно, крайне редко выпуская из поля зрения. Про одного Иван Степаныч точно знал, что тот — человек иезуитов. На кого работали двое других, он не ведал, но я предполагал, что точно не на друзей. Да и были ли у Мазепы друзья? Может, когда-то и были, да только он их всех засунул подальше. Кого в не столь отдалённые места, а кого и на эшафот.

Иван Степаныч давно осознал, что я упрям, как ишак Ходжи Насреддина, и переубедить меня сладкими речами не получится. Потому он сменил тактику и начал всяко пугать. Мол, долго ли сможешь водить всех за нос? А что, мол, будет, когда истина откроется? Я мысленно посмеивался. Возражать не возражал, но в дискуссию на эти темы не вступал. Просто делал своё дело.

Я давно осознал, что иду по минному полю. Один неверный шаг — и «не повезло», как сапёру, в первый и последний раз в жизни. Причём, спасибо за это я должен сказать Ивану Степанычу, который эти самые мины либо сам заботливо раскладывал, либо тщательно взлелеял тех, кто с огромным удовольствием копал под гетмана целые сапёрные галереи. Казацкая старшина и раньше не отличалась дружелюбием с ближнему своему, а сейчас, когда Мазепа её основательно «причесал под себя», и вовсе превратилась в банку с пауками. Вот Ивана Сирка он боялся. И Петра боится. Карла, кстати, тоже сильно опасается, и пытается заразить меня своей коллекцией фобий. Но больше всего на свете он боится…  Да, вы угадали — своего ближайшего окружения. Того самого, прошедшего все возможные проверки на лояльность.

«Да пошёл ты к чёртовой бабушке со своими страхами! — наконец я не выдержал и высказался «на всю катушку». — Сам развёл гадюшник, теперь страхами своими пугаешь! Сиди где сидишь и молчи в тряпочку!»

«А не то? — насмешливо поинтересовался Иван Степаныч. — Что ты можешь мне сделать?»

«Если не хочешь узнать — не высовывайся».

Нам с ним действительно полегчало, лекарства немцев подействовали. Хоть врачи и предупреждали, чтобы я не дёргался и хотя бы несколько дней провёл в постели, всё же я решил сползти с кровати. Позвал джуру и велел нести одеяния: некогда, мол, валяться, дел по горло…  Я блефовал, отчаянно и нагло. Единственное, что реально мог сделать гетману — это довести его до гибели, геройской или позорной, не суть важно. И есть у меня подозрение, что Мазепа об этом догадывался. Только отсутствие стопроцентной уверенности, что мне от него никак не избавиться, заставляло его умолкать, когда я взрывался от гнева и начинал ругаться. Думаю, рано или поздно он всё поймёт, не дурак ведь. А может, и начнёт делать попытки перехватить контроль. Это не та личность, которая за здорово живёшь уступит собственное тело, я обязан быть настороже.

Мальчишка набрался храбрости и несмело пожурил старика-гетмана за то, что тот себя не бережёт.

— Не для кого мне себя беречь, сынку, — со вздохом сказал я. — А дела не ждут…  Что князь?

— Велел сказать ему, когда ты встать изволишь, — ответил джура. — Ещё велел спросить тебя, пане гетман, когда тебе угодно будет его видеть.

— Сей час и угодно, — я довольно достоверно изобразил усталое недовольство. — Зови князя. Чем скорее поговорим, тем скорее он уедет…

Джура тоже наверняка кому-то стучит, я уверен в этом свято — потому что в том же самом уверен и Иван Степаныч, который всю эту публику знает как облупленную. А я не должен выбиваться из роли — до поры, до времени.

2

На сей раз Алексашка вырядился по-походному — в кафтан военного покроя. Собственно, он и сам понимал, что загостился и пора бы держать курс на Петра Алексеевича. У него там на горизонте намечается сражение при Лесной, которое окончательно вынудит Карла к развороту на юга. И он явно что-то задумал относительно меня. Что-то, чего не ждут ни поляки, ни шведы, и чего наверняка не было в нашей истории.

— Доброго здоровья тебе, гетман, — войдя в горницу, он снял шляпу и изобразил учтивый поклон. — Лекари расстарались, за то их вознагражу…  Не оставишь ли при своей персоне кого из них?

— Ежели будет твоя милость, то и оставлю, — согласно кивнул я, отлично понимая, кому будут стучать те немцы. — И деньгами их не обижу, люди знающие…  А ты никак в дорогу собрался?

— Я ведь тебя токмо проведать прибыл, а не нахлебником сидеть, — заулыбался Меншиков. — Пора мне, государь ждёт. Только вчера письмо от него получил: пишет Пётр Алексеевич, чтоб я при первом же случае возвращался…  А ты, гетман, не рано ли на ноги поднялся? В твои-то годы…

— Мои годы все при мне, княже, — кисло усмехнулся я, потирая грудь против сердца: стенокардию купировали, но неприятные ощущения остались. — Чем далее, тем их больше станет. А дела не ждут. Даст Бог, управлюсь со сбором провианта, а там кого из молодых на своё место прочить стану. Пора и на покой.

В присутствии посторонних мы не могли открыто обсудить свой хитрый план, но Меншиков — калач тёртый, всё понимал с полуслова.

— Пилипа дождись, княже, цидулу с дороги прислал, будто завтра поутру в Батурине будет, — добавил я со значением. — Рекомендации от меня наилучшие, как бы он твоей правой рукою не сделался вскоре. И государю бы ты его представил. Полезнейший будет человек при нём. И кто знает, может, Пётр Алексеевич пожелает видеть его гетманом после меня.

Знавший подноготную вопроса, Иван Степаныч принялся беззвучно костерить меня последними словами, но я уже научился отстраняться от потока его сознания. Я же сейчас фактически сдал Орлика с потрохами. И не исключено, что Пилипу предстоит испытать на себе судьбу Кочубея — ту самую, от которой я Василя избавил. Уж кто, кто, а Орлик постарается при ставке государевой развернуться во всю ширь своей души. И переписку свою не оставит. Молод ещё, чтобы конспирацию соблюдать как положено, не научен горьким опытом.

И как изменится от этого ситуация в целом? Может, такое изменение и малость для истории, но лично для меня удаление Орлика — жирный плюс. Убрав его из окружения и перекинув в свиту Меншикова, я доставлю, конечно, немало головной боли Петру. Зато без «смотрящего» от иезуитов старшина начнёт склоняться ко мне. А уж я знаю, что им теперь говорить. Особенно если Алексашка поступит так, как должен.

— Доброе дело делаешь, гетман — и впрямь пусть сей молодец при государе опыта наберётся, да как время придёт — уж прости — вернётся в Батурин за булавою, — судя по мимике, так и есть, Меншиков понял меня правильно. — Да нехорошо такие знатные подарки брать, не отдарившись. Приметил я, будто казаков при тебе немного. Ежели Каролус явится, тебе и встретить его нечем будет…  Пусть один из пехотных полков в Батурине встанет, на защиту тебе, обывателям и в подмогу казакам.

— Старшина ворчать станет, — произнёс я.

— Чтоб старшине не ворчать, ей бы полки свои из куреней по зову гетмана скорее собирать, — напомнил Алексашка. — Ныне в Батурине провиантские магазины богатые, а кто их оберегает?.. То-то же. Покуда казаки не явятся, посидят здесь мои молодцы. Всё тебе спокойнее, гетман.

— Добро, княже, благодарствую за ласку, — я тоже дал понять, что в отдельной расшифровке сего манёвра не нуждаюсь. Один полк — немного, но если с умом за дело взяться, то кое-что интересное получится выкрутить. Особенно после Лесной.

… Мы расстались весьма довольными жизнью. Алексашка — тем, что фактически посадил меня за караул. Я — тем, что убрал от себя опасного человека и спрятался за штыки царских солдат. Вот теперь можно и за старшину приниматься. Пусть иезуит везёт золото, начну скупать их лояльность оптом и в розницу.

Если бы я знал, что гонец с грамотой, подписанной якобы мною собственноручно, уже едет к Карлу, то не был бы так благодушен. Точно так же я не знал, что иезуит не приедет. Но тогда я строил далеко идущие планы…

Глава 10

1

Если мои современники хотят получить представление о внутреннем мире людей этой эпохи, пусть сходят в соборы шестнадцатого — восемнадцатого веков. Только при «матушке Екатерине» они начали раздаваться вширь, словно пытаясь вместить в себя побольше молящихся. До того это были довольно тесные, хоть и зело вытянутые ввысь помещения, сплошь расписанные сюжетами из Священного Писания. Меня, человека мира интернета с его глобальным охватом, потрясала узость кругозора людей начала восемнадцатого века. Я испытывал самый настоящий информационный голод, и это при том, что гетман — должность, связанная с обширной перепиской. Однако о том, что творилось за пределами гетманщины, Иван Степанович Мазепа, человек весьма образованный по нынешним меркам, имел весьма странное представление. Он ещё более-менее сносно ориентировался в делах сопредельных держав, но о том, что происходило, к примеру, в той же Швеции, знал лишь по обрывочным письмам да сто раз перевранным слухам.

Тесный, узкий внутренний мир моего «реципиента» так контрастировал с привычным информационным морем двадцать первого столетия, что я натурально ощущал себя узником тюрьмы. И самое хреновое, что бежать из неё некуда. Эрудитов с энциклопедическим багажом знаний можно пересчитать по пальцам даже в Европе, да и там — своя специфика…  Самое интересное, что одним из таких эрудитов был Пётр Алексеевич, прошедший путь от полуграмотного подростка, едва умевшего производить простейшие арифметические действия, до одного из лучших инженеров современного мира.

А ведь рано или поздно мне предстоит с ним встретиться. Иван Степаныч, едва я его этой новостью обрадовал, взвыл так, что меня аж передёрнуло.

«Забудь о том! — восклицал перепуганный гетман. — Раскусит он тебя в единый миг!»

«Тебя же не раскусил», — возразил я.

«То я! А ты для него опосля бесед с Алексашкой что раскрытая книга!»

«Бог не выдаст — свинья не съест…  Умолкни, дай спокойно помолиться».

Тесная батуринская церковь тоже была деревянной, как и подавляющее большинство здешних строений. После неё и старинные соборы могли показаться огромными. Но я регулярно её посещал, причем не только потому, что так полагалось по местным обычаям. Раньше я не отличался особым рвением в вере, посещая церкви лишь тогда, когда того душа просила. Однако сейчас я чувствовал, что без поддержки, скажем так, высших сил мне этот воз не вывезти. Оттого молитва моя была искренней, хоть и не особенно каноничной.

Я просил не милостей, а вразумления. И капельку удачи. Судя по тому, что за новость тайно принёс после молебна верный сердюк, кто-то там наверху меня услышал.

— …  Слово есть к тебе, пане гетман, — шепнул он мне, когда я, отвесив последний поклон на выходе из церкви, надел шапку с меховым околышем и пером, приколотым к оной драгоценной брошью.

— Проводи меня, Дацько, что-то худо стало, — в голос повздыхал я, держась рукою за сердце. — Годы мои, годы…

Казак по прозвищу Незаймай был приближен мною недавно, заменив одного из тех, кого я рассовал по дальним крепостям под предлогом «быть там моими глазами и ушами». Самое интересное, что наслышан о нём я был задолго до того, как оказался… в прошлом. Он — предок моих старых знакомых, матери и сына, людей достойных. Если и пращур таков, то мне повезло обзавестись верным союзником. Гультяй, конечно, как и все тутошние казаки, но голова у него основательная, да и совесть в наличии. Не побежит продавать меня, хоть на ту сторону, хоть на эту — при условии, что и я не стану наглеть. А заметил я его к себе после весьма странной истории: Дацька обвинили, ни много ни мало, в работе на… поляков. Изучив, так сказать, материалы дела, я пришёл к выводу, что кое-кто — не будем тыкать пальцем — попросту решил подставить казака под петлю вместо себя. Ну, ну. Парня оправдал — что было нетрудно, так как он и впрямь был невиновен — к себе приблизил. Теперь не вижу в своём окружении никого преданнее.

— Сплетню худую сего дня слышал, пане гетман, — негромко сказал мне Дацько, едва мы оказались в «кабинете» — горнице с письменным столом — без лишних свидетелей. — Болтали, будто ты грамоту подписал о подданстве королю шведов.

— Ничего я не подписывал, — искренне удивился я. Кстати, это была чистая правда: никаких автографов ни под какими грамотами подобного содержания я точно не ставил.

— Знаю, пане гетман, оттого и удивился, — продолжал казак. — То ты недужным лежал, то князь у нас гостил, да и не было вокруг никого из вызувитов, чтоб такие паскудные грамоты тебе возить. А сплетня есть.

— Догадываюсь, кто мне такой… подарочек подкинул, — помрачнел я: видимо, иезуит решил действовать от моего имени. И ведь наверняка слух по Батурину запустили его люди — чтобы я не вздумал рыпнуться в сторону Петра, не искал его защиты. — Что ж, коли они мне такую подлость учинили, так и я без дела сидеть не стану…  Помоги мне за столом разместиться. Письмо напишу, да грамоту, на сей раз истинную, а не подложную.

… Я не отказал себе в удовольствии мысленно прочитать содержимое письма Ивану Степановичу и долго слушал, как он обзывал меня последними словами.

«Не жить нам после такого! — мысленно вопил он. — Думаешь за меншиковский полк спрятаться? Не выйдет! Только приблизишь то, от чего спастись хочешь, ведь казаки Батурин штурмовать станут! И шведы после той грамоты явятся!»

«Убавь звук, — странно, но сейчас я был на диво спокоен. — То есть ты в курсе, что грамота поддельная, но возражений не имеешь?»

«Я бы подписал! И печать приложил! И тебя бы удавил, коли б мог!»

«Охотно верю. Но сейчас рулить буду я. А ты, сукин сын, мне ещё спасибо потом скажешь — за то, что шкуру твою спас…»

После письма я «начертал» грамоту своей рукой, не доверяя писарям, подписался полной титулатурой Мазепы и приложил его печать…  Маловато за мною штыков и сабель, но я сижу в гетманской столице, в провиантских магазинах до фига всяких припасов, мои недруги разобщены или разбросаны по всей Малороссии, а настроения населения далеко не в пользу шведов и поляков. И если иезуиты решили ускорить события, то я тоже полон сюрпризов.

Тем более, что сегодня на календаре 28 сентября 1708 года по старому стилю. Именно сегодня, прямо сейчас, идёт битва при Лесной. При любых раскладах Левенгаупт потеряет половину своего корпуса и весь обоз. А значит, Карлу останется только одно: поворачивать на юг. Он-то наверняка поверит подложной грамоте и прежним обещаниям Мазепы. Но когда свой ход сделаю я, то и Пётр тоже ускорит события. Сюда, к Батурину, не один Алексашка явится, а вся армия. А что после утраты провианта сделает Карл? Правильно — помчится отбирать его у меня.

Не будет Полтавской баталии, а случится сражение при Батурине? Причём, значительно раньше?

Кто знает, может, именно так и должно было случиться. Ведь только измена Мазепы позволила шведам хозяйничать на гетманщине лишних три четверти года. А полковники…  Орлика я нейтрализовал, опасных рассредоточил по территории, а колеблющиеся не станут мне перечить — особенно когда узнают, что сюда идёт армия Петра.

Но курьера на север надобно отправить прямо сейчас. И доверить письмо я могу либо верному Дацьку, либо кому-то из царских офицеров. И чтоб передать то письмо через Дацька — не самому же к полковнику идти. Кстати, а ведь Меншиков мне подогнал ещё одну известную личность. Знаете, что за полк сейчас встал в Батурине и кто его полковник? Тверской пехотный. А командует им Алексей Келин. Тот самый, который не дал Карлу взять Полтаву. Этому можно верить на все двести процентов.

Везение? Не думаю. Скорее, воля Божия. Тем больше у меня решимости сделать шаг, после которого возврата не будет, во всяком случае, для Мазепы.

Взгляд со стороны

Этот чёртов папист лжёт. Бумага явно подложная: Карл прекрасно знал руку гетмана Мазепы, и как выглядит его печать, тоже был в курсе.

Иезуиты решили сыграть в свою любимую игру? А что будет, если проиграют?

Вот-вот должен подойти корпус Левенгаупта — с подкреплением и огромным, с трудом собранным в Польше обозом. Тогда шведская армия сможет снова навестить русских, но уже в окрестностях Смоленска, откуда пришлось отступить после той истории у деревни Раёвки. Славная была драка, королю шведов понравилось: русские едва ли не впервые показали себя достойным противником, а не толпой кое-как обученных новобранцев. Карл был бы совсем не прочь устроить генеральную баталию, но солдат следовало сперва как следует накормить. Сытый каролинер сражается лучше голодного, в этом король убедился на своём опыте.

Днём позднее до королевской ставки добрался чудом проскочивший мимо русских разъездов курьер. Новости были, прямо скажем, невесёлые: генерал Левенгаупт был вынужден уничтожить часть провианта и принял бой у деревни с наименованием Lesnaya. Об исходе сражения посланец не знал: его отправили в путь ещё до начала сражения. А ещё через пять дней король встречал своего генерала. Тот с огромным трудом сумел довести до головной армии лишь половину своего потрёпанного корпуса. Что же до обоза, то он был потерян полностью.

— Не стану кривить душой, заявляя, будто сие меня не огорчило, — признался Карл, видя, что верный Левенгаупт готов принять любую кару за свою неудачу. — Однако вы живы, и шесть тысяч славных солдат с вами. Это хорошо.

— Но что же будет есть наша армия? — сокрушался генерал.

— Как говорил Валленштейн, армия должна кормить себя сама. Именно этим мы и займёмся.

Что ж, поворот на юг напрашивался сам собой. Теперь уже неважно, настоящая грамота или поддельная. Насколько Карлу было ведомо, гетман Малороссии трусоват. Он не посмеет публично отрицать подлинность своей подписи, если вокруг его столицы встанет лагерем славная шведская армия.

— Мы идём на юг, господа, — произнёс король на совете. — Там нас ждут припасы, подкрепления и зимние квартиры. А весной, как следует отдохнув, мы покажем царю Петеру, кто здесь хозяин!

2

— …  Я, Иван Мазепа, Гетман и Кавалер с Войском Его Царского Величества Запорожским, пред Богом и людьми клятву верности Пресветлейшему и Державнейшему Великому Государю, Царю и Великому Князю Петру Алексеевичу, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцу подтверждаю! Яко и было писано ранее, обязуюсь без прекословия подчиняться Государю православному Петру Алексеевичу и никому более! А кто станет утверждать иное, будто бы иные грамоты мною писаны, тот противу Бога и Царя идёт, лжу свою распространяя! Яко поклялся в Переяславе гетман Богдан Хмельницкий руку Царя и Великого Князя Российского держать, тако же и я клянуся, что не сойду с сего пути! На том обещаюсь и целую святое Евангелие и Святый Животворящий Крест Господень!

Чего у Мазепы не отнять, так это способности громко, красиво и убедительно толкать речи перед публикой. И этим его умением я воспользовался на все сто процентов. Зачитав грамоту, я снял шапку, прилюдно перекрестился и поцеловал поданные главами батуринского священства евангелие в дорогом окладе и тяжёлый серебряный, богато украшенный крест.

Тишина на площади стояла такая, что муха пролети — услышат. Многие диву давались: что это на гетмана нашло, если он затеял ещё раз прилюдно подтверждать свою верность царю. Кто-то наверняка вспомнил поползшие по городу слушки, будто Иван Степаныч к шведам надумал перекинуться. В этом свете моя клятва выглядела уже логичнее: слухи надо было пресечь в зародыше. Но удивил я всех без исключения, даже полковника Келина, который тоже присутствовал при клятве. Ну не было времени с ним поговорить, что поделаешь. Зато теперь есть хороший повод побеседовать с глазу на глаз.

Признаюсь честно, это был чистой воды экспромт. Я про клятву. Полковник не дурак, сообразит, что что-то здесь нечисто, и сам придёт проситься на приём. И тогда…  Тогда я выдам ему ещё один экспромт, родившийся буквально только что, пока зачитывал свою грамоту.

Когда придут шведы — а они после моего фокуса точно явятся — Батурин нам с ним не удержать ни порознь, ни вместе. Надо уходить, уносить припасы, сколько сможем, а что не сможем уволочь, спалить нафиг. Я уже шепнул Дацьку, которому прочил должность обозного, чтобы готовил телеги и начинал вывозить провиант. Куда? А попробуйте догадаться. И если бы только Карла теперь стоило опасаться…  Нет, Батурин — плохое место для обороны, не удержим.

«Начинаю понимать, что ты задумал, — у меня в сознании раздался мысленный голос «реципиента». — Ох, Георгий, по какой тоненькой жёрдочке ты идёшь. Гляди, подломится под ногами».

«Кто не рискует, тот не побеждает, — ответил я. — Сделай одолжение, посиди пару часов молча. Разговор с полковником будет очень серьёзным».

Заварил я тут кашу. Несите большую ложку, буду расхлёбывать.

Глава 11

Взгляд со стороны.

… Два войска, стронувшись с места, двигались на юго-восток, параллельно друг другу. Обоим армиям на пятки наступал не враг, а сама природа, ведь осень на дворе. Даже тёплая малороссийская осень способна огорчить многотысячные колонны военных с обозами дождём и раскисшей дорогой, а затем внезапным похолоданием.

Впрочем, королю Карлу Шведскому было проще. Его без преувеличения железные каролинеры умели совершать быстрые марши в любую погоду. А утрата обоза Левенгауптом в какой-то степени даже упростила передвижение. Другое дело, что полуголодные люди и лошади сильно сбавили темп. Приходилось время от времени посылать провиантские команды, чтобы те реквизировали продовольствие у местных крестьян. Местные крестьяне, что неудивительно, этому противились — кто как мог — а это означало неизбежные стычки со шведами и, как следствие, печальные последствия для здешних жителей.

Слухи о том, что пришельцы из далёкой Скандинавии режут православное население, распространялись быстрее пожара. И вскоре провиантские команды стали натыкаться на крестьян, вооружённых уже не вилами, а дубинками и кистенями.

… Среди местных жителей волнами ходили разнообразные слухи. Но самым удручающим стала новость о том, что гетман Мазепа прилюдно поклялся в верности московскому царю, а прочие грамоты объявил подложными. Зная этого прощелыгу, Карл готов был поклясться, что к такому шагу его подтолкнуло наличие русского гарнизона в Батурине. На деле же гетман наверняка играет в какую-то свою игру, надеясь при помощи шведских штыков сделаться вассалом далёкой метрополии — чтобы пореже наезжали проверяющие. Карл дал себе зарок, что как раз в Батурин королевские инспекторы станут теперь наезжать вдвое чаще, чем в Бремен. Таких — себе на уме — вассалов, как малороссийский гетман, нужно держать в ежовых рукавицах, чтобы не возомнили о себе слишком много.

Оставалась самая малость — выбить русский гарнизон из Батурина. При наличии основного корпуса численностью более чем в четыре десятка тысяч воинов это представлялось блестящему молодому королю-полководцу несложной задачей.

1

«… А ты разведай, что говорят, и мне отпиши. Стерегтись я повинен, ибо оставленный князем гарнизон всё же сила. Вот ежели б ты пятьдесят тыщ казаков мне привёл, тогда иными словами можно было бы с ними говорить…»

Это не письмо — цидулка, то есть записочка. Верчусь, как уж на горячей сковородке. Меншикову пишу одно, Орлику другое, Станиславу Лещинскому третье, а разлюбезной Мотре и вовсе жалуюсь на засилье разбойников на дорогах. Мол, батьку твоего найти никак не могут, жалко старого друга Василя…  Короче, пока она там слёзы проливает, я всячески стараюсь держать её на расстоянии…  У Алексашки хватило ума спрятать Кочубея подальше, чтобы он точно не пересекался с Пилипом. А Пилип искренне уверен, что я его заслал в государеву ставку шпионить. Вот он и шпионит. Мне пишет, наверняка и иезуитам пишет. Надеюсь, Меншиков кормит его качественной дезой, чтобы загрузить геополитических противников работой. Ну, да Бог с ними. У меня нарисовалась огромная проблема: марширующее к Батурину шведское воинство. Карл явно опережает Петра, а по численности обе армии сейчас сопоставимы. Шведов ещё не подкосила зима, которая, если мне не изменяет память, в моей истории была на диво суровой. Настолько, что уложила в могилу немало привычных к холодам скандинавов. Их пока только преобиднейшим образом щёлкнули по носу у Раёвки и при Лесной. А неунывающий Карл и вовсе считает это досадной случайностью. Мол, я ещё всем кузькину мать покажу.

Ну, ну. Пётр идёт по его следам. Я тоже не сижу сложа руки: про казаков Орлику не просто так написал. Буду работать по принципу «Тот, кто нам мешает, нам же и поможет». И то же самое относится к королю Швеции. Он ведёт себя как последняя свинья, грех будет этим не воспользоваться. Собственно, я уже занялся рассылкой писем, где живописал зверства шведской солдатни по отношению к православным. Судя по тому, какие ответы начали поступать из городов Малороссии, меня услышали и поняли правильно. Даже Мазепа, и тот поутих, перестал пилить меня насчёт шведов и клятвы.

Сборы — дело хлопотное. Наплевав на хреновое самочувствие, самолично отдаю распоряжения, что и в каком порядке вывозить. Хорошо хоть небесная канцелярия смилостивилась, не посылает дождей, и по твёрдой дороге в сторону Полтавы выезжает обоз за обозом. Часть обывателей уже разъехалась по пригородам, надеясь пересидеть там явление шведов. Наивные люди. Я их, вообще-то, предупредил, ну да ладно, Бог им судья. Остальные ждут: я уже объявил, что припасы, кои не уместятся в гетманские обозы, смогут забрать все желающие, и на то у них будет немного времени.

Город велю поджигать, когда шведская армия покажется на горизонте. Не раньше. И займутся этим мои самые верные сердюки…  Думаете, у меня один Дацько в запасе? Я чуть ли не с первого дня шепнул казаку, чтоб он под себя команду подобрал, из числа моей личной гвардии. Там тоже те ещё кадры, ситуация не лучше, чем у Петра Алексеевича со стрельцами до 1692 года. Но я всё ещё тешу себя надеждой, что удастся обойтись без утра стрелецкой казни, потому как будущий условный Хованский — мой человек.

… Обоз за обозом выходили из Батурина, и при каждом команда казаков — для бережения. Я сделал акцент на вывозе боеприпасов, так как помнил, что в Полтаве они к моменту одноимённой баталии попросту закончились. Богатые мещане тоже массово покидали гетманскую столицу, да и некоторые обыватели средней руки тоже не стали ждать возможности затариться дармовым провиантом. Стороннему человеку могло показаться, что весь город решил внезапно съехать на другое место, и это была сущая правда. Я был уверен, что тайные гонцы с новостью об этом к шведам уже выехали. Но добрались ли? Алексашка обещал, что к королю и мышь не проскочит, и здесь я ему верю: в той истории он что-то в этом роде тоже устроил, да так, что Карл и Левенгаупт не знали, кто где находится. Потому об этом я волновался меньше всего. Беспокоило другое, из-за чего я стаканами глушил… нет, не наливочки — лекарские снадобья.

Дмитро Чечель, полковник батуринский. Ставленник Ивана Степановича и большой поклонник шведского короля. Вернувшись из командировки, в которую я его услал ещё летом, он обнаружил в подотчётном городе суету, отсутствие части своих казаков, смену доброй половины личного состава сердюков и Тверской пехотный полк в крепости. Схватившись за голову, Дмитро примчался, естественно, ко мне: ещё бы — все прежние планы идут коту под хвост. Успокоил его как мог, уверил, что планы не меняются, а вот это вот всё исключительно ради конспирации. А едва он показал спину, я вызвал Незаймая и велел прицепить к пану полковнику наружку. Не сомневался, что Чечель оную рано или поздно обнаружит и начнёт свою игру.

Именно этого я и ждал.

2

Гонца поймали солдаты, а не казаки. Набили морду, поскольку оказал сопротивление при задержании, скрутили и предъявили своему полковнику. А тот уже послал мне письмо, где выразил готовность сдать пойманного под мою ответственность. Естественно, я согласился.

И вот этот казак передо мной. «Фонари» под обоими глазами, нос расквашен, глядит волком. Все бумаги, кои были при нём, тоже доставили, и вот я сижу, перечитываю оные.

— Не верю я, Данило, что полковник не велел тебе ещё что-либо на словах присовокупить, не таков Дмитро, — со старческим кряхтением я разместился в кресле поудобнее. — Скажи мне, промеж нами то останется. Скажешь — и иди куда пожелаешь, держать не стану. Даже саблю с пистолями и коня велю тебе вернуть, и виру за ущерб заплачу.

— Полковник велел тебя стеречься, — хмуро ответствовал казак. — Говорил — змей ты хитростный и ядовитый, веры тебе нет.

— А коли побожусь и крест целовать стану — поверишь?

Данило засопел разбитым носом, но смолчал. Потому я достал богатый нательный крест, осенил себя крестным знамением и произнёс:

— Пред Богом обещаюсь, что верну тебе свободу и зброю, коли ты ныне расскажешь всё, что велел тебе полковник шведам на словах передать, — и, поцеловав распятие, снова упрятал его за ворот. — Ну, теперь что скажешь?

— Пан полковник велел передать, что ты царю конечно продался, — вот что значит сила крестоцелования в этой эпохе: сразу раскололся. — Просил челом бить, чтоб скорее король сюда шёл и с тобою разобрался.

— Видать, на моё место Дмитро нацелился…  Ну, ну, поглядим, кто кого…  Я тебе, Данило, слово крепкое дал и его сдержу. Но и ты поклянись, что тот же час покинешь Батурин и не станешь искать встречи с Чечелем и его присными, и ни письмом, ни на словах ему ничего передавать не будешь.

— Обещаюсь, — в глазах казака промелькнула странная искорка — недоверие пополам с надеждой. — И крест поцелую, коли велишь руки развязать…

Циничный двадцать первый век во мне подсказывал, что зря я его отпускаю. Как у Леонида Соловьева было — «Милосердие и Предосторожность»? То же твердил и Мазепа. И особой набожностью я не страдал никогда. Но с казаком Данилой я был предельно честен: велел вернуть ему оружие и живой транспорт, и ещё кошелёк вручил — «за обиду». Пусть едет на все четыре стороны, лишь бы Чечелю о том ведомо не было. А с Дмитром придётся лично переведаться. Амбиции у него что надо, хвалю: плох тот полковник, который не мечтает стать гетманом. Но лично мне это сейчас ни к чему, да и Мазепе тоже.

Здесь Дацько со своей командой будет очень кстати. Чечель — боевой офицер в полном расцвете сил, а я больной старик. Уж больно силы неравны, даже если вызвать его к себе.

3

— …  Оставил он у нас этот полк вместе с полковником — и что мне было делать, когда слухи пошли, а, Дмитро? — зачем применять грубую силу, когда есть красивый, убедительный голос. — Или надо было ждать, когда тот полковник меня за караул, а потом к царю отправил?

— Что ж вы меня не дождались, пане гетман? — хмуро вопрошал Чечель. — Уж я бы объяснил москалю, кто тут полковник.

— Не умеешь ты, Дмитро, ко всякой особе свой подход найти, — я покачал головой. — Гляди: я тому слово сказал, этому, и у меня кругом друзья, все мне доверяют. И царь, и король, и полковник московский. Лучшего из лучших — Пилипа — я в царскую ставку пристроил, самые верные сведения теперь оттуда имею. Один ты недоволен. Тебе что надобно — ныне саблей помахать, либо дело сделать?

— Дело, конечно, важнее, — согласился батуринский полковник.

— А коли так, то верь мне. Я знаю, как лучше то дело исправить, чтобы в должный час всё к нашей пользе обернулось.

Дмитро покосился на присутствовавших здесь Дацька и его ребят. Намёк с моей стороны он понял сразу: мол, умерь пыл и слушай. Но и прежней веры в нём поубавилось. Аргументы мои он принял, но следить теперь за мной будет, как я за ним слежу — в оба глаза.

Боюсь, он слишком прямолинеен и предан шведам, чтобы я мог полагаться на его добровольное молчание…

Чёрт побери, вот это — самое хреновое в моём нынешнем положении. Не ситуация, в которую, как в бутылку, залез Мазепа к моменту моего «подселения», а необходимость обеспечивать молчание иных персон любыми способами. В том числе и радикальными. Я совершенно не кровожаден, и до сих пор как-то удавалось отвертеться от реальных ликвидаций. Но теперь придётся брать грех на душу. Не возьму — Чечель казаков взбунтует, когда поймёт, что я его надул. Скольких жизней это будет стоить?

Дацко получил «немой» условный знак и едва заметно кивнул: всё понял, мол, сделаю. А значит, в ближайшие дни с полковником батуринским Дмитром Чечелем произойдёт какой-нибудь несчастный случай. Незаймая я давно проинструктировал, что такое ликвидация и чем она отличается от банального убийства.

Глава 12

1

Я догадывался, что рано или поздно что-то пойдёт не так. Причём, чем глубже я «увязал» в ситуации и чем ближе маячила развязка, тем выше была вероятность этого «не так». И вот первый тревожный звоночек.

По удручённому виду Дацька я сразу понял: операция «Ликвидация» сорвалась. Дело было лишь за подробностями, и казак как на духу оные поведал — естественно, с глазу на глаз. Да, недооценил я Чечеля. Думал, он попробует собрать на меня компромат и слить оный полковникам, чтобы устроить тут госпереворот, а за это время моя новая опора — Дацько и его группа — подготовят Дмитру небольшой сюрприз. Но тот поступил просто и незатейливо: глубокой ночью с несколькими верными ему казаками выскользнул из города и был таков. Направился он, что меня нисколько не удивило, к шведскому королю — жаловаться. И предлагать свою хорошую кандидатуру на место гетмана вместо плохого меня.

Ситуация — зашибись. Это всё равно, как если бы от Петра сбежал Михайла Голицын, командующий «гвардейской бригадой». Впрочем, под Нарвой что-то подобное и у него было, к шведам перебежал целый гвардейский полковник. Ну, вот и я сподобился «причаститься».

«А я тебе говорил — стерегись, — вылез со своим ценным мнением Иван Степаныч, пока я слушал слегка сбивчивый доклад Незаймая. — Теперь-то швед сюда скорее явится. Успеешь убежать?»

«Должен, — ответил я. — Ты тут такую замечательную команду собрал, что кроме гетмана единое казачье войско и возглавить будет некому».

«Думаешь, Пётр Алексеевич твою пропозицию примет?»

«Не уверен, что у него есть запасные варианты на этот счёт. А пока помолчи, буду думу думать — по поводу Чечеля и прочих».

— Нет здесь твоей вины, Дацько, — сказал я казаку, который завершил свой доклад и ждал реакции, возможно, негативной. — Хитрый чорт, выскочил. И сразу к Карлу на поклон…  Теперь понимаешь, отчего я за ним следить велел?

— Понимаю, пане гетман, — вздохнул Незаймай. — А теперь полк батуринский без полковника остался. Поставишь ли ты верного человека из старшины, или сам возглавишь?

— Сам и возглавлю, — казак подал неплохую идею, и я за неё уцепился. По-моему, Дацьку мой ответ понравился. — Не гляди, что гетман стар и недужен, я ещё им всем покажу…  Передай хлопцам, чтоб готовили полк к выступлению на Полтаву. Приказы полковникам я заготовил, отправишь, пусть туда же идут. И посыльного к Келину — ему здесь тоже делать нечего.

В самом деле, зачем в такой ситуации ставить «прокладку», если есть возможность самолично возглавить воинское соединение. Тем более, Чечель самых упоротых западников с собой забрал, остались либо верные, либо колеблющиеся. Только бы концы в процессе не отдать, сердечко-то о себе напоминает, несмотря на лекарские снадобья. Немцы всё меня в постель уложить стараются, а я на больничный права не имею.

Эвакуация гетманской столицы из Батурина в Полтаву вступала в завершающую стадию: моя ясновельможность во главе полка будет сопровождать обоз с архивом и казной, а Тверской пехотный и казачий полк Скоропадского пойдут в арьергарде. До шведов, как мне доносили, три дня пешего перехода скорым маршем, но он мог пустить вперёд своих драгун. Так что лучше иметь замыкающими опытных вояк, а не разленившихся на гетманских харчах столичных сердюков. Гвардия гвардии рознь. Вон, у Петра преображенцы и семёновцы — элитный спецназ, а у меня — элитные говнюки, которых влиятельная родня на тёплые места пристроила. Отсюда и настроения в их массах…  Ох, чую, начну зверствовать и устраивать им либо боевые крещения, либо чистки…

Но в любом случае вон из Батурина. Будем усиливать собой полтавский гарнизон, нечего давать Карлу лишние шансы, ведь, насколько я знал — от Ивана Степаныча и из донесений — сейчас в Полтаве даже своего полка нет. Устюжский, который должен его оборонять в будущем году, ещё марширует в составе армии Петра, Тверской вообще у меня под боком. Так что у меня выбора нет: нельзя оставить Карлу ни крошки провианта, ни батуринскую крепость, а в случае осады города слишком велик шанс, что он получит и то, и другое. А я — заточку под лопатку.

«Спасибо тебе огромное, Иван Степаныч, за отменную кадровую политику. Прямо какой-то серпентарий».

«Ты бы за иное меня благодарил, Георгий — что по сей день жив ещё. Что б ты без моих советов делал?»

«Копался бы в твоей памяти, как и с самого начала. Мимо, пень старый: в том, что я ещё жив и меня не раскололи, твоей заслуги нет».

Я не удивлялся его попыткам хоть тушкой, хоть чучелом, но получить влияние на меня. В его ситуации действовал бы в том же направлении. Может быть, несколько иначе, но я-то продукт информационного века. А он…  Такое ощущение, будто гетману до сих пор приходилось иметь дело исключительно с великовозрастными бесхитростными детьми. Ну, в крайнем случае, с Петром, который не дурак и не простак, но находится далеко и верит на слово. А я ему не верю. Даже когда Мазепа говорит правду, всё равно понимаю, что где-то здесь подвох. Что поделаешь, и с репутацией у него дела обстоят хреново, и личность сама по себе пакостная. Просто в ополяченной старшине выживают либо такие мрази, либо волки вроде Ивана Сирка.

Помню, кстати, памятник этому персонажу в городе Мерефе под Харьковом. И никто не возмущался. А ведь это ровно то же самое, что памятная табличка Маннергейму в Питере: Сирко Харьков осаждал, Мерефу пожёг и пограбил, ну и прочее, что полагалось в те времена. И потерпел от харьковчан самое крупное поражение в своей жизни. Это просто для справки. К слову, Дорошенко, с которым у него были тёрки, годом позднее сложил булаву и выехал в Хлынов — воеводствовать.

А на кого я могу положиться? Скоропадский — никакой. Пойдёт за любым, кто будет силён в данную конкретную минуту. Полуботок чересчур богат, пожалуй, богаче Мазепы, но уж больно норовист. Хотя и верен. Данило Апостол верен лично Ивану Степанычу, то есть мне, и будет держаться любого вектора, который я обозначу — пока за этим вектором сила, конечно же. Кочубей пока в секрете, его Меншиков спрятал до времени, а Искра таким авторитетом не пользуется. То есть выбор не особо приятный. Но есть у меня туз в рукаве, который я пока не доставал.

Если Алексашка исполнил мою просьбу, то сейчас в режиме секретности к Полтаве со всей возможной в эти времена скоростью приближается Семён Палий. Казак из простых, но ещё при жизни ставший легендой. Мазепа его оболгал, а Пётр, поверивший навету, отправил Семёна в Тобольск на поселение. А я письмо Алексашке тогда вручил: дескать, винюсь перед его царским величеством, что сам наветам поверил, а теперь во всём разобрался и слёзно прошу вернуть Палия. Чтоб, типа, самому перед ним извиниться и в чин полковничий возвести. Смотреть на меня после этого знаменитый казак будет косо, но, если повести себя правильно, не будет у нынешнего гетмана полковника вернее и надёжнее.

И тогда ещё поглядим, панове старшина, кто кого. Но сначала — Полтава.

Взгляд со стороны

— Он совершил худшее — предал доверие вашего величества, — явившийся к нему здешний полковник пел как соловей, но король никому из местной верхушки не верил изначально. Здесь явно имел место личный интерес, а решать чьи-то карьерные вопросы за свой счёт Карл Шведский не собирался. — Я здесь, перед вами, и готов вам служить, как и заверял ранее.

— А сколько у вашего превосходительства казаков под началом? — насмешливо поинтересовался швед, окинув взглядом свиту полковника. — Я полагаю, они все здесь, за вашей спиной?

— Мне будет довольно обратиться с воззванием к Сечи, чтобы под знамёна вашего величества встали пятьдесят тысяч отборных воинов! — запальчиво воскликнул полковник.

— Эти речи я уже слышал, — Карл отмахнулся от него, словно от назойливой мухи. — Ваши казаки интересуют меня лишь во вторую очередь. В первую — мне интересен ответ на вопрос, где находятся провиантские магазины.

— Гетман-изменник велел вывозить провиант в Полтаву, ваше величество. Однако ему не под силу вывезти всё из Батурина, и…

— Мне понятен смысл вашей речи, можете не продолжать, — король нетерпеливо прервал его. — Господа, мы немедля выступаем на Батурин.

2

Мы успели в последний момент.

Строго говоря, казаки стали поджигать городские строения и деревянную крепость, когда малоимущие обыватели ещё выносили со складов мешки с зерном и бочонки с вином. Кроме еды, там особо ничего и не оставалось, так как боеприпасы я приказал эвакуировать в первую очередь. Ну, и кормёжки тоже хватило, несколькими обозами вывезли много чего вкусного. А что вывезти не успевали, как и обещали отдали на откуп батуринцам. Те часа за три выволокли на себе едва ли не половину оставшегося. Но приказ есть приказ: едва шведы покажутся на горизонте — поджигать немедля.

Люди с мешками на спинах и в дымящихся свитах ещё выбегали из ворот крепости, когда она уже пылала вовсю. Сказать по правде, я был уверен, что кое-кто не успел выбраться, и оправдывать себя тем, что, мол, их предупреждали, не буду. Виновен. Знал, что иных людей жадность доводит до неоправданного риска. Не стоил лишний мешок крупы человеческой жизни, но уж больно крепок здесь сельский менталитет даже у мещан: за зерно готовы и в огонь сигануть…  Я это знал, и всё равно приказал дать горожанам время растащить часть продуктов, сколько успеют.

Кто-то да, сгорел. Но сотни людей получили шанс выжить этой зимой, которая по всем приметам обещала быть суровой. Хотя, это тоже не избавляет меня от греха.

А кто бросит в меня камень? Только я сам. И только потому, что я — человек другой эпохи. Для здешних-то всё норм.

— Едем, пане гетман, — Дацько, приодевшийся и получивший от меня в дар добрую саблю, выглядел теперь справным сердюком, и его парни окружали меня, не позволяя приблизиться никому враждебно настроенному. — Тут скоро будет слишком опасно.

Батурин горел. Горела гетманская столица, а сердце щемило у меня. Я был связан с этой землёй своими предками, кровью, которую они проливали за неё. И я был вынужден, отступая, сжигать город и оставшиеся припасы, чтобы они в канун зимы не достались шведам. На дворе уже ноябрь, и холода вот-вот вынудят захватчиков искать укрытия, тепла и хлеба насущного. Пусть ищут где угодно, хоть в маетках моих заклятых ближников, что не вняли письмам и засели ждать шведов по хатам. Может, к весне, когда голодные скандинавы проявят себя во всей красе, кто-то в разум и придёт. Если будет кому: Карлуша, как я слышал, не особенно церемонился даже со знатью.

Да, я поступил как циничный политик: верные землевладельцы и полковники придут под мою руку, а к сторонникам евроинтеграции явятся голодные шведы и интегрируют их по полной программе. Тем самым увеличивая число моих сторонников и уменьшая базу поддержки Карла. Да ещё холодная зима на носу. Это хорошо, когда противник — натуральный мудак, не понимающий специфики данной местности и населяющего её народа. Плохо, что часть этого самого народа верит здешним евроинтеграторам и тоже попадёт под раздачу. Но, к сожалению, евроиллюзии развеиваются именно так.

А какими словами меня материл Иван Степанович…  Я заслушался. Но ругался он не потому, что я оставил часть населения на растерзание шведам, а потому, что я руками Карла собирался уничтожить его собственную опору в малороссийском обществе. Всю ту конструкцию, которую он выстраивал двадцать лет и скрытно готовил к уходу под власть поляков, а с недавних пор и шведов, я развалю всего за одну зиму.

Взгляд со стороны

Значит, Полтава.

Пётр Алексеевич до сих пор не верил, что гетман совершил предательство, в коем тайно покаялся. А Алексашка в том мнении государя только укрепил. Так не предают.

Если верно то, что доносят из разъездов да верные люди из городов малороссийских, гетман намерен уйти под защиту стен Полтавы. Туда уже вывозят из Батурина всё, что могут, и туда же Иван Степанович призвал верных людей собирать свои полки и курени сечевые. Разумно, ведь Батурин ему не удержать, особливо теми силами, какими располагает. А Каролус…  На месте короля шведского государь тоже шёл бы к Полтаве. А разведка доносит, будто велел Каролус выступать…  на Батурин. Какой в том смысл, ежели гетман после себя там крошки не оставит? Пётр Алексеевич сего манёвра решительно не понимал.

Если только не призвал кто-то иной туда верных Каролусу казаков. Что ж, ежели так, то и государь российский тоже кое-что припас на такой случай.

— Всё, Алексашка, поиграли мы с Филиппом Орликом в загадки, и хватит с него, — сказал Пётр Алексеевич, велев своему ближнику остаться после военного совета на приватную беседу. — Не можно допустить, чтоб он и далее с иезуитами переписывался.

— Начинаем, мин херц? — поинтересовался Меншиков.

— Начинаем, Алексашка. Гонцов разошли. И чтоб земля под ногами у шведа горела.

Из-под Смоленска, где держал ныне Пётр Алексеевич ставку, вскоре поехали по дорогам Малороссии нарочитые глашатаи — верные казаки с царскими грамотами. И писано в тех грамотах было про измену батуринского полковника, коего шведский король против всякого закона объявил гетманом обеих сторон Днепра, и про верность гетмана Мазепы, и про то, что русский царь обещает за каждого пленного шведа по пяти рублей, а за мёртвого по три, и что подати после победы будут снижены в землях гетманщины…  И призывал царь православных подданных не оставлять шведам-лютеранам ни зёрнышка, чтобы прокормиться, ни полена, чтобы согреться.

Ну, а о том, чтобы в лесах Северской земли стихийно возникли и начали действовать партизанские отряды, шведы позаботились сами.

Глава 13

Взгляд со стороны

Карл Шведский прочитал послание уже в третий раз подряд. Он попросту не верил собственным глазам, и потому требовалось лишний раз убедиться, что он не пьян, не грезит и не спятил. Причём, одновременно.

— Рука гетмана, — он протянул письмо канцлеру Пиперу. — Его печать, его собственноручная подпись. Однако у меня сложилось впечатление, будто писано сие иным человеком. Ознакомьтесь, граф.

— Господи помилуй…  — Карл Пипер, прочитав письмо, предложенное его величеством для ознакомления, тоже не поверил собственным глазам. — Неужели его так переменило осознание того, что он сидит за прочными стенами и с большим гарнизоном?

— Как вы думаете, чего он хочет на самом деле?

— Полагаю, ваше величество, этот человек счёл ваше прежнее предложение… м-м-м… не слишком щедрым. Громкий титул и немного подвластной земли…  Вероятнее всего, он посчитал, что этого будет недостаточно.

— Я готов удвоить его личное состояние — сверх уже предложенного.

— Отписывая вам в таком тоне, словно он суверенный государь, гетман явно рассчитывает на нечто большее.

— Не слишком ли много он возжелал? — озлился король. — Кто он такой, чтобы ставить мне условия⁈

— Он по меньшей мере владетель этой страны, ваше величество.

— Я поставлю его на место!.. Но прежде отпишите этому наглецу, что я предлагаю ему полмиллиона талеров, титул и земли, с теми же правами, что и у герцога Курляндского.

— То есть, с единственным правом — служить вашему величеству? — усмехнулся Пипер.

— Я сказал — отпишите, — Карл вернул ему усмешку, изрядно разбавив её желчью. — Но не стоит в том письме упоминать, что я даю своё королевское слово. Зарвавшегося холопа следует крепко высечь.

1

— Как же вы его приложили, пане гетман, — смеялся Дацько, когда я читал ему своё сочинение на вольную тему. — Но ведь не уберётся он, не таков.

— А я и не думаю, что он повернёт назад, — я аккуратно свернул письмо и запечатал его по всем правилам дипломатической почты. — Скорее, напротив — озлится и примется разносить всё вокруг. Тем скорее под мою руку собираться станут, кто ещё не уразумел, с кем дело имеет.

«… Не должно Вашему Королевскому Величеству пятнать своё имя делами разбойными, что Вы изволите учинять в землях, подвластных моей гетманской булаве. Не холоп я Вашему Королевскому Величеству, а суверенный владетель. И пусть род мою древностью и знатностью уступает Вашему, однако пред Господом мы с Вашим Королевским Величеством суть равны в ответе за подвластные земли…  Ежели не изволит Ваше Королевское Величество покинуть гетманские владения по обе стороны Днепра, то объявлю я Вас и войско Ваше захватчиками и богохульниками, и пойду на Ваше Королевское Величество всею силою, какой располагаю…»

Я блефовал, как записной картёжник. Не было у меня достаточно сил под рукой, чтобы грозить Карлу. Но зато имелось в письме кое-что, чего он не сможет не заметить: я ни разу не помянул Петра как своего покровителя и защитника. Да, Карлуша начнёт бушевать и ломать всё, до чего сможет дотянуться. Но моё письмо он расценит…  да, совершенно верно: как послание самостийного господаря, который желает подороже продать эту самую самостийность. Ибо мало предложил, жмот эдакий.

Маеток и титул. Мазепа повёлся на эти погремушки, сочтя, что синица в руке дороже журавля в небе. А я рискую и ставлю на журавля — по крайней мере, Карлу так должно казаться. Что ж, отправляем гонца и ждём ответа.

Иван Степаныч в глубинах моего сознания бессильно молчал, глядя на то, как я повышаю ставки. Образно говоря, он за голову хватался бы, если бы мог. Но когда я отправил копию своего шедевра эпистолярии Алексашке, да ещё сопроводил своим комментарием, Мазепа не выдержал.

«Седалище треснет — на двух стульях сразу усидеть, — гневно заметил он. — Я и то не решился. А ты полез! Пожалел бы старика!»

«А чего тебя жалеть, урод? — ответил я, отправив гонца в ставку Петра. — Ужом изворачиваюсь, чтобы твои косяки успеть хоть немного выправить. Тебе вообще-то меньше года жизни осталось. Забыл?»

«Ты мне пенял убиенными, что от руки солдат Карла смерть приняли, а сам что творишь! Скольких он погубит уже по твоей милости?»

«Да уж поменьше, чем по твоей, я о том позабочусь…»

Сюрприз с Батурином для шведов получился удачный: они спешили, оторвались от своего тощего обоза ради скорого марша — и явились на безлюдное пожарище. Уставшие и голодные. Однако, в отличие от известной мне истории, где его хоть немного, но снабжал харчами Мазепа, пополнение провиантских запасов на зиму ему не светит от слова «вообще». Я тоже изрядный жмот. А зимушка, ещё раз напомню, ожидается холодная, проберёт до костей даже привычных к низким температурам скандинавов. Если на это наложится ещё и голод, я Карлу не завидую.

Здесь, в этой эпохе, не принято воевать зимой. Но шведский король из тех, кто идёт к своей цели напролом. Попав в отчаянное положение, он может закусить удила и открыть зимнюю кампанию хотя бы для того, чтобы банально не помереть с голоду. А призрак «костлявой с косой» я ему обеспечу.

Прямо сейчас писари штампуют копии моего воззвания, которое затем казаки везут по городам и весям, и зачитывают на площадях. Я призывал людей к тому же, к чему и Пётр: не оставлять шведам ни зёрнышка, ни сухой хворостины, а самим валить подальше с пути следования его армии, «ибо лютеранский король веру нашу поклялся искоренить, а людей православных извести». Мои слова легли в подготовленную самим Карлом почву. На фоне резни, которую шведские солдаты устроили в землях Белой Руси, в мой поклёп — про его клятву искоренить православие — поверили все без исключения.

Мазепа умел красиво и правдоподобно лгать. Грех было не воспользоваться его несомненным талантом.

И вот я держу в руках ответ шведского короля. Вернее, это не Карл писал. Покопавшись в памяти Ивана Степановича, узнал руку шведского канцлера, графа Пипера. Сухой деловой стиль, никаких словесных кудряшек и реверансов. Просто и тупо предлагает деньги. Много денег. Полмиллиона наличными — это баснословная сумма по тутошним меркам, не у всякого короля такие средства в распоряжении. У Карла, насколько я знал, есть два миллиона, и он вот так за здорово живёшь готов отдать мне четверть своей казны? Либо у него дела куда хуже, чем я думаю, либо он не собирается платить, но пытается меня спровоцировать на необдуманные действия.

«Полмиллиона! — ахнул Мазепа, когда я любезно пересказал ему содержанье письма. — Согласишься?»

«Нет, конечно».

«С чего бы? Такие деньги — истинно королевский дар».

«То-то и оно, что Карл никогда не был замечен в щедрости и раздаче подарков. И слову своему хозяин: захотел — дал, захотел — обратно взял. Сукин сын попросту проверяет, торгуюсь я или говорю серьёзно».

«Не вздумай сказать, будто ты всерьёз намерен на него войной идти. В жизни не поверю, что ты такой дурень».

«А кто сказал, что я войско против него поведу? Я здесь в осаду сяду, и пусть он Полтаву до китайской пасхи штурмует. Тот раз Келин с четырьмя тысячами солдат город несколько месяцев держал и отбился. Теперь у нас гарнизон вдвое больше, а припасов — втрое».

Я не стал сообщать Ивану Степанычу, что зимой Карлу всего Будищанского леса не хватит, чтобы обогреться, не говоря уже о приготовить пищу. А ещё не стал ему напоминать, что Пётр тоже не будет сидеть на зимних квартирах, если Карлуша начнёт активно действовать после прихода серьёзных холодов. Генерального сражения зимой, ясное дело, никто из них не даст, но осады и партизанские рейды будут в товарных количествах. А главные силы шведов я оттяну на себя.

Кажется, в тот раз Карл обиделся, когда в него дохлой кошкой со стены попали. Обещаю ему не менее увлекательные приключения под стенами Полтавы, когда он сюда явится.

Вот то-то и оно, что я не знаю, когда его шведское величество соизволит прийти. Всё изменилось.

2

Мои намерения активно поучаствовать в подготовке полтавской крепости к обороне полетели псу под хвост: накрыло новым приступом. И на этот раз оба лекаря добились своего, уложив меня в постель на две недели. Командование я передал двоим — Скоропадскому и Келину, возложив на первого организационные вопросы, а второму передав военную власть. Это не очень хорошо: не тот случай, когда две головы лучше. Но я знал, что Келин справится с подготовкой города к осаде, а Скоропадский управится со снабжением. Он хоть и глуховский полковник, но ему скорее должность генерального обозного подходила. И Незаймая я к нему в помощники определил, пусть парень поучится, а заодно присмотрит, чтобы у Ивана Ильича не возникло соблазнов заняться политической деятельностью. Даже подыхая от «грудной жабы», я обязан был контролировать своё окружение, иначе тут сразу начнутся всякие майданы и «чёрные рады». Ведь чем ближе Карл, тем больше будет желающих к нему перебежать.

Или я эту публику не знаю. В конце концов, я Мазепа или где?

А по прошествии двух недель со дня получения письма Пипера — кстати, не отвечал я намеренно, ссылаясь на болезнь и стараясь потянуть время — ударили морозы. Причём, сразу после сильнейшей метели температура ушла в минус настолько резко и сильно, что ночью я слышал, как лопались от лютого мороза стволы деревьев. Поутру выяснилось, что речка Полтавка, протекавшая по территории города, разом промёрзла до дна. Снега и вовсе по пояс навалило.

Нам здесь, в Полтаве, хорошо, дров запасли на год вперёд. Пётр Алексеевич, надеюсь, тоже приготовился к атаке генерала Мороза. А каково сейчас шведам? Распорядился, как немного потеплеет, посылать разъезды на разведку. Ждать этого пришлось дней пять, пока природа не смилостивилась. Разъезды, вернувшись в город спустя ещё десяток дней, принесли вполне ожидаемые новости: где-то в трёх дневных переходах от Полтавы они видели насмерть замёрзших шведов. Не на биваках тех смерть застигла — в разведке. Кто-то из хлопцев божился, будто видал шведа, замёрзшего вместе с лошадью и так и стоявшего конным монументом. Верилось, конечно, с трудом, но мало ли, может, парень и не сильно приврал.

И лишь когда лекари дозволили мне заниматься кабинетными делами, я соизволил написать ответ на письмо Пипера. После сражения с генералом Морозом, надеюсь, у Карла спеси поубавилось.

Взгляд со стороны.

Чудом уцелевшая крестьянская мазанка — здесь даже дома лепят из глины, палок и навоза, почти как в Германии — едва вмещала короля и офицеров его ставки. Впрочем, печь здесь неплохая, можно было не опасаться холода. Жаль только, что они сейчас доедают последние крохи провианта, стараясь растянуть их хотя бы ещё на недельку.

Хозяева мазанки благоразумно сбежали, сохранив свои жалкие жизни. Но они же вывезли и уничтожили почти всё съестное. Шведам повезло лишь наткнуться на плохо прикопанные мешки с зерном, которое тут же перемололи на муку ручными мельницами и напекли хлебных лепёшек. С учётом имеющихся в обозе припасов, впрочем, этого хватит и в самом деле на недельку, самое большее — на восемь-девять дней.

А что делать дальше, король не ведал.

Проклятый гетман прислал новое письмо. Жаловался на нездоровье, но при этом клялся, что будет стоять до конца за свои земли и привилегии. Но ведь король уже обещал Малороссию своему другу Лещинскому. Нет, если пересмотреть прежние планы, Станислав вряд ли посмеет обидеться, однако выглядеть это будет некрасиво. А Карл менее всего желал показаться в дурном свете.

— Следует ли и далее придерживаться прежнего плана, ваше величество? — спросил Пипер, зябко поёжившись под двумя плащами: он почему-то сильно мёрз даже рядом с печкой. — Гетман ясно даёт понять, что его интересуют не деньги, а власть и почести. Может быть, пообещать ему то, чего он желает, а затем…

— …  а затем шею ему свернуть, — буркнул Рёншельт. Он явился буквально несколько минут назад. Принёс бочонок хлебного вина — «для разогрева» — и уже успел хорошенько причаститься. — Мерзкий старикашка. Когда ваше величество соизволит взять ту крепость, куда он спрятался, словно мышь в нору, я ему выскажу всё, что думаю. И не только выскажу.

— Я полагаю, нам не стоит более писать этому двуличному человеку, — Карл произнёс последние слова с какой-то странной интонацией. — Но перо и бумагу мне всё же подайте. Писать следует иной персоне.

— Не сочтите за дерзость, ваше величество — кому именно вы соизволите отписать? — спросил Пипер. Хлебного вина он пить явно не желал, но поскольку чувствовал себя не лучшим образом, всё же протянул кружку и ему щедро плеснули из бочонка.

— Царю Петеру. Кажется, обоз, который господин Лейюнхувуд соизволил потерять, находится у него. Предложу ему выкупить наш провиант.

— Согласится ли он, ваше величество? — засомневались господа офицеры.

— Может и не согласиться, — король уже обмакнул кончик пера в чернильницу. — Но об этом сумасброде говорят много лестного. Кто знает, возможно, он желает сразиться со мной так же сильно, как я желаю сразиться с ним? Для этого мы нужны ему живыми.

Глава 14

Взгляд со стороны

И снова, читая письмо от гетмана, государь не верил собственным глазам. Не чудится ли ему то? Словно рукою Мазепы водит иная воля. Не в плену ли Иван Степанович? Но нет, Алексашка собственными глазами видел — гетман при полной свободе. И лекари о том же писали.

Будто подменили старика.

«… Ещё Твоему Царскому Величеству спешу доложить, что крепость Полтавскую беру на свой кошт и обещаюсь держать оную от шведов, покуда Твоё Царское Величество не соизволит прийти на подмогу. Заслужена слава Каролуса, однако же купно и его побить мочно…»

Чтобы Мазепа за свой кошт крепость содержал? Не припоминал за ним Пётр Алексеевич такой щедрости. Напротив, сребролюбив и златолюбив гетман, водится за ним подобный грех. И на сладкие речи падок. А тут и впрямь словно кто-то иной его личину надел.

— Прежде, чем совет собирать, сделай кое-что, — сказал он верному Меншикову, который молча ждал распоряжений. — Скажи секретарям, письмо от моего имени пусть составят. А отписать повинны, будто ранее весны я к Полтаве явиться не смогу — сил не довольно и провиант ещё не собран в полной мере. И порукою тому будет имя посланника.

— Филипку Орлика отправим? — хищно усмехнулся Алексашка. — Штоб его волки по дороге съели, устал уже следить за ним. Так и норовит нос сунуть куда не надо. Ручаюсь, он и письмо по пути вскроет.

— Ты делай, что сказано, — с нажимом проговорил государь. — Всё-то ты понял, токмо дурака из себя строишь. А как отъедет Филипп от лагеря, да с почётом, так и совет собирай. Чую я, гетман решил шведа голодом извести, а тот мне живым потребен. Слыхал — брат Каролус мне письмо прислал? Предлагает выкупить свой обоз.

— Не отдадим? — Алексашка то ли утверждал, то ли вопрос задал — не поймёшь.

— Отдадим, — усмехнулся Пётр Алексеевич, набивая трубку крепким табаком. — Хоть и не весь, но отдадим. И денег за то не возьмём. Однако писано в ответном послании будет, что тот провиант ему на дорожку до Польши даден.

— А коли не уйдёт?

— А коли не уйдёт, — государь прикурил от свечи, — тогда у Полтавы и встретимся. А мне надобен человек, который гетмана давно знает.

— Кочубей, — подсказал Меншиков. — По первому же твоему слову его сюда доставлю.

— С Кочубеем пока погоди, рано. Ты говорил, гетман Семёна Палия вызвал. Как скоро он будет здесь?

— Боюсь, мин херц, Палий сразу в Полтаву свернул, не доедет он к тебе.

— Ладно, давай Кочубея, коли так. Говорить с ним желаю с глазу на глаз…

1

Про Палия я раньше только легенды слышал. И то от деда — отец как-то мельком о нём вспомнил, да и забыл, не до того. Работа, семью кормить, всё такое. А я, предметно изучая историю, нашёл об этом казаке до обидного мало.

И вот он стоит передо мной. Точнее, перед гетманом Мазепой. Шапки не снял, глядит сурово — и я его понимаю.

Шапку снял я.

— Рад я, что Бог меня вразумил, не дал сделать собственную неправду окончательной и неисправимой, — сказал я — голосом Ивана Степаныча, но своими интонациями. — Прости меня, дурня старого, Семён. Прости, что изветчикам поверил. Когда правда открылась, немедля государю про сие отписал, чтоб волю тебе вернул.

И поклонился, несмотря на одышку. Краем уха слышал, как тихо зашептались позади меня казаки и стоявшие поодаль солдаты. Если у половины из них не возникла мысль, будто гетмана подменили, я готов покрошить в борщ и съесть собственную жалованную грамоту. А если половина этой половины не задалась вопросом, какую ещё каверзу задумал Мазепа, то в то же блюдо порежу орденскую Андрея Первозванного голубую муаровую ленту. Но Семён Палий — это живая легенда, и не поклониться ему, особенно в ситуации, которую Иван Степаныч благополучно создал своими руками, было бы неразумно. К слову, гетман с этим в кои-то веки согласился. Иногда и у него случались просветления.

— За такое не словами извиняются, — сурово проговорил казак, всё ещё сверля меня нехорошим взглядом.

— Знаю, Семён, — мне непросто было стоят на морозе с непокрытой головой, но я решил отыграть сцену до конца. — Мне уж немало годов, того гляди, завтрашнего рассвета не увижу. Оттого и покаяние моё. Пред Господом и государем уж покаялся, и даже Кочубей с Искрой меня простили. А для тебя и впрямь слов мало будет. Делам моим поверишь ли?

— Дела твои вижу, не слепой, — хмуро ответил Палий. — Да только от чистого ли сердца они, или в страхе Божием ты каяться вздумал?

— Все мы под Богом ходим. А коли сподобил Он меня уразуметь неправды свои и к покаянию обратиться, то так и стану делать, и с пути сего не сверну до смерти…  Назначаю тебя полковником полтавским, Семён. Командуй.

По моему знаку Дацько с поклоном вручил знаменитому казаку свиток и пернач, возводившие его разом в полковничий чин и во дворянство. А заодно — дорогую турецкую саблю, от меня лично в качестве небольшой компенсации за обиду. Своего полка у Палия не было и в скором времени не предвиделось, потому придётся ему покомандовать двумя полковниками — Скоропадским и Келиным. И если Алексей Степанович принял это как должное — гетману виднее, кому из своих пернач отдавать — то Иван Ильич явно затаил обиду. Ничего, это ненадолго, он отходчив. С него и Глухова хватит.

Семён — впервые за весь разговор — кривовато усмехнулся, подкинул пернач на широченной ладони…  и поднял его к небу в знак принятия власти. И моих извинений. Лишь тогда я надел шапку.

«Хитёр ты, Георгий, — внутри меня прорезался бестелесный голос Мазепы. — Хитёр, да слишком прям. Я Семёна удалил, чтоб он путь к булаве не заступал. А ты ему сам дорожку мостишь».

«Ну, ты же не собираешься жить вечно, — поддел его я. — Кого после себя оставишь? Орлика, который у иезуитов с руки кормится, или мямлю Скоропадского?»

«Уж лучше послушный, нежели строптивый. Как бы Пётр Алексеевич Семёну сам голову не снял — за его горячность».

«То уже их дело. А наша задача сейчас — удержать Полтаву…  Признавайся: планы крепости Карлу слил?»

«Было такое, — неохотно признался Мазепа, зная, что я имею полный доступ к его памяти. — Обо всех крепостях ему отписывал, и Пилип наверняка то же делал».

«А теперь давай думать, как при таких входящих данных будем Полтаву удерживать. Да, я и к тебе обращаюсь. Натворил — исправляй».

«Не буду, — последовал ожидаемый ответ. — Ты мне воли не даёшь, с чего я повинен тебе помогать?»

«Ну, как хочешь. У меня тут три полковника с боевым опытом, к ним за советом и обращусь…»

2

Палий приехал вовремя. Это поняли все без исключения, когда явились казаки с вестями о приближении хорошенько подмороженного каролинского воинства. Они столкнулись с разъездом шведских драгун, и естественно, с оными подрались. Сложно сказать, кто в той стычке вышел победителем: по меньшей мере трое казаков погибли, остальные получили ранения разной степени тяжести, но и шведы повернули назад не все. Очевидно, они в эту же самую минуту докладывают начальству о скоротечном бое с разъездом противника.

То есть Карл — в одном дневном переходе отсюда. Самое большее в двух. Время созывать военный совет. И тут чёрт принёс Орлика — с нижайшими заверениями в преданности и письмом от надёжи-государя. Причём, когда взламывал печать, увидел, что до меня сюда кто-то уже совал свой любопытный нос. Догадываюсь, кто. А значит, со стопроцентной вероятностью содержимое письма — последняя деза, которую подкинул Пилипу хитроумный Пётр Алексеевич. Вот только как теперь собирать военный совет и не пригласить туда генерального писаря? Орлик же мгновенно сольёт все данные своим кураторам из ордена, а те уже шведу на блюдечке их принесут. И я даже знаю, кого следует опасаться в плане открытия ворот в одну прекрасную безлунную ночь…  Да, одарил государь меня головной болью. Ладно. Включаю «режим Мазепы», может, и удастся сплавить Пилипа подальше, пока ворота города ещё не заперты.

— Худо, — покряхтел я, сворачивая письмо. — Худо, Пилип, придётся до весны ждать, покуда Пётр Алексеевич сюда с армией явится. А я стар и недужен…  Кому булава достанется?

— Ты нам всем как отец родной, пане гетман, — льстиво проговорил Пилип. — Любому доверься, не подведём.

— Это ты верно говоришь, Пилип. И ты мне словно родной…  Ох, была бы доченька, за тебя бы её без лишнего слова выдал. Да не судьба. Однако верю тебе, будто сыну…  И такое доверю, что никому иному в руки бы не отдал, — добавил я, понизив голос почти до шёпота.

Пилип навострил уши.

— Только скажи, пане гетман, всё сделаю, — так же тихо ответил он.

— Письмо надобно тайно свезти, — доверительно сказал я. — И таково то письмо, что кроме тебя доверить некому…  Карлу, королю шведскому, отпишу, что пойду на переговоры, ежели он со своей стороны согласен привилеи старшины соблюсти, не отдавать нас королю польскому.

— Ох, пане гетман, а я уж голову сломал, думая, для чего ты всё сие затеял, — судя по мимике, Орлик мне поверил. Вернее, Мазепе поверил — старому записному лгуну и интригану. — Собрать весь непотреб, что царю кланяться готов, под свою руку в Полтаву и разом сдать его величеству! Да за такой дар король не поскупится!

— Кто ещё понимает меня так же, как ты, Пилип…  — вздохнул я. — Кому я могу доверить такое, как не тебе? И кто ещё сможет убедить его величество прислушаться к моим словам, ежели не ты? Оттого путь к его величеству у тебя будет кружной, дабы в городе никто дурного не заподозрил. Скажу, будто к царю ты поехал с важными известиями. Далее ты знаешь, как к его величеству пробраться. А когда он тебе ответ даст, ты так же кругами вернёшься.

На том и порешили. Ничего необычного в этом Пилип, к моей удаче, не увидел: Иван Степаныч с ним и раньше такие кунштюки проделывал. А я рассчитывал, во-первых, удалить от себя ставленника иезуитов, а во-вторых, сбить темп шведского марша. Может, Карл задержится на денёк-другой, обдумывая вполне «вкусное» предложение, которое я изложу в письме? Но он такой, что может и наоборот — психануть и ломануться вперёд, невзирая ни на что. Шансов, как с тем крокодилом на лестничной площадке — пятьдесят на пятьдесят, то ли ломанётся, то ли нет. Но и ради небольшой вероятности задержать начало осады на пару дней я готов был рискнуть едва-едва заработанной репутацией кающегося грешника.

Конечно, я вручу Пилипу письмо в самый последний момент, перед его отъездом. Можно сказать, у ворот. А то мало ли, у него может возникнуть соблазн показать эпистолу тому же Семёну. Или Келину. Я же знаю, что за кадры подбирал, холил и лелеял Иван Степаныч. И отношения с ними должны быть соответствующими — то есть со всеми возможными предосторожностями.

Я тут еле-еле навёл относительный порядок в его гадючнике. И реликты «старого мира» типа Орлика мне ни к чему. Пилип в Полтаву уже не вернётся, я о том позабочусь.

Если бы я знал…  Если бы только знал, дурак, что натворил…

Глава 15

Взгляд со стороны

— Не вижу смысла в вашем дальнейшем присутствии при моей особе, — холодно проговорил король шведов. — Гетман предлагает торг, а я не согласен повышать цену, ибо не так велик приз, как он полагает.

— Гетман резонно считает, что дело не в Малороссии, ваше величество, — со всей возможной учтивостью ответил посол — явный иезуит, чтоб им провалиться. — Она — лишь ключ к завоеванию Московии и реорганизации сей страны по вашему усмотрению. Сделать вас господином полумира — это ли не тот приз, который стоит… некоторых первичных вложений? То, что нижайше просит гетман — сущая безделица по сравнению с тем, что вы получите взамен.

— Пока я получаю взамен лишь обещания, — фыркнул король.

— Так же, как и его ясновельможность, ваше величество.

— А вот дерзить мне не советую, господин посол, — теперь Карл озлился: что они себе позволяют, эти туземцы?

— Сие не дерзость, ваше величество, — посол снова склонился. — Гетман пока еще владетель сих земель по изволению царя московского, и так будет продолжаться, покуда он не принесет вам настоящую присягу. Он готов ее принести, если получит желаемое. Тогда то, чего желает ваше величество, сделается совершенно реальным.

Ведь он прав, этот иезуитский выкормыш. Без расквартирования и провианта эта зимовка для головной армии шведов может стать последней. Здешняя природа уже показала свои ледяные зубы: несколько сотен отменных воинов расстались с жизнью, просто замёрзнув насмерть. Но ведь сие не повод терпеть неподобающее поведение этого… посланника.

— Полагаю, предложение гетмана стоит обдумать, — демонстрируя недовольство, проговорил король. — Ступайте…  господин посол. Я сообщу вам о своём решении завтра.

«Я тоже умею играть в эти игры», — подумал он, провожая взглядом удалявшегося после положенных поклонов посланника. Он не верил ни папистам, ни схизматикам.

1

Ожидание приближающейся шведской армии — голодной и озябшей, как доносила военная разведка — не лучшим образом сказывалось на настроениях гарнизона и горожан. Последним мы всю торговлю под корень обломали со своей войной, в плюсе оказались только те, кто вовремя подсуетился и переключился на армейские поставки. А теперь и поставлять особо нечего, кроме изделий ремесленников: землевладельцы, имевшие в Полтаве свои дома, давно уже продали свой урожай и отвалили в маетки.

Впрочем, накануне визита шведов самые умные всё-таки перебрались обратно в город. Оно, знаете ли, как-то спокойнее, когда между тобой и вражеской армией — крепкие бревенчатые стены и несколько полков вооружённых до зубов вояк.

— …  А ещё, Дацько, скажи Максиму да Василю, чтоб особо следили за воротами и за провиантскими магазинами, — инструктировал я своего верного оруженосца — Незаймая. — Сам знаешь, что будет, коли вражина ворота шведу откроет в ночи. И коли склады нам спалят. Было б дело в Батурине, я б точно знал, что нам такое учинят. А тут — город незнакомый, да солдат царских тыщи четыре. Могут и поостеречься.

— Мы уж стараемся, пане гетман, глядим, — кивнул Дацько. — И полковник Палий того же опасался.

— Ты, ежели что, его держись.

— Полно вам, пане гетман, что вы всё о недобром…

— В мои годы — самое время о недобром всякий день помнить. А дело кому-то завершить надобно. Вот пусть Семён и завершит, ежели вдруг что…  Да, а Скоропадского с тайным приглядом не тревожь, помощи не проси: больно у него язык длинный. Надо будет совета спросить, а я его подать не смогу — иди к Келину. Он со шведом уж повоевал, знает его повадки…

Да, всё верно: у меня теперь под рукой не один Дацько, и даже не десяток его парней, а самая настоящая секретная служба. Плачу я им из собственного — то есть, Ивана Степаныча — кармана, и неплохо. Ребята из тех, кто не выпендривается, обвешиваясь дорогими цацками, потому от простых казаков отличаются только более добротной одеждой и дарёными мною дорогими саблями. Сердюки как сердюки, да только полномочия у них были особые. Постепенно они навербовали осведомителей и теперь регулярно снабжали меня данными из всех кругов здешнего общества. А я — избирательно, конечно — делился оными с Келиным и Палиём. Не обо всех тайных делишках им можно было знать.

А Скоропадскому я и правда вовсе ничего не сообщал. Ну его. Не по злобе, так по услужливой своей душе может разболтать. Пусть лучше организацией обороны занимается, это у него неплохо выходит.

… Шёл четвёртый день с момента отъезда Орлика из Полтавы, когда Семён на совете объявил, что не вернулись сразу два разъезда, посланных на северо-западное направление.

— Мыслю я, то швед идёт, — высказал предположение Келин. Я ему завидовал: что бы ни случилось, всегда одет «с иголочки», полковничий нагрудный знак до блеска начищен. — Разъезды далее, чем на день пути, от города не отдаляются, а стало быть, явится Каролус самое позднее послезавтра. А то и завтра к вечеру его знамёна увидим.

— У нас ко встрече всё готово, — сказал Палий. — А скажи, пане гетман, куда генеральный писарь твой поехал?

— К шведу, — едко усмехнулся я. — Поближе к тому, кто ему платит. Я его из города прибрал, чтоб он тут пакость какую не устроил. И есть у меня подозрение, что Пилип ранее шведа здесь объявится — мол, вернулся с добрыми вестями, пустите за ворота. Так вот, мой приказ: не пускать. А станет грозиться — пристрелить, как собаку.

Три полковника уставились на меня с нескрываемым удивлением.

— То ты его слушаешь, словно сына родного, то пристрелить приказываешь, — покачал головой Скоропадский. — Не пойму я тебя, пане гетман.

— И в самом деле, Иван Степанович, выглядит сие несколько странно, — согласно кивнул Келин.

— Не верите, что Пилип с иезуитами снюхался? Так я вам его письма показать могу, — ответил я, почти физически чувствуя на себе тяжёлый взгляд Семёна. — Сам едва из ума не вышел, когда прочёл. Сперва хотел зарубить сего пса, а после подумал, что пусть наш враг к нашей же пользе послужит. Нацарапал цидулку шведу, да и отправил Пилипа за ворота…  Мы Карла когда ждали? Третьего дня. А ныне обсуждаем, завтра он явится, либо послезавтра. Значит, получилась каверза моя. Лишние три дня для нас на вес золота.

— Хитёр ты, пане гетман, — покачал головой Палий. — Да только такие дела сообща решать треба.

— Так и будет, — ответил я, прямо глядя ему в глаза. — Теперь могу делать сие, не опасаясь — когда весь клубок змеиный вконец обезвредил.

— Сам же его и завёл.

— Сам завёл — сам и раздавил. Ты больно уж прям, Семён, тебя бы они враз сожрали. Да, собственно, и сожрали — по моей глупости. А я их хитростью взял.

— Ныне швед придёт — его тоже хитростью брать станешь?

— И этим тоже, коли в том нужда будет, — осадил его Келин. — Ты, Семён Филиппович, привык с честным врагом биться. А противу нас не токмо армия шведская идёт, при Каролусе иезуитов польских видели. Этих силой не одолеть, а вот хитростью — можно. Посему поступок господина гетмана я полностью одобряю. Самого опасного врага он из города удалил — того, кто мог бы тайно ворота шведу открыть и город позорно сдать.

— Как бы Орлик нам беды не сделал, — покачал головой Скоропадский. — Коли он предатель, так наверняка шведу и план крепости сдаст, и всё про гарнизон расскажет.

— Немного он Карлу дать может, — уверенно заявил я. — Укрепления мы переобустроили, пока он при ставке государевой обретался. А когда приехал, я ему не особенно позволял по сторонам глазеть, почитай, сразу отсюда сплавил.

— Ладно, то дело прошлое, — подытожил Семён, всё ещё сомневаясь в действенности моих методов. — Сядем в осаду и станем держаться, покуда государь с войском явится…  Остатние вести, что от него были, неделю назад с курьером пришли. Полагаю, следует удвоить разъезды на северную дорогу, чтоб встречь государевым гонцам, буде таковые случатся, выехали. А то ведь как ворота закроем, сразу вестям конец. Снова морозы ударят, так швед и через Ворсклу по льду переберётся, обложит нас со всех сторон.

— Обложит, — согласился я. — На то и осада. На то и головами своими рискуем, чтоб швед у нас под стенами застрял. А как тут его морозами прихватит, да с голоду животы подводить начнёт, тут государь с войском и явится. Но до того нам подраться предстоит всерьёз. Скажи, Алексей Степанович, легко ли шведа бить?

— Тяжело, — признался Келин. — Тяжело, но можно. Швед скалою держится, покуда над ним офицер стоит и команды отдаёт. А как офицера не станет, тут швед не знает, что делать, и бежит, коли его давят.

— Я сие запомню, — согласно кивнул Семён. — Тебе, Алексей Степанович, держать западную и южную стену. Тебе, Иван Ильич — северную и восточную. Тебе, пане гетман, как ты сам себе положил, следить за порядком в городе, чтоб никто подлости не учинил. А я послежу, чтоб всем было вдосталь еды и пороха со свинцом.

— Лекарей моих, немцев тех, в оборот возьми, — посоветовал я. — Пускай нашим коновалам покажут, каково там у них в европах раны лечат…

2

Шведская армия славилась скорыми маршами, но в этот раз Карл не спешил. Виной тому была оттепель, которая превратила дороги в ловушки для сколь угодно большого воинского контингента. А если учесть, что самая лёгкая пушка весит полтонны, я вполне понимаю шведского короля. Потому дымы от бивуаков «хувудармен» мы увидели лишь на рассвете того самого послезавтра, которое наступило после военного совета. И то — на горизонте, а значит, полноценного явления шведских полков раньше следующего утра мы не увидим.

И, как я и думал, именно сейчас под Покровскими воротами объявился Пилип Орлик. Завидев закрытые в ожидании осады створки, он начал выкрикивать караульных на стене: мол, свои, открывайте. Караульными там были казаки глуховского полка. Ребята дело своё знали туго, приказ «не пущать» получили, о чём приехавшему и объявили. Тот попытался давить авторитетом — мол, я вам не кто-нибудь, я генеральный писарь, второе лицо после гетмана! На что казаки скучно ответили, что генеральным писарем нынче Иван Скоропадский, а ты вообще иезуитский наймит, пошёл вон к своим хозяевам, псина. Пилип ожидаемо начал бушевать, грозиться и такое прочее. Караульные же, буквально исполняя полученный приказ, взвели курки и начали крикуна выцеливать…  Сообразив, что дело пахнет керосином, Орлик развернул коня и припустил назад.

«Продаст он тебя, — устало заявил мне бестелесный голос Ивана Степаныча. — Помяни моё слово».

«На другое я и не рассчитываю. Твоя школа».

«Лучше бы ты велел его в город пустить, и тут же на него цепи надел».

«Чтобы поутру мы в подвале ничего, кроме цепей, не нашли? Он же при тебе только тем и занимался, что разведсеть выстраивал. Я его агентуру хорошо проредил, раскидал, о ком точно знал, по всем мухосранскам. Но кое-кто наверняка остался. Ведь даже ты не знал всех его агентов».

«Тут твоя правда…  — согласился Мазепа. — Пригрел я змею…  Гляди, Георгий. Пилип ведь почитай всё обо мне знал. Как бы не удумал чего в отместку».

«Ему тоже придётся непросто, причём довольно скоро, — едко усмехнулся я. — А остальное я уж как-нибудь переживу. Хочу помахать саблей в Полтавской баталии…  напоследок».

«Гляди, — повторил Мазепа. — Хитёр ты, да как бы сам себя не перехитрил, в самом-то деле».

Взгляд со стороны

— Гетман предал вас, ваше величество. Он и меня предал…

— Безусловно, первое беспокоит вас менее, чем второе, — язвительно заметил король. — Что ж, отдаю гетману должное: он сумел-таки задержать меня до оттепели с её чёртовой распутицей и выиграл несколько дней. Теперь главный вопрос: для чего ему понадобились эти дни? Не знаете? А я догадываюсь: вероятнее всего, письмо царя, которое вы прочли в дороге и затем сообщили мне его содержимое, было подложным. Русская армия не собирается зимовать под Смоленском, она в скором времени будет здесь.

— Ваше величество предпримет меры, дабы…

— …  дабы сия встреча состоялась как можно скорее, — теперь голос Карла был почти весёлым. — Разбить царя Петера в генеральной баталии — вот что мне желательно, и он сам идёт мне навстречу. Но пока его здесь нет, я займусь гетманом…  Старый хитрец сумел меня обмануть, а это далеко не всякому удавалось.

— Если вашему величеству угодна моя скромная помощь в сём деле, я к вашим услугам.

— Хорошо. Ступайте к полковнику Чечелю, он введёт вас в курс дела…  Гёрдт! Созывайте совет!

Глава 16

Взгляд со стороны

— …  Иными словами, вы предлагаете мне пойти на гнусность.

— Я не вижу другого способа воздействия как на гетмана, так и на его окружение. Посудите сами, ваше величество, как будет он выглядеть в глазах собственных офицеров, если…

— …  если я соглашусь покрыть свое имя позором, — фыркнул король. — Я отнюдь не ангел, сударь, однако то, что вы предлагаете, не может быть применимо к знатным персонам.

— А я, ваше величество, не знаю другого способа обращения с местной знатью.

— В таком случае я не вижу вас среди претендентов на будущее управление этими землями и этой знатью. Ступайте и более не беспокойте меня… подобными фантазиями.

1

— Ох, и притащил же Каролус войска, — Келин обозревал окрестности города в подзорную трубу. — Передовые отряды уж палатки разбили, а арьергард ещё по дороге марширует. — Не менее пятидесяти тысяч солдат будет. Пушек маловато, а конницы многовато для осадного маневра, однако ж и пехоты достанет, чтобы нам докучать.

Я тоже вооружился подзорной трубой — кстати, весьма хреновой — и осматривал лагерь Карла на предмет отыскания знакомых рож. Ни на минуту не сомневался, что беглые Чечель и Орлик сейчас вертятся при ставке шведа: эти ребята поставили на его победу всё, а я, гад такой, весь кайф им обломал. Поэтому их единственный шанс не просто уцелеть, но сохранить власть и доходы — это играть за команду «тре крунур».

Нет, дорогие мои, здесь не хоккей. Здесь игра идёт по-крупному, а ставка — жизнь и свобода целой страны.

Я вам покажу, кто таков «гетман Мазепа»…

«Показывать», впрочем, пока доведётся молодым и сильным: после прогулки по городской куртине с инспектированием батарей и осмотром будущего театра военных действий меня опять прихватило. Лекари чуть ли не насильно затолкали меня в кровать, напоили снадобьями и велели спать. Надо отдать им должное: ребята своё дело знают. Несмотря на некоторые заскоки вроде модных нынче кровопусканий, во многом они применяют методы лечения, сходные с современными для меня. Во всяком случае, с «грудной жабой» они борются с переменным успехом. А переменный он в основном из-за того, что я всецело на стороне болячки: ни дня покоя…  Ну, да ладно. Всё равно я спринтер, и финишная черта уже близко.

Теперь переписка с «Большой землёй» сильно затруднена. Кажется, в том варианте использовали бомбы без пороха, чтобы перебрасываться письмами с Шереметевым. Но здесь пока Шереметева поблизости нет, и едва стукнет хороший мороз, шведы переберутся на левый берег Ворсклы и там окопаются. На наше счастье, река, взявшаяся было коркой льда, во время оттепели оттаяла. Скандинавы в ледяную воду не полезут точно, и рисковать на переправе в такую погоду не будут. Совсем другое дело случится, когда установится «мостик» на тот берег, который будет способен выдержать салазки с орудием.

«Вот тогда он тебе всё припомнит, — Иван Степаныч снова высунулся из глубин сознания и злорадно захихикал. — Если б мы с тобою не делили одно тело, я б даже порадовался».

«Ты и так радуешься каждой проблеме, — напомнил я. — Учти: сердечко у тебя действительно хреновое, загнал ты его на седьмом десятке. Гляди, чтоб мы с тобой раньше срока не померли».

«Негаразды ты сам не только ищешь, но и создаёшь, Георгий. Так что сам гляди».

И замолк сам, не стал дожидаться, пока я в тысяча какой-то раз грубо посоветую заткнуться. Плохой знак. Если этот старый урод радуется, значит, что-то у меня идёт не по плану.

Копание в его памяти ничего не дало: там не было ничего такого, из-за чего стоило беспокоиться. Ситуацию в городе господа офицеры держат под контролем. Проблема явно находилась вне городских стен, где-то в районе шведского лагеря. То есть там же, где и мои беглые полковники.

Теперь стоп: а что, собственно, они могут шведу предложить, кроме планов Полтавы и примерных прикидок по численности и оснащению гарнизона? И когда до меня, дурака, наконец-то дошло, что именно они скорее всего Карлу предложат, я мгновенно покрылся ледяным потом.

Не имея особой возможности воздействовать на меня военными или экономическими мерами, они могут попытаться ударить по мне — то есть, по Мазепе — лично. Его супруга умерла, дочка скончалась ещё в детстве, других близких родственников нет, друзей — тоже. Остаётся кто? Правильно: Мотря Кочубей…  Вот ведь не было печали…  Где она должна быть? Кажется, в Белой Церкви? И Орлик наверняка об этом знает…

О своих подозрениях я немедленно сообщил Ивану Степанычу.

«Что скажешь?» — спросил я.

«А что сказать…  Помочь ты ей не сможешь. Пропадёт она…  Ты ведь тоже не станешь разменивать крепость на бабу».

«То-от и оно, что просто не смогу. Сдать Полтаву — сдать кампанию».

«Значит, судьба у Мотри такая злая, что поделаешь…  Хотя, не верю я, что Карл решится на такое».

«Карл, может, и не решится. А те двое?»

«Вот те двое как раз могут…  Охохо, не подумали мы оба о такой каверзе, а стоило. Пилипа, раз уж до подобного довёл, надо было не гнать от стен, а пристрелить. У Чечеля без него ума бы не хватило заложника брать, а этот сообразит сразу…»

«А ты бы что сделал на моём месте?»

«Я бы на твоём месте вовсе не оказался, — Мазепа снова начал язвить. — Ладно: я бы торг со шведом устроил, коль Пилип ему такую идею подаст. Потяни время, может, и войско государево успеет подойти. На него теперь одна надежда…  Кто б мог подумать, что стану ждать его как избавителя…»

Я уже не стал язвить в ответ, напоминая, кто загнал гетмана в такую ситуацию, когда он просто не имел бы возможности предать. И так уже обсудили-переобсудили это сто раз. Вызвав Дацька, надиктовал ему — сам пера в руке удержать не мог от боли в грудине — записку для Семёна. Может, хоть у Палия получится лазутчика с письмом или устным посланием отправить, а там всё будет изложено — и о подходе шведской армии, и о проблемах, грозящих всем, в том числе и мне лично. Кочубей должен быть при царской ставке и, если ему сказать, что дочка в опасности, может, отец и расстарается, вывезет её оттуда.

Сам не знаю, почему я так разволновался, но хреново стало до такой степени, что лекари напоили меня сильнодействующим снотворным. Вырубило так качественно, что проснулся я только тридцать шесть часов спустя. К слову, лекарства сработали, мне и правда заметно полегчало.

2

Ситуация под стенами города особо не изменилась: как была плохой, так и осталась. Оттепель с дождями затянулась, и теперь лагерь шведов представлял собой стылое болото с чавкающей под ногами грязюкой. Ни о каких земляных работах во имя возведения осадных фортификаций и речи быть не могло: едва шведы пытались копнуть, как ямка тут же заплывала холоднючей водой. Потому скандинавы занимались только заготовкой дров — и то сырых — да попытками собрать хоть сколько-то провианта. Казаки ночью сходили на вылазку за стены, изловили парочку «языков». Шведы сообщили, будто добрая треть солдат от такой погоды ходят с кашлем и соплями, а из лекарств только чеснок и водка, и те через недельку к концу подойдут. Что ж, самая гриппозная пора в наших широтах, пускай эти викинги привыкают: им здесь ещё много лет жить, будучи в плену.

Собственно, глядя на шведские страдания, я начинал понимать, почему в эту эпоху зимой не воюют.

Приметы же указывали, что потепление на исходе, скоро должен был пойти снег. И как только верхний слой земли подмёрзнет, каролинеры примутся за копание шанцев и апрошей. Как там будет у них с установкой артиллерии, не возьмусь судить, но подозреваю, что хреново. Однако это тоже ненадолго, они обязательно найдут способ укрепить осадные батареи. Другое дело, что солдатики по ту сторону стены голодные, продрогшие и простуженные. Это не очень-то поднимает боевой дух, а уж когда температура упадёт ниже нуля, и вовсе небо с овчинку покажется, даже морозостойким скандинавам.

Я молился лишь о том, чтобы, если и мороз придёт, то недостаточно сильный для возникновения крепкого льда на Ворскле и её притоках. Иначе нам будет не смешно. И знаете, кажется, в небесной канцелярии меня услышали. Через пару дней морозик действительно заявился в гости — с непременным снегом и завывающим ветром. Жаль, термометра нет, чтобы измерить, однако по ощущениям где-то минус пять, не ниже. Шведы принялись усиленно жечь дрова — а для армии в полевых условиях топлива требовалось просто огромное количество. Насколько видели наблюдатели, провиантские команды у них не особенно преуспели в сборе харчей. Я бы даже сказал, совсем не преуспели. Ну, извините: первое, о чём я распорядился, приехав в Полтаву — это спрятать, вывезти в город или уничтожить всю еду. Селяне кто разбежался по округе, кто под защиту городских стен спрятался. И ещё — я не мог без слёз смотреть, как шведы надрываются, чуть ли не на руках перетаскивая со скоростью три метра в час тяжёлые осадные пушки. Подозреваю, что, когда их установят, жалеть придётся уже нас самих, но пока что каролинеры упорно боролись с природой.

Когда за стенами стали постепенно возникать выкопанные строго по Вобану траншеи, Келин велел своим бомбардирам спуститься в подвалы и слушать, не роют ли шведы сапу под стену. Предосторожность совершенно не лишняя. А я, немного оправившись, на пару с Дацьком занялся инструктажем и опросом лазутчиков. По свежевыпавшему снегу им было крайне неудобно ходить в вылазки, но ребята тёртые, справлялись как-то. То языка возьмут — у нас в подвале уже полтора десятка пленных шведов кантовалось — то высмотрят чего. А самые ловкие установили безличный канал переписки с «Большой землёй»: оставляли письма в дуплах условленных деревьев и через время забирали ответы. Главное, чтоб те были писаны знакомой рукой. И в последнем таком письме я получил три новости…  Начнём с хорошей? Итак, армия Петра в пяти дневных переходах отсюда, идут не торопясь, по пути к ним присоединяются новые полки, ещё и Самойлович с Полуботком казаков привели. А плохая…

Я был совершенно прав в своих подозрениях: Василь Кочубей всё же добрался до Белой Церкви и наведался к дочери, но дома её уже не было.

За ней приехали — с письмом, якобы от меня. А это означало, что поработал Пилип. Он-то мою руку знал, мог и подделать…

Прочитав это, я не сразу разглядел третью новость. А когда ознакомился с оной, то понял, что такое «безвыходное положение»: сообщили о том, что из Крыма двинулась орда, и она уже в трёх или четырёх днях конного марша отсюда.

Приехали. Значит, швед подсуетился, у него с татарами давно хорошие отношения установлены. Только их здесь и не хватало для полного счастья.

Глава 17

Взгляд со стороны

Всё подтверждалось.

Что именно стряслось, одному Богу ведомо, однако на месте гетмана явственно сидит кто-то иной. Не самозванец, точно: те, кто знал Ивана Степановича ранее, уверяют, что это он, а не другая персона. И всё же…  «Словно подменили», — сказал Кочубей, и Пётр Алексеевич вынужден был с ним согласиться.

Ещё можно было поверить, что Мазепа мог испугаться Божьего гнева и отречься от былых интриг в пользу правого дела. Но гетман никогда — никогда! — не признавал своих ошибок, тем более, прилюдно. А тот, кто сейчас действует его именем, мало того, что в грехах своих покаялся, так ещё и иезуитских конфидентов разными способами от себя отдалил. Да и оборона Полтавы за свой кошт…

Это не Мазепа. Но тогда вставал вопрос — кто? Друг или враг? Судя по его действиям, точно не неприятель.

Все вопросы должна решить личная встреча. Однако государь не торопился. Армия маршировала без спешки — дороги развезло. И полки Шереметева должны были подойти со дня на день, а с ними ещё обоз провиантский да пушкарский. У Каролуса, если верить последним донесениям Алексашки, никак не менее пятидесяти тысяч войска, зато провиант на исходе и холода вот-вот вновь нагрянут.

Интересы Отечества важнее собственного любопытства. Оттого и не спешил Пётр Алексеевич, хотя более всего на свете он сейчас желал разрешить загадку с гетманом. Пять дней, от силы — семь.

И сначала надобно генеральную баталию выиграть. Его шесть десятков тысяч войска против пяти десятков тысяч шведов? Научились ли наконец его солдаты воевать как надлежит? Лесная показала, что и шведа могут бить, когда захотят.

1

— Орда, значит…  — насупился Семён, когда я зачитал ему донесение нашей полевой разведки. — Тут одним шведам жрать нечего, а ещё татары со своими лошадьми явятся.

— Положим, часть лошадей они на мясо забьют, — сказал Скоропадский, тоже присутствовавший на совете. Как-никак, я его генеральным писарем вместо Орлика назначил. — А далее что? Татары на стену не полезут.

— Орда противу армии государя идёт, — авторитетно заметил Келин. — С татарами я не знался, однако ж они все конные, а значит собираются атаковать Петра Алексеевича на переправах или за ними. И припасы наши их привлекают, без оных им живыми в Крым не вернуться.

— Ясное дело — татары должны будут атаковать государя, не позволяя снять осаду, а сам Карл станет город штурмовать, — сказал я. — Купно они и рассчитывают нас одолеть…  Соглядатаи наши пишут, будто орды под двадцать тысяч сабель будет. Ежели не рассыплются по землям гетманским в поисках ясыря, то все они скоро здесь будут.

Ещё я подумал, что, если татарва идёт в таком количестве, значит, у них там, южнее пятидесятой параллели, дождей пока нет. Или достаточно мало, чтобы конная орда могла пройти, не увязнув по уши. Но в паре дневных переходов отсюда они гарантированно попадут в полосу непролазной распутицы, а хилая осенняя «зелёнка» вообще сойдёт на нет. И тогда начнётся гонка: кто подойдёт первым — хан или царь.

— Знает ли государь о подходе орды? — спросил Келин.

— Донесение должны были переслать также и ему, — важно ответствовал Скоропадский.

— А коли что с курьером случилось? Надобно передать ещё.

— Дело говоришь, Алексей Степанович, — кивнул я, подумав о том же. — Лучших казаков пошлю, чтоб предупредить Петра Алексеевича о подходе орды.

На том и порешили. Все разошлись — кроме Келина, который, сославшись на решение некоего приватного дела, остался в комнате.

— Что сказать хотел, Алексей Степанович? — поинтересовался я, всем видом демонстрируя усталость.

— Стало мне ведомо, будто госпожа Кочубей в опасности, — негромко сказал полковник. — Надобна ли помощь моя в сём деле?

— Чем же ты мне помочь сможешь, друже? — горько усмехнулся я. — Я, старый дурень, во всём виновен. Кашу сам заварил, сам и расхлёбывать стану.

— Среди моих солдат есть довольно ловкие, чтоб госпожу Кочубей выкрасть, коли она явится в шведском лагере.

— Спасибо тебе, Алексей Степанович, — я слабо верил в возможности его солдат на поприще тайных военных операций, но шанс в один процент — это всё равно больше нуля. — Поглядим, точно ли она там явится, и ежели да, то что Карл скажет. Положимся на мой язык: постараюсь его заболтать, потяну время. А там, глядишь, и государь с армией подойдёт.

— Как вам будет угодно, гетман, однако ж сделайте милость, держите в уме моё предложение…

Кивнул. А что мне ещё оставалось делать? У него далеко не спецназ, это я знал точно. Ребята стойкие в обороне, дело своё знают, но вот точечными операциями по похищению нужных людей здесь особо не балуются. Не благородно. А значит, придётся мне включить «режим Мазепы» на всю катушку…

Взгляд со стороны

Короля буквально трясло от ярости.

— Вы изволили ослушаться меня! — рявкнул он, словно на провинившегося фельдфебеля.

— Ваше величество изволили высказать неудовольствие по поводу применения столь недостойных методов к знатным персонам, — льстиво улыбаясь и кланяясь, ответил бывший генеральный писарь. — Однако осмелюсь заметить, что если господин гетман и относится к ясновельможным, то означенная дама принадлежит к благородному сословию лишь отчасти, благодаря заслугам своего отца. О природном шляхетстве говорить здесь не приходится.

— Вы лжёте, — заявил король. — Не смейте более показываться мне на глаза!

— Но что делать с дамой и её свитой, ваше величество? — поинтересовался Рёншельт. — Отправить обратно?

— Насколько многочисленна её свита?

— Две служанки, ваше величество.

— Трёх женщин в лагере я как-нибудь переживу…  Распорядитесь, чтобы даму устроили в отдельной палатке, со всем приличествующим её званию уважением. Письмо гетману я сам составлю, раз уж выпал такой случай…  И чтобы этих двух господ не допускали ко мне — до особого распоряжения! — король не слишком-то вежливо ткнул пальцем в сторону Орлика и Чечеля…

— …  Чёрт бы его взял, этого короля вместе с его принципами, — прошипел Пилип, едва солдаты ещё менее учтиво, нежели Карл, выпроводили их за пределы королевской палатки. — Еретик и безумец.

— Говори тише, Пилип, услышат.

— А и услышат — что с того? Всё равно не поймут…  Ну, Дмитро, коли король не желает воздействовать на гетмана, нам самим придётся этим заняться. Я ему…  Я его!.. Он у меня кровавыми слезами плакать будет! На коленях ползать и молить о смерти! Узнает он, что такое — оскорбить Пилипа Орлика!

2

Шведский барабанщик, оскальзываясь на обледенелой земле, подошёл под стену, простучал шамад и водрузил письмо на шляпу — словом, подал все принятые в этой эпохе сигналы, что принёс послание. Солдата впустили за ворота, даже налили пива, а покуда караульные пытались его разговорить, эпистолу передали нам — командованию крепости.

Тут было над чем подумать: Карл Двенадцатый в самых изысканных выражениях предлагал нам почетную сдачу — то есть выход гарнизона и всех желающих из числа обывателей под развернутыми знаменами, при оружии и под маршевую музыку. Обещал разрешить взять с собой столько продовольствия, сколько солдаты и мирняк смогут унести на себе, а прочее предлагал оставить в городе на складах без порчи. Взамен он брал на себя обязательства беспрепятственно пропустить колонну в любую сторону, в какую нам угодно будет выйти, а также — да, я ждал этого — вернуть мне госпожу Кочубей, которая находится при королевской ставке в качестве почетной гостьи.

Записка от Мотри, кстати, прилагалась — чтобы не было сомнений, что она действительно у него.

Я невольно поёжился, когда господа офицеры устремили на меня взгляды: мол, что скажешь, гетман?

— Как ни горьки сии слова, однако я обязан их произнести, — тут я нисколько не играл — и правда был подавлен. — О сдаче города не может быть и речи. Отдадим шведу Полтаву — война затянется, и одному Богу ведомо, скольких усилий и жизней она будет стоить. Как ни дорога мне Мотря, однако не смогу я вашими головами за её голову заплатить.

— Ежели гетману будет угодно, я и в самом деле мог бы отрядить ловких солдат в вылазку, дабы помогли они госпоже Кочубей обрести волю, — напомнил Келин.

— Погоди с этим, Алексей Степанович, — ответил я. — Сперва отвечу шведу, а там поглядим, каково он мои слова воспримет.

— Снова попытаешься его обмануть? — хмыкнул Семён.

— Раньше выходило, отчего бы теперь не попробовать? Дай мне перо и бумагу, Дацько, нынче же и ответ составлю…

«… Спешу уведомить Ваше Величество, что стены Полтавские довольно крепки, гарнизон силён и решимости полон, а провианта тако же вдосталь, чтоб мы могли в городе полный год обретаться, покуда Ваше Величество изволит нам осаду чинить. Почтём за честь с Вашим Величеством сразиться, и пусть судьба наша будет в руке Божией. Что же до госпожи Кочубей, то ежели она ваша гостья, пусть идёт куда пожелает. А ежели не отпустит её Ваше Величество, то не гостья она, а пленница, и сие есть урон для чести Вашего Величества, коего допустить никак не можно…»

Было у меня подозрение, что насчёт урона для чести Карл и сам всё прекрасно понимал. Оставалось узнать, насколько ему понравилась инициатива Орлика, и не был ли швед сам инициатором киднеппинга. Если да, то это очень плохо. А если нет, то есть шанс ещё немного потянуть время, сыграв на упомянутом уроне для чести. Примерно эти же соображения я высокому собранию и озвучил.

— Как бы не озлился Каролус…  — с сомнением протянул Келин.

— А и озлится, не станет же он женщине голову с плеч снимать, — вздохнул я, чувствуя слабое, но нехорошее покалывание под лопаткой. — Я тогда гроша ломаного не дам за послушание его солдат. Ибо ежели король воровские дела творит, то войско за ним повторять начнёт. И что тогда с оным станется, Бог весть…  Слыхал я, как после афронта под Лесной шведские солдаты презрели приказы командиров, забрались в обоз, выбили днища у бочек с хлебным вином и напились. Едва их в повиновение удалось ввести. А то ли ещё будет — когда с голоду животы к спине липнут…  Согласны ли с письмом, господа мои? Коли согласны, то запечатаю и гонцу отдать велю.

Скоропадский предлагал значительно смягчить тон, но его никто не поддержал: это осада, а не дипломатическая переписка, куртуазии должно быть в меру. В итоге шведский барабанщик, слегка перебравший с пивом и оттого весёлый, отправился обратно, неся в кармане наш ответ. А я подозвал верного Дацька.

— Что он хоть наплёл нашим караульным? — спросил я.

— Сказали, будто швед бахвалился, что они нас с одного штурма возьмут, — хмыкнул казак.

— Они всегда бахвалятся. А что ещё сказывал?

— Более ничего не говорил.

— Значит, велено ему было рот на замке держать, иначе б проговорился…  Ладно, Дацько, скажи хлопцам, чтоб глядели в оба, покуда господа полковники к отражению штурма готовятся. Орда придёт, шведы конины наедятся и полезут. А тут и людишки Пилиповы, коих я проглядел, голову и поднимут…

Ещё меня не оставляло ощущение, что где-то мы в своих расчётах крепко промахнулись. Что-то было не так, неправильно. Но что? Этого не знал ни я, ни бестелесный глас Ивана Степаныча.

Надо было, как говорили у меня на работе, «с этой мыслью переспать». А там, глядишь, и озарение придёт. Лишь бы это случилось не слишком поздно.

Глава 18

1

Приближение чего-то крайне хренового мы с Иваном Степановичем почуяли одновременно. Это, кстати, тоже нехороший знак: не хватало ещё сродниться со старым мерзавцем, а там и до сопереживания недалеко.

С «крайне хреновым» в последнее время, казалось бы, всё ясно: вот Полтава, вот шведы, вот зима. И ещё новости о подходе орды, которая то ли придёт, то ли, добравшись до полосы распутицы и не имея железных гарантий добычи, развернётся обратно в тёплый Крым. Хотя, в случае с ними лучше рассчитывать на плохой вариант. Пётр то ли идёт на помощь, то ли не торопится, ждёт подхода подкреплений…  Эпоха информационной недостаточности, когда о многом приходится догадываться, раз за разом ошибаясь. И вот это ощущение сделанной ошибки — да, оно неприятно царапало душу.

Где же я прошиб с прогнозами и предположениями?

«Не надобно беседы с незнакомцами в дороге заводить, — ехидно сказал мне Иван Степаныч. — Тогда и душу ничего царапать не будет».

«Сам того же принципа придерживаешься?» — мысленно хмыкнул я, пока мы уже в который раз обходили стены и караулы у ворот.

«Придерживался б, коли мог…  Ну, будет, Георгий. Давай думать, что ты упустить мог».

Я и так был вынужден признать его правоту: Орлика надо было валить, а не гнать. А теперь поздно локти кусать, нужно искать выход из сложившейся ситуации. И для начала следовало дождаться ответа от Карла.

Я не сомневался в том, что оный воспоследует.

Взгляд со стороны.

Искушение отдать приказ повесить этих двоих было слишком сильным, чтобы долго ему сопротивляться. Но и просто казнить их — значит, рассориться с этими чёртовыми иезуитами. А они — идеальные соглядатаи и добытчики полезнейших сведений.

— Арестуйте этих двоих, Андерс, и заключите под стражу, — тон короля был на удивление ровным, словно гладь озера в безветренный день. На самом деле он боялся сорваться в яростный крик, и в окружении это понимали, потому возражать или задавать вопросы не посмел никто.

Само по себе убийство уже могло вызвать нешуточный гнев его величества. Впрочем, когда речь заходила не о шведах, он быстро остывал. Но ослушание, да ещё второе кряду? Такое прощать было нельзя. Собственно, и в первый раз следовало примерно наказать этих… господ, но король счёл, что лишение права общения с коронованной особой уже само по себе наказание. Увы, как же он ошибался.

И что теперь делать? Заложницы больше нет, эти двое её просто задушили. Объявить всё несчастным случаем либо происками врагов, а затем долго извиняться перед гетманом и выдать ему виновных? Слишком много чести. Нет, раз уж так вышло, то нужно пользоваться ситуацией с наибольшей для себя выгодой.

Эти двое от кары не уйдут, или Карл Шведский съест собственную шляпу. Однако даже из неудач следует извлекать пользу.

2

Я не верил собственным глазам.

Я промигался, протёр гляделки — мало ли, может, старческое тело подводит — но от этого картина не изменилась.

Шведы ещё до рассвета установили… виселицу. А на ней в петле висела женщина в богатом платье. Я не видел её лица, но память Мазепы однозначно идентифицировала её как Мотрю Кочубей.

Не такого ответа я ждал от Карла. Но ведь это невероятная глупость — убить единственного заложника, ради которого я теоретически мог пойти на торг и сдачу города. Карл кто угодно, но не идиот. А значит…  значит, это не он?

Я долго всматривался в окуляр плохонькой подзорной трубы, стараясь высмотреть своих беглых полковников рядом с королём Швеции, но все мои старания были напрасны. Ни Орлика, ни Чечеля, ни казаков, которые смылись к шведам вместе с ними, не видно.

Умом я понимал, что Карлуша, причастен он к казни Мотри или нет, сделал самому себе знатную гадость. А сердце дало сбой. Кто бы ни убил эту женщину, виновен прежде всего я. Иван Степаныч, что показательно, молчал. Не иначе думал о том же.

— Не ожидал я такого от Каролуса, — обескураженно проговорил Келин.

Я заметил, что в какой-то момент — очевидно, когда он сам разглядел тело на виселице — полковник начал неотрывно следить за мной. За мимикой и жестами — совершенно точно. При этом его собственное лицо выражало смесь сочувствия и… лёгкой доли недоверия.

— Сам не ждал, — севшим голосом прохрипел я. — Барабанщика коли пришлют — пусть ему на словах передадут: я с разбойниками переговоров не веду. Передадут пусть дословно.

— И ничего более?

— Ничего, — я удостоил Келина мрачным взглядом. — Прошу собрать военный совет.

И без того было ясно, что если Карл пошёл, как говорится, ва-банк, то следующим его шагом будет первый штурм. По всем правилам военного искусства этого времени он просто обязан начать его с артподготовки в надежде пробить брешь в стенах крепости. А то и мину заложить, но по этой части уже бомбардиры противодействуют, не прозевают подкоп. Впрочем, как я точно знал из донесений наших военных разведчиков, с порохом у шведов не очень, потому массированных артобстрелов не предвидится. А вот мину могут попробовать заложить, это единственный шанс Карла разом решить проблему осады Полтавы.

Сукин сын. Просто сукин сын…  И я тоже хорош. Не пошевелил вовремя мозгами — погибла женщина. Любил ли её Иван Степаныч? Не знаю, в его амурные дела я старался не лезть, не до того было. А она его точно любила.

Не было бы столько проблем, требующих немедленного решения — точно бы надрался. Как следует, до хмельной слезы и морды в салате.

Малодушный щенок ты, Георгий.

Это не Мазепа проснулся, это моя личная совесть решила голос подать. И что тут скажешь? Права она, сволочь такая.

«Что ты делать намерен?» — лёгок на помине: Иван Степаныч изволил напомнить о себе.

«А что тут можно ещё делать? Только одно: драться».

«И швед тако же помыслил, готов об заклад биться…  Ты его разбойником назвал, он того в жизни не простит».

«Пусть не ведёт себя как отморозок, — озлился я. — Тогда и обижаться будет не на что».

«Ага, зацепил я тебя, — ехидный смешок Мазепы. — Тебе нынче полезно будет. Имей злость, однако головы не теряй. Не то её нам с тобою прострелят к чертям собачьим».

Я понимал его кровную заинтересованность: помру — помрёт и он. Инстинкт самосохранения, знаете ли. Но думать предпочитал всё же своей головой. Я ему просто не доверял, уж слишком крепко в нём сидит стремление нагадить ближнему.

«Вижу, ты не очень опечален, — мысленно бросил я. — Погибла женщина, которая любила тебя, а ты тут хихикаешь».

«Поживи с моё, и сам таким же киником станешь», — последовал ответ.

«Глядя на тебя, я вижу пример, как не надо делать. Спасибо и за такой урок, тоже полезно…»

— Худо тебе, пане гетман?

Я не сразу сообразил, что ко мне обратились въяве — Незаймай. Менее всего я ждал сочувствия, однако парень явно переживал за меня.

— Худо, Дацько, — негромко ответил ему я, причём это была чистая правда. — Сделанного не воротишь, мёртвых не воскресишь. Остаётся только месть.

— Я рядом с тобою буду, пане гетман, коли ты не против сего, — сказал молодой казак.

— Спасибо, сынку…

Зеркала здесь не было, на свою рожу я мог поглядеть только в бочке с водой, да и та замёрзла. Но я не сомневался, что выражение лица у меня вполне соответствует ситуации. Иначе с чего бы приходилось то и дело ловить на себе сочувствующие взгляды казаков и солдат. И только по пути в магистрат, где назначенный мною полтавским полковником Семён Гурко, он же Палий, устроил ставку, я наконец заметил, что левая ладонь намертво, до белизны, сжата на рукояти сабли, болтавшейся на портупее.

Злость без потери головы, говорите? Что ж, неплохой рецепт.

Взгляд со стороны.

— …  Что ж, коли так, то нам выступить следует всею силою. Медлить более невозможно.

— Я передам приказ твоего величества…

— Нет, Алексашка, совет созывай. Лично приказ отдам.

Предосторожность не лишняя: склочный норов Меншикова уже стоял иным генералам поперёк горла. С тем же Огилви он без конца грызся, с Борисом Петровичем Шереметевым собачится…  Пусть лучше господа генералы выслушают повеление государево от самого государя. Не тот случай, чтобы личная вражда между Алексашкой и иными персонами делу повредила.

3

Ближе к вечеру пошел снег. Еще засветло от шведов явился переговорщик с барабаном и сигнальной трубой. На шляпе у него снова было письмо, однако сейчас на свёрнутую бумагу с печатью из цветного воска грустно ложились мягкие снежинки: никто не собирался её читать. Шведский барабанщик, получив резкий ответ, сообразил, что на сей раз пивом не угостят, развернулся и ушёл.

А обстрел стен начался после захода солнца: шведам было совершенно всё равно, в какое время года и суток воевать. Тем они и сильны. Пётр под Нарвой в этом убедился, надолго запомнил.

В смысле количества пушек у нас с Карлушей был паритет: к двадцати шести орудиям полтавского гарнизона я привёз из Батурина ещё восемь — остальные, тяжеленные осадные, пришлось там заклепать и бросить, они бы нам поход затормозили. Итого тридцать четыре пушки и пара древних «тюфяков», полезных только во время штурмов. И у шведов примерно то же количество пушек было мало-мальски пригодно для ведения осадной стрельбы. Из всего этого числа только четыре штуки представляли реальную опасность для стен, остальными шведы обстреливали куртину с батареями, стараясь вывести полтавские орудия из строя.

Наши пушкари в долгу не оставались. К утру счёт был «два — один» в их пользу: ночью шведам удалось «положить» ядро рядом с одной из пушек крепости, отчего там взорвался боезапас и перебило половину расчёта, зато наши аналогичным образом вывели из строя сразу две батареи противника. Рассеивание боеприпасов, конечно, при таких пушках чудовищное, но артиллеристы с обеих сторон опытные, характер своих «подопечных» знают и при большом желании могут даже попадать куда целились. Но гром выстрелов почти не утихал. Свежие орудийные расчёты сменяли уставших коллег, пушки между выстрелами поливали водой, смешанной с уксусом, чтобы скорее остывали — хотя при нынешней минусовой температуре это следовало делать куда реже, чем летом. И лишь на второй день канонада начала понемногу стихать.

У обеих сторон была напряжёнка с пушечным порохом и боеприпасами. Доходило до того, что шведы подбирали наши ядра, прилетевшие к ним, и заряжали ими свои пушки. С нашей стороны поступали совершенно аналогично — если, конечно, «чугуний» перелетал через стену и падал где-то в городе. Какая-никакая, а экономия.

Я был уверен, что Карл постарается поторопить штурм, не станет ждать, пока батарея из четырёх тяжёлых орудий проломит стену. Они, конечно, очень старались, но брёвна лучше «держат удар», чем каменная стена, даже с земляной насыпью. За примером далеко ходить не надо: в Нотебурге хорошая каменная кладка не выдержала стрельбы и осыпалась. Притом, ещё неясно, чьей именно стрельбы она не выдержала — прилетавших русских ядер или сотрясений от шведских выстрелов. Толстые брёвнышки, из которых состояла стена полтавской крепости, оказались достаточно прочными, чтобы шведские артиллеристы, похожие в своих серых кафтанах на огромных мышей, не добились успеха. Нам могла грозить другая опасность.

Во-первых — подкоп и пороховая мина. Над этим работают, будем надеяться — упредят. Во-вторых, агентура противника в городе, способная открыть ворота. И над этим тоже работают. Но главной опасностью оставался огонь. Нам не хватало только хорошенько погореть. Потому я строжайше запретил курение на стенах и рядом с ними, там и без любителей табака огня хватает. То же самое — относительно складов и деревянных домов. Пожалуй, ради противопожарной безопасности я здесь первым в мире ввёл специальные помещения для желавших подымить — в каменных зданиях. Там можно было курить сколько угодно, если, конечно, для этого оставалось время. И, что меня нисколько не удивило, такие комнаты очень быстро прозвали…  правильно — курилками.

Ограничение на потребление спиртного, часть которого передали в лазареты для стерилизации инструментов, запас перевязочного материала и лекарских снадобий, запас воды, женщины у печей и котлов, готовящие горячую пищу, пожарные команды — дежурные и сменные — постоянная ротация часовых, чтобы одни и те же люди не караулили всё время у одних и тех же объектов…  Иной раз на меня смотрели с изумлением, но слушались: я был «капитаном корабля», попавшего в изрядный шторм, а значит, здесь работало то же правило — полное подчинение. Я никому не позволял оставаться без дела, запряг всех, кого мог. Подобное умеренное напряжение не оставляет места унынию…  Иными словами, я делал всё возможное, чтобы город выстоял в изменившихся условиях.

Как выстоял и в той истории, при худших раскладах.

Люди всё видели и понимали, потому были спокойны. Они справятся, я в это верил.

Мы — справимся.

Глава 19

Взгляд со стороны.

Он осмелился назвать короля шведов разбойником.

Этот старый иуда, предавший всех, кого только мог — взял на себя смелость судить короля, избранного самим Богом!

Ярость его величества не поддавалась описанию. Другое дело, что это он почти никак не демонстрировал — если не считать трех штурмов подряд, не дожидаясь результатов работы осадной артиллерии. Но случилось то, чего не могло случиться: крепость устояла.

Шведы лишились в тех штурмах от трех до четырех тысяч солдат. Скольких утратили осаждённые — неведомо, но вряд ли столько же: обороняющиеся всегда несут меньшие потери, нежели атакующие. Однако, несмотря на довольно отчаянное положение с провиантом, Карл и не думал уходить из-под стен негостеприимного города.

Оскорбление не должно остаться без сатисфакции. Гетман ответит за свои слова — пусть даже сказанные под влиянием вполне справедливого гнева.

1

Честно говоря, я и не надеялся, что Карлуша здесь застрянет. Думал, посчитает свои запасы, прикинет возможности подвоза провианта, оценит расстояние до армии Петра, да и отправится в Польшу зимовать. Но нет, обиделся и решил во что бы то ни стало взять Полтаву до подхода русских полков. Три штурма. Три, мать его, попытки взять крепость тупым навалом, в лоб! Я смотрел и тихо хренел от количества тел в заснеженном рву.

Скольких этот недоносок готов положить во имя мести за личную обиду на меня любимого?

Впрочем, что это я? Здесь до гуманизма как до Луны пешком. Ещё и слова-то такого не знают, а уж о практике и говорить нечего. Одна тактика линейного боя подразумевает потери до трети полка за один бой, а свинское отношение к продуктам и их хранению легко приводит к небоевым потерям до пятидесяти процентов личного состава. И это считается нормальным.

Но я это нормальным не считал, и действовал соответственно. Во всяком случае, под моим началом ни казаки, ни солдаты сами себе не стряпали, где придётся. Запряг на готовку еды полтавских баб. Заодно и на дровах вышла экономия: на том количестве, которое сжигало одно капральство, женщины варили борщ для четырёх таких же подразделений.

«Любишь ты людей, Георгий, — бурчал на меня Иван Степаныч. — Сие есть ахиллесова пята, в кою тебя и уязвят».

«Зато ты у нас эталонный мизантроп, — я не остался в долгу. Пока распоряжался изъять все полтавские запасы свинца ради отливания пуль, можно и с запертым в собственном теле Мазепой побеседовать. — Если взять нас обоих и вывести среднее арифметическое, получится нормальный среднестатистический человек».

«Снова ты заумь свою кажешь. Оглянись вокруг. Ты к людям добр, а они к тебе?»

«А это, сморчок ты старый, проверяется лишь жизнью».

«Сморчок…  В зеркало поглядись, добрый молодец», — обиделся Иван Степаныч.

«Знаю, знаю, краше в гроб кладут. Ну так не нуди, а скажи, что думаешь по поводу шведа. Есть шанс, что он уберётся отсюда без большого сражения?»

«Ни единого, — ответил Мазепа. — Он тоже… добрый молодец. Как ты любишь говорить — тот ещё. Ради драки живёт, в драке и голову сложит. А ты его оскорбил, и он того вовек не забудет».

«Оскорбил…  А как назвать то, что он сделал?»

«Никак не называй. Довольно и того, что ты уже наговорил. Расхлёбывай теперь, я тебе не помощник».

На помощь Ивана Степаныча я не рассчитывал никогда: уж больно сволочной он тип. Пару раз сам её предлагал, да я, чуя подвох, отказался. Время от времени интересовался его мнением по поводу некоторых моментов, и даже ругательства порой давали мне намёк, в какую сторону думать дальше. Всё равно действовать гетман Мазепа в моём лице будет так, как пожелаю я.

А после провала третьего штурма шведы снова начали обстрел города. Но как-то вяленько, без огонька. Видимо, действительно пушечный порох подрастратили. Мелькнула даже мысль: а что скандинавы делать станут, когда он закончится? Опять полезут на стены или требушеты сооружать начнут?.. И смех, и грех.

Да, и татар тоже не видно. С разведкой, что за стенами Полтавы действует, сейчас сноситься затруднительно, а по последним данным передовые татарские разъезды находились немногим севернее днепровских порогов. По всем расчётам должны быть если не здесь, то на подходе, а горизонт пока чист. Впрочем, и Пётр Алексеич тоже не спешит засвидетельствовать шведу своё почтение. И если мотивы царя ещё можно понять — хочет, чтобы мы тут Карлу как следует кровушки попили — то о чём думает крымский хан, неведомо. Семён и Дацько в один голос твердили, что татары не иначе разбились на отряды и вовсю занимаются ловлей не успевших попрятаться за городскими стенами селян. Возможно, ребята правы, но я бы не стал сильно полагаться на жадность крымчаков. Если хан дал слово, что приведёт орду, он её приведёт. Правда, неизвестно, когда.

А может, крымцы тоже ждут, когда Карлуша растратит силы, и тогда их подмога станет куда весомее и дороже?

Я чувствовал себя мухой в густой смоле, которая вот-вот затвердеет окончательно. Как там говорил мой визави на вокзале — «безвыходная ситуация»? У меня был выход: победить. Но даже с усиленным гарнизоном и увеличенными запасами я не имел возможности победить шведскую королевскую армию. Всё, что я мог — это держаться до подхода подмоги и запрещать себе думать о том, что она может не явиться.

2

Четвёртый штурм за неполную неделю…  Такое ощущение, будто Карл играет в компьютерную стратегию, а не швыряет в бой полк за полком. Если в первые три штурма на стены забирались исключительно пехотинцы, то сейчас среди атакующих стали чаще видеть спешенных драгун. Конницы у шведов много. Судя по всему, лошадок стало нечем кормить, их пустили на мясо, а всадников…  Собственно, тоже на мясо, только в другом смысле: драгун на штурмовой лестнице в разгар боя так же неловок, как пехотинец или артиллерист верхом на лошади.

Король своими приказами гнал шведов на стены, где их ждали либо смерть, либо тяжёлые раны, либо позорное отступление — а шведы радостно бежали вперёд, таща на себе тяжёлые штурмовые лестницы, забираясь на стены…  погибая от пуль и сабель…  И снова бежали вперёд — с криками «За короля!»

Я отказывался понимать эту логику. Хоть стреляйте, но в моей голове такое не умещается. Если бы они родную Швецию защищали — ещё было бы понятно. Но на другом конце Европы, куда о шведах раньше даже слухов не доходило?

Восемнадцатый век…

В бой мне запретили ходить, притом сразу оба полковника, генеральный писарь Скоропадский, мой верный адъютант Незаймай и дежурный лекарь. Господа офицеры заявляли, что и без меня там управятся. Келин ещё деликатничал, а Палий сразу закатил в лоб: мол, не дело в моём возрасте саблей махать. Потому, пока на стенах кипела схватка, я сидел на колокольне собора и обозревал обстановку в подзорную трубу…  Время шло, а ничего не менялось. Всё те же шведы под стенами, всё та же пальба и очаговые бои в тех местах, где штурмовым группам удалось взобраться по лестницам, и всё тот же чистый горизонт, что с юга, что с севера.

Кажется, в той истории шведы осаждали Полтаву месяца три или четыре?

Ну, во всяком случае, еды нам точно на год хватит. А боезапаса? Шведы голодные, замёрзшие и злые, бросаются в атаку как сумасшедшие. Кто-то в шутку предположил, что они просто хотят погреться. Защитникам приходится расходовать заряды просто с невероятной скоростью. Эдак мы уже через две недели перейдём на пращи и камни…  Значит, две недели? У Петра, кстати, полный расклад по нашим ресурсам, мы успели ему передать все необходимые данные до того, как вражеская армия окопалась на левом берегу Ворсклы и взяла под контроль близлежащие броды. Надеюсь, он это истолкует правильно. Но чёрт подери, как же медленно тянется здесь время!

Взгляд со стороны.

— Ваше величество, послание от крымского хана.

Письмо написано, само собою, не ханом — тот не ведал шведского языка — а посланником, Отто Клинковстрёмом. Но вести крайне паршивые. Во-первых, сам хан, вопреки обещанию, не возглавил войско, а сидит в своём Бахчисарае. Во-вторых, ханская казна несколько оскудела и нуждается в пополнении, а потому орде дано указание сначала наловить рабов для рынков Кырыма. И в-третьих, большому конному войску сейчас нечем будет прокормить лошадей, если только великий султан севера не предоставит провиантский обоз для этих целей…

Карл в ледяной ярости разорвал письмо пополам и бросил на стол.

Скорее всего, татарам кто-то сообщил, что у королевской армии с провиантом дела плохи, и они решили поберечь своих лошадей. Впрочем, тем лучше. Королю шведов сейчас нужны были опытные солдаты, умеющие штурмовать крепости. Татар в подобных умениях заподозрить было сложно, а потому пусть лучше они разоряют земли гетмана, чем объедают шведскую армию.

В кармане у его величества лежала короткая записка от иезуита. В ней он сообщал, что русская армия находится всего в полутора дневных переходах от Полтавы, притом с учётом всех факторов. Это означало, что самое большее послезавтра русские подойдут к переправам. Там давно уже находятся драгуны, однако их задача не вступать в бой с русским авангардом, а своевременно сообщить о его появлении.

Но до этого момента город должен быть взят. Того требовали правила военного искусства. Карл прекрасно помнил, что случилось с армией царя Петера под Нарвой в аналогичной ситуации. А ведь возьми он тогда город до подхода королевского корпуса, и не случилось бы никакого разгрома.

Потому — город должен быть взят. И на это у короля менее двух суток.

Он почувствовал время, словно петлю, которая медленно сжималась вокруг его горла. Не самое приятное ощущение.

Четыре яростных штурма отбиты. Шведы заметно приуныли после таких афронтов, а отдохнуть и набраться сил попросту невозможно. Волны мороза сменялись волнами оттепели.

Что же остаётся? Уходить в Польшу, не добившись никаких результатов? Да и не хватит еды на обратный путь, учитывая неизбежные, как говорят, январские морозы. Это будет самый настоящий марш смерти, и собирать новую армию придётся ещё года два.

В Европе шведского короля поднимут на смех. Это гораздо хуже смерти. Значит — завтра решающий штурм.

Весь орудийный порох, сколько есть, он уже приказал отдать бомбардирам. Справятся — хорошо, войска пойдут в пролом. Не справятся — придётся лезть на стены. Но завтра, самое позднее послезавтра город должен пасть к ногам Карла Шведского. В противном случае оному Карлу придётся разделить армию и идти в бой по колено в снегу.

А чтобы шведы яростнее дрались, им сообщили, что король сам возглавит атаку.

Глава 20

1

Надо подсказать Карлу, чтобы девиз на гербе сменил. «Слабоумие и отвага» будет в самый раз.

Швед не подкачал. Если меня не обманывали старческие глаза Мазепы и это не оптический обман из-за плохо отшлифованных линз подзорной трубы, то король возглавил одну из штурмовых колонн. Значит, драка будет серьёзная: умели скандинавы драться, когда конунг идёт впереди. Всей разницы, что не топориком машет, а шпагой, и щита нет. Карл даже шляпы не надел, так и пошёл в атаку растрёпанным.

Впрочем, я тоже хорош. Увидел, как молодой неадекват машет шпагой и решил стать старым неадекватом с саблей. Но здесь психологический момент: наши видят, что король возглавляет атаку шведов, и будут волей-неволей искать в своих рядах меня — я тут самый старший в иерархической табличке. Нездоровьем не отговоришься, не поймут. Да и не желал я отговариваться, честно признаюсь. Сложившаяся обстановка давила так, что я был бы рад уже и пулю поймать, чтобы это закончилось.

Верхом эпичности может стать поединок двух неадекватов — старого и молодого — на стене Полтавы. Если, конечно, Карлуше и в этот раз тушка дохлого кота не прилетит, из-за чего он обидится и дальше не пойдёт. А на дворе январь, тушка, должно быть, замёрзшая и очень твёрдая…  Ладно, шутки в сторону, дело — серьёзнее не бывает. Если нам удастся завершить жизненный путь короля-хулигана на десять лет раньше положенного или взять его в плен — что сделают его генералы? Будут драться до последнего шведа или отступят в Польшу?

Кстати — татар до сих пор нет. И сдаётся мне, что хан, оценив обстановку, короля просто кинул. Что ж, бывает. Когда полагаешься на иуд, сам рискуешь быть преданным.

Иуда, кстати — это ваш покорный слуга, гетман обеих сторон Днепра Иван Степанович Мазепа. Это благодаря ему шведский король вместе со своей армией оказался в самом незавидном из всех положений, какие только возможны. Сейчас у него куда меньше шансов спасти ситуацию, чем в той истории в июле 1709 года. Вернее, всего один шанс.

Предательство.

Поскольку я из обоймы выпал, Орлик и Чечель тоже в немилости — если вообще живы — то остаётся только тот, кто до сих пор был вне подозрений. И если этот штурм тоже провалится — а я был почти уверен в таком его исходе — то именно в последующие сутки-двое вероятность пробуждения «спящего» возрастает до ста процентов.

Надо доставать из пыльного ящика свою любимую паранойю и применять по назначению. Должен же быть от неё какой-то толк. Ведь лучшего времени подать предателю сигнал, чем штурм города, у шведов не будет.

А значит, этот человек тоже будет на стене, однако в гущу боя не полезет. Если я прав, то минут через десять увижу его там.

2

Собственно, здесь, на Киевском бастионе, собралась вся верхушка полтавской обороны. Я — то есть гетман — полковник полтавский Семён Палий, полковник Алексей Келин, генеральный писарь Иван Ильич Скоропадский и офицеры Тверского и Устюжского полков. Все — в полной боевой готовности, Иван Ильич даже кирасу нацепил. Хороший панцирь польской работы, у многих полковников такие в личном арсенале имелись.

— Добре, — сказал я, окинув собравшихся оценивающим взглядом: от меня как от старшего по чину ждали первого слова. — Швед на нас всею силою нынче пойдёт, однако ежели мы с вами в первых рядах станем, то и казаки, и солдаты, глядя на нас, с Божией помощью отобьют его. Командовать нынче тебе, Семён, как полковнику полтавскому. А мы уж с Иваном Ильичом молодость припомним, повоюем за веру православную как в старые времена. Тебе же, Алексей Степанович, как и ранее — огнём пушечным да ружейным шведа язвить, покуда возможно, а далее…  Далее пусть каждый из нас исполнит свой долг перед Отечеством. Тогда и шведу ни в чём удачи не будет.

— Штуцеров мало, — ответствовал Келин — он был ранен в один из предыдущих штурмов, но легко, и потому не уходил со стен. — Так бы офицеров побили, пока они к стенам подойдут. Из фузеи ведь хрен попадёшь.

— Я тебе всё отдал, что имел, — с сожалением ответил я. — Пусть твои молодцы стреляют, только Каролуса не прибьют, он живым надобен.

— А коли случаем застрелят?

— Плакать не стану, однако государю нечего преподнести будет.

— Все по местам, — скомандовал Семён, понимая, что нечего затягивать совещание. — Шведы идут, пора делом заняться.

Я кивнул в знак одобрения, и все разошлись — каждый на свой участок, пока шведское воинство ещё вне зоны поражения. Скоропадский пошёл за Палиём, а я подал верному Дацьку условленный знак. За каждым из высших офицеров отправился один, а то и двое его подручных — моих новых сердюков. Официальная легенда — для оперативной связи между членами командования и охраны оных. Ну, а неофициально…

Так спокойнее будет.

3

Если спросить меня, каково оно — участвовать в отражении штурма крепости — я одно скажу: хуже только участвовать в самом штурме. Нам-то не надо было лезть на стены с оружием в зубах, иногда и в самом буквальном смысле. Но задача у нас была ещё та: не дать противнику забраться к нам и, не дай Бог, закрепиться.

В своей прежней жизни я никогда не имел дела с фехтованием, ни со спортивным, ни с историческим. Потому за время пребывания в теле Ивана Мазепы, под предлогом «поразмяться и вспомнить былое», то и дело устраивал учебные спарринги с Незаймаем. Знания и умения Ивана Степановича, память его тела — были к моим услугам. Получалось, честно скажу, очень так себе. Хорошо, что окружающие списывали это на преклонные годы и недуг, не то не знаю, как бы я отбрехался. Впрочем, для того, чтобы воодушевляюще размахивать саблей и даже пару раз ударить забиравшихся на стену шведов, этого вполне хватало. Больше толку было от пистолетов, коих я заткнул за пояс аж три штуки и на какое-то время стал похож на пирата со старинных рисунков. По крайней мере, эти адские машинки позволили мне уложить трёх шведов наповал, стреляя буквально в упор.

Или я их, или они меня. Третьего не дано.

А на стене уже вовсю кипел ближний бой. Шведы учли свои прежние ошибки и, забираясь по штурмовым лестницам, держали наготове не фузеи со штыками, а шпаги и пистолеты. Казаки и солдаты тоже пустили в ход против них холодное и короткоствольное оружие, не позволяя противнику зацепиться хоть на каком-то участке. Атаковали с северо-запада, запада и юго-запада, так как с севера мешали овражистый рельеф местности и пушки Сампсониевской башни, с востока город прикрывала река, а с юга…  В общем, теоретически там тоже можно было развивать атаку, но практически именно на Мазуровских воротах шведы в прошлые штурмы потеряли больше всего людей. Карл, конечно, умел дважды наступать на одни и те же грабли, но в этот раз решил попытать счастья на других направлениях.

… Киевские и Басмановские ворота шведы сегодня атаковали особенно яростно. Тем более, что на первые как раз и попёр лично его величество, чтоб ему провалиться. Он явно горел желанием сразиться с теми, кто возглавлял оборону, и не нужно было обладать продвинутой военной разведкой, чтобы видеть, где оные персоны обретаются.

Что ж, у меня к этому типу теперь собственные счёты имеются. Пусть даже за совершенно не знакомую женщину, но то, что с нею сделали, не должно остаться безнаказанным.

Скорее всего, Карл в силу молодости и реального боевого опыта меня своей заточкой и проткнёт. Но до того я собираюсь сильно осложнить ему жизнь.

— Дацько, — я многозначительно кивнул своему «оруженосцу».

— Понял, пане гетман, — ответил Незаймай. У нас с ним был особый уговор на этот бой.

Швед лез по штурмовой лестнице и орал всякое духоподъёмное для своих солдат. В отличие от него, я стоял молча и неподвижно — с обнажённой саблей в одной руке и с заряженным пистолетом в другой. Я просто ждал, без суеты и пафосных воплей, когда этот молодой да ранний заберётся на самый верх…  Мои сердюки получили чёткий приказ — Карла не трогать. К его окружению это не относилось, потому ребята уже были готовы вступить в бой с любым, кто полезет на стену после короля или рядом с ним по соседним лестницам.

Как у нас говорят — кто прёт, тот и напорется. Интересно, Карл хоть раз прикинул риски для своей армии — остаться посреди зимы и враждебной страны без главнокомандующего? Подозреваю, что нет. Память Мазепы подкидывала фактики из жизни шведского короля, свидетельствующие, что война для него была всего лишь экстремальным развлечением. Ну, ну. Это для местных он коронованная особа, практически неприкосновенная личность. А для меня это всего лишь ценный приз. Или трофей. Одним словом, как карта ляжет.

Оказавшись на верхней ступеньке штурмовой лестницы, Карл начал с того, что пальнул в мою сторону из короткоствола. Пришлось пригибаться и одновременно тыкать саблей вперёд. Мой неуклюжий выпад король отбил играючи. Будь у него ещё один заряженный пистолет, лежать бы мне с простреленной башкой. Но торжествующий Карл решил позаниматься прикладным фехтованием, на практике объясняя мне, пеньку старому, преимущества шпаги перед кривым однолезвийным клинком…  Я не стал ему возражать, ни словом, ни делом. Я даже боя не принял. Когда Карлуша ткнул в мою сторону шпагой, ещё толком не преодолев бруствер, я лишь уклонился, отводя его клинок саблей. А дальше в дело вступили Дацько и трое его парней. Они попросту накинулись на короля с двух сторон и, пока двое неделикатно обезоружили его величество и начали выкручивать тому руки, их напарники вступили в бой с офицерами, короля страховавшими…  До Карла наконец дошло, что происходит какая-то некуртуазная хрень: швед начал чудовищно ругаться, рваться из рук моих казаков. На помощь хлопцам поспешили солдаты, образовалась куча мала, шведа повалили и начали банально вязать…  А я был спокоен, словно статуя. Сумевшего прорваться на помощь королю офицера — застрелил…  Новость о пленении его величества произвела на штурмующих двоякое впечатление. Одни озверели и начали бросаться вперёд, как безумные. Другие — в особенности те, кто ещё не подошёл к стене — стали в растерянности оглядываться на своих офицеров. Мол, что делать-то? Но это я отметил уже краем глаза, на пару секунд выглянув за стену.

Самое рубилово начиналось именно здесь. Мои сердюки, упаковав орущего и отчаянно сопротивлявшегося короля, быстро потащили этот свёрток со стены, в магистрат, где по моему указанию заранее подготовили помещение для высокопоставленного пленника. Шведы не менее отчаянно пытались пробиться следом и освободить его величество, так что нам пришлось довольно туго. В бой довелось вступить и мне…  Честно говоря, сам не понимаю, как остался не только жив, но и относительно цел: несколько нетяжёлых ранений можно не считать. Однако в какой-то момент я понял, что стену больше никто не штурмует.

Не знаю, кто из генералов отдал шведам приказ отвести штурмовые колонны назад, но это факт: они откатывались к своему лагерю. И лишь через несколько минут я получил ответ на свой мысленный вопрос — что происходит.

— Бивуачные дымы видны, — доложил мне какой-то капрал. — Полковник Келин велел сообщить вам, господин гетман: армия государева на подходе.

— Добре, — устало кивнул я, снова чувствуя боль в груди: «жаба» никуда ведь не девалась. — Скажи полковнику — король у нас.

Капрал заулыбался во все тридцать два зуба, козырнул и побежал доложиться Келину. А я с тяжёлым вздохом присел на пустой бочонок из-под пороха. Старость — не радость.

«Не радуйся раньше времени, — ехидно заметил глас Ивана Степановича. — Неведомо ведь, какова обстановка в Европе. А стало быть, как сию новость государь воспримет».

«Это уже не твоя печаль, — огрызнулся я. — Заткнись, дай дух перевести, не то сдохнем прямо на стене».

Как поведёт себя Пётр, я примерно догадывался: тут же начнёт договариваться с «братом Каролусом» на предмет мирного соглашения. Ему эта война уже в печёнках сидит, пора завязывать. Но я не знал, что сделает шведское командование. Уйти сейчас, когда короля повязали — это несмываемое пятно на репутации любого из них. Но и бой принимать без короля во главе войска как-то стрёмно. Потому стоило ждать как ещё одного отчаянного штурма, так и подготовки к баталии. Благо соответствующее поле в наличии и снега ещё немного.

То ли ещё будет, дамы и господа.

Глава 21

1

Он смотрел на меня так, словно не знал, какой способ казни выбрать. Впрочем, я его понимал: поймали, скрутили и совершенно невежливо приволокли в какую-то комнату. Любой был бы в бешенстве. Я поначалу даже распорядился Карлушу развязать — как-никак, король — но этот августейший гопник сразу полез в драку, пришлось моим казакам снова выкручивать ему руки и паковать.

М-да. Слабоумие и отвага.

Теперь Карл, связанный по рукам — ноги ему решили верёвкой не спутывать — сидел напротив меня и сверлил взглядом, далёким от восхищения. На вопросы отвечал либо односложно, либо вовсе не снисходил до ответа. На всякий случай я решил немного облегчить ему задачу.

— Дацько, — подозвал я своего верного сердюка. — Скажи Данилу, чтоб караулы удвоил. И оставьте нас с его королевским величеством вдвоём. Может, наедине он скажет мне больше.

Незаймай, усмехнувшись, покинул помещение и увёл за собой обоих — и своего подручного казака, и офицера-немца, присланного Келиным.

Я угадал: Карл сразу же заметно оживился.

— Поговорим начистоту? — спросил я. Мазепа неплохо говорил по-немецки, но мне с самого начала пришлось приноравливаться к манере речи Ивана Степаныча: всё же это его знания, а не мои.

— Как вам будет угодно, — швед смерил меня надменным взглядом. — Вы кто такой? Гетман — совершенно иной человек, нежели вы.

— Не всё ли вам равно, ваше величество? — я усмехнулся. — Я тот, кто заманил вас в ловушку и взял в плен. Остальное — несущественные детали.

— Весьма даже существенные, — Карл всё же нашёл в себе силы удержаться в рамках приличий. — Я должен знать, с кем имею дело.

— Вполне законное желание с вашей стороны, но, если я назову своё истинное имя, это ничего не изменит.

— Вы хотя бы человек?

— Не просто человек, а верующий христианин, — я демонстративно перекрестился. — Хотя в вашей стране принято сомневаться в принадлежности православных к христианской вере. Этого вам довольно?

— Нет. Я бы задал вам немало вопросов.

— Понимаю, но удовлетворять ваше любопытство не намерен, — твёрдо сказал я. — Ибо вы не в том положении, чтобы учинять мне допросы. Скорее, наоборот: это я не прочь немного порасспрашивать вас.

— На какой предмет?

— На предмет вашего желания подписать мир на условиях его величества царя Петра.

— Я не стану обсуждать это с вами…  кто бы вы ни были.

— Ну, что ж, тогда мы немного подождём.

— Ответьте хотя бы, что случилось с гетманом, — на мгновение Карл заколебался, утратил надменность: его разбирало неподдельное любопытство. — Вы похожи на него, как две капли воды.

— А это он и есть, ваше величество, — я снова усмехнулся. — Более того: он здесь, видит и слышит вас, только сказать или поделать ничего не может: я не позволяю.

— Так кто же вы? Я хочу знать имя того, кому обязан своим позором! — взвился Карл.

— Оно вам ровным счётом ничего не скажет, — я сказал это так, чтобы окончательно дать ему понять: другого ответа не будет. — Можете считать, что это сделал Иван Мазепа, не слишком ошибётесь.

— Не желаете отвечать, значит…  Вы твёрдо намерены передать меня царю Петеру?

— Да, ваше величество. Так будет лучше для всех, и для вас в том числе.

— Какая сумма может вас устроить, если я предложу вам выкупить свою свободу?

— Вы не товар, чтобы я вас продавал, ваше величество. У меня несколько иные планы…  Кстати, а где те двое, что предали меня — Чечель и Орлик? Я бы с них спросил… за гибель одной дамы.

Карл посмотрел на меня с удивлением.

— Почему вы думаете, что приказ о её казни отдал не я? — спросил швед.

— Потому что вы, в отличие от тех двоих, не были заинтересованы в личной мести.

— Видимо, вы знаете меня много лучше, нежели я вас, — наконец-то я заставил его задуматься. — Что ж, буду исходить из этого. Итак, денег вы не примете, а две головы предателей не смогут послужить достойным выкупом за королевскую персону…  Что же может заинтересовать вас на самом деле?

— Мир, ваше величество. Притом, не со мною — я лишь верный вассал царя Петра. Можете не беспокоиться, государь наверняка обойдётся с вами по-рыцарски.

— Этого я и опасаюсь…  Ну, а если я не согласен на мир? Если моя армия ещё способна переломить ход кампании?

— На вашем месте я бы на это не рассчитывал. Станьте хотя бы раз в жизни политиком, подумайте о будущем, а не о личной славе…  Дацько! Короля — за караулы!

Ставшая давно привычной боль в грудине начала усиливаться: пора лекарства пить.

«Лихо ты его отделал, — Иван Степаныч был вынужден признать очевидное. — Запутал бедного короля, он теперь наверняка в раздумьях о переселении душ. А сам что думаешь? Станешь царю передавать ради переговоров, либо сам третьей стороной сделаться пожелаешь?»

«Опять ты за своё…  Как Карлуше своё гетманство за маеток в Белой Руси продавать, так ты рад стараться, а как ситуация радикально изменилась, уже самостийности захотел? Мало преференций у Гетманщины? Полная автономия во всём, кроме заключения международных договоров».

«То-то и оно…  Не желаешь, значит, большего?»

«Тут бы сохранить что есть, а не просрать, как ты».

«Не я, так другой. Ведь всегда среди полковников найдётся персона, которая сделает то же, что сделал я».

«И тоже всё просрёт. Законы мироздания обмануть невозможно».

Мне, честно сказать, недосуг было объяснять Мазепе, что при наличии сразу трёх серьёзных центров влияния у границ Малороссия обречена быть частью одного из них. И только в составе России у неё есть хоть какие-то шансы на сохранение самобытности. Турки же превратят её в охотничьи угодья крымского хана, а шведы с поляками ввергнут в беспросветное рабство. Потому что чужаки, не родные. И знаете, что самое страшное? Мазепа это знал. Знал, что отдаёт своих братьев по крови и вере в кабалу, но всё равно сделал то, что сделал.

Но Карл прав: я — совершенно другой человек. До таких уровней политики, каких достиг Иван Степаныч, ещё не деградировал. Я просто человек, оказавшийся не на своём месте и не в своё время.

Взгляд со стороны.

— Штурм?

— У нас нет иного выбора, Левенгаупт. Вернуть свободу его величеству — священный долг любого шведа.

— Вы даже не станете полагаться на предателей в крепости?

— Не вижу смысла.

— Я не спорю с вами, фельдмаршал, однако воевать нам, в таком случае, придётся на два фронта.

— И мы покажем русским, что умеем это делать лучше всех на свете. Солдаты замёрзли? Отогреются, пока будут штурмовать стены этого трижды проклятого города! У нас есть по меньшей мере сутки, пока армия царя подойдёт и развернётся боевым порядком.

2

Алый, как кровь, закат предвещал крепкий мороз. Это знали и мы, в Полтаве, это знали и шведы — уроженцы суровой Скандинавии. Я заметил, что они серьёзно сократили численность дозоров. Видимо, опасались, что тех начнут вылавливать аналогичные дозоры русской армии. Ещё я заметил, что в лагере противника забили на мясо некоторое количество лошадей. Пока не драгунских, а упряжных, но признак для шведов нехороший: видимо, есть больше нечего. Значит, либо ночью, либо утром на стену полезут солдаты, отогревшиеся горячим мясным супчиком.

Но природа — штука каверзная. Во времена, когда прогноз погоды был возможен только по известным приметам и только на крайне небольшой отрезок времени, никто не мог сказать, насколько сильным будет тот холод, которым грозился алый январский закат. А Генерал Мороз не подкачал. Где-то после полуночи он ударил всею силой. Снова послышался стон и треск лопавшихся от лютого холода деревьев, а дозорных на стенах Семён Палий велел менять трижды в час. Я высунул, было, нос на улицу и тут же всунулся обратно: судя по ощущениям, сразу после минус пяти-семи градусов к нам в гости завернули все минус тридцать.

Если за ночь замёрзнет Ворскла, шведы смогут переправить на тот берег часть войск. И что делать? Выход подсказала память Мазепы: ломать нарождающийся лёд ядрами, куда пушки крепости смогут дострелить. Впрочем, это я решил отложить до утра, когда хотя бы развиднеется.

Если шведы дадут спокойно утра дождаться. Они сейчас мяса наелись, приободрились и могут начать ночной штурм, каролинеры это умеют. Другое дело, что на фоне белого снежного покрова их и ночью за километр видно, в случае выступления штурмовых колонн успеем подготовить встречу. Во всяком случае, для этого у нас всё есть.

Кстати, а как там насчёт пятой колонны? Я не собираюсь превентивно головы с плеч снимать за одно лишь подозрение. Просто не дам этой самой пятой колонне возможности для предательства.

Я вызову этого человека для обсуждения текущей обстановки, а за его окружением уже Дацько присмотрит. Всё-таки не кто-нибудь, а генеральный писарь.

Это, блин, карма такая, что ли? Кто канцлером у гетмана становится, сразу предлагает услуги геополитическому противнику. Просто какое-то средневековье, а ведь на дворе восемнадцатый век, когда подобные действия расценивают — и, гм, вознаграждают — несколько иначе, чем даже сто лет назад. Короче, Иван Ильич Скоропадский уже спешит ко мне «в кабинет» — для обстоятельного разговора на тему укрепления безопасности города. Во время боя он старательно держался подальше от заварухи, и не потому, что трус. Просто исполнить тайно обещанное врагу может только живой. А так — просидит до утра у меня, поговорим. Может, даже угощу его по старой памяти чем-нибудь вкусным и спиртным.

Так будет лучше для всех. И для него в том числе.

Под утро, когда мороз достиг пиковых значений, вода, выплеснутая со второго этажа, падала на землю ледяными шариками. Не знаю, сколько это будет ниже нуля по шкале Цельсия, но подозреваю, что много. Во всяком случае, мне было холодно даже в шубе и меховых рукавицах. Впрочем, какие наши годы…  Шведы начали активничать, едва восточный горизонт стал наливаться красновато-золотым свечением. Сформировали три штурмовые колонны и, не мудрствуя лукаво, пошли вперёд. Я ждал, что Рёншельт отправит несколько рот в обход Полтавы — искать переправу — но недооценил фельдмаршала. Тот тоже был битый вояка и понимал, что никакой мороз за одну ночь не закуёт реку льдом, достаточным, чтобы выдержать массу людей и пушек. Впрочем, он может имитировать поиск переправы, чтобы отвлечь часть наших сил от основного направления удара.

Встретили мы шведов как положено — с огоньком. Завязалась сперва перестрелка, затем к стенам приставили штурмовые лестницы, и понеслось — как вчера, почти один в один. Только короля во главе штурмующих не было. Он благополучно сидел под замком в здании полтавского магистрата.

А ещё — с севера донеслись «лозунги», дважды по три пушечных выстрела. Сигнал русской армии. Значит, шведы свою удачу вычерпали до донышка. Наступал наш час.

Глава 22

1

Смотрю я на шведов, и даже жаль их становится. Вроде знают, как надо правильно воевать, и умеют это делать лучше всех в Европе, вроде численное превосходство, ярость и напор — а ничего не получается. Бабушка в таких случаях говорила: «Як пороблено».

В той истории, которую помню я, им здорово подфартило с Мазепой. Его зимние квартиры, хоть и на скудном пайке, позволили каролинерам худо-бедно перекантоваться в одну из самых суровых зим столетия, чтобы встретиться с армией Петра уже как положено, летом. Здесь я им такого подарка не стал делать, что сразу поставило «потрясателей Европы» на грань жизни и смерти. Шведы это прекрасно понимали, оттого их последний штурм был таким отчаянным. В нём участвовали не только пехотинцы, но и спешенные драгуны, и даже личная гвардия короля — драбанты. Но когда леди Фортуна поворачивается задом, это не означает ничего хорошего.

Будь во главе штурмующих сам Карл, ещё неизвестно, чем бы обернулся этот яростный натиск. Но сейчас шведами наверняка командовал фельдмаршал Рёншельт — этот ходил у Карлуши в любимцах и наверняка никого не подпустит к руководству. А Рёншельт, при всей его упоротости, воевать умел, на зависть прочим. И едва он понял, что с севера приближается многочисленная и сытая русская армия, то принял единственно возможное в данной ситуации решение: прекратить штурм и разделить свое войско на две части.

Кстати, Карл в аналогичной обстановке поступил именно так. Логику войны обмануть не получилось даже у этого баловня судьбы. Фортуна в итоге ему тоже изменила — с Петром Алексеевичем.

А здесь король шведов сидит у нас в плену и чего-то ждёт. Возможно, даже надеется. Впрочем, я лично развеял его надежды, явившись после боя и сообщив о его результатах.

— Этого и следовало ожидать, — буркнул Карл. Между прочим, развязывать его, ввиду неадеквата, никто и не собирался. — Рёншельт поступил весьма грамотно, но этого не спасёт его от атак с двух фронтов. Ведь вы тоже не станете ждать, чем завершится генеральная баталия.

— Не станем, — подтвердил я. — Даже такому дилетанту в военном деле, как мне, понятно, что нужно вывести гарнизон за ворота и атаковать лагерь с обозом. Главное — правильно выбрать момент.

— Не сомневаюсь, что вам подскажут, когда он наступит, — насупился пленник.

— Это тоже искусство — правильный выбор грамотных советников, — я пожал плечами. Чувствовал себя крайне хреново, но нужно держаться до последнего. Мне ещё войско возглавить понадобится, и с правильной речью к оному обратиться. — У Мазепы с этим в последнее время были проблемы: он, как и вы, изначально неверно оценил силы и возможности противника.

— Я уже бил армию царя Петера, — разозлился Карлуша.

— Та армия, что пришла сюда — совершенно иная, больше похожа на вашу. Под Лесной она себя уже показала. Сумели бы вы выиграть баталию против самого себя?.. Вот и мне сие сомнительно.

Было видно, что король мне не верит. Ему гордость не велит. Но здравый смысл всё-таки одолел высокомерие, и Карл смолчал. Отвёл взгляд.

— Желаю вам не терять головы, ваше величество, — сказал я, с трудом поднимаясь с лавки. — Притом, во всем возможных смыслах…  Не уверен, что мы с вами увидимся ещё раз, однако примите совет человека, который, скажем так, знает вас немного лучше, нежели прочие.

— Готов выслушать ваш совет, но не готов обещать, что исполню ваше пожелание.

— Будьте королём, а не сержантом драгунского полка. Хотя бы на этот раз…

Я повторялся, но с Карлом, похоже, иначе нельзя. У него вроде бы и голова на плечах имеется, и даже мозги в оной, но иногда складывается ощущение, будто он советуется исключительно с какими-то потусторонними голосами. Ничем иным отсутствие разумной логики в его зимней кампании объяснить невозможно. Может, в нём тоже попаданец сидит? Какой-нибудь натовский офицер из моего времени, например? Не удивлюсь, если это так и есть.

Взгляд со стороны.

Армия шведов — безусловно лучшая в Европе. Это было видно по тому, как чётко и слаженно они отошли от стен Полтавы и, даже понесшие серьёзные потери, быстро выстроились боевым порядком. Но всему есть предел. Едва выйдя из горячки боя на стенах города и застыв в неподвижных шеренгах, шведские солдаты почувствовали всю тяжесть усталости, ран, холода и длительного голода, который не сумела перебить даже порция варёной конины, выданная утром. Ко всему добавлялся ещё и позор: они допустили пленение своего отважного короля и не смогли его освободить. Они, привыкшие побеждать сильных врагов, не смогли взять какой-то городишко с плёвой крепостцой…

Единственный шанс на победу — это разбить армию царя Петера, захватить его обозы, подкрепиться, пополнить боезапас и вновь начать штурмы Полтавы. Тогда уже осаждённые окажутся в безвыходном положении. И, возможно, этот подлец и трус — крымский хан — тоже увидит, на чьей стороне удача, и решит присоединиться к победителям.

Но Рёншельт мыслил трезво. Численность русских он оценивал приблизительно в пятьдесят тысяч. Шведов, после всех потерь от штурмов, болезней, холода и голода осталось чуть более тридцати тысяч, да и у Полтавы придётся выставить солидный кордон, чтобы в решающий момент не получить удар в тыл от городского гарнизона. При этом у него самого не более трёх десятков готовых к бою орудий, четыре из которых осадные, их так просто с места не сдвинешь. А царь Петер притащил с собой не менее сотни стволов полевой артиллерии, которые он может быстро развернуть в батареи где пожелает. Более того: пока шведы ждали, что русские начнут строить лагерь с укреплениями — на что неизбежно потеряют время — царь, вопреки всяким ожиданиям, отдал приказ разворачиваться боевым порядком прямо с марша.

В точности как поступали шведы.

Рёншельт понимал, что повторить тот кунштюк, который провернули каролинеры под Нарвой, царю Петеру не удастся: шведы уже изготовились к правильному бою. Но именно сейчас у русских все шансы в полной мере поквитаться за то своё поражение.

Они сыты, тепло одеты и знают, что прятаться им негде, за спинами нет лагеря с куртинами и реданами, зато есть резерв, готовый, в случае чего, поддержать своих в месте прорыва противника. Рёншельт видел, что фронт русских уже длиннее шведского, а ведь их кавалерия ещё не заняла позиции по флангам.

И фельдмаршал отдал приказ, который, если Фортуна ему изменит, станет причиной поражения: он велел старшим офицерам увеличивать дистанцию между линиями полков, чтобы не быть атакованным по флангам в первый же час сражения. Резервов, чтобы «подпереть» атаку первых линий, у него практически не осталось.

2

Мы не могли в полной мере наблюдать построение армий: мешал лес. Виднелись только штандарты, да и то не всякие. Зато хорошо было видно, что шведское командование, кто бы там сейчас ни руководил, оставило заслон — около четырёх тысяч драгун и около двух с половиной тысяч пехотинцев. То есть на поле они вывели хорошо если чуть больше двадцати тысяч пеших солдат, всадников и пару десятков орудий.

— Плохи у них дела, — проговорил Келин, обозревая обстановку за стенами в подзорную трубу. Таковой оптический прибор был в Полтаве только у него и у меня. — Однако же и у нас немногим лучше. После всех штурмов в строю едва ли более солдат и казаков, нежели оставили шведы.

— Они голодны, замёрзли, да и с бодростью духа не сказать, чтоб у них было всё прекрасно, — прокомментировал я. — Ежели надо, так я самолично казаков возглавлю и слово к ним обращу перед боем.

— Стоит ли так рисковать, Иван Степанович? — тихо поинтересовался Келин, убедившись, что нас никто не слышит.

— А мне терять нечего, Алексей Степанович, — усмехнулся я. — Стар я, чтоб на грядущее планы строить. Прославиться либо покрыть имя Мазепы позором в последнем бою — моё право.

— Сего права лишить вас не могу, однако имею возможность предостеречь, — напомнил Келин. — Верные сыны Отечества государю весьма потребны.

— Я государю молодых да верных сынов Отечества оставлю. От них ему куда как больше пользы будет, нежели от одного недужного старика, — я старался не повышать голос, чтобы наш разговор действительно был конфиденциальным несмотря на то, что мы находились на Сампсониевской башне, а рядом с нами обретались пушкари со своими орудиями. — Так будет лучше… для всех.

Ответом мне был довольно странный взгляд полковника. Я ждал, что он скажет, но Келин на этот счёт промолчал.

— Ежели такова ваша воля, гетман, то готовьте казаков к атаке, — произнёс он. — И конных, и пеших. Я возглавлю своих пехотинцев и присоединюсь к вам. Но атаковать шведов надобно не ранее, чем их головное войско как следует увязнет в баталии.

— Полагаюсь на ваш опыт, Алексей Степанович. Я ведь больше по ляхам, а у них иная тактика…

И Келина, и Палия весьма удивило моё решение оставить в городе Скоропадского — чтобы командовал ополчением и артиллерией. Разумеется, я не стал говорить, что точно знал о его тайном уговоре со шведами. Зато Иван Ильич, прекрасно догадываясь о самом вероятном исходе сражения, будет теперь стараться на совесть, послужит как надо. Я для того пару своих новых сердюков к нему приставил — ради бережения его персоны, естественно…  Флюгер он ещё тот. Я таких терпеть не могу, но, если надо, пользуюсь их услугами. Такие, держащие нос по ветру, бывают весьма полезны.

… К моменту, когда Келин буквально бегом спустился со стены и, возглавив свой Тверской пехотный полк, дал понять, что настало наше время, я тоже был готов. Притом ко всему. Полтава открыла сразу двое ворот — Киевские и Басмановские — из которых стал выходить полностью боеготовый её гарнизон. Для шведов это стало сюрпризом: они были так уверены, что мы носа за стены не высунем, что не выставили ни заграждений, ни передовые отряды стрелков. Ну, что ж, за такие вещи на войне наказывают.

За мной слово. Я должен обратиться к войску — и к казакам, и к солдатам. За одно дело стоим, а я тут вроде как главнокомандующий. И одет по такому случаю как положено — в парадный, мехом подбитый кунтуш, шапку с драгоценным пером, приколотым брошью с каменьями, штаны дорогой ткани и расшитые сапоги. Любил Иван Степаныч роскошно одеться, и мне пришлось поддерживать его реноме старого модника. Саблю, правда, взял не ту, что подороже, а ту, что по руке, и про пистоли в ольстрах — седельных кобурах — не забыл.

И гетманская булава за роскошным шёлковым поясом заткнута. Она мне сейчас ой как пригодится.

— Братья мои!

Булава поднята мною к небу, а у старого Ивана Степановича зычный, красивый голос. Одного этого сочетания было достаточно, чтобы все разом умолкли и начали внимать…  Я использовал все сильные стороны Мазепы, какие только мог — его красноречие, его способность убеждать в своей правоте. Пусть хоть раз в жизни сделает что-то хорошее — для своих людей.

Шведы ускоренными темпами строились в боевые порядки, готовясь отразить наш удар. Молодцы, умеют. Даже когда зуб на зуб от лютого мороза не попадает…  Не уверен, что кто-то сегодня будет давать больше одного залпа: по такой холодине ружьё хрен перезарядишь, руки скорее отвалятся. Значит, быть ближнему бою.

— Братья мои! — повторил я, пустив лошадку неспешным шагом вдоль рядов казаков и солдат. — Вот и пробил наш час постоять за дело правое, за веру православную! Было время, когда пытались вороги нас покатоличить — и отцы и деды наши их побили! Ныне лютеранское воинство явилось, чтоб нас от веры праотеческой оторвать, лишить спасения души! Так покажем же шведам, что не затупились ещё казацкие сабли! Что помним мы, по какую сторону наши братия и сестры!

На этом месте я эффектно заткнул гетманский «клейнод» обратно за пояс и потянул саблю из ножен. Сверкнул солнечный лучик на начищенном клинке.

— Слава! — закричал я, во весь мазепин голосище.

— Слава!!! — отозвались сотни голосов, повторяя старый казацкий боевой клич.

И судя по тому, как за мной в атаку, набирая разгон для удара, помчался клин всадников, а солдаты и казацкая пехота пошли в атаку правильным строем, последняя публичная речь Ивана Мазепы — ставшая большой неприятностью для самого Ивана Мазепы — вполне удалась.

Выйти живым из этой драки я даже не надеялся. А это, как верно подметил мой случайный собеседник с вокзала, тоже выход из безвыходной ситуации.

Глава 23

1

Помню бой. Кругом крики, стрельба, ржание лошадей, лязг железа. Дикая боль под левой лопаткой и темнота перед глазами. Даже мысль промелькнула: ну, слава Богу, наконец-то…  Щас.

— …  Похоже, вы решили немного схитрить? Не выйдет, Георгий.

— А вы, когда поняли, что проигрываете спор, решили поменять правила.

— Моя игра — мои правила.

— Нет, дружище, так не пойдёт. Правила либо есть, и они неизменны от старта до финиша, либо их нет вовсе.

— Может, я бы с вами и согласился, но не в этот раз. Арбитра-то в этой игре нет. Я здесь буду решать, кто и куда пойдёт и чем будет заниматься. Ясно?

— Арбитр есть всегда, приятель…

— Ой, да бросьте вы…

— Дослушайте до конца, а потом уже будете умничать. Повторяю: арбитр, причём самый неподкупный из всех возможных, есть всегда. И вам придётся с этим смириться, хотите вы того, или нет…  Кстати, а куда вы тогда, на вокзале, дели трость с набалдашником в виде головы пуделя?

— Какая вам разница? — огрызнулся невидимый собеседник. Кругом и правда стояла непроглядная тьма, ни зги не видать, слышится один лишь голос. — Запомните раз и навсегда, Георгий: я не отпускаю тех, кто по собственной воле согласился стать фигурой в моей игре. И я не позволяю им эту игру портить.

— Тогда это уже не игра, а какой-то сквош — перекидывание мячика самому себе, — издевательски заметил я. — Даже Мазепа, и тот со мной согласен. Если это игра, где действуют люди со свободой воли, то извольте эту свободу не ограничивать до картонной фигурки, иначе я не понимаю, какой вообще в том интерес.

— А вы хитрее, чем я думал, — голос собеседника сделался ироничным. — Но не обольщайтесь. В этот раз я точно вас с игрового поля не выпущу.

— А когда выпустите?

— Когда вы сделаете то, чего я от вас добиваюсь.

— Боюсь, я вас разочарую.

— Тогда вы проиграете. Знаете, что бывает с теми, кто мне проигрывает?

— Пешка проиграть не может, проигрывает только шахматист. Давайте определимся: я фигура или игрок?

— Чтоб вас…  Набрались у Мазепы иезуитской казуистики, к словам цепляетесь хуже любого воспитанника коллегиума. Хорошо: вы — игрок. Но игра закончится тогда, когда я этого захочу, и не ранее. Это вам, надеюсь, понятно?

— Не вам решать, когда и как завершится эта партия, — спокойно, даже как-то отрешённо ответил я. — И не мне.

— Да пропадите вы пропадом со своими умствованиями. Связался, на свою голову…  Можете зарубить себе на носу: так легко вы не уйдёте, я уж постараюсь…

… Это, простите, что сейчас было?

Не ждал я, что мой вокзальный собеседник так внезапно напомнит о себе. Видимо, я хорошо игру испортил, если он счёл нужным влезть самолично. Решать он будет, когда всё закончится…  Ну, ну.

Я с огромнейшим трудом чуточку приоткрыл веки. По глазам резанул ярчайший свет, заставивший зажмуриться снова.

— Ваше величество, он приходит в себя, — услышал я незнакомый голос, говоривший по-немецки.

Свет померк, словно его чем-то загородили. Я едва слышно застонал: было и впрямь больно, притом болело и под лопаткой, и в грудине. Видимо, мы с Иваном Степанычем отхватили инфаркт миокарда прямо посреди сражения.

— Ступайте, — надо мной раздался голос, мгновенно узнанный Мазепой: Пётр Алексеевич. — Если понадобятся ваши услуги, я немедля велю вас вызвать.

Видимо, и лекарь, и Пётр знали, что делать, когда у человека «разрыв сердца»: во всяком случае, я не лежал, а почти сидел, подпёртый под спину кучей подушек. А свет, резавший глаза, исходил от банального канделябра на три свечи. И, да, я был не в палатке, а в своей комнате — в полтавской крепости.

— Государь, — мне казалось, что я говорю громко и чётко, но Пётр, видимой как тень на фоне яркого света, склонился ко мне поближе. Наверное, у меня с голосом что-то не так.

— Слава Богу, живой, — с явственной усмешкой проговорил царь. — Обрадую тебя, гетман: швед разбит наголову, и не последняя доля в той виктории за тобою. Спасибо, что гарнизон полтавский в атаку повёл. Спасибо, что братца моего разлюбезного Каролуса в плен взял. За всё спасибо…  Токмо кого за то я благодарить повинен?

Это он сказал мне чуть не в самое ухо. И надо сказать, это меня и напугало.

— Гарнизон полтавский, кого же ещё, — ответил я, сделав вид, будто не понял смысла его вопроса. — Их благодари, государь… за верность и службу… Отечеству.

— И отблагодарю, — ответил Пётр. Наконец мои глаза привыкли к свету, и я разглядел его лицо — дико уставшее, осунувшееся, с плохо стёртыми следами пороховой копоти. — И денежно, и чинами награжу, как водится. Павших попы отпоют как полагается, а я за здравие иных персон молитвы возносить стану. Токмо в молитвах сих имя болящего поминать потребно, а как тебя помянёшь, коли я не знаю, кто передо мною?

— О чём ты, государь мой?

— Где Мазепа?

— Здесь он, государь, — я понял, что он не отвяжется и не станет мне верить, пока не откроюсь. — Всё слышит и видит, но сказать или поделать ничего не может…  Я не велю…

— А ты кто таков?

— Коли молиться за меня станешь, поминай раба Божьего Георгия, государь…

— Кто же ты, раб Божий Георгий?

— Тот, которому не всё равно…

Похоже, мой ответ его удовлетворил, в какой-то степени даже успокоил.

— Не стану расспросами мучить, Георгий, — сказал он. — За тебя твои дела всё сказали. Едва не помер ты, лекари, почитай, с того света вернули. Отдохни, наберись сил. Ещё две недели я здесь пробуду, далее видно станет, как поступим. Коли надобен буду — зови, приду по первому твоему слову.

Сколько времени прошло с того момента, когда я отключился? Явно немного: Пётр имел такой вид, будто всего пару часов как из боя вышел. Значит, две недели…  Для выздоровления после инфаркта маловато, особенно семидесятилетнему дедушке, но хоть поговорить с ним как следует успею.

«Не вздумай ему про меня всё рассказать!» — прошипел мысленный голос Мазепы.

«Именно это и сделаю в самую первую очередь, — едко ответил я. — Наворотил ты тут всякого, а разгребать Петру Алексеичу, так что сдам тебя с потрохами. Другое дело, отвечать за всё хорошее Ивану Мазепе вряд ли придётся: сейчас я рулю, а ты у меня вроде как под арестом».

«Вроде как…  Ну, Георгий, попомни мои слова: коли будет случай тебе отомстить, не упущу возможности».

«Нисколько в этом не сомневаюсь…  Всё, заткнись. Будем спать и выздоравливать».

Игра, видите ли. Ну, что ж, раз мой знакомец сам признал меня не фигурой, а игроком, значит, я продолжу партию. Пусть арбитр потом рассудит.

2

Лишь через два дня, когда лекари пришли к выводу, что я начал идти на поправку, ко мне стали допускать посетителей.

Первым пришёл и тут же заявил, что не оставил «батьку», мой верный оруженосец — Дацько Незаймай. Визиты нанесли и Скоропадский, и Келин, и Палий. Последнему я доверил гетманскую булаву на хранение. Приходили и «птенцы гнезда Петрова» — в первую очередь Меншиков, Шереметев, прочие офицеры. Зачем-то явился Шафиров, долго расшаркивался, пока до меня, дурака, не дошло: извинялся за «промашку» с Кочубеем. Ведь это его и Головкина, гм, заслуга в том, что Василия привезли ко мне в цепях. Посоветовал впредь не угождать, а истину отыскивать, и на том его визит завершился. И наконец пришёл сам Кочубей, которого знатно подкосила весть о гибели дочери от руки шведов. Ему я сразу сказал, что шведы тут виновны косвенно, а прямые убийцы должны сидеть где-то в крепости под арестом.

— Они в руке государевой, Василь, — сказал я старому товарищу Мазепы. — С Карлом я уже поквитался, ввергнув его в позор плена. А коль Пётр Алексеевич порешит Орлика с Чечелем вздёрнуть, то и свершится над ними справедливость. Заслужили…

Ещё через пару дней я почувствовал себя настолько уверенно, что в самых дипломатичных выражениях составил записочку для Петра — мол, есть о чём поговорить тет-а-тет. Не особенно верилось, что надёжа-государь помнит своё обещание прийти по первому слову, однако он явился буквально через четверть часа. Как раз столько времени требовалось, чтобы мои сердюки доставили ему мою цидулу, и чтобы он добрался до моей комнаты, напоминавшей больничную палату…  Теперь я разглядел его куда лучше, чем в прошлый раз. Длинный, как тележная оглобля, в плечах не слишком широк. Странно, что современники говорили о нём как о человеке огромной физической силы: при таких плечах это довольно удивительно. Сейчас на нём был не преображенский офицерский мундир, а кафтан тёмно-голубого цвета с красными отворотами. Видимо, семёновский или драгунский. На ногах тяжёлые ботфорты-«краги», а в портупее болтается офицерская шпага. Дождавшись, когда все, даже вездесущий Дацько, покинут комнату, Пётр Алексеевич пододвинул к моей кровати простой табурет и уселся поближе.

— Ты готов говорить, — совершенно серьёзно сказал он. — А я готов тебя слушать.

— Боюсь, к тому, что ты услышишь от меня, никто не может быть готов, — негромко ответил я.

— А я жизнью битый, — Пётр внезапно улыбнулся и заговорщически подмигнул мне. — Ну, говори, Георгий. А я уж сам решать стану, правду ты сказал, или нет.

— А вдруг солгу? Проверить-то всё равно не сможешь.

— Это я на твоей совести оставлю. Говори.

И я, поддавшись внезапному порыву, выложил ему всё как есть, начиная от разговора на вокзале и заканчивая боем полтавского гарнизона со шведским резервом. Долго рассказывал, не меньше получаса прошло. А Пётр — слушал самым внимательным образом. Ни разу не перебил, ни разу даже мимикой не показал, что не доверяет.

— Вот, значит, как, — сказал он, когда я наконец закруглил рассказ и устало закрыл глаза. — В то, что ты не Мазепа — верю безоговорочно. Ты сейчас совсем иной речью говорил, не так, как у нас заведено, и не по-малороссийски. Слова некие употребил, значения коих я не ведаю…  Тяжело было под Мазепиной личиной ходить?

— Не то слово, — наконец, впервые за долгое время, я почувствовал облегчение. — Сам не рад, что связался, но раз уж так вышло…  Словом, Кочубей прав был на его счёт. Предал он тебя, причём, уже давно. Надо будет, я бумаги предъявлю. Да и Карл может много интересного порассказать…  Если до Орлика ты уже добрался, не пытайся его разговорить. Он — враг. Его к Мазепе приставили следить, чтобы не увильнул, и в гетманы его прочили…

— Раз заговорил о сём, тебе и судьбу тех предателей решать придётся, — сказал Пётр. — Для всех прочих ты — Иван Мазепа…  Удивляюсь, что никто тебя за столько времени не раскрыл.

— Ты раскрыл, — я крайне осторожно перевёл дух: дышалось ещё с трудом, с тупой болью. — Карл меня тоже раскрыл. Может, и Василь о чём-то таком догадываться стал…  Надо бы с этим заканчивать, так не дают. Попробовал выйти из игры — лекари вытащили.

— Значит, не доиграл, коль не выпускают, — Пётр озвучил то, о чём я почему-то боялся подумать. — Игра…  Дёрнул же тебя чёрт влезть куда не просили.

— Считай, что меня наказали за излишнее любопытство и самоуверенность, — ответил я. — Иван Степаныч сейчас злорадствует. Счастлив, что не допускаю его с тобой говорить: знал бы ты, как он тебя боится и ненавидит…

— Более всего подобные особы ненавидят тех, кого предали, — Пётр отмахнулся. — О нём позднее поговорим. Ты рассказал много такого, во что поверить мудрено. Да только по произволению Господнему и не такое могло случиться. С кем бы ты там игры не затевал, а всё едино без воли Его ничего подобного произойти не могло. Оттого и верю тебе, хоть ты и хитрый жук. Надо же — иезуитов вокруг пальца обвести. Мне таковые люди надобны, поправляйся… гетман.

— А что Мазепе уже семь десятков лет и сердце ни к чёрту — это ничего? — усмехнулся я.

— Сколь Господь даст, столько и проживёшь. Заодно и узнаешь, каково подобные игры заканчиваются. И я посмотрю — интересно же.

Когда он ушёл, я испытал двойственное чувство. С одной стороны — да, излил душу, полегчало. По крайней мере, Пётр на моей стороне, пока я буду играть за его команду. Ну, хотя бы теперь я не один, и то хорошо. А с другой стороны — я понял, что чем дальше, тем сильнее врастаю в этот мир, и тем меньше тянет с ним расстаться. Это, как вы догадались, оказалось для меня крайне малоприятным сюрпризом. Я хотел вернуться домой, в свою квартиру, к жене и сыну, к работе, привычному миру. Но именно сейчас осознал, что мир прошлого, в котором я оказался — даже с учётом всех превходящих обстоятельств — становится мне не менее родным.

Это было очень плохо. Вы даже представить себе не можете, насколько.

Глава 24

1

Постепенно выздоравливая — хотя, о полной поправке в условиях медицины восемнадцатого века говорить было нельзя — я снова вникал в дела, от личного участия в которых по причине недуга был временно отстранён. Скоропадского запряг исполнять обязанности генерального писаря на всю катушку: пусть ведёт гетманскую канцелярию и сообщает мне обо всех делах без утайки. А решения уже выносили мы вместе, напрягая извилины обеих голов. Иван Ильич хоть и флюгер, но далеко не дурак: когда стало окончательно ясно, чья взяла, во всей армии, во всём войске гетманском не найдётся теперь более верного слуги государя русского. А для прочих дел, как явных, так и не очень, у меня был Незаймай.

Молодой казак приносил вести разной степени оптимистичности. То обрадовал, что Палий начал формирование Полтавского полка, то заставил крепко призадуматься от новости, что Орлика на кого-то менять собрались. И что переговоры о том ведёт Алексашка. Вот уж кому я в самую последнюю очередь доверил бы такие дела. Интересно, сколько он хапнул при захвате шведской казны? А сколько намерен получить за обмен самого лютого врага своей страны из тех, кто находился в радиусе тысячи вёрст? Шведов пусть меняет, хоть оптом, хоть в розницу, а Орлик — мой. О том я подробно изложил в записке Петру Алексеичу — не афишируя возможную роль Алексашки, но сделав акцент на упоротости Пилипа. Мою писанину понёс лично Дацько, ибо никому другому бы я это не доверил, и на четверть часа я остался в комнате один.

Обмороки меня не преследовали никогда, ни в той жизни, ни в этой. Единственный раз, когда всерьёз вырубило — это случай с инфарктом. Но в этот раз «вынесло» буквально на ровном месте: я словно провалился в тёмный колодец посреди безлунной ночи. И, что характерно, сохранял при этом полное осознание своего «я».

— Нехорошо, Георгий, нехорошо, — я услышал знакомый голос из темноты. — У всякой игры есть правила, а вы их уже в который раз нарушаете…  Орлика оставьте в покое, сделайте одолжение.

— Он что, такой же, как и я? — у меня прорезалась мрачная ирония.

— Нет, он местный, но при этом моя фигура.

— Что-то в этом роде я и подозревал. Не игрок?

— Пока нет. Хотя думает, что да.

— А если я не согласен? Если хочу убрать с доски вашу пешку? Вы ведь сами признали меня игроком, значит, такое право у меня есть.

— Есть, — должно быть, мне показалось, но обладатель голоса как будто улыбался. — Так же, как и у меня есть право при помощи своей фигуры убрать кого-то из ваших… действующих лиц. Либо вас самого, раз уж вы внутри игры.

— А почему игрок должен изучать правила со слов оппонента в ходе самой игры? Почему вы не поставили меня в известность ещё до её начала? Где был инструктаж по технике безопасности, ознакомление с правилами? — я не остался в долгу.

Ответом мне было молчание.

— Вот оно что, — я начал догадываться. — Вы были обязаны предупредить меня обо всём до начала, но решили, что и так сойдёт. А это косяк. Арбитр его уже зафиксировал и выписал вам штрафные баллы…  Иначе ваша фигура давно бы уже вынесла меня из игры вперёд ногами. Да и правила писаны наверняка не вами. Правильно?

— Вы правы, — тон собеседника сделался каким-то странным — отстранённо-ироничным. — Я сделал большую ошибку, не поставив вас в известность относительно игры и её правил. Понадеялся, что вы смиритесь с ролью фигуры, и всё пройдёт так, как я задумывал. Скорее всего вы бы отказались от участия в игре, и я пошёл бы искать другого кандидата. Менее проницательного.

— Сочувствую, но помочь ничем не могу. Орлика я в петлю пристрою, заслужил.

— Не смейте его трогать, Георгий, — голос сделался предупреждающим. — В противном случае я устрою вам нечто незабываемое…  Что скажете, если я убью ваших близких, оставшихся там, и заставлю вас смотреть, как они умирают?

— А это уже не игра, это объявление войны, — сказать, что я воспринял его слова спокойно — значит, погрешить против истины. Но разумом я понимал, что с вероятностью в 99 % он блефует. — Сомневаюсь, что подобный пункт есть в правилах, утверждённых таким арбитром.

В ответ послышалось нечто малоразборчивое.

— …  умник, — только и расслышал я. — Послал бы вас к чёрту, да вы уже…  Словом, берегитесь. Раз решили полностью отыгрывать роль шахматиста, будьте готовы и к потере фигур, и к цейтноту, и к цугцвангу. У меня-то опыт куда побольше вашего.

— Не сомневаюсь. Но если вы до сих пор не снесли меня одним ударом, значит, что-то мешает. Или кто-то?.. Надеюсь, мы больше не увидимся.

— Увидимся, Георгий. И молите…  арбитра, чтобы обстоятельства этой встречи не были для вас чересчур печальны…

Вынырнул я из темноты тоже внезапно. Что удивительно — судя по всему, прошло совсем мало времени: в комнате до сих пор никого, кроме меня, не было, а свечка на столе почти не оплыла…  Вот, значит, как. Выходит, что игра идёт на таком поле и по таким правилам, нарушить которые можно, но выйдет себе дороже. Если я сделал верные выводы, то соперники могут запугивать друг друга, морально давить и пытаться вынудить противника совершить некие действия как бы по собственной воле. Но не более того. И я заставил своего оппонента отступить на исходные позиции, хоть и временно…  А значит — что? Правильно: он всеми правдами и неправдами попытается вытянуть меня за рамки этого поля. То есть туда, где его не будут сдерживать правила игры. И там у меня против него шансы нулевые.

Знать бы ещё, где те рамки и кого он выставит вместо Орлика, которого я точно уберу — во всех смыслах…  Одно я должен знать наверняка: верить оппоненту нельзя ни в чём.

«Вот так и научишься наконец искусству дипломатии, — я услышал знакомый до изжоги мысленный голос Мазепы. — Ишь ты — с самом чёртом в игры играешь! Не боязно?»

«А знаешь — нет, — внезапно я осознал, что действительно не испытываю страха. — Опаска есть, волнение, осторожность, даже чуточку азарта. Но не боюсь».

«Зря. Хотя…  может, в том и секрет твой, Георгий. Однако берегись, не верь ныне никому».

«Тебе я точно не верю, так что можешь на этот счёт не переживать. Но учиться у тебя — учусь…»

В забавную я попал историю, нечего сказать. Вопрос только один: где добрый доктор со шприцем, полным спасительного галоперидола? А то что-то ситуация стала напоминать бред психбольного. Хотя, если возможно подселение в исторического персонажа, то почему бы не объявиться и потусторонним силам? И то фантастика, и это.

Я прикрыл глаза и сделал более-менее глубокий вдох: сейчас ещё Пётр придёт поговорить. Для него, с его верой в небеса и преисподнюю, всё как раз в порядке вещей. Главное — не договориться до психиатрического диагноза. Здесь, кажется, безумцев сажают на цепь и поливают ледяной водичкой, чтобы опамятели. Мне такая терапия почему-то не по душе.

Взгляд со стороны.

Этого не могло случиться, но, тем не менее, случилось: Карл Шведский наголову разбит войском русского царя. Притом и сам попал в плен, и почти вся его армия оказалась в том же незавидном положении — за исключением тех несчастных, что погибли во время сражения, и тех счастливцев, коим повезло сбежать. К сожалению, последних набралось не более пяти сотен и выходили они из Малороссии разрозненными группами, занимаясь разбоем на дорогах, чтобы прокормиться.

Не такого исхода Русской кампании ждал отец Адам.

А кроме того — в список неудач следовало присовокупить предательство гетмана Мазепы. Этот негодяй не только разгромил много лет создаваемую орденом Иисуса малороссийскую агентурную сеть, но и выстроил собственную, из преданных ему людей. Не было бы в том большой проблемы, ведь деньги есть деньги, однако старый чёрт из всех кандидатур выбирал тех, кто менее всего склонен продаваться.

Знать бы ещё, в какой момент он предал орден. Или… изначально имел таковое намерение, когда соглашался на предложение княгини Дольской? А может, он изначально работал на Петра, а они все — и орден, и король шведов — клюнули на эту наживку и попались? Отец Адам не удивился бы. Что Мазепа умел особенно хорошо, так это притворяться лояльным.

Можно было бы отдать приказание устранить гетмана, однако в данный момент это не принесёт ордену никакой пользы, если не считать моральной сатисфакции. Впрочем, этот аспект тоже стоит рассмотреть, как возможный — дабы прочие и мысли не имели об отступничестве.

2

— Ну и вид у тебя, — тон Петра Алексеевича был наполовину сочувственным, наполовину насмешливым. — Краше в гроб кладут. Не загнал бы ты себя ранее срока.

— Кто его знает теперь, когда тот срок подойдёт, — ответил я, устраиваясь поудобнее. Подниматься с постели больше, чем на десять минут, ещё не рисковал, но старался больше времени проводить полусидя, опираясь спиной на подушки.

— Послание твоё прочёл, — государь сразу перешёл к делу. — На что тебе Орлик, понимаю, однако мне ещё с Августом торговаться надобно. Твой перебежчик себя подданным короля польского объявил. Притом, Августа, не Станислава.

— Всегда был хитрым…  — хмыкнул я. — Да только в этот раз сам себя перехитрил. Довольно поинтересоваться у короля Августа, посылал ли он сию персону ради переговоров, или нет. Полагаю, ответ и так известен.

— Хочешь, чтоб я его тебе отдал?

— Твоя воля, государь. Хочешь — отдай, не хочешь — сам решай, что с ним делать. Но только одно помни: Его ко мне приставили, чтоб я всю грязь и кровь на себя принял, а он после меня булавой гетманской завладел. Наверное, не последние люди это придумали. И цели их не самые благие.

— Знаешь, что убедило меня в том, что ты не Мазепа? — Пётр вдруг задал неожиданный вопрос. — Иван Степанович угождал. Ты — нет. Почему?

— Не хочу, — честно ответил я. — Тошно.

— Тогда скажи прямо: чего ты хочешь?

— Мира…  на двенадцать лет раньше.

— Сдаётся мне, Георгий, ты многое хочешь рассказать, да боишься, что не в те руки сие знание попадёт, — Пётр, до того измерявший комнату шагами, вдруг взял стул, поставил рядом с кроватью и уселся. — Можешь не бояться. Не ведаю, кто ты, но раз не враг, то и доверие промеж нами должно быть.

— Твоя правда, государь…  — я вздохнул, понимая, что этот человек не будет откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, и вытянет из меня сведения любой ценой. — Всего, конечно, что тебя интересует, не скажу — сам не знаю.

— Говори, что вспомнишь.

— Это надолго.

— У меня ещё есть время…  Ведь так, Георгий?

— Есть, государь.

— Тогда я тебя слушаю.

Глава 25

1

Я знал, что время — понятие для некоторых персон растяжимое. Но чтобы петровские «две недели» превратились в два месяца — не ожидал точно. Хотя, я прекрасно понимал, о чём думал Пётр. Генерал Мороз, сыгравший немалую роль в поражении шведского воинства, разбушевался не на шутку.

Когда-то, ещё в той жизни, я читал, будто зима 1708–1709 годов стала чуть ли не самой холодной за весь восемнадцатый век. Что именно в этот период, несмотря на расквартировку армии в Малороссии, Карл потерял немалое количество солдат — от холода, недоедания и болезней. А здесь условия у шведов оказались куда более жёсткими: никаких зимних квартир, в обрез провианта и, по словам скандинавов, никаких лекарств, кроме водки и чеснока. Впервые за долгое время им удалось нормально поесть, согреться и получить медпомощь только в плену. Возможно, потому они и не слишком роптали. Разоружённые шведы либо грелись у своих костров, либо занимались общественно полезными работами, если таковые требовались.

Но холод — штука такая, которая действует на всех без исключения. Устраивать марши, когда в бочках замёрзли вино и водка, а это, на минуточку, минус тридцать девять — не самая лучшая идея. Потому Пётр, несмотря на неизбежные издержки, решил перезимовать в Полтаве. А часть взятых в шведском обозе двух миллионов талеров направил на закупку всего необходимого. Хотя, даже с этим возникли трудности. Деньги-то взяли, а вот купить на них что-либо было затруднительно: либо по велению Петра сами жители ранее прятали или уничтожали припасы, либо шведы постарались. Пришлось урезать паёк. Так что до конца марта 1709 года, когда «мороз лопнул» и зазвенела весенняя капель, обе армии — и победители, и побеждённые — протянули не без труда и помощи Божией. А когда просохли дороги, Пётр приказал выдвигаться в сторону Москвы. Часть пленных шведов, выходцев из крестьян, при этом расселил в деревнях около Полтавы в статусе крепостных, а часть — либо мастеровых, либо господ офицеров — порешил забрать с собой, Петербург строить.

Честно сказать, я попытался отказаться от гетманского звания: мол, недужен, не могу в полной мере исполнять обязанности. Но Пётр и слышать ничего не пожелал. Велел Скоропадскому и Палию разделить меж собой гетманские обязанности, а меня — «с великим бережением» — прихватил с собой.

Взгляд со стороны.

Виктория русской армии над непобедимыми доселе шведами мгновенно «взорвала» ситуацию в Европе. Произошло то, чего никто не ожидал. Даже былые союзники Петра — Фредерик Датский и Август Саксонский. Что уж говорить об иных державах и королях. И самые умные из оных уже начали просчитывать ситуацию, исходя из изменившихся условий…

«… Имею превеликое сомнение в том, что сии венценосцы останутся в стороне, когда сила, державшая в страхе половину Европы, исчезла. Восстановление союза меж Данией, Саксонией и Россией сделалось неизбежным, а значит, следует ожидать резких перемен в Польше. Шведский корпус, находящийся в этой стране, очевидным образом станет противиться любым попыткам сместить короля Станислава, однако если Карл Шведский, находящийся в плену у царя Петра, будет вынужден в числе прочего заключить договор с Россией, то одним из пунктов сего соглашения гарантированно будет вывод его полков из Речи Посполитой и возвращение престола Августу.

Таким образом неизбежно последующее замирение восточного фланга Европы. Предвижу, что дальнейшими шагами царя Петра станут военные действия против турок. И здесь, если наши дипломаты сумеют проявить свои таланты в полной мере, возможно нанести русским отрезвляющее поражение…»

2

Я уже не лежал — более-менее комфортно сидел в большой удобной карете, обложенный подушками и покрывалами. Самочувствие позволяло время от времени, когда останавливались на биваках, выползать на свет Божий и совершать небольшие прогулки. Хорошо, что научился за эти месяцы принимать как должное знаки почтения со стороны окружающих: непривычного человека они могли бы вогнать в ступор. Поклоны, слова приветствия, здравицы — и на всё это нужно было отвечать хоть словом, хоть кивком, хоть жестом. Ничего, привык как-то. А после полтавской эпопеи поклонников у меня знатно прибавилось.

Количество врагов я по мере сил урезал, как мог. Когда выезжали из Полтавы, насквозь промороженные тела Орлика и Чечеля всё ещё болтались за воротами на виселице. Пётр распорядился не хоронить предателей три года, но я тишком шепнул Палию, чтоб чуть позже закопали их, пусть и на неосвящённой земле. А господа старшина тихо радовались, что не велел я казнить их по старому казацкому обычаю — зарыть живыми, под гробом с телом убитой ими Мотри. Кочубей, кстати, настаивал именно на таком виде воздаяния за убийство дочери. Дацько по моему наущению распространял слухи, будто ныне век просвещённый, и мы не варвары, потому следует проявить хоть каплю милосердия даже к таким прожжённым иудам, как те двое. Но мой прозрачный намёк — что милосердие я готов проявлять только к мёртвым врагам — господа полковники и генеральные поняли правильно. Если кто-то из них и решится на оппозицию, то будет противостоять мне открыто и мягко, либо затаится и станет ждать момента, когда я коньки отброшу.

А это событие, учитывая возраст и букет болячек «пациента», уже не за горами.

Добрых два месяца ушло на путешествие из Полтавы в Москву — вместе с победоносной армией. Пётр не торопился, да и колонны шли не боевым маршем, а в темпе мирного времени, то есть если километров по двадцать в день делали, это было хорошо. Зачастую — вдвое меньше. Тем не менее, аккурат к началу июня, то есть почти ко дню рождения Петра Алексеича, мы уже входили в белокаменную — парадным маршем, с развёрнутыми знамёнами. А впереди государь велел выстроить и прогнать пленных шведов, во главе которых шёл весь их генералитет. Самого короля он разумно держал при себе: притихший и злой Карлуша единственный из шведов ехал верхом, позади царя, без оружия, зато с конвоем из четырёх верховых преображенцев…  Вдоль дороги, ещё на выселках, нас встречала толпа горожан, пришедших поглазеть на такое зрелище.

А вот колонну победителей возглавили двое — Меншиков и ваш покорный слуга. Алексашка, по примеру Петра, облачился в тот самый мундир, в каком вёл в бой драгун. А меня обрядили в тот же кунтуш и прочие одеяния, в которых я поднимал в атаку полтавский гарнизон, усадили на смирную коняшку и поставили во главе казачьих полков.

«Знатно тебя приветствуют, — мысленный голос Мазепы сочился ядом зависти. — И ничего не скажешь: заслужил».

«На моём месте мог бы оказаться и ты, если бы был чуточку умнее», — осадил его я.

«И здесь твоя правда…  Хорошо жить, когда ведомо, что станется. А как быть, когда не ведомо?»

«Головой думать. И совесть иногда включать. Говорят, помогает».

Мы с Иваном Степанычем давненько изучили друг друга. Он знал: когда я заговорил с ним таким сухим тоном, лучше отложить дальнейшую беседу. Иначе себе дороже выйдет. В том, что он держит на меня злобу, я не сомневался ни на секунду, и оттого не испытывал никакого желания говорить с ним по душам. Особенно когда следовало изображать из себя бравого полководца-победителя, триумфально въезжавшего в столицу. С этой ролью я пока справлялся более-менее успешно. Но не оставляла мысль: а что дальше? Пётр меня в покое не оставит, это железная гарантия. Постарается вытянуть максимум информации в самые кратчайшие сроки — пока я реально дуба не дал. Собственно, в пути он не упустил ни единого случая поговорить со мной наедине, и я честно предупредил его, чтобы не слишком рассчитывал на силы возможных союзников на южном фланге. Мол, хоть они и честные ребята, но силы рассчитывать не умеют, а турки пока ещё способны очень неприятно нас удивить. Впрочем, Пётр, предупреждённый о возможных «подводных камнях», тоже может преподнести парочку сюрпризов, или я совсем его не знаю…  Иными словами, после этого парада должен был воспоследовать праздничный пир. А уже после оного — Пётр это загодя проанонсировал — нас ждала куда более длительная и обстоятельная беседа.

Я больше не боялся. Я больше не один. И у меня здесь такой союзник, о каком можно только помечтать. Опаска — да, оставалась, но только в плане «не сделать бы хуже» — но страх ушёл вместе с тоской одиночества.

3

«Брат Каролус» на пиру вёл себя крайне сдержанно. Он и в Полтаве предпочитал простую пищу — кусок хлеба с маслом и миску каши — и здесь, в Грановитой палате, обходился без изысков. Впрочем, Пётр тоже не привередничал в еде. Зато мне пришлось извернуться, чтобы не следовать старым застольным привычкам Мазепы. Сослался на недуг и запреты врачей. Единственное, в чём я решил поддерживать реноме старого гетмана, так это в его угодничаньи перед дамами. Наговорил массу комплиментов Екатерине — невенчаной жене Петра. Хотя женщина совсем недавно родила ребёнка, девочку, крещённую именем Елизавета, выглядела она весьма привлекательно по нынешним временам. И хотя у меня вкусы несколько отличались от здешних, всё же я как следует порылся в памяти Мазепы и рассыпался в достодолжных комплиментах. Дух времени, будь он неладен…  И, да, меня ещё на пиру начали терзать сомнения насчёт своей будущности…  Игра же, чтоб ей ни дна ни покрышки. С того памятного «разговора» прошло немало времени, и оппонент до сих пор никак себя не проявил, хотя я разом прибрал с «доски» его фигуру вместе с окружением. Может, ищет новую фигуру? Кто его знает. В том, что найдёт, не сомневаюсь, товарищ ушлый, да и «понторезов», готовых сыграть его партию, всегда хватало: нездоровое честолюбие и не до такого довести может. И тогда во весь рост встанет вопрос: не сочтут ли все стороны — и противоположная, и «судейство» — косяком с моей стороны излишнюю откровенность с Петром?

Трудно играть, не зная свода правил. А информации оппонента доверять не тянет: он прямо заинтересован в том, чтобы ввести меня в заблуждение.

Вот и думал я думу, вяло ковыряясь двузубой серебряной вилочкой в тарелке. Пир, судя по всему, скоро покатится к финишу, и времени на размышления у меня осталось совсем немного…  Решай, Георгий. Всё в твоих руках.

Взгляд со стороны.

«… Верные люди донесли, будто гетман Малороссии Иван Мазепа также прибыл в Москву в свите государевой. Также они сообщают, будто государь почасту уединяется с оным, и о чём они говорят, неведомо, ибо, таясь, понижают голос до полушёпота.

Вывод из сей информации неутешителен: вероятнее всего, Иван Мазепа был изначально подослан царём Петром, дабы втереться в доверие и заманить шведскую армию в эту зимнюю ловушку. Рекомендую более не доверять людям, имеющим отношение к Малороссии…»

Глава 26

1

Уверенность в том, что мой… оппонент по игре уже сделал Ивану Степанычу предложение, от которого сложно отказаться, была практически стопроцентной. И едва оный оппонент нарисовался — пока я смиренно дожидался приватной аудиенции у Петра — как я задал ему вопрос «в лоб».

— Вы совершенно правы, — услышал я слегка насмешливый ответ. — Каждый из нас имеет право выбрать парочку помощников, исполнителей воли, так сказать. Итак, гетман Иван Мазепа — мой кандидат. Его согласие я получил, можете поинтересоваться у Ивана Степановича. И, уж коль вы изволили выбить Орлика из игры, я вправе искать второго, имя коего сообщу вам по факту его нахождения…  Вам не интересно, какие ещё здесь имеются правила?

— Если вы с самого начала их не сообщили и уже получили за это страйк, то какой вам резон выкладывать мне их сейчас? — хмыкнул я. Насобачился уже на мысленных дискуссиях с гетманом, теперь меня такой штукой, как неслышный диалог внутри моей головы, не смутить. — Подозреваю, что вы откроете только те из них, которые вам выгодны.

— Умный, — хихикнул незримый оппонент. — Предпочтёте идти вслепую?

— Пожалуй, это будет лучше, чем идти по намеченному вами маршруту.

— Понимаю. Но всё же озвучу правило насчёт помощников: вы также можете выбрать одного или двоих помощников и назвать мне их имена. Однако в этом случае я получаю карт-бланш на противодействие им любыми допустимыми методами здешней эпохи. Равно как и вы можете всячески вредить моим… протеже.

— У меня не будет помощников, — сразу ответил я.

— Даже так?

— Распылять внимание на контроль за ними, да ещё подставлять под удары…  Увольте. А вот союзники у меня будут, и здесь, если вы не соврали, я вправе не называть вам их имена. А вы, в свою очередь, не вправе распространять на них противодействие…  как вы изволили выразиться — «любыми допустимыми методами здешней эпохи».

— Скажите, Георгий, почему вы не пошли в юриспруденцию? Из вас мог бы получиться великолепный адвокат-«крючок»: находите логические бреши в правилах не хуже юриста.

— Спасибо за комплимент, — невесело усмехнулся я. — Душа к адвокатуре не лежит. А теперь извините, меня ждут.

— У вашего способа игры тоже есть слабое место, — в голосе собеседника снова послышалась насмешка. — Вы можете считать человека союзником, а он внезапно окажется моей фигурой. Вот будет сюрприз.

— Кажется, вы обязаны назвать мне его имя, не так ли?

— Так. И всё же будьте крайне осторожны в выборе…  союзников…

Наша мысленная беседа действительно проходила в приёмной, где мне, как почётному гостю, услужливо подставили резной стул. Прочие, ожидавшие высочайшей аудиенции, располагались стоя. Царедворцы, инженеры, офицеры…  Я наблюдал в приёмной даже купца и какую-то вдову в чёрном платье. Пётр принимал всех и этим значительно отличался от всех своих преемников…  Мы с Иваном Степанычем не были здесь самыми знатными, однако я видел, с каким почтением говорили со мной даже ближайшие сподвижники государевы. Полтавское геройство не при чём: Мазепа, на минуточку, легитимный глава вассального государства, кавалер ордена Андрея Первозванного и друг царя. Ну, а кунштюки, кои я выкинул во время малороссийской эпопеи, включая пленение Карла, только добавили мне политического веса. Мазепа на моём месте блаженствовал бы. А я оставался настороже, тщательно следил за словами, а когда не знал, что сказать, чтобы ничего не испортить, съезжал с темы, прикрываясь старческим недомоганием…  Наконец кабинет-секретарь с учтивым поклоном пригласил меня к государю: аудиенция была «закрытой» — то бишь, не в зале, а в кабинете.

Ну, значит, будет «закрытый формат», который меня более чем устраивает. Незачем кривляться и общаться эзоповым языком на публике.

2

Не впервые являюсь на беседу к Петру, но каждый раз поражаюсь, насколько мало его личное пространство. Кабинетец небольшой, и ещё парусина на потолке привешена, чтобы создавать иллюзию маленькой высоты. Лично мне бы было здесь некомфортно. А Петру хорошо, он здесь чувствует себя прекрасно. Угнездился, как моллюск в раковине, мол, попробуй достань.

А глядит с недобрым интересом. Чувствую, меня ждёт форменный допрос.

— Садись, — он властным жестом указал мне на стул у печи, облицованной голландскими изразцами. — Не в первый раз говорим, однако ждал я возвращения в Москву, чтоб побеседовать… начистоту. Я не поп, однако жду исповеди.

— Что ты хочешь узнать, государь? — спросил я, включая и собственную осторожность, и слегка вкрадчивый, располагающий тон Мазепы.

— Ранее не спрашивал, а теперь спрошу: знал о планах Каролуса?

— Знал, государь. Оттого и на риск пошёл.

— Чем рисковал?

— Тем, что он не побежит к Полтаве, а вернётся в Польшу зимовать. Я б вернулся.

— Ты б сей манёвр в красивые слова завернул и всем подал. А Каролус не таков, ему возвращение ни с чем позором стало бы, — усмехнулся Пётр, вольготно рассевшись за письменным столом. — Ведь он, выступая в поход, расхвалился, будто зимовать будет ежели не в Москве, так в Смоленске.

— Не хвались, на рать идучи, — я позволил себе тихий смешок. — Да, я знал, куда он рвался, но это все знали. А вот о том, что зима будет суровейшая — не знал никто. Потому я Карла провианта и зимних квартир лишил, чтоб он помёрз как следует. Пока до Полтавы добежал, четверть войска потерял без боя. Я был уверен, что он от города не отойдёт. Правда, не был уверен, что ты ему баталию дашь.

— Правильно не верил. Я и не хотел баталии Каролусу до лета давать, — Пётр смотрел на меня так, словно хотел вывернуть наизнанку и покопаться в мозгах на предмет поиска тайных мыслей. — Да ты меня вынудил. За Каролуса снова спасибо скажу, однако рано мы с ним сцепились.

— Я его для того на стену выманил, чтобы в должный момент шведы в бой без короля шли. Не вышло бы взять — застрелили бы.

— Короля — застрелить?

— А его и так застрелили…  не здесь — там, откуда я пришёл. Под какой-то крепостью в Норвегии. Как говорится, кому суждено быть повешенным, тот не утонет. И баталия меж вами в июне случилась, и войско он потерял почти всё — да только уйти ему к туркам удалось…  Много беды он нам причинил, а всё из-за того, что Иван Степаныч тебя предал.

— И ты решил не допустить того. Пошто, коль предначертано было иное?

— Нет единого предначертания, государь, — усталым голосом сказал я. — Могло быть и так, и этак, и только в воле Божией находится, как именно события пойдут. Коль Он попустил, чтоб я кое-что подправил, значит, было на то Его произволение, не то остановили бы меня.

— Не поминай всуе, — усмешка Петра была какой угодно — насмешливой, циничной — но только не опасливо суеверной, как у большинства народа в этой эпохе. — Допускаю, что сие вероятно. Однако не софистикой я позвал тебя заниматься. Не спрашивал ранее, а теперь спрошу: что нас ждёт?

— Война на юге, — уверенно ответил я.

— И как сия война завершилась там, откуда ты пришёл?

— Конфузией, государь. Пришлось Азов отдать.

— Отчего так сталось?

— Оттого, что не был ты готов к настоящей войне, а собрался в поход будто на прогулку. И с союзниками не повезло. Один едва шесть тысяч оборванцев с луками и стрелами в помощь тебе собрал, да ещё и провиантом их не обеспечил, а второй и вовсе никуда не пошёл. Правда, его это не спасло: турки всё равно на плаху пристроили. А Кантемир к тебе был вынужден бежать, чтобы и с ним то же не учинили.

— Что ещё скажешь о грядущем?

— Только то, что теперь иное оно будет, государь, — с безмятежным спокойствием ответил я — как сделал бы на моём месте умудрённый жизнью старик. — Что мог сделать я сам, сделал. А дальше — всё вновь в руке Божией…  Я знал, что ты спросишь, государь, и записку для тебя составил. Сердца на меня не держи — слов я там не пожалел.

Говоря это, я достал из-за пазухи опечатанный сургучом пакет, в котором держал написанную в преддверии приезда в столицу «записку» — страниц десять убористым почерком. Причём, орфографию я использовал не здешнюю, а ту, которую изучал в школе…  Пётр нетерпеливо, с хрустом, сломал печати, выдернул из пухлого «конверта» мои листы и принялся бегло читать. Надо было видеть его лицо при этом: огромный и неподдельный интерес пополам с недовольством. Да уж, я там действительно не пожалел красок, чтобы описать его косяки — те, о которых знал. А что мне терять? Да и не станет он о мои рёбра дубинку ломать, не таков, чтобы ценными источниками информации разбрасываться…  Я видел, как он несколько раз нервно дёрнул щекой: точно, не понравилось прочитанное.

— Занятно, — проговорил он, старательно пряча свой гнев. — Сие всё тебе известно было из той гиштории, что ты изучал, и неведомо, повторится ли подобное нынче. Ставлю на то, что многое из писаного не случится вовсе. Кто предупреждён, тот вооружён, как говорили латиняне. Иная гиштория нас ожидает, коли всё сие правда, за то поручусь. А кто поручится, что всё сие действительно правда?

— Никто, государь, — согласно кивнул я. — Либо ты веришь, либо нет.

— Твоя правда, Георгий. Всё на вере держится. И оттого считаю, что написал ты всё, как было, без прикрас. У тебя резона лгать нету…  А что делать с Мазепою, коли ты к себе возвернёшься, а он останется — со всею своею лестью, неправдами да изменой?

— Я его к тебе на суд привёл, а ты суди, как знаешь, — я пожал плечами. — Вот уж что волнует меня в последнюю очередь, так это судьба Ивана Степаныча. Ему и так срок осенью выйдет. Только там он подох, как собака, под турецким забором в Бендерах, преданный всеми, кому верил. А здесь я его героем сделал.

— Не с руки будет судить героя, — согласился Пётр. — Ну да Бог с ним. Как-нибудь да справлюсь. А как я узнаю, что передо мною не ты, а он?

— Спроси у него что-либо из сего списка, — я кивнул на бумаги. — Я ему запретил слышать и видеть, когда писал, потому он не в курсе о содержимом. Коли ответа внятного не даст — то Мазепа.

Пётр нехорошо усмехнулся.

— Вижу, готовился ты заранее, — произнёс он. — Я б на твоём месте тоже долго обдумывал, что написать и сказать. А точно ли ты не из ада выполз, чтоб ум мой смутить да по пути ложному направить?

— Это одному Господу и ведомо, государь…  — вздохнул я.

… Допрос завершился далеко за полночь: когда меня, скисшего и хватавшегося за сердце, «с великим бережением» препроводили в отведенные апартаменты, в приёмной было пусто и тихо. Все разошлись. Один Пётр остался в кабинете и, насколько я мог видеть, собирался работать. Ему можно, он почти вдвое меня, нынешнего, моложе…  Надеюсь, хуже я не сделал. Но всё теперь зависит от того, как именно Пётр собирается обходить те «рифы», которые я ему обозначил.

Да уж, помощников я «набирать в штат» не стал. А вот союзник у меня уже есть. И я на полном серьёзе рассчитываю заполучить ещё одного, причём такого, о котором мой оппонент по «игре» и подумать не сможет, что он станет играть за мою команду. Итак, завтра включу всё мазепино обаяние и наведаюсь с визитом к… Карлуше. Он тоже здесь. И тоже знает, что я, скажем так, не местный. Надеюсь, ему будет крайне интересно узнать о некоторых фактах из своей яркой, но печально завершившейся биографии.

А когда за твою команду играют два монарха, обладающие немалой властью и силой — это, знаете ли, не просто лестно, а ещё и очень полезно для самочувствия. В моей ситуации чем сильнее союзник, тем лучше. Правда, делать основную ставку на Карла — занятие так себе. Слишком уж он импульсивен и подвержен разным суевериям. Но сейчас — именно сейчас — пока он в плену и с ним договариваются о выкупе, вести себя швед будет очень предсказуемо. На то и расчёт.

Игра…  Всё шло потихонечку, и тут он объявился, мой оппонент. И откуда же он вылез…  Хотя, «откуда» — вопрос риторический. Как говорил незабвенный Шерлок Холмс: «Я борюсь со злом по мере моих скромных сил и возможностей, но восставать против самого прародителя зла будет, пожалуй, чересчур самонадеянно с моей стороны». Потому есть определённые сомнения в том, что мой оппонент столь высокого ранга. Сам «прародитель зла» не стал бы опускаться до меня, ничтожного. А значит, у меня в этой игре есть неплохие шансы. Ведь не будь их, другой игрок не влез бы самолично, чтобы морочить мне голову.

Стало быть, моя стратегия «тысячи малых шагов» не должна особенно меняться. И я не должен истерично метаться, как это сделал Мазепа, когда узнал, что в Батурин едет Меншиков. Моим девизом должна стать фраза из анекдота: «Мы спокойно спустимся с горы…» — и далее по сценарию…  И кстати, Данилыч собирается мне мою долю отдавать, или как? Спрошу завтра утречком, уговор есть уговор, а мне сейчас могут понадобиться деньги, причём в большом количестве.

Глава 27

Взгляд со стороны.

Всё изменилось.

Ждали победы шведской армии и готовились вовремя засвидетельствовать Карлу своё почтение, чтобы получить бонусы от его успеха при дележе России. У огромного пирога и куски соответствующие. Но пришлось свидетельствовать своё почтение русскому царю. И при этом гадать, много ли останется от Швеции после Полтавы.

Европа давно не видела баталий, которые заканчивались бы таким тотальным разгромом: армии у шведов практически не осталось. Оккупационный корпус в Польше? Я вас умоляю. Если — вернее, когда — восстановленный Северный союз развернёт войска в ту сторону, можно считать дни до того, как Станислав Лещинский потеряет подаренную шведами корону.

Всё, на что могут рассчитывать «львы севера» — это флот. И здесь ключевым игроком может стать Дания. Потому в Копенгаген потянулись эмиссары из Лондона, Версаля и Вены. Но посланцы из главной стройки России — Петербурга — были там прежде всех…

1

Когда Пётр курил, я старался не слишком явно показывать, что запах крепкого матросского табака мне не слишком по нраву. А надёжа-государь никогда не обращал внимания на неудобства, которые причиняли его привычки окружающим. Что поделаешь, особенности эпохи: если ты не монарх, терпи.

— Так говоришь, время твоё на исходе? — вопрошал Пётр, выпуская клубы дыма. — Что ж тогда цедишь сведения по капле?

— Хуже бы теми сведениями не наделать, государь, — ответил я, пожимая плечами. — Да и я не всезнайка.

— Всеведущ лишь Господь, — хмыкнул царь. — А сам не боишься, что на Его суд вместе с Мазепой отправишься?

— Нет, государь, не боюсь. Поначалу боялся, сейчас уже смотрю на ситуацию как философ и понимаю, что чувствуют старики.

— Сколь тебе лет, Георгий?

— Мы с тобой должны быть одного возраста, Пётр Алексеевич.

— Занятно было бы очутиться в шкуре старца. Ну да ладно, придёт время — сам состарюсь, погляжу, всё ли так, как ты сказал. И за всё, что ты рассказал, спасибо. Ныне к южному походу тщательнее готовиться станем. Да и прочее тоже иным может стать, ежели мы всё учтём…  Скажи, может, пожелал бы ты передать булаву гетманскую достойному полковнику, а сам у меня канцлером — как у вас говорят, генеральным писарем — стать? Хитёр ты, Георгий, а мне таковые надобны.

— Лестное предложение, — я кашлянул в кулак. — С теми знаниями я и правда мог бы быть тебе полезен. Но надолго ли? Пока в дела вникну, глядишь, уже и в домовину пора. Хотя, если датский посланник уже здесь, могу его на себя взять. Командор Юст Юль, если не ошибаюсь? Знатно он насочинял про Петербург, будто там сто тыщ народу уже померло.

— Были б у меня там сто тыщ народу, город бы уже стоял, — хмыкнул Пётр. Трубка прогорела и он, за отсутствием на столе пепельницы, выколачивал пепел в тарелку. — Сочинитель хренов…  Добро, я его к тебе направлю…  А ныне о главном поговорить с тобой желаю: о Малороссии.

— Слишком долго она была под католиками, чтоб этот менталитет отсюда так скоро выветрился, — я снова пожал плечами. — Народ-то православный и к России тяготеет, это правда. Но уж больно легко в сказки верит, а сказочники всегда найдутся. Старшина? Предавали, предают и будут предавать. Но и лишать Малороссию автономии нельзя, и отпускать на вольные ветра — тоже опасно. Думай сам, как лучше поступить, чтобы худа не было.

Насколько я помнил, предательство Мазепы вышло для Малороссии боком: Пётр вообще любитель гайки позакручивать, и тут тоже не был оригинален, отобрав большую часть привилегий и урезав автономию до чисто номинальной. Понятно, что это не сильно понравилось ни казакам, ни даже лояльной старшине.

— Скоропадского только в гетманы не ставь, — хмыкнул я. — Он нос по ветру держит. Пока ты силён, он за тебя. Как только хоть малое сомнение в тебе появится, тут же следом за Мазепой перекинется. И с теми же последствиями. Семёна я на своё место прочу.

— Неудобный он, — не слишком довольно проговорил Пётр. — Не уживёмся рядом.

— А зачем он тебе рядом? Пусть делами Малороссии занимается. Там Карл дров наломал, надо после него всё в порядок приводить…  Дозволишь с Карлушей побеседовать? Кто знает, может, и получится его на нашу сторону перетащить. Шебутной он, и не дурак. Только мякина в голове вместо нормальных знаний.

— Вдвоём мы с ним могли бы многого достичь…  Уж не за то ли его застрелили в твоём прошлом, что он думал о мире с Россией?

— Скорее всего, — я не думал об этом, а сейчас понял: Пётр сразу усёк истину, которая ускользала от меня. — Во всяком случае, сразу после его гибели переговоры были свёрнуты, и война тянулась ещё три года.

— Добро, поговори с Каролусом, — согласно кивнул Пётр, набивая в трубку новую порцию табака. — Может, хоть такую хитрую бестию, как ты, послушает…

2

Охрану пленного короля Пётр организовал весьма неплохо: чтобы к нему попасть, потребовалось письмо самого государя. Только тогда хмурые преображенцы пропустили меня к Карлуше. Тот, что было вполне ожидаемо, от моего визита в восторг не пришёл.

— Я было понадеялся, что больше вас не увижу, — буркнул он, скрестив руки на груди в «защитной» позе.

— Дивлюсь, как изысканно вы пожелали мне скорее сдохнуть, — усмехнулся я и сел на лавку без приглашения. Да, я сходу повёл себя конфликтно, но иной модели поведения Карл не понимает. — Может, так и станется в ближайшее время, однако пока я жив, нам с вами поневоле придётся разговаривать.

— О чём?

— А о чём бы вы желали поговорить, ваше величество?

Ответом мне был слегка удивлённый взгляд.

— Хотя бы о моей будущности, — сказал он, слегка сбавив обороты. — Пока… брат мой Петер обсуждал со мною лишь судьбу пленных и то, какие земли я готов уступить в качестве выкупа за свою персону. Но что случится, если я откажусь обсуждать подобное унижение моего королевства?

— Не думаю, что что-то хорошее, — я подтвердил его опасения. — Война продолжится, но уже без вас, и завершится весьма предсказуемо. Подумайте, стоит ли это такой жертвы? Зато если ваше величество станет мыслить стратегически…  Подумайте: две сильнейшие армии Европы способны на большее, нежели… одна армия. Перспективы при этом просматриваются весьма любопытные.

— Скажите, это и было причиной вашего предательства?

— А кого я предал, ваше величество?

— И в самом деле, — согласился Карл. — Гетман Мазепа предал своего сюзерена, а вы…  не предавали никого. Но знаем об этом лишь мы с вами да царь Петер. А как всё выглядит со стороны? Гетман Малороссии притворным предательством и лестью заманил короля Швеции в ловушку. Кто из европейских монархов поверит такому человеку? Ведь именно на это вы намекаете — на своё участие в политической жизни Европы. Боюсь, вас ждёт провал.

— Везде? Или только среди тех, кому неведома истина относительно… моей роли в этой истории?

— Иногда я думаю, что вы иезуит — такой же, как и те, что пытались навязать мне свои идеи, но сумели всучить лишь вашу развесёлую компанию своевольных сволочей, — Карл тоже предпочитал откровенный разговор, без тумана, и это мне импонировало. — Но всё же кое-что внушает оптимизм. К примеру, мне нравится ваша откровенность. В отличие от гетмана, вы не виляете и не обещаете несбыточного.

— Это хорошая причина, чтобы прислушаться к моим словам, ваше величество.

— Что вы предлагаете? Заключить союз с царём Петером?

— Найдите аргументы против, ваше величество, и мы их обсудим.

Честно сказать, я ждал возмущения. А швед… рассмеялся.

— Я бы предпочёл обсудить аргументы за подобный комплот, — сказал он. — Это было бы любопытно.

— Тем более, что подобной политической конфигурации совершенно точно не ждут ни в одной стране Европы, — сказал я, включив всё обаяние мазепиного голоса. — Возможно, что иные персоны могут пребывать в изрядном опасении самой возможности подобного… соглашения. Хотя, зная те персоны, рискну предположить, что они точно не ждут от вашего величества благоразумия и политической воли.

— Возможно, мне бы стоило ещё раз… повстречаться с теми персонами, — Карл ощерился, словно пёс. Как же он предсказуем…  — Но боюсь, что, заключив соглашение с братом Петером, мне придётся считаться с этими господами как с союзниками. А это меня ни в коей мере не устраивает.

— А это, ваше величество, вполне подлежит обсуждению.

— Всё-таки вы ничуть не меньший подлец, чем гетман, — усмехнулся швед, и в его взгляде я увидел диковинную смесь — презрения и одобрения.

— Я, ваше величество, политик. А эти слова — к сожалению, синонимы…

У каждого человека есть своя слабина. У Карла она тоже была, и я на неё надавил: этот охотник за славой, ввиду невозможности наказать Петра за своё поражение, готов был заключить союз с кем угодно, чтобы поставить на место европейскую коронованную шушару. Эти ребята, кстати, языки за зубами удержать не смогли, издевались над Карлом как могли. И всё это регулярно доводили до сведения VIP-пленника. Ничего удивительного, что он был на них изрядно зол. И вот тут Пётр придумал, как у нас говорили, «многоходовочку», которую он и довёл до моего сведения, чтобы я передал Карлуше.

Единственное слабое её место — сам Карлуша. Уж слишком он импульсивен, подвержен минутным переменам настроения. На него нужна надёжная узда. И я, скрывая вздох, подозревал, что этой уздой Пётр Алексеич сделает именно меня.

Вот какая ирония судьбы! Мазепа почитал за счастье променять гетманство на маеток из рук шведа, а теперь сам швед попадёт в зависимость от «Мазепы».

«Хитро ты выкрутил, — Иван Степаныч оценил ситуацию. — И что ныне затеял?»

«Если ты думаешь, что я стану с тобой откровенничать, в новых-то условиях, то ошибаешься, — ответил я, параллельно обсуждая со шведом предложение Петра и запретив Мазепе «подслушивать». — Одно скажу: на моём месте мог бы быть ты сам — если бы не был иудой».

«Знаю, не любишь ты меня, — в голосе Мазепы послышался едкий смешок. — Но совета бы послушал. Всё ж поопытнее тебя буду…  Держался бы ты подалее от коронованных особ. Они — словно жернова каменные, сотрут тебя в муку».

«А я не зёрнышко, чтобы между жерновами скакать…  Слушай, помолчи. Без тебя тошно».

Он действительно замолчал. И даже не пытался просить, чтобы я «дал доступ» к органам зрения и слуха…  К себе в апартаменты я вернулся выжатым, как лимон: Карлуша как обычно помотал нервы прежде, чем согласился на некий компромисс, который я зафиксировал в письменном виде, а он в знак своего согласия подмахнул автограф. Ожидаемо поплохело, пришлось обращаться к медикам. И когда я уже засыпал под действием их снадобий, произошло то, что напугало меня до холодного пота.

В момент между бодрствованием и сном я ощутил, что руки начали двигаться — помимо моей воли. Осознав, что происходит, я мгновенно собрал волю в кулак и вернул контроль над телом.

Блин, вот это хреново. Крайне хреново.

«Боишься? — я услышал мерзко хихикающий голос Мазепы. — Надо правильно сторону выбирать, тогда и страха не станет».

«Вот, значит, как…  Ну, что ж, я этого не хотел, но придётся решать проблему радикально».

«Застрелиться надумал? А за церковной оградой быть похороненным не опасаешься? В ад попасть?»

«Это лучше, чем тебе на откуп всё отдать…»

Напугался я нешуточно, сон сразу как рукой сняло. Не говоря уже о том, что сердце с перепугу начало отплясывать тарантеллу — со всеми полагающимися в моём случае побочными эффектами. Иван Степанович всё с тем же мерзеньким хихиканьем пытался вернуть управление своим организмом, а я отбивался как мог…  Разумеется, я разбудил и челядь, и медиков. За поднявшейся суетой кое-как прошло время до рассвета, и я наконец с облегчением обнаружил, что Мазепа больше не пытается перехватить управление. Точнее, пытается, но то ли из сил выбился, то ли ещё что-то мешает…  Во всяком случае, я получил передышку.

Надолго ли?

Глава 28

1

— Что ж тебя устроит, гетман? — хитрая ухмылочка Александра Даниловича действовала на меня как красная тряпка на быка, приходилось прилагать титанические усилия, чтобы не сорваться. — Или ста пятидесяти тыщ мало?

— Можно подумать, я себе в сундук те тыщи покласть собираюсь, — проворчал я. Самочувствие было, прямо скажем, «ниже плинтуса», но Меншикова «гетман Мазепа» встречал при полном параде, устало восседая в неудобном кресле образца начала восемнадцатого столетия. — Ныне расходы предстоят великие, а значит, и деньги потребуются в немалом числе. А где их взять, если не с доли, тобой обещанной? Богат я, как для Малороссии, да с твоим богатством разве сравнюсь? Не гневи Бога, Александр Данилович.

— А ежели иначе повернуть? — предложил этот прощелыга. — Ежели ты мне записки станешь подавать, что купить надобно или кому заплатить, а я рассчитаюсь?

— Полно, Александр Данилович, я ещё в полном разуме, чтоб наличными деньгами, а не расписками расплачиваться. Двести тысяч, и мы в расчёте. Четверть золотом, прочее серебром. Никаких расписок и заёмных бумаг.

— Что ж ты, гетман, словно в калашных рядах торгуешься? — Данилыч был неприятно удивлён моей неуступчивостью. — Не един ты о благе Отечества печёшься, и у меня расходов немало.

— Знаю. Оттого и прошу немного — относительно того, что ты уже побрал со шведской казны. Петру Алексеевичу два миллиона выдал, а всё, что сверх…  Три пятых тебе, две пятых мне. Хотя, по справедливости, надо было бы наоборот, однако ты человек государев, тебе и честь…  Не спорь, Александр Данилович, уважь старика.

Мой завуалированный намёк он понял и сразу сдал позиции, согласившись выдать мне двести тысяч налом. Ибо нефиг, жирновато будет ему две трети от шведской добычи, когда большую часть работы сделал я. Но здесь понятие справедливого распределения долей несколько отличается от того, к которому привыкли в моё время. Чем выше человек взобрался по социальной лестнице, тем большая доля при делёжке ему полагается — вне зависимости от степени участия в деле. И это тоже приходилось учитывать в своих планах. Нажить себе врага в лице Меншикова не хотелось, ибо испортить жизнь он мог очень качественно. Но и своё упускать тоже нельзя: один раз дашь на шею сесть, он и понукать начнёт.

Между прочим, всё состояние Мазепы исчислялось цифрой в районе ста пятидесяти тысяч целковых. И это по здешним меркам очень много. Курица стоит копейку, от силы полторы, а на рубль в месяц может прокормиться взрослый человек, рядовые солдаты в гвардии получают зарплату девяносто копеек и считают, что это неплохой доход. А сейчас, после уговора с Данилычем, в моём распоряжении оказалась сумма, на четверть превышавшая стоимость всего имущества гетмана. Однако и расходы предстоят соответствующие. Уговоры с коронованными особами — дело дорогостоящее. А Карла, как я и боялся, Пётр повесил на меня.

Швед, кстати, прекрасно ориентировался в обстановке и вовсю ёрничал. Я тоже в долгу не оставался, но делать это приходилось куда дипломатичнее: всё-таки король. Карлуша, кажется, смирился и с предстоящими территориальными уступками, и с выходом из войны на условиях Петра, и даже не имел ничего против заключить с Россией военно-политический союз. Но от брака с племянницей Петра — Екатериной Ивановной — отбрыкивался всеми четырьмя конечностями. Судя по всему, его вообще не привлекала идея вступления в какой бы то ни было брак, а в наследники он прочил племянника Карла-Фридриха — сына его любимой сестры, умершей в прошлом году от какой-то болезни. Но Пётр Алексеевич был неумолим: или сам Карлуша роднится с ним через племянницу, или его племянник — через одну из дочек самого Петра, которых он по такому случаю оперативно признал. Но шведской королевой однозначно должна стать дама из семейства Романовых. Как на это посмотрит риксдаг, государя не волновало, а зря.

Именно об этом я думал, когда на обед ко мне напросился датский посланник. Видимо, до командора Юля наконец довели новую конфигурацию, где ваш покорный слуга должен был исполнять обязанности министра иностранных дел. Как большой нелюбитель католиков вообще и иезуитов в частности, Юст Юль должен был, по идее, стать идеальным для нас посредником в урегулировании польского вопроса: этот будет стоять за Августа Саксонского без вариантов. Проблема заключалась в том, что он точно так же не любил Россию и русских. И здесь я должен был его изрядно удивить. Главное — не сводить его за одним столом с саксонцем фон Арнштедтом. Хоть они и союзники, но сепаратных переговоров никто не отменял. Их проводили, проводят и будут проводить во все времена.

Самое интересное, что Мазепа после неудачной попытки перехвата контроля над телом не пытался её повторить. Может быть, потому что я теперь всегда был настороже? Теперь даже спать приходилось под присмотром собственной охраны — мало ли. Отговорился пока что недугами и боязнью остаться одному во время очередного приступа.

2

Юст Юль меня не разочаровал. Умный человек, но не политик. Потому что настоящий дипломат никогда бы не начал задавать мне прямые вопросы по поводу состояния дел в Малороссии и в казачьей среде.

— Казаки служат нашему общему Отечеству в меру своих сил и дарований, как то и предусмотрено их клятвой, — обтекаемо ответил я на расспросы. — Однако не об этом вы были намерены говорить со мною, господин посланник.

— Вы совершенно правы, ваше превосходительство, — сказал датчанин, воздавая должное венгерскому вину, коим запивал сытный обед. — Истинной целью моего визита действительно является иное: моему королю угодно знать, насколько далеко готов зайти его любимый брат Петер в деле с освобождением Карла Шведского. Канцлер Головкин счёл нужным сообщить лишь о будущих территориальных приобретениях России. Однако я не в состоянии должным образом исправлять обязанности посредника в переговорах, пока не осведомлён обо всех планах сторон.

«Хреновый ты посредник, — подумал я. — На твоём месте я бы не пожалел денег, чтобы заранее выведать всю подноготную». Однако вслух, разумеется, сказал совершенно иное.

— Можете передать его величеству Фредерику, что моему государю желателен нейтралитет Швеции относительно нашей державы, — сказал я. Вина не пил, ссылаясь на нездоровье, а в стакане у меня плескался компот из свежих фруктов. — Также государь в полной мере разделяет стремление своего любимого брата Фредерика поддержать законные претензии Августа, курфюрста Саксонского, на корону Польши, коей его подлым образом лишил Карл Шведский.

— Однако решать проблему польской короны придётся силой, — резонно заметил Юль. — Допустим, шведский корпус, повинуясь приказу короля, покинет пределы Речи Посполитой. Но что прикажете делать с Варшавской конфедерацией, во главе которой стоит Станислав Лещинский? По-хорошему они корону не уступят.

— Не уступят по-хорошему — придётся уступать по-плохому, и совсем на иных условиях, — хмыкнул я, прикинув соотношение сил. — Лещинский обречён и прекрасно это понимает. Вопрос лишь в том, возобладает ли его здравый смысл, или он продолжит цепляться за корону, которая ему не принадлежит.

— Его избрал сейм, — напомнил датчанин.

— Собранный шведами и подстёгиваемый шведским же кнутом, — я пожал плечами. — Мы ведь с вами прекрасно знаем, как делаются подобные вещи. Взять хотя бы историю с захватом Швецией русских земель, кои мой государь ныне с успехом отвоёвывает — и вскоре отберёт прочее, потерянное дедом.

— Шведские короли любили ссылаться на то, что эти земли были переданы им царём Василием из рода Шуйских, — Юль блеснул знанием истории. — А также ссылались на якобы дар князя Ярицлейва его супруге, шведской принцессе Ингигерде.

— Любой адвокат признал бы сии отсылки ничтожными, — я снова пожал плечами: похоже, этот жест станет у меня рефлекторным во время разговоров с Юлем. — Начиная с того, что потомками и наследниками Ингигерды по прямой линии являются, к примеру, князья Долгоруковы, а никак не шведские короли. Во-вторых, давайте посмотрим на ситуацию с Василием Шуйским с точки зрения нашего закона. Он не был наследником ни Фёдора Иоанновича, ни Фёдора Борисовича, его также не избирал на царство Земский собор. Пришёл не пойми кто, какой-то Шуйский из младшей ветви рода, надел шапку Мономаха и назвался царём. По нашему закону он мало чем отличался от самозванца Гришки Отрепьева. Стало быть, распоряжался Василий не своими землями, а ворованными, и то, что шведский король сии обещания принял, выставляет его как скупщика краденого. Надо ли удивляться, что мы хотим вернуть своё?

— Вряд ли шведы разделяют эту точку зрения.

— Ещё бы: им не хочется отвечать за весьма неприглядную роль Швеции в той истории. Делагарди звали как союзника, а он просто взял и засел в Новгороде. Едва потом уговорили оттуда убраться.

— В истории Европы найдётся немало схожих примеров, однако не каждая страна, с которой обошлись подобным образом, способна вернуть утраченное в былые времена, — Юль произнёс это с некоей иронией. И до меня только на третьей секунде дошло: он говорит о юге Швеции — Скании — которую датчане потеряли полвека назад. — Вам так или иначе удалось восстановить справедливость. Удастся ли это моему королю?

— Его величество король Фредерик вправе выставить свои условия Карлу Шведскому, однако я не уверен, что августейший пленник согласился на них, — резонно заметил я. — И здесь я с ним полностью солидарен: Дания вышла из войны ещё до Полтавской баталии. Конечно, его величество Фредерик Четвёртый вправе вновь объявить Швеции войну, но в России говорят: «После драки кулаками не машут». Однако мы можем обсудить иные варианты компенсаций со стороны шведов, не касающиеся территорий…

И вот так целыми днями. Посланники — люди неглупые, но и саксонец, и датчанин, что называется, «погоны», а не дипломаты. Это просто клондайк для пронырливых подлецов, вроде меня. А кроме того, беседуя с ними по очереди, я набрал солидный багаж, с которым мог смело идти к Карлуше.

Швед прекрасно понимает: стоит ему остаться один на один с Северным союзом, как Швецию начнут рвать на куски. Потому заключит союз с Петром, как миленький. А так как ему по большому счёту всё равно, с кем драться, то здесь возможны интересные варианты…  Зря, что ли, пришло сообщение, что в Россию выезжает английский посланник Уитворт? Вот с этим пройдохой будет очень тяжело. Насколько я знал, он — ставленник дельцов из Сити. А где английские деньги, там у всех начинаются большие проблемы.

К моему счастью, Карлуша это тоже прекрасно понимает, и не любит он англичан почти так же самозабвенно, как нас. Потому ему совершенно безразлично, от кого из двоих получать субсидии на войну с другим. Сухопутной армии у него уже нет: почти двадцать тысяч пленных и девять тысяч убитыми, в Польшу ушло человек семьсот. Если новую и наберёт, её качество будет понятно каким. А вот флот в полном порядке. Ещё не было ни Гангута, ни Гренгама, ни битвы у Эзеля. То есть хозяева Балтики по-прежнему шведы, и проблемы, в случае обострения, начнутся уже у англичан, которые твёрдо вознамерились перехватить все морские торговые пути, до каких могут дотянуться.

2

— …  Это означает неизбежное отпадение Дании от Северного союза и возможную скорую войну между нею и… нами, — я нисколько не удивился тому, что Карл понял меня совершенно правильно. — Воображаю лицо кузена Фредерика, когда он снова увидит паруса шведских кораблей едва ли не под окнами своего дворца.

— Как сказал наш общий знакомый, нужно правильно выбирать сторону, — ответил я, с усталым вздохом присаживаясь на лавку в покоях пленного короля. — Давно прошли те времена, когда Дания вела суверенную политику. Если война с нею угодна вашему величеству, вы в своём праве. Однако после подписания договора Швеции и России вам придётся согласовывать свои действия.

Я не стал упоминать, с кем именно согласовывать: и так понятно. Но незачем шведа драконить без надобности, он и так взрывной, как петарда.

— Я должен превратиться в морского короля? — с насмешкой поинтересовался Карл. — Пехоты и конницы у меня уже почти не осталось.

— На месте вашего величества я бы вспомнил о правах на некие земли, утраченных шесть с половиной столетий назад предками северных королей. Говорят, эти земли когда-то так и назывались: «Данелаг». И говорят, нынче это богатые земли.

— Неплохое предложение, — Карл недоверчиво сузил глаза. — А что взамен? Ведь любой, кто утвердится на тех землях, невольно станет вашим врагом.

— Можно подумать, мы с вами друзья, — теперь очередь моих подковырок. — Но вы, как говорят в тех краях, знакомый чёрт; мы знаем, чего от вас ждать. Тогда как в скором времени в той стране грядёт смена династии, и одному Богу известно, что взбредёт в голову наследникам нынешней королевы. Вас, во всяком случае, они намерены рассматривать как досадную помеху на пути к морскому господству. Подозреваю, что их посланник сейчас едет с предложением совершенно уничтожить какое-либо влияние Швеции нашими руками, а нас самих поставить под контроль. Вам он наверняка станет предлагать то же самое, с понятной целью — не допустить никакого взаимовыгодного мира…  Кстати, ваше величество, а откуда у вас в походной казне образовалась такая гомерическая сумма? Я посчитал: чтобы собрать оную, вам бы потребовалось десять лет непрерывного грабежа.

— Спросите у моего канцлера, — поморщился Карл, явно раздосадованный вопросом.

— Я спрашивал. Граф Пипер не в курсе, и сам бы не прочь узнать имена щедрых жертвователей.

Карлуша скривился так, словно его накормили незрелыми лимонами.

— Скажем так: это были лица, заинтересованные в вашем поражении, — ответил он, понимая, что увильнуть не удастся.

— Частные лица?

— Среди оных были и коронованные особы. Или вас устроит только поимённый список?

— Что вы, ваше величество, списки не требуются, — я усмехнулся в усы. — Ибо практически все эти лица нам известны. Неведомо иное: каковы последствия для вас лично при неисполнении принятых на себя обязательств?

— Чувствуется иезуитская выучка, — процедил Карлуша, скрестив руки на груди. — Если вам ведомо столь многое, то и вопрос излишний, так как ответ на него вы наверняка знаете.

— В таком случае, мне непонятно, отчего вам так претит договор с Россией, — совершенно серьёзно сказал я. — Или пуля в висок предпочтительнее?

— Пуля — не худший выход.

— Если только прилетает от противника, а не от своих. Да и, судя по всему, это была не пуля, а пуговица.

— Правда? — или мне показалось, или Карла эта информация позабавила. — Нет, смерть от пуговицы, тем более шведской, меня не привлекает. Ваша альтернатива — договор — тоже. Выбор у меня невеликий и незавидный.

— Выбор — это привилегия, дарованная нам Создателем, ваше величество. И делать его приходится всегда и всем…

Горечь, которую я вложил в эти слова, наверное, и стала причиной, по которой Карл не разразился очередной едкой тирадой, а молча кивнул. Должно быть, прикидывал, какой выбор пришлось делать мне. Что ж, истины он наверняка никогда не узнает.

Мне в последнее время безумно хотелось домой. Но сделанный однажды выбор не позволял. Ввязался — теперь должен довести свою партию до конца, каков бы он ни был.

Глава 29

1

«Гладко было на бумаге, позабыли про овраги. А по ним ходить», — мысленно прокомментировал я итоги переговорного процесса. Надо было составить подробный доклад Петру Алексеевичу, а это задача особая: он вчитывается в каждую букву, потому никаких общих фраз, только конкретика. Причём, без купюр. Долго думал, как это сделать, а потом махнул рукой и решил описать всё как было, со всеми подробностями, подводными камнями и прогнозом возможных последствий.

Как выяснилось, эта тактика оказалась наилучшей. Прошло несколько дней после того, как я подал, как здесь говорят, «рескрипт на высочайшее имя», и меня вызвали «на ковёр». То есть на личную аудиенцию, причём ровно в восемь часов утра. И хотя здесь было в порядке вещей опоздать на час-полтора, я не мог и не хотел избавиться от привычки своего времени — являться минута в минуту. А с учётом «точности» местных хронометров — даже немного раньше. И кстати, у Мазепы такой привычки раньше не водилось. Это могло удивить всех, кто раньше знал гетмана, но меня это уже не волновало.

Ощущение времени как стремительно уменьшающейся кучки песка в верхней чаше песочных часов в последние дни у меня стало просто навязчивым. Это могло быть как психической реакцией на всё пережитое, так и предчувствием скорого завершения пресловутой игры. И если верно второе, то недолго мне играть роль гетмана Малороссии. А значит…  Я здесь изрядно историю изменил, и готовился сделать это ещё радикальнее. Если я всё правильно понял, то в очень скором времени должен воспоследовать ответный ход моего оппонента. Возможно, это и станет финалом игры, после чего начнётся подсчёт набранных очков.

Или же один из нас вышибет другого условным нокаутом, и тогда подсчёта очков не понадобится. Ибо, если не ошибаюсь, по очкам пока веду я. Что и настораживает.

Чувствовал я себя на все семьдесят мазепиных лет, хоть и пытался выглядеть «как огурчик». А когда меня провели в петров «кабинетец», понял, что и государь, с каким-то усталым видом восседавший за письменным столом, выглядит почти так же хреново. А ведь ему и сорока ещё нет…  Пока в кабинете были посторонние лица, я, как положено, снял щёгольскую гетманскую шапку и отвесил церемонный поклон, сопровождаемый всеми положенными словами. Но едва посторонние покинули помещение и закрыли за собой двери, Пётр указал мне на резной стул.

— Садись, — сказал он, придвинув поближе мою писанину. — Обсудим сие…  Георгий. Дело ты сделал потребное — и Каролуса к договору с Россией склонил, и с союзниками не рассорил. Руки наши теперь в ведении военных действий противу турок развязаны. Однако и иное ты верно написал: покуда Лещинский сидит в Варшаве, нам покоя не дадут. А ежели сбежит он, то токмо к королю французскому под руку, и станет нам всячески вредить оттуда…  Что скажешь, ежели тебе дело поручу, да в дорогу с бережением отправлю?

— Поездка в Версаль, государь? — мрачно усмехнулся я. — Покуда Луи Четырнадцатый жив, сие бесполезно. Он воображает себя полубогом и едва ли станет нас слушать. Тем более, мы его друга Карла знатно в лужу усадили…  Да и не в Версале нынче корень наших проблем.

— Снова на англичан наговаривать станешь? — хмыкнул Пётр.

— Большое видится на расстоянии, государь. За три сотни лет с небольшим окончательно ясно стало, кто за всеми врагами нашими стоял. А ныне они французов ограбить надумали, чтоб все моря и торговые пути под себя подмять, — вздохнул я. — А ты им ещё и помог знатно, за что они тебя войной отблагодарили — натравили шведов, а сами у них за спиной отсиделись.

— Знаю, говорил ты ранее…  Посланник английской королевы нынче в Москве, сообщили, будто приехал и на приём просится, дабы грамоты верительные вручить. Сегодня в полдень я объявил большую аудиенцию, где приму у него те бумаги. Тебе, само собой, на сей церемонии также быть надлежит. Присмотрись, а после бери посла в оборот. Коли тебе столько об англичанах ведомо, то и говорить с посланником повинен ты.

— Благодарю за доверие, Пётр Алексеевич. Ежели Бог даст, доведу это дело до конца.

— Худо тебе?

— Худо, государь. Но постараюсь сделать всё, что смогу…  что успею.

— Всем нынче худо, терпим. И ты потерпи.

— Да я уже привык. Может, даже ума немного набрался, покуда в этом…  этой ходячей тюрьме сижу.

— Добро, коли так…  Много с Алексашки стряс?

— Двести тысяч.

— И он дал?

— Куда б он делся.

— А ты половчее Мазепы будешь, Георгий, — неожиданно весело хохотнул Пётр. — Тот у моих ближних требовать боялся, больше сам на лапу совал.

— Я по иным правилам играю, государь. Может, потому и не боюсь…

Приближённым, ожидавшим своей очереди быть принятыми государем, пришлось ждать не меньше двух часов: как я и думал, Пётр разбирал мой доклад по косточкам. Теперь предстояло беседовать с Уитвортом, учитывая все государевы замечания относительно внешней политики. Он вполне резонно опасался стычек с английским флотом, так как свой ещё был буквально в зародыше, а я напомнил, что британский флот процентов на сорок строят из русского сырья. И что начнётся на тех верфях, когда мы поднимем цены на эти самые исходники — пеньку для канатов, лён для парусов и дерево для мачт и рей. Русская сосна считалась лучшей для этих целей — куда лучше норвежской, которую англичане уже успели прозвать «дьявольской» за её ломкость. Допустим, какое-то время они протянут на запасах, где-то импортозаместят или купят через голландцев. Но проблемы у «ройял флит» могут нарисоваться нешуточные, какое там мировое господство — от шведов бы отбиться. А в том, что Карлуша продолжит щипать английских купцов, я не сомневался: он со своей блокадой Петербурга уже изрядно их пограбил, и я не уверен, что у короля в планах что-то возвращать. Так что Балтики островитянам не видать, как своих ушей. А если они надумают подписать под это дело Данию, то не завидую королю Фредерику, ибо как раз Дания, выйдя под ударами шведов из Северного союза, де-факто отказалась от соблюдения союзных обязательств. Что автоматом означало обнуление аналогичных обязательств со стороны России. И если Карлуша решит прокатиться под парусами через пролив Эресунн до Копенгагена, то помешать ему в этом не сможет никто.

Так что если Уитворт намерен шантажировать нас Данией и её трусоватым королём, то нам есть чем ответить. Шведы перестали быть империей, их король фактически сделался вассалом Петра, но у них всё ещё сильный флот. Размен не обязателен, ведь англичане известны особым отношением к международным договорам. Но принять новую реальность мы их заставим. Здесь они, в отличие от зазнавшихся французов, всё ещё достаточно вменяемы, чтобы осознавать границы своих реальных возможностей.

Взгляд со стороны.

— А гетман оказался не так прост. Обвести вокруг пальца короля Карла Шведского не составило бы большого труда, но он умудрился обмануть даже орден.

— Это удавалось очень немногим, ваше величество, — вынужден был признать святой отец. — И уверяю вас, все эти люди плохо кончили.

— Я нисколько не сомневаюсь в вашей способности устроить гетману ускоренное путешествие на тот свет, но он стар, болен и, вероятно, не доживёт до Рождества даже без вашего участия. Умереть своей смертью — едва ли не лучший исход в его ситуации.

— Даже если он мирно скончается во сне, это не помешает слухам.

— Как по мне, это сродни хорошей мине при плохой игре. Жаль, я надеялся на… более активные действия и весомые результаты оных. Пока приходится наблюдать обратное: ваше бездействие и отсутствие желательных для нас последствий. Более того — я всерьёз подумываю о сборах в дорогу.

— Боюсь, ваше величество, вне зависимости от судьбы Карла Шведского, вам так или иначе придётся покинуть Польшу. Ведь судьба вашей короны решалась у стен Полтавы, а там Господь попустил схизматикам победить…

Отец Адам не стал говорить обречённому на бегство королю, что тот был далеко не главной фигурой в этой партии. Пешку снимают с доски — эка невидаль. Не сказал он Лещинскому и о том, что действия гетмана поставили под вопрос саму возможность распространения католичества на земли, заражённые схизмой. Теперь физическое устранение Мазепы ничего не даст: он успешно убил или изгнал всех, кого сам же в последние лет пять и прикармливал, соблазняя высокими должностями в польской Малороссии…  Когда он начал собственную игру, отличную от всего, что демонстрировал ранее? Странно, ведь вся предыдущая жизнь гетмана свидетельствовала о его неисправимой склонности к стяжательству и предательству. Что могло случиться, чтобы этот клятвопреступник внезапно одумался и в последний момент принялся служить своему царю верой и правдой?

Ответа на этот вопрос отец Адам не знал.

2

Этого человека стоит опасаться. Такова была моя первая мысль, когда на церемонии вручения верительных грамот я обменялся взглядами с новым посланником Британии, заменившим старину Гудфэллоу, с которым так весело бражничал в былые времена Пётр Алексеевич. Насколько я знал, Чарльз Уитворт не из знати, но за свои заслуги был пожалован баронским титулом. А в Англии титулами не разбрасываются. Этот господин уже бывал при русском дворе в качестве чрезвычайного посланника, а после полтавской баталии его резко отозвали. Все ломали голову — зачем? Как выяснилось, для консультаций. Теперь он вернулся в статусе полномочного посла своего королевства. То есть повысили в должности самого Уитворта и подняли статус представительства до посольства. Это говорило о многом. В том числе и о том, что королева Анна ищет союзников в борьбе как с французами, так и с якобитами — сторонниками её младшего брата-католика.

Но этот человек, хоть и набитый расхожими даже в это время штампами и предрассудками о России, сумел сообщить своему лондонскому начальству немало ценных сведений о русском флоте и армии. Причём, девяносто процентов этих сведений ему сообщил сам Пётр, а остальные десять он вывел из личных наблюдений на русских верфях и в расположениях полков. Странно, что при наличии вполне адекватной картины в Лондоне до последнего ставили на победу Карла. Наверное, тоже пошли на поводу у штампов и предрассудков. Подобная встряска должна была отрезвить англичан, а когда они трезвые, их следует опасаться вдвойне.

Что же до меня, то англичанин сразу положил глаз на мою персону. После торжественной части Уитворт практически сразу вырулил курсом прямиком ко мне…  Вряд ли станет всерьёз беседовать при посторонних, наверняка поздоровается и напросится на встречу, скажем, за обеденным столом…  Собственно, так и получилось. Английского языка Мазепа не ведал, а моими знаниями оного можно было только туристов распугивать. Потому беседовали частью по-немецки, частью по-русски. Как я и предполагал, самый первый разговор был «ни о чём». Он поздравил меня с благополучным исходом Полтавской баталии, я по-стариковски посетовал, что участие в оной далось ой как непросто. Слово за слово, и наконец я озвучил приглашение господина посла на завтрашний обед.

Вот там и поговорим по-настоящему.

А пробуждение у меня случилось задолго до рассвета. И снова в связи с визитом, на сей раз куда менее приятным…  Снова «зашевелился» в глубине моего сознания Иван Степаныч.

«Успокоился? Напрасно, — захихикал он. — Я того англичанина не знал, однако слышал многое. Тебе его переубедить не удастся, это не Карл, и не те двое… посланников, прости, Господи — саксонец и датчанин, кои в искусстве дипломатии смыслят менее, нежели я в английском языке».

«Это я и без тебя знаю», — мысленно отрезал я, и тут же перекрыл Мазепе всякую возможность коммуникации с внешним миром. В последнее время я делал это всё чаще и чаще.

«Ох, разозлил ты меня, Георгий. Довёл до греха — я душу чёрту продал, чтоб только тебя одолеть, а там хоть бы и в ад…»

«Ты заслужил ад задолго до этой сделки, — мысленно процедил я, чувствуя подступающую дурноту. — Ведь именно туда попадают клятвопреступники и предатели».

«Возможно, я скоро узнаю, что именно заслужил, — он снова мерзенько так захихикал. — И кто ведает, не очутимся ли мы на соседних сковородках».

«А это уже вполне приемлемая цена за то, чтобы тебе, сволочи старой, воли ни в чём не давать. Потому заткнись. Не ты один умеешь неприятности устраивать, я тебя тоже взбодрить могу — мало не покажется».

Здесь я не блефовал. Если Мазепа проявил способность «перехвата управления», пока я был слаб, то ваш покорный слуга научился-таки не только перекрывать ему доступ к органам чувств, но и мог на недолгое время заставить его умолкнуть. В прямом смысле: он действительно не мог и слова «в эфир» выдать. Ругался потом так, что уши в трубочку сворачивались. Но раз он откровенно принял определённую сторону, то я имел полное право защищаться в меру сил. Чем и пользовался без зазрения совести.

Каково это — обитать в одной голове со своим врагом? Не спрашивайте. Я тоже отвечу так, что уши в трубочку свернутся. А ещё лучше — промолчу, чтобы в дурдом не загреметь.

Разумеется, Мазепа не хотел сдаваться, приходилось тратить на его утихомиривание определённые усилия. Потому и поднялся я с кровати в таком виде, будто всю ночь вагоны разгружал. Кое-как, при помощи собственных денщиков, сумел одеться, даже заставил себя съесть лёгкий завтрак — хотя реально воротило даже от вида еды. На меня тут же коршунами набросились лекари. Попытки снова уложить в постель я пресёк на корню — мол, визит таков, что негоже валяться, надобно Отечеству служить. Но снадобья, которыми немцы принялись меня пичкать, пришлось принять. Не знаю, что они туда намешали, однако какую-то долю бодрости эти микстуры мне придали. Даже цвет лица стал чуточку здоровее. Ну, то есть, появилась толика румянца, а то, как выразился один из немцев, моё превосходительство отличался от покойника лишь тем, что изволил шевелиться.

Да, время на исходе. Долго я на этих микстурах всё равно не протяну.

3

Англичанин был сама любезность. Сразу же растёкся в комплиментах по поводу моей образованности, на что не стоило обольщаться: я примерно знал, какого в действительности мнения сэр Уитворт был относительно гетмана Мазепы. Потому, беззастенчиво пользуясь положением принимающей стороны, сразу свернул эти разговоры.

— Вы уж простите меня, сударь, однако же в моём возрасте принято дорого ценить каждый миг, проведенный на грешной земле, — сказал я. — Мне бы не хотелось тратить драгоценное время на долгие пересуды о моей образованности. Давайте отложим их в сторону и перейдём к главному.

— Что же ваше превосходительство считает главным? — поинтересовался англичанин. Судя по всему, ему понравился столь деловой подход.

— Будущее, — ответил я, придав своей усмешке некую политическую загадочность: пусть задаёт вопросы, а я уже стану решать, как на них отвечать. — Именно туда устремлены помыслы моего государя.

— Что ж, курс известен, давайте поговорим о возможных рифах, — кивнул Уитворт. — Вы правы, не стоит тратить время на протокольные пустяки…  Моей королеве угодно знать, какая судьба ждёт Карла Шведского. Её величеству известно, что пленного короля содержат со всем почтением к его высокому титулу, однако лишили шпаги и ограничивают свободу передвижения. Хотелось бы знать, как долго сие продлится.

— Едва его величество король шведский подпишет требуемый договор, — ответил я. — В тот же миг он получит и шпагу, и свободу, и станет волен вернуться в пределы своего королевства когда пожелает.

— А каковы статьи сего договора, могу ли я узнать?

— Я полагал, Шафиров уже выболтал их всему свету, — усмехнулся я. — Ибо продажен, притом, не слишком требователен к суммам.

Англичанин рассмеялся: видимо, я попал в яблочко, и публичные статьи будущего договора, известные Шафирову, давно уже находятся в активе британской политической разведки. Но тогда господин посол изволил спрашивать меня о секретных статьях, известных только Петру, Карлу и немножечко мне.

— Ах, ваше превосходительство, стоит ли безоговорочно доверять сведениям, добытым у столь нетребовательного человека, — Уитворт улыбался так лучезарно, что должен был, казалось, расположить к себе любого. — Если всем известна его… нетребовательность, то наверняка и сведения ему доверены не самые значительные. А осведомлённость монархов — дело тонкое. Моя королева желала бы быть в курсе того, о чём не ведает господин Шафиров, но, быть может, ведаете вы.

«Блин, он предсказуем до изжоги, — разочарованно подумал я. — Сейчас начнёт выяснять, насколько я требователен к подарочкам…  Это не политика, это базар. С командором Юлем и полковником Арнштедтом говорить было куда интереснее».

— Если вы о том, насколько я требователен к суммам, то можете не беспокоиться, господин посол, — я поспешил его огорчить, что и проделал не без некоторого удовольствия. — Вам не придётся испрашивать дозволения сделать мне подарок, ибо я их с некоторых пор не принимаю.

— О! — Уитворт неподдельно удивился. — Признаюсь, сие признание для меня весьма неожиданно. Однако позволю себе поинтересоваться: что бы могло вас заинтересовать на самом деле, если речь идёт не о подарке?

— Искупление грехов, господин посол, — теперь я говорил совершенно искренне. — В мои семь десятков лет самое время о том задумываться. И здесь никто, к сожалению, мне не помощник — кроме совести.

— Подобные речи редко услышишь от политика — а ведь вы политик, ваше превосходительство…  Так значит, я должен буду огорчить мою королеву неведением относительно отдельных вопросов будущности Карла Шведского?

— Рано или поздно всё тайное становится явным. Наберитесь терпения, господин посол. Вот помру, и не станет для вас особых препятствий. Но пока я жив, смиритесь. Одно я могу сказать вам совершенно определённо: договор между Россией и Швецией — это договор между Россией и Швецией, и третьи стороны в нём не участвуют.

Похоже, я господина посла не только разочаровал, но и малость рассердил. Ничего, пусть потерпит, и правда недолго осталось.

Глава 30

1

Когда на тебя смотрят сразу два человека, с детства привыкших повелевать, тут далеко не каждый сможет «держать марку». И неважно, что один из двоих тобою лично взят в плен. У меня едва-едва хватило выдержки, но выручил пресловутый покерфейс. Всё-таки Мазепа тоже не лыком шит; как ни крути, а объём власти у него немногим меньше, чем у обоих монархов. Только и того, что не шибко родовит. Хотя, что Романовы, что Пфальц-Цвейбрикены тоже не отличаются особой древностью фамилий. Оба в родстве с ранее правившими династиями по женской линии.

— Благодарствую за приглашение, ваше величество, — тем не менее, вежество соблюдать стоит при любых обстоятельствах, и я отвесил изысканный поклон в манере Ивана Степановича. — Чем обязан столь высокой чести?

— Полно тебе, Георгий, — Пётр заговорил по-немецки — чтобы «брат Каролус» тоже был в курсе разговора. — Мы оба знаем, кто ты таков, незачем туману напускать.

— Как вам будет угодно, Пётр Алексеевич.

— Садись, поговорим.

«Карты на стол? — мысленно усмехнулся я, присаживаясь на резной деревянный стул. — Почему бы и нет? Всё-таки за одну команду играем».

Ощущение близости финала заставляло меня быть предельно осторожным. Эти двое тоже не простые ребята — что Пётр Алексеич, что Карлуша — и любую фальшь почуют за километр. Говорить с ними придётся максимально честно. Вот только всё ли следует выкладывать? Тоже интересный вопрос.

Я тот ещё параноик, и даже Петру не особенно верил. Про шведа и говорить нечего.

— Скажи откровенно, Георгий: чего ты хочешь на самом деле, — Пётр Алексеевич взял на себя роль главного в этой ситуации, и надо сказать, был совершенно прав. Условия диктовал сейчас именно он.

— Домой вернуться, — честно ответил я. — Здесь я не по своей воле…  хоть и по своей глупости.

— Чем я могу посодействовать?

— Помочь довести эту партию до конца, государь.

— Партию? — процедил Карл, окинув меня гневным взглядом. — Это для вас всего лишь шахматная партия?

— Если б для меня, ваше величество, — вздохнул я. — Сам здесь очутился едва ли не в роли пешки, только чудом Божьим всё обошлось.

— Шахматы — не худшая аналогия, брат мой Каролус, — проговорил Пётр. — Едва сделаны первые ходы, и одному Всевышнему известно, как завершится партия. Оттого, должно быть, и возможных миров великое множество.

— Это так, — кивнул я, припомнив теорию Эверетта. — Совершенно точно есть мир, где вы никогда не встречались лично, но при том были противниками на поле сражения. Наверняка есть мир, где вы, ваши величества, не только никогда не ссорились, но и являетесь лучшими друзьями. И есть тот мир, в котором мы с вами обретаемся — со всей текущей обстановкой и отношениями.

— Вы противоречите постулатам церкви, которые гласят, что мир был создан Богом в единственном числе, — едко усмехнулся Карлуша.

— Это постулаты католической церкви, — возразил ему Пётр. — Папам римским ни вы, ни я не кланяемся.

— Тем более, что реальность тоже им противоречит, — я тоже вставил свои «пять копеек». — У Полтавской баталии в моем учебнике истории была совсем другая дата. Лучше новый мир или хуже того, откуда я пришёл — Бог его знает. Я со своей стороны сделал, что мог, чтобы хоть немного исправить… ситуацию.

— С вашей точки зрения — исправить, — холодно заметил Карл.

— Вы совершенно правы, ваше величество. Однако даже в том положении, в каком вы сейчас находитесь, есть и светлые стороны.

— Возможно, но я их не вижу.

— Это оттого, что вы скорее Ричард Львиное Сердце, чем Александр Македонский, — усмехнулся я.

— Вы давно намекаете, что я не политик. Да, я не политик — я король. Политикой пусть занимается мой канцлер.

— Королевские ошибки дорого обходятся подданным, — я пожал плечами. — Я не призываю вас думать о благе шведов — это бесполезно. Но я прошу вас подумать о том, какой след вы оставите в истории. Хотите, чтобы вас и здесь помнили, как неудачливого авантюриста?.. Нет? Я так и думал.

— Иной раз, когда я говорю с вами, складывается полное ощущение беседы со школьным учителем, — покривился Карл.

— Так я и есть школьный учитель, — усмехнулся я. Пётр Алексеич, помнится, расколол меня быстро, а этот только сейчас догадался. — Просто учебник истории у меня слегка толще, чем тот, что был в своё время у вашего величества.

— О. Должно быть, потому мне не было скучно на… ваших уроках, — швед внезапно рассмеялся. — У вас было грандиозное преимущество, вы играли мной как кошка с мышью. И всё для того, чтобы переменить историю и вернуться домой. Как по мне, то это кристальной чистоты эгоизм с вашей стороны — играть людьми ради приватных интересов.

— Значит, мы с вами занимаемся одним и тем же, ваше величество.

— Не стоит равнять нас, — произнёс Карл. — Кто я — и кто вы?

— Как вы изволили заметить, ваше величество, у меня грандиозное преимущество. Это нас в какой-то мере уравнивает.

Надо же: мои слова, кажется, заставили Карлушу призадуматься. Хороший признак, пациент скорее жив, чем мёртв…  Пётр сделал большую ошибку, полагая Карла взрослым и разговаривая с ним как с равным. А шведский король в свои двадцать семь ведёт себя почти как мои подопечные из девятого класса. Я и говорил с ним так же, как с учениками — и гляди-ка, сработало.

— Ну, что ж, господин учитель, я запомнил преподанный вами урок, — не без едкой иронии проговорил Карл. — Впредь постараюсь действовать куда осмотрительнее… с моей точки зрения.

— Это наилучшее, что вы можете сделать, ваше величество, — сказал я, хотя сильно сомневался, что этот великовозрастный старшеклассник не забудет всё сказанное и не ринется в новую авантюру ради хайпа. — А я сделаю всё, что зависит от меня…  Вы ведь не забыли, что так или иначе я — гетман Малороссии Иван Мазепа? И действовать я стану в тех полномочиях, которые мне даёт это положение, хотя самому гетману это не по нраву.

— Я его понимаю.

— Вы, в отличие от гетмана, не стали совершать сомнительные сделки, — подкину-ка двусмысленность, пусть покумекает, ему полезно.

Пока мы обменивались мнениями, Пётр Алексеевич внимательнейшим образом нас изучал. Вот ведь хитрый жук: столкнул обоих лбами и наблюдает, выводы делает. Ломать ему эту игру я не хотел. А сейчас, если правильно понял его мимику, государь Карлушу сплавит за караул, а со мной уже будет беседовать всерьёз. Главное-то я сделал — заставил шведа задуматься и, вероятнее всего, подтолкнул к мысли о заключении союза с Россией. Карлу безразлично, против кого воевать, он как Портос — дерётся просто потому, что дерётся. Пётр ему тоже не нравится, но есть в Европе и другие коронованные личности, которых он бы с удовольствием увидел на виселице. Потому если и воевать, то лучше, если побившая тебя армия будет теперь на твоей стороне. Это политика, и на канцлера он такой важный вопрос уже не спихнёт.

Беседа надолго не затянулась, и завершилась примерно так, как я и предполагал. VIP-шведа проводили в его апартаменты, а мне Пётр Алексеевич учинил едва ли не допрос с пристрастием.

— Пошто со шведом словно с недорослем говорил? — он тут же начал мне, как тот мифический орёл, клевать мне печень.

— Потому что недоросль и есть, — покряхтел я, чувствуя тупую боль в грудине. — Ты, государь, с ним как со взрослым мужчиной говорил, а он мне моих учеников напомнил, даром, что дяде уже под тридцать. Задержка в развитии, бывает.

— Занятно, — сказал Пётр. — Говорят, шведы его любят, хоть король сей лет десять уже дома не бывал.

— Видать, за то и любят…  Бог с ним, с Карлом, Пётр Алексеевич. У меня любопытные результаты по беседам с посланниками. Изложил, как водится, письменно, — я вынул из широкого рукава праздничного кунтуша свернутые в рулон и перевязанные шёлковой лентой бумаги, с почтением, как заведено в этой эпохе, передал их адресату. — Предполагаю попытку свержения Карла, ибо из Лондона в Стокгольм тоже прибыл посланник королевы. Говорят, между ним и принцессой Ульрикой-Элеонорой идет переписка, весьма далёкая от амурных тем. Возможно, принцесса поднимет перед риксдагом вопрос о лишении брата короны, поскольку он находится в плену.

— Отчего Каролусу сие не открыл?

— Не от меня он должен это узнать, государь, уж прости. Такую весть может принести только тот, кому Карл полностью доверяет.

— Ладно, устрою сие, — Пётр, бегло прочитав мою докладную, сунул бумаги в карман. — Теперь вернёмся к прежнему разговору. Ты сказал, что желаешь домой вернуться, а как — не ведаешь. Подумалось мне, будто перемены, из-за тебя случившиеся, и должны привести к тому.

— Если никто не помешает.

— Ясно. Сам-то что можешь с этим поделать?

— Продолжать то, что начал. Думаю, финал уже не за горами…  У нас говорят: «Задницей чувствую».

— Чуять надобно сердцем, а не задницей, — насмешливо осадил меня Пётр Алексеевич. — Коль у вас всё через сидячее место делается, не удивлён, что у вас черти по земле гуляют и людей в свои игры втягивают…  Сроков, стало быть, назвать не можешь.

— Мазепе в сентябре отпущенный Богом срок выйдет, — я пожал плечами. — Думаю, вряд ли сам протяну дольше. Что успею сделать, сделаю. Бумаги рублей на триста, наверное, извёл, и ещё изведу — надо записать всё, что смогу вспомнить.

— Не жалеешь, что помирать придётся?

— Нет, государь. Жалею лишь о том, что, может быть, семью больше не увижу, а о себе — нет.

Пётр, прищурив глаза, несколько мгновений меня пристально изучал. Видать, искал нечто фальшивое, наигранность. Но не нашёл: я был совершенно искренен. А матерящегося и исходящего на проклятия Ивана Степановича я до нашей с государем беседы не допустил. С каждым разом такой «блок» давался мне всё легче. Впрочем, поговорить с ним тоже не помешает, прощупаю почву, пока он в «нестабильном состоянии», может, и сболтнёт что-нибудь важное.

«Отдыхай, — я снял блок, лишь оказавшись в своих апартаментах. — Аудиенция окончена».

«Не веришь ты мне, Георгий, а зря, — неожиданно дружелюбно сказал Мазепа своим бесплотным мысленным голосом. — Мы с тобою в едином теле обитаем, а поскольку оно всё ж Богом для меня было предназначено, то и считаться со мною ты повинен».

Когда Иван Степаныч так ласков в речах, я стараюсь держать ушки на макушке. Лучше бы он продолжал ругаться, а то ведь явно задумал пакость.

«Похоже, зря я отпустил тебя, гм, на волю. Тут подумать кое о чём надо, лучше посиди-ка ты снова… за караулом».

Ответом стала порция отборнейшего мата, а затем благостная тишина…  До Мазепы никак не дойдёт, что я ему не верю от слова «совсем», вот и бесится. Ничего, ему тоже недолго осталось.

А ведь я не вижу выхода. Вот в чём проблема. И я не знаю, что с этим делать. Но пока есть ещё время, действительно надо посвятить его составлением подробных записей — что смогу вспомнить по текущей эпохе. Такие инсайды будут весьма полезны Петру. Впрочем, и Карлуше тоже. Этот засранец мне даже чуточку симпатичен, жалко будет, если погибнет так же глупо, как и в моей истории.

Взгляд со стороны.

— …  Так, по-вашему, будет выгоднее подсыпать старику яд? В чём смысл? Он и так едва дышит.

— В таком состоянии он находится уже год. Мне постоянно докладывают, что он едва дышит и со дня на день умрёт, однако раз за разом гетман поднимается со смертного одра и устраивает нам сюрпризы. Вот и сейчас царь поручил ему переговоры с иностранными посланниками, где старик снова неприятно нас удивил. Не стоит рисковать.

— Как прикажете…

Глава 31

1

Свежеочиненное пёрышко тихо скрипело, оставляя на бумаге чернильный след. И чернила хорошие — из каких-то там орешков. Каких именно, не ведал даже Мазепа, попросту никогда не интересовался столь мелким для гетмана вопросом. А я и подавно того не знал.

Зато с их помощью я записывал всё, что знал наверняка. Раз уж меня раскололи, надо сделать то, что в моих силах.

Нет, я ничего не знаю об унитарном патроне и составе бездымного пороха. И тем более ничем не могу помочь в плане создания передового вооружения или технологий. Но я давал Петру в руки сведения политического характера — кто там с кем альянсы будет составлять и какие действия предпринимать в ближайшие лет триста. Понимание поступков, целей и возможностей «наших западных партнёров», во-первых, избавит его от излишнего пиетета перед Европой, а во-вторых, позволит вести свою политику куда более взвешенно…  Да и навряд ли он теперь пойдёт в Прутский поход с такой же, «на отвали», подготовкой, как в прошлый раз. Я не пожалел чернил, расписал всё с подробностями.

«Зри в корень» — говорил незабвенный Козьма Прутков. Так и здесь: никакое супер-пупер оружие не сможет переломить ход событий, разве что в частностях. Чтобы добиться изменений, нужно влиять на глубинные процессы. И здесь никакие «унитарные башенки» с «командирскими патронами» не нужны. Такие инструменты есть у того же Петра. Вооружённый нужной информацией, он сделает на пару порядков больше, чем полтора полка, вооружённых сверхдорогими «вундервафлями».

Экономика и политика — вот базис, без которого все нововведения пойдут коту под хвост. Да и фактор личности тоже нужно учитывать: тут кругом монархии, куда ни оглянись. Даже Гетманщина — по факту военная монархия с выборным «царём без короны». А ещё нужно помнить, что вот сейчас Петр Алексеич с Карлушей подрались, теперь замирятся на определённых условиях. А у Петра Алексеича с наследником проблема, ненадёжен. А у Карлуши — тем более, убеждённый холостяк, да ещё без завещания. Или английская королева, которая сама открыла путь к трону Ганноверской династии с её заскоками. И как может сложиться обстановка, даже с учётом того, что Пётр своего Алёшку приструнит или какой-то контроль над ним обеспечит, а Карл напишет однозначно трактуемое завещание в пользу племянника, а не младшей сестрицы. Через двадцать лет политическая карта Европы может выглядеть совершенно иначе, чем сегодня, это факт, и пока здесь рулят короли и цари, ничего не изменится. Впрочем, и при республиках тоже ничего не изменится — только «монархи» уйдут в тень, выпуская на сцену своих марионеток…

И как быть? Я сам открыл ящик Пандоры, теперь остаётся идти осторожно, словно канатоходец над пропастью. Малейшая ошибка…

Я просто не имею на неё права.

Тяжёлые думы не мешали мне водить пёрышком по бумаге: время дорого. Я всей шкурой чуял, что осталось у меня его совсем немного.

2

— Ты уж прости, государь, но при чём здесь фантазии? Я не Мазепа, чтобы доверием твоим торговать. Что знал из истории, всё расписал, как было.

— На мне обязательства таковы — всё сомнению подвергать, — хмыкнул Пётр, когда я обиделся на его придирки. — Сам хулу на наследника престола возводишь и требуешь, чтобы я тебе на слово верил?

— А по-другому не выйдет, государь, придётся так — или веришь, или нет. Алексей Петрович тебя до смерти боится, и из-за этого страха на любую глупость пойдёт. В том числе на государственную измену…  Эх, мне бы с ним поработать хотя бы лет на пять раньше…  Теперь придётся мириться с тем, что получилось. Что из него вылепили…

Разговоры шли, что называется, «штыками вперёд»: я волей-неволей зацепил самые болезненные темы Петра. Как он поступит после изучения моих «записок»? Да Бог его знает. В голову к нему при всём желании залезть не могу, да и не тянет что-то.

Мазепа, притаившийся где-то за околицей моего сознания, уже даже не «скрёбся в калиточку», просясь поговорить. Во-первых, бесполезно. Я ему не верил ни на грош, да и разговоры с откровенным врагом — удовольствие очень так себе. Но все его «шевеления» и попытки контакта я чётко отслеживал. В том, что с ним тайно от меня разговаривает мой старый знакомый — не сомневался. Потому был всё время настороже. Мало ли, вдруг Иван Степаныч опять повторит попытку перехвата контроля над телом. Он тут такого наворочает…

Днём я занимался делами царской канцелярии, строил секретарей чуть ли не по стойке «смирно». А по вечерам переводил бумагу на новые записки для Петра, вспоминая те или иные нюансы, которые упустил ранее. Мало ли, какая мелочь по итогу окажется ключевой. И в этот по-зимнему холодный вечер, когда за окном уже летали подхваченные ветром мокрые снежинки, я по обыкновению делал записи. Работал в гордом одиночестве, но обслуживали меня не только петровы денщики, а и мои джуры, главенствовать над которыми я поставил верного Дацька. Двое лекарей-немцев так и крутились около персоны гетмана, поддерживая в стремительно дряхлеющем семидесятилетнем теле подобие бодрости. Собственно, в последнее время только их эликсиры и позволяли мне чувствовать себя более-менее стабильно, и даже работать со сверхурочными часами.

Василий Кочубей почтил меня визитом раза два за всё время, и я обиды на него не держал. Казак натерпелся от Мазепы достаточно, чтобы относиться к бывшему другу более чем прохладно. Однако именно сегодня он явился ко мне в третий раз. Признаться, когда мальчишка доложил о нём, моя ясновельможность неподдельно удивился.

— Проси, — кивнул я джуре. — Василя всегда рад видеть.

Насколько хреново я сам стал выглядеть в зеркале, настолько же постарел, помрачнел и как-то даже съёжился Кочубей. Да, уже не тот лихой казак, которого сохранила память Ивана Степаныча. Он не входил в круг посвящённых в мою тайну и по-прежнему считал, что имеет дело с Мазепой. И это так ясно читалось в его взгляде, словно Василь держал в руках плакат с соответствующей надписью.

— Поздорову тебе, друже, — сказал я. — Садись, поговорим.

— С делом я к тебе, Иван, — без особенной радости сказал Кочубей, с кряхтением присаживаясь на любезно подставленный джурой резной стул. — Много времени не заберу…  Ты нынче при особе государевой вроде генерального писаря теперь. Верно?

— Верно, Василь.

— А скажи, кому булаву передашь, коли гетманство не под силу станет?

— Кого на раде выкликнут, тому и передам. А что, Василь, знаешь, кого предложить?

— То-то и оно, что не знаю…  Палий больно крут и неуживчив, как бы снова с государем не рассорился. А Скоропадский через меру послушен. Как бы вольности казацкие не продал, притом, без разницы, кому — царю или королю. А я, как и ты, стар, булавы не удержу. Что скажешь?

Тема мне не понравилась: к чему он завёл эти беседы именно сейчас?

— Скажу, что покуда с турками станем драться, Палий потребен, — хмыкнул я. — А с султаном подерёмся, то ведаю наверняка. Не ведаю лишь, когда.

— Палий без году неделя как полковник, а ты ему уже булаву прочишь?

— Зато в бою хорош. А и булавы достоин, в Полтаве себя показал — полк буквально из ничего создал, после того, что с оным предатель Чечель сотворил…  А как война с турком завершится, тогда и ясно станет, кому гетманом быть.

— Мы с тобой сего уже не увидим, Иван.

— Да уж, Василь…  — я поморщился от проколовшей под лопаткой боли. — Иной раз так худо, что невольно думаю — уж лучше бы лекарь яду поднёс, а не снадобья…  Наш век уже короткий, друже. Многого мы с тобою не увидим. Однако даже на пороге смерти надлежит думать о грядущем. Для войны Семён лучший гетман. А на войне, сам знаешь, всякое бывает. Вот как настанет мир, так и поглядим, кто казачеству полезнее будет — неуживчивый Палий или послушный Скоропадский.

— Красиво ты говоришь, Иван. Всегда умел слова друг с другом увязывать…  Значит, войне быть. А я-то думал, чего ты так Палию покровительствуешь…  Не жаль тебе казака?

— Жаль, Василь. Да только каждому своё время и место отведены. Я и себя не жалею…

О том, как круто Мазепа обошёлся с самим Кочубеем, я благоразумно не стал распространяться, и так незаживающая рана для Василия. А мне перед ним было стыдно — за то, чего я с ним не делал. Хотя…  Мог спасти Мотрю, заранее вывезя в Полтаву, и не спас. Тут уже моя вина без всяких скидок на Мазепу. И об этом мы с ним оба красноречиво помолчали: незачем старое ворошить, когда у обоих впереди уже просматривается финишная черта.

— Добро, Иван, — Кочубей хлопнул себя ладонью по колену. — Пойду я. Сын письмо с нарочным прислал, сообщает, будто татарва в набег снова собирается — мол, по весне ждать следует. Видать, не простой то набег будет, коли ты говоришь о войне…

Я уже не стал говорить Василю, что это как раз просчитывалось на «раз, два»: у французов не выгорел номер с Карлушей, значит, будут давить с юга. Султану тоже та война нужна, как рыбе зонтик, но куда ж он денется. В той истории война случилась в 1711 году, в этом уже маячит годом ранее. И Пётр будет к тому времени готов. А я действительно, скорее всего, не увижу, чем дело закончится.

Взгляд со стороны

— Я думаю, пора заканчивать. Изменения уже необратимы.

— Вы уверены? Я ещё могу…

— Нет. Что бы вы ни делали, возврата в прежнюю колею у этой ветви не будет…  Финиш.

— Но…  я не мог проиграть человеку!

— Когда-нибудь это должно было случиться в первый раз. Смиритесь…

3

Самое опасное время для стариков с сердечно-сосудистыми заболеваниями — это ночь и раннее утро. Уж не знаю, почему я был в этом уверен. Спалось до крайности хреново: то и дело просыпался, когда сердце «хватало». Кое-как забыться удалось только под утро.

И я увидел сон — самого себя, неподвижно застывшего в янтаре времени, всё в той же позе с телефоном у уха. Тот самый сон, который в последнее время навевал на меня тоску и желание вернуться. Тот самый миг, когда я опрометчиво позволил втянуть себя в эту чёртову игру.

Сколько он длится, тот проклятый миг? Я уже со счёта сбился.

Я хочу домой. Прямо сейчас. Я сделал всё, что было в моих силах, и даже чуточку больше.

Я. Хочу. Домой.

Мгновенная и страшная боль под левой лопаткой, темень в глазах, несмотря на горящие в шандале свечи, короткое головокружение…  и снова темнота. Такая плотная, словно её можно было пощупать руками. Но я больше не чувствовал ни рук, ни ног, ни, собственно, тела. Даже постоянное, как застарелая грыжа, присутствие в сознании личности Ивана Степановича испарилось. Его просто больше не было.

Так вот она какая, смерть. Буду в курсе. Если, конечно, сейчас за компанию с Мазепой не отправлюсь прямиком на суд Божий, а вернусь домой. И где же эти спецэффекты вроде «светящегося коридора»? Темно, будто в мешке с углём…  Только краешком сознания я ещё слышал отголоски оставленного мира: кто-то из джур заглянул в комнату, обнаружил бездыханное тело и оповестил окружающих. Наверняка поднялся шум и гам, но я слышал его уже издалека. И, да, мне не было уже никакого дела до возникшей там суеты.

Я был свободен? Не знаю. Но в том, что игра завершилась, уверен был на сто процентов.

Взгляд со стороны

… Лекарь был напуган, хоть и не подавал виду. Переданное ему… вещество так и осталось нетронутым в дальнем углу шкатулочки с редкими ингредиентами. Однако пациент совершенно точно мёртв.

Ему хорошо заплатили за то, чтобы гетман как можно скорее отправился в мир иной, а в случае отказа грозили пустить в ход былые долговые расписки. Уж слишком много в своё время он наделал долгов, а затем просто сбежал от кредиторов в Россию…  Лекарь принадлежал к лютеранской церкви, и сейчас мысленно вознёс Господу горячую благодарственную молитву — за то, что смилостивился, уберёг от душегубства. Не дал совершить несмываемый смертный грех…  Но если он скажет заплатившим всю правду, то не получит обратно расписки. Так что придётся уничтожить яд, а пустой флакончик предъявить в качестве доказательства исполнения обязательств.

Ложь не настолько великий грех, как убийство доверившегося…

4

— Я вас недооценил.

Шорох динамика смартфона заставил меня очнуться. Блин, я что, вырубился?

За стенкой слышалось журчание воды: жена принимала душ. Судя по едва слышным звукам «тяжелого металла», малой не спал, а слушал альбомчик своей любимой группы в наушниках, но пробивало так, что мама не горюй. А я…  я сидел на кухне в домашнем наряде и клевал носом с телефоном возле уха.

Я дома.

Я — дома!

— Да проснитесь же, Георгий, — голос в трубке был слегка насмешливым. — Надо сказать, вы первый, кому удалось меня обыграть на моём же поле. Экий вы хитрец, обернули в свою пользу даже подлость, старость и немощь Мазепы.

— Вам виднее, — прохрипел я, ощутив царапающую сухость в горле. — Что, пойдёте искать нового кандидата на поиграть?

— Нет, спасибо, мне вас одного за глаза хватило. Вы умудрились породить новую ветвь вероятностей, причём, весьма и весьма недурственную. И мне там не особенно рады — сказалась «печать творца», — мой собеседник едко хохотнул. — Не знаю, как вам это удалось, честное слово.

— Я тоже не знаю, — буркнул я. — Это всё?

— Пожалуй, да.

— Тогда я должен вас поблагодарить.

— За что, если не секрет?

— За бесценный опыт.

— Что ж, приятно это слышать, — кажется, собеседник был удивлён. — Гораздо чаще приходилось слышать проклятия, чем благодарности…  Послушайте, а может вы согласитесь…

— Нет.

— Но вы меня не дослушали.

— Нет, — устало повторил я. — Хватит с меня. В такие игры я больше не играю.

— Как вам будет угодно, — рассмеялся мой собеседник. — Но, если вдруг передумаете, моя визитка у вас.

— Нет, спасибо. Одного раза и мне вполне хватило.

Тихая трель завершённого звонка, и я с трудом отвёл закаменевшую руку с зажатым в ней смартфоном от уха.

Я дома. А что же всё вот это было? Неужели я прожил за одно мгновение почти полтора года? Да ещё в восемнадцатом веке, в теле старого предателя Мазепы? Уж слишком реальными были все ощущения. Общался с людьми, хитрил, плёл интриги, ел, пил, посещал, пардон, отхожее место — неужели всё это было наведенной галлюцинацией? Тогда к чему разговоры о «новой ветви вероятностей»?

Да уж, загадка столетия. И правильный ответ я, кажется, знаю. Только поверить в него боюсь.

Зато и правда опыт бесценный.

Жена в ванной отключила душ. Минут пять — и она выйдет, погружая меня в такую милую повседневность, словно ничего эдакого не было. Господи, как же я скучал по ней…  По нашему сыну…

Гладкая карточка визитки словно сама скользнула мне в руку.

Ну, нет. Второй раз я на те же грабли не наступлю.

Кусочек плотного глянцевого картона был методично, со смаком, разорван на восемь кусочков и отправлен в мусорное ведро. Всё-таки эта история кое-чему меня научила: «Каждому своё время и место отведены». Разве не сам я это Кочубею сказал? Ну так вот: моё место — здесь. И сейчас. А все эти «попадания» лучше оставлю фантастам.

Я просто школьный учитель. И в понедельник мне выходить на работу.

Content

Елена Горелик
Иуда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31