Анастасия Туманова

Звёзды над обрывом

Глава 1

Голодуха

Жара. Жгучее солнце, марево над пустой дорогой. Слепящие меловые холмы. Тоскливые крики канюков под облаками. Июльская степь выгорела почти добела, и полёгший ковыль был похож на длинные седые волосы, прядями лежавшими на пересохшем темени земли.

Босые ноги мерно шлёпали по дороге. Качался над ними обтрёпанный, запылённый подол юбки. Пустая торба не тёрла плечо, и Мери привычно, почти без горечи думала: опять всем сидеть голодными…

– Идите в табор, вам сказано! На что вы мне там? – сердито бросила она, слыша за спиной шлёпанье детских ног.

– Нет, мы с тобой! – упрямо сказала Нанка, отбрасывая со лба мокрые от пота волосы. В свои десять лет она была неутомима на ногах, как любая цыганская девчонка. Мишка, её брат, не стал даже тратить слов. На его лице серым налётом лежала пыль. Чёрные отцовские глаза из-под сросшихся бровей блестели упрямо.

– Шли бы в табор! – в который раз сказала Мери. – Набегаетесь – есть захотите! А взять негде! И в больнице той тоже ничего не найдём… кроме покойников.

Нанка молча перекрестилась. Мишка дёрнул плечом.

– Не хочу, чтоб ты туда одна шла, – сердито сказал он. И, не тратя лишних слов, стал смотреть на крошечного орла, парящего в небе.

«Весь в отца», – подумала Мери. Вслух же сказала:

– Ну, ума нет – тогда терпите!

Стояло лето голодного 1932 года.

Минувшей зимой в деревне под Смоленском, куда табор обычно приезжал на зимний постой, была такая бескормица, что цыгане не спали по ночам, дежуря в конюшнях и справедливо опасаясь, что голодные люди сведут и съедят их лошадей. В округе давно ни у кого не осталось ни коров, ни свиней. Даже собаки с кошками пропали с улиц. Кое-где уже ловили и варили крыс. На цыганских лошадей смотрели с вожделением. К таборным то и дело приходили деревенские. Предлагали за лошадей золото, смотрели просительно. Цыгане в ужасе отказывались:

«Да ну вас, мужики! С ума, что ли, посходили?! Лошадь съесть – всё равно что человека!»

«Погодите, скоро и до этого дойдёт,» – печально обещали деревенские.

В самом начале весны заявились агитаторы: решительные, молодые, в потёртых военных гимнастёрках. Их речь в кругу растерянных цыган звучала бодро и напористо:

– Вот что, граждане кочевники, хватит вам по дорогам шляться! Надо жить как люди, работать, детишек учить. Это раньше до вас никому дела не было, а сейчас советская власть о любом человеке думает! Оставайтесь. Вступайте в колхоз. Ссуды вам дадим под строительство, дома поставите – а не эти ваши палатки рваные! Работать будете! Школа в селе есть, осенью приведёте детей. Надо по-человечески жить учиться, работать со всеми, страну поднимать!

– А как же, товарищ… Мы обязательно! Мы и сами понимаем… – осторожно соглашались цыгане. – Ссуда – это хорошо… Дома, значит, дадите? Ну что ж, порядок есть порядок, пишите нас в свой колхоз…

Той же ночью табор тихо снялся с места. Всю ночь, чертыхаясь, гнали коней по раскисшей дороге, на всякий случай впотьмах свернули с большака на едва заметный просёлок – и к утру оказались в тридцати верстах от гостеприимного колхоза.

– Слава тебе, господи, вырвались! – радовался муж Мери, нахлёстывая лошадей. – Совсем рехнулись со своими ТОЗами[1]-колхозами… Это ж додуматься надо – цыган на землю сажать! Своих-то мужиков уже умучили – видать, мало им! Бог спас, вовремя мы сбежали! Осенью вернёмся – авось, надоест им, успокоятся…

– Думаю, не успокоятся, – грустно отозвалась Мери. – Это же сейчас повсюду. Под Витебском сразу четыре табора в колхозы загнали! И не уговаривали даже, как нас, – а прямо сразу сказали, что лошадей отберут! Бумагу показывали! Напугали до смерти – цыгане и согласились!

– Так что же делать прикажешь, учёная моя?! – рассвирепел Семён. – Честь гаджам[2] отдать и строем в хаты жить идти? Давай, говори, раз опять умнее всех!

– Не знаю, – медленно сказала жена. – Сама не знаю, Сенька.

Семён покосился на неё, вздохнул. Чуть погодя, не отводя взгляда от лошадиных спин, сказал:

– Не сердись. Ты, верно, права… Только ведь вечером наши ко мне опять приставать начнут! «Что делать будем, морэ? Куда поедем? Что у гаджей в головах, чего они к нам пристали?» И будут за мной по табору ходить, как гусята за гуской! И что я им говорить должен?!

Мери, вздохнув, только пожала плечами.

К счастью, весна выдалась ранняя и дружная. Снег сошёл в три дня. Копыта лошадей разбивали голубые лужи на дорогах, отовсюду лезла молодая трава – и цыгане, отъехав от Смоленска, слегка приободрились:

«Не может же быть, чтобы повсюду голод был! В Смоленске-то часто так… Неурожай, и всё тут! Сидят, кулаки сосут! А на Дону, у казаков, завсегда хлебно! Даже в самые худые годы, когда война была, свой кусок цыганки добывали! А сейчас ведь и войны нету никакой! Доедем до станиц – отъедимся! Может, хоть там эту глупость – колхозы-то эти ихние – не выдумали ещё?»

Мери, слыша эти разговоры, помалкивала. Но Семён всегда знал, что означает эта тревожная морщинка между бровей у жены. Вечером, когда Мери, сидя у костра, доваривала суп из молодого щавеля, муж вполголоса спросил:

– Думаешь, и в станицах худо будет?

– Думаю, что да, – Мери не поднимала глаз от булькающего варева. – В газетах ведь только и пишут про коллективизацию…

– То есть, не наиграются никак твои гадже? – хмуро уточнил Семён. – Чего им надо-то, вот растолкуй хоть ты мне? Ведь только-только налаживаться всё стало! Меришка, ты же учёная! Гимназью заканчивала! Знать должна!

– Сенька, но откуда же мне знать? Гимназию мою он вспомнил, боже мой… В газетах разве правду напишут? Хотят, чтобы большие хозяйства были, чтобы легче людям работать…

– Чего? Легче?! – взорвался Семён, и сразу несколько человек повернулось от соседних шатров. Мери испуганно взмахнула ложкой. Муж сразу же успокоился, шумно вздохнул, махнул рукой. Помолчав, проворчал:

– У богатых гаджен хозяйства большие, крепкие, земли много запахивают – так приходят и отбирают всё! Такого ведь даже и при царе не было! Отбирают, по другим людям раздают! А толку нет! Целые деревни с голоду мрут!

– Да ты мне-то хоть не рассказывай, – грустно сказала Мери, снимая котелок с огня. – Иди сюда, поешь. И не заглядывай в котёл: нет там ничего путного! Шесть деревень с девками обошли сегодня – и без толку! Ни хлеба, ни сала, ни курёнка, ни мышонка! Гадже злые, гонят нас… Брашка наша в один двор сунулась – так баба на неё из избы выскочила! Худая, страшная, кости друг о дружку стучат – да как кинется на Брашку с топором! И не кричит, а только рот разевает, – а во рту ни единого зуба! Брашка, бедная, чуть богу душу с перепугу не отдала! Мы всемером едва её отбили от той ведьмы! Нечего взять у них, Сенька, совсем нечего… В другой деревне в хату захожу – а все по лавкам лежат. И будто не люди, а просто сухие палки сложены! Смотрят на меня, глазами водят и ничего не говорят! Я покрутилась, да и вон! Нету ничего… Весна, пахать, сеять надо – а люди с полатей встать не могут!

– Не вой, – сквозь зубы сказал муж, прихлёбывая ложкой горячую зеленоватую жижу. – Авось проскачем как-нибудь через это. И прежде голодуха случалась, так выбирались же как-то! Щавель уже вырос, травка всякая… Скоро ягоды пойдут… Детей-то покормила ты?.. Эй! Это… что такое в котле плавает?!

– Рыба! – усмехнулась Мери, поглядывая на сына, который с довольной улыбкой сидел у края шатра. – Мишка наш натаскал из речки, пока мы с Нанкой по деревням бегали! Я почистила да в котёл кинула: пусть курицей прикидывается!

Семён невольно ухмыльнулся, – и лицо жены сразу просветлело.

– Ладно, Сенька… Цыгане мы. И не такое переживали. Поглядим…

С каждым днём становилось всё теплей. Дни стояли долгие, ясные. Солнце целыми днями висело над степью, золотя спины таборных лошадей. По сторонам дороги тянулись поля. Цыгане, которые ездили здесь каждый год, с удивлением крутили головами. Те угодья, которые каждый год в это время уже были аккуратно вспаханными, взбороненными и засеянными, сейчас напоминали старое, рваное, кое-как заштопанное лоскутное одеяло. Где-то было запахано – но брошено без бороны, и чёрные отвалы земли пересыхали под горячими лучами. Кое-где поля топорщились прошлогодней стернёй. Местами не было даже жнивья – просто лежащая на земле, перезимовавшая неубранная рожь. Где-то всё же было засеяно, – но вместе с рожью из земли решительно поднимались целые колонии пырея и сурепки.

– Вовсе ума мужики лишились? – недоумевали цыгане, косясь по сторонам. – А мы-то думали – только в Смоленске такое…

В деревнях, куда цыганки бегали гадать, рассказывали страшное и непонятное. Из знакомых богатых домов пропали прежние хозяева. Целые сёла стояли опустевшими. Поля зарастали сорняками, неокученная картошка умирала в окаменелой почве. В одном селе изумлённые цыгане увидели ряды красноармейцев, занятых прополкой могучих сорняков, выросших в картофельных полях. Цыганки, со времён Первой Мировой уверенные, что где армия – там и еда, радостно кинулись к ним. Давний опыт не подвёл: женщинам удалось разжиться и крупой, и сухарями, и даже салом – но новости оказались невесёлыми.

– Работать некому, говорят! – вернувшись в табор, рассказывали цыганки мужьям. – Мужики из деревень в город бегут! И семьи с собой волочат! В городах, говорят, работы много, стройки повсюду, хоть куда-то воткнуться можно и детей кормить, а в деревне вовсе худо!

– Зачем это нужно, Меришка? – в который раз изумлённо спрашивал Семён у жены. Мери только пожимала плечами. Ответить ей было нечего. Когда табору случалось останавливаться на окраинах городов, она отыскивала в скверах и на площадях старые газеты. Но из трескучих, натужно радостных газетных заголовков ничего нельзя было понять.

«Они скрывают… – в смятении думала Мери, читая восторженные строки «Правды» и «Известий» о том, как дружно и весело советские люди объединяют свои хозяйства, о плане пятилетки, о том, что кулакам и единоличникам не место в советском строю… – Они скрывают от людей правду… Но как же можно это скрыть?! Ведь уже голодают… И дальше будет только хуже!»

Через месяц оголодавший табор на исхудалых лошадях дополз-таки до донских степей. Но оказалось, что у казаков в станицах житьё не лучше, чем у мужиков на Смоленщине!

– Хлеб отбирают! – шёпотом жаловались цыганкам знакомые казачки. – Всё отбирают, и не только продналог, а вовсе… Подчистую, до зёрнышка с базов выносят! С щупами вокруг хат ходят, ямы ищут! Девять семей со станицы вывезли, кулаки – говорят! Вывезти – вывезли, а работать-то кому?! Голота только глотки драть на майдане умеет, этому их учить не надо… а на чужой земле кто пахать будет? Нынче вспашешь, а завтра и отберут всё снова! Власти говорят – в город надобно хлеб везти, там потреба… А у нас здесь, стало быть, пусть дети с голоду дохнут?! За зиму весь хлеб, какой на сев был, поели: сеять нечего! Скотину пожрали всю: ни котёнка на базу не сыскать! И вот только вас тут нам недоставало! Подите, вороны, с базу: нет для вас ничего! А не хотите – не ходите, пупырь вам под юбки! Бегите вон, шукайте, лазьте по каморам: пусто всё! Коли мыша последнего словите – поделитесь по-христьянски!

– А как же сеять-то, золотенькая? – растерянно спрашивали цыганки. – А как же эти колохозы ваши? Земля вся непаханая стоит, как же дале-то?

Но при упоминании «колохозов» казачки переходили на надрывный крик и выгоняли перепуганных гадалок со дворов.

Вечером старшие цыгане собрались на сходку. Степенные, бородатые мужики сидели на траве, молча, хмуро поглядывая друг на друга. Перед ними на чистой скатёрке лежали последние сухари, блюдце с солью, несколько сморщенных луковиц – всё, что оставалось в таборе. Семён, который на сходке был самым молодым, вертел в губах соломинку, поглядывал на деда. Старый Илья молчал, смотрел в землю. Сухой и тёплый степной ветер шевелил его густые, с сильной проседью кудри, надувал синюю, в мелкий горошек, рубашку. Глаза старик поднимал лишь для того, чтобы взглянуть на лошадей, бродивших по брюхо в траве в ложбинке у шатров. Солнце падало за меловую гору, золотым мостом лежало через широкий, медленно текущий Дон. С песчаной косы слышались детские крики: цыганята ловили рыбу. Дымки костров поднимались к блёкнущему небу, но не слышно было ни громких голосов, ни песен: цыганки ждали, чем кончится сходка.

Молчание затягивалось: все смотрели на деда Илью.

– И нечего на меня таращиться! – мрачно заявил тот. – Сели, носы протянули, уставились… Не знаю, чявалэ[3], что делать! Не знаю – и всё! Не помню, чтоб такое было! И отец мой не помнил, и дед! И допрежь бескормица случалась – да не такая! И не здесь!

Слово самого старшего было сказано – и разом заговорили все:

– Ехать-то куда будем? Прежде-то как?.. Ежели у мужиков голод – так у казаков завсегда прокормиться можно! И хлебно, и рыбно, и сало с курями… и кони-то, кони! Ух, как меняли! А скупали как! Казаки-то не хужей цыган в конях всегда понимали, с ними и барышничать одна радость была! Помните, как мой дядька Кашуко ихнего атамана нагрел, когда коня продавал?! Сутки напролёт коня латошили! Кажну шерстиночку перещупали, спать друг дружке не давали, орали так, что к утру один сип остался… И ведь атаман-то первым спёкся! Взял у дядьки коня, хлопнули по рукам, магарыч выпили… а к вечеру глядь – у коня кила вывалилась! Атаман как увидел – сам чуть не лопнул! Бегом к дядьке скандалить! А дядька вышел со всеми нами, сам со смеху умирает, а вида не кажет! И говорит гаджу…

– Да ну тебя с твоим дядькой! И с атаманом тоже! Где он теперь, атаман-то этот? Ежели в войну не положили, так теперь в Сибирь угнали! Делать-то что будем, ромалэ?

– А что поделаешь? Теперь ни хлеба, ни коней – одни колохозы! Растопырились повсеместно и с голоду околевать людям назначили! Может, у совецкой власти заданье такое – всех поскорей переморить и…

– …и тебя, дурака, комиссаром назначить! По хлебу и по лошадям наиглавным полноподмоченным!

– А хорошо бы, ребята, а?.. Ух, как бы весь табор у меня отожрался!

– Тьфу, дурни вы! Только бы ржать, а брюхо пустое! Может, в Бессарабию податься?

– Да иди ты!.. В Бессарабию! Вон, кастрюльщики[4] оттуда табунами тикают! Тоже, поди, не от сытой жизни!

– Вот пустая башка, они не потому! Не ври, чего не знаешь! У моего брата женину племянницу взапрошлогодь за котляра отдали, так я про них всё теперь знаю! Они оттуда в Россию едут, потому что у них положено золотом за невесту платить, а здесь такого нет!

– Сам дурак! Здесь им всё то же самое! Они ж своих девок берут, котлярок! Наши-то, бесплатные, им не надобны! За своих и платят – по десять монет золотом! Кто за кастрюльщика-то дочь отдаст из наших? Только твой брат и додумался! Видать, вовсе больше девку сунуть было некуда, а…

– Что-что-что-что ты про моего брата сказал, морэ[5]?!.

– Хватит!!! – рявкнул, наконец, дед Илья так, что цыгане умолкли и опасливо уставились на старика. – Хужей бабья разорались, спасу нет слушать! Для дела собрались – а они опять галдёж подняли! Коли говорить не о чем – так чего я с вами тут сижу?! У меня вон бабка водичку с солью сварила – пойду похлебаю, дымком занюхаю да спать! Авось во сне сало приснится!

– Да как же говорить-то не о чем? – смущённо отозвался кто-то. – Есть-то хочется! Только как же быть? В самом деле, в Бессарабию, что ль? Так ведь не ездили туда никогда… Ни мы, ни отцы, ни деды наши.

– И я не поеду! – свирепо отозвался дед Илья. – Был я в Бессарабии вашей! И в Крыму был! Ничего хорошего, там дураки – и здесь дураки! Отродясь бессарабцы богаче казаков да хохлов не жили! И уж коли здесь – худо, то там – втрое! Ну, что вы на меня глядите? Говорите, коли умные, – что делать будем?!

Спорили долго. Орали до хрипоты, поминали бога, чёрта и всю родню, предлагали ехать назад в Смоленск («А вдруг там уже закончилось?»), в прикаспийские степи («Может, там и не начиналось?»), в Астрахань («Там рыба!!!») и даже в Сибирь («Покуда туда колхозы доберутся, уже, глядишь, Страшный суд настанет!»). Дед Илья молчал. Щурясь, смотрел на то, как скрывается за краем горы красное солнце, как гаснет степь, затягивается туманом ковыль и исчезают в нём матовые от росы конские спины. Над палатками поднялся молодой месяц, подёрнул голубоватым светом крылья цыганских палаток. Послышался плач ребёнка, тревожный голос матери. Цыгане разом замолчали, услышав его. Кто-то вполголоса сказал:

– Пусть Сенька Лоло скажет.

И тут стало совсем тихо. Дед Илья незаметно усмехнулся в усы. Взглянул через угли костра на внука. Семён поднял голову.

– Зачем мне говорить? Здесь постарше люди есть.

– Все уж сказали, тебе теперь! – нетерпеливо крикнул кто-то. – Давай, морэ, ждём, что скажешь! Твои красные всё вот это навертели, – думай, как разверчивать!

– Как ты мне надоел, дядя Ваня! – сдержанно, без обиды улыбнувшись, ответил Семён. Месячный свет блеснул в его больших, чуть раскосых глазах. – Вы хотите знать, зачем гаджам это сдалось? Гадже города поднимают. Заводы строят. Реки плотинят. Им деньги туда нужны, хлеб туда нужен.

– А в деревнях люди хай подохнут? А мы?!.

– А что «мы»? Думаешь, у начальства только и мысли должно быть – как там цыган дядя Ваня в своём таборе живёт? Не нужно ль чего? Не отощал ли? Дочке свадьбу играть не пора ли? А то, может, кони хромают?

Семён говорил это с наисерьёзнейшим лицом, спокойно, даже озабоченно. И цыгане на минуту притихли – а затем грохнули хохотом. Усмехнулся, сверкнув зубами, и Сенька.

– Нас покуда не трогают, и ладно. Только цыгане всегда туда коней гнали, где прокормиться можно. Раньше здесь, на Дону, самые прибытные места были. Теперь вот по-другому сделалось. Стало быть, надо оглобли заворачивать. Вы сами видели: сеяться уже поздно, а гадже и пахать не начинали. Целые поля сорняками позаросли. Это значит, в будущем году ещё хуже станет.

– Куда ж ещё хуже-то?.. – испуганно пробормотал дядя Ваня, оглядываясь на цыган. Те подавленно молчали. Дед Илья смотрел в землю, сжимая в зубах черенок трубки так, словно собирался его откусить.

– Станет хуже, – повторил Семён. – И нам тут делать будет нечего. Если вам моего слова надо – то, по мне, лучше ехать к Москве. Туда сейчас и хлеб идёт, там и работа есть, и мы со своими конями не лишними будем. На любой стройке кони с телегами нужны. Ежели бабы уже табор прокормить не могут – значит, пора мужикам впрягаться. Всегда так было. Я, чявалэ, сказал, что думаю, – а вы решайте.

В свой шатёр Семён вернулся уже заполночь. Дети давно спали у погасших углей, расстелив старую перину и поделив подушки: синюю в красный горох и зелёную в жёлтых огурцах. Между Мишкой и Нанкой сопели младшие. Семён некоторое время стоял около них, переводя взгляд с тонкого личика дочки на грубоватую, резкую, «смоляковскую» рожицу сына, с длинных Нанкиных кос на встрёпанные, густые кудри Мишки.

«Нет, они у меня с голоду не помрут! Что угодно сделаю, на любую стройку наймусь, хоть на каторжные работы… но эти живы будут!»

Он знал, что Мери не спит, ждёт его. За пологом царила тишина, но стоило Семёну откинуть край потёртой занавеси и войти, как жена сразу же поднялась на локте.

– Ну? Что решили?

– Поворачивать к Москве будем, – Семён стянул сапоги, лёг рядом. – Я им всё сказал, как ты говорила. Как в газетах прописано. Что в город надо ехать, что там теперь и хлеб, и работа лошадная есть…

– Выдумал! Ничего я тебе не говорила! – сердито запротестовала Мери. – Что я такого сказала, чего ты сам не знал?

Семён усмехнулся в темноте. Наощупь притянул к себе жену.

– Меришка!

– М-м?..

– Тебе к своим гаджам назад не хочется?

– Ка-ак же ты мне надоел… – простонала Мери, и Семён чуть не рассмеялся, вспомнив, что той же фразой ответил сегодня дяде Ване.

– Сенька, ну вот будет мне сто лет! Вот буду помирать… старая, страшная, скукоженная… и ты меня за минуту до конца всё равно спросишь: «Когда к своим пойдёшь», да?!

– Не будет тебе сто лет, – проворчал Семён. – И я, между прочим, вперёд тебя помру! Сама у меня и спросишь, что захочешь…

– А вот и нет. Я без тебя тут не останусь. Первая помру, и всё тут!

– Это ты что – с мужем споришь? – притворно рассердился он. – Тоже мне, цыганка! Как я сказал – так и будет, а не то!..

Мери тихо рассмеялась. Из темноты блеснули зубы, белки глаз. Улыбнулся и Семён. Вся тяжесть, вся тревога последних дней разом пропали куда-то. И даже голод, постоянный спутник, нырнул на дно пустого желудка – и сухой горошиной затаился там.

«И плевать! Не пропадём! Не цыгане, что ли? – думал Семён, зарываясь лицом в тёплую грудь Мери, теряя разум от её запаха – медового, сладкого… – Выедем… И детей поднимем! С такой-то, как Меришка, – куда угодно, хоть к чертям на вилы…»

Вскоре он уже спал, уронив встрёпанную голову на плечо жены и что-то невнятно бормоча во сне. Мери тихо поглаживала волосы мужа, глядела в прореху на искрящееся звёздами, далёкое небо. Слушала, как осторожно, чуть слышно свистят в степи суслики и отзывается им с реки какая-то ночная птица. От реки уже тянуло предрассветным свежим ветром. На ткани старого шатра чуть заметно обозначились тени.

«Скоро подниматься… – погружаясь в дремоту, думала Мери. – Нужно в Бесскорбную, в больничку сходить. Может, хоть там кусок какой выпросить? До Москвы, хочешь-не хочешь, есть что-то нужно.»

И вот сейчас Мери шла по дороге, привычно шлёпая по горячей пыли босыми ногами. За спиной, привязанный широкой, выгоревшей на солнце шалью, спал грудной Илюшка. Сзади шагали Мишка и Нанка. Другие цыганки в больничку идти отказались:

«Какие больнички, Меришка, брось! Пошли лучше на хутора! Нас там знают, каждый год ждут, пошли! Охота тебе такого крюка давать!»

Но Мери всё же решила добежать до знакомого места, где в прошлые годы ей так хорошо подавали.

«В крайнем случае, в балку за станицей спущусь! Там прежде стрепеты гнездились, Мишка яиц наберёт… Да хоть бы ежа какого-нибудь поймать – и то хлеб!»

Больница – жёлтое длинное здание, выстроенное ещё при царе и с тех пор не знавшее ремонта – стояла на краю станицы, на обрыве, в зарослях краснотала и буйно разросшихся мальв. Рассохшиеся ворота были не заперты.

Войдя на больничный двор, Мери огляделась. Кругом было пусто. Тихо. С края колодца-журавля, заполошно хлопая крыльями, взлетела голубая сизоворонка. Двор густо зарос пыреем, серебристой полынью.

– Эй, есть кто живой?

Никто не отозвался. Мери стало жутковато. Она позвала детей, велела им идти в балку искать птичьи гнёзда – и, оставшись одна, поднялась на крыльцо.

Через полчаса стало ясно, что больница совершенно пуста. В пустой сестринской было настежь распахнуто окно, и целая горка рыжеватой степной пыли выросла на шкафчике с медикаментами. Замок на шкафчике был простой, Мери без труда вскрыла его гвоздём и обрадованно ахнула: склянки с йодом, бутылка спирта, камфора, скатки бинтов и вата были невредимы. Всё это очень могло пригодиться в таборе, и Мери набрала полную торбу больничного добра.

«Как же это никто не взял, раз всё открытое стоит?» – подумала она, выходя за дверь. Пробежала по пустому гулкому коридору, заглянула в кухню. Там, в отличие от сестринской, было подчищено всё до крошки: Мери не нашла ни зёрнышка, ни куска сухаря. Вздохнув, она решила на всякий случай обойти палаты.

В трёх больших, просторных комнатах не было ни души. Стояли голые койки, с которых кто-то поснимал и унёс подушки и одеяла. В открытые окна ветер заносил пыль и сухие семена.

«Ну и ладно… Хоть йодом разжилась, и то хорошо! – успокаивала себя Мери. – Вот девки-то смеяться будут! Принесу к вечеру в табор пять яиц стрепетовых – да йода со спиртом! Наверное, и врачи, и сёстры от голода уехали. А в больнице и лежать некому: все по хатам с голоду мрут. Скорее, скорее возвращаться надо!»

– Пхэнори[6]…

Чуть слышный голос, послышавшийся из-за полуприкрытой двери, был так похож на шелест листьев за окном, что Мери не сразу обратила на него внимание. И уже успела пройти мимо, когда за спиной раздалось вновь:

– Пхэнори-и…

Вздрогнув, Мери обернулась. По спине ледяными коготками пробежал страх. Кто мог окликнуть её по-цыгански в пустой, брошенной больнице?..

«Ну что ты как дура?! – тут же выругала она себя. – По-цыгански позвал – свой, значит!» И, взявшись за медную, заросшую зеленью ручку двери, Мери решительно потянула её на себя.

Человек сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Мери сразу же поняла, что это цыган. Чёрные, курчавые, сильно отросшие волосы падали ему на глаза, смотревшие из-под вспухших век тупо, безразлично. Цыган был смуглый дочерна, чудовищно исхудалый: было видно, что он ничего не ел уже много дней. Острые скулы, как ножи, торчали из-под обветренной коричневой кожи. Потрескавшиеся, сухие губы чуть заметно шевелились.

– Боже, что ты здесь делаешь?.. – ахнула Мери, бросаясь на колени перед ним. – Из каких ты, брат?

Цыган не ответил. Закрыв глаза, снова откинулся на стену.

– Дай попить, сестрёнка… Сам не дойду. Вон… у дверей ведро…

– Сейчас! Сейчас! – Мери кинулась к дверям, подхватило ведро, на дне которого плескалась желтоватая затхлая вода, напоила умирающего из пригоршни, отчаянно жалея, что нет даже крошки сухаря, чтобы размочить… И сразу же, словно почуяв её мысли, цыган прошептал:

– Хлебца нет ли? Я не себе, не думай… Дочка вон… Аська… Поглянь – может, отмучилась уже?

Содрогнувшись от надежды, проскользившей в его голосе, Мери повернула голову.

Девушка лет пятнадцати лежала на койке с закрытыми глазами. Чёрные, густые, слипшиеся от грязи и пота волосы полураспущенной косой падали с казённой подушки. Мери приложила ухо к её груди, послушала.

– Она жива. Но почему вы здесь? Где все ваши? Мать её где?

– Ушла её мать. Давно тут одни. Все гадже уехали… и доктор… и сёстры… Помереть не хотели. Некого лечить… – Цыган умолк. Было видно, что каждое слово стоит ему страшных усилий, и Мери поняла, что не нужно его мучить.

Выбежав на залитый солнцем двор, она завопила во всю мочь:

– Мишка-а-а! Нанка-а-а! Идите сюда!

Через несколько минут истошных воплей на больничный двор влетели дети. Чумазая физиономия Мишки была сердитой донельзя:

– Мам! Ну что?! Все яйца бросить пришлось! А полтора десятка нашли, всю балку облазили! Что случилось?

– В табор бегите, сынок, – торопливо приказала Мери. – Скажите отцу: пусть запрягает, едет с телегой сюда! Люди здесь, цыгане! От голода чуть живы, вывезти надо!

Мишка молча выметнулся за ворота. Сестрёнка, подхватив юбку, понеслась следом. Мери вернулась в палату. Цыган сидел в той же позе, в какой она его оставила. Тяжело, шумно дышал, откинув голову.

– Не бойся, морэ, – мягко сказала Мери, садясь рядом с ним. – Сейчас мой муж приедет, заберём и тебя, и дочку твою. Поедем в табор к нам, всё хорошо будет. Как хоть тебя зовут?

– Лёшка, – хрипло ответил цыган. Несколько минут молчал, тяжело дыша и явно собираясь с силами. Мери, понимая, что он хочет что-то сказать ей, терпеливо ждала. Время шло. Горячий солнечный луч перемещался по дощатому полу. В нём плясали, роились пылинки. По подоконнику ползал, сердито гудя, толстый шмель.

– В могиле… зерно зарыто, – вдруг, не открывая глаз, сказал Лёшка. Мери невольно отшатнулась.

– Что?..

– В могиле, говорю… Там, на кладбище… под окнами прямо. Крест скособоченный… Мешки… Ты посмотри… Не уезжайте так, выкопать надо. Гадже прятали… Я сам видал… ночью…

Через час во дворе послышалось громыхание телеги и встревоженный голос Семёна: «Меришка, ты тут?!» Муж приехал не один: на телеге сидели трое его братьев. Тут же были и Мишка с Нанкой.

– Ох, Сенька! Ой, ребята! Ох, как хорошо, что вы быстро так! – взволнованно говорила Мери, спеша впереди мужчин по больничному коридору. – Вот! Тут цыган! С дочерью! С голоду умирают! Надо увозить… а на кладбище зерно закопано! Так этот цыган, Лёшка, мне сказал!

– С голоду, наверно, свихнулся, – убеждённо сказал Семён, останавливаясь на пороге палаты. – Какое сейчас зерно? Да ещё на кладбище?

Лёшка вдруг открыл глаза. Хрипло, убеждённо, почти с ненавистью сказал:

– Есть! Есть! Сам видал… Заберите… Мне всё равно помирать, а вам…

– Не помрёшь, морэ, – Семён, наклонившись, поднял Лёшку на руки. – В таборе тебя на ноги поставим. Тьфу ты, кожа да кости… Жеребёнок месячный тяжелее, ей-богу! Надо же, что с голоду человеку блазнит! Хлеб ему под окном закопали! Чявалэ, подымайте девку, поедем… Меришка, что ты прыгаешь?

– Семён, ему не показалось! Ей-богу! Я, пока вас ждала, сбегала туда, палкой потыкала! Там мягкая земля! На самой могиле – твёрдая, а рядом – мягкая!

– Та-а-ак… – Семён посмотрел на братьев. Те ответили растерянными взглядами.

– Грешно покойника-то тревожить… – неуверенно сказал Ванька, оглядываясь на остальных. Но Семён не дал ему договорить, презрительно сморщившись:

– Да кто его тронет, покойника-то! Небось, не в самый гроб зерно положили! Умные мужики, знали, что на пустом кладбище кто искать станет? Пошли, взглянем!

Вооружившись лопатами, найденными в больничной каморке, цыгане осторожно спустились в кладбищенский овраг и принялись копать у могилы с накренившимся каменным крестом.

Земля была в самом деле мягкой, подавалась легко. Вскоре появился край брезента, а под ним – холщовый бок мешка. Цыгане ловко, быстро вытащили один, другой, третий мешок. Они были туго набиты, сухо шуршали.

– Четыре, – шёпотом сказал Семён. – Всё, ребята. Несём к телеге.

– А остальные? – жалобно спросил Ванька, глядя на оставшиеся в яме мешки. – Там ведь ещё столько же лежит, провалиться мне…

– Вот и оставим. У людей, поди, тоже дети. Греха на сердце не бери, нам и этого хватит! – Семён неожиданно усмехнулся, блеснув зубами. – Как раз до Москвы доехать и не околеть! Берись, морэ, понесли!

Мешки спрятали на дно телеги, присыпали сеном, набросали сверху тряпья. Яма после обыска сильно просела, и некоторое время Семён возился, маскируя её дёрном и сухими ветвями. Выскочив из оврага, скомандовал:

– Едем, живо! Сынок, а ты беги в табор, скажи деду и нашим всем: сниматься нужно!

Когда через полчаса телега подкатилась к табору, там уже вовсю шли сборы: сворачивались шатры, бросались на телеги перины, подушки, котлы, нехитрый цыганский скарб. Дед Илья, уже управившийся с собственной палаткой, деловито суетился у шатра внука. Ему помогала старая Настя. Мишка и Нана носились, как всполошённые ласточки, стаскивая в кучу подушки и посуду.

– Нашли? – коротко спросил старый цыган.

– Четыре мешка пуда на три каждый, – подтвердил Семён. – Подальше бы отъехать, дед. Как бы не переубивали нас казаки за хлебушек этот!

За остаток дня удалось сделать вёрст двадцать. Солнце палило нестерпимо, от жары над дорогой висело переливающееся марево, но цыгане вовсю погоняли лошадей. Мери шагала рядом с телегой, то и дело поглядывая на Лёшку. Тот лежал неподвижно, запрокинув голову и до того походя на мертвеца, что Мери то и дело хотелось проверить: дышит ли он ещё. В соседней телеге везли его дочь, и сидевшая рядом на ворохе подушек Нанка то и дело успокаивающе махала матери рукой.

«Почему они были в больнице совсем одни? – напряжённо соображала Мери, – Где другие цыгане? Почему оставили их тут умирать? Этот Лёшка сказал, что жена его ушла… Как же так? Как она могла уйти и бросить мужа? Да ладно ещё мужа – дочь родную! Хотя… Лёшка такой молодой, ему лет тридцать, не больше… А Аська совсем взрослая девушка! Она не может быть его дочерью… Но это – потом. Всё потом. Сейчас главное – чтобы выжили…»

К вечеру, наконец, остановились на берегу узенькой речонки – безымянного притока Дона. До ближайшего хутора было не менее пяти вёрст, а до станицы – все десять, но именно это неудобное обстоятельство пришлось сейчас очень кстати. Пока цыгане растягивали палатки и зажигали костры, Мери отыскала на берегу два плоских камня, хорошенько отмыла их, вытерла чистым полотенцем и добыла из мешка горсть пахучих пшеничных зёрен. Сходя с ума от хлебного запаха и едва удерживаясь от того, чтобы не заглотать их все в один присест, она растёрла горсть зёрен между камнями. Затем грубая мука вперемешку с отрубями посыпалась в котелок. Залив муку водой, Мери сняла всплывшие отруби ложкой и повесила котелок над огнём.

– Не многовато ль воды-то, дочка? – вполголоса спросил дед Илья, наблюдая за тем, как Мери размешивает варево ложкой. – Поболе положи, дети наголодались…

– Это не детям, Илья Григорьич, – Мери оглянулась на телегу. – Это Лёшке… и Аське. Им нельзя сразу густое, можно умереть.

Вскоре в котелке дымилась серая, жидкая-прежидкая затируха. Мери сняла варево с огня, перелила в жестяную миску, отнесла к реке – остудить. Вернувшись, села около Лёшки. Весело сказала:

– Эй, морэ! Открывай глаза! Сейчас есть будем!

– Дайте дочке… – Шелестом отозвался чуть слышный голос. – Мне не надо. Отхожу… Спасибо вам всем, поставьте Аську… На ноги поставьте… Ей жить надо… а я…

– И тебе надо! – с напускной бодростью перебила его Мери. – Не бойся: Аську твою и накормим, и на ноги поставим, и замуж выдадим! А ты на её свадьбе спляшешь! Ну-ка, давай, приподниму я тебя – и поедим! Погляди, какая кашка славная получилась!

Лёшка молчал, не шевелился. Подавшись вперёд, Мери вслушивалась в его отрывистое, частое дыхание, и на какое-то мгновение её кольнул испуг: поздно… Но в следующий миг цыган медленно, словно преодолевая боль, разомкнул пересохшие губы – и Мери ловко влила ему в рот ложку тёплой затирухи.

– Вот молодец! Вот брильянтовый мой! Ещё… ещё… и ещё! И хватит пока, не то впрямь помрёшь! Полежи, отдохни! Если всё хорошо будет – попозже ещё дам!

Лёшка откинулся на подушку. Его исхудалая физиономия вдруг исказилась такой мучительной гримасой, что Мери снова испугалась: слишком много съел, начались судороги… Но Лёшка лежал не двигаясь – и болезненная маска понемногу сходила с его лица, выравнивалось дыхание… Вскоре Мери убедилась, что цыган спит.

«Жив… Вот спасибо, господи! Как там дед Илья всю жизнь говорит? «Как цыгана не бей, хоть убей, хоть разбей, – а через неделю встанет!»

Вскочив и убедившись, что Нанка, отмыв котелок и заново наполнив его водой, уже варит кашу, Мери побежала к шатру деда Ильи, где устроили Аську.

С первого взгляда она убедилась, что здесь придётся потруднее. Девчонка так и не пришла в сознание. Её плотно сомкнутые веки были неподвижны. Загорелая кожа отливала мертвенной синевой. Мери, сев рядом, склонилась к её груди.

– Дышит, дышит, – озабоченно подтвердила старая Настя, которая сидела у огня и так яростно мешала ложкой в котелке, что густое, исчерна-зелёное варево вот-вот грозило выплеснуться через край. Мери потянула носом, чуть заметно поморщилась. Старая цыганка, увидев её гримасу, усмехнулась.

– И нечего морду кривить! Ну да, карасинный чаёк мой варю! Если и он не поможет – стало быть, всё… Самое что ни на есть оживельное средство!

«Оживельное средство» было готово через полчаса, приобретя необходимую черноту, густоту и сказочную вонючесть. Попробовав ложку, старая Настя удовлетворённо кивнула и сплюнула в бурьян.

– Самое что надо! Мухи на лету дохнут! Давай, Меришка!

Мери, сидевшая наготове с ножом в руках, разжала лезвием зубы девушки, и старуха ловко влила в Аськин рот полновесную ложку «карасинного чайка». Мери невольно зажмурилась, подумав: «В самом деле, помереть легче!» – и тут же услышала задыхающийся кашель.

– Есть! Есть! Плюётся! – возрадовалась старая Настя, взмахнув ложкой, как фельдмаршальским жезлом. – Николи ещё мой чаёк не опозорился! Давай, Меришка, свою болтушку, будем в девку заливать! Чичас, прочихается – и враз!

Аська хрипло, тяжело кашляла. По её подбородку бежали зеленоватые струйки, на лице было написано невыносимое страдание.

– Боже… – бормотала она. – Боже мой… Умираю…

– Ничего подобного! – бодро сказала Мери. – Открывай, красавица, рот, затируху есть будем!

Аське она дала ещё меньше, чем её отцу. Но всё равно девушка, едва проглотив, побелела, скорчилась – и её вырвало. Старая Настя перестала улыбаться, встревоженно посмотрела на Мери.

– Что – плохо дело? Нутро уже не примает?

– Примет, – стараясь говорить уверенно, пообещала Мери. Краем глаза она видела, что весь табор уже стоит вокруг них, вытянув шеи и внимательно наблюдая. – Просто надо поменьше дать, вот и всё. Аська, ты дыши, дыши… Сейчас хоть пол-ложечки ещё – и получится!

Так и вышло. И вскоре Аська уже лежала на боку, свернувшись в комок под ковровой шалью старой Насти, и на её исхудалом лице было такое же выражение умиротворённого блаженства, как у её отца.

«И эта жива будет, – радостно подумала Мери, сидя рядом и глядя на то, как красное, огромное, как тележное колесо, солнце валится в реку, превращая её в густой огненный кисель. – Знать, нужны они оба ещё Богу, – и Лёшка, и дочка его…»

– Мама! – позвала Нанка от костра. – Иди скорей, поедим! Тебя ждём!

Мери счастливо улыбнулась, встала – и пошла к своей палатке.

Дни покатились дальше. Шло своим чередом жаркое, звонкое степное лето. Выгорал ковыль, белым пухом покрывался бурьян, парили в линяло-голубом, высоком небе орлы. Звенела под копытами цыганских лошадей дорога. Табор двигался из голодных придонских степей обратно в среднюю полосу.

«Прежде времени на постой торопимся…» – вздыхали цыгане. Впрочем, в их голосах больше не звенело отчаяние. Добытая на больничном кладбище пшеница была аккуратно поделена на все семьи в таборе: аккуратный мешочек теперь ехал в каждой телеге, надёжно спрятанный в перинах.

Лёшка и его дочь уже были на ногах. Они ещё были худы, как заборные штакетины, у обоих торчали рёбра, скулы и ключицы, – но уже было заметно, как хороша собою Аська. Вьющиеся, смоляно-чёрные, сильно отросшие за время болезни волосы были длиннее и гуще, чем у любой девчонки из табора. Аська заплетала их в две толстые косы, каждая – толщиной в руку. Глаза Аськи, остро-чёрные, с синевато-золотистым белком, всегда хранили выражение лукавой насмешки над всем сущим. Фигура, гибкая, длинная, изящная, приковывала взгляды. Однако, Аська сильно хромала: её левая ступня была изуродована страшным, рваным шрамом. Девчонка рассказала, что из-за этой раны и оказалась в больнице, наступив босой пяткой на обломок ржавого серпа. Аська подолгу разглядывала свою ногу, ругаясь и страшно переживая, что не сможет больше ни гадать, ни плясать. Мери в глубине души опасалась, что так и будет, пока старая Настя не сказала ей потихоньку:

«Ничего, попляшет ещё девочка. Жила-то не порвана, пальцы шевелятся, гнутся! Стало быть, заживёт!»

Лёшка тоже понемногу выправился и оказался добродушным, спокойным мужиком с мягкой, смущённой улыбкой, словно её обладатель всегда чувствовал себя в чём-то виноватым. В уголках Лёшкиных глаз лучиками расходились весёлые морщинки. Он всегда был готов рассмеяться самой незамысловатой шутке, и тогда его прекрасные, белые и крепкие зубы вспыхивали в широкой, искренней улыбке. У него оказались очень ловкие руки: Лёшка мог шутя починить тележное колесо, надставить ось, вырубить и заострить новую шошку[7] для шатра, зашить порванный чересседельник или насадить на новую рукоятку топор. За работой этот цыган всегда что-то напевал, насвистывал или бормотал нараспев. Он пел хрипловатым, негромким голосом деревенские или таборные песни, иногда – солдатские частушки, время от времени выдумывал что-то своё – и тут же забывал… Цыган это ужасно веселило, они даже в шутку бились об заклад: удастся ли хоть кому-нибудь из них застать Лёшку молчащим за работой? При этом уговорить его спеть вечером у общего костра не удавалось даже старой Насте: Лёшка испуганно отмахивался, мотал кудлатой головой, выпихивал вместо себя дочку и вздыхал с облегчением, когда его, наконец, оставляли в покое.

Однажды Семён услыхал задумчиво исполняемое Лёшкой на мотив «Наш паровоз вперёд летит»:

Амэ традас, амэ дыкхас,

Амэ кагня чораса…

Кагны тхулы, сыр гурувны,

Ай да барэ буляса[8]…

В другой раз Мери, к своему страшному удивлению, услышала, как Лёшка, смазывая дёгтем снятое колесо, поёт жестокий романс «Я всё ещё его, безумная, люблю». Судя по тому, что все слова певцом произносились правильно, этот романс Лёшка прежде слышал не раз и не два. «Где же он этого нахватался? – изумлённо подумала Мери. – Романс сложный, так просто не выучишь… Неужели жил в городе? А по нему никак не скажешь! Совершенно ведь таборный, до печёнок! И в голове одни кони, как у наших! Чудно…»

Лёшка и Семён очень быстро сдружились: оба были страстными лошадниками, готовы были всю ночь говорить о конях, менах, сделках и лошадиных болячках и однажды чуть не подрались, споря о том, чем лучше выводить «конских червей»: полынным взваром или берёзовым углём. Конец спору положил дед Илья, заявивший, что червя из лошади лучше гнать заквашенной на дёгте свеклой, а кто этого не знает – тому к коням и подходить незачем.

О своей семье Лёшка говорил неохотно. Он поведал лишь о том, что они с Аськой – из псковских, род их называется «ксанёнки» и кочевали они всю жизнь по окрестностям Белоруси и Западной Украины. Под Ростовом они, как и многие другие цыгане, оказались, спасаясь от голода.

– Отчего же ваши вас бросили? – задала однажды вечером Мери давно мучивший её вопрос. – Жена твоя, ты говоришь, уехала? Отчего?

Лёшка молча вертел в губах стебелёк сухой травки, смотрел на падающее за степь солнце. Вопроса он, казалось, не услышал, и Мери не стала повторять его. Поставила на скатерть котелок с жидковатой шутлагой[9], положила рядом лук, печёные картофелины, позвала мужа. Увидев, что Лёшка поднимается, удивилась:

– А ты куда? Поешь с нами!

– Спасибо, сестрица, не хочу, – отозвался он рассеянно и, как показалось Мери, грустно. И пошёл, не оборачиваясь, к лошадям, бродившим у реки.

– Не трогай ты его, – посоветовал Семён, глядя в спину друга. – Рано пока.

– Ты-то не вызнал ещё, что у него стряслось? – осторожно спросила Мери, передавая детям варёные яйца и деля между ними хлеб. – Видно же, что неладно с цыганом. Весёлый мужик, ясный, добрый, – а всё молчит, грустит. Тебе не говорил ли чего? Вы с ним всё с лошадьми возитесь вместе…

– В конях он хорошо понимает, – согласился Семён— Род-то его знаю я: настоящие цыгане, лошадники хорошие. И ничего плохого за ними не водилось никогда. Да если бы Лёшка натворил чего, мы бы давно услыхали! Сама ведь знаешь, как бывает: ещё нагрешить не успеешь, а уже в каждой палатке об этом языки трут, и по всем таборам молва пошла!

– Может, какое-то несчастье?.. – осторожно предположила Мери.

– Знамо дело, несчастье, коли жена ушла! – нахмурился Семён. – Ты к Лёшке до поры не лезь. Будет нужда – расскажет, а нет… значит, само зажило. Коли плохого ни за ним, ни за его девкой не водилось, значит, и языком чесать не о чем!

Муж был прав, и Мери, вздохнув, согласилась.

В Смоленской губернии табор оказался только в середине сентября. Осень пришла тёплая, сухая, с вызолоченными, сквозистыми берёзами по обочинам дороги, с пламенеющими рябинами, с ясным, прохладным, высоким небом, в котором неспешно и величаво плыли горы кипенно-белых облаков. По ночам уже случались заморозки, и наутро дорога покрывалась тонкими, как паутинка, ледяными прожилками. Но днём пригревало, по опушкам леса цыганята собирали последние грибы, а в телегах ещё хранились остатки «ростовского» зерна.

В один из вечеров цыганки примчались из села весёлые, взбудораженные невиданной добычей: в торбе у каждой лежала настоящая парная говядина! Оказалось, что по селу прошёл страшный слух о том, что всю до единой скотину, вплоть до последнего курёнка, власть постановила сдать в колхоз, а кто не согласится – немедленный расстрел с высылкой семьи в Сибирь. Оправившись от первого испуга, деревенские мужики дружно принялись резать скот. Часть мяса удалось засолить, часть засушить. По всем хатам варили щи с требухой и пекли пироги с ливером, делалась колбаса и подвешивались коптиться окорока. Цыганки, неожиданно попавшие на такое мясное изобилие, не растерялись и бросились по хатам. С каждого двора доносились их громкие, жалобные голоса и рёв цыганят, симулирующих голодные судороги. Нанка, которая виртуозно умела изображать обморок, рухнула без чувств прямо посреди сельской улицы, и перепуганная хозяйка, у которой Мери с душераздирающими воплями попросила воды «отлить девку», сама пригласила цыганок в хату.

В сумерках цыгане, собравшись у костра, до хрипоты спорили: то ли сидеть здесь ещё неделю-другую, объедаясь до последней возможности, то ли ехать с этим мясом подальше, где о колхозных делах ещё и не слыхивали, и попытаться обменять его на что-нибудь стоящее. Спору положил конец Семён, авторитетно заявивший:

– Как решите, ребята, так и будет, только колхозные дела сейчас повсюду. Не в одной Михеевке скотину режут: никто свою животину в чужое хозяйство отдавать не хочет. И в Калужской, и в Брянской губернии, поди, то же самое делается.

– А в Московской? – грустно спросил кто-то. – Вдруг туда не докатилось ещё?

– Может, и не докатилось, – согласился Семён. – Только покуда мы до Москвы с этим мясом доберёмся, оно у нас стухнет вчистую. Так что, по мне, лучше тут постоять да хоть неделю поесть по-людски. А потом, с животами набитыми – хоть до Москвы, хоть до Питера! Я всё сказал, а вы дальше решайте!

Как обычно, оказалось, что после слов Сеньки Лоло толковать уже особенно не о чем, и успокоенные цыгане разбрелись по палаткам.

У каждого шатра булькала в котелке наваристая мясная похлёбка. Мери и Нанка к тому же, заглянув на обратной дороге в рощицу, принесли полный фартук поздних подосиновиков. Суп вышел сказочным, дети наелись до отвала, а Семён полушутя ругал жену за то, что она укормила его всмерть и теперь он, хоть умри, не сможет подняться ночью к коням.

– И пусть! И нечего к ним подниматься: чай, не дети малые! – смеялась Мери, протягивая миску подсевшему к их костру Лёшке. – Держи, морэ, не расплескай! Ешь! Съешь – ещё налью! Богатые мы сегодня – давно такого не было!

Лёшка, смущённо улыбаясь, принял миску, взял поданную Нанкой ложку, принялся хлебать суп.

Вокруг быстро, по-осеннему, темнело. Из дальнего оврага украдкой подбирался к цыганским палаткам туман. Ярко горели костры, выстреливая в стынущий воздух снопами искр. Возле шатров дымили самовары, звенели чашки, пахло чаем из душистых трав и сушёных ягод. Возле одного шатра послышалась было мужская брань, женский обиженный визг, – но ссора так и не разгорелась: всем было хорошо в этот тихий, холодный, неожиданно сытный вечер. Казалось, все несчастья уже позади: не будет больше не голода, ни страшных, обезлюдевших деревень и станиц, ни обтянутых кожей, ещё живых скелетов на пустых улицах, ни одичалых собак, рвущих зубами трупы, ни людей с винтовками, деловито тыкающих железными «щупами» в подозрительно мягкую землю… И поэтому, когда Мери, убирая посуду, вполголоса затянула песню, к ней сразу же присоединился голос дочери. Несмотря на юный возраст, Нанка уже считалась признанной таборной певицей. Десятилетний Мишка любил вторить сестре. И сейчас они вдвоём сидели у огня, привалившись плечами друг к другу и упоённо вели на два голоса «долевую»:

– Вы, цыгане, вы, добрые люди, пожалейте вы годы мои…

«Доведут деда до сердца, ей-богу…» – обеспокоенно подумала Мери, глядя через языки огня на деда Илью. Тот сидел не двигаясь, прикрыв глаза. Слушал, казалось, равнодушно, – но Мери знала и этот сжатый, словно судорогой сведённый кулак, и эту тень, пробегавшую, как отражение облака в воде, по лицу старика.

«Как его дочь покойная эту песню пела… Кажется, никто так больше не пел! И Нанка моя не споёт!» А Нанка заливалась с закрытыми глазами, по-взрослому покачивая головой, улетая голосом в тёмную осеннюю высь, к ледяным звёздам. И задумчиво вторил ей, уставившись в огонь, старший брат.

Нанка закончила песню. Осмотрелась по сторонам, увидела застывшие физиономии цыган, тёмное, окаменевшее лицо деда Ильи. Вздохнула, улыбнулась – и вдруг взяла высоко и звонко, подняв руки к голове и полоснув улыбкой:

– Прогэя, прогэя тэрно чаворо!..

И сразу все словно ожили, вздрогнули, заулыбались, заблестели глазами!.. Вслед за Нанкой вступило ещё несколько женских голосов, рявкнула гармонь, кто-то со всех ног помчался в шатёр за гитарой, – и вскоре весёлая песня неслась над отуманенным полем. Девчонки одна за другой врывались в круг – глазастые, растрёпанные, и их серьги, прыгая, сверкали в отблесках огня, и ещё сильнее блестели опьянённые пляской глаза! «Жги, жги, жги!» – выстукивали по подмёрзшей земле босые пятки. «Проджя[10], проджя, проджя!» – передразнивала их гитара. «А-ах, мар[11]-мар-мар-мар!» – подначивал бубен. Вслед за девушками по одной вошли в круг и взрослые цыганки. Мери и сама не поняла, какой ветер вдруг поднял её, словно на могучих крыльях, – и вот она уже пляшет, отбивая пятками по холодной земле и трепеща плечами, и цыгане орут как сумасшедшие: «Давай, Меришка, давай, Княжна-а-а!» А она, облетев круг, низко поклонилась деду Илье, взмахнула кистями шали – и старый цыган вскочил, как мальчишка, взъерошив руками седые кудри и не слыша тихого смеха старой Насти: «За-аиграл, жеребец…» А через мгновение и сама Настя под восторженный вой цыган плыла по кругу, мелко-мелко дрожа плечами, и всем было видно, что даже сейчас, на седьмом десятке, она лучше всех молодых. А вслед за бабкой, натянутый как струна, шёл, кладя след в след, её внук, и в глазах его бились и нестерпимо горели языки костра…

Улыбнувшись, Мери отвернулась от цыган – и увидела Лёшку.

Тот сидел в стороне от освещённого круга. Не пел вместе со всеми, не улыбался. Обхватив руками колени и положив на них подбородок, он смотрел на пляшущих цыган тоскливым, полным горечи взглядом. Глаза его блестели влажно, лихорадочно.

«Заболел, что ли?..» – тревожно подумала Мери… и вдруг увидела каплю, сбежавшую по щеке Лёшки и предательски блеснувшую в свете костра. В тот же миг они встретились взглядами. Изумлённая Мери не успела отвести глаза.

Лёшка моргнул. Неловко отвернулся, пряча лицо. Вскочил – и, не оглядываясь, ушёл в темноту.

… – Уштэньти! Просовэньти! Сыгедыр, ромалэ, – халадэ! Халадэ явнэ! Рая явнэ, уштэньти сарэ[12]!

Отчаянный крик Мери пронёсся над спящим табором. Было так рано, что звёзды ещё не погасли: их бледные тени виднелись в сумрачно-серебристом небе над лесом. На востоке едва розовело. Вдали чуть темнел край села – а на дороге отчётливо виднелись фигуры в фуражках.

Поднялся переполох. Первыми вскочили и залились оглушительным брёхом собаки. Милиционеры, которых было десятка полтора, испуганно и сердито закричали, но Мери руганью отогнала псов. Сразу в нескольких палатках заревели дети. Выбежали цыганки – ещё заспанные, растрёпанные, они с ужасом уставились на «начальство». Следом повылезли из шатров их мужья, – и вскоре весь табор, встревоженно гомоня, сгрудился вокруг утренних гостей. Мери стояла за спиной мужа, испуганные дети прижимались к ней. Годовалый Илюшка копошился у её груди, недовольно попискивал, ища сосок, и Мери машинально раздвигала ворот кофты.

– Отгоните собак, товарищи цыгане! Имеется к вам серьёзный разговор.

Сквозь толпу торопливо пробирался дед Илья.

– Вы здесь старший? – почти вежливо спросил один из милиционеров. – Как ваше имя, товарищ?

– Илья Григорьевич, – сдержанно отрекомендовался старый цыган. – Что случилось, товарищи милиция? Отчего до света пришли? Заглянули бы вечерком, посидели бы, как люди, девки наши для вас спели бы…

– Мы сейчас не по вопросу пения, товарищ, – без улыбки отозвался милиционер.

– А чего ж тогда от нас надобно? – удивился старик. – Раз явились в рань такую – стало быть, дело важное?

– Очень важное, – согласился милиционер. – Вы, Илья Григорьевич, знакомы с постановлением Политбюро ВКП(б) о коллективизации?

По толпе пробежал гомон. Цыгане дружно развернулись и уставились куда-то за спину деда Ильи. Не спеша повернулся и сам дед. Вполголоса сказал:

– Сенька, поракир халадэнца. Со лэнгэ чебинэ амэндыр[13]?

– Лэнгэ чебинэ амарэ грая и амэ сарэ[14], – негромко ответил деду Семён. И спокойно обратился к незваным гостям:

– Я знаком с постановлением, товарищ. Вам кони или люди нужны?

– И то, и другое, товарищ, – спокойно отозвался милиционер. – Уборочные ещё не окончены, а в колхозе своих сил не хватает. Поворачивайте оглобли! Осень уже, вам всё равно зимовать где-то надо… И нечего кричать, гражданка! – резко махнул он рукой на открывшую было рот старую Настю. – По закону, мы вовсе имеем право вас арестовать, а всех ваших лошадей…

Он не успел договорить: с десяток женщин тут же рухнули на колени, схватившись за головы и закатившись криком:

– Не забира-а-а-айте коне-е-ей! Мы цыга-а-ане, нам без лошадей не жить! Ой-й-й, боженьки, что ж подела-а-ать?! Ой, смерть, погибель наша пришла-а-а!!! Лоло, со амэнгэ тэ кэрэн? Ровэн, годлы дэн? Вастэнца, дандэнца рискирэн халадэн[15]?!

– Переяченьти[16]! – отрывисто бросил женщинам дед Илья, покосившись на внука. – Сенька, со тэ кэрэс? Хасиям амэ[17]?

Семён медленно, не глядя на деда, покачал головой. Казалось, он напряжённо размышляет о чём-то.

– Да… да что же это такое! – заорал вдруг Лёшка, который до сих пор молча стоял рядом с Семёном. – Коней? Наших?! Отобрать?! Да кто ж вам, проклятые, коней-то даст?! Да попробуйте только…

Оскалив зубы, он кинулся вперёд – прямо на милиционера. Тот отпрянул, машинально выставив вперёд винтовку. Аська, завизжав во всю мочь, кинулась было к отцу… но в этот миг Семён одним коротким движением сбил друга с ног. Лёшка растянулся на подмёрзшей траве во весь рост, успев только испуганно выматериться.

– Закэр муй, дылыно[18]! – с бешенством прошипел Семён, рывком поднимая Лёшку на ноги и отталкивая его за спины цыган. – Чявалэ, лэньти лес яври сыгедыр[19]… Товарищ милиционер, вы нашего дурня-то простите: он со вчера пьян, не соображает ничего! Цыгане против власти никогда не шли. Как скажете – так и будет. – Он обвёл тяжёлым взглядом притихшую толпу цыган. Повернулся к милиционерам. Хмуро сказал. – Не забирайте лошадей, товарищи. Повернём мы в ваш колхоз. И с конями, и с дитями. Насчёт домов не врёте ли?..

Глава 2

Городские

– Шлёп-тук! Шлёп-тук! Шлёп-тук! – стучали подошвы сандалий. Машка Баулова неслась по улице Горького привычной размашистой походкой. Тополиный пух лёгкими облачками разлетался из-под ног, застревал в лужах, путался в волосах. Пуха этого было особенно много жаркой весной 1933 года, и Машка яростно чихала, резко отбрасывая с лица стриженые вьющиеся волосы. Сумка с полотенцем и тапочками молотила её по колену. Машка задержалась сегодня в цирковом кружке, совсем забыв про время, и спохватилась лишь к пяти часам, вспомнив, что старшая сестра просила быть вечером дома.

Трамвай, разумеется, оказался битком набитым, и Машка привычно взобралась «на колбасу». И – полетела через город, болтая ногами в старых сандалиях, поглядывая по сторонам и не забывая придерживать кепку на голове. Кондукторша заметила «зайчишку» уже на Китай-городе – и завопила как резаная, грозя юной хулиганке милицией и громом небесным. Пришлось спрыгнуть и дальше бежать вниз по Варварке уже на своих двоих.

Каким жарким, каким нестерпимо душным был этот май! С самого утра воздух был густым, как кисель, в котором увязала тусклая монета солнца. Поникали травы на косогорах, обессиленно свисала с деревьев запылённая листва. Москва-река вяло текла расплавленным свинцом в поросших бурьяном берегах. В небе, словно перегруженные возы, громоздились тучи, то и дело ворчал гром, ласточки встревоженно чиркали крыльями по самой земле – а гроза всё не шла и не шла.

Дом на Солянке был новым, голубым, двухэтажным, с большими окнами и просторным внутренним двором. Справа к нему примыкала старая церквушка, в которой год назад был овощной склад, а сейчас – клуб библиотекарей. Слева, нахохлившись, стоял дореволюционный деревянный особняк, когда-то принадлежавший купцу Петухову. За «петуховкой» громоздились дровяные сараи и старая голубятня, топырила ветви огромная старая липа. Заросший лопухами и полынью дворик из конца в конец пересекали бельевые верёвки, на пыльном пятачке посередине гоняли мяч и играли в лапту мальчишки, а на ветхой лавочке всегда поплавком торчала длинная фигура сумасшедшего «графа» Ардальона Палыча в летнем пальто и рыжих галифе. «Граф» был совершенно безобиден и обычно сидел тихонько, рисуя тростью в пыли какие-то знаки. Но иногда на Палыча «накатывало», и он, к потехе дворовых пацанов, начинал громко и пронзительно декламировать стихи об ананасах в шампанском, о храмах и фимиамах. Тогда из подъезда выбегала старуха Прокловна, которая приходилась «графу» не то женой, не то горничной, и разгоняла гогочущих мальчишек мокрой тряпкой и неаристократической бранью.

Сейчас «графа» на лавочке не было, но ещё из подворотни Машка увидела целую толпу, сгрудившуюся под липой. Всё это были её давние знакомые: Володька Шкамарда, Мишка Чёрный и Мишка Белый, Серёнька из Голенищевского, Васька Рыло, Петька Задрыга и Шурка Брёх. Стояло и несколько личностей с соседнего дружественного двора. Поодаль тёрлись даже девчонки, из чего Машка заключила, что произошло что-то из ряда вон. Небрежным движением плеча она раздвинула толпу, протиснулась к Шкамарде и деловито спросила:

– Что – на нашей липе арбузы выросли? Ждёте, пока попадают?

Володька басом хохотнул и указал перепачканной машинным маслом рукой (он уже год как учился в ФЗУ при ЗИСе) куда-то в развилку ветвей:

– Глянь! Загнали! И уже час орёт дурниной!

Сощурившись, Машка разглядела в переплетении ветвей, высоко-высоко над землёй, белый комочек. Присмотрелась – и выругалась по-дворовому так забористо и звонко, что Володька даже присел.

– Это ж Мадама! Вы что – с ума посбесились, пацанва? Зачем?! Я вам сколько раз, паразитам, говорила, чтобы не…

– Да это мы разве, Стрижка?! – возмущённо заорал Шкамарда. – Собачья свадьба с Таганки набежала! А Мадама как раз пройтиться вышла, на лавочке вон сидела – уши мыла. На неё вот такой рыжий кобелина кинулся! А у ней же нервы! Она сразу пулькой и вознеслась! Мы охнуть не успели! А ты сейчас орать… Ты и сама бы не поспела, ага!

Машка на всякий случай смерила товарища презрительным взглядом, понимая, что Володька прав.

Мадамой в «петуховке» звали кошку Ардальона Палыча. Это была снежно-белая «ангорка» невероятной красоты. Мадама неспешно, словно королева в саду, прогуливалась между дровяными сараями, иногда заглядывала с высочайшим визитом в соседний двор, снисходительно поглядывала на дерущихся воробьёв и в знак особого благоволения позволяла кому-нибудь из жильцов почесать себя за ушком. Петуховцы кошку любили и не обижали. Пацаны поначалу пробовали её гонять, но Машка однажды сгребла за ворот рубахи огромного Задрыгу, прижала его к стенке сарая и доходчиво объяснила, что и в каком месте она ему оторвёт, если тот не перестанет «над невинной животиной издеваться, как последний гад.» Задрыга благоразумно не стал возражать: сестёр Бауловых во дворе побаивались. Старшая, Светка, когда-то была грозой всей Солянки и окрестных переулков, и связываться с ней не рисковали даже «жиганы» с бывшей Хитровки. Но сейчас Светлане уже стукнуло девятнадцать, она окончила семилетку и педагогический техникум, работала в школе, носила аккуратные блузки, укладывала волосы в гладкий узел, вводила парней в столбняк одним взглядом чёрных, огромных, чуть раскосых глаз – и в дворовые драки давно не вмешивалась. Зато подросшая Машка могла нагнать страху на кого угодно. Лёгкая, тоненькая, быстрая как стрижонок, в драках она не знала страха. С тринадцати лет Машка, невзирая на протесты матери, занималась в акробатической студии, участвовала в пирамидах, падала отовсюду, и к боли ей было не привыкать. Машке ничего не стоило напасть первой на пацана втрое сильнее себя. Не тратя время на препирательства и угрозы, она била точно и больно, ловко увёртывалась от ответных ударов и не замечала хлынувшей крови. К тому времени, когда противник понимал, что драться с бешеной девкой нужно всерьёз, он уже лежал на спине и тщетно пытался спрятать физиономию от крепких и острых Машкиных кулаков. Над проигравшим даже не смеялись: каждый пацан во дворе «петуховки» испытал на себе «бауловские атаки». Зачастую Машка даже не снисходила до драки. Язык у неё был удивительно противный, и несколькими издевательскими фразами она могла поднять на смех и вогнать в краску самую отпетую шпану. В пацанью компанию Машка была принята на равных, на авторитет вожака Шкамарды снисходительно не покушалась, и тот в глубине души был ей за это благодарен.

– Как бы её стащить-то оттуда? – Машка, сдвинув кепку на лоб, поскребла волосы. – Ведь нипочём сама-то не слезет, дура…

– Не слезет, – подтвердил Шкамарда, философски цыкнув зубом. – Так и будет орать до ночи! «Граф»-то покуда не знает: спит, поди, стихов обчитамшись. А Прокловна на Болотный пошла. Вернётся – страх что с ней будет! Как бы родимчик не случился… И «графа» до припадка доведёт! Оба ведь больные до этой кошки, будто дочь родная…

– Пожарных, что ли, вызвать? – задумчиво прикинула Машка.

– Поедут они, как же… Из-за кошки-то! – хмыкнул Володька. – С утра в Болванах дом занялся, да на соседние перекинулось – полпереулка враз сгорело! Было чем пожарным заняться-то! Всего полчаса назад обратно в часть прогромыхали. Сейчас вот только прибежать к ним и сказать: сымите кошечку…

Парни, стоящие вокруг, загоготали. Машка полоснула свирепым взглядом через плечо. Хохот смолк как отхваченный.

Шагнув назад, Машка запрокинула голову. Ещё раз смерила расстояние от Мадамы до земли. Подумала. Медленно потёрла кулаком лоб. Шкамарда, хорошо знавший этот жест, испуганно предупредил:

– И не смей даже, Стрижка! Там ветки тонюсенькие! Даже под кошкой вон качаются! Убьёшься, как пить дать! Стоит ли она того, зараза буржуйская?

– Завернись, – посоветовала Машка, по-мальчишески раскачиваясь с носка на пятку с засунутыми в карманы платья руками. Затем глубоко вздохнула, сдёрнула с головы кепку, сунула её вместе с сумкой в руки оторопевшего Володьки, двумя ловкими движениями подоткнула юбку в трусики (никто из парней даже не заржал) и шагнула к липе. Шкамарда от души выматерился, протянул было руку к загорелому, шершавому локтю подруги – и отдёрнул не коснувшись.

До развилки Машка добралась в два счёта. Ловко, как обезьяна, двигая худыми лопатками, поползла по толстому суку. С минуту её красное платье мелькало среди ветвей, затем исчезло в зелени. Время от времени сверху падал ошмёток коры или сухой лист. Пацаны внизу замерли, как статуи. Васька Рыло уронил в пыль потёртую кепку – и даже не заметил этого. Шкамарда стоял стиснув кулаки и оскалив зубы, как перед дракой. Тишину нарушал лишь легкомысленное чириканье воробьёв и отчаянное кошачье мяуканье в вышине.

Наконец, тонкая фигурка в красном платье распласталась на ветке, нависшей над двором. Послышался тонкий, срывающийся голос:

– Мадама… Мадамочка… Миленькая моя, поди, поди сюда, кис-кис-кис… Кис-кис-кис, тебе говорят, сволочь! Иди сюда! Иди, спускаться будем! Мадама… да твою ж мать!!!

Отчаянное ругательство слилось с треском надломившейся ветки. Шурка Брёх зажмурился и присел. Мишка Чёрный хрипло ругнулся. Володька кинулся к липе… но красное платье по-прежнему победоносно, словно флаг, мелькало среди ветвей. Более того – оно продвинулось на полметра ближе к отчаянно орущей кошке.

– Стрижка! Дура! Слазь! – заорал Шкамарда. – Гнило дело, видишь?! Слазь, убьёшься!

Вниз упало короткое выразительное слово, и Володька замолчал. Сквозь зубы процедил:

– Да что ж это за холера за цыганская, мать её растак…

– Рисковая шмара! – восхищённо протянул за его плечом Мишка Белый. И тут же узрел внушительный кулак Шкамарды, подсунутый для убедительности под самый нос.

– Это ты «шмара», коровья задница! А Стрижка – человек геройский! Только сейчас от неё мокрое место останется…

«Геройский человек» тем временем осторожно, сантиметр за сантиметром, перемещался вперёд. Ветка прогибалась, трещала. Машка упрямо не смотрела вниз. Страха не было – только посасывало под ложечкой и мучительно хотелось почесать левую лопатку.

– Мадама! Марш сюда! – яростным, сиплым голосом приказала она. Перепуганная кошка, не двигаясь с места, палила голубыми вытаращенными глазами.

– Ты понимаешь, дура, что мне дальше нельзя? – проникновенно спросила Машка. – Понимаешь, что свалимся на пару? Тебе-то хоть бы хны, на лапы упадёшь! А мне – каюк! Этого тебе надо, да?!

Видимо, Мадаме это было ни к чему, потому что она вдруг неуверенно качнулась в сторону протянутой к ней руки.

– У-у-у-умница… – пропела Машка, судорожно хватаясь другой рукой за содрогающуюся под ней ветку. – Золота-а-а-ая моя… Кис-кис-кис, моя краса-а-авица, иди ко мне-е-е…

Теперь уже кошка, поняв, что от неё требуется, ползком пробиралась по тонким ветвям к отчаянной девчонке. Последнее судорожное движение – и Мадама вцепилась когтями в плечо своей спасительницы и под её придушенную ругань перебралась к Машке на голову.

– У-у, ведьма… Держись крепче, – предупредила Машка… и в это время ветка, хряснув, обрушилась вниз!

Уже падая, Машка чудом извернулась и успела-таки ухватиться за сук. Тот тоже немедленно обломился, но всё же успел замедлить падение – и на толстую ветку развилки Машка грохнулась грудью. Она больно ударилась, проехалась щекой по шершавой коре, почувствовала, как с неё сдирают скальп ополоумевшие кошачьи когти… – но руки, привычные к канату и кольцам, всё сделали сами, намертво вцепившись в могучую ветвь у самого ствола. Зажмурившись, Машка услышала треск рвущегося платья, пронзительный мяв Мадамы. Сердце, как взбесившийся мяч, прыгало в горле. Но под грудью уже была надёжная опора, ветка держала крепко – и можно было понемногу отпускать сведённые судорогой руки.

«Шмулич бы меня убил… – пришла в голову неожиданная мысль. – Хорошо – не видит…»

Учитель акробатики, старый цирковой мастер Зиновий Шмулевич Лупак, не уставал повторять на занятиях: «Более всего цирьковое дело не терьпит ненадобного рыска!» Но ему так и не удалось внушить это цыганской девчонке из солянских переулков…

Через минуту Машка слезла с дерева – растерзанная, взъерошенная, в безнадёжно порванном платье, с окровавленным плечом, царапиной во всю щёку, с кошкой, намертво вцепившейся в волосы. Мадама сразу же спрыгнула на землю и метнулась в подъезд. Володька Шкамарда без лишних слов так хлопнул Машку по спине, что та чуть не полетела на землю. Выругалась было – но её уже окружили пацаны.

– Ну ты даёшь, Стрижка! Ей-богу, даёшь! – восторженно гудел ей прямо в ухо Васька Рыло. – Теперь поди к колодцу: личность умыть надо! Мать с сеструхой увидют – расстроются… И платью твоему навовсе конец пришёл! Маманя-то не выпорет за одёжу?

– Ничего, платье старое… – хрипло отозвалась Машка. Говорить не хотелось. Лица пацанов, тени листьев на земле, мшистая, отсырелая стена сарая казались неестественно чёткими, словно обведёнными водой. Как в полусне, Машка позволила Володьке увлечь себя в глубину двора, где прятался старый-престарый колодец. Вытянули ведро, и Машка долго плескалась, по-мужски фыркая и яростно встряхиваясь. Шкамарда стянул свою рубаху, протянув её подруге вместо полотенца. Вытирая лицо, Машка мельком увидела стоящего у ворот чужого парня лет двадцати. Загорелая физиономия с сощуренными чёрными глазами и падающие на лоб из-под серой кепки крутые кольца волос показались Машке смутно знакомыми. «Цыган, что ли? Из маминой родни?.. – подумала она. – Надо бы спросить, не к нам ли…» Но парень отвернулся, шагнул за ворота – и через минуту Машка уже забыла о нём.

– Господи ты боже мой! – с чувством сказала Светлана, выйдя в коридор и увидев младшую сестру, которая тщетно пыталась стянуть на животе разорванное платье. – На кого ты похожа, несчастная?! Опять с кем-то подралась? Давно замуж можно выдать, а ты…

– Сама сначала выйди! – Машка запустила сумку на вешалку и, дрыгнув поочерёдно ногами, сбросила разбитые сандалеты. На пол посыпалась древесная труха, пыль, мелкие камешки. Светлана молча указала сестре на веник в углу и ушла в комнату, на ходу предупредив:

– У нас гости.

– Кто-о?.. – кисло сморщилась Машка. – Наши? С Живодёрки?

– К маме Ляля пришла. А с ними… ты сейчас просто в обморок упадёшь! Михал Михалыч!

– Да ты что? Яншин?! – обрадовалась Машка. – Живой?! Вот здорово! Это правда, что наша Ляля его от Полонской увела?

– Да замолчи ты! – рассердилась Светлана. – Трубишь, как слон, на всю квартиру! Бегом переодеваться! А кто тебе так плечо рассадил?

– Света, взгляни на чайник! – послышался из комнаты голос матери. Машка прыснула в ванную.

Когда она, умытая, в новом платье, с причёсанными и смоченными водой волосами, с запудренной царапиной чинно вошла в комнату, там уже пили чай. На скатерти стояли голубые фарфоровые чашки, самовар, тарелка с бубликами, вазочки с вареньем и дорогущие конфеты из Елисеевского.

«Наверное, Яншин принёс», – подумала Машка, вежливо здороваясь с гостями. Мать, высокая и стройная в вишнёвом крепдешиновом платье с узким поясом, с аккуратно уложенной причёской (актрисе Нине Бауловой-Молдаванской недавно исполнилось тридцать восемь лет), чуть заметно нахмурилась. Ляля, сидевшая с ногами на диване, весело улыбнулась Машке, помахала рукой. Невысокий круглолицый Яншин встал из-за стола и поклонился шестнадцатилетней девчонке церемонно, как взрослой. Она ответила знаменитому актёру торопливым и смущённым кивком. Осторожно пробравшись на своё место у шкафа, стала слушать старшую сестру.

– … и ни у кого, никогда, ничего с цыганами не получится! – убеждённо говорила Светлана. По тому, как бледнели её смуглые пальцы, сжимающие спинку стула, Машка поняла, что сестра взволнована не на шутку. – Потому что ничего этого им не нужно! Можете сколько угодно спорить со мной, но это так! Я знаю что говорю, я сама цыганка! И целый год после техникума в цыганской школе отработала! Если бы я была правительством, я бы ни копейки не дала ни на этот техникум, ни на эти школы, ни на этот ваш театр… И не надо, мама, так на меня смотреть!

– Светочка, я отказываюсь вам верить, – убеждённо произнёс Яншин, обернувшись при этом на Лялю. – По-моему, вы просто очень молоды и поэтому судите слишком резко…

Машка вздохнула так возмущённо и шумно, что все обернулись к ней. Но Светлана (вот что значит учительница!) лишь холодно улыбнулась:

– Годы мои тут вовсе ни при чём, Михаил Михайлович. Но цыган надо знать, чтобы с ними иметь дело! Сейчас их полна Москва! Все окраины в палатках и шатрах! Все сейчас здесь – потому что по деревням голод, а детей всё равно надо кормить! Мужики ещё кое-как сумели устроиться: повсюду стройки, нужны лошади, подводы, рабочая сила. А что делать жещинам? Ходят по улицам с торбами и клянчат! И хорошо если только клянчат!

– Но ведь именно сейчас, – Яншин обратился к Светлане, но смотрел по-прежнему на Лялю, которая, словно не замечая этого взгляда, мечтательно глядела на сизые тучи, сходящиеся над крышей «петуховки», – Именно сейчас, я полагаю, этим несчастным людям и нужна ваша помощь! Ваша – грамотных, образованных, культурных людей, которые…

– Вы цыган полагаете несчастными? – тихо спросила Светлана. – Ляля! Лялечка, отвернись от окна, нет там ничего интересного! Лялечка, объясни Михаилу Михайловичу, что самая нищая таборная цыганка никогда не сочтёт себя несчастной! Это русскому человеку стыдно бродить под окнами с протянутой рукой и голыми, грязными детьми! А цыганкам – не стыдно и не противно! Они веками живут так! И будут жить! Они не знают и знать не хотят ничего другого! И детей своих учат тому же, и никто ничего не сможет с ними поделать! Вон сколько цыганских школ пооткрывалось в последние годы! Ну и зачем, спрашивается?! Как будто была в том какая-то нужда! Те, кто хотел учиться, прекрасно учились и в обычных школах – как я, например! Как Маша! Как Ляля и мама! Как все московские цыгане! Да сейчас в каждой деревне есть школа – и цыганят туда принимают с удовольствием! Русские цыгане на все зимние месяцы детей отдают: пусть учатся, хуже не будет… А котляры нипочём не отдадут: им не надо! И влахи не отдадут, и крымы, и другие…

– Цыгане все такие разные? – удивился Яншин.

– Мишенька Михайлович, я же вам рассказывала, – тихонько сказала Ляля.

Яншин недоверчиво покачал головой.

– Михаил Михайлович, это всё правда, к несчастью, – услышала Машка ровный, мягкий голос матери. – Таборные девочки не пойдут учиться. Особенно котлярки.

– Отчего они – «котлярки», Нина Яковлевна? Их отцы делают котлы? Как это может мешать учёбе в школе?

– Котлы, конечно, ничему мешать не могут… Мешают обычно пустые головы! У котляров даже мужчины неграмотны: хорошо, если на весь табор хоть один наберётся, который сможет разобрать вывеску. Россия для них – чужая, всё, что здесь происходило в последние годы – победа революции, ликбез, стройки, всеобщая грамотность, пятилетки, – пустой звук. А если моя Света, наплевав на здравый смысл и обычаи, явится в котлярский табор учить взрослых, уважаемых цыган, как им обращаться с собственными дочерьми…

– …меня в лучшем случае прогонят прочь, – мрачно закончила Светлана.

– А в худшем – табор перепугается и снимется с места среди ночи – чтобы не понаехали начальники и не арестовали мужчин за угнетение женщин и детей. Случаи уже были. Вам Ляля рассказывала про наши театральные агитбригады? И чем это всё кончалось из раза в раз? Я говорила и Мишке, и Лебедевым, что это пустая затея, но кто меня послушал?..

– Да-а… удивительно, – медленно произнёс Яншин. – Я ничего этого не знал… Нина Яковлевна, но согласитесь же, что это… неправильно! Преступно! Это несправедливо, в конце концов! Ведь цыгане – удивительный народ! Самый музыкальный, пожалуй, на свете! Одарённый на каком-то глубинном, незатронутом уровне…

– Вот-вот! – снова не стерпела Светлана. – Так глубоко одарены, что за всю жизнь не докопаться! Потому и силы тратить не хотят!

Машка расхохоталась. Улыбнулась и Нина. Ляля, прыснув, как девочка, спрятала лицо в ладонях. И в это время за окном так ударило громом, что вздрогнула и качнулась кружевная занавеска, а Нина от неожиданности ахнула. Розовая вспышка озарила квадрат окна, высветила заметавшиеся от порыва ветра ветви старой липы. Снизу раздались испуганные возгласы. Соседка с верхнего этажа выбежала во двор и торопливо принялась сдирать с верёвки захлопавшее на ветру бельё.

Отвернувшись от окна, Нина поймала пристальный взгляд подруги. Вздохнула. Убедившись в том, что Яншин полностью поглощён спором со Светланой, вполголоса сказала по-цыгански:

– Ляля, но ёв же ратяса явэл, ёв буты кэрэл, мэ же ракиравас тукэ[20]…

– Ничи, мэ подужакирава[21], – так же тихо, но упрямо ответила Ляля. Нина только пожала плечами и украдкой вздохнула.

За окном зашептал, мягко застучал по листьям дождь. Светлана, ещё сердитая, сняла со стены гитару, принялась, проверяя настройку, тихонько трогать струны. Мягкие, вкрадчивые аккорды поплыли по комнате. Ляля по-прежнему смотрела в окно, о чём-то серьёзно думала. Яншин иногда озабоченно взглядывал на неё. С улыбкой наблюдая за этими двумя, Нина не сразу заметила, что струнные переборы под пальцами дочери сплетаются во что-то полузабытое, грустное, протяжное. Вспомнив, она покачала головой. Вздохнула и напела вполголоса:

– Тумэ, ромалэ[22]…

– Тумэ, добрые люди… – сразу же верхней терцией подхватил голос Светланы. Яншин встрепенулся, отвернувшись от Ляли. Его карие, живые глаза радостно взглянули на Светлану. Та, улыбнувшись, взяла громче, два сильных голоса, переплетаясь, поднялись к потолку… и тут вступило бархатное, неожиданно низкое контральто Машки, которое, когда младшая Нинина дочь была в ударе, могло выбить слезу из камня. Ляля порывисто повернулась, всплеснула руками – и огромные очи её загорелись.

«Какие глазищи у неё, в самом деле! – подумала Нина. – Ни у кого таких больше не видела: ни у наших, ни у гаджен! Яншин совсем голову потерял, бедный…»

«Давай с нами!» – взглядом попросила она Лялю. Та испуганно замотала головой, прижалась спиной к диванному валику. А старая таборная песня уже заполнила собой всю комнату, забилась в потолок – и вырвалась за окно, под громовые раскаты и шум дождя:

– Вы, цыгане, вы, добрые люди,

Пожалейте вы годы мои.

Куда ни пойду, куда ни кинусь, —

Остался я, цыгане, один.

Всё богатство моё заберите —

Возвратите вы годы мои…

Выглянув в окно, Машка вдруг увидела того парня, с которым столкнулась в воротах. Тот сидел под навесом сарая, закутавшись в пиджак, курил в кулак и, очевидно, смотрел на освещённые окна, потому что они с Машкой сразу же встретились взглядами.

«Да кто же это?.. – снова подумала она, поспешно отходя в глубину комнаты и не замечая удивлённого взгляда сестры. – Кто же такой? Где я его видела?! Спуститься, что ли?..»

– Вот, ей-богу, так бы вслед за Федей Протасовым и повторил все его реплики! – глубоко вздохнул Яншин, когда песня кончилась и певицы, переглянувшись, улыбнулись. – «Это степь, это десятый век… не свобода, а воля!» Всю жизнь бы слушал!

«На Ляльку нашу ты бы всю жизнь смотрел, золотой…» – улыбнувшись, подумала Нина. Вслух же с напускной озабоченностью сказала:

– Света, гостей в тоску вгонять даже в десятом веке не принято было! Давай-ка нашу! – и чуть заметно показала глазами на Лялю. Светлана сразу же всё поняла и улыбнулась, блеснув чисто-голубыми белками глаз, так, что Яншин даже покрутил головой:

– Да вы, Светланочка, сущая Кармен!

– Упаси боже! – строго отозвалась та и, пустив по струнам бурный, звонкий перебор, дала в потолок знаменитую бауловскую «ноту»:

– Ай, яда ро-о-о-оща шуминэла!..

Машка гордо усмехнулась – и вступила вторым голосом:

– Тэ совэл мангэ на дэла!

Лукавые, сдвоенные аккорды плясовой подняли Нину из-за стола. Мягкий свет лампы упал на её строгое лицо с высокими, чётко очерченными скулами, заиграл в волосах, собранных в глянцевитый, иссиня-чёрный узел, переломился сине-белой искрой в бриллиантовых серьгах, надетых ради гостя, – и Машка невольно залюбовалась матерью. Тёмно-вишнёвый цвет платья выгодно подчёркивал медовую, изысканную смуглоту актрисы Бауловой-Молдаванской. Руки её – тонкие, с изящными запястьями, – плавно приподнимались и опускались, как крылья, и вся она была натянута, как серебряная струнка, которая вот-вот порвётся.

– Ходи-ходи! – подначила Светлана. Но мать уже остановилась у дивана и, по-старинному поклонившись, позвала в танец Лялю. Та вспыхнула, как свеча. Откинула за спину волосы и, не надевая туфель, босиком пошла по паркету, словно сквозь себя пропуская каждый звонкий аккорд:

– Эта роща зашумела,

Девка спать не захотела,

Пробежала, молодая,

Мимо рощи на заре…

Как она плясала, как плясала! Нина, вся молодость которой прошла в цыганских хорах, у ног которой был весь военный гарнизон Петербурга, не могла отвести глаз от танцующей Ляли.

«Бедный Яншин, бедный… Нельзя мужчинам такое показывать! До конца дней забыть не сможет! Умирать будет – а Лялька наша перед глазами встанет… И откуда в ней это, господи?! Ведь даже в таборе не жила, родни кочевой нет! И цыганка-то всего наполовину… Да какое «наполовину» – на четверть! А как горит, как в ней светится это всё! Раз в тыщу лет такие родятся… Пропал, пропадом пропал Мишенька Михайлович!» – оторопело думала Нина. Она боялась даже покоситься на Яншина, опасаясь увидеть что-то, совсем не ей предназначенное, то, чему не было места на людях, на чужих глазах… А Ляля шла по паркету, ступая узкими ступнями, словно по углям. Легко взлетали руки, чёрное облако волос шевелилось как живое, – и горели, светились глаза, на дне которых билась манящая, колдовская искра… Аккорд! – и плясунья сорвалась, полетела, затрепетала, как огонёк на ветру, как былинка в поле. Взмах – и взгляд бьёт в лицо, как ночной ветер, и несётся по полу дробь, будто табун коней летит по грудь во влажной траве. Раз! – разлетелись крылья шали, словно птица рванулась в небо из камышей. Забили, заходили ходуном плечи, полоснуло, как лезвием, улыбкой, сверкнули зубы, заметались мохнатые ресницы – и сквозь упавшие на лицо пушистые пряди волос призывно и жарко светились шалые очи.

– И вы, Светочка, ещё говорите, что цыганам не нужен театр! – чуть слышно сказал Яншин, когда Ляля, закончив пляску, с размаху кинулась на диван и жадно принялась тянуть из чашки остывший чай. – Да только для того, чтобы показывать людям вот это чудо… Лялю Чёрную! Только для этого стоило выбивать из Рабиса эту субсидию и…

– Мишенька Михайлович, ну что вы, в самом деле! – непритворно растерялась Ляля. – Нельзя так говорить, право! У нас в театре столько людей достойных! Я, когда услышала, что набор будет, помчалась туда, ног не чуя! Хоть поломойкой готова была, хоть билетёршей – лишь бы в свой театр, в цыганский! Нина, да скажи ты ему, как мы все тогда обрадовались! Как все к тому времени по пивным намучились, не знали, куда приткнуться! Все наши, московские, просто задрав хвосты туда кинулись и…

– Лялька, закэр муй[23], – с улыбкой заметила Нина. Ляля сердито взмахнула ресницами, взглянула на недоуменно улыбнувшегося Яншина – и с запинкой закончила:

– Ну, и таборных набрали много, конечно же… Для них же и старались! И объявление в газету давали, да!

Нина, изо всех сил стараясь не улыбаться, подумала о том, что ни один таборный цыган не сумел бы прочесть то объявленьице, напечатанное в самом начале 1931 года мелким шрифтом на последней странице газеты… Да и нужды в том, признаться, не было никакой.

Мысль о цыганском театре первой пришла в голову Мишке Скворечико, который ворвался в дом Нины поздним осенним вечером – взбудораженный, мокрый (дождь лил стеной), со сверкающими, как у боевого жеребца, глазами:

– Нинка! Слушай, тут вот какое дело! Мы с ребятами потолковали и решили – надо театр свой делать!

– Чего?.. – Усталая и сердитая Нина, которая лишь недавно вернулась с работы (она служила тогда машинисткой в «Заготплодовощресте» на Таганке), даже не сразу поняла, что от неё хотят. – Мишка, да что ты мечешься, как тигр в клетке? Разденься! Садись! Сейчас ужинать будем! У меня, не поверишь, колбаса есть… Отчего ты так поздно-то?

– Да я напрочь забыл, что вы из «петуховки» съехали! По привычке туда прибежал – а мне Бабанины говорят: другую квартиру чекисту дали, по соседству, в новом доме! Да наплевать, что поздно: всё равно ещё не спишь! – Мишка с грохотом обрушился на стул, швырнул на столешницу мокрую, измятую кепку. – Сядь! Не буду ужинать, оставь чайник в покое, СЯДЬ, ТЕБЕ ГОВОРЯТ!

Испуганная Нина боком опустилась на табуретку.

– Театр будем делать – слышишь?! Ванька Лебедев правильно говорит! Сейчас начальство малым народам самосознание приказало укреплять! Деньги дают! Помещения! Помогают! Чуть не в ножки кланяются – только развивайтесь, ради бога, как порядочные пролетарии! Смотри, какие дела творятся! Евреи себе театр сделали – а мы чем хуже? Давно пора! А то опять спохватимся после раздачи, когда уже не останется ничего! Нинка, ну что ты, дура, смеёшься: дело верное! Деньги-то и впрямь дают, не шутка! Смотри, техникум цыганский работает вовсю! Школы цыганские есть! «Нэво дром[24]» печатается! «Романы зоря»… Да хватит хохотать! Чего смешного-то?

– Того, что «Нэво дром» ваш даром никому не нужен! – отмахнулась Нина. – Не сегодня-завтра гадже поймут, что толку от него никакого, и прихлопнут!

– Отчего же никакого-то?.. – взвился Мишка, который приложил немало усилий к открытию и «Нэво дром» и «Романы зоря». – Евреям, значит, можно газету иметь, а нам – нет?!

– Миш-ш-шка! Евреи – это евреи! Они, когда берутся – делают! У евреев и язык один на всех, и говорили они на нём всю жизнь, и в Москве их в двести раз больше, чем наших! У евреев, если газета выходит, так её читать есть кому! А твои цыгане…

– Что «мои цыгане»?

– Неграмотные твои цыгане, вот что! И никакая газета им даром не нужна – ни русская, ни цыганская! В таборе газеты только на самокрутки годятся, а новости на базаре узнают! И всю жизнь так было! А грамотный цыган, если ему вдруг приспичит газету прочесть, пойдёт и «Правду» купит! На русском! Потому что он на этом русском с рождения и говорит, и читает! А по-цыгански он будет со своими дядьками и тётками таборными разговаривать! Наш язык только для болтовни и годен! Неужели сам не видишь? Попробуй передовицу из «Правды» на цыганский перевести – половины слов не найдёшь! Ах да, я же забыла: вы же этим и занимаетесь в своём «Нэво дром»! – Нина вскочила и метнулась в комнату. Вернулась с потрёпанным журналом, открыла наугад и выразительно прочла:

– «Прэ шестнадцато съездо амари партия ракирдяпэ, со амэ пиригэям восстановительно периодо и пригэям ко реконструктивно!» Убиться можно, как по-цыгански, а?! На двенадцать слов – шесть русских! Шесть, Мишка! Половина! Тебе самому не смешно?! «Пригэям» они, видите ли, «ко реконструктивно»! Сколько времени потратили на то, чтобы новые слова выдумать, а зачем? Это же у вас крученыховщина какая-то! «Дыр бур щил»! Курам на смех! И ещё Пушкина взялись переводить! Вот чего цыганам всегда не занимать было – так это наглости! Даже слова-то такого, «стихи», в цыганском языке нет – а наш Колька Панков Пушкина переводит! Как закончит – за Шекспира, поди, возьмётся? А Гомер с Данте в очереди стоят, локтями пихаются: кому первому повезёт?

Мишка в ответ лишь сердито засопел.

Из-за цыганских книг и журналов они с Ниной насмерть поругались ещё тогда, когда Нина принялась издеваться над переводом на цыганский язык Пушкина, с хохотом утверждая, что после цыганского осталось только на лошадиный язык перевести «Евгения Онегина» – и Госпремия авторам в руки! Мишка тогда страшно разозлился, принялся орать, что Нинка – буржуазная единоличница и пальцем не пошевелит, чтобы помочь своему народу, что смеяться всякий дурак может, а сделать хоть что-то – кишка тонка… Задетая за живое Нина завопила в ответ, что выдумывать несуществующие слова – детская забава и что лучше бы все эти цыганские активисты шли в школы детей учить – не в пример больше было бы пользы… Короче, сказано было много чего нехорошего, и старые друзья не разговаривали после почти целый год, о чём оба страшно жалели.

Сейчас же, отчётливо понимая, что в Нининых словах есть доля истины, и не желая снова ссориться, Скворечико нехотя ткнул вилкой в колбасу, отхлебнул чаю и, уставившись в тёмное окно с бегущими по нему каплями, насупился.

– Дело, конечно, нужное… – осторожно заговорила Нина, видя, что Скворечико расстроился. – Театр и пригодиться может. Говоришь, Лебедевы за это взялись?..

– Ну да! – Мишка мигом отвернулся от окна, блеснул зубами, по-молодому взъерошил ладонью волосы, и Нина с неожиданной болью заметила в смоляных кудрях Скворечико нити седины. – Нинка, ну ты сама подумай: сколько наших до сих пор мучаются! По пивным уже сил нет петь: паскудство одно! В газетах цыганщину громят! В Рабисе смеются! Романсы им – буржуазные кривлянья! Дядя Егор Поляков в «Стрельне» ещё кое-как держится – так уже и ему житья не дают! Слава богу, что на Лялю Чёрную пол-Москвы смотреть ходит! Цыгане, кто хоть что-то другое делать умеет, – давно пристроились, как вон ты! Артисты, певицы по артелям сидят, чай в пакеты расфасовывают! Самой-то не надоело в стенографистках торчать? А, Нина Молдаванская?

– Брось, Мишка… – отмахнулась Нина. – Где та Молдаванская?.. Старая я уже.

– В каком это ты месте старая, дура? – грустно спросил Мишка, глядя на неё блестящими глазами, и Нина, чувствуя, что краснеет как девочка, поспешно отвернулась. – Ты же певица от бога, зачем тебе чужие доклады переписывать? Надо собираться всем вместе – да свой цыганский театр делать! Правильно Лебеди говорят! Дадут денег, помещение, будем спектакли на цыганском языке ставить…

– Главное, чтобы вам вместе с деньгами еврея-начальника дали, – усмехнулась ещё розовая Нина. – Не то опять один бардак получится.

– Нинка!!! Издеваешься, вредительница?

– И не думала даже, – со вздохом отозвалась она. – Ты что, цыган не знаешь? Прогалдят, проругаются, в артисты свою родню бездарную наберут, деньги казённые на ветер выкинут, – и всё. А если ума хватит биболдэн[25] над собой поставить – вот тогда, может, и дело пойдёт. Евреи о деле думать будут, а не о родне.

– Язва ты, Нинка. Всю жизнь такой была! – с сердцем сообщил Мишка.

– Голова на плечах у меня всю жизнь была, – холодно парировала Нина. – Вот скажи мне, умник, – на каком цыганском языке ты драмы играть собрался? И зачем?

– Зачем?! Нинка, да ты смеёшься?! Затем, что театр цыганский – значит, и играть надо по-цыгански! Что непонятного? Как евреи, как татары! Русские для русских по-русски играют! Проще репы пареной!

– На ЧЬЁМ цыганском языке ты спектакли ставить будешь, горе луковое? – ласково спросила Нина. – Ну, скажи сам, коль не дурак! На нашем? На котлярском? На крымском? Ещё на кишинёвском попробовать можно – и плевать, что те кишинёвцы театра в глаза не видели! А с гаджами-то и вовсе худо окажется: гадже по-цыгански ни в зуб ногой! Будут в зале, как пеньки, сидеть, ничего не понимать и злиться! А во второй раз уже и не придут и денег за билет не заплатят! А цыгане, Мишенька, в театр-то ваш вовсе не явятся! С чего цыгану за билет платить, когда у него дома жена, сёстры и дочки всё то же самое ему бесплатно споют и спляшут? На вас одни русские ходить будут, как в рестораны всю жизнь ходили, – а ты для них по-цыгански играть вздумал! Глупости вы себе в голову забили, вот что. И ты, и Лебеди твои. Моё тебе слово: ищите еврея толкового да слушайтесь его! Авось что-нибудь путное да выйдет.

Мишка ушёл обиженный, даже не допив чай. Нина, оставшись одна, расстроенно доедала колбасу и думала о том, что, наверное, нужно было по-другому говорить со старым другом. Ведь, по сути, Скворечико был совершенно прав: московские цыгане ошалели от безденежья, выступлений по пивным и презрительных газетных статей. Рестораны и богатые гости отошли в прошлое вместе с НЭПом. А Москва по-прежнему отчаянно любила цыган. По-прежнему эстрадные площадки, где выступали смуглые артисты в ярких нарядах, окружались толпами народа, по-прежнему блистала в «Стрельне» племянница Егора Полякова, юная Ляля Чёрная…

«Прав Скворечико, и Лебеди правы: надо что-то делать, покуда можно, покуда деньги на это дают… Только бы по-умному, по-правильному сделать, – а не как с этим «Нэво дром» дурацким…»

Но Мишка Скворечико недаром был знаменит среди цыган тем, что, вбив себе что-то в голову, неизменно доводил дело до конца. В Наркомпрос явились смуглые, черноглазые, интеллигентные цыганские мужчины с мягкой, грамотной речью и убедительными манерами. Речь перед наркомом держал Мишка Скворечико, в ярких красках описавший свой многострадальный кочевой народ, прозябающий в лохмотьях на грязных дорогах. В Наркомпросе заинтересовались. На создание «Индо-ромской театральной студии» были выделены субсидия и помещение. Было назначено прослушивание.

«Нинка, хочешь-не-хочешь, а в газету ещё написать надо будет непременно! – озабоченно объяснял Мишка, снова сидя на кухне у Нины. – Нам в комиссии так и сказали: привлекайте народные кадры, никакой цыганщины на сцене с романсами и завываниями, никаких «роковых страстей»! Мы их и так насилу уломали! Поначалу начальство нипочём слушать не хотело: «Зачем цыганам театр, что они там будут делать, цыгане – это ресторан, эстрада, вульгарщина, от этого надо избавляться…» Мы с Лебедевыми и Хрусталём там в четыре горла орали, кулаками по столу стучали: наш народ, мол, самый музыкальный, таланты-самородки в отрепьях по таборам пропадают, мы их вытащим, отмоем, людям покажем…»

«Мишка, но глупости же! – смеялась Нина, – Какие таборные в вашу студию пойдут? Не знаешь ты их, что ли? Им это всё и даром не нужно! Таборным только бы на конных ярмарках с кнутами орать, а бабам – с картами бегать! Другого ничего не знают и знать не хотят!»

«Это наплевать! Это пустяки! – Мишкины глаза блестели радостно, по-молодому. – Станет будто начальство разбираться! А засомневаются – мы им сразу тебя покажем! Ты-то ведь с нами, да? Ты ведь кочевала! По-настоящему! К тебе до сих пор таборная родня в гости ездит!»

«Да сколько я там кочевала, Мишка?! Ну, ездила с отцом по Крыму лет до шести, почти и не помню ничего… Какая из меня кочевница? Я в «Савое» весь НЭП проработала…»

«Ну и что? Подумаешь! Полным-полно таких в Москве! Лялю вон нашу Чёрную перед комиссией поставим, они разум потеряют!»

«Кого? Лялю? Дворянскую-то дочку?! Мишка, да ты, воля твоя, рехнулся! Да её за одно происхождение не возьмут!»

«Посмотрят на неё, обалдеют – и возьмут!» – убеждённо сказал Скворечико.

Объявление в газету на всякий случай, конечно, дали. Конечно, та газета не попала на глаза ни одному таборному цыгану, – да на это никто и не рассчитывал. Перед комиссией предстали московские цыгане-артисты, которых Мишка Скворечико накануне просмотра слёзно умолял:

«Ребята, девки, не забудьте: главное – по-народному! Никаких романсов! Никаких страстей! Пойте хоть «Валенки», хоть «Светит месяц» – только не как в нэповском кабаке! Не знаешь, что спеть – пляши! Не умеешь плясать – на месте прыгай и очами сверкай! Скажешь потом, что дед твой в таборе всю жизнь эдак плясал! Будут спрашивать про родню – говорите, что все кочевые! Про студию из газеты узнали или от родственников на базаре! Тётя Маша, умоляю, только не в панбархатном платье на просмотр! Я сколько раз просил!..»

«Не беспокойся, Мишенька, не волнуйся! – добродушно гудела Мишкина тётка, которая в молодости сводила с ума московское купечество в ресторане «Яр». – У своей домработницы Груньки юбку возьму, у дворника – пальто! Ежели надо – и в соломе обваляюсь, разбрильянтовый мой!»

Больше всех беспокоились за Лялю. Полудворянское происхождение и гимназическое образование скрыть было невозможно. Но когда Ляля Чёрная, – взволнованная, тоненькая, с широко распахнутыми чёрными глазищами – тьмой египетской, – встала перед комиссией, из-за длинного стола послышался дружный вздох восхищения. А после того, как она сплясала – босиком, сверкая глазами, зубами, серьгами, под Мишкину гитару, – вопрос о её происхождении никому не пришёл в голову. Нина же окончательно уверилась в успехе этой авантюры, когда на руководство театром были приглашены «биболдэ»: Моисей Гольдблат, Семён Бугачевский и Александр Тышлер.

… – Боже мой! Первый час ночи! – Яншин с ужасом взглянул на ходики. – Нина Яковлевна, вы меня простите, ради Бога: я совсем забыл о времени! Давно уж так в гостях не засиживался… Но у вас, право же, так хорошо!

– Ну что вы, Михаил Михайлович! Мы вам рады, оставайтесь хоть до утра!

– Этого ещё недоставало! Нет, пора, пора, пора… – Яншин встал. – Лялечка, идёмте? Дождь закончился, я провожу вас…

– Закончился? Это хорошо… – Ляля отвернулась от окна и ласково улыбнулась Яншину. – Вы ступайте с богом, Мишенька Михайлович. А я, пожалуй, у Нины ночевать останусь.

– Но… как же так? Ляля? – совсем по-мальчишески обиделся Яншин. Нина чуть не рассмеялась, глядя в его круглое, растерянное лицо. – Мы ведь вместе пришли! И вы обещали, что… Я доведу вас до самого дома, доведу до двери и…

– Нет, нет. Я так решила, и так лучше будет, – с чуть заметной капризной интонацией, приподняв бровь, перебила Ляля. И тут же снова ясно улыбнулась, не дав Яншину обидеться. – Да не сердитесь же, Мишенька мой Михайлович, ей-богу же – не на что! Я к вам завтра на репетицию приду – можно? Меня ведь пропустят?

– Ну, разумеется, Лялечка, пропустят. Я попрошу… Да ведь вам скучно будет!

– Мне? Скучно?! Во МХАТе на репетиции – скучно?! – Ресничищи Ляли угрожающе дрогнули. – Да как такое говорить можно! Я всю-всю «Хозяйку гостиницы» посмотрю! И вашего барона Фырли-Пырли увижу наконец-то!

– Маркиза Форлипополи, Лялечка! – не выдержав, рассмеялся Яншин. – Приходите, моя дорогая, я буду счастлив! Вам как драматической актрисе полезно будет взглянуть! Только, боюсь, никто из наших и репетировать не станет: выстроятся все у рампы и будут в ваши очи роковые смотреть!

– Ну вот, выдумаете ещё… – выпятила нижнюю губу Ляля. – Да на меня тогда Константин Сергеевич рассердится и прочь прогонит! И вам, Мишенька, тоже попадёт! Скажут: «Цыганок на репетиции, не спросясь, водит! Вертопрах несолидный! Не давать ему ролей!» Нет уж, я тихонечко, как мышка, на задние ряды присяду…

Они ещё долго прощались в прихожей. До Нины, убиравшей со стола чашки, доносилось приглушённое Лялино воркование, поддразнивающий баритон Яншина, шелест плаща, шёпот, смех… Светлана давно спала в своей комнате: ей нужно было рано вставать на работу. Младшая дочь ещё стояла у окна, глядя в темноту двора.

– Что там такое, Маша?

– Ничего… – та не обернулась. – Я, мама, спать хочу.

Она ушла.

В прихожей хлопнула дверь. Ляля вернулась в комнату, сонно улыбаясь и встряхивая обеими руками распустившиеся волосы.

– Смеёшься, бессовестная? – с напускной суровостью спросила Нина. – Свела человека с ума – и смеётся! Лялька! Ну нельзя же так, право слово! На кого ты нашего Ваньку Лебедева бросаешь? Он по Москве носится злой, как мухобойкой прихлопнутый! Всем жалуется на тебя!

Ляля не ответила. Всё так же мягко улыбаясь, села на подоконник, подставила лицо ночному сквозняку. Густая тень от ресниц скользнула по её щеке.

– Яншина жена уже знает? – негромко спросила Нина.

– Ей знать пока что нечего, – Голос Ляли почти не изменился. Только тот, кто хорошо знал её, мог уловить эту чуть слышную недобрую ноту. – Но узнает. Узнает! И поймёт, каково это – людей мучить! Она подлая, эта Норка Полонская, понимаешь ли ты, Нина, – подлая! Не думай, я не потому говорю, что она ему жена… Но с двумя сразу – это как? Мужа мучить, любовника мучить, и самой собой, роковой женщиной, упиваться – это как?! Я, Нина, знаешь, тоже не святая! Но двух сразу изводить и ни одного не любить – это… это… – Ляля вдруг резко, по-площадному выругалась, блеснув глазами. Порывисто отвернулась к окну.

– Нора говорила, что очень любила Маяковского, – осторожно возразила Нина. – Когда мы с ней виделись в последний раз, она так плакала…

– Ещё бы она не плакала, змеюка! – сквозь зубы сказала Ляля. – Такой карась с уды сорвался! Нинка! Ну подумай ты сама! Разве можно от человека уходить, когда он на краю стоит? Разве можно его бросать, когда он застрелиться обещает? Разве можно в беде, в тоске одного оставлять?! Этак и от нелюбимого не убежишь, пожалеешь дурака… а если любишь?!. Как она смогла тогда его бросить, скажи мне – как?! На репетицию ей, вишь ли, надо было, опоздать боялась… Нет, Нина, ты не думай, это не ревность! Просто так мне эта Норка противна, что лягушку легче съесть, чем на её рожу наглую глядеть! И по Яншину моему она тоже вдосталь ногами нагулялась, уж поверь мне, я знаю! Никого, кроме себя, она в жизни не любила! Таланта у неё такого нет и не было!

Нина промолчала. Ляля, спрыгнув с подоконника, порывисто прошлась по комнате. Остановилась перед старым портретом, висящим на стене.

– Ах, какая она, твоя бабушка Настя… Она ведь лучше меня! Право!

Нина чуть не рассмеялась. Вслух же сказала:

– Да… такой, как моя бабка, свет больше не родил! Она, не поверишь, и сейчас красивая! Всю жизнь в кочевье прожила – а красота сохранилась! Если они с дедом в Москву приедут – я тебя к ним в табор сведу.

– Обещаешь всё только! – Глаза Ляли радостно засияли, из них разом пропала мрачная искра. – Ну, Ниночка, ну, в самом деле, ну отведи меня в табор, мне же для дела нужно! Второй год в театре таборных девок играю! А ничего про них не знаю и в глаза не видела! Ах, если б мне в таборе пожить можно было бы! Хоть недельку-другую…

– Как Пушкин? – с улыбкой спросила Нина, вешая на стену гитару и поправляя диванные подушки.

– Ай, Пушкин твой! Пушкин ничего в цыганах не понимал, одни глупости любовные в голове паслись! Вон Ваня в театре «Цыган» ставить собирается, а чего в них, в этих «Цыганах» цыганского-то, скажи мне? Что мужняя цыганка по кустам к любовнику лазит? Что другая цыганка дитё бросила и с другим уехала? Курам на смех…

– Не серди Бога, – усмехнулась Нина. – Не то опять будешь революционную цыганку играть и на кнутах с кулаком-вожаком драться! Мало тебе «Машкир яга[26]»? Играй уж лучше Пушкина! Всё поумнее человек был, чем наши цыганские активисты распронародные… Лялька! Да ты же зеваешь так, что исподнее видать! Иди спать ложись, я тебе у Светланы постелю… Ляля, ну он же может и вовсе ночевать не приехать! У них работы столько, что… Хочешь, я сама с ним поговорю, когда появится?

Нина не договорила: из прихожей донёсся скрежет поворачиваемого ключа. Затем раздался негромкий, усталый голос:

– Нина, у тебя гости?

– Какие гости, Максим? Это просто Ляля наша зашла посидеть! – Нина, ободряюще кивнув подруге, вышла в прихожую, забрала у мужа фуражку. – Почему ты такой мокрый? Неужели с Лубянки пешком пришёл?

– Да я отпустил Приходько с машиной на углу, а такой ливень вдруг припустил! Вымок с ног до головы… Дай сюда! – Максим Наганов взял из рук жены свою отяжелевшую от воды фуражку и повесил на дверцу шкафа. – Отчего же вы не спите?

Нина запнулась, не зная, как лучше заговорить с мужем о том, ради чего подруга просидела у неё целый вечер. Но Ляля уже сама стояла на пороге комнаты – так и не надев туфли, с растрёпанной головой, бледная, решительная, тоненькая.

– Здравствуйте, Максим Егорович! – почти весело поздоровалась она, протягивая руку. – Уж простите, что так допоздна засиделась у вас! Всё болтаем с Ниной о театре…

– Доброй ночи, Ляля, – с улыбкой ответил Максим, пожимая протянутые ему хрупкие пальцы. – Извините, что так до сих пор и не зашёл ваш спектакль посмотреть. «Табор в поле», кажется?

– «Табор в степи», Максим Егорович. Приходите, в самом деле, пока с репертуара не сняли! Там и Нина наша играет, поёт, блестит, как яхонт! – улыбнулась широко, словно на сцене, Ляля. – Да ведь шутите, всё равно не придёте… Вон – ночь на дворе, а вы только-только со службы прибыли! Вам и поспать некогда, не то что по театрам ходить!

– Максим, поужинаешь с нами? – торопливо спросила Нина. Но Ляля перебила её срывающимся от волнения голосом:

– Максим Егорович, я хотела бы с вами говорить! По важному делу!

– У вас ко мне дело, Ляля? – невозмутимо спросил он. – Тогда прошу в комнату. Нина, а ты?..

– Если можно, Нина тоже останется, – жарко попросила Ляля. – Она этого человека хорошо знает, не даст мне соврать!

– Что ж, прошу вас, – Максим шагнул в сторону, пропуская Лялю и жену в двери.

… Четверть часа спустя он ходил вдоль стены, оставляя мокрые следы на паркете и сжимая в углу губ потухшую папиросу. Нина, сидящая с ногами на диване, молча следила за мужем глазами, а Ляля, сжав руки у горла, жарко, сбивчиво убеждала:

– И ведь пустяк такой, что сказать стыдно! И анекдот-то глупый! Даже и не анекдот, а фраза одна! Четыре слова! Разве можно за такое порядочного человека в тюрьму забирать? С работы снимать?! Я ведь вас, Максим Егорович, не за жулика какого-нибудь прошу, не за врага, не за бандита! Я Петю Богданова с детских лет знаю! Он в одном дворе с нами жил, его жена со мной в школе училась, хорошей семьи девушка была! После революции Петька сразу в Красную армию подался, командиром вернулся! С ранением боевым! На заводе работал, потом – на стройке, там и в начальство вышел! Жена у него, дети, друзей полна Москва! Один только грех за ним и есть – выпить любит, а как выпьет – глупости несёт! Вот и договорился, дурак! Вы поймите, Максим Егорович, Петьке просто позавидовал кто-то! Людей плохих много, да все, как на грех, грамотные стали! Взяли – и написали бумагу, что Петька что-то про советскую власть худое болтал! А такого быть вовсе не может, потому что…

– Ляля, – Максим сказал это негромко, даже не повернув головы, но Ляля мгновенно умолкла на полуслове. – Почему вы пришли с этим ко мне?

– А к кому же мне ещё идти было? – встрепенулась она. – У меня других знакомых по вашему ведомству нет! И Нина мне подруга давняя… Куда же ещё бежать было, Максим Егорович?

– Ляля, пообещайте мне одну вещь.

– Ра… разумеется, – выговорила Ляля, бледнея так, что Нина встревоженно сжала её руку. – Какую же?

– Что, если ещё кто-нибудь из ваших друзей будет спьяну молоть чепуху на людях, а потом его арестуют – вы пойдёте с этим только ко мне. Ко мне – и ни к кому иному! Даже если у вас появятся другие… знакомые по моему ведомству. Поклянитесь мне прямо сейчас!

– Ну конечно же, – с коротким вздохом пообещала Ляля. И, кинув быстрый, острый взгляд на Нину, умолкла.

– Кем вам приходится этот Пётр Богданов? Родственник, близкий друг?

– Да никем же, я говорю, не приходится! Оля, его жена, подруга мне! Бухгалтером на хлебозаводе служит, живём по соседству всю жизнь! Конечно же, она ко мне сразу прибежала, когда Петю взяли…

– А вы – ко мне.

– Неужели совсем-совсем ничего нельзя сделать? – шёпотом спросила Ляля, вскочив с дивана и встав прямо перед Нагановым – так, что он вынужден был остановиться тоже. – Неужто ничего? Максим Егорович, а? Ведь это же ошибка, ошибка! Не мог Петька Богданов ничего против власти… У вас папироса погасла!

– В самом деле… – Наганов выбросил за окно потухшую «казбечину». – Ляля, я, конечно, постараюсь выяснить, что там произошло. Но отвечать за результат никаким образом не могу. Вполне возможно, что…

– Спасибо вам, ой, спасибо, Максим Егорович, золотенький! – Лялины глаза засияли. – Несказанное вам спасибо! Ой, Оля обрадуется! Она уже с ног сбилась, по кабинетам бегая, – и отовсюду выкидывают! Её уже и с должности уволили! Уревелась вся, денег нет, соседи не здороваются, – а у них же с Петькой дети! Ой, да я же… Я прямо сейчас к ней побегу, обнадёжу!

– Не стоит, Ляля. Пока не в чем обнадёживать. Я же сказал, что ничего не могу обещать! – с досадой выговорил Наганов, поглядывая в тёмное окно. – И куда вы помчитесь среди ночи под дождём? Ведь уже второй час! Оставайтесь.

– Нет, нет… Я побегу… Спасибо, Максим Егорович!

– Ляля! Постойте, я вас провожу хотя бы! Выдумали – ночью одной носиться по Москве!

– Да кому я нужна? Меня все знают! Никто не тронет, ей-богу! – Ляля уже лихорадочно натягивала ботики в прихожей. Максим шагнул следом, подал ей пальто, сдёрнул с дверцы шкафа свой непросохший плащ.

– Никуда вы одна не пойдёте. Вам, я знаю, на Страстной, доставлю до самых дверей. Скажите, Ляля… а что это был за анекдот?

Ботик выпал из рук Ляли. Она медленно, держась за дверной косяк, выпрямилась. Впилась широко открытыми глазами в невозмутимое лицо человека в сером френче. Драматическим шёпотом выговорила:

– Сверху – перья, снизу – страшно!

Наступила тишина. Наганов некоторое время ожидал продолжения. Затем, поняв, что его не последует, озадаченно пожал плечами:

– И… что же это значит?

– Это, Максим Егорович… Это… воробей… на крыше ГПУ… си… сидит…

Короткое молчание. Затем Наганов фыркнул. Посмотрел в бледное, запрокинутое, осунувшееся от напряжения лицо Ляли. Нахмурился – и вдруг рассмеялся в полный голос, уронив на пол плащ:

– Вот ведь идиоты… Воробей! Нина, ты слышала? Такого мне не рассказывали ещё!

Нина смогла лишь молча кивнуть.

Максим вернулся через час, когда Нина уже убрала со стола, расстелила постель и расчёсывала перед зеркалом волосы.

– Доставил? – не оборачиваясь, спросила она, заметив в дверном проёме фигуру мужа.

– Конечно, – Максим стянул через голову френч; оставшись в одной рубахе, сел на кровать за спиной Нины. – Она, знаешь, так перепугана была, что всю дорогу болтала без перерыва. Даже спела мне что-то!

– Спела? Ляля?! – усмехнулась Нина. – Она, знаешь, петь-то не любит. Считает, что голоса нет. Наверное, в самом деле сильно изнервничалась… Красивая наша Лялька, правда же? Яншин от неё совсем голову потерял. Сидели сегодня вместе у нас – так он просто глаз не мог от Ляли отвести!

– Да, красивая, – серьёзно согласился он. – Не как ты, конечно, но тоже очень…

– Максим, ну какой же ты глупый, право!.. – Нина, не выдержав, рассмеялась. Красота двадцатичетырёхлетней Ляли Чёрной гремела на всю Москву, и Нина знала, что, даже сбрось она сама с десяток лет, ей всё равно не быть такой же… но в голосе мужа была спокойная, усталая искренность. И неожиданно, непонятно от чего, словно в предчувствии беды, сжалось сердце. Испугавшись этого, Нина поспешно спросила первое, что пришло в голову:

– Ты Петьку Богданова вытащишь?

– Нина, сколько раз я тебе говорил, – ровно, не повысив голоса, отозвался Максим. – Не в моей власти «вытащить» кого-то или «не вытащить». Я, как ты знаешь, замначальника секретно-оперативного управления, а не адвокат.

– Так это же даже больше!..

– Нина! Я ведь ещё даже дела не видел! Что я могу пообещать? Завтра зайду в отдел, спрошу!

– Максим, ты имей в виду, что Ляля одну только правду говорила! – поспешно сказала Нина. – Я Петьку тоже знаю хорошо! Дурак дураком, но честный! А что цыган – нипочём и не догадаешься! И не мог он ничего против власти…

– Нина. Сейчас очень много врагов. – Максим сказал это негромко и очень спокойно. – Поверь – очень много. Поэтому и столько работы. Поэтому я… Впрочем, ты же всё понимаешь. И если не получится ничего сделать – значит…

– Я понимаю, – упавшим голосом отозвалась Нина. – Ей-богу, Максим, я всё понимаю. Но ты же знаешь наших! Сейчас ведь повсюду аресты, чистки эти все… Многих забирают… И все ко мне бегут! «Нина, помоги, у тебя муж – большой начальник, к самому Сталину вхож…»

– Что за чушь! – рассердился он. – Я вовсе не…

– Так разве цыганам объяснишь, Максим?! – шёпотом завопила Нина. – Ты не представляешь, сколько народу уже со мной не здоровается! Думают – могла помочь, а не помогла! Зазналась Нинка! Высоко взлетела, родня не нужна стала! Поди растолкуй им, что ты из гвоздей сделан! Или гвозди из тебя! Как там у Тихонова, забыла уже напрочь…

– Сама ты из гвоздей! – обиженно, как мальчик, отозвался он. – А цыгане твои – из дубовой колоды!

Нина, понимая, что муж полностью прав, только вздёрнула подбородок.

– Твоя родня из табора приедет в этом году? – вдруг спросил Максим. Нина пожала плечами.

– Вряд ли. Они все сейчас в колхозе под Смоленском, но… Почему ты спрашиваешь?

Муж не ответил. Нина не решилась переспросить. Наступила тишина, которую нарушал лишь шелест дождя за окном. Максим стянул рубаху, аккуратно повесил её на спинку стула. Подошёл к книжному шкафу, где за стеклом стояла старая-старая, потрескавшаяся фотографическая карточка, испачканная внизу рыжим потёком. На снимке смеялась, раскинув руки, Нина Молдаванская – солистка цыганского хора из петербургской Новой Деревни, юная, беспечная, красивая… Такой увидел её на вокзале, где цыганский хор пел для отбывающих на войну солдат, двадцатилетний пехотинец Максим. Такой она вошла в его сердце – и осталась там.

– Максим, я эту карточку, видит бог, выкину когда-нибудь, – сердито сказала Нина в спину мужу. – Посмотри, какая она страшная! Вся поломанная, истёртая, в крови… фу!

– Не дам, – не оглядываясь, сказал он. – Это же судьба моя.

– Максим! Да я же тут девчонка совсем! Уже не помню, когда такая была!

– Ты же и сейчас точно такая же, – пожал он плечами. Отошёл от шкафа. Сел на постель. Бережно взял в руки тяжёлый, тёплый ворох волос жены, коснулся её обнажённого плеча. Нина слегка повернула голову – и Максим замер.

– Ты… очень устала сегодня?

– Я думала, это ты устал, – Нина изо всех сил старалась не улыбаться. – Это ведь ты начальник большой! Ты на службе с утра до ночи и с ночи до утра! А я что – просто актриса… Репетиции, спектакли… Ничего утомительного!

– Ты шутишь?

– Бог мой, ну конечно же! – Нина, не выдержав, рассмеялась, повернулась к мужу – и он поймал её в объятия.

– Нина… Они, в твоём театре, поди, слепые все! Какая Ляля Чёрная? Какая Ляля может быть, когда ты есть?!

– Максим… боже мой… Ну что же ты такой бестолковый… – бормотала она, уткнувшись в его жёсткое, горячее плечо. – Что ты за чепуху несёшь…

– Ничего не бестолковый. Нина, я… Я же до сих пор поверить не могу! Понять не могу, зачем ты за меня пошла, если ты… Если ты – такая…

– Максим, замолчи… Дурак… Не понимаешь – так молчи… Стара я такие вещи объяснять!

– Нина, ты меня любишь? Ты хоть немного любишь меня?

– Товарищ Наганов! Ведите себя, как по должности положено! И не срамитесь перед законной супругой, как не стыдно!

– Я же не цыган, Нина, мне можно… – Сильные руки комкали её волосы, неумелые поцелуи обжигали кожу. Пальцы Нины скользили по затылку, по плечам, по спине мужа, без конца натыкаясь на шрамы, шрамы, шрамы… Штыковые – с царской войны… Сабельные – с гражданской… Пулевые, ножевые, рваные – «уголовное» наследие двадцатых, когда сотрудник ЧК Максим Наганов был грозой московских бандитов… Неровное пятно ожога на лопатке – горящий дом, из которого чекисты вместе с пожарными тащили задыхающихся в дыму беспризорников… Живого места не было на этом человеке!

– Никогда я, Нина, не поверю… Никогда не привыкну…

– Ну и болван! Молчи… Может, мне на пластинку… ах… записаться? Будешь… у себя на службе… граммофон заводить и слушать… Помнишь, романсик такой пошленький был? «Я вас люблю, вы мне поверьте, я буду вас любить до смерти…» Максим, ну что ты вытворяешь?! Оставь в покое мои волосы! Я же завтра их не расчешу!

– Я сам… Я сам их тебе расчешу… Клянусь… Нина, кроме тебя, никого у меня… никогда… и не нужно…

– Я знаю, знаю… Глупый какой…Эх, ты… А ещё начальник!

Незакрытое окно. Дождь. Шелест капель, отрывистый шёпот. Тихий, счастливый смех.

Через полчаса Максим спал мёртвым сном, лёжа ничком на постели и уткнувшись взъерошенной головой в плечо жены. Нина лежала, запрокинув одну руку за голову, сонно улыбалась, глядя в тёмный потолок. В окно тянуло сквозняком. По улице, мокро прошелестев шинами, проехала одинокая машина. Понимая, что скоро утро и надо поспать хоть немного (в одиннадцать – репетиция!), Нина лежала без сна – и думала, вновь и вновь вызывая в памяти тот голодный двадцатый год, когда она, Нина Молдаванская, когда-то знаменитая на весь Петербург певица, прибыла в Москву – худая, остриженная после тифа, овдовевшая, с двумя прозрачными от голода дочерьми.

И сразу же её вызвали в ЧК! Дело об убийстве в цыганском доме на Живодёрке вёл следователь Максим Егорович Наганов. Довольно быстро выяснилось, что артистка Молдаванская не имеет никакого отношения к тому, что произошло в доме её родителей вьюжной январской ночью. Но уехать из Москвы ей не позволили, предупредили, что она ещё будет вызвана, – и Нина осталась в родительском доме.

Очень скоро и цыгане, и сама Нина поняли, почему в Большой дом зачастил чекист Наганов. Перепуганная до смерти Нина готова уже была сбежать в табор! Она понимала, что находится в полной власти этого большого, немногословного человека с изуродованным шрамами лицом. И ничуть не была удивлена, когда однажды Максим сдержанно и спокойно объяснился ей в любви и сделал предложение. Предложение это Нина приняла лишь спустя год. Сидя на больничной койке рядом с умирающим от пулевого ранения Максимом, держа в дрожащих пальцах его горячую, сухую руку, Нина пообещала Богу: если Наганов выживет, она пойдёт за него.

Бог услышал. И месяц спустя, прямо из больницы, Нина с Нагановым отправились в ЗАГС. И за все двенадцать лет, что она прожила с Максимом, она ни разу не пожалела о сделанном.

Дочери Нины привыкли к отчиму быстро. Максим не пытался нарочито сдружиться с ними, не заискивал, не старался себя «поставить» и вообще, казалось, не обращал на девочек особого внимания. Но однажды вечером Нина, вернувшись со службы, услышала доносящееся из комнаты:

«Так вы, Максим Егорович, не считаете Маяковского великим поэтом? В самом деле?!»

Голос двенадцатилетней дочери звенел, как лист металла, из чего Нина поняла, что Светка зла до умопомрачения. Едва ступая на носках, она подошла к двери, прислушалась.

«Нет, Светлана, не считаю. Ни великим. Ни вовсе поэтом.»

«Ну, конечно! Вы имеете, безусловно, право судить! Вы окончили университет и…»

«Я и школы-то не окончил. Но судить о стихах может каждый, кто эти стихи читает. Разве не так?»

«Да?! Ну и судите на здоровье! Ничего не понимаете, а сами судите! Для вас «Облако в штанах» – не стихи? И «Нате»? Да вы хоть прочли у него это всё?! И…»

«Света, – Наганов ни на миг не повысил тона, но язвительный голос Светланы словно отрезало ножом. – Я, может, в самом деле безграмотный. И даже половины не читал из того, что ты знаешь. Но вот, к примеру, ежели человек может написать «Я люблю смотреть, как умирают дети…» – так он, по мне, больше и не человек. И поэтом никак называться не может.»

«Да… да разве Маяковский такое писал?!.» – задохнулась Светлана.

«Писал. В шестнадцатом году. И я тебе скажу – никогда он даже близко не видал, как дети умирают! Если бы хоть раз посмотрел… Если бы в Тамбове был во время голодухи… Или, как мы, беспризорников задохшихся из подвалов выносил. Из-под котлов замёрзшие трупы кайлом выбивал. Если бы он это видел – зарёкся бы такое писать! А просто так языком болтать, ради форса… не поэтское это дело, Света. Пушкин бы, я думаю, не стал этак… Но отчего же ты плачешь?.. Светлана!»

Послышался грохот. Нина едва успела отскочить: распахнувшаяся дверь чуть не ударила её по лицу. Светлана с закушенными губами, с бледным, залитым слезами лицом промчалась мимо матери.

Нина на цыпочках вошла в комнату. Максим, который собирал с пола рассыпавшиеся книги, поднялся ей навстречу. Поймав встревоженный взгляд жены, покраснел, виновато потёр кулаком лоб.

«Послушай, я… я что-то плохое ей сказал? Нина, я вовсе не хотел обидеть… Мы просто начали почему-то говорить про стихи и… вот.»

«Ты всё верно сказал. – Нина, скрывая смятение, нагнулась за упавшей книжкой. – Светка умная, она подумает – и всё поймёт. И не разобидится. Он ведь для неё царь и бог, Маяковский-то! А я вот его всю жизнь терпеть не могла! Воспитание, должно быть, не то: не понимаю, зачем вести себя, как хам трамвайный, и людей попусту оскорблять. Знаешь, чем меньше про этих поэтов знаешь – тем оно и лучше, вот что я тебе скажу!»

«Наверное… – Максим помолчал. Его огромная корявая ладонь, лежавшая на томике Маяковского, покрывала книжку почти целиком. – Скажи, а… Пушкин тоже… Он тоже что-то такое писал?»

«Пушкин? – Нина невольно улыбнулась. – Нет. Он молодым, правда, глупостей много писал, фривольностей… «Гаврилиада» тебе случайно не попадалась? Но вот такого, как Маяковский… Нет, нет! Я бы тогда его и в руки взять не смогла! И романсов его не пела бы! А на Светку не сердись. Она просто такая… Вечно порохом вспыхивает, вся в меня! А потом посидит, подумает… и всё поймёт. Вы с ней ещё наспоритесь, вот увидишь!»

Так и вышло. Максим жадно, запойно читал всё, что попадалось ему под руку: книги из Нининой библиотеки, Светланины и Машкины учебники, газеты, журналы, стихи и научные статьи… Времени у него никогда не было, и много раз Нине приходилось вытаскивать книгу у мужа из-под руки, когда он засыпал прямо за столом. Зная о том, что Максим не имеет даже начального образования и мучительно жалеет об этом, Нина однажды осторожно предложила:

«Если хочешь, я могу читать тебе вслух. Это будет гораздо легче…»

Она даже не ожидала, что Максим так обрадуется.

«Но только каждый вечер, обязательно, Нина! Каждый вечер, только тогда будет толк! Если, конечно, я не на службе.»

Таких вечеров оказалось очень мало, но уж если они случались, Максим их не пропускал. Читала Нина хорошо: у неё была прекрасная дикция, в гимназии она всегда имела высший балл за декламацию. За десять лет они прочли всю русскую классику, Гюго, Золя, Дюма, Теккерея и Диккенса… И всего два или три раза Нина, подняв глаза от книги, видела, что муж спит – с серьёзным и внимательным выражением на лице.

«Почему ты меня не разбудила? – негодовал Максим наутро, собираясь в потёмках на службу. – В кои веки мог сидеть и слушать! Когда ещё так выдастся!»

«Максим, ну я же просто не могла! – оправдывалась Нина. – Ты и так не высыпаешься…»

«Нина! Я теперь невесть когда снова дома окажусь! Мне о делах надо думать, меня того гляди в Брянск в командировку отправят… А у меня теперь в голове один кузнец с чёртом крутятся! Ну ты мне хоть скажи: он достанет эти чёртовы черевики? Оксана за него выйдет?»

«Выйдет! И безо всяких черевиков! – смеясь, обещала Нина. – Как мы все, дуры, за вас выходим! Ступай, с богом! Вернёшься – я тебе ещё не то прочту! Я во дворе, в куче хлама, не поверишь, два номера дореволюционной «Нивы» нашла!»

Максим улыбался, целовал её, натягивал шинель – и выходил в ночь.

Нина до сих пор не знала, добивался ли муж у начальства этой квартиры в новом доме, или же начальство озаботилось само. Зная Максима, Нина с уверенностью могла предполагать, что тому и в голову не пришло пойти и попросить для себя хоть чего-нибудь – повышения в должности, жилплощади, машины, прибавки жалованья… Десять лет они прожили вчетвером в одной комнате в «петуховке» – и Нина ничуть не сожалела об этих годах. Петуховцы жили шумно, крикливо, с оглушительными перебранками на кухне, с регулярными обещаниями «отравить проклятых бандитов» или «перерезать цыганское отродье» – смотря чьи дети хулиганили во дворе или дрались в общем коридоре. Нина давно привыкла к этому скандальному курятнику, привычно отругивалась от бабки Бабаниной, когда та звала её «кабацкой буржуйкой», легко могла огреть поленом по спине пьяного Никешку Охлопкина, когда тот, напившись, ломился в её дверь, и всерьёз убеждала пролетарского поэта Ваньку Богоборцева, что ещё чуть-чуть – и он самого Демьяна Бедного за пояс заткнёт. Разумеется, Нину с дочерьми в коммуналке никто всерьёз не обижал: чекиста Наганова до смерти боялась вся развесёлая петуховская братия.

Год назад Максим, придя домой, чуть ли не смущённо сказал:

«Нина, мне тут отдельную квартиру дают. Совсем близко, в голубом доме. Вон, в окно его видать! На первом этаже, как ты мечтала. Ты ведь согласна, да?»

«Напротив? Первый этаж?..» – оторопело спросила Нина, выглянув в окно. Новый двухэтажный дом, который выстроили на месте петуховских лабазов, почти полностью разобранных на дрова в восемнадцатом году, смотрел на неё большими и чистыми стёклами окон и, казалось, посмеивался над её растерянностью.

«А вверху кто же?..»

«Какой-то артист с семейством. Возможно, шумно будет, но у нас тут…»

«А у нас будто бы тихо! – Нина, взвизгнув от радости, с размаху кинулась на шею мужу. – Господи! Максим! Неужели правда? Как же я рада! У девочек наконец-то комната будет, и у нас с тобой тоже! Боже мой, там что – и кухня отдельная?!.»

«Да… Я думаю, да. Я позабыл спросить. – По лицу Максима было видно, что он не просто забыл, а ему даже в голову не пришло поинтересоваться этим. – Нина, но отчего же ты раньше никогда не говорила?.. Может быть, я смог бы…»

Нина только всплеснула руками. И буйно расхохоталась, повалившись навзничь на старую кровать с железными шарами – своё единственное приданое, вывезенное в голодном двадцать первом году из цыганского дома на Живодёрке. Максим в конце концов тоже улыбнулся, сел рядом на кровать и обнял жену.

…Дождь за окном перестал. Но тучи не ушли, и предрассветная темнота казалась плотной, глухой. Нина осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами кровати, повернулась на бок – и Максим рядом сразу же шевельнулся.

– Нина… – позвал он. И тут же, не открывая глаз, ещё полностью находясь во власти какого-то тревожного сна, приказал, – Не стой на сквозняке! Ты простудишь голос!

– Не буду, – пообещала она. Дождалась, пока Максим уткнётся в её шею, зарывшись лицом в рассыпавшиеся волосы, обняла его, тихонько погладила по голове. И через минуту уже спала сама: спокойно и глубоко.

На рассвете Машка вдруг подскочила в постели как ошпаренная. И села торчком, ошалело тараща глаза в тёмную стену. Затем спрыгнула с кровати, забегала по комнате в поисках одежды, натыкаясь спросонья то на угол стола, то на табуретку. Сандалет она так и не нашла (те предательски затаились где-то под кроватью) и вынеслась из квартиры босиком.

Стояло холодное, сырое утро. Солнце только-только поднялось над Москвой-рекой, и в зелёном, мокром от ночного дождя дворе было ещё сумрачно. Ёжась и подпрыгивая, Машка перебежала двор, свернула за угол спящей «петуховки». Обхватив себя руками, огляделась. Подумала, сощурившись и закусив губу. И решительно зашагала к дровяному сараю.

Как она и думала, тяжёлая, замшелая дверь оказалась приоткрытой. Машка дёрнула её на себя, поморщилась от скрипа, показавшегося оглушительным в ранней тишине. Встала на пороге и, заглянув в темноту, пронизанную голубыми лучиками света, сипло велела:

– Мотька! Ирод! Вылезай, контра недобитая!

С минуту в сарае было тихо. Затем послышалась сонная ругань. С глухим стуком посыпались на землю поленья. Из потёмок, волоча за собой измятый пиджак и вещмешок, выбрался на свет смуглый черноволосый парень лет двадцати – тот самый, который смотрел вчера на Машку от ворот. Он сощурился, потянулся, зевнул. Стряхнув со встрепанных кудрявых волос древесную труху, сонно улыбнулся – и чуть не упал, когда Машка с приглушённым визгом повисла у него на шее.

– Мотька! Ну вот кто ты после этого, змей проклятущий? Кто, скажи мне, а?! Как только совести хватило?! Шесть лет! А я полночи башку ломала: кто это, кто, кто… Ну, погоди, мать тебе задаст! Марш домой, приютское отродье!

– Ну и откуда я знать мог, тёть Нин? – оправдывался Матвей, сидя за столом перед огромной миской пшённой каши и смущённо кося чёрным бандитским глазом то на Нину, торопливо нарезавшую хлеб, то на Светлану, которая, спеша на работу, не глядя бросала в сумку тетради и с улыбкой смотрела на нежданного гостя, то на Машку, которая сидела напротив и, навалившись грудью на край стола, поедала парня глазами.

– Ничего я знать не мог… В Москве проездом, случайно… Мимо вот проходил… Дай, думаю, загляну в «петуховку» по старой памяти. Во дворе мне пацаны говорят – съехали Нагановы в дом напротив! Смотрю на окна – у вас свет горит, пляшут, поют… Думаю, гости у людей, чего соваться? Думал – утром приду… Тётя Нина, да куда ж вы столько хлеба кладёте: у меня брюхо по шву лопнет! Вам самим, что ли, не надо?

– Ешь, ешь… – Нина погладила парня по сильному, костлявому плечу. – Ешь, сколько влезет… Босота ланжеронская!

Максима уже не было. Полчаса назад, выйдя из ванной с полотенцем на шее и увидев стоящего посреди комнаты растерянного парня, вокруг которого, причитая и кудахча, носились жена и дочери, он сначала нахмурился. Затем улыбнулся. Неловко вытер намыленную щёку полотенцем и без особого удивления, словно они с гостем виделись последний раз неделю назад, спросил:

– Тебя где носило, Матвей?

– Да всюду понемножку, Максим Егорыч… Вот, прибыл навестить…

– Проездом, стало быть?

– Угу… В лётную школу от колонии бумагу дали. Подумал, может…

Договорить Матвей не сумел, потому что Наганов, подойдя, решительно и крепко обнял его. Просто сказал:

– Молодец, что приехал! Садись за стол, Нина тебя накормит. А я вечером приду, обо всём поговорим.

– И ведь всё врёт! – возопила Машка, как только за отчимом захлопнулась дверь. – Всё он врёт, мама! Ничего он не зашёл бы! Я его увидела вчера, когда за кошкой на дер… когда из школы пришла, вот! Он в воротах стоял! Прямо на меня смотрел! Глаза в глаза смотрел! И не поздоровался даже, босяк! А если бы я под утро вдруг не вспомнила? И не побежала? И не вытащила тебя?! А?! Что бы тогда было, отвечай?! Так бы и ушёл?!

– Маш, да я тебя и не вспомнил даже! – прижал кулак к груди Матвей. – Ей-богу, не вспомнил! Ты же ж пигалица была вовсе! Шесть же ж лет прошло же!

Машка в ответ только свирепо засопела. Влезла в сандалеты, схватила сумку и, бросив: «Я после школы в цирковое, до вечера не ждите!» – выскочила за порог. Следом за ней ушла и Светлана. Нина осталась с неожиданным гостем наедине.

– Доедай, а потом помоешься. У тебя бельё чистое есть, или поискать у Максима?

– Всё есть, тётя Нина… Не бегайте вы, как кура без башки! – грубовато отозвался он. – Сядьте уже! И так вон какого мельтешенья наделал! Вы теперь, что ль, опять артистка?

– Кто тебе успел рассказать? – рассмеялась Нина, садясь за стол напротив парня и с радостным изумлением глядя в его тёмное, почти коричневое, скуластое и большеротое лицо с такими цыганскими, ярко-чёрными, как растопленная смола, глазами…

– Да ещё б не рассказали! – хохотнул Матвей. – Я вчера во дворе с пацанвой потолковал, так всё мне по списку про вас доложили! И что Максим Егорыч теперь – начальство, и что вы – артистка в театре, что Светланка – учительница… вот ведь страсть-то! Так я и чуял, что добром эти её книжки не кончатся! А Марья… Марья-то вон какая сделалась! Я ж не брешу, я и впрямь её не узнал!

– Бандитка завзятая она сделалась! – мрачно сказала Нина. – Шестнадцать лет, а всё, как мальчишка, – по заборам и по крышам! В цирк, видишь ли, собралась, под куполом вниз головой болтаться!

– Так, может, оно и ничего, тёть Нин?.. Цирк-то? Весёлое дело, козырно…

– Что «весёлое дело»? Шею свернуть?! Куда как весело! Ну, знаешь, Матвей, тебя мне только не хватало! – рассердилась Нина. – Мало мне Максима: всё ей с рук спускает, ещё и восхищается! Вот, ей-богу, если ты при Машке хоть раз скажешь, что цирк – это козырно, то я…

– Да не буду, что вы, ей-богу… Мне ещё пожить хотца! – успокоил Матвей, поблёскивая шалыми глазами. – Ну, стало быть… всё у вас в порядке. Так я не буду ночи ждать! Прямо сейчас на вокзал да и…

– Почему ты ушёл? – в лоб спросила Нина, садясь напротив. – Скажи мне, ради бога, мальчик, – почему ты тогда ушёл?! Мы обегали всю Москву! Максим со своими чекистами тоже с ног сбился! Всюду искали! Мы думали – тебя давно в живых нет, а ты… Что стряслось тогда, что случилось?

Матвей хмыкнул было – но ухмылка сразу же сбежала с его лица, когда Нина взяла его за руку. Губы парня дрогнули, взгляд метнулся в сторону. Неловко взъерошив свободной ладонью волосы, он вздохнул. Пожал плечами. Уставился вниз, на свои разбитые ботинки.

Осень 1926 года выдалась ветреной и дождливой. Лили дожди, улицы Москвы были покрыты раскисшей грязью, в которой тонули боты и калоши. Небо обложилось свинцовой хмарью. По утрам уже случались заморозки, ненадолго схватывая грязь ледяными прожилками, – но к полудню снова всё расползалось, небо сыпало дождём вперемежку со снегом, сырость заползала за воротники, и хотелось не выходить из дома до конца света – или, по крайней мере, до зимы.

Трясясь в сыром, переполненном трамвае, громыхавшем вниз по Солянке, Нина страстно мечтала оказаться дома. Пусть даже в «петуховке» снова скандал, пусть пьяный Охлопкин бегает за женой с утюгом, а у самогонщицы Любани гуляет блатная компания с Сухаревки… Сегодня она, Нина, даже этого не заметит. Тенью проскользнёт в свою комнату, снимет мокрые ботинки, повесит сушиться пальто. Затопит печь. Принесёт из кухни горячий чайник, порежет хлеб, достанет уцелевшую банку прошлогоднего варенья. Если на кухне всё спокойно, то на ужин можно будет сварить картошки. И – уснуть на кровати, накрывшись старой шалью, под монотонное бормотание Светланы, зубрящей грамматику…

Но этим сладостным мечтам не суждено было сбыться. Едва свернув с Солянки во двор, Нина увидела стоящую у подъезда машину мужа. Сердце словно окатило ледяной водой: никогда ещё Максим не возвращался домой так рано.

«Ранен! Нет, тогда бы повезли не домой, а в больницу… Срочная командировка?.. Девочки! Что-то с ними!!! Дэвлалэ!»

На чужих ногах она промчалась через чёрный подъезд, взлетела по лестнице, задыхаясь, ворвалась в квартиру. Почему-то страшно воняло гарью, но задумываться об этом было некогда. Нина даже не заметила того, что «петуховка» подозрительно тиха сегодня: все двери захлопнуты, никто не раскочегаривает примус и не гремит корытами в кухне. Только в их комнату дверь была распахнута настежь, и, подбежав, Нина сразу же услышала озабоченный голос мужа:

– Нет, Света, сядь подальше: у него там вши дивизиями маршируют! Ещё не хватало потом остричь твои косы! Положи на подушку. Чёрт, ведь и подушка обовшивеет… Маша, сбегай к Иде Карловне, у неё есть градусник! Хотя и так понятно, что… Приходько, не путайся под ногами, марш на службу, я вернусь сам!

Дослушать Нина не успела, потому что прямо на неё из комнаты вынеслась взбудораженная младшая дочь:

– Мама!!! О-о, слава богу! Давай скорей сюда! Дядя Максим беспризорника принёс!

В первую минуту Нина испытала оглушительное облегчение: все живы, здоровы, никакой беды… Вслед за дочерью из комнаты со смущённой физиономией выбрался шофёр мужа Федька Приходько, всегда робевший перед женой своего начальника.

– Нина Яковлевна, вы извините пока что… Я говорил, что в больницу шкета надо, так нешто Максим Егорыч слухать будет?.. Велел сюда везти этот вшивый трест, и точка без разговоров!

– Какие пустяки, Фёдор… – машинально отозвалась Нина, не замечая, что Приходько с неумелой галантностью помогает ей избавиться от пальто. – Максим! Максим! Что случилось, кто это?

Муж, стоявший у кровати, повернулся к ней. В руках у него была какая-то лохматая тряпка.

– Нина, вот… Я подумал – этот пацан из ваших. Подумал – лучше принести к тебе…

Нина шагнула к кровати. Там, на наспех расстеленной овчинной шубе деда Бабанина, лежал чудовищно худой, чёрный от грязи и копоти мальчишка. Не вид он казался ровесником Светки. То, что держал в руках муж и что показалось Нине тряпкой, было обгорелой кавалерийской шинелью с обрезанным подолом. Подумав, Максим подошёл к печке и запихал шинель прямо в топку.

– Там всё равно одни вши…

Мальчишка не протестовал: он лежал запрокинув голову и хрипло, тяжело дышал. Сидящая рядом Светлана, морщась от жалости, держала на коленях его голову. Едва взглянув, Нина сразу же поняла, что перед ней – цыганёнок. Ни у кого больше не могло быть такой смуглой до сизого отлива кожи, таких иссиня-чёрных, слипшихся от грязи и крови волос, таких широких бровей, почти сросшихся на переносице и длинными крыльями разлетающихся к вискам.

«Какой красивый мальчик… И правда, совершенно цыганская физиономия! Господи, как же так? Таборный? Так почему же он не со своими? Что цыганский мальчишка делает у беспризорников?!»

– Сегодня горел дом на Малой Ордынке, и они выскакивали из подвалов, как черти, – словно прочитав её мысли, отозвался муж. – Нас вызвали вместе с пожарными. Кое-кого успели поймать, загрузили в фургон… Уже собирались уезжать – а один шкетёнок меня за рукав дёргает и говорит: «Начальник, Мотьку Цыгана в подвале забыли, хворый он!»

– И ты, конечно же, туда полез!!!

– Конечно! – слегка удивлённо подтвердил Максим. – И между прочим, очень вовремя успел. Только выволок пацана – сразу же крыша рухнула! Немного обжёгся – но это искрами, ничего серьёзного…

Нина молча зажмурилась. Светка смотрела на отчима с немым восхищением. Приходько, застывший в дверях, крякнул с непонятной интонацией.

– И вот, я подумал: лучше, наверное, сюда… Может быть, ты его знаешь?

– Максим! Я же не могу знать всех цыган на свете! Неизвестно даже, из каких он… Чаворо, конэско ту сан[27]?

Ответа не последовало. Наклонившись к подушке, Нина повторила вопрос.

– Да вашу же ж мать… – чуть слышно раздалось в ответ. – Умучился повторять… Я не цыган, мадам… Ни в каком месте и ни разу… Вот чтоб с места не…

Не договорив, мальчишка откинул голову. Горло его судорожно дёрнулось.

– Господи, Максим! Ну какие сейчас могут быть допросы! Он же горячий, как печка! – Нина положила ладонь на лоб пацана – и сразу же отдёрнула её. – Ужас… Фёдор! Поезжайте за врачом, нужно в первую очередь узнать – не тиф ли… Нет, я сама сначала посмотрю!

– Может, всё же в больницу? – напряжённо спросил Максим, глядя на то, как Нина, вооружившись ножницами, ловко вспарывает истлевшую рубаху мальчишки и исследует его под мышками и в сгибах локтей.

– Нет… нет, думаю, не тиф. Ничего, кроме коросты. Но врач всё равно нужен! Приходько, поезжайте к профессору Марежину, скажите – артистка Нина Молдаванская покорно просит приехать… Максим, не спорь: в больнице его просто уморят!

По лицу мужа было видно, что у него и в мыслях не было спорить. Нина продолжала командовать:

– Света, не вставай, ему у тебя удобнее! Смотри только, чтобы в самом деле вшей не наползло! Юбку выкинешь потом… Маша, дай градусник! Рубаху и всё остальное – сжечь… Дэвла, у него ожоги какие! Вот… и вот… прямо до пузырей! Фёдор, ну что же вы стоите столбом?!

– Прикажете выполнять, Максим Егорыч?

– Выполняй, Приходько, и поживей. Нина, но он такой грязный…

– Ничего не поделаешь, пока так полежит. Надо достать водки, обтереть его. Максим, сходи к Любане, у неё всегда есть. Иди-иди, она тебя до смерти боится! Всё отдаст! А керосин на кухне… Светка, да не вертись ты, ему же неудобно!

Тифа у мальчишки, к счастью, не оказалось. Профессор Марежин, которого Приходько привёз через час, тщательно обследовал беспризорника, обнаружил запущенный плеврит, коросту, коньюнктивит, чесотку («Светка, боже, отойди от него немедленно!») и несметные колонии насекомых. Выписав лекарства, профессор ещё некоторое время осведомлялся у Нины о здоровье её родственников (Марежин был страстным поклонником цыганского пения). Затем, попросив посылать за ним в случае необходимости, отбыл.

Четыре дня Мотька был совсем плох. Ожоги, которые Нина смазывала лампадным маслом бабки Бабаниной, кое-как заживали, но жар почти не падал. Мальчишка метался в бреду, мотал по подушке встрёпанной, воняющей керосином головой (вшей решительная Светка извела сразу же), бормотал сквозь оскаленные зубы страшные ругательства. По ночам Нина со старшей дочерью сторожили Мотьку посменно. Утром больного приходилось бросать на Светлану, и Нина целый день тряслась на службе, боясь того, что Мотька умрёт на руках у дочерей. Но пацан оказался живучим, как блоха. К вечеру пятого дня он, позволив залить в себя ложку лекарства, вдруг крепко уснул – и ни разу за ночь даже не пошевелился. Нина, которая всю ночь просидела возле него, опасаясь самого худшего, к утру чувствовала себя совершенно разбитой. Кое-как собравшись с силами, она протянула руку, пощупала Мотькин лоб – и вздрогнула от неожиданности. Лоб пацана был влажный от пота, но – едва тёплый. Кризис миновал.

Мотька выздоравливал быстро. Нина, продав знакомой артистке старинное гранатовое кольцо – подарок таборной бабки, купила на Болотном рынке курицу и три дня варила из неё прозрачный, свежайший, благоухающий бульон. Светка и Машка благородно отказывались его пить, и весь бульон доставался Мотьке. Тот выхлёбывал его жадно, как холодную воду в жаркий день, ел чёрный хлеб, пил чай с сахаром, хрипло, смущённо говорил: «Благодарствую, мадам, на вашем неоставлении…» – и уверенно шёл на поправку.

– Так ты в самом деле не цыган? – спросила Нина в то утро, когда первый снег, кружась за окном, ложился между сараями, липами и поленницами, покрывая петуховский двор чистейшей скатертью. Нина стояла, опершись обеими руками о подоконник, и смотрела на мельтешение белых мух. Дочери были в школе. Мотька сидел в постели, худой до прозрачности, чёрный как сапог, и аккуратно, подставив ладонь под крошки, уминал горбушку. В печке потрескивали дрова, веяло теплом. На столе дожидался горячий чайник и завёрнутые в бумагу полфунта ситного.

– Я сначала подумала, что ты боишься это сказать. Но ты же видишь, я сама – цыганка, девочки мои – тоже. Неужели ты не…

– Ну ей-богу же, нет, мадам! – уныло сказал Мотька, и было видно, что на этот вопрос он отвечал множество раз. – Я с Одессы, с Николаевского приюта! Кто меня мамане сработал – никакого понятья не имею… Может, и ваш какой-то постарался! Маманя у меня весёлая дама была, так что всё очень даже может быть…

– Так у тебя есть мать? Отчего же тогда – приют?..

– Ну так надо же было что-то шамать, когда четыре власти пилят город на части! Маманя сказала: шлёпай, Мотька, до приюта, там харчи и не стреляют, назовись сиротой. Я и пошлёпал! Мамане-то со мной тогда вовсе некогда было: как раз французы подошли, было чем заняться…

– Сколько тебе тогда было лет?

– Тю! Может, пять, а может, семь… Не вспомнить так сразу-то! Мамани я больше не видал, соседи после сказали – солдатня пьяная зарезала… Потом Гришин-Алмазов пришёл, потом я за Японцем на Петлюру увязался, потом с Петлюрой же от Котовского тикал, потом – с Котовским от Деникина… Много чего было! Год назад в Москву приехал, думал подкормиться – а тут ещё хужей, чем на Полтавщине! Ну да ничего, мы народ привычный…

– Чуть не помер, «привычный»… – проворчала Нина, чувствуя, как сжимается комок в горле.

– Мне весьма неловко, что я вас так свински обожрал, – церемонно сообщил Мотька. – Времена сейчас собачьи, и хлеба на своих-то не доищешься. Так что позвольте мой клифт, и я освобожу эти апартаменты…

– Твой «клифт» пришлось сжечь, – сообщила Нина, и Мотька тут же скис.

– Это мне будет в некотором виде затруднительно…

– …и никуда идти тебе не надо. Разве ты не видишь? – зима на улице! А ты едва-едва выбрался из плеврита.

– Мадам, – подумав, с наисерьёзнейшей рожей сказал Мотька. – Я, ей-богу же, не цыган! Вот хоть что вам на том поцелую: хоть крест, хоть красную звезду! Я ни с какого боку вам не родня. Странно, что вы супруга оставили живым, когда он притащил вам за один раз столько радости… Что характерно – вшивой, горелой и вонючей!

Нина из последних сил прятала улыбку. Мальчишка с его корявым, уморительно неправильным, изысканно-босяцким языком был невероятно забавен. И – сжималось сердце от этой чудовищной худобы, торчащих скул, провалившихся глаз, сияющих, тем не менее, непобедимой лукавой искрой.

– Вот что, вшивая радость… Перестань, во-первых, звать меня «мадам». Говори – тётя Нина. Во-вторых, ты остаёшься здесь, пока не встанешь на ноги, – а дальше будет видно. В-третьих, тебе пора спать, хватит мести языком. Проснёшься – поешь ещё: я тебе кашу на молоке сварю.

Мотька задумался. Затем недоверчиво улыбнулся. Пожал острыми плечами. Проворчал: «Каким только местом думает эта интеллигенция?..», откинулся на подушку, сунул в рот последний кусок хлеба – и через мгновение уже спал, умиротворённо посапывая, похожий с мякишем за щекой на исхудалого суслика.

Мотька остался в «петуховке»: никто против этого не возражал. Дочери Нины относились к больному очень нежно, и даже ершистая Светланка нет-нет да и подсаживалась к постели погладить Мотьку по лохматой голове. Тот, заливаясь смуглой краской, ворчал: «Светка, это буржуйские пережитки, я ж не кошка…», но было видно, что ласка ему приятна. Машка же, тогда ещё девятилетняя малявка, вообще была готова часами сидеть на половике возле кровати и слушать полные лихости и вранья рассказы Матвея о «волюшке». Нина, опасавшаяся, что её своенравные дочери не примут внезапно свалившегося им на головы беспризорника, вздыхала с облегчением. Она сама не ожидала, что ей так быстро прикипит к сердцу этот худой, ехидный, всегда ухмыляющийся пацан с невозможно цыганской физиономией. И даже мужу Нина почему-то не могла признаться в том, что Мотька напоминает ей сына, в девятнадцатом году умершего от тифа на больничной койке, в голодном ледяном Петрограде.

«Тебе нравится этот шкет? – осторожно спросил как-то Максим. – Я боялся, ты ругать меня будешь. Что, вот, приволок с улицы невесть кого… Их же сейчас пол-Москвы таких!»

«Но ты же, надеюсь, не приведёшь сюда пол-Москвы? – улыбнулась Нина. – Нас и так теперь пятеро в комнате. Бабанины уже бурчат, что я своих цыган со всего города собираю…»

«Я зайду к ним, объясню ситуацию.»

После этого «объяснения» Бабанины неделю боялись показаться на общей кухне, и больше никто из соседей вопросов насчёт «цыганёнка» не задавал.

Выздоровев, Мотька бесстрашно выскакивал во двор в обрезанных Нининых валенках, лихо колол дрова, волок их наверх, топил печь, затем хватал жестяное ведро и, громыхая им, нёсся к колодцу. Натаскав воды, ловко, с приютской ухваткой, мыл полы, чистил снегом дряхлые половики, а однажды угольным утюгом прекрасно отгладил кучу стираных рубах, до которых у Нины целую неделю не доходили руки. Только в школу определяться Мотька напрочь отказывался, уверяя, что сидеть полдня взаперти могут только круглые идиоты. Нине пришлось воззвать к мужу, – и Максима Мотька с неохотой послушался:

– Ну ладно… Если Максим Егорович так настаивают… Оно, конечно, тоска купоросная, но хоть покормят в той школе, и то хлеб!

Ученье к Мотьке не липло, хоть плачь! Светке стоило огромных усилий заставить «брата» открыть учебник и написать в тетради хоть несколько строк. Сама Светлана к тринадцати годам сильно вытянулась, постройнела, построжела, перестала задираться с уличными мальчишками и уверенно говорила, что после семилетки поступит в техникум «на учительницу». Свой педагогический талант она начала оттачивать на Мотьке:

– Ты откроешь, наконец, учебник? Что вам задано? Нет, дай сюда, я сама посмотрю… Что значит «опять ничего»? «Опять ничего» было вчера – а оказалось, что задали три задачи и восемь примеров! И ни одного ты не решил! Мне сегодня на тебя жаловалась Марья Фоминишна!

– Ой! Уй! Маты ж моя! Уже и настучала, кочерга старая! С чего?!

– С того, что ты на уроках вместо того, чтобы учиться, веселишь глупостями других!

– Должен же кто-то людям настроение поднимать…

– Настроение?! В школе учатся…

– … одни дураки!

– Ну, теперь же хоть один умный там завёлся, полегче будет! – язвила Светлана, которая тоже никогда не лезла за словом в карман. Сестринским подзатыльником она загоняла ворчащего Мотьку за стол. – Садись! Открывай! Читай, бестолочь, – от сих и до сих! И я не отойду от тебя, пока не прочтёшь!

– Вот пусть кто-нибудь сюда придёт!… Вот пусть кто-нибудь заглянет!.. И скажет, что вот это вот всё – не царская каторга с кандалами! – бурчал Мотька, с ненавистью паля глазами параграф истории. – Пусть кто-то это мне в глаза скажет – и я ему в морду плюну! И пусть потом мучается ночами – был у меня сифилис или нет…

– Мотька!!! Здесь ребёнок!!!

– Молчу, молчу… Деспотиня ты, Светка, и мучительница…

– А ты – болван!

«Ребёнок» – Машка – между тем вздыхал за другим концом стола, усаженный грозной сестрицей за арифметику. Мотька подмигивал ей через стол бедовым чёрным глазом:

– Держись, Марья: с нами бог! Вот отстреляемся – я тебя научу одной подсечке… У китайчонка в Первой Конной перенял. Ни один Шкамарда к тебе на пистолетный выстрел не подойдёт! А потом за море расскажу, за Одессу, за Ланжерон… Вот будет весна – подадимся с тобой туда, ежели мать отпустит! Там, Машка, тепло, каштанчики зацветут, барабульку с камней ловить станем… Ты плавать-то умеешь? Что – нет?! Ну, интеллигенция же ж, господи… Ладно, выучу!

Машка доверчиво сияла от радости. Мотька лучезарно улыбался сердитой Светке – и покорно погружался в учебник.

Дрался он и в самом деле здорово. В первый же день выздоровления, когда Мотька, ещё прозрачный от слабости, выбрался во двор – в валенках на босу ногу, в старой шинели Максима внакидку, – его окружили дворовые пацаны.

– Глянь – цыган выгребает! Ещё один завёлся! – цыкнул зубом Володька Шкамарда. – Во поналезли, ворьё, в Москву! Куда ни плюнь – в чёрную морду попадёшь!

Мотька пожал плечами. Вытащил из-за уха окурок, присел с ним на поленницу. Мирно спросил:

– Огонька-то, мужики, ни у кого не будет?

– Для конокрадов не держим! – загоготал Шкамарда. Мотька вздохнул. Обезоруживающе улыбнулся. Аккуратно убрал окурок в полуоторванный карман. Поднялся, сбросил с плеч шинель, мечтательно посмотрел в хмурое небо – и одним страшным, точным ударом сбил Володьку на землю.

Первой из дома вылетела Светка – и рыбкой кинулась в катающийся по двору ком. За ней неслась Машка с суковатым поленом наперевес. Когда же из «петуховки» посыпались взрослые, Светка уже сидела верхом на стонущем Рыле, Машка каталась по снегу, сцепившись с Мишкой Белым, ещё трое человек завывали на разные голоса по углам двора, а Мотька, шмыгая разбитым носом, нежно выворачивал руку извивающемуся Шкамарде.

– А вот так будет по-нашему, по-ланжеронски… Та тю ты, рыбонька моя, распрыгалась!

«Рыбонька» орала, выворачивалась, материлась – но выдраться из Мотькиного зажима не могла.

Взрослые, конечно же, растащили драку, и ещё полчаса Мотька, вскочив на поленницу, вдохновенно, словно на митинге, отругивался от насевших на него соседей. С тех пор никто во дворе «бешеного цыгана» не трогал.

Весна пришла в апреле: дружная, тёплая, стремительная весна 1927 года. Сизые тучи, всю зиму осаждавшие небо, были с боями вытеснены летучим отрядом белопенных облачков. Солнце висело в небе целыми днями. Из-под поленниц, из-под сараев, из-под забытого мусора победно лезла трава. Старая липа во дворе одевалась нежным салатовым пухом. Ноздреватый снег проседал, отступал под заборы, обнажая влажную, чёрную, исходящую паром землю. В небе гомонили птицы, уже прилетели грачи. Шумная чета дроздов-рябинников деловито сновала вокруг старого скворечника. Беззаботно звенели трамваи на Солянке. Москвичи поснимали шубы и кожухи, на улицах появились фильдеперсовые ножки, лаковые туфельки, кокетливые шляпки, пёстрые косынки, кепки и пиджаки с угрожающими ватными плечами. Светка, приходя из школы, с остервенением крутила колесо швейной машинки, превращая старую шинель отчима в пальто для Мотьки и коверкотовое пальто Нины – в жакет для себя. «Зингеровка» стучала как пулемёт, и солнечные лучи, слепя, дробились на её стальном корпусе.

Мотька сделался беспокойным. Сразу же, как потеплело, он перестал ходить в школу, целыми днями пропадал где-то, возвращался злой, голодный, молчаливый. Светлану, которая привычно попыталась возмутиться, впервые за полгода матерно обругал. Светка испугалась, обиделась, чуть не заплакала. Матери, впрочем, не пожаловалась. Молчала и Машка.

«Он в Одессу хочет… – вздыхала она. – Уйдёт, как пить дать. Сейчас совсем потеплеет – и уйдёт… со стрелки барабульку ловить.»

«Дура, куда же он пойдёт? – недоверчиво возражала сестра. – А мы как же? Мы ему что – чужие? Да его и дядя Максим не пустит!»

Но отчима подолгу не было дома: иногда он несколько ночей подряд не приходил ночевать, оставаясь на службе. Нина тоже была занята в своём «Заготтресте» и, возвращаясь поздним вечером, уставшая, с ноющими от клавиш «ундервуда» пальцами, могла только рухнуть на стул и ждать, пока старшая дочь принесёт из кухни суп. А поев, мгновенно засыпала. И не замечала ни угрюмых глаз Мотьки, ни встревоженных рожиц дочерей.

Пасха ударила ранняя, ясная, сквозистая. Собираясь в гости на Живодёрку, Нина достала муаровое синее платье, оставшееся со старорежимных времён, шёлковые чулки, старую, но ещё красивую шаль с огромными красными розами и пушистыми кистями. Туфли были старые, стоптанные, но Нина натёрла их гуталином до лакового блеска и осталась довольна. На улице лукаво выглядывало сквозь кружевные облака солнце, молодая, ещё не запылённая листва лезла вместе со свежим ветром в открытое окно, и на сердце было радостно. Рассмеявшись, Нина открыла взвизгнувшую дверцу старого шифоньера, оставшегося ей ещё от купцов Петуховых, и вынула круглый свёрточек, где в коробке из-под пудры «Лемерсье» лежали её драгоценности. Дочери, умытые и наряженные в длинные юбки и блузки («Сколько раз вам повторять: в гости на Живодёрку форма одежды – цыганская! Два раза в год можно родне уважение оказать?!») уже ждали во дворе.

«Цацек» у Нины осталось мало: почти всё было продано и выменяно на еду в голодные годы. Но бирюзовый гарнитур, который подарил ей первый муж, Нина не могла оторвать от сердца и рассчитывала отдать его старшей дочери, когда Светка соберётся замуж. Она и сама очень любила эти небольшие, но изящные золотые серёжки с голубыми капельками, кольцо и брошь из мелких и крупных камешков в форме распускающейся розы. Эта брошь очень шла к синему Нининому платью. И… именно её в свёртке не оказалось.

Озадаченная Нина перебрала украшения ещё раз. Осмотрела полки. Вытащила и бросила на кровать все вещи. Опустившись на четвереньки, заглянула под шифоньер. Броши не было, хоть убей. Растерянно присев на стул, Нина сжала пальцами виски и постаралась вспомнить, когда она надевала «розу» в последний раз. Оказалось – на Рождество, когда тоже ходила в гости на Живодёрку. Неужели она обронила брошь там? Или потеряла в трамвае? Но нет, Нина хорошо помнила, что в ту метельную ночь вернулась домой на извозчике и своими руками убрала и брошь, и серьги на место, в этот самый шифоньер… Соседи? Они так боялись мужа, что не только в шкаф – в комнату «чекиста» не смели заглянуть без стука! Дочери никогда не взяли бы ничего без спроса…

«Не может быть… – вдруг стукнуло в голове. – Нет, не может… Мотька?.. Но… зачем? Для чего?.. И как же теперь быть?»

Ответа у Нины не было. А со двора её уже призывала сердитыми воплями Светка. Нужно было идти. Растерянная и огорчённая, Нина надела серьги, накинула шаль и вышла из комнаты.

Вечера она почти не помнила. Настроение было безнадёжно испорченным, и все силы Нины ушли на то, чтобы не испортить праздник и другим. К счастью, на Живодёрке, как всегда, было полно народу, все болтали, смеялись, спорили, ели, пели и танцевали, поздравляли друг друга с Пасхой. И никто, даже дочери, не заметил грустных Нининых глаз. Она спела и сплясала вместе со всеми, переговорила со всей роднёй, узнала все новости – и дома оказалась глубоко заполночь. Мужа не было: для Максима Наганова пасхальное воскресенье было самым заурядным рабочим днём. Зато дома оказался Мотька, который спал на своём обычном месте: на деревянном топчане с матрасом у печи. Когда Нина и девочки на цыпочках прошли в тёмную комнату, он пошевелился, проворчал:

– Ну, воскрес ваш Христос, что ль, наконец-то?..

– Воистину воскрес, – шёпотом ответила Нина. – Спи, нехристь!

Мотька повернулся на другой бок и захрапел.

И на другой день проклятая брошь не шла у Нины из головы. Вечером, смазывая маслом швейную машинку, она самым беззаботным голосом спросила:

– Девки, «розы» моей бирюзовой не видали? И куда я её засунула – ума не приложу!

Светлана, уткнувшаяся в учебник географии, даже глаз не подняла: только досадливо мотнула головой. Маша, сидевшая на кровати с «Аэлитой», пожала плечами:

– В глаза не видела! В шифоньере где-нибудь валяется, получше погляди!

Оставался Мотька. Но Нина точно знала, что не сможет задать приёмному сыну этот вопрос. «А что если всё-таки – я сама?.. Уронила, потеряла, забыла… От усталости что хочешь может быть! Да ведь и чужой кто-то вполне мог взять… Вон, к Любане кто только не шляется, а у нас вечно двери нараспашку! Конечно, наверняка так и было! Зашёл какой-нибудь Любанин жиган с Сухаревки, сунул руку, вытащил брошь – и смылся!»

В глубине души Нина прекрасно понимала, что никакой «жиган» не стал бы копаться в украшениях, а сунул бы в карман всю коробку целиком – и поминай как звали и бабушкины серьги, и кольцо, и цепочку… Но её совсем измучили противные, грязные мысли, и Нина в последний раз твёрдо повторила себе: конечно, это кто-то из чужих. Незачем больше и думать!

Скорее всего, история с брошью благополучно забылась бы, не спроси Светка пару дней спустя:

– Мотька, ты, когда на той неделе хлам выносил, маминой броши не видал? Она её потеряла где-то.

– Ничего я не видал… – проворчал Матвей недовольным басом: у него как раз ломался голос. – Броши какие-то… Надо больно!

– Ну и чёрт с ней! – обрадованно отозвалась Нина. – Я её и не любила никогда: слишком уж парадная, прямо как фрейлинский шифр… Эй, а руки-то, руки помыть! Мотька! Марш к рукомойнику, чудище! Когда только приучу тебя!

Матвей с презрительной гримасой вышел в общую кухню. После ужина он снова ушёл куда-то и вернулся лишь глубокой ночью.

Следующий день был выходным. Дочери с самого утра умчались на школьный воскресник. Нина проснулась в блаженной тишине, которую изредка нарушал звон трамвая с Солянки. С Мотькиного топчана доносилось ровное сопение. Несколько минут Нина лежала в постели, глядя в голубеющее окно. Затем не спеша поднялась, встряхнула руками волосы, прошла к шифоньеру, раздумывая, что надеть. Открыла, стараясь не скрипеть, рассохшуюся дверцу. И сразу же увидела свою брошь.

«Роза» лежала на полке, небрежно вмятая в стопку Светкиного белья. Нина растерянно взяла её в руки. Зачем-то осмотрела. Пожала плечами. Положила обратно. Обернулась. И – словно чёрт подтолкнул! – взглянула на Мотьку.

Тот лежал на топчане, закинув руки за голову, и без улыбки, в упор, почти враждебно смотрел на Нину. Та, испугавшись этого чужого взгляда, молчала. За окном проскрипела телега, снова прозвонил трамвай. Тётка-молочница, войдя во двор, завопила пронзительным голосом: «Малако све-е-еж, тваражок-сметанка-сли-и-и-ивочки!» – а они всё молчали и смотрели друг на друга.

Наконец, Мотька недобро усмехнулся. Резко откинул одеяло, встал и ушёл за ширму. Вышел одетым, с кепкой в кулаке. Не глядя, прошёл мимо Нины. Заскрипела лестница, хлопнула тяжёлая дверь.

– Куда ты? – запоздало крикнула Нина в открытое окно. Мотька не обернулся, не ответил. Серая кепка проплыла за забором в сторону Спасоглинищевского переулка – и пропала.

Домой Матвей больше не вернулся.

Разумеется, зарёванные Светка и Машка обегали все близлежащие дворы и улицы, расспрашивая о «брате» каждого встречного. Разумеется, дворовые пацаны, у которых давно установилась дружба с «цыганом», облазили всю Сухаревку, Болвановку, Болотный, вокзалы и рынки. Разумеется, Наганов поднял на ноги весь свой отдел. Но ни в моргах, ни в больницах, ни в московских закоулках Мотьки не обнаружилось. Он как в воду канул.

– Он уехал в Оде-е-е-ессу… – безутешно заливалась Машка. – Он всю зиму хоте-е-ел… И вот уе-е-е-ехал… На солнышке греться, барабульку лови-и-ить…На Фонтане купа-а-аться… Там… там… там… каш-тан-чики… цвету-у-ут…

– Сволочь… – цедила сквозь зубы бледная, злая Светка. – Просто последняя сволочь! Не предупредить! Не попрощаться! Как чужой!

– Не понимаю, – коротко говорил Максим. Нина видела, что муж расстроен всерьёз.

– Может, он вернётся осенью? – с надеждой говорила она. – Набегается, нагуляется – и вернётся! Вот ведь в самом деле цыганская душа: теплом повеяло, и сорвался с места! Будем ждать: авось, явится назад!

Но пришла осень, за ней – зима, снова наступила весна, – а Мотьки не было.

Сейчас Матвей сидел за обеденным столом и смотрел на свои запылённые ботинки так, словно видел их впервые в жизни. Но Нина не собиралась отступать.

– Мотька, отвечай немедленно! Подними голову! Посмотри на меня, паршивец! Куда тебя тогда унесло из дома? Ты хоть понимаешь, что тут с нами всеми творилось?!

Матвей молчал.

– Где тебя носило, тоже, конечно, не скажешь? Военная тайна, паразит?!

– Та ну, какая там тайна… – нехотя отозвался он. – Ничего интересного ж… Ну, в Одессу поехал. Протеребонился там до холодов. К фартовым ребяткам прилепился, погулял с ними пару лет… Ничего особенного же!

– В тюрьме, что ли, сидел?

– Это нет, бог миловал. Но когда банду нашу взяли…

– Ба-а-анду?!.

– Ну что ж вы так орёте, тётя Нина? Ну, банду… Их же всех под расстрел отправили: серьёзные ребятки были, тюрьма их уж не примала. А мне – шестнадцать… Меня сперва в ДОПР, после – в комиссию, из неё – в колонию в Харькове. Я там и пробыл три года. Между прочим, козырное место оказалось! Хлопцев много, работают, и хозяйство своё, и мастерские… Я разряд слесарный получил! Но я на самолёты хотел, и мне наш завкол бумагу дал. В московское авиационное. Можно было, конечно, и в Роганьскую лётную школу приткнуться, но…

Нина резко поднялась из-за стола. Прошлась по комнате. Остановилась у окна. Не сводя глаз с кружащейся над крышами сараев стаи голубей, сказала:

– Мы тебя ждали всю осень! Всю зиму! Девки уревелись! Максим со своими весь город перевернул! Я думала, что с ума сойду! Ведь уверена была, что ты нагуляешься и вернёшься! А ты что?..

– Да ла-а-адно… Уж прямо так бы вы меня и назад пустили…

– Болван! Конечно, пустила бы! Уши вот надрала бы хорошенько, уж это будь спокоен! Неделю бы горели!

– Уши, тётя Нина, сыновьям дерут, – ухмыльнулся Матвей, не поднимая глаз. – А я вам кто случился?

Нина вихрем метнулась от окна к столу. Схватив парня за ухо, вывернула его круто, не жалея. Мотька ошалело взвыл:

– Тёть Нин! Да оторвёте же! Новое-то… уй-й-й… не вырастет!

– Я тебе, бандит, сейчас не только ухо… Я с тебя сейчас штаны спущу и ремня всыплю по заднице за всё сразу! Даже и Максима дожидаться не буду! – вполне искренне зашипела Нина ему в лицо. – Да как у тебя только совести хватило!.. Столько лет! Чуть не расстреляли его, шаромыжника! Да я эту проклятую брошь через два дня продала! Видеть её больше не могла! Какого чёрта она тебе только… – и, не договорив, вдруг расплакалась навзрыд, бессильно, упав на стул и уткнувшись лицом в побелевшие кулаки.

– Тёть Нин… Ну, тёть Нин! Ну что вы, ей-богу?.. – Мотька, вконец растерявшись, неловко полез за папиросами, закурил, не спрашивая разрешения. Едва затянувшись, спохватился, с проклятием смял папиросу в пальцах, и горячий пепел посыпался на пол.

– Я ж ведь эту брошку вашу целую неделю в кармане протаскал! Вот хоть режьте – не мог продать… А как ещё увидел, что вы по ней убиваетесь…

– Не убивалась я, не выдумывай! Да зачем она тебе сдалась?! В карты, что ли, проигрался?

– В Одессу хотел, погулять, – убито сознался Мотька. – Не поверите, как душа горела! Теплело ведь уже, солнце повылазило… Смерть как к морю тянуло! Думал – продам цацку барыжкам, хоть при хрустах в Одессу явлюсь, барином… А вышло… Я ж думал, не нужна она вам вовсе, брошка эта! Один раз всего за полгода нацепили… Думал – и не заметите… Ну, тёть Нин! Ну не ревите вы за ради бога, сил нет слухать… Ну как бы я в доме остался, когда вы знали, что это я вашу цацку попёр?!

– Дурак, я тебе голову оторву!!! Ничего я не знала!

– Знали, – глухо, не поднимая головы, возразил Матвей. – И Егорычу, поди, сказали.

Нина встала. Обошла стол. Подойдя к парню, обняла его за плечи, притянула к себе. Севшим от слёз голосом проникновенно пообещала:

– Если ты, приютское отродье, ещё хоть раз!.. Вот так!.. Без упрежденья!.. Хоть куда-нибудь… Я тебя сама с двух шагов из нагана застрелю, сукин ты сын! Никто не знал ничего, понимаешь? Никто! Да и что там было знать? О чём было квохтать – о цацке дурацкой?! Я – никому… Ни девочкам… Ни, спаси бог, Максиму… Одна шесть лет промучилась! Ну вот что с тобой сделать за это, а?!.

Матвей вдруг до боли стиснул её ладонь дрожащими, жёсткими, в прожилках въевшейся машинной смазки пальцами, и Нина услышала странный, гортанный звук.

– Мотька! – испугалась она, растерянно взъерошивая ему волосы. – Чаворо, господь с тобой, что ты… Ну что я такого сказала? Что ты, сынок? Будет тебе, не нужно! Пустяки же, я от сердца брякнула…

– Тёть… Нин… – Он неловко прижался щекой к её руке, оцарапал щетиной. Недокуренная папироса упала на паркет. – Тёть Нин… прости ты меня, скотину такую! Расстрелять меня мало… Прости…

Глава 3

«Кастрюльщики»

Хоть бы к вечеру полило, устало думала Патринка. Рваная кофта липла к спине, в горле пересохло. Другие цыганки, впрочем, словно не замечали духоты: они болтали, смеялись, встряхивали на руках детей, взахлёб обсуждая, куда податься сегодня:

– Умереть мне, щеяле[28], если хоть сухую корку сегодня добудем! Пропади она пропадом, эта Москва! Вчера из магазина выкинули, крик подняли до небес, а что я сделала? Ничего не сделала! Вошла только и огляделась! Так налетели со всех сторон, заголосили: «Куда ты грязная, куда ты босая, куда ты с ребёнком?!» И что с того, что я с ребёнком?! Мой ребёнок, что ли, есть меньше хочет, чем ихние?!

– А рая[29]-то эти! На каждом углу! Так и стоят, так глазами и водят, чуть что – свистеть! Будто бы я от ихнего свиста строем встану и честь отдам! Конечно, я сразу же в переулки бегом рванула… но места-то хорошего жаль! Там и магазин большой, и кино, и ресторан… Столько напросить можно было! Так нет, рассвистелся, соловей! Тьфу, чтоб ему его же свисток проглотить!

– А как на набережной хорошо-то было, а, щеяле? Всё парочки гуляют, таким гадать – одно счастье… Так ведь нет, принесла нечистая крымок этих! Ни закона, ни стыда не знают, сейчас – драться! Мужики-то ихние нанялись под землёй дорогу рыть, а эти проклятые – нашу набережную облепили! Вон, какой фонарь Ануце поставили – сияет, как звезда пасхальная!

– Ну, набережная, слава богу, длинная, можно и другое место найти…

– И ведь сколько цыган-то в этой Москве завелось! В одном конце – полячки промышляют, в другом – сэрвицы, в третьем – крымки, в четвёртом – кишинёвки, в пятом… в пятом мы, как козы, пасёмся! Одних наших шесть таборов в округе стоит, а других-то?!. Уже плюнуть некуда, чтоб в цыганку не попасть!

– Что ж хочешь, милая, – голод кругом! Люди повсюду есть хотят! Ещё Богу спасибо скажи, что у мужиков наших работа есть!

Кэлдэрарки[30] были правы. 1933 год выдался ещё голоднее прежнего. Таборы со всей страны стягивались к столице, где, по слухам, ещё было чем поживиться. По вечерам в подмосковных лесочках, за заставами, поднимались дымки костров, слышались перезвоны кузнечных молотков, лошадиное ржание, детский гомон, крики и песни. На рассвете толпы пёстро одетых, оборванных, босоногих женщин и детей валили по дорогам в город. Они рассыпались по улицам и переулкам столицы, фланировали по набережным, приставая к прохожим. Грязные цыганята плясали на площадях и в трамваях, выпрашивая копеечки. Чумазые девчонки хватали за руки москвичек, обрушивая на них потоки певучих слов, обещаний, клятв и посулов. Табор котляров, приползший из высохшей от голода Бессарабии, устроился за Покровской заставой, и цыганки сразу же облюбовали для себя набережную и монастырь. С набережной, однако, их довольно быстро вытеснили смелые, бешеные, смуглые до черноты крымки[31]. Котлярки не решились противостоять их решительной атаке – и, огрызаясь для порядка, ушли в кривые, узкие переулки Швивой Горки. Там можно было шмыгнуть в зелёный, заросший полынью и крапивой двор, перевалиться через подоконник на первом этаже, жалобными воплями обратить на себя внимание хозяек и вымаливать «на хлебушек больным деткам». Там можно было всей толпой окружить подружек-студенток, возвращавшихся с занятий, и морочить им голову обещаниями женихов. Можно было зайти в булочную со слёзной просьбой разменять червонец, затем шагнуть за порог с пригоршней мятых бумажных денег, передумать, вернуться, потребовать червонец назад, поднять скандал, бросать бумажки на прилавок, поднимать, комкать, призывать силы небесные, выбить, наконец, свой червонец обратно, – и умчаться стрелой, покуда продавщица не догадалась, что бумажек-то ей вернули меньше половины… Да чего только не придумаешь, когда в палатке куча детей и все они с утра до ночи клянчат есть!

… – Дырза[32]! Дырза! Да где эта несчастная?! Щеяле, Дырза с нами пошла или нет? Кто её видел? Юльча, ты видела? Вы ведь с ней вместе шли?

– Да пропади ты, на что мне с ней вместе идти?! Чтобы счастье от её скисшей рожи убежало? От самого табора её не видела!

– Дырза! Да что же это! Постойте, пхеялэ[33]! Куда она с прямой дороги деться могла? Дырза, дура разнесчастная!!! Потеряется ещё!

Вопли эти, наконец, донеслись до Патринки.

– Я здесь! Здесь! Я бегу! Подождите, бегу! – закричала она, припуская вдогонку за подругами по дороге. Под подошву подвернулся камень, больно стукнул по пятке, Патринка охнула, сморщилась. В жёлтую пыль вишнёвыми каплями западала кровь.

– Говорила же – одно несчастье от неё! – сплюнула в пыль Юльча. – Хоть вовсе её в таборе оставляй! Иди уже, убогая! Голову свою в палатке забыла или на ужин отцу сварила?!

Цыганки расхохотались. Патринка молча сорвала подорожник, лизнула его, подпрыгивая, пришлёпнула к ссаженной пятке. Дождалась, пока смолкнет обидный смех и от неё отвернутся. Сощурилась в небо. Солнце висело в небе белым палящим шаром. Вокруг сходились дымные тучи. Над дорогой носились ласточки. Впереди уже маячили деревянные домики Покровской заставы, утонувшие в цветущих садах.

Весь день они, как обычно, ватагой проходили по городу. Гадали, ныли, выпрашивали куски. У моссельпромовского киоска с папиросами высокая, красивая Анелка поймала за рукав толстую тётку в смешном беретике на затылке:

– Хозяйка! Хозяйка, погадаю! Про дочку твою всё тебе расскажу! Хочешь знать, что о ней люди говорят?

Тётка заинтересовалась, утвердила свою сумку между матерчатыми тапочками и сама протянула гадалке руку. Анелка взяла пухлую ладонь и, тараща глаза, принялась вдохновенно сочинять. Между делом она ловко вытащила из тёткиной кошёлки целый круг колбасы и незаметно передала её Маргайке, та спровадила добычу Папушке, Папушка – Азе, Аза – Юльче… Колбаса понеслась по рукам, стремительно удаляясь от законной владелицы, наконец, попала к Патринке – и та, конечно же, её уронила!..

Колбасный круг шлёпнулся в пыль. Тётка вылупила глаза, завопила:

– Ах, проклятые, воровки! Сейчас милицию позову!

Цыганки бросились наутёк. Анелка всё же успела подхватить злополучную колбасу и на бегу так треснула ею по спине Патринку, что та чуть не растянулась на земле.

– Ну что ты за дура такая, Дырза! Ни взять, ни принять не может! У цыганки – и руки колбасу не держат! Где такое видано, люди?!

Патринка молчала. Что было отвечать?

Они неслись по переулкам, провожаемые воплями ограбленной тётки и заливистой милицейской трелью, Патринка едва поспевала за подругами, подскакивая на ходу, проклиная саднящую пятку и стараясь не выпускать из виду жёлтую кофту Анелки. Та слегка отстала от подруг и, когда Патринка догнала её, со всей силы ткнула её в плечо кулаком.

– Что ты?.. – задыхаясь, спросила та.

– Дура! Руки давай!

Растерянная Патринка, наконец, поняла, что Анелка суёт ей в руку чёрствую ковригу хлеба и ту самую злополучную колбасу.

– За… зачем?

– Затем, что брюхо еды просит! – разозлившись всерьёз, рявкнула подруга прямо ей в лицо. – Что ты сегодня за весь день взяла, а?! Что матери дашь? Бери, покуда я добрая!

– А… ты сама-то?.. – пролепетала Патринка. Вместо ответа Анелка презрительно подняла свою торбу, раздутую так, что, казалось, запылённая холстина вот-вот треснет.

«Если бы мне так уметь…» – подумала Патринка, пряча колбасу в свою пустую торбочку. Анелка молча проследила за её действиями, фыркнула, скривив красивые, луком изогнутые губы. Отвернулась.

Анелка была старше её года на три, и маленькими они дружили. Вместе бегали за водой, вместе брызгались, хохоча до икоты, вместе играли с тряпичными куклами, мастеря для них шатры из палочек и кибитки из гибких веток, собирали цветы на косогорах и плели венки… Однажды Патринка даже попробовала объяснить подружке, что с ней творится, когда она слышит песни без слов – скрипку или гармонь на деревенских праздниках, радио, пианино из раскрытого окна… Анелка тогда не посмеялась над ней, но посмотрела настороженно, с опаской. Помолчав, деловито посоветовала:

«Ты про это не говори никому. Решат – полоумная. А тебе ведь замуж ещё идти!»

Больше они не говорили о музыке, но Патринка чувствовала: подруга отдаляется, начинает стыдиться её. Всё больше и больше времени Анелка проводила с другими девчонками, презрительно фыркая и закатывая глаза, когда Патринка оказывалась рядом. Патринке было грустно, но она была благодарна бывшей подруге хотя бы за то, что та не проболталась никому о музыке, распоряжающейся в Патринкиной голове. Год шёл за годом, Анелка вышла замуж, с гордостью носила на груди тяжёлое монисто, серьги из золотых «грушек»-подвесок, у неё были самые дорогие в таборе шёлковые платки, самые нарядные атласные юбки и фартуки с пышными оборками. Муж души не чаял в красивой, добычливой жене. У них уже родились дети, – но Анелка по-прежнему то и дело подсовывала своей бывшей подруге то кусок сала, то пяток яиц, то булку. Она смеялась над Патринкой чаще других, её насмешки были больнее прочих, но – куски совать не забывала. И вздыхала иногда:

«Убьёт тебя муж… Свекровь сгрызёт… На кой чёрт ты такая на свет родилась, а?»

Патринка только отмахивалась, понимая, что замужем ей не бывать.

В табор вернулись, когда над палатками уже погромыхивало и всё небо до горизонта было обложено набрякшими тучами, сквозь которые на западе алым лезвием прорезалось гаснущее солнце. Цыганки разбежались по палаткам: нужно было скорее, пока не полило, приготовить ужин для семьи. Патринка, припадая на одну ногу, подошла к своей палатке, крикнула:

– Мама! Я пришла!

В ответ – радостный возглас, сразу же прервавшийся надсадным кашлем. В последнее время мать всё чаще говорила: «Скоро уже всё… Скоро к богу пойду.» Патринка знала, что мать ждёт смерти как избавления, – и всё же сердце тоскливо сжималось.

Над ними всегда смеялись в таборе. Смеялись даже над тем, что отец был грамотен – хотя он никогда не отказывался читать вывески и указатели, идя с другими мужчинами в город. Что за нужда кэлдэрару в грамоте? Его дело – делать и лудить посуду, ходить по ярмаркам обвешанным медными, огнём горящими под солнцем котлами, зарабатывать хорошие деньги… Откладывать золото на невест сыновьям, покупать серьги и кольца жене и дочерям… А уж если ты можешь угостить цыган вином и мясом, созвав всех к своей палатке, да делать это не один раз, а чуть не каждое воскресенье, – уважению и восхвалениям конца не будет! Такими цыганами в большом таборе были Бретьяно и его братья. Солидные крепкие мужики с густыми бородами, в смазных сапогах, в жилетах с огромными серебряными пуговицами, с тяжёлыми золотыми перстнями на пальцах… Эти цыгане никогда не звали отца Патринки к своим палаткам. Они презрительно сплёвывали, если приходилось зачем-то обращаться к нему. Однажды один из них, Ишван, плеснул в лицо «голодранца» Йошки пивом из протянутой было кружки:

«Много чести тебе будет – пить с нами!»

Йошка, казалось, не обижался на всё это. Иногда даже как будто посмеивался над собой:

«Когда счастье раздавали, я на телеге в грязи застрял…»

Но Патринка видела, как горестно блестят глаза отца из-под низко надвинутой шляпы, как пробегает по его некрасивому, побитому оспой лицу злая гримаса. В такие минуты ей делалось жутко: словно это и не её отец вовсе… И Патринка старалась отвернуться, не заметить, промолчать. Что было говорить?

Маленькой она спрашивала у матери:

«Почему мы так живём?»

«Отцу не везёт,» – отворачиваясь, отвечала та. Но Патринка знала: удача здесь ни при чём.

Когда-то отец и Бретьяно были друзьями. К тому же приходились друг другу родственниками – достаточно, впрочем, дальними, чтобы сосватать едва родившуюся Патринку за трёхлетнего сына Бретьяно. Йошка страшно гордился этим. Бретьяно – спокойного, сдержанного, очень умного цыгана, который умел без обид разрешить любой спор и помирить самых страшных врагов, – уважали повсюду. Имя Бретьяно знали и в Румынии, и в Бессарабии, и в Дунайских землях – всюду, где кочевали кэлдэраря. Когда среди цыган случались ссоры и скандалы, всегда посылали за Бретьяно. Ни одна сходка, ни один цыганский суд не обходились без него. Слово Бретьяно было последним и окончательным. Желая помочь семье друга, он нашёл даже жениха для Терезки – старшей Йошкиной дочери. Выдать Терезку замуж в своём таборе Йошка даже не мечтал.

А ведь какой красавицей была Терезка! Патринка помнила старшую сестру до сих пор: высокую, тонкую, смуглую, с бровями «в шнурочек», с большими, задумчивыми глазами. У таборных парней выпадали из рук молотки, когда Терезка шла мимо! Цыгане любовались на неё, качали головами, вздыхали… и не сватали. Добыть копейку Терезка не могла, хоть убей. Она была тихой и там, где другие цыганки забрасывали словами, пожеланиями, обещаниями, – молчала как рыба, хлопая длиннющими ресницами. Терезка хорошо умела, правда, петь, но песню в котёл не положишь и в брюхо не сунешь… Патринка помнила, как однажды, совсем крошечной, увязалась за старшей сестрой на рынок в Кошпице – и они полдня простояли там под чёрным рупором на столбе, слушая музыку. Патринка, понимая, что добром это стояние не кончится, дёргала сестру за руку, шёпотом упрашивала: «Пойдём, пойдём… Базар закончится, ничего не возьмём!» А Терезка только отмахивалась – и слушала, глядя на чёрный рупор, как на икону, а по запылённому лицу её бежали слёзы. И Патринка в толк не могла взять, отчего Терезка плачет, почему так белы её закушенные губы и так трясутся пальцы – ведь песни-то были весёлые!

Кому из цыган могла понадобиться жена, у которой не держатся в руках карты и которая только и может, что стоять под столбом с радио, открыв рот?.. Но семья из Венгрии, прельстившись возможностью породниться со знаменитым Бретьяно, приехала взглянуть на девушку, убедилась, что та невинна и красива, – и заплатила за Терезку четыре галби[34]. Это было совсем немного, но у Йошки хватило ума не запрашивать больше. Терезка покорно вышла замуж, уехала с семьёй мужа – и, промучившись год, влезла в петлю.

Магда плакала о старшей дочери беззвучно, без слёз, давя кашель в груди. Йошка молчал с почерневшим лицом. Бретьяно пришёл к ним тогда – и до темноты сидел у палатки рядом с другом, что-то тихо, успокаивающе говоря ему. До Патринки донеслась лишь одна его фраза:

«Такие долго не живут, бре[35], сам понимаешь…»

Йошка не сказал другу в ответ ни слова. Не поднял даже головы. А месяц спустя на чьей-то свадьбе случилась пьяная ссора.

Патринке было тогда лет семь. Но она отчётливо помнила, как кричал, захлёбываясь грязной бранью, отец. Помнила его перекошенное от бешенства лицо, мать, с воем повисшую на коленях мужа, растерянных цыган, державших Йошку за плечи… И Бретьяно – спокойного, как всегда, невозмутимого, – словно не его оскорблял на глазах у всего табора лучший друг.

«Морэ, перестань! Замолчи, брат, приди в себя, я тебя прошу! Тебя слышат люди, успокойся!»

Он не повысил голоса даже тогда, когда Йошка заорал что-то о его матери, о её свадебной рубашке… И не сам Бретьяно, а его братья, втроём кинувшись на оскорбителя, сбили его с ног. Цыгане взвыли от ужаса, понимая, что сейчас случится смертный грех.

«Назад!» – велел старший брат.

Бретьяно не кричал, нет. Но те, которые видели в ту минуту его лицо, после божились, что ничего страшнее не встречали в своей жизни. Бретьяно оторвал от Йошки одного из своих братьев, зарычал на другого. Третий, опомнившись, отскочил сам. А потом все четверо молча повернулись – и ушли в темноту. Цыгане потрясённо молчали. Всхлипывала, скорчившись на земле, Магда. Йошка медленно поднялся на четвереньки, потом – на ноги. По его разбитому лицу бежала кровь. Из глаз постепенно уходило безумие, сменяясь отчаянием.

На следующее утро семья Йошки уехала из табора. И тронулась через Румынию и Бессарабию в чужую, незнакомую Россию.

Они прокочевали отдельно целых пять лет – и все эти годы беды преследовали их. У отца сохранились кузнечные меха, бутыли с кислотой, инструменты – но что он мог сделать один, без других? В одиночку не возьмёшь большого заказа от ресторана или фабрики, не заработаешь достойных денег… Йошка перебивался по деревням и городам случайным заработком: вылудить котёл, припаять ручку к кастрюле, залатать прохудившийся чайник… Он старался изо всех сил, хватался за любую работу – но денег всё равно не было. В первую зиму нечем оказалось даже заплатить за постой, и они раскинули палатку на окраине городка Рогани, каждое утро выкапываясь из-под нанесённых за ночь сугробов. В эту вьюжистый, холодный ноябрь мать совсем сдала. Она кашляла без конца, задыхалась, пройдя по улице несколько шагов, и русские женщины совали ей копейки просто из сострадания. Вконец отчаявшись, Йошка нанялся сторожем на прядильную фабрику, и им дали комнату.

Комнатка была крошечная, полуподвальная, с тусклым оконцем под потолком – но там, по крайней мере, была печь. Патринка с маленькими братишками сразу же пробежалась по городу, обрадовалась тому, что работает небольшой базарчик и можно будет ходить туда добывать: теперь она чувствовала себя единственной кормилицей. По-русски никто из семьи тогда ещё не говорил. Но Патринка знала, что она выучится быстро: сразу же, как только поймёт музыку этого языка.

Два дня она бегала по заснеженному базару, клянча гроши на молдавском языке с прибавлением русского «радибога». На третий день в каморку сторожа, до полусмерти перепугав Магду и детей, пришёл милиционер. К счастью, Йошка тоже оказался дома. Кое-как, умоляющими жестами и гримасами, он объяснил представителю власти, что они – просто нищие цыгане, что они ничего не украли, что он честно работает на фабрике, что его жена больна, что дети совсем маленькие… Милиционер внимательно слушал. Затем неожиданно заговорил по-румынски. Выяснилось, что десять лет назад он воевал в Первой Конной, со своим отрядом носился по пылающей Бессарабии и довольно сносно мог объясняться на этом языке.

«Вот что, товарищ… К жене вашей завтра доктор придёт, посмотрит её, я договорюсь.»

«Этого не надо, господин… – бормотал вконец растерянный Йошка. – Магда моя – цыганка, сама вылечится…»

«Я – не господин, и слово это забудьте! А сами только мухи лечатся! – сурово припечатал тот. – И детей отправляйте в школу! Куда это годится – носятся босиком по снегу на площади! Это не положено! Иначе отправим в детский дом!»

«Господин, наверное, не знает… Мы – цыгане, нам так положено от бога… Это наш закон, моим детям нельзя в школу…»

«Послушайте, товарищ… как ваша фамилия?»

«Ботошани, господин…»

«Товарищ Ботошани, закон нарушать никому не полагается! Вы в Советском государстве находитесь! Вашей дочке надо учиться! Здесь у нас и цыгане давным-давно учатся!»

«Да она же глупая, господин… товарищ… Какая ей школа?! Она по-русски не говорит даже!»

«Вот заодно и научится, раз ей тут жить! И учтите – я приду проверю!»

Милиционер ушёл. Магда, надсадно раскашлявшись, схватилась за впалую грудь.

«Йошка… Прошу тебя, уйдём завтра… уйдём отсюда! Поедем в большой город… В школу… Патринке… Только этого нам не хватало! Уедем, прошу тебя! Я смогу, я нагадаю, я принесу…»

«Ты издохнешь, дура,» – угрюмо сказал отец. И до утра просидел за столом, глядя в окно, на мерцающую в замёрзшем небе звезду. А наутро бросил дочери:

«Иди в эту их школу. Пока не арестовали. До весны потерпишь…»

Патринка пошла – умирая от страха, уверенная, что её всё равно выгонят, посмеявшись над её лохмотьями и босыми ногами, над тем, что она не говорит по-русски… Но в большом, деревянном, хорошо протопленном доме, полном детей всех возрастов, над цыганочкой никто не насмехался. Девочки в аккуратных платьях, в валенках, с туго заплетёнными косичками и коротко стриженными волосами окружили её, заахали, запричитали на разные голоса, побежали за учительницей – строгой молодой госпожой в чёрном платье.

«Радибога…» – сказала ей дрожащими губами Патринка. Учительница покачала головой, улыбнулась. Взяла перепуганную девочку за руку и повела в класс.

Довольно быстро Патринка поняла, что в школе неплохо. Во-первых, там всегда было тепло. Во-вторых, каждый день давали еду, которую можно было припрятать и отдать после братишкам. В-третьих, ей натащили столько одежды, сколько у Патринки не было никогда в жизни! Дали даже ботинки, которые невыносимо тёрли ноги, сжимая их, словно в колодках. Патринка смертельно мучилась в обуви! Она уже знала, что в школе ходить босой запрещено, – но, едва выскакивая за школьный забор, с облегчением скидывала проклятущую обувку и, держа ботинки под мышкой, победно неслась по сугробам домой.

По-русски Патринка заговорила через неделю: сначала плохо, потом – всё лучше и лучше. В школе, впрочем, она всё равно училась кое-как, оживляясь лишь тогда, когда учительница читала им вслух чудесные истории из толстой книги. Так прошли три месяца. А едва повеяло теплом, семья Йошки покинула тёмную каморку при фабрике и уехала из Рогани.

После были другие города, деревни, сёла, дороги… Голод, голод, голод. Мать так и не выздоровела и могла только просить по улицам милостыню. Подавали мало. Вечерами нечего было бросить в котёл. Иногда Магда просто лежала пластом, не в силах подняться с тощей перины и бессильно плача в кулак. Патринка пыталась помогать матери, но у неё получалось плохо. Если бы они жили в таборе, то рядом всегда были бы тётки, племянницы, двоюродные сёстры, подруги… Здесь же приходилось справляться в одиночку – а Патринке было тогда всего десять лет. К тому же в те дни, когда в голове её звучала музыка, Патринка попросту не могла ничего делать! Музыка захватывала её всю, накатывая такой мощной волной, что не только приставать к прохожим – стоять на ногах было трудно! Избавиться от этого проклятия можно было только одним способом: начать петь или хотя бы мычать. Когда музыка выходила наружу, она ненадолго оставляла Патринку в покое.

Однажды (они тогда жили в Харькове) трое пьяных фабричных затащили Патринку в подворотню близ вокзала. Если бы рядом были другие цыганки, они бы загрызли мерзавцев зубами, отколотили бы до полусмерти, отбили бы подругу, как было всегда в таборах, а тут… Но Патринка и в одиночку сражалась отчаянно, рвалась, царапалась, молотила кулаками, лязгала зубами – и сама не поняла, как ей удалось извернуться, укусить державшую её за шею липкую руку, вырваться и, задыхаясь от ужаса и отвращения, дунуть по подворотне прочь.

До ночи она просидела за папиросным киоском, плача, приходя в себя, замывая снегом царапины и молясь лишь об одном: чтобы отец ничего не заметил. Но в тот вечер у младших братьев, отравившихся какой-то тухлятиной на базаре, скрутило животы. Мальчишек рвало ночь напролёт, они выли от боли. Утром перепуганный Йошка понёс их в больницу, но спасти сыновей не удалось. В Харькове Йошка и Магда оставили две могилы – и сразу после похорон уехали. Теперь у них остались только дочери: Патринка и трёхлетняя Рупишка.

Отец по-прежнему хватался за любой заработок. В одну из зим он нанялся на слесарный завод в Ростове разнорабочим: выносить металлическую стружку и подметать цеха. Йошка к тому времени уже хорошо говорил по-русски и усвоил, что здесь, в России, чем ты беднее – тем охотнее тебе помогут. Ничего подобного не было прежде ни в Венгрии, ни в Румынии, ни в Польше. Там нищих бродяг гнали прочь из городов, а заказ на большую работу шёл получать самый богатый цыган в таборе – в дорогой одежде, с тяжёлыми золотыми пуговицами, с тростью с серебряным набалдашником. Таких уважали, таким доверяли, с такими расплачивались по совести. В России же достаточно было явиться в контору завода или фабрики, показать оборванную, босую дочку, больную жену, пожаловаться на голод, холод и «эксплуатацию» (что это значит, Йошка понятия не имел) – и моментально давали работу, комнату и денег. То же самое произошло и в Ростове: их поселили в заводском общежитии, выписали ссуду на тёплую одежду и (конечно же!) направили Патринку в школу. Йошка уже не возражал, поняв к тому времени, что с русской властью, которой взбрело в голову учить цыганских девчонок и давать деньги первым встречным оборванцам, лучше не спорить.

В Ростове они прожили целых пять месяцев: весна задерживалась. Кругом были одни гадже. Сосед по коридору, Фёдор Медведенко, бывший севастопольский моряк, вдовец и пьяница, легко выучил отца русской грамоте, давал читать газеты, приносил Патринке книжки с картинками и входил в комнату соседей, как в свою собственную: по вечерам ему было скучно сидеть одному. Йошка против этого возражать не решался: моряк был огромным, шумным, во хмелю – неуправляемым, мог пробить кулаком хлипкую стену (что он однажды и сделал, доказывая соседу-цыгану необходимость Мировой революции) и держал в страхе даже коменданта общежития.

«Цыганская ты морда, Йоська, некультурная и дремучая! – добродушно рычал Фёдор, сидя верхом на шатком стуле и занимая своей могучей фигурой полкомнаты. – Бачь, дурень, какой у тебя мозг золотой: в неделю грамоте обучился! Газету вот читать можешь! Глядишь, скоро и книжку потянешь! Другой бы давно на слесаря выучился аль там на фрезеровщика, человеком стал бы, а ты?.. Сидишь тут, как гвоздь в стене, ни работаешь толком, не воруешь даже… Цыган называется!»

«Мы – не воры, Фёдор!» – испуганно уверял Йошка.

«Тю! Не воры они! – отмахивался моряк. – Другому кому ври: «не воры»… Так ведь конокрады ваши – и те перековываются! Вон, в Смоленске, мне сеструха пишет, целый табор на землю сел! Сами работают, дети учатся!»

«Да в Смоленске же, пойми ты, совсем другие цыгане! Они же…»

«Други-ие?.. – хохотал, сверкая большими зубами, Фёдор. – Годи брехать-то! Все вы, как тараканы с-под печи, одинаковые! На вот, морда несознательная, хоть «Гудок» почитай, что ли: может, в голове чего щёлкнет…»

Отец из вежливости брал газету и принимался по складам, шевеля губами, читать вслух передовицу.

Иногда, подвыпив, Фёдор приходил в гости к цыганам с баяном. Он пел лихие матросские частушки (при Патринке смущённо пропуская добрую половину слов), старинные русские романсы, в которых безбожно коверкал изысканно-непонятный текст, протяжные украинские песни… Слуха у бывшего моряка не было совершенно, но его это ничуть не смущало. Очень скоро Патринка переняла весь медведенковский репертуар, и по вечерам они с Фёдором вдвоём заливались так, что послушать их в комнату набивалась половина общежития. Патринку всерьёз звали в заводскую самодеятельность, но отец решительно запретил это.

Однажды Патринка, услышав, как Медведенко тщетно пытается подобрать на баяне песню из картины «Путёвка в жизнь», не выдержала:

– Не так же, дядя Федя! Не так, а вот как! – и уверенно запела:

– Не ходи по льду, лёд провалится,

Не люби вора, вор завалится…

Песенка была совсем простой, и Патринка сама не заметила, что нащупывает голосом всё новые и новые вариации, делая незатейливую мелодию сложней и богаче. Фёдор молча и задумчиво нажимал вслед за её голосом кнопки инструмента. Затем ещё раз старательно проиграл получившееся. Недоверчиво покачал большой, курчавой головой. Медленно, с уважением выговорил:

– Ой, дивчинка ж… Ты же форменный композытор! А батька твой – чурбан! Тебя же учить надо по-натуральному! Большим человеком можешь заделаться!

Патринка лишь улыбнулась в ответ: весна уже была не за горами. Через две недели отец взял расчёт на заводе, и они уехали в Новочеркасск.

Йошка страшно мучился без табора. По молчаливому уговору они никогда не говорили об этом в семье, но Патринка понимала, о чём думает отец, сидя вечером у огня и угрюмо глядя на мерцающие угли. Если бы только можно было вернуться, мучительно размышляла она. Отец снова работал бы с другими. Цыгане вместе брали бы большие заказы, привозили на телегах в табор листовую медь и железо, делали и лудили котлы, баки, жбаны… И вечерний воздух в таборе звенел бы от перестука молотков и молоточков! И пыхтели бы меха, и стонали наковальни, и сияющие котлы выстраивались бы в ряд, и так же, как котлы, сияли бы смуглые, белозубые лица цыган. И в каждой семье водились бы деньги, и они варили бы по вечерам паприкаш и готовили капусту с салом… И мать улыбалась бы, а с лица отца пропала бы эта вечная тоскливая, безнадёжная маска… Но о таком счастье можно было только мечтать.

Однажды ночью Патринка (ей шёл уже тринадцатый год) проснулась от тихого голоса матери. Стояла поздняя осень, и в шатре было холодно даже под периной. Под рукой у Патринки, свернувшись тёплым ёжиком, сопела младшая сестрёнка. Снаружи, у огня, сидели родители.

«Они приехали, Йошка. Я узнала сегодня на базаре. Они все приехали сюда! На Кубани стоят, один день проехать всего…»

«Кто… стоит?»

«Наши… Бретьяно и другие. Йошка, поедем к ним! Прошу тебя, поедем назад! Сколько можно мучиться, сил больше нет… Мы же цыгане – а посмотри, как мы живём! Ничего нет, счастья нет, жизни нет…»

«И раньше не было, дура!»

«Если бы ты только не оскорбил Бретьяно…»

Мать умолкла на полуслове, не осмелившись закончить. Но тишина наступила такая, что Патринка отчётливо услышала, как трещат в костре головешки.

«Я – оскорбил – Бретьяно?.. – наконец, тихо переспросил отец. – Он убил мою дочь! Мою Терезу! А ты… ты просто…»

«Бретьяно её убил?!» – Никогда прежде мать не повышала голоса на мужа, и Патринка испугалась до мурашек на спине. Но Магда мгновенно опомнилась, умолкла. Минуту спустя снова чуть слышно заговорила:

«Ты сошёл с ума, Йошка. Вот что у тебя в мыслях сидит, оказывается! Вот что ты в голову себе вбил… Так вот я тебе скажу! Я дочь не меньше тебя любила! Но Терезка была безумная! Такая красивая – и совсем сумасшедшая, бедная моя… Она ничего не умела! Не могла ни нагадать, ни выпросить! Я учила её, видит Бог, я старалась, но она… Всё как сквозь неё шло! Как вода, утекало! И цыгане всё это видели! И никому такая невестка не была нужна! Кто бы взял Терезку замуж, если бы не Бретьяно?! Те венгерцы взяли, потому что ничего о ней не знали! А Бретьяно они знали! И уважали его! И он дал им слово!»

«Бретьяно?! При чём тут Бретьяно? – В приглушённом голосе отца зазвенела вдруг такая острая, неутолённая ненависть, что у Патринки снова мороз прошёл по коже. – Терезка была чиста, как мой крест! Все видели её «розу»! Свекровь с её рубашкой плясала! Нам почёт был на свадьбе…»

«Ты всё забыл, Йошка! Суди тебя бог, ты всё забыл! Это Бретьяно помог выдать Терезку замуж! И он, а не мы, виноватым оказался, когда те цыгане поняли, какую им невестку подсунули! Они-то думали – взяли девочку-красавицу, из рода знаменитого! А оказалось что? Пустышка, ничего не умеет, ни куска не может принести! А ведь в том таборе такие цыганки, такие добытчицы! У каждой по вечерам торба – с бочку величиной! А наша дочь рядом с ними?..»

«Это ты всё забыла, сука! Они мучили Терезку! Издевались над ней! Муж её бил, свекровь била, другие невестки в лицо плевали! Она удавилась в конце концов, а из-за кого?!.»

«Из-за себя самой… – глухо сказала мать, пряча лицо в ладонях. – Из-за нас с тобой! Мы были ей родители. Мы не должны были принимать сватов, не должны были брать галби! Бретьяно ни при чём: он всем всегда помогал и тебе тоже хотел помочь. Ты же сам благодарил его тогда – помнишь? Клялся, что Терезка – умница, что всему замужем выучится… Ничему она не научилась! Сумасшедшая была, несчастная, не годная ни на что, спаси бог её душу… Разве можно было её отдавать? Ты меня тогда не послушал, а почему?.. Я же знала, бог свидетель, знала, что добром это не кончится! Я и сейчас с утра до ночи молюсь, чтобы Патринка и Рупишка такими же не оказались! А в ответе за всё Бретьяно оказался! Бретьяно – а не ты! Та семья до сих пор с ним в ссоре! Повсюду рассказывают, что Бретьяно их обманул – а чем он виноват? И ты же, ты же ещё после этого…»

Мать не договорила: отец одним ударом опрокинул её на землю. Вскочил – и дальше бил тоже молча: без брани, без угроз. Молчала и мать, скорчившись на земле и закрывая руками голову. Помертвевшая Патринка вжалась в перину, зажала ладонями уши. Никогда прежде она не видела, чтобы отец избивал мать. Он не бил её, даже когда Магда приносила к палатке пустую торбу и все они ложились спать на голодный желудок… Трясясь от страха, она услышала, как отец отшвырнул жену и молча, не оглядываясь, ушёл в темноту.

Через неделю они вернулись в табор.

Самое удивительное было, что Бретьяно их принял. Он за эти годы стал только богаче, приобрёл ещё больше уважения. Увидев у своей палатки Йошку с едва живой женой и оборванными дочерьми, он сразу всё понял. Цыгане потом бурчали, что этому паршивцу Йошке не пришлось даже прилюдно просить прощения. Бретьяно не упрекнул бывшего друга ни словом – словно не было ни страшной ссоры, ни тяжёлого оскорбления, ни этих пяти лет, прожитых врозь. Казалось, Бретьяно всё забыл. Цыгане, искренне восхищаясь его великодушием, брезгливо посматривали в сторону Йошки:

«Явился, как хвост прижало, тьфу… Где только совесть у цыгана? Другой бы до конца дней своих не осмелился на глаза показаться, а этот!..»

«Хватит, ребята, – останавливал такие разговоры Бретьяно. – Дело прошлое. Мало ли, какие глупости человек делает… Своих бросать нельзя, это не по-цыгански. Гадже так могут, а нам – нельзя!»

Всё, казалось, понемногу начало налаживаться. Но отношения с людьми в таборе прежними уже не стали. Над Йошкой потешались в открытую. Смеялись над его бедностью, над тем, что несколько лет он перебивался нецыганскими заработками, над тем, что на Магде и Патринке не было золотых украшений. Йошка молчал, не смея даже отругиваться. Он понимал: стоит показать зубы – и ему мгновенно припомнят всё. И на заступничество Бретьяно уже нельзя было надеяться.

Однако, вскоре цыгане вынуждены были признать, что и от дурака Йошки может случиться польза. Это произошло, когда мужчины явились на посудную фабрику в Мариуполе и попросили медных листов для работы. На стол перед ошалевшим директором легла серебряная пуговица-груша, оторванная с жилета Бретьяно.

«Мы не жульё, мы залог даём. Давай медь, работать будем! Сам увидишь, господин, какие котлы сделаем, благодарить нас станешь!» – на чудовищном русском языке, вежливо улыбаясь, говорил Бретьяно. И так и не смог понять, почему директор начал сердиться, махать руками, требовать какую-то бумагу, документы – и в конце концов пригрозил вызвать милицию. Слово «милиция» уже знал каждый цыган в таборе. Дожидаться не стали – толпой вылетели из кабинета.

То же самое повторилось через неделю в столовой завода «Красный жестянщик». После – на пивзаводе… Серебро в залог не принималось, железо и медь не выдавались. Русское начальство, словно разом сойдя с ума, требовало какие-то бумаги показать, а какие-то – подписать. И того и другого неграмотные котляры боялись до смерти. Прежде, в Румынии и Венгрии, от них никогда не требовалось ни бумаг, ни подписей! Всё решали серебряные пуговицы, золотые перстни и солидный вид.

Вечером, собравшись на сходку, мужчины подавленно молчали. Ничего не мог сказать даже Бретьяно. И впервые тишину сходки нарушил негромкий голос Йошки:

– Ромале[36], я пойду к тому начальнику завтра. Я договорюсь. Дадут медь и работу дадут. Но только если…

Закончить ему не дали, закричав и захохотав все разом:

– Ты?! Да посмотрите вы на него! Ты – к начальникам? Со своей рябой рожей? В своей рванине?! Уважаемые, богатые люди ничего не смогли, а ты?! Да иди, иди, дурак, ветерок тебе в спину, иди! Может, начальники, на тебя глядя, посмеются да на твою бедность сбросятся по грошу! Ещё и жену с собой прихвати – извините, ромале…

Цыгане гоготали – но Йошка действительно взял с собой Магду: оборванную, высохшую, надсадно кашляющую, – и Патринку, одетую чуть ли не в мешковину. И сам пошёл в полуистлевшей рубахе и рваном пиджаке внакидку, в просящих каши сапогах, в старой засаленной шляпе. И – вернулся к вечеру со счастливой улыбкой, с бумагой, по которой цыганскому табору можно было получить на заводском складе пять пудов муки, десять фунтов сахару, масла, мяса, молока… А за Йошкой громыхала телега, нагруженная медными листами для работы.

Цыгане не знали, что и думать.

– Что ты в залог за медь оставил? – допытывались они. Йошка усмехался:

– Ничего не оставлял. Договор подписал. Что мы, медная артель, обязуемся котлы изготовить и в срок сдать…

– Ты – бумагу – подписал?! – На Йошку со всех сторон смотрели круглые от ужаса глаза. – Вот дурак, да тебя же заберут за это! Заарестуют! Расстреляют! Бретьяно! Что делать-то будем, бре?!

– Работать, – спокойно сказал Бретьяно. И его сдержанная, мягкая улыбка, как всегда, решила всё.

Конечно, посуду цыгане сделали и вовремя сдали. Конечно, получили деньги за работу. Конечно, таборные вынуждены были, скрипя зубами, признать, что и от дурня Йошки может быть, оказывается, прок. Но, когда Йошка, воодушевлённый успехом, предложил на сходке организовать артель, завести печать и работать дальше, как принято у гаджен, его снова подняли на смех:

– Да иди ты!.. Что выдумал! В газетах своих дурных нахватался?! С бумажками возиться?! Печать?! Цыганам?! Себе на лоб поставишь ту печать, чтоб издаля видать было! Чтоб сиял на весь свет, как брильянт господень! Пропади ты! Что мы – гадже, бумажками махать?!

На другое утро табор чуть свет снялся с места и покинул Мариуполь.

В дальнейшем к Йошке сквозь зубы обращались, когда надо было прочесть очередную бумагу, подписать договор или расписаться в зарплатной ведомости за весь табор. Он молча исполнял просьбы цыган. Работал вместе со всеми. Не огрызался на насмешки. Говорил всё реже и реже. Мать угасала. Патринка мучилась изо дня в день, стараясь хоть немного стать похожей на подруг, – и получала в ответ только град насмешек и обидных прозвищ. Именно тогда она стала Дырзой, и избавиться от этой клички можно было только после смерти.

За эти годы старшие сыновья Бретьяно уже переженились. За одним из них, красавцем Ишваном, оказалась замужем Анелка, и Патринка ничуть этому не удивилась. При отце оставался лишь младший, Стэво. Разумеется, о том, чтобы поженить детей, как решили когда-то, Бретьяно и Йошка уже не заговаривали. Никому из цыган и в голову не приходило, что этот разговор может быть снова поднят. Но однажды ночью Патринка проснулась от тихого голоса рядом с палаткой. Говорил отец – срывающимся, злым шёпотом:

«Ты своё обещание забыл, Бретьяно? Разве цыгане его не слышали?! Я к тебе в семью не набиваюсь! Но слово ты мне давал! И люди это знают! Моя дочь хуже других, что ли?»

«Не хуже. – Голос Бретьяно был, как обычно, ровным, мягким, спокойным. – Никогда в жизни я такого не говорил и не скажу. Твоя Патринка хорошая девочка, честная. Ты ей можешь неплохого мужа найти. Но своему сыну я ровню возьму. Чтобы люди над ним и над нами не смеялись. Прости меня, морэ. Я не думал, что ты меня заставишь это сказать. Думал – сам понимаешь всё. Зачем моему Стэво жена, которая ни гроша ему не принесёт? За что я должен золотом платить?.. Я тебе отказываю не из-за того, что когда-то между нами случилось. Это всё прошло, я и вспоминать не хочу. Но за счастье своих сыновей я отвечаю. Мой Стэво с твоей Патринкой хорошо жить не будет. А раз так – зачем детям жизнь портить?»

«Я… – Голос отца отяжелел от гнева и горечи. – Я… суд соберу, Бретьяно! Пусть цыгане решают, если ты своим словам не хозяин!»

«Как знаешь,» – сдержанно сказал тот – и пошёл прочь от шатра. Приподнявшись на локте, Патринка слышала хриплое, сорванное дыхание отца. Затем он бросил вслед Бретьяно придушенное проклятье, шагнул в потёмки – и исчез.

Патринка знала: никакой сходки отец не соберёт. Потому что говорить было не о чем. Потому что Бретьяно был прав: все обещания пошли прахом пять лет назад из-за хмельной ссоры. И цыгане слишком уважали Бретьяно и его семью, чтобы ссориться с ними из-за голодранца Йошки и его никчёмной дочери. Видимо, успокоившись и придя в себя, Йошка тоже понял это, потому что больше разговоров о том давнем обещании у них с Бретьяно не было. И Патринка знала, что замужем за Стэво ей не бывать.

Хуже всего было то, что каждый раз при виде Стэво у неё сжималось сердце. Он не мог этого заметить, потому что всегда смотрел на Патринку как на пустое место. Но ей мучительно нравился этот высокий, стройный парень с весёлыми и спокойными, как у Бретьяно, глазами, с буйнокудрявыми волосами, падающими на плечи из-под лихо заломленной шляпы, с широкой, обаятельной отцовской улыбкой. Ей нравилось смотреть, как Стэво работает вместе с отцом и дядьями, как напрягаются его мускулы под рубахой, каким внимательным и напряжённым делается его лицо, когда он небольшим молоточком выравнивает края нового котла. Патринка понимала: этот парень никогда даже не взглянет в её сторону. Но те минуты, когда Стэво, увлечённый работой, подолгу не замечал её взгляда, были дороги ей. Она вспоминала о них иногда – и делалось легче на душе.

Патринка полжизни отдала бы за то, чтобы стать лучшей гадалкой табора. Чтобы, как Анелка, приносить к палаткам раздутую торбу и кур, связанных за лапы, чтобы вылечить мать, купить отцу новый инструмент, пиджак и шляпу, продать их старую клячу и взять вместо неё пару молодых гнедок, купить самовар, зеркало и новую перину, купить двадцать метров атласа и сшить юбку в цветах… Но гадала Патринка плохо, врать не умела совсем, добывала мало и редко.

«Сама с голоду сдохнешь и мать с отцом уморишь…» – вздыхала Анелка, украдкой подсовывая подруге в торбу куски. Было нестерпимо стыдно их брать – но ничего другого не оставалось.

Но сейчас, в тёплый и душный весенний вечер на окраине Москвы, Патринка не думала об этом. Сидя в обнимку с пустым ведром на берегу реки, она смотрела на потемневшую от нависших над ней туч водную гладь, слушала, как плещутся в осоке утки, чуть вздрагивала от приближающихся грозовых раскатов. И её музыка пела в ней, расширяясь, вырастая, как туча, во всё небо, наполняя её весёлыми и грозными раскатами. Тот гаджо в Ростове, Фёдор, рассказывал ей, что музыку можно записать так же, как пишутся книги – значками. И тогда звуки, распирающие голову, смогли бы выйти наружу, и их можно было бы сыграть раз, другой, третий, сколько угодно…

«Почему я не могу этого? – грустно думала Патринка, глядя на то, как мелкая дождевая рябь затягивает реку. – Почему? Почему?»

Река молчала. У дождевых капель не было ответа.

Глава 4

Дела московские

… – Да-да-да, вот чтоб мне с места не стронуться! Целый кирпич золота! Его, представляешь, в «петуховском» подвале нашли, когда весной залило, и вместе с другим хламом наверх выбросили! А он тяжёлый-претяжёлый! И бабка Охлопкина его пристроила дверь на кухню подпирать! Лет пять, наверное, там у всех под ногами валялся! А год назад на него Любаня уронила чугунную сковороду – и поцарапала! А царапина-то блестит-сияет! Они с тёткой Феней его схватили и давай купоросом тереть! Оказалось – золотой слиток!

– Зажилили слиточек-то? – деловито уточнил Матвей, щурясь от бьющего в лицо солнца.

– Да ка-а-ак же! – беспечно махнула рукой Машка. – Дядя Максим увидал, вызвал милиционеров, в Гознак увезли! Двадцать пять кило золота чистого оказалось!

– Берешешь, Марья!

– Да вот честное комсомольское! Вечером домой придём – сам спроси у Охлопкиной! Она же до сих пор, как про это вспомнит – рыдать и материться начинает! Шутка ли – дверь золотым кирпичом столько лет подпирать и не догадаться! Да к тому ж, это не только у нас! Сейчас же стройки, и повсюду такое всякое находят! В Спасоглинищевском дом ломали – банку с царскими червонцами нашли! На Таганке церковь взорвали – в подвалах золотая утварь и иконы штабелями сложены! Иконы сожгли, а добро церковное – всё в Комиссию при Историческом музее сдали. Это же, Мотька, тебе Москва! Здесь чего только нету! Кстати, знаешь, что под нашей школой подворье Малюты Скуратова было?

– Это… который при Ваньке Грозном?..

– Он, он! Палач старорежимный и убийца! Ты «Князя Серебряного» читал? Нет?! И чему тебя только в твоей колонии учили… У Светки возьми книжку, начнёшь – оторваться не сможешь, клянусь! Ну так вот, прямо здесь у нас, под самой школой, Малютины подвалы пыточные были! И там до сих пор по ночам кто-то ходит и стонет! А про «колодцы» на Швивой Горке слыхал? Там, Мотька, покойников нашли в скрюченном виде и в цепях ржавых! И не в гробах, а в норах, с одной стороны заткнутых, как бутылки! При каком-то гадском царе заживо похоронили!

Машка и Матвей вдвоём шагали по Малому Калитниковскому переулку. Уже отцвели и вишни, и яблони, – но сирень, которая как с ума сошла этой жаркой весной, выплёскивала через деревянные заборы пену голубых, белых, розовых, тяжко-фиолетовых гроздей, наполняя воздух упоённо-сладким ароматом. Над ними звенящим роем вились насекомые. Через прозрачно-синее, без единого облака, небо с писком скользили стрижи. Со стороны набережной ветерок доносил обрывки музыки и сердитые гудки: там пробирался вниз по забитой купальщиками реке маленький пароходик.

Матвей встретил Машку у школы сразу после уроков. Накануне они условились вместе пойти на репетицию циркового кружка: Машке не терпелось показать «брату» свои достижения. Вместе они дошли до Ямского Поля, и после Матвей два часа сидел в пустом зале циркового училища и смотрел, как полтора десятка парней и девушек сначала разминаются, делая гимнастику, а потом «работают» пирамиду. Машка, лёгкая и тоненькая, взлетала на самый верх по плечам здоровенных «нижних» и «средних» – и там, раскинув руки с зажатыми в ладонях красными лоскутами, истошно вопила:

– Привет от рабочего класса Москвы мировому пролетариату!

Затем шли тренировки на кольцах, на трапециях, на канате. Матвей завороженно наблюдал, как «сестра» летает между этими кольцами и верёвками, словно вовсе не держась за них, мелькая чёрным трико, похожая на смелую маленькую мушку, уворачивающуюся от мухобойки. Следя за её полётом, Матвей не сразу заметил, что к нему подсел крохотный старичок в чесучовом пиджаке.

– Рад вас приветствовать, молодой человек. Это вы – брат Маши Бауловой?

– Он самый, здравствуйте, – неловко отозвался Матвей, приподнимаясь.

– Сидите-сиди-и-ите… А я – её преподаватель, Зиновий Шмулевич Лупак. Видите, что вытворяет ваша сестрица? Это ведь большая редкость в нашем деле – такое бесстрашие! Ни высоты, ни публики не боится! И такая гибкость, лёгкость тела великолепная! Глядите, глядите, как летит! Да, Мария рождена для цирка… Может быть, вы сумеете воздействовать на её родителей?

– Ничего не выйдет, Зиновий Шмулевич, – заявил Матвей. – Тётя Ни… Мать наша – кремень! Если что постановила – так тому и быть!

– О да, я имел удовольствие быть представленным… – Лупак тяжело вздохнул. – Год назад я приходил к вам домой. Надеялся уговорить Нину Яковлевну отпустить дочь в цирковое училище. Ничего не вышло, хотя я старался быть очень убедительным! Нина Яковлевна почему-то твёрдо уверилась, что Мария свернёт себе шею…

– Свернёт непременно! – уверенно подтвердил Матвей. – Вы же её видите! Если есть куда залезть – наша Маша там поперёд всех окажется!

– Ну так почему бы не посвятить себя искусству? – грустно спросил Лупак. – Если падения всё равно неизбежны – а они ведь неизбежны, вы же сами видите, молодой человек! – так надо их хотя бы свести к минимуму! Здесь её научат и правильно работать, и правильно падать, и правильно восстанавливаться, если, не приведи бог… А без цирковой выучки Мария, насколько я её знаю, действительно может… так сказать… Вы знаете, что она прошлым летом на монастырскую башню лазила?

– ?!.

– Так она даже вам этого не рассказала?! Смотрите же, не выдавайте меня… Я живу, видите ли, в Ленинской слободе, возле Симонова монастыря… бывшего. Его взорвали три года назад, там сейчас Дворец культуры от завода ЗИС строится. А стену с тремя башнями оставили для потомков, как памятник искусства. Ну так вот, возвращаюсь домой из училища, поднимаюсь по лестнице, – а меня встречает на лестничной площадке милиционер! «Ваша дочь Марья Зиновьевна Лупак арестована и находится в отделении милиции!» Слава богу, что у меня только одна дочь, ей уже сорок пять лет, она живёт в Могилёве и арестовать её можно только за оскорбление сковородой пьяного соседа-пролетария! Так что я быстро понял, кто это придумал! И пошёл в отделение, и нашёл там вашу сестрицу! И ведь какая хитрюга, как мгновенно сообразила! И то, что я живу неподалёку, и что я её никогда не выдам… То есть мне в качестве её папаши пришлось подписаться под строками протокола: «Была снята сотрудниками милиции с башни Старо-Симоновского монастыря»!

– Не догадалась, стало быть, милиция? – сквозь смех уточнил Матвей.

– Вот вам весело, молодой человек, а мне, между прочим, было вовсе не до смеха! Там высота – сорок метров! Никакой страховки! Под ногами – старые кирпичи, которые на честном слове держатся… Я ужасно боялся, что эта история дойдёт до родителей Маши и… Короче, я подписал все бумаги, обещал принять самые строгие меры, выпороть нещадно, – и увёл вашу сестру из отделения. И спрашивается – неужели это было безопасней, чем здесь, у нас, под присмотром педагогов, с лонжой, с сеткой, с поддержкой товарищей?..

Матвей был вынужден согласиться и с тем, что Машка непременно найдёт, где себе свернуть шею, и с тем, что в цирке оно, конечно, будет поспокойней.

– Так поговорите же с Ниной Яковлевной ещё раз, молодой человек! – обрадовался Зиновий Шмулевич. – Между прочим, в цирке на Цветном работают ваши цыгане, целое семейство, и можно будет после Марию пристроить… Попробуйте, сделайте одолжение! Ваша сестра может стать великой артисткой! Если бы только удалось убедить вашу матушку!

В последнее Матвей не верил ни на грош, но с серьёзной физиономией пообещал предпринять ещё одну попытку.

Репетиция закончилась в пять часов. Машка выскочила из душевой весёлая, размахивая скрученным полотенцем как флагом. На её коричневых плечах блестели капельки воды, короткие курчавые волосы стояли дыбом.

– Ох, хорошо как! Ну что, не скучал? Всё увидел? Айда купаться, пока гроза не началась!

– На Москву-реку?

– Не, там народу – не пропихнуться! И Светка ругается, когда я туда хожу. Говорит – пароходу под винт угодишь, дура! Нет, я одно место знаю в Калитниках, – там ни одна собака не увидит! И лини там такие под корягами ходят, что в сковородку не помещаются! В Главрыбе такого точно не купишь! Сам туда всё лето с удочкой бегать будешь, да-да!

И вот сейчас они шагали вниз по безлюдному Калитниковскому переулку, мимо низеньких, скрытых в пыльной зелени деревянных домиков. Запах сирени был густ, как кисель, и в воздухе, дрожащем от жары, нестерпимо парило.

– Душно – сил нет! – Матвей озабоченно поглядывал на фиолетовую тучу, обложившую небо за башнями Покровского монастыря. – Не успеем до грозы-то, Марья! Идти долго ещё? Там ведь кладбище впереди!

– Вот на кладбище и идём! – расхохоталась Машка. – Или покойников боишься?

– Чего их бояться? Лежат, молчат и не шевелятся… Пошли!

Под высокими старыми деревьями старообрядческого кладбища духота отступала. Солнечные зайчики, с трудом пробиваясь сквозь густую листву вековых деревьев, прыгали по растрескавшимся надгробьям, по строгим крестам, по замшелым плитам с едва различимой старославянской вязью на них. На кладбище не было ни души: лишь кузнечики самозабвенно стрекотали в высокой траве между могилами да свистели на разные голоса птицы. Пахло сиренью, мятой, донником. Чуть заметно потягивало гниловатой сыростью из оврага. Казалось, и не было в двух шагах огромного, шумного города с автомобилями, стройками, толпами людей на улицах. Вдалеке поблёскивали на солнце кресты Скорбященской церкви.

– Куда теперь? – оглядываясь, спросил Матвей. Машка, не ответив, нырнула в заросли сирени, и парень поспешно зашагал, продираясь сквозь кусты, вслед за её красным платьем.

Внизу, в заросшем иван-чаем и таволгой овраге, чуть поблёскивало зелёное зеркало пруда. Машка кубарем скатилась к самой воде.

– Знаешь, как тут хорошо? Никого никогда не бывает! Только козы из слободы иногда на том берегу, на обрывчике пасутся! Кстати, там и удить лучше, а купаться – вот тут! И вода всегда тёплая-тёплая, а на самом дне ключ бьёт! А что ты встал? Давай, раздевайся, залезай!

– Сначала ты, – хрипло сказал Матвей, присаживаясь на траву и стараясь не смотреть на то, как «сестра» ловко стягивает через голову платье. – А я после…

– Ну и дурак! – Машка влетела в воду не оглядываясь, вонзившись в просвеченную зелень тонкой стрелой. Вскоре её встрёпанная голова мелькала уже на середине пруда. Матвей изо всех сил смотрел в сторону, чувствуя, как прилипает к спине взмокшая рубаха, как полоумные мурашки скачут по хребту, как сжимает горло… Мать честная, билось в голове, мать честная… Кто же мог знать?.. Кто мог знать, во что превратится, какой вырастет эта вечно взъерошенная пигалица с чёрными бусинами глаз, которая когда-то бесстрашно дралась вместе с ним против стенки таганских фабричных?.. Как теперь жить рядом с ней, как смотреть на неё? Как быть её братом, раздери её на части?!. Всего неделю назад, когда Матвей вошёл в знакомый двор на Солянке и увидел стоящую с задранными головами толпу пацанов, а наверху, в качающихся тонких ветвях, – что-то гибкое, лёгкое, распластавшееся среди сучков на опасной высоте, ему и в голову не пришло… Он не узнал «сестру», даже когда она спрыгнула на землю с белой кошкой на плече – встрёпанная, с расцарапанной щекой, тяжело дышащая… И лишь когда услышал голос – звонкий, весёлый и дерзкий, когда блеснули длинные чёрные глаза, когда сверкнули зубы, – только тогда он узнал малявку-Машку. И сердце ухнуло в печёнки. И со всей очевидностью Матвей понял: не надо было возвращаться в Москву, не стоило шевелить то, что осталось за спиной… И что теперь ему делать, если Машке – шестнадцать и она до сих пор считает, что с девятнадцатилетним «братом» можно полоскаться в пруду в одном исподнем?!

– Мотька! Ты там что – в землю врос? Иди сюда-а! – жизнерадостно вопила Машка, бултыхаясь на середине пруда и поднимая столбы радужных брызг. Но Матвей сидел неподвижно, упрямо глядя в траву у себя под ногами. И не пошёл в воду даже тогда, когда Машка выскочила на берег и заскакала по траве, ходя колесом и выделывая кульбиты.

– Мотька! Иди! Купаться! Жара же! Дурак! Стоило! Сюда! Тащиться!

– Не хочу, – глухо сказал он. Машка остановилась. Растерянно, внимательно взглянула на него. Взъерошив обеими руками мокрые волосы, пожала плечами.

– Ну… пошли тогда домой. Ты голодный, наверное? Потому и злой такой?

Матвей не ответил.

– Миленький, погада-аю? – вдруг вкрадчиво пропел кто-то у него за спиной. Матвей дёрнулся, как от ожога, резко повернулся – и молодая цыганка в сползшем на затылок синем платке испуганно попятилась от него. Из-за её плеча выглядывала другая – простоволосая, совсем девчонка с рассыпанными по плечам кудрями. Матвей с минуту молча смотрел на них, не понимая, откуда они взялись. Казалось, обе цыганки беззвучно соткались из душного предгрозового воздуха.

– Вам чего? – наконец, мрачно спросил он, уже зная, что сейчас последует. И не ошибся.

– Ту романо щяво? Каско сан[37]?

– Мэ ракло[38]! Отвяжитесь! Ловэ нанэ[39]!

– Мотька, Мотька! С кем ты говоришь? – Машка прискакала, как коза, на бегу оправляя липнущую к мокрым ногам юбку, заулыбалась, – Авен бахтале, щеяле! Тумэ кэлдэрарицы[40], да?

Цыганки удивились, затеребили Машку. По по их юбкам – широким, с пышными оборками, по тому, как был повязан платок старшей, по её косам со вплетёнными в них золотыми монетами Маша сразу поняла, что это – котлярки. На их языке она могла немного говорить, выучившись ему когда-то от своей бабки Илоны, и котлярки, поняв, что встретили «свою», страшно обрадовались:

– Так вы из машороней? Знаем, как же! А мы табором стоим тут, за заставой! Месяц уже! Приходи в гости! Мы тебя сразу замуж выдадим!

– Больно нужно! – заливалась хохотом Маша. – Ещё не хватало – замуж! Я в цирк работать пойду, а в таборе вашем что мне делать?

– Тоже мне, цыганское дело – цирк… – поджала губы старшая, с неодобрением покосившись на стриженые, мокрые, стоящие дыбом Машкины кудри и её короткое, липнущее к коленям платьице. – Будешь до старости без юбки на верёвке болтаться, миленькая моя? Род свой позорить?

– А ты до старости будешь в трёх юбках и пяти фартуках по базарам болтаться! – ни капли не обидевшись, фыркнула Машка. – Ну, кому что больше нравится! Вы приходите лучше в наш театр, у меня там мама работает!

– Выдумала, миленькая, – театр! – рассмеялась цыганка. – Кто нас туда впустит-то?

– Вас – впустят! – горячо заверила Машка. – У цыган теперь свой театр есть – слышали? Вас могут и артистками принять! Петь-плясать умеете?

– Мы этим на хлеб не зарабатываем! – гордо заявила цыганка. И резко обернулась к подруге, которая давно уже робко дёргала её за рукав. – Дырза, да сой туке трубул, бибахтали[41]?!

– А что за театр у вас? – тихим, почти испуганным голосом спросила младшая. На вид она казалась ровесницей Машки. Её карие, с бархатным блеском глаза смотрели серьёзно и почти печально. – У вас бывает… музыка?

– Девлале-е… Далась ей в пасть опять та музыка! – закатила глаза старшая.

– Конечно! Что это за театр без музыки? – рассмеялась Машка. – И на гитарах играют, и на скрипке – заслушаешься! Ты приходи – и сама услышишь! Гнездниковский переулок, на Горьковской, всякий покажет! Завтра утром – репетиция, тебя пропустят! Скажи, что к Нине Бауловой, это моя мама, я предупрежу…

– Этого нам не хватало! – резко, почти грубо прервала её старшая. Схватив ойкнувшую подругу за руку выше локтя, рывком заставила её подняться с травы. – Идём, дура! Распахнула рот, обрадовалась… Совсем с ума сошла, и тут ей музыка под хвост воткнулась… А ты отстань от неё, родненькая, отстань! – зло набросилась она вдруг на растерявшуюся Машку. – Скачи своей дорогой, какая из тебя цыганка?! Ноги голые, башка стриженая – тьфу! Цыга-анка, тоже мне! Всё врёшь! С парнем купаться раздетая таскаешься, без стыда, без совести!

– Ты с ума сошла?! – вспыхнула Машка, сжимая кулаки. – С каким парнем?! Мотька – брат мне!

– Бра-а-ат?! Кому подурнее ври! Брат! Слепой увидит, какими он на тебя глазами смотрит, брат этот! Постыдилась бы, ненаглядная! Дырза, а ты что выпялилась?! Идём отсюда, несчастная! Я тебе покажу «музыку»! Как вот дам кулаком сейчас!..

Возмущённая Машка попыталась было сказать что-то ещё, но цыганка яростно замахнулась на неё, схватила упирающуюся подружку за руку и поволокла её прочь. Маша и Матвей остались одни.

– Вот полоумная-то… – пожала плечами Машка. – На пустом месте разошлась! А что я ей плохого сказала?.. Мотька, ты чего? Что ты там увидал в воде? Рыба, что ли, плеснула?

Матвей молча, не поворачиваясь, смотрел на потемневшую гладь пруда.

– Мотька… – озадаченно позвала Машка снова, гадая, какая муха укусила «брата».

– Что «Мотька»? Видишь – гроза идёт? Пора домой!

На Покровке им пришлось пробираться через завалы битого кирпича, груды досок и горы песка: там сносили старый дом и рядом строили новый. Пол-улицы было перегорожено гружёными подводами, возле которых стояли сумрачные чёрные мужики. Один из них, улыбаясь и взмахнув рукой, окликнул их:

– Эй, чяворалэ!

– Тьфу, пропасть – опять ваши! – выругался Матвей. – Марья, идём отсюда!

– Чаёри, эй! Ту смолякоскири сан[42]?

Машка сразу остановилась как вкопанная. Цыган лет тридцати трёх – взъерошенный, в сбитой на затылок кепке, в перепачканной грязью и кирпичной пылью, когда-то синей рубахе смотрел на неё в упор большими, чуть раскосыми глазами с голубым блеском белка, улыбался. И не узнать этих глаз было нельзя. По ним цыгане из рода Ильи Смоляко узнали бы друг друга даже на том свете.

– А вот это – точно наши! – радостно возвестила Машка. И – запрыгала, как коза, между кучами кирпича и щебня, пробираясь к телегам. Матвей, проклиная всё на свете, пошёл следом. Было очевидно, что быстро увести отсюда «сестру» не удастся.

– Ой, дядя Семён, яв бахтало-о-о! – завизжала Машка, бросаясь позвавшему её цыгану на шею. – И дядя Ваня! И Петро! И Егорыч! Ой, все ваши, что ли, здесь? Да как же, откуда же, почему же?! А мама говорила – вы все в колхоз записались осенью!

– Осенью записались, весной – выписались, чаёри! – хохотнул Семён, держа Машку за плечи и оглядывая её с ног до головы. – Перезимовали, посевной дождались, коней да телеги ночью вывели – и только нас и видали! Сутки гнали лошадей, остановиться боялись! До самого Смоленска палаток не раскидывали – так бежали! Приехали в Москву, на стройку нанялись…

– Где стоите?

– На второй версте, за Покровской. Неделю уже.

– Неделю?! А отчего же в гости не приходите?! – возмутилась Машка. – Приходите, ромалэ, мама рада будет! Приходите со всеми! В кои-то веки до Москвы докочевали – и к родне не зашли?! Как не стыдно только, дядя Семён!

– Придём, чаёри, придём… Как здесь вы все? Как мать? С Живодёрки наши как?

Прошло пять минут. Десять. Двадцать. Семён и Машка с упоением перебирали общую родню. Матвей курил поодаль, постепенно теряя терпение. Он заметил, что возле Семёна трётся невысокий, встрёпанный цыган с заискивающе-растерянным выражением лица. Матвей видел, как тот порывается что-то вставить в разговор или же о чём-то спросить, но Семён отмахивался от него, как от мухи:

– Да пожди ты, Лёшка… Чаёри, а Гришка Банго из Петровского дочку за кого выдал? За Дятла или за Кутёнка? А то мне говорили, что она вовсе с каким-то сэрвом убежала…

Родственная дискуссия была весьма неделикатно прервана здоровенным русским мужиком в перемазанных глиной сапогах и вспотевшей на спине, вылинявшей добела тельняшке.

– Семён, мать твою растак! До ночи языками чесать будете? Твои цыгане работать будут, или нет?! Ты мне эти кучи обещал к вечеру подчистую вывезти!

– А ещё и не вечер, золотой мой, – невозмутимо ответил Семён, взглянув на просвечивающее между тучами солнце. – И что ты привязался, Емельяныч, как слепень? Вывезем сейчас всё, куда денемся! Видишь – племянницу встретил, разговариваем…Ты мне лучше скажи – что там с нашими бумагами-то? Неделю назад обещал дать, а сам?.. Цыганам сейчас без бумажек нельзя, сам знаешь! Заберут весь табор в одночасье – один будешь камень возить!

– Да когда же тут, Семён?! – рассердился Емельяныч. – Работа стоит – а я вам бумаги делать стану? Да оформим, не беспокойся, к концу недели в контору зайду…

– До конца недели нас заарестуют всех! Дня нету, чтобы милиция на улице не привязалась!

– Да вас тут уже вся милиция знает, как облупленных! Примелькались, дьяволы! Будете вы, цыганские морды, работать, или нет?! – окончательно рассвирепел Емельяныч. – Токари по хлебу, ети вас налево…

– Ступай, Машка, не то нас тут сейчас начальник с сапогами сожрёт! – усмехнулся Семён. – Нашим всем кланяйся! Скажи – как ослобонимся, будем в гости!

– Поцелуй деда, бабушку! – закричала Машка – но вопль её потонул в ударе грома, рассыпавшегося над Покровкой. Засмеявшись, девчонка помахала цыганам – и помчалась, прыгая через кучи камня и ямы, к Матвею.

– Ну что ты за человек, Семён?! – отчаянно выругался Лёшка, когда красное платье Сенькиной племянницы мелькало уже на другой стороне улицы. – Не дал с девчонкой потолковать!

– О чём тебе с ней толковать? – слегка удивился Семён. – Смолякскирэ ведь тебе ни с какой стороны не родня…

– Да как же? Она же из московских? Из артистов? Про театр вон чего-то там чирикала… Я спросить хотел… А ты… тьфу! И рта открыть не дал!

– Спросить? Про театр? Ты?! – не поверил своим ушам Семён. – Да на что он тебе сдался, тот театр? Морэ, да ты пьян, что ли, опять? Тьфу, и где берёшь только с самого утра?!.

Лёшка не ответил. Словно спохватившись, что сказал слишком много, он поспешно отвернулся и смущённо забормотав о том, что работа сама не сделается и пора бы начинать, зашагал к лошадям.

Семён догнал его уже у телеги. Незаметно потянул носом. Вином от друга, однако, не пахло.

– Да ладно тебе, морэ… Что ты, в самом деле? Коли тебе тот театр в башку влез, так тебе бы не с Машкой, а с матерью её потолковать! Нинка – сестра мне двоюродная. Артистка самая распроизвестная на всю Москву. В том театре и выступает. Хочешь – сходим к ней.

– А когда пойдём-то, морэ? – обрадовался Лёшка.

– Как только Емельяныч бумаги выправит, – решительно пообещал, скрывая изумление, Семён. Он не мог взять в толк, зачем другу понадобился этот театр, но чувствовал, что спрашивать об этом не нужно. По крайней мере, сейчас. Другие цыгане уже начали грузить на подводы битый кирпич, и Семён торопливо зашагал к ним, на ходу договаривая, – Без бумаг-то сейчас по Москве болтаться – сам понимаешь, морэ… Получим лыла [43]– ходи где хочешь, как царь!

– Лыла-а… – уныло протянул Лёшка, плетясь следом и ероша ладонью курчавые, засыпанный кирпичной пылью волосы. – Где они, те лыла… Кай ёнэ, кай ёнэ – мирэ лыла сумнакунэ[44]…

Неожиданно Лёшка замер. Усмехнулся: весело, недоверчиво. Подумал с минуту, беззвучно шевеля губами… и вдруг завопил:

– Лоло! Шу-у-ун, морэ, шун[45]! У меня песня вышла!

Когда Анелка и Патринка вышли за заставу, туча, отгрохотав, уже уползла за Москву и в очистившемся, голубом, как тонкий фарфор, небе воздвиглась многоцветная радуга. Патринка, стоя по колено в залитой водой дорожной колее, зачарованно смотрела на неё.

– Девла-девла… Красота!

– Да закрой ты свой рот дурацкий! – рявкнула вдруг Анелка. – В кого ты такой дурой уродилась, в кого-о-о?!

– Да что я такого… – растерянно начала было Патринка. Но Анелка, не дав подружке договорить, схватила её за руку и почти силой принудила сесть на поросшую мятликом кочку.

– Сядь! И слушай, пока я тебя не убила!

Патринка, понимая, что сейчас лучше не спорить, покорно уселась.

Некоторое время Анелка сидела молча, свирепо водя по сторонам глазами. Зачем-то сорвав травинку, с минуту остервенело жевала её. Затем с силой выплюнула зелёную жвачку, сбив с макушки клевера ни в чём не повинного шмеля. Повернулась к испуганной Патринке. Тихим от ярости голосом сказала:

– Слушай, Дырза… Мне ведь скоро надоест! Я сперва думала – подрастёшь ты, дурь пройдёт! А ты? А у тебя?! Чем старше, тем дурнее делаешься! Да ты правда сумасшедшая, что ль? Как отец твой?! Которого даже бабы отвернуться не просят, когда мимо идут[46]?!

Жар бросился Патринке в лицо. Подруга была права, сто раз права – но никогда ещё Патринке так не хотелось по-настоящему, до крови ударить её.

Но Анелка недаром была хорошей гадалкой. Взглянув в застывшее лицо Дырзы, она шумно вздохнула, помотала головой. Негромко проворчала:

– Да ладно, надулась… Не сердись. Что мне тебя обижать, когда ты и так Богом обиженная? Дырза, ну не сопи ты, дура… Я же о тебе думаю! Я как лучше для тебя хочу! Ты мне как сестрёнка раньше была! Все девки над тобой смеются, я одна, как курица последняя, ещё жду чего-то… Ну подумай ты сама! Подумай хоть чуть-чуть, ты же цыганка всё-таки! Что у тебя в голове – картошка варёная? Так ведь не была же ты дурой, я ж помню, какая ты маленькая была! Вперёд всех игры придумывала, да ещё какие! Ну что с тобой случилось? Ну пускай ума нет – но глаза-то ведь есть? Посмотри на своего отца! Только и умеет, что ругаться со всеми, а ведь не дурак! Буквы его испортили, вот что! Разве цыганское это дело – грамота? Мой отец ничего не знает, а заработать всегда мог! Другие цыгане – тоже! Что это за цыган, если от него вся польза – вывеску в городе прочесть?! Неужто ты в него уродилась? Мать ваша больная, помрёт с часу на час, – так хоть ты бы добывала! И не совестно тебе?! До каких пор я тебе буду в торбу куски подкладывать?!

– Я тебя никогда не просила… – пробормотала Патринка.

– Знаю! Не просила! Да мне ведь жалко тебя, дура ты несчастная! Мать твою жалко! Рупишку, малявку! Кто их накормит, кто им даст? Ты?! Да у тебя в голове только музыка дурацкая, никому не нужная! Девлале, да ты мне хоть скажи: ты в самом деле, что ли, рехнутая?

– Наверное, – тихо сказала Патринка. – Наверное.

В горле стоял кислый комок. Но даже сейчас она думала не об Анелке и не об её словах – таких обидных и таких справедливых. Перед глазами стояло мокрое, смеющееся, ясное личико этой цыганской девчонки из подворотни – её ровесницы… Её короткие, как у парня, волосы, мокрые, вьющиеся… Её облепившее колени красное платье… Она говорила о театре, где выступают цыгане, и от горестной зависти у Патринки саднило сердце. О, если бы она, Патринка-Дырза, родилась не в котлярском таборе! Если бы она была городской, такой, как эта Машка… Если бы она могла в самом деле пойти в театр – и остаться там навсегда! Там, где каждый день играет музыка, там, где над тобой никто не смеётся, не издевается над тем, что звуки разрывают тебе голову, просясь наружу… Там, где за музыку могут заплатить. Пусть копейки, пусть сотую часть от того, что каждый день приносят в табор Анелка и другие гадалки… Ей, Патринке, многого и не нужно! Просто чтобы был кусок хлеба и глоток воды. Просто чтобы не умереть с голоду. Ей не нужны были бы ни золотые украшения, ни шёлковые юбки, ни самовар… Ничего. Только бы каждый день рядом звучала музыка.

Анелка, наконец, поняла, что подруга не слушает её. Вздохнув, отвернулась, щелчком сбила кузнечика с дырчатого, ржавого по краям листа конского щавеля. Устало сказала:

– Поднимайся, дура. Ничему тебя не научишь… Идём.

Едва нырнув в свой шатёр, Патринка сразу же поняла: что-то стряслось. Из-за рваного полога доносились глухие, сдавленные, перемежаемые мучительным кашлем рыдания.

– Мама! – Патринка кинулась под полог, чуть не сорвав его с верёвки. – Что ты? Больно?.. Водички дать?

– Уйди… Уйди! Я сейчас… – Мать лежала ничком, уткнувшись растрёпанной головой в смятую подушку. Её костлявые, как у старухи, плечи тряслись. Линялый платок сполз на шею, и Патрина вдруг увидела, что мать – совсем седая…

– Мама, да что же…

– Уйди! Тебя мне только не… – Она не сумела договорить, надсадно раскашлялась, и Патринка сочла за лучшее отступить.

– Рупишка, что случилось? – схватила она за плечи сестрёнку. Та сверкнула из-под упавших на глаза волос злыми, как у хорька, глазами:

– Кто-то золото наше взял.

Сначала Патринке показалось, что она ослышалась.

– Золото? Какое золото, что ты болтаешь?! Откуда у нас?..

– Да мамино… Колечко, серёжки и монету, помнишь? Которые она хотела тебе отдать… Кто-то нашёл и взял!

Было видно, что Рупишка едва сдерживает слёзы и с трудом выжимает из себя слова. Кое-как Патринке удалось вытрясти из него рассказ о том, что стряслось.

Золото Магды – узенькое колечко с красным камушком, талер с портретом венгерского короля и пара простеньких серёжек, – хранились в шатре под периной. Это была последние драгоценности семьи, отложенные на совсем уж чёрный день. И, видимо, день этот настал, потому что Магда, отошедшая от палатки лишь на полчаса, чтобы принести воды, вернувшись, увидела валяющийся у костровища обрывок зелёного платка. Того самого, в который были завёрнуты украшения и монета.

Задыхаясь и кашляя, Магда перерыла сверху донизу весь шатёр. Невозможно было поверить, что кто-то чужой мог войти в табор, зайти в палатку, найти ценности, – и чтобы никто из цыган не заметил его, не всполошились собаки, не закричали дети! Само собой, отыскать ничего не удалось. Словно обезумев, Магда вылетела из шатра, кинулась к группке цыганок, о чём-то со смехом судачивших поодаль, и хрипло, надрывно закричала:

– Девки! Зачем взяли?! Последнее! Отдайте!

Цыганки расхохотались – и в лицо Магде полетели насмешки:

– Что?! С ума сошла? Мы взяли? Мы – у тебя – взяли?! Да неужто было что брать?!

– Посмотрите на неё, щеяле! Наша разбогатая! Наша раззолоченная! Миллион у неё украли! Котёл с деньгами выволокли!

– Два котла! Три миллиона! И самовар из червонного золота унесли!

– Ой, не могу, ой, девки, сейчас умру… Магду Дохлую обокрали! Да ты с ума, что ли, сошла, миленькая?! Что с тебя взять, кроме вошей?! И те голодные!

… – И ещё час хохотали, – хрипло закончила Рупишка. На её чумазой рожице отчётливо видны были светлые дорожки слёз. – Мама уж в шатёр убежала, на перину упала, а они всё заливались! Вон и сейчас… Не смотри туда!

В палатку сунулись две повязанные платками головы. Они молниеносно спрятались, как только Патринка обернулась, и до неё донеслось приглушённое хихиканье.

– Юльча, да что же ты за собака!.. – раздался вдруг гневный вопль снаружи. Кричала Анелка, и Патринка с изумлением высунула голову из палатки. Кучка цыганок по-прежнему стояла у соседнего шатра. Они всё так же смеялись, косясь в её сторону, – все, кроме Анелки, которая, казалось, окаменела от гнева, уперев руки в бока и бешено уставившись на Юльчу:

– Зачем, холера?!. Заняться тебе нечем?! Это-то к чему было делать?! Теперь же они поганые! Только выкинуть осталось!

Юльча, вторая невестка Бретьяно, даже ухом не вела. Это была костлявая, скандальная баба лет двадцати пяти (Бретьяно взял Юльчу для сына из-за знатности её рода), и на Юльчиной вытянутой физиономии постоянно сменялись только два выражения: злобы или любопытства. Сейчас, схватившись за голову и разглядывая что-то у себя под ногами, Юльча нараспев, старательно причитала:

– Ай ты, боже мой, ай ты, отцы мои… Да как же это я так-то, а?! Девла, де-е-евла… И ведь не поглядела, дура слепая! Собаки какой-то узелок зелёный вытащили – а я прямо так всем задом на него и уселась! Девочка, Патринка, это не ваши ли обноски валяются? Ай, жалко, ай, жалко-то…

– Чего «жалко», милая? – послышался чей-то сдавленный от смеха голос. – Ты что, впрямь подумала, что у Магды золото? Латунь, золотенькая, латунь, да ржавая ещё!

Патринке не нужно было даже смотреть: она уже знала, что это нищие украшения матери валяются там, втоптанные в землю. И что проклятая Юльча уселась на них нарочно. И теперь последнее богатство семьи можно только выбросить[47].

Она подняла глаза на нарочито скорбные физиономии цыганок. Отвернулась. Прошептала чуть слышно:

– Накажи вас бог.

– Эй! Дырза! Что ты там губами шлёпаешь? Громко скажи! Или с голодухи собственный язык съела?! – залилась хохотом Юльча. Анелка с силой толкнула её в плечо, но Юльча лишь отмахнулась, продолжая смеяться. Патринка повернулась и ушла в шатёр. Впервые в жизни ей нестерпимо хотелось убить человека. И не человека даже… Собаку. Мерзкую суку Юльчу.

Отец пришёл поздно: над полем уже плыла, продираясь сквозь лохмотья туч, жёлтая, тревожная луна. В таборе горели костры, пахло куриным супом, слышался девичий смех, детские крики. Патринка за весь вечер так и не вышла из шатра. Рупишка осталась с ней, хотя Анелка приходила звать к ужину их обеих. Сёстры сидели, как нахохлившиеся воробьи, на старой перине и смотрели в угол, откуда доносился глухой кашель матери. Вскоре кашель утих: измученная Магда заснула. Скорчившись в комок (желудок крутило от голода), Патринка слышала, как отец присел у шатра, принялся разводить огонь. По его дыханию, по его движениям Патринка почувствовала: отцу уже рассказали… Глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, она вышла из шатра.

– Дадо, я сейчас чай сделаю.

Отец поднял на неё глаза – и Патринка попятилась. Одними губами спросила:

– Что ты?..

Ужас, как ледяной кусок, провалился в живот. Ещё никогда она не видела у отца такого взгляда.

– Что ты… что ты, дадо?.. Может быть, в самом деле собаки вытащили! Может, Юльча нечаянно уселась… Может быть…

– Не может, – глухим, чужим голосом перебил её отец. – Не может! – И повторил ещё раз, чуть слышно, яростно. – Не может…

И больше не сказал ничего. И сидел сгорбившись, неподвижно, глядя остановившимися глазами в тлеющие угли. Патринка, загнав голодную сестрёнку в шатёр, забилась вместе с ней под перину.

«Завтра в город пойду… Права Анелка, сколько можно о пустяках думать? Пойду, нагадаю, хоть что-то принесу, может, полегче станет…»

По полотнищу шатра забарабанил дождь. Капли шуршали монотонно, успокаивающе. Понемногу Патринка стала дремать.

Среди ночи она проснулась. Было темным-темно, капли всё так же постукивали по шатру. Приподняв голову, Патринка увидела, что угли костра давно погасли, но отец всё так же сидит возле них, низко опустив голову и словно не замечая дождя. «Надо его позвать…» – подумала Патринка. И в тот же миг уснула снова.

– Дочка, вставай. Идём.

Патринка подняла голову. Было ещё так рано, что тень отца едва отпечатывалась на отсыревшем от росы полотнище.

– Вставай!

Недоумевая, Патринка выбралась из шатра. Табор спал. Ещё не поднимались даже молодухи. Палатки были до самых верхов, словно молоком, залиты туманом.

– Куда мы пойдём, дадо?

Отец не ответил. Патринка побоялась повторить вопрос.

Вдвоём они молча шагали по пустой дороге, всё больше светлеющей в рассветных лучах, под писк жаворонков и чирков. Над цветущим полем поднималось утро – ясное, свежее, умытое, искрящееся радужной росой, – а в сердце Патринки снова неумолимо вставал проклятый вчерашний день. Издевательский смех цыганок, бессильные, сухие слёзы матери, её седые косы, выпавшие из-под линялого платка… Искоса она поглядывала на отца – и сердце сжималось от непонятной тревоги. «Куда мы идём? Зачем? Что он придумал?»

Отец с дочерью миновали заставу, пересекли несколько тихих, зелёных переулков, перешли площадь, оказались на широких, многолюдных улицах. Уже ревели заводские гудки, люди спешили на работу. По асфальту стучали женские каблучки, слышался смех, оживлённые разговоры, звенели трамваи, гудели автобусы. Несколько раз Патринка ловила удивлённые взгляды, брошенные на рваный пиджак отца с плохо залатанным локтем, на его полуистлевшую рубаху, на разбитые, порыжелые сапоги.

«Нас же сейчас арестуют! Почему он другую рубаху не надел, есть же! И куда мы идём? Сейчас спросят бумаги, и…»

Но отец, казалось, не думал обо всём этом. Он просто шёл и шёл, угрюмо глядя себе под ноги. И остановился в конце концов перед незнакомым Патринке домом с медной табличкой у входа.

Патринка с ужасом посмотрела на дверь, из которой прямо на неё вышли, ожесточённо споря, два милиционера в белых гимнастёрках. Затем непонимающе дёрнула отца за рукав.

– Дадо, здесь же начальники… Идём отсюда! Скорее!

Отец вздрогнул, словно только сейчас осознав, что дочь стоит рядом. Повернувшись, внимательно и долго смотрел на неё, словно обдумывая что-то. И этот взгляд напугал Патринку так, что ей смертельно захотелось развернуться и бегом кинуться прочь.

– Дадо… – прошептала она, невольно отступая. – Что с тобой, дадо?

– Послушай меня, девочка, – хрипло, тихо сказал отец. – Пойдёшь со мной. Будешь слушать то, что я скажу, – и молчать. Молчать, пока я не велю говорить. Или плакать. Так, как мы раньше делали. Когда одни кочевали. Ты помнишь, что надо делать? Понимаешь меня, доченька?

– Да… – едва смогла вымолвить Патринка. Йошка одобрительно кивнул. Натянул на самые глаза старую шляпу, крепко взял полумёртвую от страха дочь за руку и, дёрнув на себя тяжёлую дверь, шагнул в отделение милиции.

В узком коридоре отец вежливо прикоснулся к локтю пробегавшего мимо с озабоченным видом милиционера.

– Что вам, товарищ? – замедлив шаг, нетерпеливо спросил тот.

– Родненький, мне бы начальника! – жалобным, дрожащим голосом попросил Йошка. – Самого главного! Беда у меня… Дочь продать хотят!

– Что?.. – Парень лет двадцати в белой гимнастёрке ошарашенно уставился сначала на землистое, рябое, убитое лицо оборванного цыгана, затем – на перепуганную босоногую девчушку, которую он держал за руку.

– Та-ак… Присядьте здесь на минутку, товарищ. Никуда не уходите и ничего не бойтесь. Отсюда вашу дочь уж точно никто не заберёт! Сейчас узнаю, на месте ли товарищ Качанов.

Через несколько минут отец с дочерью уже стояли в маленьком кабинете с открытым окном, из-за которого доносился звон трамваев. Седой человек в тёмно-синем кителе, нахмурившись, спокойно сказал:

– Садитесь, товарищ. И вы, гражданочка. Как вас зовут? Что произошло? Кто угрожает вашей дочери?

Повинуясь взгляду отца, Патрина села прямо на пол у стены.

– Есть же стул, – мягко сказал человек в кителе.

– Простите, товарищ, она грязная, испачкает ещё… Меня Йошка зовут, Йошка Ботошани, я цыган… таборный цыган!

– Вижу. Что у вас случилось, товарищ Ботошани?

С этой минуты Патринка совсем перестала понимать, что происходит. Просто сидела на полу, вжавшись спиной в дверцу шкафа, ручка которого больно колола спину. И смотрела на отца так, будто видела его не наяву, а в бредовом, ни на что не похожем сне. А Йошка, прижимая к груди смятую шляпу, весь подавшись вперёд, говорил то умоляюще, то грозно, то обречённо, то повышая голос, то спускаясь на горестный шёпот. Никогда в жизни Патринка не слышала, чтобы отец так много говорил.

– Они богатые, товарищ начальник, им всё в таборе можно! Вы видите, какой я? Вы видите, во что моя Патринка одета? Наши женщины целыми днями с голодными детьми побираются по улицам – для них! Они их заставляют воровать – наши бароны! Каждая семья должна им платить! Платить каждую неделю – не то убьют! Целый табор чуть не с голоду дохнет, последние гроши им отдаёт – а им всё мало, мало! Мы все погибаем из-за них! Цыгане молчат, боятся: у всех же малые дети… Бароны в золоте с ног до головы, у каждого в палатке – кастрюля с золотом стоит! Их жёны и дочери – как царицы, а посмотрите на мою! – Голос отца дрожал. Он обернулся к дочери, схватил её за плечо, вынуждая подняться, потащил к столу начальника. Растерянная Патринка не сопротивлялась.

– Вот! Посмотрите на мою девочку! Ей всего пятнадцать лет! Сын барона хочет её себе в жёны! Я должен её отдать, иначе меня убьют! Мою старшую дочь они уже убили, эти кровососы… Поверьте мне, товарищ начальник, эти бароны – все убийцы и шпионы!

– Как вы сказали, товарищ Ботошани? – негромко и, казалось, равнодушно переспросил начальник. – Шпионы? Вы отдаёте себе отчёт…

– Истинная правда, товарищ начальник! – Отец ударил себя кулаком в грудь. – Никто другой вам не скажет, цыгане боятся, но я – я знаю! Они служат румынскому королю! Мы перешли границу для того, чтобы баронам было легче делать здесь свои дела! Когда мы работали на заводе в Харькове, они…

– Минуточку. Вы готовы подписать свои показания?

– Я могу даже всё написать сам! И поставить подпись! Я грамотный!

– Замечательно. Вот бумага, перо. Пишите всё, что вы тут рассказали, как можно подробней. И о дани, которая взимается с табора, и об убийствах, и об угрозах. И о том, что вашу малолетнюю дочь покупают в жёны. Особенно подробно – о шпионаже в пользу румынского правительства! Непременно перечислите имена и фамилии ваших баронов. Ничего не бойтесь, с этой минуты вы – под защитой советской милиции!

– Спасибо… Спасибо, дорогой начальник… Спасибо, миленький… Щей, джятар катхар, ажюкир ман[48]…

Патринка поднялась на слабеющих ногах. Поклонилась, хотела было сказать «до свидания» – но язык не шевелился во рту, пересохшем от страха. Начальник встал из-за стола сам, подошёл к ней. Неожиданно улыбнувшись, провёл рукой по спутанным Патринкиным волосам.

– Действительно – красавица цыганочка! Не бойся, девочка, тебя никто не выдаст замуж против воли. В советском государстве такое не пройдёт! Мы защитим и тебя, и всю твою семью. А вы, товарищ Ботошани, на самом деле молодец, что осознали, наконец, необходимость…

Патринка вымученно улыбнулась. Кое-как выбралась из кабинета. Оказавшись в коридоре, съехала по стене на пол, схватилась за голову. Всё казалось бредом, горячечным сном.

«Это же неправда, этого не может быть… – билось в висках. – Отец сошёл с ума… Что он такое говорил? Бароны… Что за бароны? Что ещё за шпионы?! Такого же никогда не было… Никогда и нигде… Зачем он обманывал, зачем наговаривал?!. Что теперь будет?!»

Отца не было долго. Наконец, он появился из-за двери кабинета вместе с милиционером, что-то горячо говоря на ходу (начальник спокойно, понимающе кивал). Патринка едва смогла подняться навстречу. Начальник, пожав отцу руку, пошёл дальше по коридору. Отец проводил его глазами. Обернулся к дочери, велел:

– Идём.

Над городом снова клубились тучи. Из-за башен монастыря погромыхивал гром. Несколько раз коротко, словно нехотя блеснула молния. Мимо проехала поливальная машина, и несколько капель хлестнули по разгорячённому Патринкиному лицу.

«Наши, должно быть, уже здесь… гадают на набережной,» – подумала она. И в этот миг отец, словно прочитав её мысли, резко остановился и крепко взял дочь за плечи обеими руками.

– Патринка, доченька… Про то, что мы с тобой здесь были – забудь. Никому не говори. Даже маме не говори! Так для всех лучше будет. Поняла ты меня?

Патринке было так страшно, что она не могла ответить. Страшно от незнакомого, тёмного лица отца, от его перекошенной улыбки, от сумасшедшего блеска в глазах. Если бы они не провели вместе целое утро, Патринка решила бы, что отец пьян.

– Чего же ты испугалась? – ласково спросил Йошка, заметив, наконец, что дочь дрожит. – Ничего страшного, девочка моя… Всё хорошо. Только молчи. Молчи, как немая! Будто не видела ничего и нигде не была! Никогда! Ты меня поняла, моя золотая?

– Да…

– Умница. Тогда беги. Вон наши – видишь? – Он махнул рукой – и Патринка увидела у дверей большого магазина пёстрые платки таборных женщин. – Беги туда. А я вернусь вечером.

– Но… меня же спросят, где я была… Что я скажу?

– Говори, что хочешь. Или ничего не говори. – Отец снова улыбнулся чужой, странной улыбкой. – Тебе их больше бояться незачем.

Ничего не понимая, опасаясь разрыдаться, Патринка опрометью бросилась прочь.

Глава 5

Калинка

– Ляля! Лялька! Да быстрее же! Говорила я тебе – трамвая надо было дождаться!

– Да какой же… Ниночка… трамвай… когда он у нас из-под носа… ой… узвенел! Следующий через… ох… полчаса… Да не беги ты так, всё равно опоздали уже! Нинка, стой! Я каблук сломала!

– Ой, Моисей Исаакович раскричится… – Нина, тяжело дыша, остановилась у афишной тумбы. К счастью, ночью прошёл дождь, и сейчас, в полдесятого утра, вся Москва дышала прохладной свежестью, а на тротуарах до сих пор не высохли лужи. Ясное голубое небо ещё не поблёкло от жары. Из чёрной тарелки радио на столбе неслась бодрая музыка. Мимо прозвенел, словно назло, тот самый трамвай, которого они не стали дожидаться, – а репетиция в театре началась уже пять минут назад!

И ведь никто никуда не собирался опаздывать! Нина, зная, что её эпизоды будут репетироваться первыми, встала сегодня рано, погладила блузку, причесалась и уже готова была выйти из квартиры, когда в дверь отчаянно затрезвонили.

– Ляля! Что же ты, как на пожар, всегда? – едва успела изумиться Нина, впуская подругу. – Что стряслось?

– Шаль, Ниночка! Нашла я ту шаль! Помнишь – про которую ты спрашивала?

Нина, которая, хоть убей, не помнила никакой шали, только растерянно пожала плечами. А Ляля пронеслась мимо неё в комнату и с торжествующим видом разодрала на кровати газетный свёрток, встряхнув в руках роскошную, переливающуюся голубым, фиолетовым и красным, с тяжёлыми кистями, персидскую шаль.

– Вот она! Мамина шаль! Которую ей отец дарил! Ей двадцать пять лет, а она всё как новая! Мы вчера с мамой её в шкафу нашли! И я сразу же подумала: вот то, что на Нине будет, как на царице! Если ты в ней выйдешь петь свои номера…

– Ляля! – завопила Нина. – Ты в своём уме? Это же Марии Георгиевны шаль!

– И что? Мама только рада будет! Когда я сказала, что это для тебя, она сама мне её завернула! Мне она совсем не идёт, ну куда мне голубое да синее…

– А сейчас на тебе что надето, несчастная?! Не синее?!

– Что надето? Платье?.. Да какое оно синее, так… голубенькое… в горошек… Знаешь что, Нинка, не спорь со мной! Мама велела – отдать Нине Молдаванской, и чтобы она в ней выходила на все концерты!

– Никогда! Ни за что! – взбунтовалась Нина. – И в гости к вам больше никогда не приду! И ни на одну карточку не взгляну, и ни одной шали не похвалю и ни одного платьишка! Слава богу, что мне ещё ваш дубовый буфет не понравился – не то бы ты мне его на трамвае привезла, да? Ты с ума сошла, Лялька! Сей минут заворачивай назад!

– Значит, хочешь, чтобы я обиделась? – Ляля, подбоченившись, засверкала глазами. – Чтобы мама обиделась? Чтобы Гольдблат обиделся?!

– Биболдо-то наш тут при чём?!

– Как «при чём»? А кто вчера убивался на репетиции, что на шесть солисток ни одной приличной шали, одна вульгарщина да цыганщина: чёрные в маках?! Опять, кричал, ресторан-пивная, театр прикроют! Такой человек большой, а тебе на него наплевать?! Да?! Ты хоть подумай, что с театром без него станется?!

Нина, закрыв глаза, обессиленно рухнула в кресло. Спорить с Лялей Чёрной было невозможно.

А началось всё три дня назад, когда Нина заглянула на Страстной бульвар в гости к подруге. Дома оказалась мать Ляли, Марья Георгиевна – ещё не старая, осанистая цыганка, про которую говорили, что в молодые годы она была намного красивее своей дочери. Нина легко могла в это поверить. Они провели втроём целый вечер, разглядывая старинные карточки из семейного альбома, где совсем юная Маша Полякова позировала фотографу то в котлярском таборном костюме, то в вечернем платье, то в бальном туалете… Когда-то Маша была примадонной хора в «Стрельне» – там и увидел её молодой дворянин Сергей Киселёв.

– Вот эту самую шаль Серёжа мне привёз! – Мария Георгиевна показала на потёртую карточку, где она, совсем молодая, с распущенными по плечам косами, сидела на полу у ног гитаристов. Через плечо юной плясуньи была повязана тяжёлая персидская шаль. – Из-за границы… Ни у одной нашей солистки такой не было! И не то дорого, что ценная, а то, что – одна такая на всю Москву! Сколько потом наши цыганки похожей ни искали – ни одна не нашла! Ни у купцов, ни в торговых рядах… Ни у Мюра с Мерилизом! Все до одной мне завидовали! Деньги какие за шаль предлагали – страшно сказать! Но я не продавала, нет… Она счастливая была, эта шалёночка! Всегда мне в ней хорошо и пелось, и плясалось!

– Действительно, прекрасная вещь, – задумчиво заметила Нина. – Даже вот так, по карточке, видать! Вот в чём надо выходить на сцену, Ляля, правда же? Как благородно выглядит! И почему у наших ни у кого такой нет?

– Да она же очень дорогая, Ниночка! – рассмеялась Марья Георгиевна. – Такой ценный реквизит вам покуда не по карману! А жаль… Ты бы в ней была просто бесподобна!

Нина улыбнулась, отложила карточку, взяла в руки другую, на которой совсем молодые Сергей и Маша позировали в фотоателье у античной колонны – и через несколько минут напрочь забыла об этом разговоре.

Но о шали, как выяснилось, не забыла Ляля. И вот теперь подруги стояли разделённые кроватью и вдохновенно скандалили, напрочь позабыв об открытых настежь окнах, а пресловутая шаль смятым комком валялась между ними.

Неизвестно, чем бы это всё закончилось, если бы из другой комнаты не раздался скрип пружин и сиплое пение:

– Ты не плачь, Маруська, будешь ты моя…

– Вот, несчастная! – гневно провозгласила Нина. – Сына мне разбудила!

Но взъерошенный Мотька в сползающей с плеча майке уже сам показался в дверном проёме.

– Тётя Нина! Тётя Ляля! Там под окнами, между прочим, уже вся Солянка, вся «петуховка», поливалка, рота солдат и мильцинер с угла выстроились! – объявил он, глядя на взъерошенных, разгорячённых «артисток» смеющимися, ещё сонными глазами. – И между прочим, митингуют и всячески возмущаются! Потому что привыкли из этого окна слушать «Очи чёрные» и «Ночи страстные» – а теперь что?.. Что вы орёте, как революционная матросня на расстреле?

Ляля, вытаращив глаза, обеими руками закрыла себе рот. Нина, ахнув, кинулась к окну.

Разумеется, Мотька нахально врал: под окнами обнаружился всего-навсего дворник, тётка-молочница и татарин-сапожник из будки на углу. Никакого милиционера и в помине не было.

– Мотька! Сейчас вот как дам по затылку, бандит! Напугал до смерти! В собственной отдельной квартире с подругой поговорить нельзя!

Матвей, усмехнувшись, снисходительно позволил приёмной матери отвесить ему подзатыльник (делать это Нине пришлось в прыжке). Ляля тем временем схватила шаль, встряхнула её и, прежде чем подруга сумела уклониться, ловко накинула струящуюся ткань на её плечи.

– Матвей! Стой, не уходи! Ты – мужчина! Твоё слово главное! Скажи – идёт матери эта шаль, или нет? Она в ней – царица? Отвечай!

– Форменная императрица! – Мотька с готовностью закатил глаза и, имитируя обморок, обессиленно прислонился к дверному косяку. – Сущая Венера Мильонская! Хоть за деньги показывай!

– Ты слышишь, что тебе сын говорит?! – торжествующе вскричала Ляля. – Или мне на службу Максиму Егорычу позвонить?

– Между прочим, гражданки артистки, времени уже – девять, и трамвай только что ушёл, – преспокойно заметил Матвей, свешиваясь в окно. – Это если кому-то на репетицию поспеть ещё интересно…

Секунду было тихо. А затем Ляля и Нина заверещали в два голоса и заметались по комнате.

– Ляля, подай платье! Сорочку! Туфли за дверью! Чулки! Мотька, пошёл вон и дверь закрой! А-а-а, всю репетитию пропустим, опоздали, опоздали, Лялька бессовестная, всё из-за тебя!.. Бежим!

И вот теперь Нина стояла у афишной тумбы, тщетно пытаясь справиться с дыханием и сердито разглядывая порванный чулок. Ляля, переминаясь с ноги на ногу у неё за спиной, виновато шептала:

– Ниночка, ну что ты, ей-богу, ну ничего же страшного… Я сама поговорю с Гольдблатом! Скажу, что это всё из-за меня, что это я тебя задержала! Ничего не будет, ты же никогда не опаздываешь! Всё равно все ещё будут час ждать, пока гитаристы настроятся – а когда это они вовремя настраивались? За это время замуж выйти, детей нарожать и от мужа сбежать можно, а ты… Ой, Ни-и-ина, смотри-смотри-смотри, что там! Ой, ты взгляни только, что они делают!

В голосе Ляли зазвенело вдруг такое любопытство и детский восторг, что Нина сразу же выпрямилась. Подруга, смеясь, показывала через её плечо. Там, на углу Большого Гнездниковского, у самой арки, ведущей к знаменитому дому Нирнзее, собралась небольшая толпа и доносилась весёлая цыганская песня.

«Какой хороший голос… – машинально подумала Нина. – Из наших, артистов, что ли, кто-то?» Впрочем, она тут же сообразила, что ни одна артистка не будет голосить посреди улицы Горького, собирая вокруг себя толпу.

– Это, наверное, какая-то таборная, Ляля! Их же сейчас полный город. Надо же, как красиво поёт! Ну, идём, нам пора…

Ляля посмотрела на неё круглыми, изумлёнными глазами, словно не веря своим ушам.

– Куда «идём»? Нина! Что ты?! Никуда я не пойду! – она круто развернулась – и почти бегом двинулась на звонкий голос. Проклиная всех таборных певиц на свете, Нина пошла следом.

Са-а-арэ патря, сарэ нэвэ,

Сарэ гожа чяёрья

Палором гэнэ!

Таборная плясовая звенела над утренней улицей. И, протолкавшись вслед за подругой сквозь толпу, Нина увидела танцующих детей.

Их было трое – две девчушки-погодки, лет пяти-шести, и мальчик постарше – крепенький, глазастый, буйнокудрявый, с такими живыми и яркими глазами, в такой рваной, пестрящей заплатками, вылинявшей рубашонке, что не было сомнений: дети – таборные. Они плясали самозабвенно. Вокруг босых, измазанных ног девчонок метались складки выгоревших юбок. По-взрослому лихо били острые, смуглые плечики. Мелькали чёрные от загара и грязи локти в прорехах кофтёнок, сияли белые зубы, прыгали косички, завязанные обрывками лент. Мальчишка то выпускал вперёд сестёр, то выходил сам, с уморительной важностью хлопая ладонями по несуществующим голенищам, вертелся, приседал, выделывал босыми пятками такое, что Нина невольно поймала себя на том, что ей хочется похлопать в такт. А уличная толпа, ничуть не стесняясь, била в ладоши, смеялась, свистела, подначивала и бросала на асфальт копейки. А мать этого босоногого трио стояла под фонарём в сборчатой синей юбке и старой, когда-то расшитой тесьмой, розовой в горошек кофте, точно так же продранной на локтях и плечах, как и у её маленьких дочерей, и встряхивала старый бубен.

– Ты посмотри, какая она красивая, Ниночка! – восторженно шепнула на ухо подруге Ляля. – Какие глаза-то! И… она же ещё черней меня!

Нина кивнула, соглашаясь. Таборной артистке на вид было лет двадцать семь, и по её наряду, по тому, как был повязан платок и фартук, как убраны под платок волосы, по нитке красных кораллов на шее Нина тотчас же поняла, что перед ней – русская цыганка. Лицо молодой женщины, тонкое, словно выточенное лёгким резцом, с мягкими и спокойными чертами, было, в самом деле, таким кофейно-смуглым, что белки больших глаз блестели на нём ярко, словно из ночной темноты. Закончив плясовую, она опустила свой бубен, поклонилась (Нина отметила простую сдержанность этого поклона), улыбнулась, велела детям:

– Скэдэньти ловэ[49]! – и, не дожидаясь, пока смеющиеся девчонки похватают с асфальта жёлтые кружочки медяков, запела романс:

– Я ехала домой… Душа была полна

Неясным для самой, каким-то новым счастьем.

Казалось мне, что все с таким участьем,

С такою ласкою смотрели на меня…

«У неё же поставленный голос! С ума сойти! – оторопело подумала Нина. – Вот прямо профессионально поставленное контральто: хоть сейчас оперу петь! И мягкое какое, игручее… Вот это да! Откуда же она такая?.. И романс-то какой сложный… Я сама его никогда петь не могла! Сюда бы ещё гитарку, а лучше – две!»

Толпа притихла. Перестали смеяться даже продавщицы мороженого, и знакомый дворник дядя Фома вздохнул вдруг тяжело и шумно… Ляля чуть слышно, восхищённо шепнула подруге:

– Ах, если бы я так петь могла… Полжизни бы отдала!

Неожиданно толпа начала стремительно рассасываться. Нина ещё не поняла, что случилось, – а певунья уже тревожно смолкла на полуслове. Дети вскочили и бросились к матери.

– Чяворалэ, прастаса[50]! – сквозь зубы скомандовала она – но поздно: через дорогу к ним шёл милиционер.

– Это что за песни босиком на улице? Документы покажите, гражданка!

– Миленький, ну что ты… Ну какие же у нас документы? – испуганно спросила цыганка, притягивая к себе детей. – Мы ведь цыгане… Я же ничего плохого не делала! Вот, хоть людей спроси, – разве я у кого-то взяла что? Разве украла? Не гадаю даже, вот тебе истинный крест! Детишки плясали, людей веселили, – что здесь такого, миленький?

– Где документы, я вас спрашиваю? – Милиционер был очень молодой и поэтому очень серьёзный. – Предъявите, гражданка!

– Да что ты, родной… Где же мне взять? Ты пусти, пусти, мы уйдём, если мешаем… – Женщина вдруг рванулась было в сторону, но милиционер ловко поймал её за руку. Цыганка, охнув, остановилась. Нина увидела, как её лицо стало серым от страха.

Дети, переглянувшись, дружно заревели.

– Дяденька, пустите ма-а-а-аму, мы ничего не скра-а-али!..

– Товарищ милиционер! Товарищ милиционер! – раздался вдруг звонкий и сердитый голос. Ляля решительно протолкалась сквозь толпу, встала перед стражем порядка, уперев кулаки в бока, – и обворожительно улыбнулась:

– Товарищ милиционер, ну что же это вы нашу артистку пугаете? Посмотрите, какая она сделалась бледная! А у нас, между прочим, репетиция через минуту! Зачем же вы нашей Маше руку ломаете? А если синяк останется? Ей же вечером в спектакле на сцену выходить!

Милиционер озадаченно нахмурился. Посмотрел на улыбающуюся Лялю, на её голубое крепдешиновое платье, на воздушный газовый шарф на плечах, на лакированные туфельки и чулки. На стоящую рядом с ней Нину в строгой чёрной юбке и белой блузке, с аккуратной причёской «валиком». Перевёл взгляд на перепуганную босоногую оборванку с ревущими детьми.

– Что вы мне голову морочите, гражданка! Не мешайте задержанию!

– Это вы нашу Машу задерживаете?! – всплеснула руками Ляля, так вытаращив и без того огромные глазищи, что толпа, успевшая заметно разрастись, дружно и восхищённо ахнула. – Нашу Машу? Солистку театра?! Товарищ милиционер, мы же из цыганского театра! Он здесь, в Гнездниковском, в двух шагах! Маша репетирует роль таборной певицы, вживается! Нарочно на улицу босая вышла – и смотрите, как у неё хорошо получается! Ведь правда же, Ниночка? Даже Станиславский бы согласился! Это сам Михаил Яншин нашей Маше посоветовал так роль разрабатывать! А вы?!.

– Да что вы несёте, гражданка?! – рассердился милиционер. – Какая это артистка? Посмотрите на неё! Самая обычная ворожея таборная, а вы… Вы сами-то кто такая будете?

– Кто Я такая?! – задохнулась Ляля. И газовый шарф змеёй соскользнул на асфальт, когда артистка величавым жестом указала на афишную тумбу, с которой смотрел её портрет. – Я – Ляля Чёрная! Драматическая актриса! Работаю вот в этом самом театре! Неужели про цыганский театр не слышали, товарищ милиционер?! К нам цыгане со всей страны едут, кочевые, таборные! И Маша – тоже артистка, как раз главную роль готовит! А паспорт с собой взять побоялась, потому что, не дай бог, выпадет да потеряется! Костюм-то – дыра на дыре, сами видите!

«Боже, что же Лялька делает, что она несёт…» – ужасалась про себя Нина, глядя на то, как подруга гневно наскакивает на милиционера и тот невольно отступает под её напором. Но люди вокруг уже улыбались. Кто-то громко и радостно завопил:

– Это же цыганка Ляля Чёрная!

И вокруг подхватили:

– Ляля! Ляля!

– Митрич, смотри – сама Ляля Чёрная здесь!

– Тонька, беги сюда, глянь – Ляля Чёрная с милицией ругается!

А в довершение ко всему, «таборная ворожея» вдруг с силой вырвала запястье из руки милиционера, подбоченилась, откинула голову – и заговорила нараспев, медленно и страстно:

– Приди, о ночь! Приди, о мой Ромео!

Мой день в ночи, блесни на крыльях мрака

Белей, чем снег на ворона крыле!

Ночь кроткая, о ласковая ночь,

Ночь темноокая, дай мне Ромео!

Когда же он умрёт, возьми его

И раздроби на маленькие звёзды:

Тогда он лик небес так озарит,

Что мир влюбиться должен будет в ночь

И перестанет поклоняться солнцу!

Толпа стихла. Милиционер замер с открытым ртом. И когда прозвучали последние слова монолога Джульетты – толпа грянула аплодисментами. Громче всех хлопала и смеялась Ляля.

– Ну вас, в самом деле, товарищи артисты… – растерянно проворчал, кулаком сдвигая фуражку на затылок, милиционер. – В театре репетировать надо, а не посредь улицы! И документы с собой носить непременно! Не то будете в следующий раз спектакль в отделении играть! Граждане, а ну разойтись! Не создавать и не толпиться! А вы, гражданки артистки, освободите тротуар!

– Спасибо вам, товарищ милиционер! – рассмеялась Ляля, непринуждённо подхватывая одной рукой под локоть Нину, а другой – таборную певицу. – Приходите вечером к нам на спектакль! Скажите – Ляля Чёрная просила пропустить, вас на самое лучшее место усадят! И барышню свою приводите, ей непременно понравится!

Милиционер важно и смущённо козырнул, шагнул в сторону – и Ляля увлекла обеих женщин в подворотню. Дети бросились следом. Дворник догнал всю компанию уже в Гнездниковском переулке – и торжественно вручил Ляле оброненный шарф.

– Спасибо, дядя Фома… – шёпотом сказала Ляля. И, дождавшись, пока старик, улыбаясь в седые усы, отойдёт, повернулась к таборной цыганке:

– Как же тебя на самом деле зовут, а? А то я – «Маша, Маша»…

– Ка… Калинка, – запнувшись, севшим от непрошедшего испуга голосом отозвалась та. И вдруг улыбнулась, показав красивые, ровные зубы. – А крестили в церкви – Марьей! Точь-в-точь ты, серебряная, угадала! Спасибо вам, чяялэ, что выручили, – а теперь побегу я…

– Да куда же ты? – вознегодовала Ляля. – Милиционер-то как стоял на углу, так и стоит! Сразу же заметит, что «артистка» мимо него куда-то босиком удирает! Нет уж, ты с нами иди, побудь немного… Здесь же рядом, видишь – дом высокий? У нас тут в подвале и есть театр!

– Да разве нас пропустят? – недоверчиво спросила Калинка, глядя на свои грязные босые ноги и на рваные кофточки дочерей.

– Это в любой другой театр не пропустят, а в цыганский – пожалуйста! – жарко заверила Ляля. – Ты откуда такая взялась? Что за стихи читала? Что у вас за табор такой, что цыганки длиннющие монологи жарят?

– В таборе их никто не жарит, – грустно улыбнулась Калинка. – Я сама-то из петербургских. В гимназии училась, потом – в школе, а вот этот монолог Джульетты на концерте к годовщине Революции читала… До сих пор помню! Кто знал, что вот так пригодится?

– Вот как, значит… – покачала головой Ляля. – А отчего же ты одна? Где другие ваши все?

– Я… – Калинка запнулась. – Я от своих отстала в Коломне, догоняю вот… Что у вас в Москве за милиционеры такие – звери сущие?! – внезапно рассвирепела она. – Десять лет кочую – и хоть бы один где-нибудь привязался! А в Москву пришла – так проходу нет! Ведь это четвёртый уже милиционер у меня! За два дня – четвёртый! Какие документы у цыганки?! С ума они, что ли, посходили?!

– Вот и нечего по улицам распевать! – сердито сказала Ляля. – Иди лучше в наш театр! Настоящей артисткой станешь, деньги будешь за это получать! Или, скажешь, муж не пустит? Так наши его уговорить могут!

Калинка на это ничего не ответила. Но внимательно наблюдающая за молодой цыганкой Нина заметила, что по её лицу пробежала тень. А Ляля, смеясь и упрашивая, всё тащила и тащила новую знакомую за собой. Сзади, хихикая и переталкиваясь, бежали дети. Все вместе они миновали длинную узкую арку, пересекли переулок, спустились в подвал знаменитого дома Нирнзее, прошли в крохотный зал – и их сразу же обступили удивлённые артисты, а со сцены воззвал плачущий голос режиссёра:

– Ляля! Нина Яковлевна! Ну что же вы со мной делаете?! Репетиция полчаса как должна была начаться! Гитаристы уже готовы, кордебалет – тоже, а вы?.. Осталось всего четыре дня…

– Моисей-Исаакович-простите-извините-ради-бога-в-самый-самый-распоследний-раз-я-больше-не-буду-ПОСМОТРИТЕ, КОГО Я ВАМ НАШЛА! – на одном дыхании выпалила Ляля – и в зале стало тихо. Все уставились на Калинку, которая замерла у двери, обнимая за плечи дочерей. Мальчик стоял рядом с матерью, прислонившись к дверному косяку, и независимо поглядывал на собравшихся.

Гольдблат вприпрыжку спустился со сцены – маленький, насупленный, курчавый, похожий на озабоченного воробья.

– Ляля! Лялечка! Душа моя! Что это вы вздумали? У нас неделя до гастрольного выезда! В труппе нет свободных мест и свободной ставки, насколько мне известно, тоже нет! В бухгалтерии меня расстреляют без суда и следствия! И будут совершенно правы! Где вы только находите… Это ваша родственница?

– Моисей Исаакович, я вас просто не понимаю! – распахнула глаза Ляля. – На каждом собрании труппы вы криком кричите о том, что нужны народные кадры! Таборные, кочевые таланты! Что вас любая проверка зарежет без ножа! Потому что вся труппа – это бывшие ресторанные, а дотацию театру давали на народное развитие! Так? Или не так?

– Так-так-так, Лялечка. Конечно же, так, но поймите же меня правильно…

– А я всегда всё очень-очень правильно понимаю! – чарующе улыбнулась Ляля. – Ваня, Ромочка, Вава! – воззвала она к гитаристам. – Ну подтвердите же, что без народных кадров нас попросту закроют!

– Ох-х-х, Лялечка… – сокрушённо вздохнул Гольдблат.

– Ну и вот же! Вот вам самый что ни на есть народный кадр, народней некуда! Таборная цыганка Калинка, с рождения кочует… Калинка, закэр муй[51]… отстала от табора, пела тут на улице Горького, её с детьми чуть милиция только что не забрала! Ну куда она пойдёт, скажите на милость? Сейчас повсюду цыган без документов арестовывают! Посмотрите – босая, оборванная, неграмотная… Калинка, на ракир ничи[52]… Сбежала из табора, её там муж мучил, издевался как хотел… Калинка, дылыны, переячь[53]!.. Что вам ещё нужно?! Оформляйте её хоть на полставки, и прямо сегодня можно на сцену выпускать!

– Ляля, позвольте это всё же решать мне и администрации! – строго сказал режиссёр.

– А ка-а-ак же… – вкрадчиво пропела Ляля. – Как же, кому же другому-то – только вам! Моисеюшка Исаакович, ну вы хоть послушайте её! Она же лучше меня! Ну вот если вы её послушаете и скажете, что не годна, я… я… Я вам не только комсомолку Грину, я вам вожака Вангаро сыграю! В бороде и с кнутом!

Цыгане грохнули хохотом.

– Ляля, с вами невозможно спорить! – со вздохом, едва давя улыбку, заметил Гольдблат.

– Ну так и не спорьте, чего же проще? – рассмеялась Ляля. – Ну пожалуйста, пусть Калинка споёт! Вы сами услышите! Калиночка, милая, иди сюда, встань рядом с окном, пусть тебя все увидят! Спой нам НАРОДНУЮ песню, понимаешь? Не то, что на улице пела, а народную!

Калинка вздохнула, улыбнулась. Мягкими шагами прошла к открытому окну, встала в полоборота к режиссёру, расправила плечи, подняла подбородок. Среди труппы пробежал мягкий, понимающий шепоток. Кое-кто спрятал улыбку. Один из гитаристов, приподнявшись, чуть слышно спросил:

– Катыр явэса тэ багас, пхэнори[54]?

– Сыр «Малярка[55]», – так же тихо отозвалась Калинка. Задумалась на мгновение, опустив глаза. Дождалась мягкого вступительного аккорда, чуть заметно обозначившего тональность. Взяла дыхание. И запела. И в маленьком, темноватом зале стало тихо-тихо.

– Ах, сыр яда форо, Москва…

Сыр баро рай кэ мэ подгэя.

Ёв лыла, ромалэ, лыла мирэ пушья[56]…

«Откуда она только взяла эту песню? – думала Нина, вслушиваясь в голос – мягкий, нежный, без всякого усилия взлетающий в потолок – и падающий оттуда на самые густые, бархатистые низы, стихающий вдруг до шёпота – и стремительно набирающий силу – так что гитара, торопясь и отставая, едва успевала за ним. – Впервые слышу… Неужели сама придумала? И ведь это – настоящая долевая, от неё прямо костром пахнет… Ну что за молодец Ляля! Как она их только чувствует?»

Мельком она покосилась на стоящую рядом подругу. Ляля слушала Калинку, прижав руки к груди и раскрыв глаза так, что только одну эту сияющую черноту и было видно на восхищённом, прекрасном лице.

«И ведь Лялька не завидует ни капли! – с изумлением подумала Нина. – Другая бы исшипелась вся, на версту эту Калинку к театру бы не подпустила… Вон, наши солистки уже и губы поджали, и брови на самый лоб задрали – а ведь им так никогда не спеть, ни одной! А Ляльке – хоть бы что! Почему это так? Она уверена, что всё равно лучше всех? Или это другое что-то?.. Я не понимаю… нет. Ах, как хорошо Калинка эта поёт! И таборного сюда намешано, подколёсного, и городского тоже – вон как голос-то обработан, как бриллиантик гранёный! Как же так вышло, что она одна кочует? И как вообще в кочевье оказалась? Ведь городская же до пяток, сразу видать!»

– Что-о-о ж… недурно, недурно, – задумчиво произнёс Гольдблат, когда Калинка умолкла и без улыбки подняла на него глаза. – Очень даже, да-а… А что это за песня? О чём она?

– О тяжёлой цыганской кочевой доле! – выпалила Ляля, делая открывшей было рот Калинке «страшные глаза». – Вы что – не слыхали, как грустно? Даже у меня слезу выбило! Ну неужели же вы её не возьмёте, Моисей Исаакович?!

– Лялечка, вы же понимаете, что я не могу единолично решить…

– Боже мой, да зачем же единолично?! Конечно же, нельзя! Пусть комиссия решает, пусть Семён Михайлович её тоже посмотрит, пусть наш Файль своё слово скажет… Как скажут, так и будет, а только такой голос и такая красота на дороге не валяются, правда же?

– Совершенно справедливое утверждение, Ляля, – серьёзно сказал Гольдблат, и все заулыбались. – Что ж, Калинка, познакомьтесь с нашими артистами… Вернее, всё это после репетиции, да-да-да! А сейчас попрошу всех занять свои места, и так уж остался один огрызок… Да – общежитием мы не обеспечиваем! Родственники в Москве есть?

– Она у меня поживёт, – сказала Нина. – Неделя – не срок, а вернёмся с гастролей – придумаем что-нибудь.

Ляля восторженно ахнула – и кинулась подруге на шею. Калинка внимательно, спокойно посмотрела на неё, улыбнулась. Кивнула и под любопытными взглядами артистов присела в кресло первого ряда партера.

– Получается, ты мне родственница по мужниной родне, – задумчиво заметила Нина. – Питерские Бауловы с вашими в родстве через Дулькевичей. По-моему, я даже родителей твоих знаю. Вы же не кочевали никогда! Всю жизнь в «Вилле Родэ» пели! Как ты в таборе оказалась?

Калинка грустно улыбнулась. Они сидели за столом в комнате Нины. За окном синела светлая майская ночь. Звёзд над крышами Солянки высыпало столько, что даже сквозь листья старых лип и клёнов во дворе просеивалось их голубоватое далёкое мерцание. Месяц уплыл к Москве-реке, запутался там в кружевных тучках и выглядывал сияющим острым рожком из-за полуразрушенной церкви. Одуряюще, сладко пахла доцветающая в переулках сирень. Кисти черёмухи в палисаднике, казалось, светились в мягком полумраке. Давно спала за стенкой уставшая Машка. Целый день она потратила на то, чтобы отмыть, переодеть и развлечь детей незнакомой цыганки, с которой мать внезапно появилась на пороге дома. Из-за другой стены доносился ровный храп Матвея. Светлана же сидела за столом рядом с матерью, уставившись на Калинку упорным, внимательным взглядом.

– Сколько ты групп в школе окончить успела? – спросила она.

– Семь, чяёри! – улыбнулась Калинка. – В училище собиралась поступать! Меня, не поверишь, даже в фильму звали сниматься, да отец не пустил!

– Ещё бы – с такими глазищами! – усмехнулась Нина. – Ты и Веру Марецкую, и Юлию Солнцеву подвинула бы! Боже мой, да чайник же совсем остыл… Светочка, поставь нам ещё!

Светлана, взяв чайник со стола, молча вышла.

– Дочери твои тоже в театре? – проводив её глазами, спросила Калинка.

– Если бы, – усмехнулась Нина. – Нипочём не идут! Светлана моя – учительница, техникум окончила, год уже в школе работает. А Машка учится пока что. В цирковое училище просится, представляешь?! Под потолком на верёвке без юбки летать!

Калинка перекрестилась.

– Вот и я о том же! Нет, пока я жива, такого позора не будет!

Некоторое время обе женщины сидели молча. Месяц выбрался из облаков и вошёл в открытое окно прямым и светлым лучом. Зажигать свет не хотелось.

– В табор меня отец выдал, – Калинка спокойно, немного грустно смотрела в серебристый бок высокого Нининого чайника. – Приехали как-то кочевые цыгане к нам в гости, увидели меня – и сосватали. И я с мужем восемь лет там прожила.

«Какой ужас», – подумала Нина. Вслух же спросила:

– Отчего же ушла? Муж обижал?

– Не обижал, а… – Калинка запнулась. Нина поспешно сказала:

– Не хочешь – не говори. Я бы и дня в таборе не выжила, а ты – целых восемь протерпела!.. Тяжело, должно быть, было? Не выдержала – и сбежала, да?

– Не я, а муж сбежал. – пожав плечами, сказала Калинка. И больше ничего не сказала, отхлёбывая глоток за глотком остывший чай из чашки. Нина молча постукивала пальцами по скатерти.

– Отчего же ты к своим не вернулась? – наконец, спросила она. – Раз уж муж ушёл, зачем было дальше кочевать? Пришла бы к отцу!

– Я сначала так и хотела. К нашим назад, в Питер. Как цыганке без своих-то жить? А потом оказалось, что… Да ты сама ведь, верно, слышала! Помнишь, года два назад как раз случилось… Брат мой, Серёжа, он… Да ты, конечно же, слышала: все цыгане только об этом и кричали! Он на свадьбе нечаянно человека у… убил…

– Позволь-позволь… – Нина, наконец, вспомнила. И поняла, почему так мучительно вытягивает из себя слова Калинка, почему так горестно и влажно блестят её глаза. – Это же… Помню, да! В Новой Деревне парень молодой на свадьбе кого-то зарезал! Ещё все наши на суд съезжались, вся Москва только об этом целый месяц и говорила! Так это твой брат был?!

– Да… мой… Как это вышло, как получиться могло – до сих пор не пойму! – вдруг страстно, с отчаянной горечью вырвалось у Калинки, и слёзы, прорвавшись, наконец, побежали по её щекам. – Серёжа, он же… Он такой парень хороший был! Тоже училище окончил, работал! Ты бы его гитару слышала, его голос! Мы с ним всегда дуэтом в ресторане пели… Я, когда узнала, поверить не могла! Кто угодно, думала, любой другой – не Серёжа только! Да, характер, конечно, у него не медовый был, но чтобы человека… тоже цыгана… ножом!!!

Поражённая Нина только качала головой. Когда же Калинка, устав, наконец, крепиться, уронила лицо в ладони и чуть слышно расплакалась, Нина встала, подошла и обняла её. Поглаживая трясущиеся, худенькие плечи Калинки, мягко спросила:

– Кажется, там всё миром решилось? До милиции не дошло? Не посадили парня?

– Вот ещё, какая милиция… Мы цыгане! Сами справились. Договорились… Старики всё уладили, – всхлипывая, объясняла Калинка. – Не пошли род на род драться – и то слава богу. У того цыгана убитого жена, дети остались… Наши той семье большие деньги заплатили. А Серёжу с той поры никто из цыган не видал. Ушёл, говорили. Совсем из Питера уехал. Даже мама не знала, куда. Два года уже прошло – а я про него так ничего и не слыхала. Одно знаю: не мог он нарочно человека убить, не хотел! Отец после того слёг, бедный. С сердцем худо делалось, доктор даже сказал – всё, попа надо… Но, слава богу, отлежался. Мать выходила.

Нина только вздохнула. Калинка шёпотом продолжала:

– И я тогда подумала: ну куда же ещё я-то к отцу на голову свалюсь? Приду – что скажу? Что муж выгнал? Доконало бы это отца совсем! Столько позора ему на голову: сначала Серёжа, потом – я … Нет, ему, понятное дело, про меня рассказали давным-давно, гвоздя в мешке не спрячешь… Но одно дело – когда болтают, а другое дело – вот она, дочка, на пороге с детьми стоит! Была – таборная, стала – невесть какая! Не смогла я, понимаешь? Не хватало мне, ко всем несчастьям, ещё отцовскую погибель на душу принять… Подумала – может, сама устроюсь как-нибудь? – Калинка зябко передёрнула плечами, словно в открытое окно повеяло холодом.

– Конечно! – подхватила Нина. – У тебя ведь семилетка за спиной! Ты на хорошую службу устроиться могла бы! Я десять лет машинисткой и стенографисткой по конторам проработала, пока в театр не пришла!

– Я же так и хотела поначалу, – тяжело вздохнула Калинка. – Учётчицей при молочном хозяйстве в Серпухове работала – так уехать пришлось! Директор, гаджо, сукин сын… Приставать вздумал! Я ему чуть не отгрызла всё на свете – так он давай мне милицией грозить! Скажу, кричал, что ты со склада продукты выносишь, ты цыганка, кто тебе поверит? Ну, я и расчёта ждать не стала: детей в охапку да бегом из города!

Нина понимающе кивнула. «Конечно… С такой красотой, с такими глазами – и к гаджам на работу! Ей же, верно, прохода не давали… А цыган рядом нет, вступиться некому. Бедная…»

Калинка, не глядя на неё, ожесточённо продолжала:

– Уехала в Тулу, там на швейную фабрику пошла, встала на очистку. Тоже, двух недель не прошло – мастер глаз положил! Ходил-ходил кругами, я всё отшучивалась… А потом раз! – нитки пропадать начали! Инструмент мой поломался! А мастер, сучонок этакий, поёт мне: «Пойдёшь со мной – всё опять на своём месте окажется, а не пойдёшь – начальству скажу, что цыганка матерьял ворует и на рынке продаёт!» И тоже мне пришлось в одночасье из города сбежать! А ведь зима уже на носу была! Вижу – дела плохи, поехала во Псков: там у меня дальняя-дальняя тётка жила, седьмая вода на киселе. Ну, поначалу всё хорошо было! Там наши цыгане артелью работали, сидели бабы на расфасовке, овощи перебирали да чистили… Не поверишь, я целую зиму как в раю прожила! – Калинка протяжно, счастливо вздохнула, помолчала, вспоминая. – Идёшь на работу, норму выполняешь… Никакой тебе беготни с картами по чужим домам! Не кричит на тебя никто, не ругает, прочь не гонит, милицией не грозит… Коленька у меня в школу пошёл! Я ему и ботинки, и одёжку, и пальтишко даже купила! А весной, чтоб им пусто было, раз! – и сваты приходят! От одного цыгана тамошнего! Жениться на мне, дурак, захотел!

Нина невольно рассмеялась.

– Отчего же дурак? Очень даже мужика понять можно!

– Да чтоб им всем провалиться!.. – с чувством выругалась Калинка, стукнув кулаком по столу так, что звякнули чашки. – Зачем он мне сдался?! Вдовец, детей пять человек осталось! Плюнула я – да уехала! Мне сказали – в Москве тоже артели есть, цыгане работают! Я приехала – дэвлалэ, дэ-эвлалэ-э… – Она схватилась за голову. – Полна Москва цыган, кто только сюда не съехался! Все окраины в таборах, как в заплатках! И никто не знает, где ту артель искать! Да ещё милиционеры эти, чтоб их наизнанку вывернуло да по щебёнке проволокло!.. На каждом шагу стоят да всё документы просят! А какие у меня документы?!

– Ты про это и песню сложила? Ту, которую сегодня нашим пела? «Сыр яда форо…»

– Не поверишь – сама сложилась! – Калинка всхлипнула. – Сидела как-то вечером на вокзале, дети уж спят. А мне отчего-то так грустно сделалось… Сижу и думаю: «Да что же ты за город такой, Москва…» Запела, запела понемножку – а к утру песня вышла!

Она слабо улыбнулась, вытерла набежавшие слёзы. Отвернулась к тёмному окну. Вошла Светлана с горячим чайником, принялась разливать заварку и кипяток по чашкам. Негромко сказала:

– Мама, я иду спать.

– Конечно, иди. И мы сейчас пойдём. По последней чашке – и пойдём! – Нина с улыбкой тронула задумавшуюся Калинку за руку. – Это ведь какое чудо, что ты к нам пришла! Спасибо Ляле: я бы и внимания не обратила!

– И что, меня вот так… прямо с улицы в театр возьмут? – недоверчиво спросила Калинки. – У меня же в самом деле никаких бумаг нет! Ты же понимаешь!

– Бумажки – пустяк, выхлопочем. И никакая артель тебе не нужна, при твоём-то таланте. Видишь, сам бог тебя в Москву привёл да нам с Лялькой поперёк дороги поставил! Допивай чай – и пошли спать! Если я ещё хоть одну репетицию просплю – меня вперёд тебя из театра выгонят! Биболдо наш – ого-го какой строгий! – Нина усмехнулась. – С нами-то, цыганами, по-другому и нельзя: враз любой театр развалим – и камешка не останется!

Глава 6

Кишинёвец

Старая оконная замазка крошилась под умелыми движениями ножа. Стекло уже пошатывалось, и луна, вынырнувшая, как назло, из низких грозовых облаков, бликовала в нём голубыми искрами. Но лезвие в руках Ибриша продолжало уверенно ходить туда-сюда. Замазка отслаивалась, шурша, сыпалась в палисадник. Рядом слышалось чуть слышное дыхание друзей. Смутно поблёскивали в темноте белки глаз, чьих – Петро или Бурки – Ибриш не знал.

Луна скрылась, наконец, за тучей, – и сразу же, словно только того и дожидаясь, стекло вывалилось из окна наружу. Прозрачный прямоугольник был осторожно принят ловкими руками и бережно установлен в траву. Чуть погодя створка окна бесшумно открылась. Три тени одна за другой скользнули в темноту дома.

Ибриш знал, что в квартире никого нет. Два дня женщины из маленького табора цыган-кишинёвцев болтались по переулку шумной, гомонливой ватагой, заглядывали в заросшие вишнями и яблонями дворы, со смехом приставали к хозяйкам, раскидывали карты прямо на подоконниках. Переулочек близ Таганки был узким, немощёным, со старыми деревянными домишками, с единственным фонарём на углу. Здесь обитал фабричный и заводской народ.

«Что там взять – хлеба буханку?..» – бурчал Петро, отказываясь идти на промысел в такое нищее местечко. Но накануне его жена Галда принесла из Дровяного переулка интересные новости.

«Клянусь вам, ребята, там артистка живёт! Настоящая, по тиятрам выступает! Раньше полуночи домой и не возвращается! Соседи говорят: она раньше богатая была, то ли дворянинка, то ли ещё знатная какая! У неё и рояль в комнате, и картины на стенах, и часы большие стоят! Чего вам ещё надобно? Ведь и деньги, верно, есть, раз артистка?»

«А по соседству там кто?» – недоверчиво хмурился Петро.

«Так у соседей я полдня и высидела! Всем-всем перегадала! Там – фабричные, целая семья! Четыре девки, ни одна ещё не замужем – ой, я там и взяла, ой, и взяла-а-а! – Карие глаза Галды весело блестели. – Мне и вызнавать не пришлось: всё, дуры, сами мне рассказали! И про себя, и про соседку! Две старшие девчонки в техникуме учатся, так у них через два дня вечер там, праздник! Танцы будут, самодеятельность – раньше полуночи не вернутся! И две младшие с ними пойдут! А отец в ночную смену на заводе! Никого не будет, хоть и к ним заодно слазьте! Только там – ничего, одни салфеточки бумажные и коврики из тряпочек! А вот за стенкой!..»

Ибриш, слушая Галду, по привычке молчал. Посмеивался про себя, видя, как загораются глаза ребят, как они начинают спорить – браться или не браться? Он понимал, что его мнения спросят последним: в свои двадцать два года Ибриш был среди друзей младшим. Но он знал: после, когда уже всё будет уговорено и условлено, и Петро, и Бурка подойдут к нему и негромко спросят: как думаешь, парень, стоящее дело? Ибриша считали удачливым: за свои годы он умудрился «сесть» всего один раз.

Кишинёвцы неслышно разошлись по тёмному дому. Ибриш остался один в большой комнате с высаженным стеклом. Всё было, как и говорила Галда: рояль, поблёскивающий в лунном свете, тяжёлые напольные часы в углу, два больших портрета на стене. Голубой месячный луч выхватывал из темноты верх одного из них, и большие, печальные глаза женщины в чёрном платье следили, казалось, за каждым шагом молодого цыгана. Ему даже стало неуютно от этого взгляда, и, когда луна в очередной раз нырнула в облако, Ибриш почувствовал облегчение.

За стеной раздавалось тихое копошение: Петро рылся в вещах. Его перебивал чуть слышный звон посуды: Бурка искал столовое серебро. Ибриш покрутился по комнате, с досадой понимая, что самое дорогое здесь – рояль и часы, которые не то что вынести – поднять не удастся… От нечего делать он подошёл к большому шкафу с застеклёнными дверцами. На полках ровными, плотными рядами стояли книги. Ибриша привлекли их корешки, поблёскивающие золотым тиснением. «Дорогие, может?» – подумал он. Открыл чуть скрипнувшую створку, вынул одну книгу, другую… Неожданно рука провалилась в пустоту. Ибриш машинально отдёрнул её. Книги, сдвинутые на самый край полки, немедленно рухнули вниз, и парню в последний миг удалось подхватить их у самого пола. Шумно выдохнув, Ибриш выпрямился. Уже без страха сунул руку в щель за книгами. Вытащил круглый, твёрдый свёрточек, сунул за пазуху. Улыбнулся: удача опять сплясала для него. Прислушавшись к уверенному шуршанию за стеной, убедился, что помощь друзьям не требуется. И, наугад взяв из шкафа три книги, засунул их за ворот рубахи. Он знал, что, увидев их, цыгане будут ржать как жеребцы. И что даже Сима пожмёт плечами и улыбнётся. Но когда ещё будет такой случай?..

Из спальни с огромным узлом, из которого свисал меховой рукав шубы, появился Петро. Подождали Бурку – с узлом поменьше, сделанным из скатерти, который немилосердно брякал. Аккуратно закрыли дверцы шкафов. И, дождавшись, когда луна уйдёт в тучу, один за другим неслышно повыскакивали в тёмный, мокрый, благоухающий сиренью сад. Ибриш задержался ненадолго, чтобы поставить на место стекло: чем позже спохватятся хозяева – тем лучше. Соловьи заливались из каждого куста как полоумные: ни один из них не умолк, когда ночные гости пробирались между кустами к дыре в заборе.

До пустыря было рукой подать. Бежали, прижимаясь к заборам, каждый раз дожидаясь, пока скроется проклятый месяц. К счастью, ночная Таганка была пуста, и цыганам не попалась ни загулявшая компания фабричных, ни бдительный милиционер. Узлы с награбленным были спрятаны среди завалов старых брёвен: утром за ними придут цыганки. За рекой, дымно-красное, словно заплаканное, уже поднималось солнце, и туман, застилавший берега, становился розовым: словно кровь, капнувшая в молоко.

Женщины в таборе уже не спали. Когда молодые цыгане втроём – промокшие от росы, уставшие, – вынырнули из тумана, им навстречу выбежали сразу же. Ибриш оставил друзей рассказывать и хвастаться, а сам, прижимая оттопыренную рубаху ладонью, свернул в шатёр. Сима сразу же кинулась за ним:

– Что ты, мальчик? Что ты за бок держишься? Врёте, плохо всё вышло! Зацепили тебя да? Сильно?! Покажи немедленно!

– Ну тебя… – Ибриш даже рассмеялся, но, увидев, как становятся огромными глаза мачехи, нахмурился. – Сима, да что ты, ей-богу! Побелела вся…

– Зубы мне не заговаривай! – завопила она. – Почему за бок держишься, я спрашиваю?! Где кровь?!

– Да ну, смотри сама… – Усмехаясь, Ибриш вынул из-под рубахи украденные книги. – Вот она – кровь! Всю рубаху залило, видишь, – насилу дошёл!

– Тьфу… Дурак… – пробормотала побледневшими губами Сима, приваливаясь к жерди шатра, и Ибришу стало стыдно.

– Да ла-адно тебе… Сама же ни с чего всполошилась! Хорошо сегодня сходили, богато! Через часок-другой подите с бабами, заберите… – Ибриш нарочито зевнул. – Еда есть?

– А как же… Садись, принесу сейчас!

Сима, принуждённо улыбнувшись, вышла из шатра. Ибриш проводил глазами её вылинявший синий платок. Смущённо подумал о том, что не надо было её пугать. И что Симка, двенадцать лет прожив c ними, так и не привыкла к кишинёвской жизни.

Ибриш хорошо помнил тот день, когда отец привёл в табор молодую жену. Стояла поздняя осень, степь уже холодела по утрам, покрываясь седыми языками изморози, дороги звенели под копытами лошадей, а из низких туч сыпалась снежная крупа… В маленьком таборе кишинёвцев нечего было есть. Голодные и злые цыганки ничего не могли выпросить у таких же голодных и злых казачек по станицам. И тогда отец, взяв с собой младшего брата и сунув за пояс наган, ушёл на лихое дело.

Ибриш до сих пор не знал, что там случилось. Не знали и другие цыгане: отец никому и никогда не рассказал об этом. Он вернулся неделю спустя: мрачный, осунувшийся, с простреленным навылет плечом. Хмуро рассказал притихшему табору о том, что брата убили, а сам он едва смог убежать. За спиной отца жалась Симка – совсем молоденькая девчонка, которая оказалась всего на шесть лет старше Ибриша. Собственной матери Ибриш не помнил: та ушла давным-давно, когда он ещё лежал в люльке. Ибриша вырастили тётки. Отец полжизни промотался по тюрьмам, как и все мужики их табора. Ибриш и сам готовился к тому же: другой жизни в их таборе не знали. И женщины кишинёвцев с детских лет понимали, что их доля – годами жить одной, дожидаясь мужа с очередной отсидки.

Но Симка была не кишинёвка. Отец взял её из табора русских цыган-лошадников, которые ничего, кроме торговли и мены коней, не знали и от бандитов-кишинёвцев открещивались, как от чумы. Родня никогда в жизни не отдала бы Симку за вора, и они с отцом убежали тайком. И ни один цыган не спросил Беркуло, на кой чёрт ему сдалась чужая цыганка, когда есть полный табор своих: Симка была сказочной красавицей. Ибриш был тогда десятилетним пацаном – но и он онемел, едва увидев это стройное, тоненькое чудо с тёмными грустными глазами, с пушистыми косами и с белыми отметинами на щиколотках: дед Симки, не собираясь отпускать её «в бандитский табор», предусмотрительно держал любимую внучку в кандалах.

«Если девка хочет убежать – никакие цепи не удержат!» – глубокомысленно выдал, услышав об этом, дед Марколя. И никто с ним не спорил.

Пышной свадьбы не играли: отец держал траур по погибшему брату. Цыгане посидели на травке за скудным по голодным временам угощением, выпили, пожелали молодым счастья, час спустя гостям вынесли «розу» на рубашке – и наутро Симка ставила самовар с повязанной платком головой. Зимой она уже ждала ребёнка.

В таборе чужачку приняли хорошо: она вела себя достойно, не ввязывалась в ссоры, ни с кем не скандалила, хорошо умела добыть копейку. По вечерам жену Беркуло с нетерпением ждали у общего костра: никто в таборе кишинёвцев не знал таких красивых песен, никто не умел их петь. Когда Симка, опустив мохнатые ресницы, обхватив руками колени и чуть покачиваясь, заводила сильно и горестно: «Ах, на дворе мороз большой…» – умолкали все. Даже кони, отпущенные бродить вокруг палаток, казалось, прислушивались и вздыхали. И плясать так, как Симка, – с примерчиками, с чечёточками, без устали, – кишинёвки не умели. Через неделю уже все таборные девчонки бегали к Симке учиться пляске, жадно смотрели ей в ноги – и ловко перенимали всё.

Зиму табор кое-как прожил, подтянувши пояса, – а весной, едва сошёл снег, Беркуло снова забрали. Они с цыганами взломали магазин, но плохо связали сторожа: тот сумел убежать и поднять крик. Сима осталась в таборе на сносях.

«Убежит», – уверенно предрекали одни.

«Никуда не денется, наша уже.» – так же уверенно говорили другие.

Ибриш в эти разговоры не вмешивался – но про себя смертельно боялся, что молодая жена отца всё-таки уйдёт. Симка ходила тёмная, постаревшая на десяток лет. Больше не было слышно у костра её песен. Слёз на людях она не показывала, но ночью Ибриш несколько раз просыпался от её сдавленных всхлипов.

В конце концов он не выдержал и сказал мачехе:

«Если тебе так плохо, уходи. Ты молодая. Ещё за своего цыгана замуж выйдешь.»

Симка выпустила из рук нож, которым щепала лучину для самовара. Медленно повернулась, и Ибриш чуть не прекрестился: Симкины глазищи, переполнившись слезами, стали огромными, как у Богоматери на иконе.

«Ты с ума сошёл? Куда я пойду?! Я твоему отцу жена! Не думай про меня плохо, мальчик…»

Она умолкла, отвернулась. Снова взялась за нож, но рука её дрожала, лезвие скользило по сухой коре. А Ибриш, понимая, что причинил Симке ещё большую боль, не решился ни заговорить с нею снова, ни попросить прощения.

Летом, в тёплый полдень, под грибным дождиком, родилась Руданка – черноглазая крикливая девчушка, уморительно похожая на мать.

«Очи чёрные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные!..» – напевала над люлькой повеселевшая Симка. Ибриш посмеивался: слова казались смешными. Мачеха притворно негодовала:

«Ничего-то вы не смыслите, разбойники оконные! Это – романец городской, цыгане его по ресторанам поют! У меня сестра-артистка в Москве, это её песня!»

Ибриш верил, зная, что у русских цыган в родне и не такое случается. Теперь он уж точно знал: Симка не уйдёт. И мечтал лишь об одном: вырасти побыстрей, начать ходить «на дела» вместе со взрослыми мужиками, отдавать Симке свою долю, чтобы ей было полегче. Впрочем, в таборах кишинёвцев всегда помогали жёнам тех, кто оказывался в тюрьме. Ведь, так или иначе, эта доля не миновала никого из мужиков.

Неожиданно выяснилось, что Симка – грамотная: в городе она хоть и с трудом, но могла прочесть вывеску или указатель.

«Неужели тебя твой дед в школу отдавал?» – удивлялся Ибриш.

«Ещё чего! – смеясь, отмахивалась Симка. – Это меня одна раклюшка[57] в таборе научила… она за моего брата вышла! Хочешь, буквы тебе покажу?»

Ибриш согласился: больше для забавы. И сам не ожидал, что так легко и просто поймёт, что означают все эти закорючки, которые Симка и сама была не горазда писать, а показывала ему в выброшенных газетах. Очень быстро буквы начали складываться у Ибриша в слова – а через неделю Симка уже изумлённо всплёскивала руками:

«Да ты какой молодец, мальчик! Быстро-то как! А вот я каждую буковку по неделе запомнить не могла! Целое лето училась, Меришку своей дуростью мучила!»

Ибриш только пожимал плечами. Похвала Симки была ему приятна, но большого толка в грамоте он не видел.

По заморозкам, когда в стылой степи уже нечего стало есть коням, приехали зимовать на старое место: хутор под Полтавой. Привычно набились всем табором в две хаты, которые хозяева издавна сдавали цыганам, поставили лошадей на конюшни… и тут грянула новая напасть. К цыганам пришли гадже – местное начальство, которое решительно объявило, что дети должны ходить в школу, что Советская власть объявила образование для всех и цыгане – не исключение, а иначе – родителей ждёт арест. Цыганки было всполошились, но кишинёвские мужики недаром полжизни проводили по тюрьмам. Законы они знали, говорить с начальством умели и, вежливо, спокойно потолковав с нежданными гостями, успокоили своих женщин. Гадже хотят, чтобы дети ходили в школу, – пусть. Хоть полдня в доме тихо будет – и то доход. А самое главное – в школе обещают детей кормить и, возможно, даже дадут кое-какую одежонку. Это оказалось решающим, и на следующее утро цепочка цыганских детей потянулась к деревенской школе.

Ибриш тоже отправился со всеми. Ему шёл уже двенадцатый год, есть хотелось с утра до ночи, а в школе действительно давали кондёр из крупы и чёрный хлеб: немалое подспорье для пустых животов. Все таборные дети от семи до пятнадцати лет оказались, по причине абсолютной безграмотности, в одной группе. Ибриша, умеющего читать, учительница согласилась взять сразу в третью группу, но он отказался: хотелось остаться со своими. Антонина Тихоновна удивилась, но настаивать не стала.

В школе Ибришу неожиданно понравилось. Каждое утро он занимал своё место у замёрзшего окна (к печке пускали маленьких), привычно боролся с утренней дрёмой, глядел сквозь морозное стекло на заснеженный двор, слушал мягкий, мелодичный голос учительницы. Та была совсем молоденькой, не старше Симки. Ибриш восхищался тем, как ловко «Тихоновна» управлялась с буйной ватагой цыганят, не привыкших ни к школе, ни к тому, что нужно слушаться девчонку-раклюшку и сидеть смирно, когда она толкует буквы или объясняет, что два плюс один – три. Поднимать руку перед тем, как что-то спросить, цыганята так и не выучились: до самой весны орали с места все вопросы и возмущённо возражали, если не были согласны с ответами.

Впрочем, Ибриш почти не слушал того, что происходило в группе: он читал. Антонина Тихоновна, сразу разглядев в спокойном мальчишке с жёлтыми глазами и мягкой, неуловимо опасной улыбкой интерес к чтению, начала совать ему книги.

Сначала это были сказки: с большими буквами, с красивыми картинками, от которых Ибриш просто разум терял. Он часами мог переворачивать страницы, не читая даже – просто разглядывая всех этих богатырей, колдунов, ведьм, красавиц, чуд-юд… Особенно нравился ему богатырский конь Сивка-Бурка – вороной, с золотой гривой и хвостом (Ибриш и масти такой никогда не видал!), с человеческими глазами. Сказки вскоре были зачитаны до дыр, и Антонина Тихоновна дала было Ибришу Короленко: «В дурном обществе». Но дело пошло плохо, Ибриш немедленно забудился в длинных оборотах и предложениях, заскучал – и Короленко был благоразумно заменён журналом «Мир приключений».

Между чтением Ибриш легко выучился четырём действиям арифметики (цыганятам вообще легче давался счёт), очень быстро, к восторгу учительницы, сообразил, как решаются простые уравнения, пришёл в восхищение от начал геометрии, научился довольно коряво писать и уже взялся было за учебник географии, когда обнаружилось, что на дворе – весна.

Кишинёвцы стали беспокойными. Бродили по хутору, подолгу стояли, задрав лохматые головы и таращась в синее, словно вымытое со щёлоком небо; улыбались, глядя на то, как расползаются в снегу чёрные, влажные проталины… Птицы с утра до ночи орали в мокрых, ещё голых ветвях. Солнце грело не шутя, в оврагах и балках шумела талая вода. Детей было уже не загнать в школу даже кормёжкой: босые, промокшие, цыганята целыми днями носились по улице, прыгали в лужах, разбивали чёрными пятками тонкие корочки льда в дорожных колеях… И, едва дождавшись молодой травы, табор собрался и тронулся по раскисшей дороге прочь. Хуторские даже голов вслед не повернули: эту картину они наблюдали из года в год каждую весну.

Цыгане успели отъехать от хутора верст на пять, когда услышали позади дробный стук лошадиных копыт. Остановились. Переглянулись.

– Бабы, вы, случаем, не?.. – осторожно спросил дед Марколя.

– Ни единой цыпки не взяли! – нестройно отозвались обиженные цыганки. – Слава богу, в своём уме! Нам сюда осенью возвращаться ещё!

Долго волноваться не пришлось: на холме, с которого только что сползли цыганские телеги, появилась летящая карьером лошадь. На спине у неё каким-то чудом держалась учительница Антонина Тихоновна. Подлетев к табору, она лихо осадила гнедую, спрыгнула в грязь и, не замечая забрызганной до самого пояса юбки и сбившегося на спину платка, по-детски всплеснула худенькими, покрасневшими ладошками:

– Ну что же это такое, товарищи?! Да как же так можно? Куда вы уезжаете? Вы же обещали подумать… Полевые работы скоро начнутся, у всех дело будет, правление колхоза дома даст – это же не обман! Детям учиться надо! Они же у вас такие умные, так старались… Товарищи! Дядя Януш! Тётя Лёля! У вас же шестеро детей, что же вы им жизнь ломаете?! Тётя Рая, вы же мне обещали! Ибриш! Ну как же так можно! Сима, ну скажите хоть вы ему, ну что же это такое-е-е!.. – не договорив, она расплакалась.

Ибриш только поскрёб затылок, глядя на то, как смущённые таборные мужики обступают ревущую в три ручья раклюшку и с тяжёлыми вздохами толкуют ей, что они – цыгане, что им так положено… Что оставаться – никак невозможно… Что дети и так уже умные, умней родителей сделались, куда ж им ещё-то ученьем нагружаться?.. И что они всем сердцем благодарны и незачем так убиваться, цыгане – они же цыгане и есть, что с ними поделать можно… Закон такой цыганский, солнце на весну – пора в путь!

– Лида! Злота! Уля! Девочки! – Антонина Тихоновна повернула мокрое от слёз личико к цыганским девушкам. – Но вы-то куда?! Ведь же так учились хорошо, могли бы и…

Девчонки переглянулись. Тихонько, без издёвки, засмеялись. А шестнадцатилетняя Злотка, которая уже готовилась к скорой свадьбе, небрежно отбросила за спину толстые косы, подошла к расстроенной учительнице и, по-матерински обняв её за плечи, утешила:

– Не переживай ты, Тихоновна! Воешь, будто мужа схоронила! По осени вернёмся – опять за нас возьмёшься! А покуда деревенских учи: тоже ведь тыквы у всех пустые! Есть тебе чем заняться, дорогая ты наша, не грусти!

Таборные мужчины с величайшим почтением, за руку, попрощались с зарёванной «товарищ-учителкой», разошлись по телегам – и табор тронулся. Ибриш ещё успел подойти к заплаканной девушке и пообещать:

– Вернёмся, Антонина Тихоновна, обязательно! Как думаете, я за лето читать не забуду?

– Нет, Ибриш, если выучился – это навсегда, – грустно сказала она. – Но, если получится, открывай иногда книгу… Ой! Ой, мамочки! Ой, она, кажется, куда-то бежит…

– Да чего ж вы за лошадью не глядите?! – ахнул он – и помчался по прошлогоднему жнивью вслед за бодро зарысившей в сторону гнедкой, крича, – Стой, холера! Убью, стоять! Да куда ж тебя, дохлятина!..

Через пять минут запыхавшийся Ибриш подвёл к учительнице лошадь и, передавая узду, свирепо предупредил:

– Вы её из рук не выпускайте, вот что! Норовистая, видать! Да как вы на неё заскочили без седла?

– Да сразу же, как увидела, что табор ушёл… – вздохнула учительница. – С крыльца…

– Да-а… Давайте помогу назад взалезть-то.

– Не «взалезть», а «влезть», Ибриш, – всхлипнув, привычно поправила она. – Пожалуйста… если тебе не трудно.

Ему было не трудно. И, подставив сложенные ладони под узкий, весь в липкой дорожной грязи учительницын башмачок, Ибриш легко подбросил «Тихоновну» на спину лошади. И сказал опечаленной девушке, хлопнув на прощанье гнедку по крупу:

– Не волнуйтесь! Девки правду сказали: вернёмся осенью.

Антонина Тихоновна как в воду глядела: тяга к книгам прилипла к Ибришу, как муха к смоле. Тратить деньги на такую чепуху он никогда бы не решился. Но два месяца спустя, когда они уже стояли под Харьковом, Сима, вернувшись вечером из города, торжественно вытащила из торбы большую книгу с обтрёпанными страницами.

– Ибриш, посмотри-ка! Не сгодится тебе? Там картинки, я видела!

Это оказался Майн Рид: «Всадник без головы». Чёрно-белых картинок было мало, но Ибриш ничуть не расстроился из-за этого и читал, рухнув в книгу, как в омут головой, весь вечер до самых сумерек и полночи при свете гаснущих углей. Слова в книге были написаны по-старорежимному, с ятями и ерями, это слегка сбивало с толку, но через десяток страниц Ибриш приноровился. Друзья, Петро и Лидка, брат с сестрой, напрасно звали его к общему костру. Он даже ужинать отказался, и встревоженная Сима погнала пасынка к котелку насильно:

– Это ещё что такое?! Вовсе ополоумел! Ишь ты, книжкой он теперь сыт будет! Да что там такого хорошего, мальчик? Знала бы – не взяла!

– А где взяла-то? – запоздало поинтересовался Ибриш.

– Да в доме одном! Зашла старухе на дочерей погадать, а у неё полный угол лежит! Студенты, видишь, жили, а после впопыхах уехали, книжки не забрали – так она ими печку растопляет!

– Печку?! – взвился Ибриш. – Поди к ней завтра, остальные забери!

– Не могу, – вздохнула Сима. – У ней наши девки бельё с верёвки приняли.

Ибриш с досадой покачал головой, но ничего не сказал: не хотелось огорчать Симу. Но та сама заметила, что пасынок расстроился, и, подкладывая ему в миску куски варёного мяса, пообещала:

– Я тебе эти книжки добуду. Вот увидишь.

– Ещё не хватало! – сурово сказал Ибриш. – Бабка, как тебя увидит, милицию вызовет! И думать забудь!

Сима загадочно улыбнулась, и Ибриш в который раз подумал: какая же она красивая, с ума сойти можно… Что она нашла в отце такого, что пошла за ним в разбойничью кишинёвскую жизнь? И ведь не спросишь… Солнце опускалось за край степи, раскинув жёлтый веер по всему небу и словно языками огня вылизывая лошадиные спины. Сима, сидя возле углей и кормя грудью Руданку, вполголоса пела. Ибриш краем уха слушал её песню – и глотал страницу за страницей.

Он так и не узнал, как Симе удалось поладить с хозяйкой, – но на следующий день мачеха победоносно вывернула перед шатром старый мешок – и из него посыпались книги. Некоторые были без обложек, некоторые – без половины страниц, какие-то – разодраны пополам… Но всё же это были книги, и Ибриш чуть на шею Симке не кинулся. Но рядом стояли и посмеивались цыгане, и поэтому он лишь сдержанно поблагодарил, сложил книги в стопку, задвинул за колесо телеги и вернулся к починке лошадиной сбруи, едва удерживаясь от того, чтобы не бросить к чёрту эту супонь и этот чересседельник и не зарыться с головой в книжную кучу.

В этот вечер Ибриш постиг нехитрую истину: не всё то интересно, что буквами написано. Целый вечер пробившись над «Тригонометрическими функциями и периодами Голодовникова» и так и не поняв ни слова, он уснул совершенно обессилевшим – словно целый день тянул коней и телегу по непролазной грязи. Утром проснулся поздно, с чугунной головой, и с облегчением схватился за Майн Рида: там, по крайней мере, знакомые буквы вели себя достойно и не складывались бог весть во что…

«Должно быть, рано мне ещё, – вспомнил Ибриш слова Антонины Тихоновны, с которыми она отобрала у него Короленко. – А как понять, что – рано, а что уже можно?»

Ибриш этого не знал. И был уверен, что Симка не знает тоже. У других цыган и спрашивать было незачем.

К счастью, среди двух десятков старых книг нашлись «Княжна Джаваха», «Следопыт», «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Овод». Вскоре Ибриш знал их наизусть. И никак не мог понять, почему у него не получается рассказать все эти чудные истории друзьям. Да не только друзьям – даже Симке не получалось! Мести языком Ибриш совсем не умел, и те слова, которые в книжках ловко цеплялись друг за друга, выплетая захватывающую цепь приключений, у него лишь спотыкались и падали, как клячи-доходяги.

«Тоже, видать, уметь надо,» – решил он про себя. И больше не пытался объяснить ни недоумевающему Петро, ни смеющейся Лидке, зачем нужно тратить целый вечер на бесполезное занятие для гаджен.

Впрочем, всерьёз над Ибришем никто не смеялся. Он бережно и любовно ухаживал за отцовскими каурками, мог поставить и разобрать шатёр, развести огонь под проливным дождём, вытащить из густой грязи застрявшую телегу, – и только до серьёзных дел взрослые цыгане не допускали его, лишь пару раз взяв постоять на стрёме. Ибриш не обижался на них: ждал отца.

«И что бы я без тебя делала-то… – улыбалась Сима, глядя, как поутру тринадцатилетний пасынок ловко запрягает лошадей, – Вовсе большой стал! Глядишь, скоро и на сходку позовут!»

Ибриш только усмехался, зная, что до сходки ему ещё лет десять, и то если женится, вгонял оглобли в кожаные петли и шёл сворачивать шатёр.

С тех пор каждую зиму, когда табор останавливался на постой, Ибриш шёл в школу. Через четыре года у него за плечами было уже пять групп.

Отец неожиданно вернулся раньше срока, попав под амнистию. Ибришу было уже пятнадцать. Табор раскинул шатры под Новочеркасском, на берегу ленивой жёлтой речонки, сплошь заросшей камышом. Целый день накатывали грозы, цыганские палатки то сохли, то мокли под тёплым, сплошным дождём. Духота стояла страшная. Лишь к вечеру очередная туча с дымящимися краями, громыхая и сверкая, уползла за холмы, – и над вымытой, чистой степью раскинулся закат такой красоты, что Ибришу нестерпимо захотелось перекреститься. Он гнал уставших коней к реке, сидя верхом на кобыле, и сразу заметил на дороге одинокую фигуру, неспешно бредущую прямо к их палаткам. Забеспокоившись, Ибриш повернул лошадь и уже собирался было скакать назад, когда к путнику кинулись таборные псы – и скулящей сворой обступили его. Человек присел на корточки, лаская собак, – и у Ибриша страшно дёрнулось сердце. И он со всей силы ударил пяткой в бок каурке, заорав: «Пошла, милая!», – и полетел к табору. И скатился с лошади прямо в протянутые руки отца, и они обнялись посреди скулящей, вертящейся собачьей стаи, не видя, как со всех сторон к ним с радостными воплями несутся цыгане.

В этот вечер Ибриш впервые увидел, как светится Симка. Нет, видит бог, она не умирала от горя все эти годы! Она улыбалась, порой звонко смеялась на весь табор, пела и плясала с другими, – но такого света, такого нестерпимого сияния, идущего от её лица, Ибриш не видел ещё никогда. И ведь всего-то один раз она обняла отца – словно виделась с ним последний раз вчера, а не четыре года назад! И сразу же унеслась к палатке: разжигать костёр, готовить ужин для всех, вытащила откуда-то бутылку мутного самогона… Но Ибриш видел, как трясутся руки мачехи, как дрожит в пальцах посуда, как ползут и ползут по щекам слёзы, – а лицо, смуглое, тонкое Симкино лицо, сияло, как у Богородицы в церкви! Ибриш ничуть бы не удивился, если бы из-под старой, голубой, вылинявшей до белизны Симкиной кофты сейчас пробились крылья, – и мачеха ласточкой взвилась бы в вечернее, гаснущее небо!.. Но она, к счастью, не улетела – и весь вечер, быстроногая, лёгкая, как девочка (да ведь ей и было-то чуть больше двадцати!), носилась вокруг сидящих у шатра цыган, угощая, наливая, подкладывая, уговаривая, убирая… А потом цыгане запели, и Симка пела больше всех – и свою любимую «На дворе мороз», и весёлую «Серьги-кольца», и третью, и четвёртую, и пятую… Отец принёс ей роскошную шаль – тёмно-синюю, с морозными голубыми и пылающими алыми розами. Ни у одной цыганки в таборе не было такой!

«И где умудрился только…» – чуть слышно простонала Симка, прижимая к груди подарок. А отец лишь усмехнулся, блеснув из-под густых бровей спокойными, опасными, жёлтыми, как у лесного кота, глазами, – и небрежно вытащил из-за пазухи пару золотых серёг с гроздьями узорчатых подвесок. И цыгане просто воплем зашлись от восторга. Воистину, никто ещё не возвращался в табор из тюрьмы так, как Беркуло! И Симка, надев серьги и завернувшись в шаль, чуть не до рассвета сидела, светясь, среди цыганок, и пела, глядя в очистившееся, закиданное звёздами небо:

– Ах да вы, кони, пасётесь в чистом поле…

В ту ночь Ибриш не мог уснуть. Лежал у погасших углей, чувствуя, как его окатывает тёплым, дурным от цветущих трав воздухом, слушая, как тонким писком перекликаются в степи сурки, как вторит им угрожающим гуканьем ночная птица. Смотрел на месяц, неторопливо плывущий среди прозрачных тучек, на закат, так и не угасший до конца, охвативший весь горизонт зыбкой багровой полосой. Думал об отце и Симке. О том, что никогда не узнает, что произошло между ними, почему эта красавица пошла за чужаком из лихого табора, который к тому же и старше был её на полтора десятка лет. Почему она согласилась на незнакомую жизнь, на долгие, одинокие годы, на слёзы в подушку… Никто бы не рассказал ему об этом, и Ибриш никогда не осмелился бы спросить. Но, увидев сегодня сияющее Симкино лицо, её глаза, из которых огнём било счастье, слёзы, бегущие по щекам, Ибриш вдруг понял: он не женится, пока не найдёт себе такую же. Девчонку, у которой будут загораться глаза, лишь когда он окажется рядом. Жену, которая будет ждать его одного – что бы ни случилось. Ту, к которой он придёт через полземли, храня за пазухой платок в ярких розах и сверкающие серьги. И он добудет этот платок и эти серьги, хоть земля под ним расступись! А если такой жены не сыщется, – значит, не нужно никакой. Лучше век прожить одному, просто зная, что такое бывает на свете и хоть кому-то да выпадает…

«Лидка… – подумал Ибриш про сестру друга, глядя сквозь слипающиеся ресницы на догорающий край степи. – Она сможет? Поглядим…» И уснул под тихие пересвисты сурков, под серебристым светом месяца, не слыша горячего шёпота и счастливых, приглушённых вздохов из-за полога шатра.

Наутро Ибриш проснулся поздно: Симка давным-давно ушла с другими цыганками в станицу. Мужики после ночных посиделок с самогоном отсыпались по палаткам. Ибриш был немало удивлён, увидев возле погасшего кострища отца. Тот сидел с папиросой во рту и задумчиво брал в руки одну за другой книги сына.

У Ибриша упало сердце. Почему-то ему показалось, что отец рассердится или огорчится, будет после ругать Симу, что позволила мальчишке заниматься такой глупостью… На миг даже мелькнуло желание прикинуться спящим. Но отец весело взглянул на Ибриша сощуренными глазами, – и притворяться было уже бесполезно.

– Твои книжки?

– Мои.

– Грамоте выучился?

Скрывать Ибришу было нечего, и он рассказал отцу про своё ученье, про книги, про математические уравнения и даже про «Тригонометрические функции», которые ему не давались хоть убей. Отец слушал внимательно и, как показалось Ибришу, с интересом. Услышав, как «Тихоновна» упрашивала цыган вернуться и обещала таборным девчонкам полную грамотность, всеобщее уважение и хорошую работу в коммуне, долго смеялся. Приободрившись, Ибриш рассказал ему то, что узнал на уроке географии и вычитал в «Мире приключений»:

– Помнишь, мы с тобой на луну в бинокль смотрели? На тёмного конька? И там не конёк никакой, а пятна тёмные были? Так на самом деле там не пятна – а моря и горы! Только мёртвые! Люди давным-давно их в телескопы разглядели! Всё, как здесь у нас! Только ни воды, ни деревьев, ни травы, и не живёт никто – потому что дышать нечем!

– А отчего ж нечем? – серьёзно спросил отец.

– Вот этого не знаю! – с искренней досадой ответил Ибриш. – Я начинал было книгу про это читать, но тяжело, не одолел… – И он рассказал отцу о том, что некоторые книги – хуже вредного человека: хоть полночи над ними бейся, и вроде бы всё понятно – а ничего не разберёшь!

– Любую книгу, сынок, разобрать можно, – задумчиво и, как показалось Ибришу, даже грустно сказал отец. – Только для этого долго надо учиться. Да, долго…

Ибриш не нашёлся что ответить, но явственно почувствовал, что у отца испортилось настроение. Понимая, что дело в нём и в его книжках (не цыганское всё-таки занятие!), Ибриш попытался было перевести разговор на таборные дела, но отец вдруг вытащил из книжной кучи растрёпанную «Княжну Джаваху» с летящим по горному склону всадником на обложке.

– А эту тоже не понимаешь?

– Нет, тут итересно! – обрадовался Ибриш – и как мог рассказал отцу историю про отчаянную девку, которая носилась верхом по горам, сражалась с разбойниками, а затем, отосланная родным отцом в чужой холодный город, умерла там от грудной болезни. Он надеялся, что в ответ отец, возможно, расскажет о том, как он жил эти четыре года, что за люди попадались в лагерях, были ли там знакомые кишинёвцы или хоть какие-то другие цыгане, – но тот молчал. Молчал, улыбался, щурил против солнца жёлтые глаза. Наконец сказал:

– Ладно… Станем осенью на постой, снова в школу пойдёшь. Такое сейчас время… Гадже не отлипнут. Зачем начальство зря беспокоить?

– Ты меня на серьёзное дело с собой возьмёшь? – осторожно спросил Ибриш. Отец не улыбнулся, не ответил. Ибриш счёл за нужное не повторять вопроса.

На серьёзное дело он, конечно же, пошёл – уже через месяц после отцовского возвращения. Они стояли под Ростовом, и цыганки, бродившие со своими картами по улицам города, быстро нашли дом, в котором, по словам женщин, «добро водилось». Той же ночью четверо кишинёвцев, среди которых были Ибриш и его отец, бесшумно пробрались в спящий дом, вынесли столовое серебро, двадцать золотых червонцев, узел с тремя шубами и кучей прочего барахла. Никто из спящих там же хозяев даже не проснулся, и ворам не пришлось пускать в ход дубинки. Ещё до рассвета табор снялся с места и уехал по едва заметной просёлочной стёжке, надёжно уводившей в степь – подальше от большака.

Добыча была богатой: цыгане радовались. Вещи цыганки сбыли в Краснодаре, прибыль поделили между собой, золото решили приберечь до зимы. Впервые Ибришу досталась серьёзная доля, которую он отдал отцу.

Симка, казалось, бегала весёлая. Добывала по станицам и хуторам еду, варила по вечерам суп, возилась с дочкой, пела по вечерам для цыган – и Ибриш видел, какие шалые, молодые искры вспыхивают в глазах отца, когда Симка выходит на пляску. К осени оказалось, что мачеха снова ждёт ребёнка. Другие цыганки, беременея, делались крикливыми, некрасивыми, быстро уставали, – а Симка, напротив, словно расцветала изнутри. Иногда она казалась Ибришу ровесницей Лидки. Но в глубине души Ибриш чувствовал, что Лидке до мачехи – как до луны…

Однажды (уже стоял октябрь) он проснулся в шатре среди ночи от тихого разговора. Протерев глаза, сощурился в прореху на холодные звёзды: было далеко заполночь. Низ шатра заиндевел. Угли костра снаружи чуть заметно посвечивали малиновым. Рядом с ними сидели отец и Симка. Приподнявшись на локте, Ибриш подался вперёд.

– Я ведь не жалуюсь, Беркуло. Никогда, ни одним словечком не пожаловалась, понимаешь? Никто в таборе ни одной моей слезы не увидал!

– Я знаю. Ты у меня умница.

– Я же тебе тогда слово дала… И ты не виноват ни в чём: ты меня упреждал. Всё промеж нами честно было. Но… Но… Иногда вот как… – Сима не договорила, издав странный, низкий и гортанный звук. Ибриш понял, что она душит рыдание.

Короткий шорох, движение теней. Беркуло обнял жену. Симка замотала головой.

– Не… не… не нужно… Я и не… Я не жалуюсь, понял?!

– Да знаю, знаю я… Не топорщись, глупая. Руданку разбудишь.

– Пулемётом твою дочь не разбудишь!.. Знаешь как мне бабка говорила? Не ходи за вора, век проплачешь… Дед мой, Илья, знаешь каким конокрадом был? Ничего не боялся, из-под носа у гаджен коней уводил! А бросил ведь, когда на бабке женился и дети пошли… Ты не думай, Беркуло, я не затем…

– Я и не думаю. Только твой дед – один-единственный конокрад на весь табор был. Ваши ведь не воры. Ваши – коняшники. Продать, обменять, гнилую клячу взамен хорошей подсунуть – это они могут. А на лихие дела русские цыгане не ходят. Твой дед коней красть бросил – такой же, как другие стал. Только и всего.

Сима лишь тяжело вздохнула. Отец молчал. Молчал так долго, что Ибриш уже начал даже задрёмывать, и вздрогнул, снова услышав хрипловатый, негромкий голос:

– Я ведь ничего другого не умею, Симка. И другие наши мужики не умеют. Всегда так жили, и отцы, и деды, и прадеды. Нам гаджен жалеть нечего: у них взять не грех. Чего хорошего мы от них видали? В Румынии наших за рабов держали, измывались всячески… Воровать – наше дело от Бога. Попробуй твоего деда или брата от лошадей забрать – взвоет ведь! Попробуй кастрюльщикам воспрети котлы лудить – что от них останется? А мы, кишинёвцы, – вот такие… Такими и помрём. – Помолчав, отец усмехнулся и продолжил, – Знаешь, о чём в тюрьме каждый цыган думает? О том, чтобы вернуться в табор, к своим, – и никогда больше в чужую хату не влазить! Чтоб за решёткой не сидеть, не мучиться, дни не считать. Вырываешься на волю, в табор идёшь, неделю-другую как в раю живёшь… А потом подходят ребята и говорят: «Идёшь с нами? Хорошее дело есть, стоящее!» И пойдёшь, если цыганом себя считаешь! И не хочешь, чтоб на тебя весь табор, как на собачью кучу, смотрел! Да что я тебе толкую, – сама не цыганка, что ли?

– Ну и не толкуй. Я знаю… – Сима вздохнула. – Сам видишь – я эти дни, как воду холодную, по глоточкам маленьким пью. Чтобы каждый миг запомнить… Под сердцем схоронить. Чтобы вспоминать потом, когда тебя нет… Как мы с тобой сидели и разговаривали, как ты меня за руку держал. В самый чёрный день вспомнишь – и легче делается… Ты не думай, я давно привыкла. Люди здесь хорошие, мне все помогали, никто не обижал.

– Ещё бы…

– Да будет тебе, не хмурься. Я же говорю – ладно всё. И Ибриш такой хороший у нас, умный такой! Золото, а не мальчишка – вот ведь какой-то дурёхе счастье на голову свалится! Кабы не он, мне и в самом деле тяжело бы было. Всё мужское дело делал, только воровать его не пускала я…

– И правильно. Это моё дело. И не реви раньше срока, Симка! Иногда бывает – цыгане по два и три года не садятся, с жёнами живут! Может, и мне повезёт.

– Молиться буду…

Они заговорили о чём-то другом, о чём – Ибриш уже не мог слушать. Сон накрывал его неумолимо, и, проваливаясь в крепкую предутреннюю дрёму, Ибриш едва успел подумать о том, что отец, оказывается, вовсе не хочет… Но додумать эту мысль Ибриш не успел, а наутро забыл о ней напрочь.

То ли Симка хорошо молилась, то ли просто повезло – но отец пробыл с ними даже не три, а почти четыре года! Четыре счастливых года, за которые Сима родила мужу ещё троих детей – двух девчонок, Анику и Янку, и крикуна Сёмку, черноглазых и горластых, как она сама. Ибриш вырос, раздался в плечах, стал мужчиной. Взрослые мужики давно уже брали его с собой на дела. В таборе сложилось прочное убеждение, что этого парня любит удача: ни одно дело, в котором он участвовал, не сорвалось, ни разу в табор не пришла милиция. Венцом своей карьеры Ибриш считал взлом продуктового магазина в Самаре. Цыгане, высадив окно, прошли мимо спящего сторожа, вынесли ящики с мукой, маслом, сахаром и чаем, выбрались сами. Ибриш вылезал последним – и дедок вдруг проснулся! И уселся на своём топчане, подслеповато моргая и нащупывая ружьё – которое ночные гости предусмотрительно выставили за окно.

– Стоять! Хто тут есть?

Ибриш (он уже сидел на подоконнике) развернулся. Долго-долго смотрел в сонное, испуганное лицо деда. Ему хватило бы одного движения, чтобы оглушить старика дубинкой. Но Ибриш вполголоса сказал:

– Дед, выбирай сам. Или я тебя сейчас на месте из нагана положу (никакого нагана у него и в помине не было), или ты ложишься и спишь дальше до утра. Как тебе лучше будет?

– Да… как же мне спать-то?.. – заикаясь, пробормотал дед. – Меня ж за это под статью… Посодят ведь! Как не свистеть-то… Сынок! Ты хоть свяжи меня, что ли! Да по башке стукни, чтобы, значит, оправданье мне было!

«Стукать» сторожа Ибриш не стал, опасаясь в самом деле ненароком прикончить старика. Отыскав верёвку, связал его; аккуратно, чтобы не задушить, сунул деду в рот старую рукавицу, убедился, что тот её не выплюнет, сунул за пазуху его свисток – и выскочил в серебряное от лунного света окно. Рассердился, увидев, что товарищи не ушли: сидели в кустах с дубинками наготове. Но ругаться было некогда: табор уже ждал их на дороге. Покидав ящики в телеги, цыгане принялись нахлёстывать коней. А часа три спустя, уже убедившись, что погони не будет, взахлёб ржали, слушая рассказ Ибриша о договоре со стариком. Продукты цыганки выгодно сбыли в соседнем городе, а про Ибриша со смехом оворили:

«Этому парню любой сторож себя связать даст!»

Ибриш отмахивался – но был доволен.

Жениться он упрямо не хотел, и отец не настаивал на этом – хотя Сима уже наполовину всерьёз сердилась:

«Ты мне невестку приведёшь, иль нет? Что это мне и покомандовать некем? Чем тебе девки нехороши? Красавицы ведь! За тебя любая выйдет! Вон – Лидка уже все глаза истёрла, а ты над девчонкой измываешься!»

«Глупости…» – отмахивался Ибриш, зная, что Сима права. Лидка, совершенно неожиданно вымахавшая в стройную и глазастую красавицу, действительно поглядывала на него не шутя. Ибришу эти взгляды льстили, но он никак не отвечал на них, не желая давать Лидке повод на что-то рассчитывать. Жениться на ней он не собирался.

Их взяли на квартирной краже – отца с двумя его друзьями и Ибриша. Получилось до того глупо, что можно было даже посмеяться: дядя Гузган запутался в пыльной бархатной портьере и расчихался на всю квартиру. Проснулись все: хозяин с хозяйкой, соседи, собака и полоумная канарейка, верещание которой стояло в ушах Ибриша до самого суда. Хозяин оказался здоровым мужиком, и соседи прибежали быстро, так что вырваться и убежать удалось лишь двоим. Отца и Ибриша скрутили. Бить не стали, вызвали милицию. Когда их, связанных, уже выводили во двор, отец велел по-цыгански:

«Говори, что тебе семнадцать! Не посадят надолго!»

«Я хочу с тобой…»

«Симку с малыми одну оставлять?! Делай, как велю!»

Ибриш послушался. Отца отправили в лагеря. Ибриш, отсидев с месяц в ДОПРе, попал в колонию для малолетних преступников под Харьковом и считал, что ему несказанно повезло: дело было осенью, зимовать всё равно как-то надо было, а харчи шли казённые. Он рассчитывал дождаться весны и сбежать в табор.

Заведующий колонии имени Менжинского, усталый человек в круглых очках, много вопросов не задавал. Присланное с Ибришем дело, не открывая, сунул в шкаф и спросил:

– Так значит, Беркулов, ты цыган? Вероятно, совсем не учился?

– Учился. Я пять групп закончил.

– Пять?! Это же прекрасно! – обрадовался заведующий. – Значит, можешь идти сразу в шестую! Что-нибудь умеешь делать?

Ибриш задумался. Неуверенно сказал:

– Только с конями разве… А так, что прикажете, то и буду делать.

– В слесарной мастерской у нас сейчас мало людей. Пойдёшь туда.

– Воля ваша.

За спиной Ибриша хлопнула дверь.

– Антон Парменович, звали?

– Входи, Наганов.

Ибриш обернулся – и чуть не свалился со стула, увидев перед собой смуглую, бровастую, черноглазую, абсолютно цыганскую физиономию. Обладатель физиономии ворвался в кабинет, мельком скользнул по ошалевшему Ибришу взглядом, салютнул начальнику и сердито завопил:

– Колонист Наганов по вашему вызову прибыл! Антон Парменович, вот вы человек понимающий, скажите за ради бога – что в слесарном творится?! Мне у Мейшлиса на коленях просить, чтобы шкив заменили?! Соскакивает, сволочь вредная, каждую минуту – а у нас ведь план! А с меня ведь стребуют! А руку отхватит станком, так я не только план, я и салютнуть не смогу – а как без этого жить в колонии прикажете?! На эрликоне калиброванная работа идёт, а у нас всё как при цар…

– Вольно, Матвей, – спокойно перебил его заведующий. – Об эрликонах поговорим на общем собрании. А сейчас забирай нового воспитанника: Ибриша Беркулова. Командир ваш вечером вернётся, объяснишь ему. Покажи Ибришу колонию, загляните в школу. Я уже разговаривал с Ольгой Витольдовной, она проверит его знания. Ибриш, это Матвей Наганов, твой товарищ по бригаде.

– Каско ту сан, морэ[58]? – тихо спросил парня Ибриш. Тот, не ответив, тяжело вздохнул. Спросил со слезой в голосе – почему-то у заведующего:

– Антон Парменыч, сколько разов просить, чтобы мне со склада другую морду выписали? От ей-богу же, хоть удавись с этой цыганской субстанцией! Беркулов! Раскрой ухи и потом не говори, что бью ни за что! Говорю единый раз, он же и последний: я кто угодно, но не цыган!

Парень сказал это так, что Ибриш сразу же ему поверил – но страшно удивился. Более цыганской рожи, чем у этого Наганова, нельзя было и вообразить.

– Ладно. Извини. Обижать не хотел.

– Идём уже, наказание моё… Антон Парменыч, а маслёнки-то так и не привезли? Валуев обещал – в среду, а сегодня уже пятница!

– Значит, в понедельник. Идите, ребята, мне уже немного некогда…

Они вышли в коридор, и Ибриш зашагал за новым знакомым по светлому коридору с большими окнами.

В колонии неожиданно оказалось совсем неплохо. Работать на зачистке в слесарном цехе Ибришу даже понравилось. В школе было даже интересней, чем в прежних, деревенских. Математичка, строгая тётка с резким голосом и удивительно ехидным характером, нашла у Ибриша какие-то особые способности (в которые он сам не верил ни на грош), и уверяла, что через два года сумеет отправить его на рабфак. Ибриш не спорил, зная, что будущей весной его здесь уже не будет. Можно было, конечно, сорваться и раньше – но зима, как назло, выдалась морозная, вьюжистая, и ехать без гроша в кармане через всю губернию на Полтавщину было глупо. Ибриш знал, что они с отцом не оставили семью без денег, что эту зиму Симка с детьми наверняка не будут голодать, а вот лишний прожорливый рот ей будет точно ни к чему.

Самым лучшим местом в колонии, на взгляд Ибриша, была библиотека. Когда он попал туда впервые, то чуть на пол не сел от изумления. Никогда в жизни он не видел столько книг сразу! Большие и маленькие, толстые и тонкие, совсем новые и разбухшие, растрёпанные, с потёртыми корешками, они высились на полках, теснились в шкафах, лежали стопками на полу…

– Видишь, что творится? – возмущённо пожаловалась Ибришу библиотекарша Оля, худенькая девушка лет семнадцати. – Второй месяц пытаюсь от столярной полок добиться – а они только обещают! Впору в совет командиров обращаться! Куда же это годится, книги – и лежат на полу! Что тебе дать, Беркулов?

Ибриш, у которого разбежались глаза при виде такого богатства, только растерянно мотнул головой. Оля пришла ему на помощь:

– Ну, скажи тогда, какую книгу ты читал последней?

– «Тригонометрические функции и периоды Голодовникова»…

– Что?!. – обомлела Оля. Всплеснула руками – и рассмеялась звонко, весело, по-детски запрокидывая голову и смешно встряхивая короткими светлыми волосами. Ибриш, который сказал чистую правду, сначала молча, хмурясь, смотрел на неё. Потом, не выдержав, улыбнулся тоже: слишком уж заразительно хохотала раклюшка.

– Прости, пожалуйста, – попросила она, отсмеявшись. – Вижу, чтение у тебя было бестолковым. Наверное, случайные книги в руки попадали?

– Наверное… Я не знаю.

– Тогда возьми для начала Гоголя, а дальше будет видно. Дня через три загляни ко мне, расскажи, как пошло. Если будут вопросы – задавай, не стесняйся! Но не вздумай на уроках читать, иначе Витольдовна тебя с потрохами съест! И мне тоже попадёт! Давеча Перетятько с «Вием» на геометрии накрыли, так ой же, что было! Чуть до совета командиров не дошло!

«Тараса Бульбу» Ибриш читал запоем неделю и даже пожалел, когда книга закончилась. Но за «Тарасом Бульбой» Оля дала ему «Робинзона Крузо», за «Робинзоном» последовали «Дети капитана Гранта», за ними – «Князь Серебряный»… Понемногу Ибриш привык проводить в библиотеке всё свободное время и даже, когда из столярки привезли, наконец, Олины полки, повесил их на стены и помог библиотекарше разобрать книги – попутно заглядывая в каждую.

– Так скоро ты у меня до Шекспира дойдёшь! – радовалась Оля. – А то он стоит, как дурак, в шкафу, чисто советский поп – толстый, раззолоченный, никому не нужный! А ведь гениальные произведения – да разве нашим балбесам втолкуешь?!

В Шекспира Ибриш заглянул, пробежал глазами несколько страниц, ничего не понял и решил разобраться с «гениальными произведениями» попозже: сразу после «Машины времени» Уэллса.

Что на самом деле причиняло ему страшные мучения в колонии – так это кровать! За все свои девятнадцать лет Ибриш ни разу не спал в кровати и первое время попросту не мог уснуть на этой скрипящей сволочи с панцирной сеткой. Лишь на третью ночь он кое-как приноровился, задремал – и почти сразу же со страшным грохотом свалился на пол, разбудив всю спальню. Парни из бригады не смеялись над ним, но сам Ибриш чувствовал себя очень глупо. Понимая, что утром – на работу и спать всё-таки как-то надо, он дождался, пока ребята вновь уснут, решительно сбросил вниз подушку и, растянувшись на полу, спокойно уснул.

Перед самым рассветом его растолкал Матвей Наганов.

– Эй! Беркулов! Ибриш! Этак ты сколько намеряешься? Здесь оно, я тебе скажу, не принято: по-собачьи-то… Что ж мне с тобой делать, таборная морда?.. Давай вот что… поменяемся, что ли?

– Зачем? – в полусне, ничего не понимая, спросил Ибриш.

– Затем, что моя кровать у стенки стоит! На пятьдесят процентов меньше падать будешь, горе луковое! Давай, переползай… Здесь тебе не табор, никто на полу спать не позволит.

Ибришу так хотелось спать, что он даже не поблагодарил товарища. Забрался в его кровать, откатился к стене – и тут же уснул мёртвым сном.

– От же некультурная порода! – хмыкнул Матвей. Поднял с пола подушку Ибриша, залез на его место – и через минуту спал тоже.

Постепенно Ибриш привык к колонии. Привык вставать по звонку, заправлять постель, бежать со всеми на завтрак, в школу, на работу. Привык к тяжести напильника в руке, к стружке, от которой нужно было беречь глаза, к грохоту станков в цехе, к резкому, словно отточенному голосу Ольги Витольдовны на уроке («Беркулов, немедленно отдай книгу, сколько можно повторять одно и то же!»), к вечному весёлому гвалту вокруг, к мельканию белых безрукавок и стриженых голов. Привык даже к кровати, – с которой, впрочем, всё равно регулярно сваливался на пол… Парни в бригаде были неплохие, но Ибриш, понимая, что надолго здесь не останется, не завязал дружбы ни с кем, кроме Матвея. Этот парень с его невыносимо цыганской рожей, бурным бродяжьим прошлым и добродушным характером нравился Ибришу. Матвей был на пару лет его моложе, но повидал в жизни столько, что Ибриш лишь уважительно качал головой, слушая о том, как Мотька «бегал за Петлюрой», «брал Перекоп» и «чуть от холеры в Харькове не подох».

– Не может быть, чтобы у тебя цыган в роду не было! – удивлялся Ибриш. – Ведь в любом таборе за своего примут!

– Нужны вы мне больно! – отмахивался Мотька. – Нет, брат… У меня от цыган только тётка имеется. В Москве живёт.

– Твоя тётка – цыганка? – сомневался Ибриш. – Из Москвы? А сам ты – из Одессы? И не цыган? Как так получилось-то? Из каких она – твоя тётка?

Матвей темнел, отворачивался, не отвечал. Вскоре Ибриш понял, что упоминание о тётке-цыганке – единственное, что может испортить этому парню настроение. Не желая лезть человеку в душу, он перестал задавать вопросы.

С гораздо большим воодушевлением Мотька рассказывал об аэропланах, о том, что он не собирается всю жизнь «шкрябать шкворни» в слесарном и, доучившись в школе, непременно поедет учиться «на лётчика».

– Да ладно брехать! – смеялся Ибриш. – Сдался ты кому у лётчиков-то! Не примут!

– Из нашей колонии не примут? – смеялся и Мотька. – Ещё как с руками оторвут! Парменыч уж узнавал для меня! В Рогани школа есть, недалеко от нас! А то и вовсе в Москву подамся! С отличной математикой возмут не глядя! Кстати, ты вот на это уравнение глаз кидал? Со вчера мучусь с ним, гадом! А Витольдовна сказала, что ежели не решу, так чтоб и на глаза не являлся!

Ибриш усмехался, брал карандаш, решал Мотькино уравнение за полторы минуты и, отмахнувшись от благодарностей, вытаскивал из тумбочки книгу. С недавних пор в его тумбочке романы соседствовали с учебниками алгебры и геометрии.

По своим Ибриш скучал смертельно. Никому не рассказывал об этом, не говорил даже Мотьке, – но тоска сосущим червём выедала сердце. Днём, на людях, в беготне и разговорах, в шуме мастерских, в библиотеке или клубе как-то меньше думалось. Но по ночам, в тишине и темноте спальни, к горлу подступала такая лютая горечь, что Ибриш даже пугался. Никогда прежде ему не приходилось проводить столько времени далеко от семьи, среди чужих, и он невольно содрогался – как же там, в Сибири, справляются отец, другие?.. Ведь им ждать не месяц, даже не год… В окна, чуть не выбивая стёкла, кидалась вьюга, в печной трубе завывал ветер – а у Ибриша перед глазами стояла цветущая степь, голубые шары гусиного лука и маки, качающиеся на ветру, смуглые лица цыган, смеющиеся, чумазые сестрёнки, брат Сёмка, крошечная Аника на руках у Симы, сама Сима – стройная, вся светящаяся – как в тот день, когда вернулся отец… Горло сжимала судорога, делалось совсем худо. Несколько раз Ибриш просыпался с мокрым лицом, с бешено колотящимся сердцем, и, стараясь отдышаться, успокаивал сам себя:

«Немного же осталось. Уже день прибавился, уже светлей… Скоро – весна, а там уж – всё!»

Держать себя на людях Ибриш всегда умел, парни из бригады ничего не замечали, и единственным, кто, кажется, понимал, что с ним творится, был всё тот же Матвей. Впрочем, вопросов он не задавал и лишь один раз, уже в самом конце зимы, с напускным безразличием поинтересовался:

– Весной-то подорвёшься, горе таборное?

На «горе таборное» Ибриш давно не обижался, но непоколебимая уверенность в Мотькином голосе удивила его.

– С чего? Не собирался…

– Другому кому ври! – хмыкнул Мотька. – Усвистнёшь ведь враз, едва теплом потянет! Думаешь, не знаю, что с вашим братом делается, когда солнышко пригреет? Думаешь, у меня самого не свербит по весне?.. Поначалу знаешь как мучился? В первый год даже не выдержал – ушёл в Крым шманаться… Только осенью сюда вернулся, думал – всё, не возьмут… Спасибо Парменычу: хороший человек, назад принял.

– Так ты цыган всё-таки, Наганов?

– Сколько раз говори-ить! – тихо взвыл Мотька. Но, увидев ухмылку на лице Ибриша, рассмеялся сам. – Та не… Просто характер такой улетучий – невесть в кого. Я тебе это затем говорю, что знаю: в первый год тяжело, а потом – привыкаешь. Может, и ты перетерпишь как-нибудь? А то ведь, знаешь… совестно потом будет назад проситься. С нами тут как с людями, а мы, сволочи… В других-то колониях и близко такого нет, знаю что говорю!

– Я не попрошусь. У меня семья в таборе.

Матвей понимающе усмехнулся – и больше к этому разговору они не возвращались.

Однажды (было уже начало апреля) дежурный командир сказал Ибришу, что его вызывает к себе заведующий колонии. Заканчивалась смена в цеху, парни выключали станки, убирали металлическую стружку, натирали канифолью приводные ремни. Ибриш вытер руки ветошью, сгрёб стружку в ведро, снял спецовку, умылся и отправился по вызову. По пути он на всякий случай перебрал в мыслях все свои последние грехи, ничего существенного не вспомнил и, хоть убей, не мог понять, зачем его вызывают.

– Товарищ заведующий колонией! Воспитанник Беркулов по вашему приказанию…

– Вольно. Садись, Беркулов.

Ибриш присел на скрипучий стул у стола – и только сейчас заметил стоящую у окна, за спиной завкола, Ольгу Витольдовну Кременецкую. Преподавательница математики потушила папиросу в пепельнице, уставилась на слегка опешившего Ибриша ледяными голубыми глазами и спросила:

– Ты разобрался с подобиями треугольников, Беркулов?

– Ещё вчера, Ольга Витольдовна, – осторожно ответил Ибриш. – Вечером посидел с Лаптевым из шестой, он мне растолковал. Четвёртая задача только не пошла, но…

– Ничего удивительного. В четвёртой всё решается через теорему Фалеса, а тебе это пока рановато. – Кременецкая обернулась к заведующему. – Вы видите, Антон Пармёнович? Парень учится здесь одну зиму – и уже разобрался в планиметрии! Мой гимназический учебник за седьмой класс читает как роман! У него абсолютно инженерный мозг и чёткое геометрическое мышление! Как бы мне не пришлось через год объяснять ему дифференциальное исчисление и комплексные числа! Всей группе решает уравнения, причём – разными способами! Да, Беркулов, не делай невинное лицо! Каждую контрольную над группой записки летают эскадрильями, а принимающий аэродром – на твоей парте! Вы собираетесь с этим что-нибудь делать, Антон Парменович?

– С эскадрильями?..

– С Беркуловым! Вы знаете, что вчера он пришёл на занятие совершенно неподготовленным? Спал сидя, зевал, как гиппопотам! Я его, разумеется, вызвала к доске отвечать вчерашнюю тему, которую он не потрудился повторить! Так он заглянул в мой учебник на столе, увидел схему – и через минуту решил задачу! Только единожды посмотрев на рисунок в книге! Не прочитав текста, не ознакомившись с теоремой! На что это, по-вашему, похоже, Антон Парменович?!

– Беркулов, тебе не стыдно? – не поднимая взгляда от бумаг, спросил заведующий.

Ибриш понял, что дела его плохи.

– Простите, Ольга Витольдовна. Ей-богу, не буду больше…

– Ты почему ночью не спал? Чем был так занят?

Ночью Ибриш, разумеется, читал при огарке свечи.

– Спал, ей-богу… Как убитый спал! Вот хоть и ребят спросите!

– Он спал! – саркастически заметила математичка. – Антон Парменович, обратите внимание: у него из сумки торчит толстенный том Жюля Верна! Оля Яковенко говорит, что выдала ему книгу только вчера – а закладка вложена уже в самом конце! Беркулов, где элементарная логика в твоём утверждении о ночном сне?

Ибриш, понимая, что взят с поличным, уставился в пол.

– Вы намерены с этим что-то делать, Антон Парменович? – грозно воззвала Кременецкая. – Я такое вижу впервые за двадцать пять лет работы! Это просто не укладывается ни в какие рамки! И если вы пустите процесс на самотёк, то совершите преступление!

Ибриш окончательно убедился, что его сейчас отправят из колонии в ДОПР, из ДОПРа – в комиссию, там выяснится, что ему уже девятнадцать, суд поднимет дело, ему накрутят на полную катушку и…

– Ольга Витольдовна! Ей-богу, виноват, не буду больше! Вот чтоб мне мать родную не… – Он осёкся, увидев, что Семёнов, отбросив бумагу и сняв очки, хохочет самым откровенным образом. Ибриш испуганно поднял глаза на учительницу – и убедился, что железобетонная Кременецкая улыбается тоже. В живот словно провалился подтаявший кусок льда. Ибриш ничего не понимал.

– Антон Парменович, этому молодому человеку нужно заниматься по-настоящему! – Ольга Витольдовна снова стала серьёзной. – И не выбрасывать время на проиключенческие романы, а тратить его с пользой, да-да! Со своей стороны, я готова пройти с ним за полгода две группы. Поверьте, это возможно! Беркулов уже не ребёнок, ему надо спешить, наступая самому себе на пятки! В следующем году должен быть рабфак, через два года уже ВУЗ! Только так и никак иначе! Беркулов, как у тебя с другими предметами?

Ибриш, понимая, что должен отвечать, не мог выжать из себя ни слова.

– У него плохо с русским языком, Ольга Витольдовна, – ответил вместо Ибриша заведующий. – Пишет ужасно, ошибок – море… несмотря на постоянное чтение.

– Возмутительно! – отрезала Кременецкая. – Нужно исправлять! Это может ему помешать в дальнейшем!

– Но вы же знаете, что у Беркулова не было систематического образования…

– Я знаю, что человек, если пожелает, может добиться абсолютно всего! – Ольга Витольдовна взяла со стола завкола коробку своих папирос и тронулась к двери. – Беркулов, изволь завтра же ответить мне: намерен ты готовиться к поступлению на рабфак следующим летом, или нет! Я жду. И больше никаких Жюль Вернов в ночное время суток, ты слышал? А лучше – вообще никогда!

– Есть никаких Жюль Вернов… – автоматически ответил Ибриш.

Дверь за математичкой захлопнулась. Ибриш обалдело уставился на заведующего.

– Насчёт Жюля Верна товарищ Кременецкая, конечно, погорячилась, – невозмутимо заметил Семёнов. – Но всё остальное – верно. Должен тебе сказать, что я с Ольгой Витольдовной знаком уже десять лет и ни разу не слышал, чтобы она о ком-то отзывалась таким образом. Ибриш, как ты намерен поступить?

Он молчал, глядя в потёртый паркетный пол. Думал о том, что собирался заговорить об этом недели через две, но… Стало быть, так Бог решил.

– Простите меня, Антон Парменович. Я ухожу из колонии. Думал попозже вам сказать, но коль уж так обернулось…

Некоторое время заведующий молчал. Ибриш видел: он не особенно удивлён.

– Уговаривать тебя, надо полагать, бессмысленно?

– Я не девка, чтоб меня уговаривать.

– Куда же ты пойдёшь?

– К своим вернусь, в табор. Я цыган, поймите. Меня мать ждёт, братишки, сестрёнки. Времена сейчас трудные.

– Снова будешь воровать?

Ибриш молчал.

– Послушай, Беркулов… Ты взрослый парень. Я не собираюсь на тебя давить. Но просто выслушать меня ты можешь?

– Конечно, Антон Парменович.

– Перво-наперво поверь – я не собираюсь держать тебя насильно. Да это ведь и невозможно!

Ибриш, соглашаясь, почти смущённо пожал плечами.

– Но посмотри, как сейчас начали жить люди. Сколько сейчас дорог, сколько возможностей для таких, как ты! Ты молод, умён, умеешь работать, многое хочешь знать. У тебя прекрасные мозги. Поверь, уж если это утверждает товарищ Кременецкая, – значит, так и есть! Неужели ты хочешь всю жизнь истратить на воровство и разбой? Чтобы тебя в конце концов застрелили на чьём-нибудь окне или разбили голову топором?

– Всё может быть, Антон Парменович, – снова согласился Ибриш.

– Вот ты говоришь, что – цыган. Но ведь и цыгане не все воры!

– Ваша правда – не все. Ещё и как не все!

– Стало быть – можно жить на свете и без этого?

– Другим цыганам – можно, нашим – нет.

– Кто это решил? Вы сами?

– Такой закон у нас.

– Ибриш, до революции по всей России законом было то, что богатые – хорошо живут, бедные – тяжело работают и мучаются. Советская власть этот закон отменила. Разве от этого стало хуже?

Он молчал.

– Ибриш, я мало знаю твой народ. Как-то не приходилось познакомиться ближе… Но, возможно, ты сможешь мне объяснить, почему нельзя отменить закон, из-за которого ты обязан прожить всю жизнь вором? Тебя могут убить из-за этого? Выгнать из семьи?

Ибриш постарался не улыбнуться.

– Нет… Никто не убьёт. И не прогонит никуда. Уважать не будут, вот и всё.

– В цыганском таборе уважают только воров?

Ибриш вздохнул, понимая, что перед ним стоит непосильная задача: объяснить чужому человеку то, что любому цыганскому мальчишке понятно с рождения. Как это сделать, он не знал.

К счастью, Семёнов не стал дожидаться ответа.

– Сейчас многие ваши отказываются даже кочевать! Повсюду цыган принимают в колхозы, дают дома, землю! Дети идут в школы! В Москве цыганский техникум открылся, театр есть! Стало быть, не так всё страшно?

– Я вам уж говорил, Антон Парменыч, – терпеливо сказал Ибриш. – Цыгане – разные. Есть те, кто всю жизнь работает. Есть, которые при конях всегда. Городские – те поют, пляшут за деньги. А мы, кишинёвцы, – вот такие. Нам по-другому нельзя.

– То есть, кишинёвским цыганам воровать лучше, чем работать? И сидеть годами в тюрьме легче, чем жить на свободе? Ей-богу, не знал, что Кишинёв – такой особенный город!

– Тут не в том дело, что легче, Антон Парменыч, – сдержанно пояснил Ибриш. Он уважал этого умного, усталого человека в потёртом френче, который искренне старался его понять. Но было очевидно: объяснить ничего не получится.

– Я здесь, в колонии, работал не хуже других, вы знаете. Работа – не грех. Но мне другое на роду написано. У меня дед воровал, прадед воровал, отец и братья отца. Мы – ТАКИЕ цыгане. Такими и помрём. Цыган не может без своей семьи. Если я у вас останусь, учиться поеду, в инженеры выйду, как Ольга Витольдовна говорит… я к своим уже не вернусь. И от тоски подохну, потому что цыгане без своих – не цыгане. Всё равно что руку или ногу самому себе отрезать. Простите. Не могу вам лучше объяснить.

– У тебя ведь есть родители? – помолчав, спросил Семёнов. – Мать, отец? Может быть, я напишу им?

– Спасибо за честь. Но Сим… мать испугается только. А отец… Нас ведь с ним на одном подоконнике взяли. Он сейчас в Сибири срок мотает. И если я в табор не вернусь, матери с малыми совсем трудно будет.

– Ибриш, ты понимаешь, что своими руками ломаешь себе жизнь?

Ибриш с минуту молчал. Затем медленно, обдумывая каждое слово, выговорил:

– Антон Парменыч… я, может, не особо умное сейчас скажу. Но жизнь по-разному сломать можно. Вором жить человек может: многие так живут. Не потому, что это хорошо или правильно, а только так уж сложилось. А без своей семьи ни вор, ни честный не проживёт. Если я от своего рода откажусь, моя жизнь не то что сломанной – по земле растёртой окажется. И я до самой смерти ни одного дня счастливым не буду. Ни на воле, ни в тюрьме. И я такого врагу последнему не пожелаю.

Наступила тишина.

– Что ж… Мне жаль, Беркулов. В самом деле жаль.

– И мне жаль, Антон Парменович, – искренне заверил Ибриш. – Вы меня простите. Я же понимаю, что вы полгода напрасно на меня убили. Но по-другому никак не могу.

Заведующий вытащил из ящика стола несколько кредиток, протянул их Ибришу. Тот покачал головой:

– Не возьму.

– Это не милостыня, Беркулов, – сердито сказал Семёнов. – Это твоя зарплата за март плюс премиальные. Купишь подарков матери и сёстрам. Жаль, мозгов тебе купить не удастся. Иначе бы я из Совета командиров вытряс сумму позначительней.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Ибриш, пряча деньги.

– Когда думаешь уходить?

– Сейчас.

– Что ж, прощай. Если всё же передумаешь – возвращайся. Все будут рады.

Ибриш мягко улыбнулся – и по его улыбке заведующий колонии понял, что больше никогда не увидит этого парня.

Ибриш ушёл вечером того же дня, не оставшись даже на ужин. Парни из бригады сначала отказывались верить в его уход. Затем, поняв, что всё серьёзно, потемнели, сухо, сквозь зубы попрощались, не подав Ибришу руки, и, не обернувшись, ушли в столовую. Ибриш не обиделся: он понимал, что для этих ребят его уход – предательство. Гораздо сильнее его резануло расстроенное лицо библиотекарши Оли.

– Эх ты, Беркулов… Я думала – ты человек, а ты…

– А я – цыган, – без улыбки сказал он. Оля нахмурилась. Взяла у него из рук растрёпанного «Пятнадцатилетнего капитана», холодно кивнула и ушла в глубину библиотеки.

Проводить Ибриша за ворота колонии вышел один Наганов.

– Пацаны-то тебя не вздуют потом? – наполовину всерьёз спросил Ибриш.

– Да за что ж это, господи? – ухмыльнулся Мотька. – Ну, смотри, горе моё… Осторожней там, на волюшке. В другой раз ежели попадёшься – сядешь уж по-взрослому! Не сюда, а в лагерь!

– Знаю. Прощай. Может, свидимся когда.

– Джидэ яваса – на мэраса, морэ[59]! – В сощурившихся глазах Мотьки заскакали черти. – Джя дэвлэса[60]!

– Да твою ж мать! – с чувством сказал Ибриш, останавливаясь посреди тротуара. – Так ты всё-таки… Какого чёрта молчал полгода?! Из каких ты цыган, сукин сын?!

– А вот и ни разу и не цыган! – расхохотался Мотька, заразительно блестя зубами. – Тётка – да! А я – нет!

– Как тётку зовут?! Отвечай, зараза, не то морду набью!

– Нина! Нина Баулова, артистка! Не слыхал?

– Я московских цыган никого не знаю, – проворчал Ибриш. – А ты, если чего, приходи к нам в табор. Мы – кишинёвцы, мунзулешти, отца Беркуло зовут, мать – Симой. Мало ли, вдруг с лётной школой не пройдёт. Или если чего натворишь, и спрятаться надо будет. У нас и укроют, и вопросов не зададут.

– Запомню, – без улыбки сказал Матвей. – Авось свидимся ещё. Будь здоров, бандитская морда!

– Из самолёта своего, как полетишь, смотри не выпади! – не остался в долгу Ибриш. – Вот позорище-то – задом кверху через облака летишь, орёшь-материшься, ветер щеками хлопает…

Парни расхохотались. Крепко, сильно обнялись. Затем Матвей шагнул за ворота колонии. Ибриш махнул рукой вслед, сунул руки в карманы пиджака и неслышной, аккуратной походкой пошёл вдоль тротуара, поглядывая на вывески магазинов.

Через месяц он был уже в своём таборе.

…– Да ты будешь есть, или нет? Я всю ночь в подушках котелок держала, чтобы не остыл, а он?!. Мальчик! Положи книжищу свою, кому говорю! Поешь и спи! – Сима, сердясь, заглянула в шатёр. – Ты слушаться будешь?!

– Сейчас, Сима, сейчас, – улыбнулся Ибриш, откладывая книгу. Две из тех, что он взял сегодня ночью в чужом доме, оказались незнакомыми. Названия «Отверженные» и «Огненный ангел» ничего Ибришу не говорили. Но третьей – «Тарасу Бульбе» – он обрадовался как родному брату и, задвинув новые книги под перину, с жадностью глотал строки о лихих запорожцах. Кто-то несколько раз заглянул в шатёр. Кажется, это даже была Лидка. Кажется, она что-то говорила ему. Но Ибриш, отчётливо понимая, что ведёт себя по-свински, только отмахнулся не поднимая глаз.

Обижать Симу, однако, ему вовсе не хотелось. Ибриш скрепя сердце отложил книгу.

– Куда, ну куда твои книжки денутся? – бурчала мачеха, бухая на скатёрку котелок и разворачивая хлеб. – Вот, ещё горячее, вкусно – сил нет! Давай, ешь… А это что такое?

– А, это… Забыл совсем! – Ибриш только сейчас вспомнил о маленьком свёртке, который нашёл на полке с книгами в чужом доме и не глядя сунул за пазуху. – Это тоже из того дома! Нашим же отдать надо…

Подавив зевок, он развернул свёрток из мягкой голубой бумаги – и перед глазами блеснуло золото, камни… Украшений было немного – пара серёг, цепочка с кулоном из крохотного изумруда, два серебряных браслета с красивыми синими камешками и большое золотое кольцо. Ибриш восхищённо покатал его на ладони. Кольцо было сделано в виде переплетающихся виноградных лоз. В короне из листьев лежала гроздь тяжёлых, тёмно-красных гранатов. Любуясь игрой камней на солнце, Ибриш вдруг услышал, как ахнула за его спиной Сима.

– Что ты? – обернулся он – и испугался всерьёз, увидев побелевшее лицо мачехи. Кольцо упало в примятую траву возле костра. Ибриш схватил Симу за плечи. – Что ты? Симка? Что?!.

Через полчаса перед палаткой Симы собрались все таборные. Даже женщины не пошли в город и кучкой стояли поодаль, осторожно переглядываясь. Восемь человек мужчин сидели на траве у тлеющих углей, разглядывали, осторожно передавая из рук в руки, гранатовое кольцо и слушали, как Сима, поминутно вытирая слёзы, объясняет:

– Понимаете, это сестры моей, моей двоюродной сестры Нинки кольцо! Она тоже смолякоскири, моей тётки Даши покойной дочь! Это кольцо с серьгами такими же – камешки на веточках – моей бабки Насти сначала были! Серьги она моей сестре Маньке подарила на свадьбу, а кольцо – Нинке! Нинка – артистка! Здесь, в Москве живёт! А муж её – гаджо! В милиции самый наибольший начальник, вот как!

Цыгане, хмурясь, молчали. Ситуация сложилась непростая, и как поступить, никто не знал. Ибриш сидел у шатра, понимая, что он – самый молодой на сходке и не должен открывать рот, пока его не спросят. Впрочем, и его, и тех, кто был с ним этой ночью, уже расспросили обо всём в подробностях.

– Ты понимал, что в цыганский дом влез? – спросил Ибриша дядя Гузган: самый старший из присутствующих. Гузгану было уже под шестьдесят, в его волосах вились серебряные нити, но усы и брови ещё оставались дегтярно-чёрными. И взгляд, уткнувшийся в Ибриша из-под этих бровей, был острым и внимательным. Ибриш понимал, что дядя Гузган искренне пытается разобраться в свалившейся на табор неприятности и вовсе не хочет обвинить в ней Ибриша – но по спине всё равно скользнул холод.

– И не знал, и не понимал, – спокойно ответил он. – Как мы понять могли, дядя Гузган? Дом как дом был, обычный, как у гаджен. Темно. Вошли, забрали всё, что нашли, – и в окно.

– На стенках ни картинок, ни карточек никаких не видал? – уже слегка успокоившись, спросила Сима. – У артистов всегда много висит… Гитары, может, видел? Рояль стояла?

– Рояль была! Часы большие! А больше ничего не видал, клянусь! Темно же было! И спешили мы!

Петро и Бурка дружно подтвердили его слова. Дядя Гузган задумался.

– Так… Галда! Галда! Поди сюда! Ты ведь накануне была там, у соседей? Вызнавала? Видела дом?

Галда подбежала к палатке и, вытаращив глаза, несколько раз истово перекрестилась.

– Вот хоть икону возьму и поцелую – ничего такого не видела! Дом как дом, гадженский совсем! Да бог ты мой, я там у соседей полдня высидела, всем перегадала, всех расспросила! Соседи – фабричные, простые совсем люди! Если бы у них за стенкой цыганка жила – разве бы они мне не проболтались?! Артистка, говорили, живёт, на сцене песни поёт, а что она цыганка – ни одного слова не было! Вот чтоб мне всю мою семью похоронить, если я вру! Чтоб мне на этом свете…

– Хорошо… ладно. Иди, – досадливо махнул на неё рукой дядя Гузган, и Галда с облегчением отбежала обратно к женщинам.

– Правильно Галда говорит, а, ромале? – задумчиво спросил, ни на кого не глядя, дядька Мирча. – Коли б у тех людей за стенкой цыганка жила – они бы наверняка Галде нашей похвастались! Ещё и познакомить повели бы! Для гаджен-то все цыгане меж собой родня!

– Сима, ты знаешь, где твоя сестра живёт? – спросил дядя Гузган. Сима, уже успевшая слегка успокоиться и вытереть слёзы, беспомощно пожала плечами:

– Знаю, что раньше в Большом доме жила… Это в Грузинах. Найти смогу! Хотя я там в последний раз ещё совсем малявкой была…

– Надо наверняка узнать, – авторитетно сказал дядя Гузган. – Если в самом деле у твоей сестры взяли – что ж… Вернём назад. И барахло тоже. Бывает, ошиблись.

– Послушай, Гузган, а с какой стати-то?.. – осторожно спросил Мирча. – Эти цыгане нам вовсе чужие. Они – лошадники, с какого боку к нам пришлись? Если бы у своих кишинёвцев взяли – тогда бы и дёргаться можно было! А так…

– Что значит – «чужие», когда это моя родня? – всплеснула руками Сима. Ибриш увидел, как мачеха побледнела и как колючие искры разом зажглись в её глазах. – Что значит, морэ, – «чужие»?! Моя родня – цыгане! А не гадже!

– Так ведь не наши цыгане-то, сестрица! – не спасовал Мирча. – Ты замуж за кишинёвца вышла – значит, сама стала кишинёвка! Про прежнюю родню думать забудь!

– Это как же так – про родню забывать?! – задохнулась Сима, и Ибриш испугался по-настоящему: такой злющей он не видал мачехи никогда. – Ты что, морэ, пьяный или белены объелся? Или сам не цыган?! Что это за цыгане, которые про своих забывают?! Да я не забыла бы, даже если б, не дай бог, за гаджа вышла! А ты, видать, из своего рода выхлёстыш, если такое прилюдно говоришь!

Оскорблённый до глубины души Мирча даже не сразу нашёлся, что ответить, а когда, наконец, открыл рот, его голос потонул во взволнованных криках цыган.

– Может, ромале, Симкина сестра это кольцо продала давно! Или подарила! Или на крупу сменяла – голодуха-то какая стояла!

– Если так, тогда и спорить не о чем! Так ведь, морэ, надо же наверняка знать! Ещё не хватало, чтобы потом про мунзулештей говорили, что они у своих золото крадут! Позорища – вовек не ототрёшься!

– Да что тут спорить – правильно Мирча говорит! Кто нам те лошадники? Да ещё артисты?! Они тут вовсе огаджились, законов не помнят, родни таборной не знают – какие они цыгане?!

– Ещё какие цыгане! Да-да! Побольше тебя цыгане! Моего деда Илью Смоляко всюду знают! Мой род старый, закорённый! Твой прадед ещё в Румынии под господарем ходил, а мой уже здесь конями торговал, и всякий барышник ему в пояс кланялся! Не цыгане мы ему, посмотрите, люди добрые, а?!

– Мирча, замолчи, глупости говоришь! И мы – цыгане, и они – цыгане! А родню забывать – вот это уж точно не по-цыгански! Ишь что выдумал! А у кого дочка с сэрвом убежала в прошлом году? А, морэ?! Живёт в ихнем таборе, детей рожает! Тоже, может, прикажешь ей забыть, как батьку с мамкой звали?!

– А я разве что?.. Я разве говорю, что забывать надо?! Я вовсе и не это совсем…

– Не это?! Не это?! – вдохновенно голосила Симка. – Люди! Скажите, ради бога: я с ума сошла или оглохла? Или одна я слышала, что он сказал? Дядя Гузган! Скажи, скажи, скажи им всем! Я цыганка, слава богу! Я и семью свою, и род свой помню, они цыганами родились и цыганами живут! И замуж цыганки не затем выходят, чтобы свой род забывать, вот что!

Ибриш помалкивал, зная, что довести Симку трудно, но уж если кому удалось – спасенья не жди… Видно было, что Мирча уже сам не рад тому, что открыл рот. Но, не желая сдаваться, он азартно отругивался, размахивая руками перед самым носом Симки. Та в ответ скалила зубы и визжала так, что у сидящего рядом Ибриша закладывало уши… и в это время дядя Гузган чуть слышно прокашлялся.

Сразу наступила тишина. Симкины вопли словно отрезали ножом. Она села вытянувшись в струнку, закусив до белизны губу и раздув ноздри, как остановленная на всём скаку лошадь. Мирча, насупившись, смотрел в сторону. Дядя Гузган, как ни в чём не бывало, спокойно сказал ему:

– Морэ, вот ей-богу, если ничего умного сказать не можешь – лучше молчи. Симка – нашего Беркуло жена, а ты такое ей говоришь! Цыгане есть цыгане, родня есть родня. Нас и так на свете мало, чтоб друг от друга открещиваться. Симка права. У своих брать грех. Думаю, ребята, вот как сделать надо. Пойти к тому дому и узнать: правда ли Симкина сестра там живёт. Если это она…

– Да как же это, Гузгано? – хмуро возразил Мирча. – Ведь только сегодня ночью дом обокрали! Что там творится-то сейчас, а? Милиция пришла, бумаги пишут… Все знают, что накануне там цыганка была, полдня высидела, значит – цыгане и украли! Да Симка к забору подойти не успеет, а её уже заберут! И повидаться с сестрой не дадут! Доказывай потом в отделении-то…

Все подтверждающе закивали. Симка молча, тревожно переводила глаза с одного лица на другое.

– Галда, ты сможешь этот дом показать? – поразмыслив, спросил дядя Гузган.

– Могу, конечно! – пожала плечами та. – Только меня же там полдвора запомнили!

И это тоже было правдой. Цыгане озадаченно молчали, глядя друг на друга. Ибриш пристально посмотрел на дядю Гузгана. Тот понял. И спросил:

– Что хочешь сказать, парень?

– Я могу показать тот дом, – негромко сказал Ибриш. – Меня там никто не видел и не знает. Подойдём с Симой тихонько… Коли дом не тот окажется – так о чём волноваться? Сима, ты же говоришь, что дорогу к своим помнишь?

– Помню! – обрадовалась она. – И даже к самому дому подходить не надо будет! Издали узнаю!

– Парень дело говорит, – одобрительно отозвался кто-то из мужчин. – Гузгано, может, так и впрямь лучше будет?

В конце концов решили, что Ибриш прав. Пусть он и Симка вдвоём сходят на ту улицу и узнают наверняка: живёт там Симкина сестрица или нет. А дальше уже будет видно. Когда дядя Гузган серьёзным кивком скрепил принятое решение, все вздохнули с облегчением. Даже Симка, поправив платок, съехавший в пылу сражения почти на спину, начала тихонько улыбаться.

– Ну, значит, и нечего больше сидеть, – подытожил дядя Гузган, расправляя усы. – Всё, что ли, ребята? Спать пойдём?

Сам он, однако, не пошевелился. И его короткий взгляд, брошенный из-под бровей на Мирчу, заметили все цыгане. Заметили – и не поднялись с мест.

Мирча передёрнул плечами. Помолчал. Не поднимая взгляда, нехотя сказал:

– Прости меня, Симка. Глупостей тут наговорил. Не подумал.

– Да бог с тобой, морэ, о чём и говорить! – улыбаясь, махнула рукой та. – Идите спать уже, гайдуки лихие! А кто не хочет – так у меня суп готов!

Все обрадованно, с явным облегчением загомонили – и через мгновение у раздутых углей собрался кружок. Улыбающаяся Галда нарезала хлеб, маленькая Руданка тащила ведро с водой, а Сима раздавала дымящиеся супом миски. Ибриш ждал своей очереди, поглядывал на мачеху, гадая: успокоилась ли она, не будет ли больше плакать? Его раздувало от гордости: впервые ему дали слово на сходке взрослых мужиков, и он не сказал чепухи, как этот дурак Мирча, а, напротив, предложил решение, с которым согласились все. Отец, когда узнает об этом, будет горд… Скорее бы вернулся он, ей-богу!

Через час Сима дала Ибришу чистую рубашку, велела умыться как следует, сама расчесала ему волосы, и по тому, как она дёргала Ибришевы космы гребешком, шёпотом называя их «овечьей шерстью», парень понял: мачеха волнуется. Сама она переоделась в праздничную красную, в голубых разводах, юбку, новый сборчатый фартук, натянула белую кофту с расшитыми тесьмой рукавами, надела серьги, кольца. Несмотря на жару, накинула любимую синюю с морозными розами шаль. Злополучное кольцо с гранатами Симка тщательно увязала в тряпочку и спрятала за пазуху.

– Сапоги почисти, – отрывисто велела она Ибришу.

– Пока дойдём, опять запылятся! – возразил было он, но Симка посмотрела на него так, что Ибриш не рискнул спорить и покорно отправился начищать старые сапоги.

Шли они молча. Симка смотрела в небо, на бегущие лёгкой дорожкой облака, на птиц, бесшумно чертящих по ним вдоль и поперёк, на летучие тени, то и дело пересекавшие поле, щурилась от солнца, о чём-то размышляла. Та и не выспавшийся Ибриш угрюмо думал о том, что если они с ребятами всё же обокрали дом Симкиной родни, то вернуть придётся не только золото, но и барахло, и серебряные ложки, и даже те три книги, которые сейчас лежали у него под периной! Почему-то именно непрочитанных книг было жаль больше всего. А ещё того, что не удастся пожить спокойно даже недели, и со дня на день, хочешь-не-хочешь, снова нужно будет лезть в чьё-то окно. А милиция в последнее время совсем потеряла совесть: только и знает, что останавливать на улицах ни в чём не повинных цыган и требовать бумаги! Хорошо, если найдётся справка об освобождении или, как у Ибриша, старая бумага из колонии, которая уже несколько раз спасала его на улицах Москвы. А что делать женщинам с детьми, которым скоро уже шагу нельзя будет ступить по городу, чтобы не привязались со словами: «Ваши документы, гражданка!» Надо уезжать, конечно… а куда? Хорошо кастрюльщикам с их жбанами и котлами, которые всегда прокормят. Хорошо крымам, которые и в Москве не растерялись: вовсю строят подземную дорогу и уже расселились как цари – в бараках! Коняшники – и те пристраиваются: нанялись со своими лошадьми и телегами на стройки, получили бумаги – красота! А куда деваться кишинёвцам, у которых никогда не было других занятий, кроме ночных дел и чужих окон?.. Раздумывая о навалившихся жизненных тяготах, Ибриш не заметил, как они с Симой миновали призаставные улочки с низкими деревянными домишками и немощёными тротуарами. Вокруг уже был асфальт, стройки, высокие каменные здания и толпы народу.

– Ну, давай, веди! – потребовала Сима. – И только попробуй мне сказать, что забыл!

– Помню…

Впереди показалась знакомая кирпичная колокольня, одна церквушка, другая, третья. Они прошли мимо монастыря, пересекли площадь, миновали несколько кривых, утопающих в зелени переулков. Возле развалин церкви, напротив булочной, Ибриш остановился.

– Всё. Дальше вон туда, в проулок, и…

Он не договорил: Сима вдруг села прямо на асфальт, разбросав по пыльным трещинам красный подол юбки, и вздохнула всей грудью так, что идущая мимо тётка в белой детской панаме испуганно обернулась на неё. Но Сима даже не заметила этого. К её щекам прилила краска, облегчённо задрожали ресницы.

– О-о-о-х-х… мальчик… нет! Здесь никто из наших не живёт! И Нинка тоже!

– Ну и слава богу! – обрадовался Ибриш, у которого тоже словно гора свалилась с плеч. – Пошли в табор! Наши хоть успокоятся!

Сима, однако, не ответила. Она снова задумалась о чём-то и думала долго, наморщив лоб и покусывая губу. Ибриш терпеливо ждал, разглядывая снующие мимо автомобили.

– Вот что, мальчик, ты возвращайся, – наконец, сказала она, решительно поднимаясь. – А я пойду к нашим схожу, В Грузины, на Живодёрку. И доподлинно всё разузнаю.

– Ну, Си-и-има…

– Не «Сима»! – рявкнула она. – А наверняка знать надо! Хорошо, если Нинка это кольцо потеряла или продала! Тогда и с нас спроса нет! А если она его той артистке поносить дала? Или в гости к ней пришла и оставила ненароком?!

Возразить Ибришу было нечего.

На путешествия по Москве ушёл почти целый день. Пройдя через весь город к Грузинам, отыскав цыганскую улочку Живодёрку, которая теперь именовалась как-то по-другому, найдя тамошних цыган и выяснив, что артистка Нина («которая смолякоскири, внучка Ильи Смоляко, её ещё Молдаванка звали, муж был покойный из питерских!») живёт теперь на Солянке, Ибриш с Симой повернули обратно. На площади Свердлова попали под короткий дождик, полюбовались радугой над развалинами Страстного монастыря. На мосту Сима остановила двух девушек-студенток и что-то долго врала им про женихов – после чего, победно потрясая в кулаке добытой мелочью, потащила Ибриша к киоскам с мороженым и папиросами. Затем, дымя в две цигарки, они пересекли парк, спросили, где тут улица Солянка, пошли дальше – почти по собственным следам, – и Ибриш начал замечать, что с каждым шагом у Симы пропадает настроение.

«Сейчас вернёмся на то же самое место – и окажется, что эта Нина-Молдаванка та самая артистка обворованная и есть, только переехала!» – обречённо думал он. Симу, видимо, обуревали те же сомнения: она нервно выбросила едва раскуренную папиросу и зло выругалась в ответ на шутливое предложение каких-то гуляк с гитарой «сплясать «цыганочку».

Вдали уже показалась знакомая кирпичная церквушка – и там очередная продавщица-моссельпромовка указала загорелой рукой совсем в другую сторону:

– Во-он туда, цыгане, через Устьинский мост идите! А там всего-ничего вверх – и будет вам Солянка!

– Да ты не ошиблась ли, ласковая? – задыхаясь от волнения, спросила Сима. – Точно ль нам туда? Не дальше? Не вон за ту церковку красную?

– С чего это я ошибусь, когда шестой год тут стою? – обиделась продавщица. – Там, за церковкой – Таганка, Болваны, Рогожка… а Солянка – это вот тут! Истинно тебе говорю, не вру – ручку не позолотишь ли, красавица?

Симка ахнула – и, взмахнув руками, засмеялась так облегчённо и заливисто, что Ибриш невольно начал улыбаться. Усмехнулась, сверкнув железным зубом, и тётка.

– Ну – успокоилась, наконец? – негромко спросил Ибриш у мачехи, когда они повернули к набережной. – Не трясёшься больше?

– Да замолчи ты… – отмахнулась Сима, оттирая с фартука высохшие капельки от мороженого. – Смотри, сколько зря пробегать пришлось, целый день потеряли! Иди в табор, Ибриш, а? Иди, мальчик, ты же ночь не спал! Ибриш! Я кому велю, ступай! У нашей Нинки муж знаешь кто? Не хватало ещё тебе у него перед глазами мелькать…

– Я тебя тут одну не оставлю.

Сима жалобно усмехнулась, но спорить не стала – и до самой Солянки они шли вместе. Там, конечно же, первым делом заблудились в тенистых переулках, долго допытывались у встречных, где же тут будет новый дом, нашли этот дом, наконец, зажатый между дровяными сараями, старой деревянной развалюхой и заросшим крапивой пустырём. Поднялись по прохладной, чистой лестнице подъезда – и Сима, перекрестившись, ткнула пальцем в кнопочку звонка.

Им открыли не сразу: из-за двери долго слышался топот, сердитые вопли, перебранка, грохот и ругань. Наконец, дверь распахнулась, и на порог, одёргивая юбку, с мокрыми по локоть руками, выбежала девушка-цыганка.

Ибриша словно обухом по голове ударило. Девчонка оказалась до того похожа на Симу, что рука сама собой поднялась – перекреститься! Ибриш так опешил, что не мог ни вздохнуть, ни отвести взгляд и продолжал смотреть на цыганку во все глаза. До него не сразу дошло, что эта девушка моложе Симы, моложе даже его самого, что волосы у неё уложены сзади в узел, как у раклюшек, что лицо – строже и тоньше… но глаза-то, матерь божья, глаза-то те же самые! Такие же громадные, чернущие, чуть раскосые, с ярким голубым белком и мохнатыми ресницами. «Просватана, нет?..» – вдруг мелькнуло у него в голове – и тут же унеслось прочь. А молодая цыганка, оглядев нежданных гостей, спокойно улыбнулась, отвела с лица выбившуюся прядь волос и пригласила:

– Лачо дывэс, ромалэ, заджяньте[61]! Мама! Это к тебе! Мотька! Иди сюда! Гости к нам пришли, цыгане!

– Иду, Света, иду… – послышался из комнаты усталый женский голос. И в этот миг Ибриш окончательно убедился, что сошёл с ума. Потому что из коридора навстречу ему вышел Мотька Наганов! Мотька, с которым они не виделись три года и которого Ибриш и не надеялся когда-либо встретить.

Увидев Ибриша, Матвей вытаращил глаза. Недоверчиво поскрёб затылок. Неуверенно улыбнулся. Хлопнул себя ладонями по коленям и шёпотом спросил:

– Ибриш?.. – и заорал на всю квартиру так, что Светлана испуганно взвизгнула, а в другой комнате что-то упало, загремело и полилось. – Беркулов, чтоб ты сдох! Таборная морда! Ты?!. Ещё не сел, что ли, до сих пор?!. Ура-а-а, да здравствует Первое Мая и Мировая революция!!!

Через четверть часа гости и хозяева сидели за большим круглым столом в просторной комнате с роялем, двумя гитарами и множеством фотографий, висящих на стенах. Украдкой оглядываясь, Ибриш подумал, что если бы они с ребятами забрались сюда, то, наверное, даже среди ночи сообразили, что в комнате живут цыгане. На карточках были сплошь артисты, и не простые, а цыганские: никакие дорогие платья и роскошные шали, никакие строгие костюмы не могли скрыть черноты глаз и бровей, резковатых церт, темноты и густоты волос у женщин… Хозяйка принесла из кухни горячую картошку, селёдку, колбасу, хлеб, варенье. Долго сокрушалась, что нет «серьёзного угощения», порывалась даже побежать в магазин, но Сима со смехом останавливала её:

– Да что ты, Нина, что ты, дэвлалэ! Куда в магазин?! Мы скоро уже в табор назад пойдём, и так вон задержались как! Как же я тебя не видела-то давно! Дочки как выросли, невесты совсем! Светка замуж ещё не вышла?.. Ка-а-а-ак не вышла?! Да вы что, да почему же? Да к ней же в три очереди женихи должны стоять! Светка! Ты почему замуж не выходишь?!

– Нужды пока не вижу, тётя Сима! – отозвалась Светлана, протягивая тётке через стол дымящуюся чашку чая. – А как увижу – сразу же и выскочу, не беспокойся!

Сима рассмеялась:

– Вот всегда знала, что вы, форитка[62], сумасшедшие! Замуж ей нужда сдалась, поглядите на эту девочку! Может, вовсе бумагу от правительства с печатью ждёшь?

Светлана, ничуть не обидевшись, улыбнулась. Блеснули белые зубы, опустились на миг, бросив тень на смуглые щёки, ресницы, – и Ибриш не сумел даже вздохнуть. И, вздрогнув, чуть не опрокинул на себя стакан с чаем, который поставила перед ним младшая Светланина сестра – тоненькая, гибкая, как веточка, девчонка в красном платье, со смешными короткими волосами.

– Ой! Осторожно же! Извини, пожалуйста! – испугалась она, кидаясь за тряпкой. – Отодвинься! Я сейчас вытру… Светка, давай тряпку скорее! Вот ведь я безрукая, всегда так! Кипятком не плеснула на тебя, нет?

– Это не ты… Это я сам… прости, – неловко извинился Ибриш, заливаясь густой краской и отставляя наполовину опустевший стакан подальше от края. «Тьфу, надо ж так… Подумают ещё, что мы в таборе вовсе медведи…» Но Светлана, взяв из рук сестры тряпку и в два счёта вытерев чайную лужицу, улыбнулась смущённому парню так ласково и спокойно, что Ибриш сразу почувствовал облегчение. И даже сумел, взяв себя в руки, улыбнуться ей в ответ.

– Да как же ты догадалась зайти, Симка? – обрадованно расспрашивала тем временем Нина. – Как нашла-то меня? Ты ведь уж сколько с нашими не виделась и в Москве не была?

– Да вот, приехала со своими, встали за Покровской, я пошла к нашим в Грузины, а мне говорят – Нинка с новым мужем на Солянке живёт! А это же совсем с нашим табором рядом! Дай, думаю, зайду, погляжу – когда ещё увидаться придётся! Боялась, что и не застану!

– Да ведь могла бы и в самом деле не застать! Это ведь чудо, что ты успела: завтра я уже с театром на гастроли уезжаю!

– В Америку самую, небось?

– Да какое там!.. В Оренбург! А после – на Кавказ! Хочешь – с нами поехали, нам таборные кадры смерть как нужны!

– Да бог с тобой, пхэнори! – расхохоталась Сима. – Меня там недоставало! А вы все вместе едете?

– Я одна. Муж на службе, Светлана работает, она у меня учительница! – с чуть заметной гордостью в голосе сказала Нина.

– Вон куда! – без капли зависти отозвалась Сима. – Ну, дай бог, дай бог… В театр свой, значит, дочек не берёшь?

– Не я не беру, а сами не идут. Так же, как и ваши, таборные, – не желают каблуками деньги зарабатывать! – рассмеялась Нина. – Давай-ка я тебе ещё чаю налью! Да вы колбасу берите, ешьте… Сейчас суп поспеет!

Болтая с Симкой, Нина искренне надеялась, что на её лице не написано досады. Таборная родня явилась в гости удивительно невовремя! Назавтра Нина в самом деле должна была уезжать с театром. Целый день ушёл на сборы. Как всегда, оказалось, что самые нужные вещи – не стираны, что на любимом платье распоролся шов, что целых чулок – всего две пары, что у чемодана оторвана ручка… Дочери помогали как могли, носились с утюгом и с щётками, Светкина швейная машинка стучала без устали. Машка тёрла в тазу бельё, лихорадочно прикидывая, где лучше его сушить – в солнечном дворе или на сухом чердаке. Мотька подбивал каблук Нининой туфли и чинил ручку фанерного чемодана… И вдруг, благоволите: двоюродная сестра из табора, которую Нина последний раз видела на чьей-то свадьбе бог знает сколько лет назад! Но цыганское воспитание встало насмерть, – и Нина, радостно щебеча, поставила на стол курицу и колбасу, которые собиралась взять с собой в дорогу, вскипятила чайник, достала свою лучшую посуду и уселась с гостями за стол, весело болтая и одновременно прикидывая, успеет ли собраться за оставшееся время. Поезд отходил в восемь утра, и на сборы оставалась теперь только ночь.

Задумавшись, Нина не сразу поняла, чем так восхищается сестра.

– Что-что тебе нравится, Симочка?..

– Да вот это колечко твоё! Красивое какое, изящное… Жаль – тоненькое! – Сима кивнула на узкое золотое кольцо Нины, украшенное единственным синим камешком.

– Хочешь – подарю?

– Да ну, вот ещё, спаси бог! Мне его и надеть не на что будет! – Сима с гордостью растопырила пальцы, на каждом из которых сидело кольцо в два раза тяжелее Нининого. – А помнишь то, которое тебе бабушка Настя на свадьбу подарила? С такой тяжё-ёлой гроздью гранатовой! Вот уж красота так красота была! Весь табор завидовал! Не носишь его? Боишься – на улице сорвут, да?

– Ой, Си-имка… – отмахнулась Нина. – Да я же его продала давным-давно! Тому уж лет шесть или семь… Одной гаджи, артистке из оперетты. Жаль, конечно, красивое было, но когда детям есть нечего, знаешь… Ты только бабушке не рассказывай: не дай бог, обидится!

– Да что ты, что ты, пхэнори, не скажу, конечно! – затараторила Сима с такой широкой, счастливой улыбкой, что Нина недоумённо воззрилась на неё. – Да бабка и сама понимает, что по таким временам не только кольца – шкуру с себя продать впору… Слыхала, что кругом Москвы творится? Люди с голоду дохнут, целыми деревнями мрут, какие уж тут кольца… Да бог ты мой, тебе же завтра в дорогу! – вдруг вскочила она. – А мы тут расселись! Ибриш! Ибриш! Вставай, пошли, хватит, скоро стемнеет уж!

– Да отпусти ты ребят поговорить! – Нина, всё больше и больше изумляясь такой стремительной перемене в родственнице, не сводила с неё глаз. – Смотри, они уже час за столом сидят, друг на друга таращатся и слова молвить не могут!

Ибриш и Матвей смущёнными ухмылками подтвердили её правоту. Они успели лишь крепко обняться на пороге квартиры, и после первых же «Как ты?» «Нет, как ты?» обоих потащили за стол. Таборное воспитание Ибриша не позволило ему открывать рот, пока разговаривали старшие женщины. Мотька молчал тоже – но в его глазах, устремлённых на друга, билась такая нетерпеливая, жадная искра, что это в конце концов заметила даже Сима.

– Ладно, ребята, ступайте, поговорите! Только, Ибриш, недолго! Сам видишь: Нина собирается, мы у неё время отнимаем! Нинка, а ты слыхала, что наша Дарка, которую все за дяди Петиного Ваську прочили, взяла – да за котляра вышла?! Вот прямо-таки с ним и убежала в их табор! Вот ведь дура-то, а? Год назад я её на базаре в Виннице встретила – как есть форменная болгарка стала! Платок перекрученный, косы по-ихнему заплетены, на груди – вот такое монисто висит чуть не из тарелок золотых, – и кричит мне на весь базар: «Дробой ту[63], Симка!» Клянусь, только по голосу я её и узнала! Подхожу и спрашиваю: ты что же это, моя аметистовая…

– Ребята, про родственников – это очень надолго, – поднимаясь из-за стола, с улыбкой сказала Светлана. – Пока всех не переберут – не успокоятся. Идёмте пока в нашу комнату – и там поговорите спокойно. Вам же не помешает, если у меня швейная машинка будет стучать?

– А у меня утюг пары разводит! – улыбнулась и Машка. – Ничего не поделать: мама завтра уезжает!

– Да нам что утюг, что паровоз вперёд летит! – Мотька вскочил из-за стола, сгрёб за плечи Ибриша и потащил его из-за стола. – Вот скажи: откуда ты нарисовался?! Хоть бы строчку за три года написал, скотина! На кой чёрт тебя в колонии грамоте учили?

– И куда тебе писать? – со смехом защищался Ибриш. – На какой аэродром? Ты говорил, что из колонии в Рогань, в лётную школу поедешь, а сам?! Плюнул, что ли, на аэропланы? Другое что-то в голову ударило?

– Ничего не ударило! Вовсе даже не плюнул! Я уже в Московское лётное ходил, из колонии справку и аттестат показал, комиссию прошёл! Приняли без всяких, осенью уже занятия начнутся!

– Так ты из колонии всё-таки в Москву вернулся? К тётке?

– Вроде так… – Мотька умолк на полуслове, как-то странно покосился в сторону сестёр – и у Ибриша хватило ума больше ни о чём не спрашивать. Он осторожно присел на край предложенного Машей стула и осмотрелся.

Первым делом он увидел книги. Их в комнате оказалось столько, что у Ибриша дыхание перехватило. На простых струганых полках стояли толстые, растрёпанные – и новые, аккуратные, знакомые журналы «Мир приключений» – и незнакомые учебники, стопки газет – и солидные тома классиков… Разом забыв о приличиях, Ибриш потянулся к знакомой ему «Машине времени» Уэллса (точно такую же книгу он читал в колонии) – и не сразу понял, отчего в комнате вдруг стало так тихо. Это перестала стрекотать швейная машинка. Когда Ибриш, наконец, осознал это и растерянно отдёрнул руку от чужой книги, все в комнате уже смотрели на него. И Светлана, подняв голову от машинки, смотрела тоже.

– Можно… взять? – хрипло спросил Ибриш, злясь на себя за эту постыдную дрожь в голосе. И снова ласковая, без капли насмешки улыбка молодой цыганки выручила его.

– Конечно, бери! И эту, и другие, какие хочешь! Тебе… нравится Уэллс?

– Да. Читал, – Ибриш слегка приободрился от этого неприкрытого уважения в голосе девушки. – И вот эту, и «Войну миров», и «Человека-невидимку»…

– В самом деле? Маша, вот видишь! Даже в таборе ребята это читают! А я тебя, хулиганку, столько лет не могу заставить! А что тебе больше всего понравилось у Уэллса, Ибриш?

– «Мистер Скельмерсдейл в царстве фей».

– Ка-ак?! – Светлана даже вышла из-за стола. – Но… я и сама этого не читала! Это роман?

– Он… короткий совсем. Это про то, как один парень ночью заснул на холме и ему феи явились. И их королева в него…

– Помню, помню, помню! – завопила вдруг Машка так, что Ибриш от неожиданности чуть со стула не упал. – Я это читала! В журнале! Правда интересно очень!

– Машка, да что же ты так кричишь? – упрекнула её старшая сестра – при этом не отводя глаз от Ибриша. – Мы-то с соседями привыкли уже, а гостя напугаешь до смерти!

– Вот ведь гудок фабричный, верно? – восхищённо ткнул друга в плечо Матвей. – Портовую сирену в Одессе – и ту переорёт на раз!

– И чего хорошего? – рассердилась Светлана. – Мотька, вот ты сам хоть бы раз книжку открыл! Посмотри, как Ибришу интересно, а ты, олух? Одни самолётики на уме! Лучше бы учился их строить! Летать-то и козёл может, а вот…

– Какой это козёл тебе может на И-пять полететь? – взвился Мотька. – Светка, до чего же ты язва несознательная! Всего год как училка – а уже вредности сверх пятилетнего плана набрала! Козёл у неё полетит, смотри ты! Даже ты не полетишь, не то что козёл твой! Чем он, по-твоему, форсаж включать будет – рогом?! Или вовсе неприлично сказать чем?!

Ибриш перепалку не слушал. Радуясь, что о нём на минуту забыли, он потянул с полки Уэллса – и на него немедленно высыпалась целая груда растрёпанных учебников! Книжки веером разлетелись по полу, одна и вовсе развалилась на ворох страниц. Ибриш страшно выругался про себя, опустился на колени, чтобы собрать книги. Уши его полыхали огнём.

– Машка! – Светлана, подлетев к нему, тоже села на пол и гневно уставилась на младшую сестру. – Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не смела вот так, наверх, бросать книги! Ибриш, успокойся, ты не виноват ни в чём! У меня самой так падает, когда Машка бухает книги сверху! Уже устала говорить ей! Книги же надо ставить аккуратно, тем более библиотечные… Я сейчас помогу тебе собрать!

Одновременно они потянулись за пухлым томом Куприна, и парень, не успев отдёрнуть руку, накрыл ладонью Светланины тёплые пальцы. Его окатило такой волной дрожи, что комната на миг качнулась перед глазами. Ибриш отдёрнул ладонь как ошпаренный. Светлана, впрочем, не сказала ни слова и, пока парень приходил в себя, ловко и быстро собрала с пола оставшиеся книги. Ибриш сумел отыскать лишь одну – улетевшую под кровать «Занимательную геометрию» Перельмана.

– Это ты тоже читал? – улыбнулась Светлана.

– И эту… И другие, – справился, наконец, с голосом Ибриш. – У него, Перельмана-то, ведь много… Здесь, кстати, про эту самую Машину времени есть. Если вместо двух измерений использовать три, то есть, двухмерную плоскость двигать по перпендикулярному направлению, то…

Светланины глаза расширились.

– Ты… знаешь о трёх… измерениях пространства? – запинаясь, переспросила она. – Да ты… в самом деле таборный, боже мой?!

– Светка, ты не представляешь, как за ним в колонии наша Кременецкая убивалась! – гордо ответил вместо друга Матвей. – Просто чуть живьём завкола не загрызла, когда узнала, что Беркулов подорвал! На всю колонию вопила: «Как вы могли его отпустить, как вы его не остановили, почему вы не сказали мне, я бы его убедила!» Да-да-да! Ибриш же эти задачи щёлкал как семечки! Уравнения, геометрию всяческую… За год две группы прошёл, а вот эту самую математику вовсе читал как газету! Кой леший его назад в кочевье понесло – хоть зарежьте, не пойму… Ибриш! Ответь общественности – зачем ты в табор вернулся?

– Затем, что у него там семья, дурак, – сердито сказала Светлана. Ибриш изумлённо и благодарно посмотрел на неё. «Вот что значит – цыганка! Ничего растолковывать не надо!» Светлана ответила ему прямым, заинтересованным взглядом. Не отводя глаз (Ибриш уже снова начал краснеть), предложила:

– Можешь взять любые книги, какие захочешь. И сколько хочешь! И Уэллса, и Перельмана, и учебники… Нет, только не вот эти, их я должна вернуть на той неделе в библиотеку. Но все остальные – мои собственные! Выбирай и не стесняйся!

– Спасибо, – решился улыбнуться он. – Я прочитаю и верну.

– Вы ведь ещё не завтра уезжаете, правда?

– Нет… Вовсе пока не собирались… – И тут Ибриша озарило. – Да вы приходите к нам в табор, в гости! Здесь недалеко совсем! За Покровскую заставу выйдете – и полверсты! Приходите, все рады будут!

– Это неудобно… – засомневалась Светлана. Ибриш заметил, как залились тёмным румянцем её скулы. Но Машка сразу же запрыгала, обрадованно заголосила:

– Вот мировецки! Придём, Светка, а? Я никогда в жизни в таборе не была! О-о-о, как жаль, что наша Ляля уезжает завтра! Она бы полжизни отдала, чтобы в табор настоящий прийти!

– Ляля – это ваша родственница?..

– Это – артистка Ляля Чёрная! – Машка со смехом показала на приколотую к стене афишу, на которой чёрной и красной красками была изображена незнакомая Ибришу цыганка и написано: «Индо-ромская студия «Ромэн», драма «Машкир яга», в главной роли – Ляля Чёрная!» – Нашу Лялю вся Москва знает! А что – я разве на неё похожа? Или Светка?

«В сто раз красивее Светка…» – подумал Ибриш. Он лучше бы умер, чем сказал это вслух – но, видимо, в глазах у него что-то мелькнуло, потому что руки Светланы, заворачивающие в газету книги, на миг замерли, а в лицо Ибришу метнулся быстрый, внимательный взгляд. Но в следующую минуту Светлана уже ловко перевязала книги бечёвкой и с улыбкой вручила их Ибришу:

– Читай на здоровье! После расскажешь, как понравилось! Я тебе ещё положила «Аэлиту, закат Марса» Толстого! Если тебе Уэллс нравится, то и это прочтёшь взахлёб!

Ибриш кивнул, выхватив из её слов только лишь это «после расскажешь». Значит, они увидятся снова! Запоздало сообразив, что нужно хотя бы поблагодарить за книги, он открыл было рот – и услышал из соседней комнаты голос Симы:

– И-и-ибриш! Пора нам!

– Спасибо те… вам! – Ибриш встал. – Приходите в табор, девчата, в самом деле. Мотька, приводи сестёр и сам приходи: все рады будут! Ночи сейчас светлые, долгие… Послушаете, как наши поют!

– Вот зуб любой на выбор тебе даю: лучше моих никто не споёт! – указывая на сестёр, ухмыльнулся Мотька.

– А вот посмотрим! – вскинулся Ибриш. – Мать моя знаешь как может?! Жду вас завтра, слышишь? Ащен девлеса, щеяле…

– Как ты смешно говоришь по-цыгански! – прыснула Машка.

– Маша, как не стыдно, Ибриш же не русский цыган! – строго одёрнула сестрёнку Света. – Ты ведь котляр, да, Ибриш?

– Кишинёвец.

Тишина.

– Ки… кишинёвец?.. – с лёгкой запинкой переспросила Светлана. И через секунду произнесла, – Надо же, а как языки похожи! По-котлярски я ведь говорю немного. У нас, знаешь, бабушка по отцу – настоящая таборная котлярка была! Ну что ж, тогда – до встречи! Тётя Сима, постой, мы проводим вас!

Сёстры и Матвей проводили гостей до самой заставы. На город мягко спускались тёплые, звенящие тонким комариным пением сумерки. Закат догорал за башнями Покровского монастыря, забросав полнеба золотистыми и розовыми перьями облаков. Лениво играла вечерними бликами вода Москвы-реки. Из каждого куста щёлкали соловьи. Черёмухой пахло так, что, казалось, напоенный сладковатым ароматом воздух можно резать ножом и есть, как пирожное. Несмотря на поздний час, на улицах было много людей: парни и девушки гуляли стайками, болтали, отовсюду звенели гитары, стучали каблучки, слышалось пение, девичий смех. С Солянки доносился звон трамвая. И сам трамвай, полупустой, освещённый изнутри голубоватым светом, вскоре промчался мимо. В церкви на углу шла вечерняя служба, горели свечи, чуть заметно тянуло ладаном. С пустыря слышался азартный гомон и вопли: мальчишки играли в футбол. Изо всех окон раздавались материнские кличи:

– Шурка! Вовка! Алёшка, ирод! Погибели моей ты хочешь? Домо-о-ой!

– Ух ты, как звёзды высыпали! – обрадованно сказала Маша, задирая голову, – Ужас сколько, Светка, ты посмотри! Значит, дождя не будет!

– Идите, девчата, домой! – распорядилась Симка. – Матери помочь надо, коль ей завтра в дорогу! Мотька, и ты с сёстрами ступай: таких красавиц одних отпускать не след! А завтра вечерком приходите к нам! И посидим, и поговорим, и споём-спляшем!

Ибриш и Мотька обнялись на прощанье.

– Ты хоть бы рассказал, в каком месте столько родни выдают! – шёпотом съязвил Ибриш. – В колонии-то брехал, что сирота приютская, никому не нужная, – а теперь, гляди-ка: и тётка, и сёстры объявились! Да ещё какие! Расскажи, где надыбал-то?

– Обязательно! – усмехнулся Мотька. – Сразу ж опосля того, как ты мне скажешь, отчего твоя мать тебя всего на пяток лет старше! Это у всех цыган так полагается, или у кишинёвских только?

Ибриш хотел было рассердиться, но против воли рассмеялся и хлопнул Матвея по спине.

– Пожди, будет время – всё расскажу. Приходи завтра, девчат приводи!

Наконец, Ибриш с Симой остались одни – и не спеша пошли по пустой дороге, на которой роса прибила остывающую от дневного жара пыль. Над полем поднялся месяц, пустил на дорогу серебристый луч – и сразу же заблудился в лёгкой дымке вечерних тучек. Как сумасшедшие, стрекотали кузнечики. От недалёкой реки жалобно кричал козодой и сонно, сердито скрипела утка. Симка шла, чуть не танцуя, смеялась, как девочка, весело всё говорила и говорила о чём-то, – а Ибриш не мог даже отвечать ей… Он не понимал, отчего ему так душно в этот свежий, полный прохлады и запаха черёмухи вечер, чем так сжимает горло, отчего в голове стреляет жаром и мысли отказываются шевелиться… Он бы сгорел от стыда, если бы мачеха поняла, что с ним происходит, и, невпопад отвечая ей, старался смотреть в сторону. В конце концов Симка действительно почуяла неладное, перестала стрекотать и принялась кидать на пасынка встревоженные взгляды. К счастью, впереди уже показались огоньки табора… а на дороге стояла целая толпа цыган: мужчины, женщины, старики, дети и даже собаки! Оторопев от такой торжественной встречи, Ибриш чуть не уронил свёрток с книгами. Растерянно пробормотал:

– Люди, вы чего?..

– А вы чего?! – завопил Бурка. Белки глаз друга тускло блестели в сумерках. – С самого утра ушли – и только сейчас возвращаются! Целый день ни слуху, ни духу! Что думать прикажешь?! Мы уже тут чуть с ума не посходили все! Думали – всё, заарестовали и тебя, и Симку вместе с кольцом этим! Где вас целый день проносило?!

– Как родня, Сима? – переждав Буркины вопли, как порыв ветра, спокойно спросил дядя Гузган.

– Слава богу, здорова! – так же сдержанно ответила Симка. Но даже в месячном свете было заметно, как лукаво и счастливо блестят её глаза. – Всех нашла, про всё узнала… Не беспокойтесь, ребята, – это кольцо сестра давно продала и думать про него забыла!

После мгновенной тишины над ночным полем раздался многоголосый вопль, полный восторга и облегчения. Симку и Ибриша окружили, повлекли к палаткам, на ходу весело требуя рассказать подробности, спрашивая о здоровье сестры и племянниц, о том, что это за свёрток в руках у Ибриша…

– Так это же спасибо богу какое! Прямо камень с плеч! Так значит, ребята, барахло продаём, золотишко – тоже, и месяц живём спокойно!

– Целый день как на угольях проторчали – а эти, видишь ли, в гостях рассиживались! Никакой совести у цыган! Здесь люди мучаются, а вы, Симка…

– Ты сдурел, мой изумрудный?! Я и так насилу от сестры вырвалась! Мы с ней столько лет не видались! Только из-за вас, бандитов, и ушла! А то бы ночевать осталась! Посмотрите на Ибриша: мальчик ночь не спал, весь день по городу за мной протаскался, едва на ногах держится – а всё через вас! А ну, оставьте его в покое, дайте спать лечь! Вот вам кольцо, продавайте, меняйте, с кашей его ешьте – только идите с глаз моих! Ибриш! А ну спать живо!

Он не сопротивлялся, внезапно вспомнив, что действительно не спал всю минувшую ночь. Сима сунула парню в руку ломоть хлеба с куском холодной курицы, быстро и ловко запалила костёр у шатра, расстелила на траве перину, бросила подушки.

– Ложись, мальчик. Пора спать… И правда, звёзд-то сколько нынче! Всё небо, как горохом, забросано! Вот жара завтра будет!

– Сима, а артистка та, Ляля Чёрная, тоже тебе родня? – зачем-то спросил Ибриш, роняя голову на синюю, в красных и зелёных «огурцах» подушку, от которой пахло мятой и чабрецом. Газетный свёрток с книгами лежал рядом с ним. Нужно было, конечно, отнести его в палатку, чтобы книги не отсырели от росы, но сил подняться уже не было.

– Понятья не имею! Если бы знала, из каких эта Ляля, – сказала бы… – Сима села рядом с огнём, спиной к нему. – Городской-то родни у меня по бабке полная телега! А этого твоего дружка, Мотьку, я, ей-богу, где-то допрежь видала… не могу только вспомнить – где… Ибриш, мальчик, ты на меня не сердись, но я тебе вот что скажу… – Она помолчала, глядя на кочующий в клочьях тумана месяц. – Насчёт той Светки – забудь и думать. Они, эти городские, – другие совсем. Сам видишь, что огаджились так, что ещё день-другой – и вовсе забудут, что цыганами родились. Ей девятнадцать лет – а она замуж идти и в мыслях не держит! Выучилась, и в школе, и в техникимке! Учителка – видал?! Цыганка – и учителка! В её-то годы! Красота, конечно, у девки страшная, грех спорить… Ну, в нашем роду все такие, какую ни схвати: бабке Насте спасибо… Только жить с тобой эта Светка не будет! И туфелек не сбросит, и в шатёр не пойдёт. И по базарам с картами бегать не станет, и из тюрьмы тебя раз за разом дожидаться. Незачем это ей. А тебе учёная жена не нужна. Выбрось из головы – и живи как жил! К тому ж её отец – помнишь кто? Ты хоть представь, что с тобой и со всеми нами будет, ежели тот начальник милицейский узнает, КТО на его дочку глаз положил! Только кишинёвцев ему в родне недоставало! Враз от всего табора мокрая лепёшка останется! Понял ты меня, сынок?

Ибриш ничего на это не ответил. Сима осторожно повернулась – и увидела, что парень спит, откинув голову на подушку и улыбаясь. Отсвет костра дрожал на его лице.

Сима глубоко вздохнула. Медленно перекрестилась. Несколько минут сидела, глядя в огонь и горестно задумавшись о чём-то. Затем, поднявшись, подошла к Ибришу, ласково погладила его по голове. Подняла взгляд на тёмное, горящее звёздами небо, покачала головой, словно споря с кем-то невидимым, – и ушла в шатёр.

– Светка, ну что ты не ложишься? Ночь-полночь… Через три часа уже вставать провожать маму! Да ты хоть под одеяло залезь! – сонным голосом потребовала Машка. Она лежала в постели и сквозь полусомкнутые ресницы смотрела на старшую сестру. Светлана, уже в ночной рубашке, с небрежно заплетённой косой, разбирала книги на столе.

– Маша! Сколько раз говорить! Если я еду провожать маму, значит прямо с вокзала – на работу! Успею как раз к первому уроку, и нужно всё взять с собой! У меня тут тридцать штук тетрадей! Слава богу, успела проверить до того, как гости пришли…

– Этот Ибриш прямо глаз с тебя не сводил! – лукаво заметила Машка. – Вот просто как вошёл – так и остолбенел, как избушка на курьих ножках! Да-да!

– Что за чушь ты несёшь! Какая избушка?.. И что у тебя за гадкая манера смеяться над людьми? Этот парень, между прочим, в сто раз умнее тебя!

– Ничего себе! – Машка даже подскочила в постели. – Вредина ты, Светка, вот что! Ему уже двадцать два, а он только шесть групп…

– Так он в этом не виноват, моя дорогая! – вспылила Светлана, швырнув стопку тетрадей на стол, и те водопадом посыпались на пол. – Он не виноват в том, что таборный! Что кишинёвец! Что у них мальчишки только ворьём становятся, только ворьём – и больше никем! Помнишь, как он наши книги разглядывал? Как ему понравилось…

– ТЕБЯ, моя брильянтовая, он разглядывал! И ты ему в сто раз больше книжек понравилась!

– Марья, ты просто набитая дура, – холодно сказала Светлана, собирая с пола тетради и складывая их в сумку. – Спи и не морочь мне голову! Что я тут буду с тобой делать без мамы – ума не приложу… Скоро ехать на дачу, а ты меня совсем не слушаешься! Предупреждаю, если ты себе свернёшь шею…

– Светка, а пойдём к ним в табор завтра… то есть, сегодня уже! – шёпотом попросила Машка, обнимая подушку.

– Только этого не хватало! – отрезала старшая сестра, застёгивая сумку. – С чего это тебе загорелось? Никогда в жизни не интересовалась таборными родственниками, и вдруг…

– Но они же приглашали! И ты сама обещала Ибришу!

– Ровным счётом ничего я ему не обещала!

– Обещала-обещала, я сама слышала! И Мотька тоже! Он-то обязательно пойдёт! Надо же, кто бы мог подумать, что они дружили! Представляешь, этого Ибриша собирались за год на рабфак подготовить, а там – в институт! Таборного цыгана! Кишинёвца!!!

– Вот видишь… – тихо сказала Светлана. Она стояла у окна, спиной к сестре, расправляя занавеску в раскрытом окне. – Ты хоть представляешь, что из него получится через несколько лет?

– В тюрьму он сядет, – грустно и уже без насмешки отозвалась Машка. – На несколько лет. Как все они.

– Какое свинство… Как это несправедливо! – пробормотала Светлана. – И ведь даже в голову никому не придёт, что… Впрочем, ладно, – резко оборвала она саму себя, отходя от окна. – Вот кого ни богу, ни Советской власти не переделать – так это цыган! Давай, Маша, спать, там уже светает.

– Так мы пойдём в табор? – упрямо спросила сестра, поднимаясь на локте. В ответ Светлана молча, решительно погасила лампу, и комната погрузилась в темноту.

Через пять минут Машка уже сопела, разметав по подушке копну вьющихся волос. Светлана же до самого утра лежала, закинув руки за голову, глядя в неумолимо наливающееся ранним светом небо и думая о чём-то, и лишь перед самым рассветом забылась ненадолго коротким, тревожным сном.

Глава 7

Лёшка

… – И не забудьте квартиру запереть, когда поедете на дачу!

– Мама! Ещё полтора месяца! У меня смена в детском саду только двадцать седьмого июня кончается! А ты…

– А я заранее говорю! Потому что знаю я вас! Вещей ведь у вас немного, не нужно будет машину заказывать? Тёте Поле написали уже? Телеграмму непременно дайте, как приедете! А то будет как в прошлом году: всё лето ни слуху ни духу, я чуть с ума не сошла!

– Ничего подобного! Ничего такого! Мы и писали, и телеграмму давали! Кто виноват, что у вас гастрольный график нарушился?! Все письма по Кавказу гуляли, а вы в Пензе концерты давали!

– Нина! Нина Яковлевна! Актриса Баулова, в конце концов! Поезд скоро тронется! Да пройдите же в вагон, наконец! Только вас мне не хватало, не сочтите за обиду…

– Сейчас, Моисей Исаакович, сию минуту! – Нина в сбившейся на затылок шляпке, в крепдешиновом вишнёвом платье обнимала поочерёдно то Светлану, то Машку, то Матвея. Было без четверти восемь часов утра. Над Казанским вокзалом сияло розовое и свежее утро. Из окон вагона выглядывали смеющиеся смуглые лица, блестели глаза, слышались детские вопли, музыка, песни: театр «Ромэн» полным составом отправлялся на гастроли.

На подножке висел озабоченный Гольдблат.

– Вот так я и знал, так и знал, что добром это всё не кончится… – бормотал он, нервно вглядываясь в пёструю, бурлящую вокзальную толпу. – Вот ей-богу, нужно было ещё вчера… А как?.. Как, я спрашиваю, можно хоть о чём-то договариваться с такими людьми?! Просил ведь, чуть не на коленях стоял – в семь часов всем быть на перроне! А теперь что?! Хоть посылай за ней кого-то, хоть сам беги… а через пять минут поезд отходит!

Беспокоиться было о чём. Марья Васильевна Скворцова, самая старшая и уважаемая актриса труппы, до сих пор не явилась к поезду. Она жила на другом конце города, в Петровском парке, но клятвенно обещала утром быть на вокзале «как штык». И вот, время близилось к отъезду – а Скворцовой всё не было! Гольдблат нервничал всё сильнее. Ляля Чёрная, напрочь забыв о провожавшем её Яншине, хлопотала вокруг режиссёра:

– Моисей Исаакович, ну что же вы здоровье растрачиваете, она же сейчас приедет! Вот прямо сей же миг, с минуты на минуту будет! Это же наша Марья Васильевна! Это же не какая-то там таборная недисциплинированная гадалка…

– Вот именно, Лялечка! Как таборная гадалка! Которая клятвенно заверит, что придёт в два часа дня сегодня, явится в двенадцать ночи послезавтра и страшно удивится, что её уже не ждут!

– Моисей Исаакович! Артисты же – ответственные, мы же…

– Настоящие артисты – да! А ваш, Лялечка, табор – нет, нет и нет! Чтобы я ещё хоть раз согласился…

– Моисей Исаакович, миленький, да мы же – ВАШ табор! Ваш собственный, какой уж есть, другого вам в Наркомпросе не дадут! Не переживайте вы так, ещё не… Да вон же она бежи-и-ит!!!

Услышав ликующий и звонкий Лялин возглас, обернулись все, кто был на перроне – и артисты, и носильщики, и дворники, и хмурый проводник. По перрону двигалась, рассекая толпу, как эсминец – волны, величественная Марья Васильевна в великолепной шляпе и со стеклярусным ридикюлем в руках. Следом, таща её огромные чемоданы, спешили не знакомые никому из артистов цыгане, по виду – совершенно таборные.

– Мария Васильевна!!! Да вы же меня просто без ножа…

– Моисей Исаакович!!! Это не я! Душой своей и сердцем клянусь, чтоб мне всю родню схоронить, – это не я! – Могучий бас артистки покрыл вокзальный гомон без особого труда. – Я, как пионерка по трубе, вскочила в пять утра! Собралась! Все указания отдала своей Груне! Проводить меня, разумеется, некому: у нас опять гости! Я добралась до Большой Грузинской! Там схватила таксомотор – вы представляете, какие расходы?! А этот мерзавец взял и попал под трамвай на Тверской!

– Кто?! Боже мой?!

– Да шофэр, конечно же! Встал поперёк трамвайных путей вместе со мной! И заглох, бессовестный вредитель! И стоит, как памятник Марксу! Вот всегда я говорила, что все эти таксо и моторы – просто примус на колёсах, и ничего больше! То ли дело – извозчик: сел – и покатил с ветерком! В худшем случае шлея соскочит! И вот, вообразите – милиция, вагоновожатый, кондуктор, толпа, мальчишки свистят – и я среди всего этого опаздываю на гастроли! С чемоданами и в шляпе! Без единой родной души! Вы бы что сделали на моём месте?! И вот, я в битком набитом трамвае, как последняя беспризорница, доехала до вокзала, выпала из вагона вся изнемогающая и… Слава богу, там какие-то романэ чавэ[64]с лошадьми и подводами возле Каланчёвки стояли! Работают на стройке, что ли… Я вцепилась в них, завопила, что я – цыганка, они похватали мои чемоданы – и мы помчались, как от облавы! Видите, Моисей Исаакович, на что я иду ради вашей дисциплины?!. Поезд – ещё на месте, а я – уже в строю!.. Ля-ялечка! Ми-илая моя, да какая же ты красивая! Какая пальтушонка чудесная у тебя! А ну-ка, повернись! Покрутись! Прекра-асно, прекрасно… Ну какая же ты у нас изящная! Вот пошила бы я и себе такое, кабы не выглядела в нём, как баба самоварная! Михаил Михайлович, и вы здесь? Неужели с нами едете?

Несмотря на остроту момента, Нина улыбнулась. Светлана и Машка вовсю хихикали, глядя на то, как смеющаяся Ляля делает пируэт на мыске туфельки, взметнув полами кремовой «пальтушонки», Яншин бурно аплодирует ей, а Гольдблат, обессиленно повиснув на вагонном поручне, вытирает смятой кепкой пот со лба. Цыгане, которые донесли Скворцовой чемоданы, посмеиваясь, отошли к краю перрона и достали папиросы. Их тут же окружили артисты. Нина мельком взглянула на них. Отвернулась.

Светлана, внимательно наблюдающая за матерью, тихо сказала:

– Мама, но ведь он не обещал, что будет непременно! Ты же знаешь, какая у него служба. Может не успеть и…

– Света, я всё-всё понимаю, правда, – глядя в сторону, отозвалась Нина. В её голосе не было ни гнева, ни раздражения, но дочь вздохнула и больше не сказала ни слова.

Стоявшая рядом Калинка вздохнула тоже. На ней была Нинина синяя юбка, сшитая Светланой за одну ночь розовая блузка в мелкий чёрный горошек, на ногах – аккуратные «лодочки». Заплетённые в толстые косы волосы лежали на груди, солнце, отражаясь от золотых серёжек, искрило на кофейно-смуглой щеке. Весёлые рожицы Калинкиных детей выглядывали из окон поезда. Малышей в «цыганском» вагоне было столько, что, казалось, детский сад выезжает на морскую дачу.

– Туфли не трут? – шёпотом спросила Светлана. – Размер точно твой, но…

– Ужасно нога отвыкла, – улыбнувшись, согласилась Калинка. – Но пока ничего! Как только в вагон сяду – сниму!

– И ведь теперь, пока не прояснят всех общих родственников, нипочём не успокоятся! – умирающим голосом заметил Гольдблат Яншину, кивнув на своих артистов, бурно беседующих с таборными. – Михаил Михайлович, вы не знаете, зачем этим людям столько родни, да ещё – повсеместно?

– Ну, Моисей Исаакович, уж кто бы говорил… – с улыбкой, не сводя взгляда с Ляли, ответил Яншин. Гольдблат что-то уныло возразил, но его голос заглушило пронзительным свистком поезда.

Артисты толпой бросились в вагон. Ляля с улыбкой протянула руку Яншину, Светлана и Маша в последний раз расцеловались с матерью и Калинкой. Гольдблат соколиным взглядом окинул перрон, высматривая – не остался ли кто. Поезд качнулся с места, замер, словно прислушиваясь: всё ли готово, и…

– Нина!

Она стремительно обернулась – и, просияв, выпрыгнула из вагона на перрон. Максим спешил к ней через толпу с огромным букетом лилий.

– Нина! Прости! Срочное совещание, насилу вырвался, схватил машину служебную – и вот…

– Поезд отправляется! Поезд отправляется, граждане! Прощайтесь, немедленно по вагонам!

– Максим! – Нина кинулась мужу на шею, чуть не плача от облегчения. – Ну, наконец-то, наконец-то, слава богу! Да зачем же было… так спешить… Цветы ещё эти! Будут пахнуть ночью на всё купе, а в нём же и так тесно! Лучше бы приехал пораньше!

– Не беспокойся, за цветами Приходько ездил! Он бы тебе их и привёз, если б я не поспел… Ну так выброси этот веник, подумаешь! И телеграфируй сразу, как прибудешь! Сразу же – а не когда первый спектакль отыграете! Чтобы я тут с ума не сходил!

– Не беспокойся! Не волнуйся! Конечно! Ты сам хоть изредка дома появляйся! Потому что…

– Нина, но ведь девочки в июне уедут, и я… Постарайся не слишком уставать!

– Максим, Максим, ну что же ты, люди ведь кругом… Что же ты делаешь, пожалуйста, перестань… – смущённо бормотала Нина, накрепко стиснутая в могучих, пахнущих кожей и табаком объятиях мужа. Краем глаза она видела улыбающуюся Лялю в вагоне, рядом с ней – спокойное, строгое лицо Калинки, Гольдблата…

– Нина Яковлевна! Поезд отправляется!

– Максим!!! – всполошилась она, видя, что вагон уже поплыл мимо них. Но муж каким-то чудом успел подсадить Нину с букетом в вагон, – и отскочил на перрон, в последний миг поймав упавшую фуражку. Потерявшую равновесие Нину, в свою очередь, подхватила Калинка. Поезд медленно тронулся, набирая ход. Максим шёл рядом, комкая в кулаке фуражку. Нина, улыбаясь, прижимая к груди влажно пахнущие лилии, смаргивая слёзы, изо всех сил махала ему. И не увидела, как, беззвучно ахнув, отпрянула от окна Калинка, как округлились её глаза, как она побледнела и как отчаянно, словно за последнее спасение, схватилась за железный поручень…

… – Да что там такое, морэ? – озадаченно спросил Семён, повернувшись к Лёшке, который стоял на самом краю перрона на цыпочках и, вытянув шею, провожал глазами уходящий поезд. – Кого ты там высмотрел? Это же артисты! И тётка эта, которой мы чемоданы тащили, тоже артистка была! Слава богу, хоть не опоздала: вовремя мы её доставили… Биболдо ихний куда какой сердитый, а?.. Да куда ты глядишь всё? Пора нам, пошли! И так сколько времени потеряли! Лошадей с подводой посреди улицы кинули! Сейчас с нас Емельяныч наш голову сымет…

– Дэвлалэ… Калинка! Там… – сиплым, чужим голосом сказал Лёшка, глядя на серый хвост поезда так, словно страстно желал остановить его. – Моя… Калинка – там!

– Кто-о? Что за Калинка такая? Родственница твоя? У тебя московские в роду, что ль? Отчего раньше никогда не…

– Это… это моя жена.

– Кто, морэ?.. – опешил Семён. Но Лёшка уже повернулся, и молча, сгорбившись как старик, с опущенными плечами медленно пошёл к выходу с вокзала.

Цыгане вернулись в табор поздним вечером, когда над полем разлился розовый, как кисель, закат. Крылья палаток золотились в его тёплом свете. У реки ещё плескались дети и задумчиво бродили стреноженные кони. Семён, едва оказавшись возле своего шатра, уселся рядом с женой, вырвал у неё из рук топор, которым Мери колола щепки, и, мрачно глядя в её испуганные глаза, принялся рассказывать о том, что случилось утром на вокзале. Лёшки поблизости не было: едва оказавшись в таборе, он ушёл к лошадям.

– Выходит, эта та самая Калинка, которая их с Аськой помирать в больничке бросила? – выслушав мужа, задумчиво спросила Мери. – А теперь с театром уехала на гастроли?

– Выходит, так, – подтвердил Семён. – Я с теми цыганами, которые артистов провожали, потолковал, они – городские, всё знают. Театр ихний в Оренбург поехал, оттуда – на Кавказ, потом – ещё куда-то. К осени только воротятся. А эта Калинка к ним чуть ли не вчера приткнулась! Прямо с улицы пришла, говорят!

– Незамужем ещё?

– Кажись, нет… Только Лёшка наш вовсе с лица упал! За весь день ни слова не сказал! Работал – молча, как язык проглотил! Ничего не пел, понимаешь?!

– Да бог ты мой… – перекрестилась Мери.

– Во-от! Даже Емельяныч наш испугался! Меришка, вот что делать-то теперь? Может, он вовсе врёт, Лёшка-то? Как у него артистка-жена оказалась? Он же таборный насквозь, до подмёток! И с чего он за ней так убивается, коли она сама его бросила? Меришка! Ну что ты молчишь? Что делать-то будем, а?

– Но… что же тут поделаешь? – Озадаченная Мери медленно покачала головой. – Посмотри, Лёшка уже почти год с нами – и ни разу ни словом про жену не обмолвился. И Аська его молчала как каменная, ни одной подружке не проболталась! Кто знает, что там стряслось… Не знаю, Сенька, что делать. Не знаю, и всё.

– Сопьётся вконец, – тихо и с ненавистью сказал муж, глядя на гаснущую воду реки. – И так, что ни вечер – то пьян! Аська гадает, ему приносит – он всё на водку и спускает!

– Ну, этому вас всех учить не надо…

– Чего?! Ты меня когда последний раз пьяным-то видала? С последней свадьбы не…

– Знаю, знаю, не кричи. – Мери, которая в этот день добыла в городе два фунта муки, аккуратно разбалтывала её в миске с водой. Затем ложку за ложкой принялась нашлёпывать на прогоревшие угли жидкое пузырящееся тесто. Когда лепёшки «схватились» снизу, Мери черенком ложки ловко перевернула их и снова поджарила до коричневой ломкой корочки, усеянной чёрными угольными точками.

– Сенька! Лови мароро[65]!

Семён ловко поймал горячую лепёшку, покидал её из ладони в ладонь, откусил сразу половину. Поднявшись, огляделся, позвал:

– Лёшка, где ты там? Иди к нам! Меришка марорэн напекла! Лёшка-а! Да где тебя носит? Утонул, что ль?

– Чего ты орёшь, морэ, как ишак? – Друг вынырнул из тумана в двух шагах от шатра. – У лошадей я был! Твой гнедой распутался, между прочим!

– Вот неслух! – выругался Семён. – Хоть кандалами его сковывай – всё равно вывернется! А ты куда опять собрался? – удивился он, увидев, как Лёшка снова шагнул в сторону. – Посиди с нами! Марорэ видишь? Бери да жуй.

– Спасибо… – неловко поблагодарил Лёшка, присаживаясь у костра. Он избегал встречаться глазами с другом и с его женой, и было видно, что ему очень хочется уйти. Мери с минуту грустно наблюдала за тем, как Лёшка всё дальше и дальше отодвигается от костра в тень палатки. Затем решительно поднялась и ушла.

Вскоре Мери вернулась. И не одна: вместе с ней к шатру споро шагала бабка Настя.

– Это от чьих марорэн такой дух на весь табор идёт? – поинтересовалась старуха, основательно присаживаясь к костру и ловя в ласковые объятия кинувшихся к ней внуков. – Ах вы мои ласточки, воробейчики! Вот так и съела бы я ваше всё! Хозяюшка! Давай-ка самоварчик сгоноши! – она, посмеиваясь, достала из-за пазухи матерчатый мешочек. – Я вам ягод принесла! Летошние, правда, но до сих пор духовитые!

– Сейчас будет чай! – метнулась в шатёр Мери. – Нанка! Неси шишки! Мишка, наруби щепы!

Вскоре перед шатром натужно сипел, выбрасывая упругую струю дыма, старый самовар. Прошлогодние шишки, которые Нанка насобирала в рощице и принесла в подоле, трещали, исходя терпким, сладковатым духом. Мери заварила чай, покидав в кипяток травы, ягоды, сухие плоды, – и над палаткой поднялся сладкий аромат. Старые расписные кружки наполнялись душистым напитком, тёплые марорэ разлетелись по рукам. От большого костра донёсся смех, звон гитары: там уже плясали. Высокий и ломкий голос Аськи весело выводил на всё поле:

– Кай ёнэ, ромалэ, кай ёнэ —

Мирэ лыла сумнакунэ!

– И ведь хорошая песня получилась – про бумаги-то! – хмыкнул Семён, поглядывая на мечущиеся у костра тени. – Ходил-ходил наш Лёшка по стройке да вместо того, чтоб работать, бормотал: «Кай ёнэ да кай ёнэ, лыла мирэ»… А вечером Аська уже песню запела! Вчера слышу – в соседнем таборе то же самое голосят, да на три лада ещё – переняли у наших! Лёшка, да что ты отворачиваешься, – здорово же вышло!

– Ах, хорошо, боже мой… – протяжно вздохнула старая Настя, отламывая маленькие кусочки от своей лепёшки и отдавая их маленькой Маньке, почти полностью спрятавшейся под её огромной шалью: наружу выглядывал лишь один хитрый чёрненький глазок. – Век бы так у вас сидела да на луну смотрела… вон какая поднимается, большущая… Меришка, дочка, вот, не поверишь, напрочь у меня нынче память отбило! Полдня сегодня свой же собственный старый романс вспоминала – и вспомнить не могла! Ну-ка, напой мне «Снова слышу»!

Мери и рта ещё не успела открыть – а муж уже широко улыбнулся и ткнул кулаком в бок сосредоточенно жующего Лёшку:

– Слушай! Слушай, морэ!

– Сенька, да что ты его пихаешь, он же подавится! – возмутилась Мери.

– Ничего ему не будет! А ты мужу не указывай! Велели петь – значит, пой!

– Только вместе с тобой, мами, – серьёзно сказала Мери, глядя на старую цыганку. – У меня верхи не те.

– Ну вот! А я слов не помню! Стало быть, друг дружку вытягивать будем! – расхохоталась старуха. И, словно вспомнив вдруг давно забытое, бог весть когда скрывшееся за чередою лет, но так и не вытравившееся из памяти, выпрямила спину и по-молодому расправила плечи. – Давай, дочка! Я враз за тобой встрену!

Мери тихонько вздохнула. Взяла дыхание, – и её низкое, грудное контральто мягко-мягко тронуло первые ноты старого романса. А за ней сразу же вступила старая Настя:

– Снова слышу голос твой, слышу – и бледнею.

Расставался, как с душой, с красотой твоею.

Если б муки эти знал, чуял спозаранку —

Не любил бы, не ласкал смуглую цыганку…

Зачем напрасно горячить кровь в остывших жилах?

Не сумела ты любить – я забыть не в силах…

– Патыв тумэнгэ, ромалэ[66]! – допев, усмехнулась старуха. Ответом ей была полная тишина. Семён восхищённо покачал головой. Незаметно покосился на друга.

– Спа… спасибо, тётя Настя, – растерянно, с запинкой сказал Лёшка. Его широко открытые, изумлённые глаза влажно блестели. – Давно такого не слыхал… Как сам Господь через душу босиком пробежал, спасибо!

– Да ты рот закрой, чяво, – ворона влетит! – усмехнулась старуха, подхватывая с углей последнюю лепёшку. Разломив её, Настя одну половину сунула маленькой внучке, а другую – Лёшке. – Доедай-ка вот, пока тёплая… Ну – какова у нас Меришка, а?! И принести, и подать, и самоварчик спроворить, и марорэн напечь, и песню преподнесть – никого лучше не будет!

– Шапки золота, морэ, твоя жена стоит! – подтвердил, повернувшись к другу, Лёшка. И снова тяжело задумался, уставившись в землю. Через его плечо Семён вопросительно взглянул на бабку. Та величественно кивнула, размотала шаль – и вытащила из её складок полбутылки мутного самогона.

– Ну что, мужики, – повеселим сердечки? Меришка, доставай стакашки! Миша, внучек, сбегай за дедом! Ежели Илья узнает, что мы тут без него пили, – живьём меня задушит! Сенька, а ну наливай бабке! Давай-давай, лей, одними лепёшками сыт не будешь… Ну, ромалэ, пусть нас Бог не оставит! За цыганское счастье! За коней наших! Чтобы дети здоровы были! Дед! Дед! Ты смотри, он уж тут! Несётся, как молодой, – а уж мёртвым сном считай что спал! Вот они, мужики-то: из могилы встанут, коль водку учуют! Садись, старый, гуляем мы сегодня!

Самогона, однако, оказалось маловато: всем хватило лишь по одной стопке, а на вторую – только мужчинам. Семён попытался было отказаться в пользу бабки, но старая Настя отчаянно замахала руками:

– Не… не! Мне – хватит! Не то как напьюсь, как схвачу оглоблю, как начну вас по табору гонять за все мои страдания – ух! Нет уж, мужики, вы допивайте поживей – да сходите на коней глянуть!

– Это с какой стати ты меня от костра гонишь? – удивился дед Илья. Но жена посмотрела на него в упор, без улыбки, чуть сощурившись, – и через мгновение старый цыган, вскочив, уже сам подгонял внука:

– Идём, Сенька, идём, спустимся до речки! Да живей ты! Чует моя душа, снова там твой гнедой в бега собрался…

Дед с внуком ушли. У тлеющих углей остались лишь старуха и Лёшка. Дети уже уснули, поделив меж собой подушки. Неслышной тенью сидела в шатре, слившись с темнотой, Мери.

Лёшка шумно вздохнул. Взъерошил обеими руками курчавые волосы, запрокинул голову. Взглянул в чёрное, закиданное звёздами небо, – и неожиданно улыбнулся:

– Хорошо тут у вас, дэвла!.. И люди хорошие. Год с вами езжу – ни одной ссоры не слыхал. А поют ваши цыганки как! Хоть вовсе никуда не уходи…

– Зачем же уходить, сынок, в чём дело-то? – усмехнувшись, пожала плечами старая Настя. – Коли хорошо – живи и дальше! Ты – мужик славный, несваристый. С Сенькой моим вон как сдружились! Аська у тебя – красавица, того гляди замуж скакнёт. Глядишь, и тебя ещё женим!

– Старый я для ваших девок, тётя Настя, – не поднимая взгляда, сказал Лёшка. – И жена у меня есть.

– Жена? – недоверчиво усмехнулась старуха. – Это та, которая тебя с дочерью помирать в больничке бросила, что ль? Да какая же это жена, морэ? Собака – и та хозяина не оставит, а тут…

– И эта жена… И другая – тоже.

Наступило молчание. Из шатра Мери отчётливо видела в свете углей окаменевшее Лёшкино лицо с закрытыми глазами. «Боже, неужели он снова пьян? Что он такое говорит?.. Да разве можно напиться с одного стакана?..»

Старая Настя, однако, ничуть не была удивлена.

– Какая это «другая», чяворо? – мягко спросила она, придвигаясь ближе. – Почему так вышло у вас?

Лёшка вздохнул – и снова растерянная, беспомощная улыбка скользнула по его лицу. Он исподлобья, осторожно взглянул на старую цыганку. Поймав её ободряющий взгляд, опустил глаза. Помолчал. И, не сводя взгляда с тлеющих углей, чуть слышно начал говорить.

Род смоленских цыган-ксанёнков было закорённый, таборный. Огромная семья из поколения в поколение жила кочевьем, с ранней весны до поздней осени гоня своих лошадей по дорогам смоленщины и задонья. Отца Лёшки – знаменитого Бакро – знали на всех ярмарках. С малых лет Лёшка бегал за отцом по конным рядам, в пять лет уже ловко мог облатошить чужого жеребца, в двенадцать легко находил скрытые изьяны в лошади, а в шестнадцать наравне с отцом и старшими братьями обделывал дела на конных базарах. Его считали удачливым и умелым барышником, его род был известен и уважаем, и Лёшка знал: отец выберет ему самую лучшую невесту на свете из самой достойной семьи.

Однажды осенью они приехали в Петроград в гости к знакомому цыгану. Алексей Иванович приходился ксанёнкам дальним родственникам, немного приторговывал на конном рынке, но главный доход имел «с ресторана»: он сам, его жена, двое сыновей и четыре дочери пели в цыганском хоре.

«Не настоящие они цыгане, а комнатные! – морщился Бакро, – Ну, что поделать… Каждый, с чего может, с того и греется. Не всем же такое счастье – в кочевье жить!»

Петроградские цыгане встретили таборных гостей по-царски. В большом доме с коврами и картинами на стенах был накрыт белой скатертью огромный стол. На столе, где не было свободного места, чтобы положить вилку, стояли жареные куры, гуси, печёные поросята, холодцы и картошка, высились бутылки с водкой и вином. Таборные цыгане, пахнущие дымом и лошадиным потом, с кнутами за поясами, слегка смущаясь и всеми силами стараясь не показать этого, с достоинством расселись за столом. Старики повели неспешный разговор об общих родственниках, лошадях и ценах на рынке. Женщины скрылись на кухне. Дочери и невестки хозяина засновали вокруг стола, ухаживая за гостями. Лёшка украдкой оглядывался по сторонам: он никогда прежде не был в таком богатом доме.

«Смотри ты… И занавески на окнах дорогие, и мебеля всякие… Пол сверкает, как речка подо льдом! Иконы раззолоченные висят… а платья, платья какие на бабах! И ведь тоже цыгане, надо же!» Лёшка удивлялся городскому богатству без зависти: он хорошо знал, что своей таборной жизни не променяет на десять таких домов.

К вечеру все уже хорошо выпили, разговор стал громким, послышался смех, шутки. Хозяйка внесла огромный самовар, и в комнате запахло чабрецом, мятой и земляничным листом: таборные женщины поделились заваркой. Хозяин дома, сухой и подтянутый цыган с аккуратной седой бородой, разговаривал с Лёшкиным отцом. Лёшка с молодыми парнями сидел на другом конце стола и от нечего делать прислушивался к разговору стариков.

– Ах, морэ, кабы и мне вместе с вами-то… – горестно говорил Алексей Иваныч, мотая головой и морщась от накативших чувств. – У меня бабка-то тоже таборная была… водила меня в гости к своим! Табор я помню, и комариков, которые в лесу звенят, и коней как поить гоняли… Малой был вовсе, а всё помню! И как костры по всему холму зажигали, и гадже к нам песни слушать приходили, до утра оставались… А теперь вот сижу, как штырь, в землю воткнутый! Не выдраться и не уйти.

– А ты выдерись! – добродушно подначивал Бакро, который был не так пьян и – Лёшка видел это – откровенно забавлялся ситуацией. – Давай, морэ, вылезай, как хрен из грядки, штаны подтягивай – и с нами! Кони у тебя тоже есть, торговлю наладишь, барышничать умеешь… Ну разве цыганское это дело – по кабакам горло драть? Перед пьяными гаджами кланяться, бутербродничать? Тьфу! Нет, брат, цыгане – это кочевье! Лошади, телеги, дорога! Бабы наши добывать должны уметь, а не в шёлковых платьях перед господами ломаться! Разве это цыганки – в платьях да в туфлях? Разве цыганские девки должны по школам-гимназьям учиться? Чему их там научат? По-французски? Так и наши не хуже болтают! Моя хозяйка и по-польски, и по-хохляцки, и по-белорусски может! Гадать-то повсюду приходится: поневоле заговоришь! Во Французию приедем – таборные бабы через неделю по-ихнему заговорят лучше твоих гимназёрок, чтоб мне помереть! Мои девки зимой и летом босиком бегают, так у них подошва – как у твоего сапога! Ни гвоздём, ни шкворнем не проткнёшь! Давай, морэ, дело говорю, – поехали с нами! Не то скоро вконец забудешь, что цыганом на свет народился!

– Кабы я мог только, Бакро… – вздыхал Алексей Иваныч, с тоской глядя на гранёную стопку. – Кабы мог, дорогой ты мой… Плюнул бы на всё да уехал, клянусь тебе! Только куда же тут?.. Ведь весь хор на мне: и солисты, и гитаристы, и плясуньи… Я уеду – что с ними станется? Сами-то – безголовые, только в ряд усесться и завыть умеют, а больше – ничего! Дураки, как есть дураки, дураково царство! При новой власти и так не заработать толком, а коли я уеду – и вовсе…

Бакро сочувственно кивал, вздыхал, но в его сощуренных глазах пряталась хитринка. Эта лукавая искорка была хорошо знакома Лёшке, и парень терялся в догадках: что задумал отец?..

А вечер тем временем шёл своим чередом. Цыгане начали петь. Заиграли сразу несколько гитар, и таборные девчонки забили пятками в паркетный пол, выхваляясь перед хозяевами и друг перед дружкой. Шум поднялся страшный: цыгане орали, хлопали в ладоши, подбадривая плясуний, то и дело сами срывались в пляс… В этом гомоне Лёшка едва слышал слова отца:

– …а то ещё породнись с каким таборным, морэ! Вон у тебя дочерей сколько! Отдавай хоть одну в табор замуж – и будет у тебя табун кочевой родни! Все про тебя хорошо говорить будут! Все будут знать, что Алексей Иваныч – закорённый ром, раз не побоялся дочку в кочевье отдать! Сколько почёта тебе будет, уважение какое! И торговля враз лучше пойдёт! Хотя… Что я тебе толкую! – вдруг опечалился Бакро. – Вы тут вовсе расцыганились, на кой вам сдалась родня кочевая… Коли здесь до того дошло, что девки в школах учатся, а парни про лошадей слышать не хотят!.. Забудь, морэ, что я тут говорил! Выпьем лучше за твой хор, что ли…

– Не хочу я за эту остуду пить! – разгорячился хозяин дома. Он даже вскочил было, но, заметив удивлённые взгляды цыган, вспомнил о своём достоинстве и опустился обратно. Лёшка видел: глаза отца горят продувным огнём.

Будто жеребца морёного гаджу всучивает… Да что же он вздумал, старый чёрт?! Хоть бы знак какой подал…»

– Да пропади они пропадом – хор этот! И ресторан! И дураки эти все! – Иваныч сердито стукнул кулаком по столу, опрокинув рюмку: Лёшкин отец едва успел поймать её. – Я разве к ним присужденный на веки вечные? Я разве слово кому давал?! Ежели захочу с таборными породниться – хоть всех своих девок в табор повыдам! Вот ты, Бакро, мою дочку за своего сына возьмёшь? Возьмёшь, или нет?!

– Да ты, морэ, успокойся, остынь… Что ты, ей-богу! – даже как будто испугался отец. – Спьяну сейчас наворотишь дел, потом не открестишься! Люди-то, цыгане-то тебя слышат! Помолчи, за ради бога… Ну куда твоим девкам в табор с их ногами в туфельках? Это же и девке мученье, и мужу ейному будет… Разве твои научиться смогут в таборе жить? Не о чем и болтать, наливай лучше…

– Не о чем?! – Распалившийся Иваныч подпрыгнул на месте, взъерошил ладонью бороду. – Да вот хоть прямо сейчас!.. Прямо вот здесь!!! И не говори, что я пьяный, в помине нету такого! Возьмёшь мою девку за своего Лёшку? Возьмёшь?! Ты не думай, я не навязываю! У моей Калинки женихов – как собак нерезаных! Сваты уже в череду стоят, отказывать не успеваем! Но тебе для сына я дочь отдам! Потому что уважаю и тебя, и род твой! Потому что вы – д… д-достойные цыгане, кочевые, вот! И ты мне честь и уваженье сделаешь… Погоди, да ты же её не видел, Бакро, не слышал! Калинку мою ты не слыхал ещё! Калинка! Калинка! Калинка-а-а!!!

– Что вы, папа, что вы кричите?.. – послышался взволнованный голос прямо за плечом Лёшки. Он обернулся – и мороз пробежал по коже. Тоненькая смуглая девушка в розовом платье пробиралась к отцу вокруг стола. Как во сне, Лёшка видел толстую, густо-чёрную косу, узлом уложенную на затылке, хрупкие запястья, на которых блестели браслеты, длинную шею с ямкой вдоль затылка, где темнели завитки волос… Калинке было не больше шестнадцати, и сразу стало понятно, почему её так прозвали[67]: такой тёмной, почти коричневой смуглоты Лёшка не видал даже среди таборных, всё лето коптящихся на солнце девок. И, конечно, её отец не врал насчёт очереди из сватов! Лёшка и сам бы встал в эту очередь не задумываясь. И стоял бы, пока жизни хватило…

– Вот она – моя Калинка! – с гордостью сказал Алексей Иваныч, хватая растерянную дочь за руку выше локтя. – Вот она – счастье моё! Солистка, красавица, гимназии пять классов кончить успела… И всю бы закончила, кабы не ихняя революция! Два года уж в школе доучивалась! Нэпманы у неё толпами в ногах валяются, когда она в ресторане поёт! Калинка, спой для гостей! Чтобы сердце в груди завертелось и по шву лопнуло!

Калинка улыбнулась хмельному отцу, вежливо поклонилась гостям. Качнувшись, фиолетовой искрой сверкнули капли её аместистовых, в цвет платья, серёжек. По тонкому лицу девушки не скользнуло ни тени каприза или недовольства. «Не ломается…» – подумал Лёшка, зачарованно глядя на это чудо. Он уже понял, что задумал отец. И знал, что если эта менка им удастся – он будет благодарить судьбу до конца своих дней.

А братья Калинки уже похватали гитары, и по притихшей комнате поплыли мягкие переборы струн. Юная цыганка улыбнулась вдруг прямо в лицо Лёшке, весело и ясно, блеснув глазами из-под ресниц, и у него испарина выступила под рубахой. А потом Калинка запела, и он понял: пропал… И сидел закрыв глаза, закусив губы, силясь проглотить вставший в горле ком и моля бога о том, что бы не зареветь, как маленькому, не опозориться на всю компанию… А Калинка пела – пела, словно нарочно о нём:

– Снова слышу голос твой, слышу – и бледнею.

Расставался, как с душой, с красотой твоею…

В табор Лёшка вернулся как в чаду – хотя не выпил в гостях ни рюмки. До самого рассвета не мог заснуть, вспоминая тонкое, тёмно-смуглое лицо, мохнатые ресницы, спокойный и ясный взгляд, улыбку, фиолетовые искорки серёжек на нежной коже шеи…

А за шатром, у гаснущих углей, спорили родители.

– С ума ты сошёл, старый! Свихнулся – и всё! – шёпотом ругалась мать. – Что тебе в голову взабилось? Зачем?! Что ей делать здесь, этой девочке? Это же всё равно что раклюшку за сына взять! Наши с малых лет всему обучены – и гадать, и работать, и просить, а эта?!. Чему её в том ресторане выучили? Петь, каблучками в паркетик стучать да гостям кланяться! К чему это в таборе всё?! И сына несчастным сделаешь, и девке долю сломаешь! Мало тебе, что ли, своих? Любую бы мы за Лёшку сосватали! Любая бы с радостью пошла! Сын бы нас до смерти благодарил, а теперь?!

– Да ты же сама девку-то видела, дура, – добродушно ворчал отец. – Цветок, а не девка, и зимой и летом цвести будет! И род хороший, и сама честная, ни слова худого о ней цыгане не говорят, я уж узнавал! И видно, что характер не дурной! Да за такую розу с куста…

– С красоты сыт не будешь! – упорствовала мать. – В рот нужно кусок хлеба каждый день класть, а не розу с куста! Настоящая цыганка час пробегает – и муж, и дети сыты, а эта что? Что она умеет, что сможет?! И она не виновата, что отец спьяну вздумал с таборными породниться, чтоб уваженья кусок себе оторвать! Глупость ты, старый, сделал, вот моё тебе слово! И сыну жизнь зарезал, и девке!

– Да ла-а-адно тебе, Милка, – смеясь, отмахивался отец. – Напустила страху! Сына я ей зарезал… Повернулся же язык такое бухнуть! Да я Лёшку осчастливил! Парень в табор возвращался – ног под собой не чуял, в дерево лбом воткнулся, чуть с корнем его не вывернул… а ты тут что долбишь? И девка привыкнет. Девки – они такие, привыкучие… Сегодня ничего не знает-не умеет – а завтра, глядишь, уже с картами бегает и языком на базарах метёт! Ничего – ты её всему выучишь! Проживём! Зато породу улучшим, внуки красавцы пойдут!

– Тьфу… Бакро – ты и есть Бакро[68]! – в сердцах отрезала мать. Встала и ушла в шатёр. Отец негромко рассмеялся, пододвинул сапогом к огню отскочившую головню. Лёшка улыбнулся в глубине шатра. Ему было восемнадцать лет, и он был совершенно счастлив.

Свадьбу играли тёплой осенью, на окраине Петрограда. Гуляли в таборе, на обрывистом берегу реки, расстелив на пожухлой траве, среди шатров, ковры и скатерти. Отцы семейств не пожалели денег, не поскупились на угощение. Свадьба вышла людная, богатая: прибыла родня из Москвы и Петербурга, из Смоленска, Рославля, Витебска, Могилёва… Поднимались стаканы с вином и водкой, говорились речи и поздравления, плясали цыганки, красуясь цветными шалями, богатыми юбками, золотыми серьгами и браслетами… Отец невесты сидел рядом со сватами в новом пиджаке, в шёлковой рубахе и выглядел счастливей, чем жених. А Лёшка старался не пить, страшно боясь, что к ночи будет ни на что не годен и не сумеет сделать то, что каждый муж должен сделать сам, не полагаясь на старух. Калинка сидела рядом с ним в пышном белом платье, в кружевной фате, в белых атласных туфельках, которые надела в последний раз, – и всё её нежное, тёмное, тонкое лицо было в слезах. Слёзы бежали и бежали, не просыхали дорожки на щеках невесты, прозрачные капли дрожали на ресницах, падая на судорожно стиснутые пальцы. Калинка не улыбнулась ни разу за всю свадьбу, – хотя старалась изо всех сил, – но губы её дрожали, и улыбка получалась жалкой и кривой.

«Да что же с ней такое? – недоумевал Лёшка. – Замуж ведь идёт, в семью достойную! Обижать её никто не будет… Я её люблю, она радоваться должна!»

Ему очень хотелось спросить, отчего Калинка так печальна, но их то и дело отвлекали, приходилось слушать поздравления, кланяться, благодарить в ответ – и до самой ночи жених с невестой так и не сказали друг другу ни слова.

Уже в полной темноте, под круглой холодной луной их проводили в шатёр. Лёшка сделал всё хорошо, быстро и аккуратно: старшие братья не зря водили его в город к раклюшкам… Он был уверен: больших мучений он жене не доставил. Калинкину рубашку вынесли гостям, восторженный вой поздравлений разлетелся по речному берегу. Молодая жена вышла затем и сама – бледная, уже не плачущая. Смеющиеся цыганки повязали её платком, опоясали широким фартуком, – и свадьба покатилась дальше. Теперь можно было пить сколько влезет, чем Лёшка и воспользовался: конца свадьбы он уже не помнил. А через неделю их табор снялся с места и покатил на зимний постой.

Калинка старалась как могла. Они со Лёшкой прожили восемь лет, и за эти годы муж не услышал от неё ни слова жалобы. Она больше никогда не надела туфель. Она носила таборные юбки и кофты, повязывала платком свои роскошные косы. Она вставала раньше всех, чтобы притащить от реки огромное ведро воды. Она ходила с женщинами по деревням, старалась запоминать всё, чему учит её свекровь. Годы спустя Лёшка понял: если бы не его мать, они с Калинкой не прожили бы вместе и года. Старая Милка, хорошо понимая, на ком женился сын, терпеливо учила городскую невестку всему тому, что любая таборная девчонка знала с пелёнок. Но через полгода и у свекрови стали опускаться руки.

– Ничего не может… – вздыхала она, сидя вечером у костра. – Ничего не умеет, бедная… Просить ей невмочь, кричать ей стыдно, плакать не получается… Гадать не умеет совсем! Врёт – и краснеет, как та рябина, не знает, куда глаза деть! Наши дуры хохочут, издеваются над ней… Не могу же я всегда отгавкиваться! А Калинка наша и постоять за себя не умеет! Ну что, старый пень, – доигрался? Доменялся?! Выгадал сыну счастье, баранья твоя башка?!

– Ничего, научится, – говорил Бакро – но уже не так уверенно.

Прошло ещё полгода. Всё шло по-прежнему. Другие цыганки приносили по вечерам в табор кур и сало, горделиво вытряхивали из торб крупу, яйца, масло. А Калинка приносила свеклу и картошку, варила из них горький, вечно выкипающий суп (хорошо готовить на огне она так и не выучилась), а по ночам Лёшка иногда слышал её слабый, едва различимый плач.

Родившиеся дети не поправили положения. Любой таборной цыганке орущий на руках младенец был огромным подспорьем в её делах: несчастной матери с больным ребёнком на руках подавали втрое больше. Но Калинка не умела пользоваться даже этим! В конце концов их семья стала самой нищей в таборе. Сам Лёшка старался как мог: нанимался на конные дворы, на стройки, несколько раз удачно выменивал лошадей. Но по стране уже прокатился и затих НЭП, начались колхозы, у крестьян отбирали лошадей и прочий скот. Цыган новая власть пока не трогала, но конные рынки и ярмарки позакрывались, и таборным мужикам пришлось совсем туго. До того, чтобы продавать коней и вступать в ТОЗы, пока не доходило, но заработать копейку становилось всё тяжелее. Те, у кого были добычливые бабы, ещё как-то выкручивались, а Лёшке с Калинкой стало невмоготу. Дети уже начали прикармливаться у чужих шатров. Калинка – молчаливая, с вечной испуганной гримасой на лице, почти утратившая красоту – всё так же ходила с цыганками по обедневшим деревенским дворам, всё так же по вечерам виновато вытряхивала из тощей торбы сухие корки, всё так же украдкой плакала.

Впрочем, случались и удачливые дни: когда Калинке удавалось собрать вокруг себя ярмарочную толпу своим пением. За это подавали хорошо, но таборные смеялись над таким заработком: «Такое – для детей, для девок, это они за копеечки по базарам пляшут! Достойная цыганка другим берёт!» Но те счастливые вечера Лёшка помнил наперечёт. Они варили густой суп, радостная Калинка кормила детей, потом начинала петь – и к их шатру один за другим подтягивались цыгане. Так, как жена Лёшки, не пела ни одна цыганка в таборе. Но, кроме песен, нужен был ещё и кусок хлеба. А его не было.

Несколько раз Лёшка бил жену: безнадёжно, от отчаяния, измучившись от насмешек цыган. Калинка всё вынесла безмолвно, как и полагается цыганке, но дела это ничуть не поправило. Только это она и умела хорошо: терпеть. А Лёшка уже готов был удавиться от смеха цыган и вечной голодухи. К тому времени они уже отделились от отца, имели свою палатку и лошадей. Но свекровь по-прежнему совала в торбу невестки куски, и большего позора в таборе быть не могло. Дело усугублялось ещё и тем, что другие цыганки в их таборе были как на подбор: ловкие, удачливые, языкатые. Они ходили обвешанные золотом, покупали мужьям самогон, варили у шатров мясной суп, в котором стояла и не падала ложка… А у Лёшки с Калинкой в жидкой, едва посоленной водичке плавала одинокая картошка и надёрганный щавель – а иногда не было и этого. Дети – две дочери и сын Петька – ходили вечно голодные, им совали куски у других палаток, искренне жалели – при такой-то дуре матери худо детишкам! Лёшка привык прятать глаза, смущённо улыбаться, отмахиваться от подначек и насмешек. Он не судил отца, устроившего ему такую жизнь, тем более, не судил жену… но с каждым днём всё больше хотелось сделать из вожжей петлю, уйти с ней в лес и покончить со всем разом.

А потом в их таборе овдовела Улька по прозвищу Таранька. Её муж, мотавший срок за кражу лошадей, умер в лагере. Никто особенно о нём не пожалел: Улькин муж был человеком жёстким, злым, единственным конокрадом на весь табор и по-настоящему любил только лошадей – в особенности, чужих. Жену он колотил нещадно, и иногда цыганам приходилось даже отнимать воющую Ульку от мужа, справедливо опасаясь, что тот забьёт её до смерти. Бить Тараньку, по таборным меркам, было совершенно не за что: она была прекрасной добисаркой[69], не возвращалась в табор без курицы и покупала мужу золотые часы и перстни. Единственным, в чём Таранька оказалась виновата перед супругом, было то, что она так и не родила ему сына, раз за разом «выстреливая» очередной дочерью. Двух старших дочек она уже выдала замуж, четыре младшие жили при ней.

Красотой Таранька не отличалась: это была сухая, жилистая цыганка со скрипучим голосом и острым, недобрым взглядом. Когда она, придя в деревенскую хату, вдруг замирала на пороге, хваталась за грудь и, уткнув в хозяйку свои круглые, близко посаженные глаза, хрипло объявляла: «Гроб у тебя в доме будет, милая! Что дашь мне, чтобы отвести?» – баба верила сразу же и готова была вынести страшной колдунье последнее добро. Другие цыганки гадать так боялись: «Нельзя такое говорить, бог накажет…» Тараньке же всё было нипочём. Её кольца с большими камнями, многоярусные серьги, витые тяжёлые браслеты были самыми лучшими в таборе. Ульку все эти побрякушки ничуть не красили, зато о богатстве семьи говорили красноречиво.

Узнав о смерти мужа, Улька для приличия повыла и порвала на себе волосы, но все понимали: страдания бабы кончены. Через месяц у Тараньки был уже новый шатёр, она продала старую кобылу и купила новую – игреневую крепенькую пятилетку, которую сама и привела в табор. В Улькиной палатке имелся даже граммофон с пластинками! Всё горело в руках этой цыганки, всё спорилось. Таранькины дочери на выданье щеголяли в ярких, новых юбках и коралловых бусах, у каждой была гора подушек и перин в приданое, а к перинам даже самовар!

«Да я и сама замуж выйду! – уверенно говорила Таранька, вынося по вечерам к общему костру свой граммофон. – Не старуха ещё и не дура распоследняя!»

И все цыгане знали, что так оно и будет. К Тараньке уже наведалось несколько солидных вдовцов из других таборов. Но Улька всем вежливо отказала: «Не обессудьте, уважаемые, но мне в моём таборе хорошо живётся!»

Однажды, когда морозным осенним утром цыгане сворачивали шатры и грузили телеги, собираясь тронуться с места, у Таранькиной кобылы порвалась супонь.

– Давай помогу, – по-соседски подошёл Лёшка. Осмотрел супонь, посоветовал её выбросить, принёс свою, ловко, привычно запряг кобылу. Улька стояла рядом, крутила пальцем босой ноги в подмерзающей луже, чему-то усмехалась.

– Не помочь ли? – почти серьёзно спросила она, когда Лёшка, ругаясь, стягивал хомут новой, тугой супонью. – Вижу, морэ, совсем ты отощал на бескормье-то…

Лёшка промолчал: он давно привык не обращать внимания на издёвки. Но Улька, казалось, не смеялась. Её некрасивая физиономия была почти сочувственной.

– Жену бы тебе сменить, морэ, – серьёзно, понимающе сказала она, нагибаясь за своей испорченной супонью. – Не со зла говорю: просто жаль тебя. Кабы бросовый мужик был – так и наплевать было б, а ты?.. Ведь и заработать можешь, и семью держать, и в конях смыслишь… С другой бабой жил бы как царь! Зачем убиваешься – не пойму. Ну, пусть отец когда-то глупость сделал… Так теперь ты сам себе давно хозяин! К чему мучиться-то?

– Но… как же быть прикажешь? – растерянно спросил Лёшка, который никак не ожидал от ведьмы-Тараньки такого задушевного разговора. – Мы ведь с Калинкой сколько лет уж… Дети у нас!

– И что – дети? – сощурилась Улька. – Дети-то ваши с голоду сохнут! Ежели ты Калинку отпустишь – она сразу в город вернётся, к своим! Снова в хоре сядет, запоёт – ведь только это и умеет, несчастная! Видать, только для ресторанчика и подкована! Махом там снова замуж выпрыгнет! Ещё и благодарить тебя станет! Ты подумай, морэ… Второй раз ведь я тебя не позову!

Лёшка даже попятился, уверенный, что ослышался. Но Таранька шагнула ближе, уверенно и нагло взглянула прямо ему в лицо. Усмехнулась, повернулась – и ушла. Уже тронулась с места её телега, уже потянулись вслед за нею и другие, – а Лёшка всё стоял столбом посреди лужи и ошалело думал: неужто ему не почудилось?..

– Лёшка, так что же? – услышал он за спиной взволнованный голос жены. – Смотри, одна наша телега стоит…

Лёшка повернулся. Взглянул в лицо Калинки. С тоской сказал:

– Как ты мне осточертела, дура проклятая… – и, не поднимая глаз, зло дёрнул свою гнедую за повод.

Ночью он лежал в шатре без сна, вертелся на перине, думал, думал, думал… О том, что отец его сделал ошибку восемь лет назад. Что Калинка так и не привыкла – а может, не захотела привыкать. Что все восемь лет они оба только и делали, что мучились друг с другом. Что Улька, наверное, права, и Калинка, вернувшись в город, заживёт, наконец, хорошо: ведь она ещё совсем молодая. Снова запоёт свои песенки в ресторане, снова станет такой, какой была…

«Да ведь отец её назад не примет! – подумалось вдруг. – Проклянёт ещё, старый хрен! Скажет – к мужу назад иди, ты цыганка, в таборе давно твоя семья!»

Поспешив отогнать эту закономерную мысль, Лёшка подумал о том, как хорошо каждый день есть досыта. Не видеть голодных глаз детей. Не скрючиваться от стыда, слыша насмешки цыган, не видеть эти сиротливые сухие оглодки, выпавшие из тощей Калинкиной торбы. Не бить жену, в конце концов, зная, что толку в этом битье – ни капли, и всё не впрок!

Он никак не мог понять, чем глянулся Ульке – удачливой, лихой цыганке, которая запросто могла выйти замуж за миллионщика. Улька была его старше лет на семь, не была красавицей – но Лёшка уже хорошо знал, что от жениной красоты в семье пользы ни на грош.

«Зато горя знать не будем – ни я, ни дети! Каждый день досыта есть, дэвлалэ… Я ведь тоже не без рук! Никогда от работы не отказывался, не пил, на сторону не бросал… Верно, Таранька поэтому за меня и выйти хочет! Первый-то муж её и на водку, и на раклюх деньги выкидывал, и проигрывал сотнями… Да ещё и бил её до полусмерти! Понятно, бабе хорошего мужика захотелось… Заживём ведь мы с ней! Хорошо заживём, сыто! А Калинка… Я-то ведь чем виноват, ей-богу?! Отцы нас по пьяному делу сосватали, а мой какой грех? Надо ей уходить. Калинка – красавица, таланная… Устроится в своём городе, не пропадёт.»

Ночные мысли казались стройными, красивыми и правильными. Но пришло утро – и Лёшка понял, что ни слова из того, что было им передумано за ночь, он не сможет сказать в лицо своей Калинке. Та, казалось, ни о чём не догадывалась, привычно шагала рядом с телегой, шлёпала босыми ногами по обочине дороги, напевала песенку. Обычно Лёшке нравилось слушать пение жены, но сейчас к горлу подступала такая злость, что он чуть было не ударил Калинку. Чтобы этого не случилось, он поспешно перешёл от жены на другую сторону телеги и принялся орать на ни в чём не повинных лошадей.

Прошло несколько дней. Лёшка неотступно думал о Тараньке. Калинка ни о чём его не спрашивала, – хотя он уже ловил несколько раз на себе её тревожный, грустный взгляд. А Улька ходила рядом, затаённо усмехалась, косила на Лёшку неласковыми глазами, и он понимал: всё рано или поздно окажется так, как решила эта хитрая ведьма.

Однако, терять напрасно время Таранька была вовсе не намерена. В один из вечеров она, вернувшись из села, сварила огромный котёл куриного густого супа с грибами, нарезала на скатерти хлеба, сала, положила печёных яиц, поставила самовар. В её торбе нашлась даже немыслимая роскошь: лимоны и сахарная голова! Разложив всё это богатство, Улька налила в новую миску до краёв супа, поставила её на скатерть, положила ложку – и громко, на весь табор позвала:

– Лёшка! Хулай! Бэш тэ хас, сумнакуно миро[70]!

Женщины замерли у шатров. Мужики остолбенели. Даже дети, казалось, перестали вопить и носиться между палатками. Лёшка на миг закрыл глаза, понимая: вот всё и решилось. Вот и не пришлось самому даже рот открывать… Он не спеша поднялся – и пошёл к палатке Ульки. Сев у скатерти, взял ложку и принялся хлебать густой, наваристый суп. Вкуса еды он не чувствовал, поднять глаза на онемевших цыган не мог. Улька же, как ни в чём не бывало, поправила самоварную трубу, из которой несло крепким смолистым запахом горящих шишек, улыбнулась – и запела песню. А Лёшка глотал и глотал обжигающий суп, спиной чувствуя взгляд Калинки – и не смея повернуться. Если бы жена раскричалась, заголосила, бросилась на Тараньку, вцепившись ей в косы, – неизвестно бы ещё, как всё повернулось. Но Калинка без единого слова скрылась в шатре.

Ночевать Лёшка остался в Улькиной палатке. А наутро в таборе уже не оказалось ни Калинки, ни детей. Они ушли перед рассветом, когда не поднимались ещё даже молодые невестки. Больше Лёшка жены не видел.

Цыгане в таборе, придя в себя, даже похвалили его: «Всё верно, морэ, повезло тебе, наконец! Не век же с пустельгой мучиться!» Цыганки позавидовали Ульке: «Повезло опять этой ведьмище: такого мужика отхватила! И не злой, и работать может!» Все были уверены, что Калинка вернулась в Петроград. Но полгода спустя Лёшке стало известно, что в семье отца Калинка не появлялась. Тесть, впрочем, не приходил к нему скандалить. Лёшка понимал: старик чувствует себя виноватым в том, что из дочки так и не вышло закорённой цыганки.

Все считали Лёшку правым, удачно устроившим, наконец, свою жизнь – но у него самого невыносимо скребло под сердцем. Они уже давно жили с Улькой, жили хорошо, с достатком. У Лёшки появились и рубахи из шёлка, и золотые часы. У шатра каждый вечер готовилась сытная еда. Лёшка хорошо ладил с Улькиными дочерьми, особенно любил старшую: легконогую, тоненькую, добрую Аську, чем-то неуловимо напоминавшую ему первую жену. А потом Улька родила, наконец, сына – и её радости не было конца, а табор отмечал это событие почти неделю.

Год шёл за годом – а на душе Лёшки по-прежнему было тяжело, словно он обманул или предал кого-то.

«Да чем же я грешен? – мучился он, глядя ночами в чёрное небо и слушая, как рядом похрапывает во сне Таранька. – Что я не так сделал? Я Калинку не обманывал, сладкой жизни в таборе ей не обещал, не манил, насильно не тянул… Отцы сосватали… так ведь у всех так! А она со мной жить хорошо не захотела! Ведь это не потому, что – городская! И городские привыкают, учатся, лучше таборных становятся! А моя – не стала! За восемь лет ничему путному не выучилась, так чем я-то виноват? Я и детей бросать не собирался, всех бы у себя оставил: Улька их на ноги поставила бы не хуже своих! Калинка сама их забрала… как бы голодом ещё не уморила! Вот где она, бессовестная, сейчас? Никто про неё ничего не слыхал…»

Он всё думал и думал об одном и том же – и никак не мог понять, отчего ноет и ноет, словно у старика, сердце. Однажды Калинка даже приснилась ему – юная, беспечная, в шуршащем розовом платье – такая, какой Лёшка увидел её впервые в Петрограде. Она смеялась, сидя на подоконнике своего городского дома, и глаза её мягко, тепло блестели. «Простила меня, наверное…» – подумал Лёшка, проснувшись и не сразу поняв, почему лицо его – мокрое, а глаза – горячие.

Об этом сне он никому не рассказывал – зачем?.. С Улькой они вообще разговаривали мало, и однажды Лёшка поймал себя на мысли, что ему неприятно окликать жену по имени. Впрочем, Таранька то ли не замечала этого, то ли не обижалась на такие пустяки.

Прошлым летом их табор мотался по донской степи. Голод стоял страшный. Цыгане совсем пали духом; приуныла даже Таранька, которая впервые за всю жизнь возвращалась к шатру с пустой торбой. Кормились чем придётся, ловили в степи и ели сусликов. Воровать боялись: теперь за кусок хлеба могли попросту убить. Когда цыгане, наконец, поняли, что хлебные и богатые станицы не способны сейчас прокормить даже самих себя, было уже поздно поворачивать оглобли. Цыганки, ослабевшие от голода, больше не могли уходить далеко от табора на промысел. Лошадей пока ещё не забивали, но всё шло к этому. Лёшка старался есть как можно меньше, отдавая свою крошечную долю высохшей, как степной стебель, Аське. Ульку это, кажется, злило, она шипела на дочь: «Обойдёшься! Не царица, небось!» – но Лёшка останавливал её. Он уже был свято уверен, что всё равно умрёт, а раз так – зачем же голодать детям?.. В довершение несчастий Аська, собирая по берегу подсохшей протоки какие-то съедобные корешки, наткнулась босой ногой на зарывшийся в ил обломок ржавого серпа.

Рана была ужасная: ступню чуть не развалило пополам. Аська кое-как смогла доскакать до табора, оставляя за собой багровый ручеёк в дорожной пыли, – и у крайней палатки без сил свалилась на землю. Улька с утра ушла добывать по хуторам. В шатре был один Лёшка, который наспех перетянул Аськину рану полотенцем, перебросил дочь через спину гнедого, вскочил в седло сам – и полетел в станицу, в больничку.

Фельдшерица, увидев ногу Аськи, схватилась за голову и помчалась за врачом. Аську тут же куда-то унесли. Молодой, худощавый, похожий на высохшего кузнечика доктор сказал, что ещё несколько минут промедления – и девушка изошла бы кровью. Приободрившись, Лёшка выдохнул, пошёл привязать коня у ворот и приготовился ждать.

Улька примчалась на больничный двор вечером, когда Аське уже зашили ступню и девушка, измучившись от боли и слёз, спала на больничной койке. К изумлению Лёшки, жена была не столько взволнованной, сколько разозлённой.

– Дура проклятая! Чёртова дура, где она только этот серп отыскала, как умудрилась наступить, нашла время! – вопила Таранька на всю больницу, не обращая внимания на врача и фельдшеров. – Додумалась, безголовая! Как раз сейчас, когда уезжать поскорее надо! Бежать, лететь из этих мест пора, пока гадже нас не переубивали, а коней наших не пожрали! Две станицы и дальний хутор сегодня обошла – и ничего! Ни корки сухой! Уходить надо!

– Так поедем, что ж такого-то? – испуганно спросил Лёшка. Даже сам себе он не сознавался в том, что боится жены. Боится её оскаленных, как у собаки, зубов, выкаченных, жёлтых белков глаз, безумного, как у злой птицы, взгляда. Он согласился бы на что угодно, лишь бы Таранька перестала визжать. Тем более, что жена была права: из гиблых, голодных мест нужно было уезжать как можно быстрей.

Увы, уехать не получилось. Ночью у Аськи поднялся жар, она металась по койке, хрипло бредила. Улька вернулась в табор, и всю ночь около Аськи просидел Лёшка. Менял ей тряпку на лбу, смачивал пересохшие губы холодной водой, успокаивал, рассказывал вполголоса старую сказку про лошадку с золотыми копытами и задремал лишь под утро, держа в ладони горячую и сухую Аськину руку.

Утром доктор подтвердил заражение от попавшей в рану инфекции.

– Но она на ноги-то встанет, ваша милость? – растерянно спросил Лёшка. – Ей же пятнадцать всего… невеста она у нас… плясунья!

– Плясуньей, полагаю, ей больше не быть, – бесстрастно заметил врач. – Чудом вообще спасли ногу… А сейчас положение стало ещё хуже, и… Я бы тебе советовал готовиться к самому худшему.

Лёшка ушам своим не поверил: чтобы цыганская девчонка умерла от какого-то пореза? От глупой царапины?! Но раздувшаяся, за ночь ставшая сине-багровой нога Аськи выглядела чудовищно. По спине Лёшки пополз холод.

– Доктор, миленький… Что хочешь проси, всё отдам! Вытащи ты её!

– Что ты мне отдашь? Все мы тут со дня на день богу душу отдадим, – всё тем же бесцветным, негромким голосом отозвался врач, меняя Аське повязку. – Очень невовремя, надо сказать, твоя девочка умудрилась… У меня тут главным образом с водянкой… с дистрофией… А помочь мы ничем не можем: медикаменты кончаются, есть нечего. У меня осталась одна фельдшерица, и ту со дня на день заберёт домой дочь. Впрочем, будем надеяться… Ухаживать за больными некому, я через неделю окажусь совсем один. Кто-нибудь из ваших может тут с ней остаться?..

Вечером появилась Улька: злая, голодная, умирающая от жажды. У больничного колодца она выпила чуть не полведра воды и, вытирая губы рукавом, объявила мужу, что остаться в больнице не сможет.

– Что толку тут сидеть? И Аську не поднимем, и сами с голода подохнем! Наши снимаются завтра, последнюю ночь здесь спим! Вставай, идём в табор, у меня две картошки припрятано! Хоть что-нибудь сварю, а завтра…

– Как же так? – оторопело спросил Лёшка. – Куда же мы поедем? Аську одну тут, что ли, бросим? Дела-то у неё плохи, доктор сказал: худого ждать надо…

– Некогда мне, золотой мой, худого ждать! – бешено огрызнулась Улька, с размаху швыряя ведро в колодец. – У меня ещё три девки на руках да малой! Жрать просят с утра до ночи! Если я здесь останусь – они у меня перемрут!

Жена говорила правду. Но Лёшка представить себе не мог, что Аська останется здесь – останется, может быть, умирать, одна, среди чужих, обезумевших от голода людей. Аська, которой едва исполнилось пятнадцать, по которой сходили с ума таборные парни, которая никогда не была в дурном настроении и смеялась так, что у Лёшки легчало на сердце… И он, помолчав, сказал:

– Что ж, коли так – я с ней останусь.

– Что ты сказал? – негромко, почти безразлично переспросила Улька. Колючие глаза уткнулись в него, как два гвоздя.

– Останусь с ней, говорю, – впервые не отводя взгляда, твёрдо повторил Лёшка. – И посмотрим, как пойдёт. Коли совсем плохо – так хоть похоронить её смогу. А если поднимется – вместе догоним вас.

– Морэ, ты ума лишился, – с убеждённой, тихой яростью сказала Улька. – Ты взгляни на её ногу! С таким не живут! Думаешь, мне Аськи не жаль? Это же моя девка! Я её рожала! Кормила! Учила всему! Добисаркой всем на зависть сделала! Это мне чёрт свой хвост вонючий подстелил! Но зачем же нам всем-то теперь подыхать?! Зачем, морэ?! Плюнь, ей не поможешь уже! С богом, идём в табор да…

– Ты иди, – перебил её Лёшка. Он знал, что жена права. Что её дочки и маленький сын не должны умереть с голоду в богом забытой, опустевшей больнице. Что Аську, верно, и в самом деле уже не спасти. Но, глядя на запрокинутое, осунувшееся лицо приёмной дочери и засохшие цветы в её перепутанных волосах, Лёшка понимал: он не сможет оставить Аську одну.

– Поезжай с малыми. Ты всё правильно делаешь. А я останусь.

С минуту Улька пристально, не мигая смотрела на него. Затем глухо сказала:

– Разнесчастная я… Не везёт с мужиками, хоть режься. Первый – сукин сын был, второй – дурак набитый! Что ж… Оставайся. Жди, пока бог сверху на тебя счастьем плюнет! А мне – нельзя! Мне детей поднимать надо! С богом, золотой!

– Счастливой вам дороги, – безучастно отозвался Лёшка, понимая, что, скорее всего, они с Улькой больше не увидятся. Почему-то эта мысль ничуть не опечалила его, напротив – от принятого решения словно булыжник скатился со спины. Лёшка вздохнул, чему-то улыбнулся, вытер кулаком вспотевший лоб. Таранька, обернувшись через плечо, окинула его полным презрения взглядом. Покачала головой, пробормотала что-то – и вышла не обернувшись.

Потянулись длинные, жаркие, одинаковые дни. Голод глодал нутро, выедал изнутри кишки. Раздобыть еды было негде. Лазая по склонам балки, Лёшка находил иногда чёрные, скрюченные корешки, которые розовели, если поскрести их ножом. Лезвием Лёшка настругивал корешки в мелкую труху, заливал их водой из колодца, глотал розовато-серую кашицу, не чувствуя горечи. От корешков крутило живот, но, к счастью, не выворачивало. Аську же не нужно было и кормить: ей было слишком плохо. Лекарства не помогали. Доктор, меняя повязку, морщился, бросал в ведро тяжёлые от гноя бинты и, не отвечая на отчаянные Лёшкины взгляды, уходил. Фельдшерица давно уехала. Больных в палатах становилось всё меньше: кто-то, отмучившись, умер, кого-то забрала домой родня. Однажды утром Лёшка проснулся, прошёл по больничному коридору, заглянул в докторскую – и никого не увидел. Они с дочерью остались одни в пустой больнице.

Лёшка ничего не боялся: голод давно убил в нём страх. Он уже сам научился менять Аське повязки, обтирал её, давал пить, расчёсывал пальцами волосы дочери. К счастью, медикаменты в больнице остались, и у Лёшки, насмотревшегося на то, как это делает врач, ловко получалось управляться с бинтами и йодом. Но толку от лечения не было ни на грош. Нога Аськи гнила, к ночи неумолимо поднимался жар. От девчонки остался один глазастый скелет, и Лёшка уже начинал прикидывать: хватит ли у него сил выкопать хотя бы неглубокую могилу.

Склон оврага, куда он ходил за корешками, был уже весь изрыт. В один из дней Лёшка нашёл в себе силы проползти подальше, туда, где балка, изгибаясь, углублялась и темнела от разросшегося в ней краснотала. В зарослях Лёшка надеялся накопать корешков сразу на несколько дней, чтобы не пришлось ползти сюда и назавтра. От слабости страшно кружилась голова. Лёшка понимал, что, потеряв сознание, он рискует свалиться в ручей, текущий по дну, и захлебнуться. В конце концов случилось именно то, чего он боялся: ноги подкосились, голову страшно повело – и Лёшка покатился вниз по склону, ломая кусты. К счастью, обморока не случилось. С трудом подняв голову, он обнаружил, что лежит, уткнувшись лицом в сочные, разлапистые листья травы «бегунка». Он никогда не встречал эту лесную травку здесь, в донских степях, и сначала решил, что ему мерещится от голода. Но листья травы были хорошо ему знакомыми: серебристо-серыми, с тонкими ворсинками с изнанки, с долгим, красноватым черешком. Сомнений не было, это была она – цыганская травка, которой таборные цыгане лечили воспалённые раны и натёртости у лошадей.

Не веря своей удаче, Лёшка собрал «бегунка» столько, сколько мог удержать в ослабевших руках, запихал за рубаху. Забыв о голоде, вскарабкался по склону оврага. Задыхаясь и моля бога о том, чтобы не свалиться по пути, дотащился до больницы. В пустой докторской долго, то и дело переводя дух, нарезал ножом траву. Затем залил её спиртом из докторской бутыли, добавил воды. Привычно снял разбухшую от гноя повязку с ноги бесчувственной Аськи. И, щедро нашлёпав на рану серо-зелёной массы, замотал бинтом снова.

«Лошадям помогает – вдруг и Аське поможет? Если за ночь не помрёт – значит, можно…»

Додумать мысль до конца Лёшка не смог. И не то уснул, не то впал в забытьё, вытянувшись на полу у койки. А наутро даже не обрадовался, увидев, что дочь ещё жива. Лишь подумал про себя: «Сильная какая травка… Прав отец был: что коням годится, то и человеку хорошо!»

День за днём Лёшка таскал себя в овраг, рыл корешки, носил в рубахе «бегунок», готовил целебную кашицу. Через неделю стало очевидно, что нога Аськи подживает. Гноя было заметно меньше, края раны стали подсыхать, затягиваться. Жар у Аськи вечером ещё поднимался, но быстро падал, и она спала спокойным, ровным сном. Через полторы недели Лёшка точно знал: дочь умрёт не от раны, а от голода. И он рядом с ней – тоже.

В одну из ночей он проснулся от чуть слышного скрипа тележных колёс за окном. Испугавшись, Лёшка подтянул к себе железную кочергу и, дождавшись, пока луна скроется в тучу, осторожно подошёл к окну. Эти несколько шагов до подоконника показались ему целым дневным переходом. Совершенно обессилев, Лёшка повис на раме, отчётливо понимая, что выйди луна – и он будет виден как на ладони. Но те, которые приехали ночью на заброшенное кладбище, видимо, боялись ещё больше него. Их было четверо: Лёшка видел чёрные силуэты, бесшумно сгружавшие на землю мешки. Затем прибывшие принялись рыть землю. Копали быстро, нервно, оглядываясь на луну. Голубой свет блестел на лезвиях лопат. Лёшка ждал. Он был уверен, что казаки прячут оружие, и очень удивился, услышав мягкий, тяжёлый стук, с которым мешки попадали в яму. «Хлеб!.. – сверкнуло молнией в голове, и при одной мысли о еде сделалось тяжело дышать. – Зерно прячут…» Зажмурившись, Лёшка беззвучно съехал по стене, рот наполнился горькой слюной, и его вырвало желчью – один раз, другой, третий… Лёшка с коротким стоном растянулся на полу – и впал в забытьё.

Он пришёл в себя утром. И ясно понял, что не только разрыть яму, но даже дойти до неё у него не хватит сил. Им с дочерью предстояло умереть от голода в нескольких шагах от мешков с зерном.

… – Нам вас Бог тогда послал, – слабо улыбнулся Лёшка, глядя через плечо старой Насти в тёмное, дымящееся туманом поле. – Если бы не ваши цыгане, не Меришка, не Сенька… Ты мне и Аську на ноги поставила! А доктор тот говорил, что ей уж и не плясать, и не ходить даже… А она вон – скачет у костра, «примерчики» бьёт! Скоро замуж её отдам. А себе жену больше не возьму… нет. Хватит, нахлебался. Кто знает, что во мне не так оказалось…

Стояла уже глубокая ночь. Табор спал. Туман наползал от реки, укутывая палатки, а над палатками, круглая, дымно-медная, висела луна. С невидимого берега чуть слышно фыркали кони. Спали дети, прижимаясь друг к дружке под цветными перинами. Чуть тлея, исходя слабым дымком, багровели угли. Старая Настя поворошила их палкой. Не поднимая глаз от мреющих разломов, вполголоса сказала:

– Не мучайся, сынок. Всё в тебе хорошо: ты мне, старухе, поверь. Я много лет прожила, много людей видела… Никакого изъяна в тебе нет. Не повезло просто. Бог-то, слыхал, троицу любит! С двумя жёнами не сложилось – авось, с третьей склеится…

– Не хочу я никакой третьей, пхури, – глухо сказал Лёшка, опуская голову. Старуха покачала головой. Протянув руку, поправила сползшую с плеча спящей Нанки перину.

– Как же вот Меришка-то в таборе ужилась? А? – вдруг спросил Лёшка. – Она же вовсе этой нашей жизни не знала! В руках не держала! Как же вышло, что она, раклюшка, – смогла, а Калинка моя, кровная цыганка – нет?! Вовсе, что ли, она меня не…

Он не договорил, умолкнув на полуслове. Угли, выстрелив, обдали красным светом его искажённое горькой гримасой лицо.

Старая цыганка с досадой покачала головой. Сердито сказала:

– Да любила она тебя, дурака, дэвлалэ! Ещё как любила! Иначе не ломала бы себя столько лет. Сбежала бы сразу – ты и следов бы не нашёл! В городе твою Калинку любой хоровой цыган за себя бы взял! Да ещё каждый день свечу в церкви ставил за такую жену доходную! А она, видишь, восемь лет не уходила. Всё старалась, наизнанку себя выворачивала, мучилась – да никак…

– Отчего же ты не мучилась? – Лёшка резко поднял голову, в упор, почти враждебно уставился на старую цыганку. – Отчего Меришка не мучилась? Вы ведь тоже городские обе! Меришка даже и не цыганка совсем, а больше всех ваших баб к палатке приносит! Все её хвалят, все Сеньке завидуют! Как же так, пхури? Ну почему?!

Настя вздохнула. Долго молчала. Затем снова поворошила головешки, заставив их выстрелить вверх последним снопом искр. Глядя на пляску огоньков над углями, не спеша, словно раздумывая, сказала:

– Да просто всё, сыночек. Я-то ведь своей волей в табор пришла. Влюбилась до смерти в своего дурня Илью… конокрада бессовестного. Так его любила, что в глазах тьма стояла. Никого, ничего больше не хотела – только этого разбойника! Сама захотела, сама за ним в кочевье пошла – и сама осталась! Насильно ведь никто не держал! И Меришка наша – так же. Её отца на войне убили, мать расстреляли, она одна на всём свете оказалась. Попала к нам – и прижилась! А если бы захотела уйти – никого бы не обидела. А когда человек по своей воле живёт, у него каждое утро новые силы берутся! Всё сумеет и всё сможет! И привыкнет ко всему. У нашей Меришки гимназья за плечами! Фершалские курсы! Она всамделишная, форменная княжна! А ей ничего этого не надобно, вон – каждое утро торбу хвать – и промышлять! Лучше любой цыганки, правду ты сказал, – а всё почему? Потому что тем занимается, для чего её Господь слепил! А Калинка твоя, видно, для другого родилась. Бросили её в кочевье, как лягушку в кипяток, – живи! А ты-то сам, чяворо, разве смог бы, к примеру, в городе прожить?

– Спаси бог… Нипочём бы! – искренне передёрнулся Лёшка. Он во все глаза смотрел на старуху и жадно ловил каждое её слово, не замечая, что за ним самим так же пристально наблюдает из шатра Мери. – Мы – полевые! Ни один наш не согласится…

– Отчего ж, были случаи, – усмехнулась старая Настя. – Шли цыгане в город да жили там. И хорошо жили! Вон, старший сын мой в кочевье родился, в город первый раз только к семнадцати годам попал – а потом первый лошадиный купец на весь Смоленск сделался! Гришка Смолякоскиро – слыхал?.. А есть такие люди, которых не переломить. А коли переломишь – несчастным сделаешь. Так и Калинка твоя… Жаль девочку. Про отца её худого сказать не хочу, но… Уж коли захотел закорённым цыганом сделаться – шёл бы сам в табор! А не дочери жизнь через колено ломал! Не уважаю я такого в людях, вот что!

Лёшка отрывисто вздохнул. Уставился в землю. Долго молчал. Старая цыганка невозмутимо тянула из кружки остывший чай. Мери в шатре боялась пошевелиться. Она страшно боялась того, что вот-вот к огню вернутся муж и дед Илья, и Лёшка при них снова захлопнется, как ракушка, и – не вскрыть больше…

– Я-то всё думал поискать её, – вдруг чуть слышно выговорил Лёшка. – Её, Калинку мою… Когда с Аськой день за днём один сидел и смерти ждал… Всё думал: если вдруг выживу – отыщу. Думал – может, она простит меня, вернётся, заживём снова. Пусть плохо мы с ней жили, только… Только с Улькой мне почему-то во сто раз хуже было.

– Да за что же ей тебя прощать, сынок? – мягко спросила Настя. – Чем ты виноват?

– Был бы не виноват – не мучился бы, – сдавленно возразил Лёшка. – До смерти вспоминать буду, как я тогда возле Таранькиного шатра сидел – и жрал! Что в рот сую – не чую, горячо – страсть, все наши вокруг таращатся, ничего не понимают… и Калинка мне в спину глядит! И не вижу я её, а прожигает до печёнки, и… и всё равно жру сижу, давлюсь! Как последний сукин…

Он не договорил. Неловко взмахнул рукой. Низко, к самым коленям опустил голову и умолк.

Старая Настя глубоко вздохнула. Придвинулась ближе и, обняв Лёшку, ласково притянула его к себе. Тот вздрогнул, попытался было отстраниться – и не смог. И, прижавшись к старой цыганке, вдруг заплакал в её объятиях как ребёнок – тихо и горестно.

– Ну-ну, чяворо… ничего. Ничего. Это тоска выходит… Всё из тебя вытечет сейчас, всё кончится… – вполголоса уговаривала его Настя, поглаживая по встрёпанным волосам. – День придёт – он покажет… Главное, что Аська твоя жива! И ты сам жив! И Калинка тоже жива-здорова, раз своими глазами ты её увидал! Не пропала, не сгинула, с артистами в поезде едет! Это с мёртвыми не встренешься… А живого человека всегда отыскать можно! Кто знает, как жизнь покатится? Может, ещё увидитесь вы с ней…

Через плечо она взглянула на высунувшуюся из шатра Мери – и по шевельнувшимся губам старой цыганки та отчётливо прочитала: «Не пускай!»

«Не пущу!» – тоже одними губами пообещала Мери – и тенью выскользнула из шатра в туман.

– Ку-уда? – почти сразу же послышался ехидный голос старого Ильи, и Мери, чуть не споткнувшись, замерла на бегу. Дед и внук сидели, поджав ноги, в двух шагах от палатки, на мшистой кочке, почти полностью скрытые туманом, и только по двум красным огонькам самокруток было понятно, что цыгане – здесь. – Ты по нас, что ль, дочка, летишь? Так мы с Сенькой уж второй час тут сидим, комарьё кормим! Что – нельзя ещё туда? Бабка моя парню душу полощет?

– Нельзя, Илья Григорьич, – подтвердила Мери. – Подождать бы.

– Подождём, стало быть, – спокойно решил старик, доставая кисет. – Сенька, одолжайся у деда! Это у бабки, коль взялась, надолго… Дочка, садись с нами! Глянь, лунища какая выползла! Кабы не туман – всё, как днём, видать было бы!

Луна уже успела убраться на другой берег реки, когда рядом послышались шаги. Старая Настя вынырнула из тумана.

– Уф-ф-ф… Сенька, Меришка, ступайте спать! Нечего там больше делать.

– Всё вынула из Лёшки? – строго спросил старый Илья. – До последнего?

– Кажись…

– Ну и слава богу. Утро вечера умнее. Пошли спать, старая!

Старики, негромко разговаривая, скрылись в тумане. Сенька и Мери, переглянувшись, пошли к своему шатру.

Лёшка лежал на разостланной перине у потухших углей – ничком, закрыв голову руками, словно ожидая удара. Но, подкравшись к нему на цыпочках, Мери убедилась, что дыхание у него – ровное и спокойное.

– Спит…

– И нам пора, – с облегчением вздохнул Семён. – Утро скоро.

Глава 8

Патринка

Чёрная длинная машина подъехала к котлярским палаткам в душный полдень. Выцветшее небо, густо синея на горизонте, снова обещало грозу. В таборе было тихо: гадалки ещё не вернулись из города. Лишь несколько старух копошилось у шатров, да мужчины возились с медными жбанами, которые накануне взяли на ремонт в столовой «Моспролетархлеба».

Увидев на дороге машину, все повскакивали, побросали инструменты. От реки примчались дети. Когда автомобиль остановился и из него вышел человек в синей шинели, а за ним – четверо милиционеров, цыгане уже толпой стояли у крайнего шатра. Патринка, которая сегодня не пошла в город (матери было совсем плохо), со страхом смотрела на приехавших.

– Здравствуйте, товарищи, – сдержанно поприветствовал взволнованных цыган человек в синей шинели. – Не пугайтесь… и отзовите, пожалуйста, собак. Нам нужны, – он заглянул в бумагу, вытащенную из кармана. – Бретьяно, Милош, Цыно и Михай Ботошани. А также Ботошани Зурка, Ишван и Стэво. Есть такие?

По толпе цыган пробежал ропот. Обхватив плечи руками, Патринка смотрела на то, как Бретьяно, его братья и сыновья выходят вперёд. Ещё минуту назад они работали, и рубахи на цыганах были старые, рваные, местами прожжённые кислотой и испачканные углём. Солнечные лучи дробились на серебряных пуговицах жилета Бретьяно, наспех натянутого для солидности.

– Что случилось, господин начальник? – спокойно спросил Бретьяно. – Я здесь старший. Я отвечаю за людей. Мои люди что-то натворили в городе? Какая-то цыганка?..

– К вашим цыганам у нас вопросов нет, – сухо перебил его человек в шинели. – А вот вам всем нужно проехать с нами.

– У нас очень много работы, господин начальник, – с достоинством возразил Бретьяно.

– Я вам не господин… и тем более, не начальник. Но проехать в отделение придётся. Прошу вас, товарищи, садитесь в машину. Вы ответите на несколько вопросов – и, если всё будет в порядке, вас сразу же отпустят.

Старухи переглянулись – и дружно заголосили. К ним мгновенно присоединились дети. Патринка, вцепившись руками в косы, рухнула к ногам человека в шинели.

– Начальни-и-и-к! – взвыла она так, что на миг не стало слышно даже детских воплей. – Ой, да что же это такое-е-е! Отпустите, они ничего плохого не сделали, ничего не украли, они всю свою жизнь работали-и-и… За что их забирать, зачем их в тюрьму-у-у… Мы не воры, господин, миленький… Мы честные, наши мужики всю жизнь котлы делают, они…

– Девочка, ты с ума сошла?! – Сильные, жёсткие руки подняли её с земли, и Патринка, обвиснув, как кукла, в руках человека в шинели, увидела совсем близко его изумлённое лицо. – Почему ты плачешь? Кого ты защищаешь? Тех, кто годами обирает вас, бедных людей? Встань на ноги немедленно: что это за глупости? Вы здесь совсем запуганы своими вожаками!

Совершенно ошалев от услышанного, Патринка вырвалась и попятилась к матери, которая тоже выбралась из шатра и молча, тенью стояла, держась за жердь. Старухи выли, катаясь по земле. Дети визжали на разные голоса. Но голос Бретьяно поднялся над табором, разом перекрыв гомон и рыдания.

– Доста! Доста, ромале! Ащен! Мек ле рай керел, со камел! На керен май-насул[71]!

Все притихли. «Хорошо, что его жена в городе… – словно в полусне подумала Патринка, глядя на то, как милиционеры по-хозяйски заходят в шатёр Бретьяно. – Чамба бы не молчала, нет… Она бы зубами всех загрызла! Как волчица, кидалась бы! И Анелка, и Юльча, и другие…»

– Товарищ Андреев, вот, смотрите! – молоденький милиционер, надсаживаясь, выволок из шатра жестяное ведро. – Смотрите! Они… это… Они настоящие, что ли?!

– Товарищ Ботошани, это ваши ценности? – ровно спросил человек в шинели, поднимая глаза от ведра, на две трети наполненного золотыми дукатами, на спокойное, непроницаемое лицо Бретьяно.

– Мои, – с достоинством ответил тот. – Всё моё, господин.

– Товарищ Андреев, а здесь ещё вот! – Второй милиционер вынес кожаную сумку с украшениями Чамбы. Толстая цепь червонного золота с прикрепленными к ней монетами чуть не в блюдце величиной выскользнула у него из пальцев, тяжело грохнувшись в дорожную пыль. – Вы посмотрите только! Мы такого даже в юсуповском особняке не видели! И вот это ещё… Не по-русски написано!

– Юверлирные ценности тоже ваши, товарищ Ботошани? – спросил человек в шинели, принимая от милиционера стопку растрёпанных бумаг и внимательно проглядывая их.

– Нашей семьи, нашего рода, – подтвердил Бретьяно. – Это всё наше богатство.

– Откуда у вас такие сокровища?

– Они всегда были моими, – с гордостью сказал цыган. – Мы очень известные люди, господин!

– В Румынии?

– И в Румынии. И в Венгрии. И в Польше.

– Вы всё это заработали… делая котлы?

– Именно так. Мы работаем всю жизнь. Ничего другого мы не умеем.

Один из милиционеров присвистнул. Другой откровенно рассмеялся. Бретьяно скользнул по ним взглядом, нахмурился.

– Ваши документы, товарищ Ботошани!

– Господин начальник, какие документы? – Впервые на лице Бретьяно показалось беспокойство. – Мы цыгане! Господин начальник, может быть, не знает, – цыганам не нужны документы! Мы просто ездим и работаем! Таков наш закон!

– В самом деле? Как же вы, в таком случае, объясните вот это? – Человек в шинели встряхнул в руке стопку бумаг с печатями.

– Но это же румынские бумаги! – улыбнулся Бретьяно. – Когда мы жили там, они были нужны, а…

– То есть, вы признаёте, что являетесь гражданином Румынии? И у вас с вашими братьями – румынские паспорта? И на территории Советского государства находитесь незаконнно? Как давно вы занимаетесь шпионажем?

– Незаконно?!. Господин начальник, мы же цыгане! Цыгане! Мы везде находимся законно!

– Пройдите в машину, товарищ Ботошани. – отрывисто велел человек в шинели. – И вы все, товарищи, тоже. Разберёмся в отделении.

Бретьяно повернулся к перепуганным цыганам. Вполголоса сказал:

– Чи трубул те цыпин, ромняле. Аме авиляс декусарэ[72].

Потрясённые люди молчали. Сощуренные против солнца глаза «барона» обежали табор: палатки, костровища, сваленные в кучу листы меди, пирамиду из котлов и кастрюль, переносные меха, бутыли с кислотой… Коричневое от солнца, словно выдубленное лицо Бретьяно было спокойным, как всегда. Он отвернулся и не спеша пошёл к машине вслед за братьями и сыновьями. Один из милиционеров волок, сгибаясь, ведро с монетами. Второй бережно, как ребёнка, нёс кожаную сумку с золотыми украшениями. В небе тяжело, угрожающе зарокотало, и первые капли упали в мягкую, серую пыль перед палатками.

Вечером над маленьким табором стоял вой. Выла Чамба, сидя перед разорённым шатром. Заливались слезами её дочери и невестки. Кричала, как раненое животное, распластавшись в пыли и вцепившись себе в волосы, Бируца – жена Милоша. Ей вторили жёны Цыно и Михая. Растерянные мужчины кое-как пытались обсудить случившееся. Никто не знал, как лучше поступить. Такой напасти на табор ещё не сваливалось никогда.

– Какого только чёрта нас сюда принесло? – ожесточённо тёр затылок Букуро. – Всюду господа брали, и хорошо брали, разорви их черти… Но чтоб вот так?! Забрали бы золото, чёрт с ними, но за что людей-то взяли?!

И снова никто не мог ему ответить.

– Может быть, отпустят? Может быть, разберутся? – неуверенно сказал кто-то. – Да какие из нас воры? Да шпивоны ещё… Нам же заказ от завода дали, вон они, жбаны – стоят! Листы медные, по бумагам принятые… Йошка наш всё им подписывал! Все печати есть! Может, опять перепутали с кем-то? Мы же все для гаджен на одно лицо! Помните, как в Тирасполе к нам лошадей краденых искать приходили?!

– Золота всё равно не вернут… Плакали дукаты!

– Да уж тут хоть бы люди живы были, дурак! Золота ещё нажить можно! Девлале, девлале-е-е… И за что такая напасть? Таких уважаемых людей забрали, таких цыган… Никогда такого не было! Нигде! Черти нас сюда принесли, надо уходить! Уходить, покуда всех не забрали! С бабами и детьми! Прямо сейчас сворачиваться!

– Куда ты собрался, пустая голова? А вдруг наших выпустят?! Вдруг Бретьяно договорится? Должны же начальники понимать!.. Что мы – в самом деле конокрады или бандиты какие-нибудь?! Какой из Бретьяно шпивон, когда у него все руки кислотой сожжены?

Над табором уже спустилась ночь и между палатками дымными, страшными языками пополз туман, когда к взволнованному кругу цыган подошёл Йошка. Присев на корточки у костра, он некоторое время слушал разговор других мужчин. Затем негромко, глядя в огонь, сказал:

– Я схожу к начальникам, щявале. Поговорю с ними.

Все разом умолкли и повернулись к Йошке. Минуту на него смотрели потрясённо, не веря. Затем невесело, пренебрежительно рассмеялись:

– Ошалел, дурак? Куда тебе… Уважаемые люди ничего не смогли сделать, а ты тут выперся, король-господарь! Совсем сдурел? Ещё и тебя до кучи заберут! Тоже, скажут, шпивон…

– Нет, щявале, он к начальнику войдёт, кулаком по столу стукнет, закричит: освободите моих людей! – и тут же всех выпустят!

– Ну да! Ещё и в ножки поклонятся! Наш Йошка-то – всем начальникам гроза! Все перед ним строем ходят, а как же! «Барон», чтоб ему пусто было…

Йошка молчал. Сидел перед костром на корточках, смотрел в бьющиеся языки пламени, слушал привычные насмешки. Чуть заметно улыбался. Молчал.

Мало-помалу смех начал смолкать.

– Да может, и чёрт с ним, щявале, пусть идёт? Всё равно кого-то посылать надо!

– Да пусть пойдёт, поговорит – жалко, что ли? Язык есть, нехай мелет…

– Иди, Йошка! Постарайся! Авось и впрямь послушают!

– Пусть идёт, щявале! Он газеты читать умеет, знает, как с этим русским начальством надо! Пусть скажет там, что мы – не шпивоны!

– С пустыми руками не пойду, – предупредил Йошка. – Начальство с пустыми руками ни о чём не просят: сами знаете. Собирайте, у кого что есть. Отнесу господам, поклонюсь. Может, и получится что-нибудь. А не хотите – идите сами! И поважней меня люди есть. – Он поднял голову, посмотрел на встревоженные лица цыган. Усмехнулся. Встал и ушёл не оглядываясь.

Наутро Йошка собрался в город: «выручать наших». Он приглашал идти с собой и других цыган, но все до единого отказались: было слишком страшно. Йошка коротко, презрительно пожал плечами, сразу став как будто даже выше ростом. Он стоял у своего шатра, а перед ним на траве лежал расстеленный платок с золотыми монетами и женскими украшениями, которые собрали по всем палаткам. Патринка увидела лежащую сверху золотую розу в рубиновых брызгах росы: любимую подвеску Анелки, подаренную ей мужем. Йошка аккуратно завязал платок, сунул свёрток в карман, надвинул на лоб шляпу – и, не оборачиваясь, зашагал по пыльной дороге. Цыгане, сгрудившись у обочины, провожали его взглядами.

– Зря мы это сделали, щявале, – грустно сказал Букуро. – И золотишко последнее пропадёт, и дурака этого в тюрьму посадят.

– Так и невелика потеря, морэ, – сквозь зубы возразили ему. – Что мы – бабу его с дочками не прокормим? А узнавать, как дела, кому-то всё равно надо.

– Ну, дай боже… Поглядим.

Йошка вернулся в табор поздним вечером – и не один. С ним пришёл Стэво – испуганный, молчащий, с оборванными пуговицами, без шляпы. Его сразу же окружили цыгане. Рыдающая Чамба вцепилась в сына намертво. Хором заголосили сёстры, тётки, невестки. Мужчины обнимали парня, хлопали по плечам, жадно просили рассказывать: что было? Что с ним делали? Что хотели начальники? Где отец, дядьки, старшие братья? Скоро ли их отпустят? Но ни про отца, ни про других Стэво ничего не мог рассказать. Целый день их всех продержали в камере. По одному уводили, спрашивали какую-то чепуху о том, сколько дани они берут с каждой семьи, кого и когда убили за неповиновение, как им удалось набрать ведро золота, кто и как выходит на связь с румынской разведкой… Стэво ничего не понимал, не знал, что отвечать, честно говорил, что всю жизнь вместе с отцом делал и лудил посуду, что в таборе их ждёт огромный заказ от московского завода, что отец не держит в рабстве таборных девушек и сроду ни с кого не брал никакой дани, что, напротив, давая деньги в долг, никогда и не вспоминал о них, любой цыган может это подтвердить… Парень видел, что человек в форме не верит ни одному его слову: он даже не записывал того, что говорил Стэво. Его спас Йошка, который вошёл в кабинет и с порога, как давнему знакомому, заявил начальнику:

– Товарищ Качанов, этот парень ни при чём! Он – дурак молодой, за дела отца отвечать никак не может. Что он соображает? – ему и восемнадцати-то нету! Отпустите его, я слово даю, что он знать ничего не знал. Он сам своего отца до смерти боялся! Что тот прикажет – то и делал!

– Прямо вот так Йошка и сказал? Не испугался?! – Цыгане не знали, чему и верить, и ошеломлённо вглядывались в бледное лицо Стэво. – Наш Йошка ВОТ ТАК с начальником говорил?! Да что же это на свете делается, дале-дале… И тебя, значит, отпустили? А отца? А остальных?..

– Я… не знаю. – Стэво изо всех сил старался крепиться, говорить уверенно, с достоинством, как это всегда делал отец, но губы парня прыгали, и слова получались отрывистыми, хриплыми. – Мне не сказали ничего. Просто велели уходить. А Йошка сказал его дождаться. Через час он от начальника вышел и сказал, что завтра ещё Зурку и Ишвана отпустят, он за наше золото договорился… И мы ушли. И… всё.

– И ничего не сказали?! Ни про отца, ни про других? Только молодых отпустят?!

– Ничего… ничего не знаю, ромале… – Стэво вдруг сел на землю где стоял, неловко подвернув под себя ногу. Опустив голову, прошептал чуть слышно, – Они… наверно, никого не выпустят. Они думают, что мы – шпионы…

– Надо уезжать, – тихо, убеждённо сказал кто-то.

– Куда же мы поедем? – растерянно спросил Букуро. – Жбаны доделывать надо… За работу даже не получим…

Но на него обрушились сразу все:

– Куда поедем, бре?! Да куда угодно! Ноги уносить надо, какая уж тут работа?! Какие жбаны, чтоб их разорвало?! Не видишь, что творится? Не видишь, каких людей в тюрьму забрали?! Уж если Бретьяно не вернётся, то мы-то все… С нами-то что теперь будет?! Уходить надо, уезжать, пропади они пропадом – жбаны! Пусть им теперь ихние шпивоны жбаны делают!

– Я никуда не поеду! – завопила вдруг Чамба так пронзительно, что мужчины, вздрогнув, умолкли. – Я никуда не поеду! Я останусь дожидаться своих сыновей! И своего мужа! Они не могут забрать Бретьяно в тюрьму! Он за всю свою жизнь ничего плохого не сделал! Никого не убил! Ничего не украл! Он работал! Он достойный человек, он… Я пойду к господам, я буду плакать у них на крыльце до утра, я…

– Ты хочешь, чтобы тебя забрали тоже? – вполголоса, не поднимая глаз, спросил Йошка, и женщина смолкла, повернув к нему залитое слезами лицо. – Чамба, не сходи с ума. Я еле добился, чтобы молодых выпустили! Решайте как знаете, но по-моему, надо уезжать. Чтоб ещё чего не вышло. Мало ли что гаджам в голову придёт. У них тут каждый, кто богат, – тот и шпион. Сколько раз я вам говорил!

Чамба вдруг, вздрогнув, впилась в него мокрыми, широко открытыми глазами. Хрипло, медленно выговорила:

– А ты, бре? Ты?.. Что ты сделал, Йошка? Что ты там сказал?! Как ты это сумел?..

– Да вот так, сестрица, – спокойно ответил Йошка. Выпрямился. Обвёл глазами притихших от изумления цыган, которые смотрели на него так, словно видели впервые в жизни. Повернулся и ушёл в свою палатку.

Ночью не спали, ходили тенями от костра к костру, тихо разговаривали. Летняя темнота была полна тяжёлых вздохов, недоумённых вопросов, слёз, причитаний, приглушённых проклятий и испуганных: «Ашь ту, дило[73]…» Патринка сидела у входа в свой шатёр, сжавшись в комок. Она боялась даже выйти к людям, уверенная: стоит ей показаться на глаза цыганам – и все сразу увидят, поймут, начнут плевать ей в лицо, вцепятся в волосы… Понимая, что она должна быть сейчас в палатке Анелки, где та рыдала взахлёб, окружённая сёстрами и невестками, должна вместе со всеми утешать и успокаивать подругу, – Патринка не могла себя заставить сделать это. Она не могла подойти даже к матери. Той, впрочем, было совсем худо, и она, скорчившись на перине, глухо кашляла в глубине шатра. Патринка приготовила для неё чай, отнесла, но мать даже не подняла головы.

– Мама, попей… Мама! Тебе лучше станет!

– Не станет… – прошелестело чуть слышно. – Девлале… девла… Зачем я дожила до такого?.. Я знала, боже мой… я знала, что он это сделает когда-нибудь…

Патринка похолодела. И не решилась переспросить. Даже привычно подойти и обнять мать она больше не могла. Патринка чувствовала себя проклятой, вымазанной в грязи, навсегда отлучённой от людей. Удивляло лишь одно: почему другие не видят этого.

– Патринка! Щей! Ав орде[74]!

Она вздрогнула, не сразу поняв, что это – отец и что он зовёт её. На какой-то миг захотелось прикинуться спящей, не послушаться… Но отец позвал снова, и Патринка, едва волоча ноги, вышла из палатки.

– Что ты, дадо? Уже поздно… Там маме плохо совсем!

– Идём со мной, дочка.

Патринка почувствовала, что у неё отнимаются ноги. Но она не посмела возразить – и пошла вслед за отцом между отсыревшими от ночной росы палатками, мимо молчаливых теней возле костров. Ей казалось, что каждый цыган провожает их глазами – да так оно и было. Но никто не окликнул ни Йошку, ни его дочь, пока они шли через табор. Лишь возле палатки Чамбы навстречу им поднялась высокая фигура.

– Дядя Йошка, мама только что уснула! – послышался хрипловатый, испуганный голос Стэво.

– Мне надо с ней поговорить, – невозмутимо сказал отец – и Стэво молча отошёл в сторону. В эту минуту в костре затрещала, выстрелила искрами головешка. Рыжий свет окатил парня с головы до ног, и Патринка увидела, что Стэво смотрит на неё. Никогда в жизни он не смотрел на неё так внимательно. И никогда ещё Патринка не видела у него такого чужого, потерянного лица. И таких блестящих глаз. Некоторое время они разглядывали друг дружку. Затем Стэво молча отвернулся и медленно, словно старик, опустился на землю у костра. Не оборачиваясь, позвал:

– Мама! Дядя Йошка зовёт тебя.

– Зайди, морэ, – отозвалась из палатки Чамба, и Патринка невольно восхитилась: в голосе жены Бретьяно не было ни страха, ни отчаяния. Не было даже горечи: Чамба полностью взяла себя в руки. И. когда Йошка, откинув занавеску, вошёл в шатёр, женщина подняла на него сухие и спокойные глаза.

– Хорошо, что пришёл. Садись. Я хотела тебя поблагодарить.

– За что благодарить, Чамба? – с досадой отозвался Йошка. – Я хотел спасти Бретьяно, других… Ничего не вышло. Слишком много бумаг на них написали. Если бы не эти румынские паспорта… Что я мог поделать? Меня никто не стал даже слушать!

– Но ведь мой Стэво здесь! И другие сыновья, если поможет Бог, вернутся…

– Они вернутся, Чамба. Поверь мне, – с нажимом повторил Йошка. – Я сделал что мог. Слава богу, что твои парни такие молодые. Я сумел уговорить гаджен, что они ни в чём не виноваты.

– Спасибо тебе, – повторила Чамба. И некоторое время молчала. Патринка не могла поднять глаз на мать Стэво и безотрывно смотрела на её руки: красивые, смуглые, изящные, словно принадлежащие господарке, а не кочевой цыганке. Странно было видеть руки Чамбы без колец: все до одного она сняла вчера, отдав Йошке. И знакомых всему табору серёг, похожих на тяжкие, золотые кисти, на Чамбе тоже больше не было.

– Прости, что говорю об этом сейчас, – вновь заговорил Йошка. – Я знаю, что не время… после такой беды. Но кто знает, как теперь наша жизнь пойдёт. Сама видишь: они забрали самых достойных… Нам придётся отсюда уехать, и бог весть, что дальше с нами будет. Видишь сама: гадже с ума посходили, впору в Бессарабию возвращаться… А у меня ведь тоже семья! И ты знаешь, как мы живём. Магды со дня на день не станет…

– Если я хоть что-то для тебя могу… – начала Чамба.

– Можешь, – перебил её Йошка. – Я прошу тебя: возьми в свою семью мою Патринку. Возьми её за своего Стэво. Я не милости прошу, Чамба. Мы об этом договорились с Бретьяно пятнадцать лет назад. Люди это слышали. Я хочу отдать дочь в хорошую семью. Моя Патринка стоит этого: она честная девочка. И твой муж давал мне слово.

Чамба молча смотрела на него. Не отводя глаз, смотрел на неё и Йошка. Он сидел спиной к дочери, и Патринка не видела его лица. Больше всего на свете ей хотелось сейчас сжаться в комочек и исчезнуть, умереть, раствориться…

– Йошка, но… Но разве теперь время для свадьбы?

– Конечно, нет. Какая уж тут свадьба. Такое несчастье… Но мне хватит твоего слова.

– Мой муж уже дал тебе это слово. – Короткое молчание, тихий вздох. – У вас с Магдой хорошая дочь. Стэво будет рад. Но, послушай… Как же я отдам вам галби? Гадже ведь забрали всё! Всё, что у нас было, боже мой! Мы нищие теперь, Йошка, и…

– Какие галби, о чём ты, сестра? Я хочу помочь! Я помню всё, что Бретьяно… сделал для меня. Спасибо, Чамба. – Йошка поднялся. Словно только что вспомнив о том, что дочь сидит рядом, взял её за руку, потянул за собой. Патринка покорно, как тряпичная кукла, потянулась следом.

– Йошка! – Голос Чамбы догнал их уже у выхода. – Мои дети… Зурка, Ишван… Они же вернутся? Вернутся, морэ?..

– Конечно, сестра, – спокойно сказал Йошка. – Я же обещал. – И вышел из шатра.

В небе уже гасли звёзды, и месяц заваливался за чёрные очертания города вдали. Близилось утро. Мельком Патринка увидела у потухших углей Стэво. Он сидел сгорбившись, обхватив руками колени и уронив на них голову. Никогда Патринка не видела его таким, и у неё страшно заболело сердце. Но отец дёрнул её за руку, и она, споткнувшись в траве, неловко побежала за ним.

Патринка не сразу поняла, что они идут не к своему шатру, а к реке. Та вся была покрыта туманом: из предутренней мглы виднелись лишь растрёпанные макушки ивняка. Чуть слышно стрекотали кузнечики. Сонно попискивала из кустов какая-то птица. Чуть поодаль, на излучине, плескала вода: там охотилась выдра. Рядом, из тумана, слышалось негромкое лошадиное фырканье. Выпустив, наконец, руку дочери, Йошка подошёл к самой воде. Патринка, которую уже не держали ноги, неловко опустилась на мокрую от росы траву.

– Дадо… – в спину отца едва смогла выговорить она. – Дадо… Как же так?

Йошка медленно повернулся. Садящийся месяц светил ему в лицо. Он улыбался. И от этой странной, чужой улыбки у Патринки заклинило горло.

– Ты же хочешь выйти замуж, дочка? – тихо спросил он. – Что такого? Я обещал тебя отдать пятнадцать лет назад. Люди это слышали. Всё честно. Всё правильно. Почему ты плачешь, маленькая моя?

– Но… что же будет? Что будет, когда узнают?.. Когда все поймут? Что ты сделал, дадо, боже… Что ты сделал?.. Ведь никогда… Такого никогда… никто… Цыгане – никогда!.. Такого не было, не было никогда на свете, чтобы мы… – Патринка не могла выговорить слово «битиндо[75]», хотя оно жгло ей язык. И совсем другие, слабые, беспомощные слова спотыкались на немеющих губах…

– Что будет?! Ты замуж выйдешь! – сильно встряхнув её за плечи, пообещал отец. – Счастливая будешь! Никто не посмеет ни слова тебе сказать, ни пальцем тронуть! А эти… эти все… Будь они прокляты! Они в ногах у меня валяться будут! Их жёны, их дети – все будут мои сапоги целовать! Вместе со всем их золотом, со всем богатством… со всем уважением… все… Все! Все до единого! Имя моё будут слышать – и от страха дрожать! Клянусь сердцем своим – будут! За всё этот сукин сын заплатит… За всё! Попомнят они Магдино золотишко… и всё остальное… – Мёртвая улыбка не сходила с лица Йошки. Он смотрел поверх головы Патринки в светлеющее небо и повторял, как заколдованный, не видя бегущих по лицу дочери слёз:

– Они будут бояться, дочь! Будут молить Бога, чтобы я согласился сесть с ними за стол! Будут трястись по ночам, чтобы их не забрали в тюрьму по моему слову! Все будут знать Йошку – и все будут бояться, проклятые… Проклятые! – вдруг сипло, сдавленно выкрикнул он, и Патринка скорчилась, словно от удара.

– Тихо, дадо… Услышат…

– Ничего, – усмехнулся он. Выпустил плечи дочери. И вынул из-за пазухи свёрток. Шёлковые кисти чуть не мазнули Патринку по лицу. Она узнала платок Анелки.

– Помнишь наше золото, которое они опоганили? Помнишь, дочка? Всё это теперь наше.

– Но… – Патринка зажмурилась, увидев в пригоршне отца золотые монеты, украшения – все до одного знакомые… И золотая роза Анелки с рубиновыми каплями была тут же. Йошка, проследив за взглядом дочери, протянул ей подвеску.

– Будешь носить?

Патринка, заплакав, отпрянула, затрясла головой. Йошка снова странно усмехнулся. Тщательно завернул золото в платок, убрал за пазуху. Повторил – отрывисто и чётко, словно слова молитвы:

– В ногах будут валяться… – и, не глядя больше на дочь, прошёл мимо.

Патринка как подкошенная рухнула в траву. Стиснула руками голову. Страшно хотелось плакать, кричать – но слёз не было, и стон, как клубок медной проволоки, застрял в пересохшем горле.

– Вызывали, товарищ зампред?

– Вызывал, Наганов. Проходи, садись. Докладывай по своим цыганским валютчикам.

В большом кабинете с задёрнутыми портьерами было сумрачно. Ни шум с Лубянки, ни яркий свет летнего дня не могли пробиться сквозь эту плотную, тяжёлую ткань. Под потолком носилась, беспомощно колотясь в лепнину, маленькая белая бабочка. Со стены на неё строго смотрел портрет Дзержинского.

– Докладываю, товарищ зампред. С начала месяца уже шестой случай. Иностранные кочующие цыгане, с паспортами или польскими, или венгерскими, или румынскими. Стоят таборами в окрестностях Москвы, занимаются кустарной работой по металлу. Женщины обвешаны золотом, как ёлки. Огромные золотые монеты в несколько рядов. При обысках в таборах милиционеры находят у вожаков это золото вёдрами! При том, что женщины и дети оборваны и босы. Осведомители говорят, что цыганские бароны угнетают свой народ, заставляя на них работать и побираться. Сами бароны это, разумеется, полностью отрицают. Утверждают, что являются простыми ремесленниками, медниками и лудильщиками…

– Неплохо, однако же, в Румынии живут простые лудильщики!

Наганов только пожал плечами. Помолчав, продолжил:

– И баронам, и членам их семей предъявлены обвинения в международном шпионаже. Золото и ценности переданы по описи в Наркомфин. Думаю, что на этом можно завершить…

– Нельзя, Наганов. Ни в коем случае нельзя.

Максим Наганов вопросительно поднял глаза. Зампред поднялся из-за стола, не спеша прошёлся вдоль стены с тяжёлыми шкафами из морёного дуба. Недовольно покосился на бьющуюся в портьеру бабочку.

– Собственно, на сегодняшнем совещании только и разговора было, что о твоих цыганах.

– Почему же «моих», Генрих Григорьевич?

– А как же? Ты у нас на всё управление единственный специалист! – скупо усмехнулся тот. – А дело уже нешуточным становится! «Сам» беспокоится. Столица растёт. Метро строится, улицы расширяются. Высотки возводим, набережные в гранит берём. Интуристов полон город, так и бегают толпами… и что они видят? Я тебя спрашиваю, Наганов?

Максим, не отвечая, продолжал спокойно смотреть на зампреда.

– А видят они твоих цыган! Грязных, драных, босых, с голыми детьми! Нищета с царской Хитровки во всей красе! Болтаются толпами прямо по Красной площади, по набережным! Прогнать невозможно: из одного места выставишь, они – в другое бегут, как тараканы… Вокруг «Интуриста» чуть не табором стоят, на иностранцев накидываются! На что это похоже? Обнаглели вконец, уже не просто просят – из рук вырывают! Сегодня мне лично Мезенцев из третьего жаловался: у его домработницы четыре цыганки отняли сумку с продуктами и кошельком! Пообещали, что у неё не то глаза вытекут, не то нос отвалится, если она шум поднимет, – и дёру! Эта дура так и стояла полчаса, с места тронуться боялась… И чему вот ты смеёшься?

– И не думал даже, товарищ зампред…

– А происходило всё это безобразие, между прочим, в двух шагах от Лубянки! И какой-то английский лорд снимал вовсю на свой «Кодак»! Как думаешь, что он в своей Англии будет рассказывать о СССР? Он ведь про Метрострой не расскажет и не напишет! Про ВДНХ, про Дворец Советов на месте собора, про пятилетний план, в два года выполненный, – ни слова в их Англии никто не узнает! А узнают, что в Москве, столице Советского государства, нищие женщины с детьми вырывают хлеб из рук граждан! И в какой-нибудь «Таймс» вот этот самый снимок с оборванными побирушками и голыми цыганятами на первой полосе окажется! Это уже не просто мошенничество! Это прямое вредительство выходит!

– Генрих Григорьевич, я полагаю, что цыгане не…

– Наганов! Это ведь не единичный случай! У меня с памятью всё прекрасно, и я все твои донесения читал! Сколько таборов сейчас стоит на окраинах Москвы? Сколько этих босых баб юбками улицы метёт? Сколько детей немытых за ними бегает?.. Короче говоря, принято решение убирать цыган с улиц больших советских городов. Они нас перед иностранцами позорят, портят вид столицы… да ещё на Сигуранцу работают, оказывается! Будто нам собственных шпионов мало… И что за паразитская нация такая, Наганов, объясни мне?! Землю ведь им давали, ссуды, инвентарь! Чуть не на коленях просили: садитесь, работайте, учите детей, любую помощь окажем! И что из этого вышло?!

– Я ведь докладывал, товарищ зампред. Колхозы в Смоленской области…

– Курам на смех все эти колхозы оказались! Их осенью организовали, зиму твои цыгане кое-как пересидели, а весной – всех след простыл!

– Во-первых, вовсе не всех… Во-вторых, я предупреждал. С цыганами ещё работать и работать. Дремучий народ…

– Некогда уже нам, Наганов, с ними возиться! Тут уже престиж советского государства на кону! Не хотят по-хорошему – придётся по-плохому. Будем высылать. Займёшься этим лично. Плинеру я уже сообщил, у него к концу июня всё будет готово. Примет эшелоны, разместит, всё как положено. Ловить их по одному – ни времени, ни людей не хватит… Так что проводи большую операцию по всем таборам в Москве, и лучше всего в один день. Ну, хорошо – в два-три! Иначе разбегутся же! Бери себе в подчинение части милиции, насчёт вагонов и снабжения узнавай у Маркелова – и действуй. К концу июня ни одной цыганки на Красной площади быть не долж-но! Операция по удалению цыган из Москвы должна быть завершена…

– Иностранных цыган, товарищ зампред.

– Что?.. Как ты сказал? – Зампред остановился у окна, внимательно посмотрел на своего подчинённого из-под пенсне. – Иностранных? Что это значит?

– Цыгане все разные, Генрих Григорьевич, – медленно, осторожно подбирая слова, начал Наганов. – Те, которых мы арестовали за шпионаж, – пришли из Румынии. И не так давно. Те, которые воровали на хлебных должностях, – ловари, венгерские цыгане. У них тут тоже родины нет, они пришлые. И в этих случаях, я согласен, вполне вероятен и шпионаж, и вредительство, и торговля валютой, и…

– Ну, так в чём же дело, Наганов? Я о том тебе и толкую…

– Но в Москве сейчас много… как бы это сказать… наших, советских цыган. На Метрострое, между прочим, целые таборы работают! На стройках с лошадьми тоже. Многие в Москве веками живут: все Грузины, весь Петровский парк, на Покровке, возле Староконного рынка. Артисты, опять же…

– А, вот ты о чём… Артистов твоих никто не тронет, не беспокойся! Они себя прекрасно зарекомендовали, работают… Кстати, это правда, что всю труппу театра из таборов набрали?

– Старались, по крайней мере, Генрих Григорьевич, – серьёзно ответил Наганов. – Цыгане – народ талантливый.

– Угу… Жаль, что таланты не те у них. Кстати, когда этот их «Ромэн» на гастроли выезжает? Твоя супруга тоже едет?

– Уже уехали. В Оренбург. Конечно же, и Нина тоже…

– Ну и прекрасно! Не будут путаться под ногами. И Нина Яковлевна твоя будет в безопасности. Великолепная женщина, между прочим, Наганов! Многие её лучше Ляли Чёрной считают! Что она только в тебе нашла?

– Сам до сих пор понять не могу, Генрих Григорьевич, – без улыбки ответил Наганов.

– Да?.. – Зампред усмехнулся. Вернулся за стол, задумался. Наганов ждал. Бабочка билась в потолок.

– В Оренбурге операций мы пока не планируем. Вот в Питере и в Киеве придётся: туда тоже целая куча этой голоты съехалась… А мысль ты хорошую подал, Наганов! Тех, кто в Москве живёт и работает, трогать незачем. У них же документы имеются? Справки о том, что работают?

– Разумеется.

– Значит, пишем так… – Карандаш зампреда быстро забегал по бумаге. – Операция по очищению Москвы от… как ты сказал?.. иностранных цыган. Хватит с нас этих лудильщиков-шпионов с золотыми пуговицами! И их баб наглых! Я давеча сам из машины видал: стоит красавица на углу, курит, босая, кофта так разодрана, что неприлично даже… А золота на этой кофте – гроздьями висит! Кто их только учил так бедность изображать… В общем, месяц срока тебе, Наганов. Работай.

– Слушаюсь, товарищ зампред. Разрешите идти.

Доцвела черёмуха, и наступили холода. Пронзительный ветер шумел над котлярскими палатками всю ночь, рвал ветхие тряпки, разбрасывал угли потухших костров. Рябь реки по утрам была стыло-серой, морщинистой. По небу неслись, словно поздней осенью, исчерна-синие лохмотья облаков. Солнце падало за горизонт кроваво-красное, словно больное. Вечерняя роса была такой ледяной, что обжигала ступни ко всему привычных цыганок. Однажды ночью ветер выл так, что Патринка всерьёз боялась, что шатёр оторвётся и улетит, и до света лежала без сна, тревожно слушая, как содрогается у неё над головой туго натянутое полотнище. Под рукой у неё, сладко посапывая, спала Рупишка. Матери было совсем плохо, она кашляла глухо, не переставая, на все вопросы дочери только слабо шевеля пальцами: отмахиваться Магда уже не могла. А под утро она стихла, скорчившись в неподвижный комок под периной. Патринка, обрадовавшись, подползла под перину с другой стороны… и тут же выбежала из шатра с диким воплем: рука матери уже остыла.

Сбежались цыгане. Вокруг покойницы засуетились старухи, кто-то побежал за водой, кто-то запалил погасший костёр. Йошки не было: он уже несколько дней не появлялся в таборе. Дочерей Магды отвела в свою палатку Чамба. Как-то сразу все забыли про них, и Патринка до самого вечера сидела среди разбросанных подушек, обхватив руками колени и глядя остановившимися глазами на бок Чамбиного самовара. Наревевшаяся до икоты младшая сестрёнка уснула у неё на коленях. Солнечный луч иногда прорывался сквозь тучи узким лезвием, и самовар вспыхивал ярким медным блеском, словно отбрасывая на перину язык пламени.

«Мамы нет… – думала Патринка, в отчаянии чувствуя, что глаза её – сухи, а в голове, могуче нарастая, снова гремит какая-то грозная мелодия. – Мамы нет – а я даже не плачу… Мне даже не плохо! Только голова болит… и эта проклятая песня, песня… все мозги выстучала, покоя нет…»

Патринка полжизни отдала бы сейчас за то, чтобы избавиться от назойливых звуков, поселившихся в голове. Но ей ли было не знать: они приходят и уходят, когда хотят…

«Я сумасшедшая… просто сумасшедшая! Права Анелка, правы все остальные… Разве можно выходить замуж, рожать детей – таких же… Отец не понимает, он не знает… Терезка была такой же – и где она сейчас?.. А может быть, и мама… и мама тоже?!.»

Мама… Бессловесная, иссохшая, всегда больная, всегда скрюченная от кашля… Может быть, в её голове жила такая же музыка и всю жизнь билась, не находя выхода, причиняя только боль, вызывая лишь отчаяние… Ты идёшь гадать – а она ноет в висках. Ты бежишь за гаджи, хватая её за руки – а музыка бьёт в затылок. Ты вечером варишь скудную еду в котелке – а проклятые звуки гремят, заглушая шум табора, смех и разговоры людей, и ты не можешь слышать ничего, ничего, кроме них!.. Как жить с таким? И зачем жить?

«Это проклятье… – с безнадёжной горечью думала Патринка, глядя на вспыхивающий и гаснущий самоварный бок. – Проклятье, вот что это такое! Отец не понимает, потому что он – другой! А мама знала… Потому и не хотела Терезку отдавать замуж. И меня тоже… Мама сама была такая же, это её род, их болезнь… Боже мой! Что же мне делать? Я больше не могу, не могу так… Зачем жить безумной? А если потом будет ещё хуже?! У мамы – не было, у неё болезнь вся ушла в грудь, в кашель, а у меня… – Патринка похолодела от страшной догадки. – А у меня, как у Терезки – всё в голове осталось! Значит, скоро, совсем скоро…»

Она крепко зажмурилась. По спине побежали тёплые, противные струйки пота. Перед глазами вдруг встала та нищенка, которую они с Анелкой недавно видели возле разрушенной церкви. Растрёпанная, в каком-то нелепом узком пальто, из-под которого свисала грязная, бог весть в чём испачканная рубаха, нищая бродила между пыльными камнями, урча что-то бессвязное, слабо улыбаясь, и её глаза казались пустыми и тоже пыльными, как обломки у неё под ногами. Анелка, крестясь и отплёвываясь, поскорее утащила подругу прочь оттуда. И сейчас, вспоминая ту несчастную, Патринка с беспощадной ясностью поняла, что рано или поздно станет такой же. И это, наверное, случится со дня на день: ведь всем в таборе давно видно, какая она… Она – Дырза, которая ничего не умеет, не знает, как добыть копейку, замирает при звуках музыки, отовсюду слышит насмешки и издевательства… Чамба одна относилась к ней хорошо… и какой неблагодарной она, Патринка, окажется, войдя в её семью?!

«А что если и Рупишка такая же?!» – вдруг пронзило её ужасом. Не помня себя, Патринка вскочила на ноги, зашипела, больно ударившись головой о жердь. Растрёпанная головка сестры соскользнула с её колен. Рупишка проснулась и села на ковре, со страхом уставившись на Патринку.

– Что ты?.. Разбудила…

– Рупишка, отвечай мне сейчас же! Правду мне говори! – Патринка упала на колени перед сестрёнкой, схватила её за худые плечи, впилась тревожным взглядом в испуганное личико. – Говори, как есть, ничего не ври! У тебя бывает, что в голове играет музыка? Что ты песни слышишь, что они тебя изнутри съедают? Бывает?!

– Что ты… Что ты? Как это?.. – бормотала Рупишка, отталкивая руки сестры. – Какие ещё песни? Ничего у меня в голове не играет, я ничего такого… Патри-и-инка, дура, чего ты меня пугаешь?..

– Это правда? Правда?! Убью, если врёшь, несчастная!

Перепуганная Рупишка отчаянно затрясла головой и на всякий случай отползла от сестры подальше. Убедившись, что сестрёнка говорит правду, Патринка шумно выдохнула. С облегчением села. Снова уставилась на самовар.

«Я ведь всё равно долго не проживу. Зачем выходить замуж? Зачем Стэво такое наказание? Он – красивый, весёлый, хорошо работает, их род – такой славный, такой уважаемый… Им и так сейчас будет тяжело без Бретьяно! А ещё и я навяжусь на шею: полоумная, бесполезная… А если пойдут дети, не дай бог?! Больные, глупые?!»

И в эту минуту Патринка окончательно поняла, что никакой свадьбы не будет. И никаких детей – тоже. Что, может быть, она и безумна, но не настолько, чтобы испоганить род Бретьяно сумасшедшими… Будто бы мало того, что сделал отец! Нет, твёрдо подумала она, нет. Этого не случится. И сразу же её накрыло облегчением, и Патринка, повалившись вниз лицом в подушку, смогла, наконец, расплакаться: навзрыд, радостно.

«Подожди, мама… Ты отмучилась – и я скоро отмучаюсь! Скоро я тебя увижу! Терезка смогла – и я смогу! Это не страшно… Жить вот такой – страшно, а умереть – нет… А Рупишка будет счастливой! У неё в голове ничего не играет, она – такая, как другие, с ней всё будет хорошо…»

Патринка почти не помнила, как хоронили мать, полностью захваченная принятым решением. В голове стучало, как колёса поезда: «Скорее бы, скорее бы, скорее бы…» Ей мучительно хотелось остаться одной, не слышать голосов, не видеть лиц, не думать о том, что скоро всего этого не будет рядом… А поздним вечером ветер, словно в насмешку, опять донёс из-за реки голоса русских цыган. Они пели у своих костров, и эти протяжные, многоголосые, невыносимо прекрасные песни разрывали сердце Патринки.

А время между тем шло – день за днём. Сыновья Бретьяно не возвращались в табор, хотя Йошка уверял, что совсем скоро всё решится. Цыгане ругались и тряслись от страха, заодно сделали и сдали в столовую два десятка жбанов и заново вылуженные котлы. Сдавать работу, расписываться в ведомости и накладных и получать деньги ходил Йошка в своём потёртом пиджаке, и никто уже не спорил с этим. Деньги разделили вечером на всех и постановили: уезжать.

– Я не поеду, – твёрдо сказала Чамба. – Вы езжайте, ромале, вы всё правильно решили: незачем себя под беду подставлять. А я здесь останусь. Никуда без сыновей с места не тронусь.

Её кинулись уговаривать, убеждать в том, что нельзя оставаться в такой опасности, что Ишван и Зурка, если их и впрямь выпустят, без труда догонят табор, что начальство совсем посходило с ума и, чего доброго, заберёт и саму Чамбу… Жена Бретьяно выслушала все доводы молча, почти безмятежно. Твёрдым голосом повторила, что останется здесь, – и ушла в шатёр.

Наутро табор котляров снялся с места. На поляне с огромными проплешинами вытоптанной травы там, где стояли шатры, остались только четыре палатки: Чамбы с младшими детьми, Анелки, Бируцы и Юльчи – жён сыновей Бретьяно. Четыре лошади паслись у реки. Чамба – по-молодому стройная, спокойная, невозмутимая, – стояла в окружении всхлипывающих сестёр и племянниц. Никогда ещё не было, чтобы табор Бретьяно разделялся, и многие чувствовали в глубине души, что, похоже, наступает конец света.

Йошка запряг свою старую кобылу. Посадил в кибитку хнычущую Рупишку. Взял за руку старшую дочь и подвёл к Чамбе.

Ну что, сестра… Как условились.

– Да… брат, – слегка запнувшись, ответила Чамба. – Не беспокойся за девочку. Как любимая дочка будет у меня. А как только… – Она снова остановилась, словно подыскивая слова. – Как время пройдёт – сделаем свадьбу.

– Я твоему слову верю. Верь и ты моему. Я, что мог, сделал. Начальники золото взяли, сказали – выпустят ребят. Доразбираются – и выпустят.

– Спасибо тебе, бре. Дождусь сыновей – и догоним вас.

Йошка кивнул. Поцеловал безмолвную дочь, перекрестил её – и пошёл, не оглядываясь, к своей скособоченной, открытой всем ветрам кибитке. Цыгане молча провожали его взглядами. Холодный ветер трепал юбки женщин, срывал шляпы с мужчин. А серые тяжёлые облака всё ползли и ползли за горизонт, затягивая солнце и делая его похожим на жёлтый, больной глаз. Табор уходил по дороге – скрипящие кибитки, терпеливые лошади, босоногие женщины в пёстрых платках, мужчины в потёртых шляпах, полуголые дети, стройные девушки, лохматые собаки… «Запоминай! – сказал кто-то спокойный и безжалостный в голове Патринки. – Запоминай. Скоро их не будет…»

Когда последняя повозка скрылась за поворотом дороги, она обернулась. Чамбы не было: бережно поддерживаемая старшей невесткой, она ушла в шатёр. Анелка и Юльча сидели у погасшего костра, прислонившись друг к дружке. Почувствовав взгляд Патринки, Анелка подняла голову, посмотрела на неё чужими тусклыми глазами. Медленно отвернулась. Рядом с ней тихо заплакала Юльча, и Анелка не глядя стиснула руку подруги мокрыми от слёз пальцами.

«Может быть, они знают? Уже догадались про меня, про отца?..» – подумала Патринка. И сама удивилась своему равнодушию. Краем глаза она покосилась на Стэво. Тот сидел на корточках возле шатра, с остервенением обтёсывая топором палку. Время от времени он поднимал всклокоченную голову и смотрел на пустую дорогу так, словно там ещё виднелись кибитки ушедшего табора. Стоявшей в двух шагах девушки он не замечал. Сама не зная зачем, Патринка окликнула его:

– Стэво…

Он взглянул на неё мельком, словно на пролетевшую муху. Отвернулся. Снова взялся за топор.

Ночью разразилась страшная гроза. Гремело и сверкало так, словно небо превратилось в ополоумевший кузнечный горн. Буря стихла лишь к утру, обессиленно кропя дождём осиротевшие палатки. Патринка, которая за эту ночь не уснула ни на минуту, лежала на спине, закинув руки за голову, смотрела на светлеющее полотнище шатра, ёжилась от сырого сквозняка и думала: сегодня. Больше ждать нельзя. Несмотря на сквозняк и сырой холод, ей было жарко до пота. Кружилась голова, и тупо, ноюще стреляло в висках.

Она поднялась до рассвета, в темноте. Дождь кончился, но земля вокруг шатра была вся в лужах: не спасла даже прокопанная канавка. Из тьмы негромко фыркнула лошадь. Старая лохматая собака подняла голову. Внимательно посмотрела на Патринку. Та погладила её, на ощупь выпутала из-за собачьего уха репейник. Голова закружилась с новой силой. Во рту было сухо, жарко. «Терпи, – приказала себе Патринка. – Чего уж тут осталось?» В потёмках она нашла в шатре инструменты Бретьяно, нащупала гладкий бок почти пустой бутыли с кислотой, вытащила её. Кислоты в бутыли оставалось не больше стакана: она едва плескалась на дне. Но этого должно было хватить. Можно было, конечно, всё сделать и здесь, но Патринка прекрасно знала, во что превратятся её губы и щёки после первых же глотков. Не хватало ещё, чтобы Стэво увидел это! Нет уж, ожесточённо думала Патринка, прижимая к себе холодную бутыль, ни за что… Уйти подальше, в город, в какое-нибудь тихое место, хотя бы и в тот кладбищенский овраг, где Анелка ругалась недавно с девчонкой-полячкиней[76] в красном платье… Там не найдут и не узнают. А если и найдут – то это всё равно будут чужие…

Рассвет застал беглянку у самой заставы. Бутыль из толстого стекла, даже почти пустая, была тяжеленной, и все силы уходили на то, чтобы не уронить эту скользкую заразу. То и дело приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, перехватить поудобнее бутыль и кое-как унять зелёные пятна, пляшущие перед глазами. Патринка не понимала, что с ней творится, отчего ей делается то жарко до испарины на спине, то холодно до зубовной дроби. Нестерпимо кружилась голова, саднило грудь. Знакомая, тысячу раз исхоженная дорожная грязь плыла под ногами. «Не выспалась, наверное…» – решила Патринка и, стиснув зубы, прибавила шагу.

К Рогожскому кладбищу она пришла на рассвете, совершенно измученная. Ноги едва волочились, как у немощной старухи. Голову, казалось, налили горячей смолой. Дыхание то и дело сбивалось. Кое-как спустившись к пруду, сплошь затянутому по кустам туманом, Патринка решила не терять времени. Села на мокрую от росы траву, поставила перед собой бутыль с кислотой, вытащила пробку. Несколько раз глубоко вздохнула, собираясь с духом. Перекрестилась, сбивчиво, путаясь в словах, пробормотала молитву. В ушах шумело так, что она не услышала звонкого и тревожного голоса, окликнувшего её из-за кустов. Да и кто мог её звать в такой ранний час, в этом безлюдном месте?.. Стиснув зубы, Патринка взяла в руки бутыль. Взяла неловко, подлая склянка накренилась – и несколько капель брызнули на кожу.

Ожог был такой силы, что Патринка чуть не уронила бутыль. В голове помутилось от боли, ей едва удалось осторожно поставить посудину на землю. «Дура… Трясёшь руками тут! Быстро надо! Взяла, глотнула – и всё! Через минуту уже маму увидишь!» Стараясь не смотреть на обожжённую руку, Патринка снова подняла бутыль, поднесла к губам. Тут же отставила его: отвратительная вонь ударила в нос так, что её замутило. «Почему? – мелькнуло в голове. – Почему же она пахнет, она же холодная, совсем не должна…» Морщась от боли в руке, Патринка снова перевела дыхание, зажмурилась и…

… – Эй! Стой! Ты что? Что ты, дура, делаешь, убью!!!

От истошного вопля сестры Матвей, задремавший было на берегу, вскочил как поджаренный. Вокруг уже рассвело. Толстые вязы стояли, склонившись к затуманенной воде, как задумавшиеся старики. На кладбище не было ни души.

Они с Машкой пришли сюда ещё по темноте, и Матвей проклял всё на свете, тащась за сестрой по сумеречному пустому городу, в котором ещё не проснулись даже дворники. Да что там дворники – Светка и та ещё не поднималась! И спала мёртвым сном, когда Матвей и Машка украдкой вывернулись за дверь с удочками. Кладбищенские лини «величиной в сковородку» Матвея не особенно интересовали, но Светка, у которой с отъездом матери втрое усилилась бдительность, нипочём не соглашалась отпустить неуёмную младшую сестрицу одну рыбачить. Когда накануне вопли в квартире достигли стенобитного накала, Матвей понял, что придётся вмешаться:

– Светка, да не ори ты! И ты, Марья, заткнись! Вас уже в Кремле слыхать! Люди подумают, что я вас тут тупой пилой режу! Схожу я с ней утром, Светка, схожу! Выключите только гудок свой цыганский, соседей жалко!

Слово своё Матвей сдержал, но, едва оказавшись на пруду, завернулся с головой в куртку и залез в мокрые кусты, предоставив Машке ловить линей самостоятельно. Неистребимая, оставшаяся с бродяжьих времён привычка засыпать мгновенно и в любом месте сбоя не дала: через минуту Матвей уже счастливо храпел, не замечая холода и скользящих за шиворот капель. А через полчаса вскочил от дикого Машкиного вопля. И увидел Машку на берегу, у самой воды, бешено трясущую за плечи какую-то растрёпанную цыганскую девчонку. Рядом на траве валялась огромная бутыль.

– Это что такое? Это что у тебя такое?! Что ты вздумала? – орала Машка на всё кладбище. – Ты что себе в башку вбила, дурища?! Кислотой?! Серной?! Ты хоть понимаешь, во что превратилась бы?! Зачем, зачем, зачем?!

И тут Матвей понял всё, и к горлу подкатила тошнота. И он одними губами спросил:

– Успела она глотнуть?

В ответ «сестра» выматерилась так, что Матвей даже присел, и отвесила девчонке две звонкие оплеухи. Та не сказала ни слова: лишь голова её мотнулась из стороны в сторону. А затем она тяжело осела в Машкиных руках и завалилась набок.

– Сомлела, дура… – сквозь зубы процедила Машка. Тронула ладонью лоб цыганки – и вздрогнула, – Мотька! Она горячая как печка! Ты можешь её поднять?

До Солянки добрались только через час. Утренние улицы по случаю воскресенья всё ещё были пусты, и Матвей, всерьёз опасавшийся, что его арестует «с мёртвым телом» на руках первый встречный милиционер, быстро успокоился. Никто не встретился им и во дворе. Даже Светлана ещё не поднялась с постели, но, услышав грохот и взволнованный шёпот за дверью, выскочила в прихожую:

– Тише вы, соседей перебудите! Седьмой час всего! Это… господи… Это что такое?!

– Русалку в пруду поймали, – мрачно ответствовал Матвей. – Куда класть?

Через полчаса Светлана, уже аккуратно причёсанная и одетая, взволнованно говорила в телефонную трубку:

– Квартира профессора Марежина? Павел Осипович дома? Это дочь артистки Нины Бауловой… Доброе утро, Павел Осипович! Это Светлана Баулова, ради бога, извините за такой ранний звонок! У нас тут сильно больна одна наша… м-м… кочевая родственница. Ужасный жар, невозможно рукой коснуться… Что можно сделать? Вы сами придёте? Мне так неловко вас беспокоить… Спасибо, Павел Осипович, благодарю вас!

– Ну, что? – напряжённо спросила Маша, когда сестра положила трубку на рычаг. – Марежин придёт?

– Сказал, что будет через полчаса. Ему же тут рядом, с Маросейки. Это чудо, что мы его застали! Боже, так сегодня же воскресенье! Какое это свинство – вот так разбудить спозаранку человека! Маша, ну как ты только умудряешься всегда!..

– Надо было её на берегу кинуть?! – немедленно ощетинилась Машка.

– Светка, а что же ещё-то было делать? – вступился Матвей. – Сама видишь: жар! А если бы мы ещё её оставили там на сквознячке полежать?!.

– Надо было везти в больницу!

– Да она же там бы не осталась! – завопила Машка. – Это же котлярка! Что ты их – не знаешь? Пещерные люди умнее будут!

– Сама ты, Машка, пещерный человек… – Светлана, нахмурившись, принялась ходить по комнате. – Что же нам с ней делать? Её родня уже, должно быть, кругами по Москве носится! У них, знаешь, молодые девки одни нигде не ходят!

– Что это за родня, которая за ней не уследила? – сердито спросила Машка. – Она же, Светка, кислоты хлебнуть собиралась! Честное комсомольское! Я сижу с удочкой, никого не трогаю, поклёвки жду… и вдруг вижу: спускается цыганка к воде с бутылищей огромной! Мне и невдомёк зачем, подумала – воды набрать девчонка пришла… Сообразила, когда она уже на руку себе нечаянно плеснула и сморщилась! Серная кислота, ты понимаешь?! У неё бы сразу щёки и язык отвалились бы! Взгляни на её руку, видишь – ожог какой? А я ведь сразу же промыла!

Светлана молча содрогнулась.

– Светк, может, ну её к едреням, ейную родню-то? – без улыбки спросил Матвей. – Ей же лет пятнадцать, этой цыганочке! Вовсе ещё дитё – а травиться собралась! Что такое в её годы стрястись могло, чтобы – вот так?..

– Кто их разберёт, этих болгар! – в сердцах отозвалась Светлана. – Они же совсем дикие! Ничего не знают, кроме своих котлов! Ничему не учатся! Девчонок за деньги замуж продают!

– Ч… чего? – задохнулся Матвей. – До сих пор? Да… как это такое можно? При советской власти-то?!

– Мотька!!! – рявкнула на него, потеряв самообладание, Светлана. – Это же котляры! Наплевать им на власть – и на советскую, и на всякую другую! Они сами себе власть! И вмешиваться бесполезно! Как бы ещё беды какой не случилось… О-о, как жаль, что мамы нет: она лучше нас говорит по-котлярски… Впрочем, дождёмся Марежина, а там будет видно. Если девочка не успела ничего выпить – отчего же она без сознания и вся горит?

Профессор приехал через сорок минут. Выслушал чёткий доклад Светланы, вымыл руки и отправился обследовать «кочевую родственницу». Бесцеремонно и быстро поднял рубаху на груди бесчувственной девушки, долго слушал сначала трубкой, затем – фонендоскопом. Выпрямился, вздохнул:

– Плохо. Я надеялся на бронхит, но там уже, похоже, плеврит… причём двусторонний. И запущенный.

– Двусторонний? – с ужасом переспросила Машка. – Запущенный?! Павел Осипович, золотенький, да как же так? Она же всего два часа назад… Ничего не успела даже сделать! Когда же плеврит-то запустился?

– Болезнь, барышня, длится уже несколько дней, – задумчиво сказал профессор. – Хрипы в груди чудовищные, лёгкие просто хлюпают… Удивительно, что обмороки только сейчас начались! Не будем терять времени: немедленно девочку в больницу! Я сейчас вызову машину и…

– Павел Осипович, извините нас, но ничего не получится, – перебила Светлана. Марежин недоуменно и сердито посмотрел на неё поверх очков.

– Светлана, но вы же должны понимать…

– Я всё понимаю. Но эта девочка… Она, видите ли, котл… таборная цыганка. Она ни минуты не останется в больнице! Сбежит, как только придёт в себя, и через пару дней просто умрёт без ухода и нужного лечения. Поверьте, я знаю, что говорю! Если можно, расскажите, как её лечить, и мы попробуем справиться сами. Я умею делать уколы. У меня есть знакомый студент, фельдшер Первой Градской, он может помочь.

– Светлана, это очень, очень рискованно! – сердито повторил профессор.

– Если станет хуже, клянусь, я сразу же позвоню вам! – вздохнув, пообещала Светлана. – Поймите, цыгане – это цыгане, они другими не…

– Всё это я ещё от вашей матушки слыхал неоднократно. – Марежин, хмурясь, убрал фонендоскоп и трубку, сел за стол. – Что ж… уколы, в таком случае, срочно! Аптеки уже открылись? Маша, – бегите, я сейчас выпишу рецепт! А уж после – солодка, сухая малина и прочее… И жар сбивать, сбивать любой ценой! Кто сможет быть при ней целый день?

– Я смогу, – с глубоким вздохом заявила Машка. – Вот тебе и каникулы…

…Белый свет бил по векам, обжигая их. Отвернуться было невозможно. Патринка попыталась перекатиться набок, но всё тело сразу отозвалось такой острой болью, что пришлось замереть. Веки казались чугунными. В голове словно плавали комки густого и липкого теста. Патринка попыталась глубоко вздохнуть – грудь немедленно заломило. И разом вспомнилось, навалилось раскалённой тяжестью всё сразу.

Похороны мамы… Застывшее лицо Чамбы… Табор, уходящий за поворот дороги, заплаканные глаза младшей сестрёнки… Анелка и Юльча, обнявшиеся, как две сироты. Пустой, чужой взгляд Стэво, топор в его руке, мерно, равнодушно ударяющий по палке… Поднимающееся к горлу удушье, кашель, жар в висках… Тяжёлая, выскальзывающая бутыль в руках, холодная роса, жгущая ноги… Пруд – весь в тумане… Чей-то пронзительный крик.

Больше, хоть убей, не вспоминалось ничего.

«Я умерла, или нет? – в смятении думала Патринка, тщетно силясь открыть глаза. – Это – тот свет или наш? Где все? Где мама? Почему грудь так болит?..»

… – Маша, ты с ума сошла! Ей нужен покой, а ты разбудишь!

– Да я же совсем потихоньку… И дверь прикрою! Светочка, мне ведь только сегодня дали слова списать! А это длиннющий романс, между прочим!

– Дался тебе этот Вертинский: он же пошлый!

– Он умный! И понимает в людях! И в отношениях мужчины и женщины! И в любви!

– Ну да, ну да! И именно ты, моя дорогая, как никто, можешь это оценить! В своём цыплячьем возрасте!

– Мотька, скажи ей, что у меня не цыплячий возраст! Что она задаётся?

– Светочка, у Машки – не цыплячий возраст, а…

– …просто куриные мозги! Согласна! Ты абсолютно прав!

– Мотька, чего она?!!

– Светка, чего ты?!!

– Ой, ну испугалась я вас обоих до смерти! Ну, ладно, ладно, ладно… Садись, юное дарование, играй. Сама споёшь?

– Не! У меня всегда под собственные блямки худо выходит! Давай лучше ты, а я буду петь… Только быстро, а то через полчаса «Главрыба» приедет, хоть у них карасей взять… Да где же бумажка-то?! Мотька, ты в неё мороженое не завернул?

«Кто это, девлале? О чём они говорят?! – с нарастающим ужасом думала Патринка. – Может, бежать пора? Если бы хоть глаза открылись… Если бы хоть шевельнуться!..»

Но пошевелиться не получалось никак. А вдохновенная перебранка молодых голосов за стенкой смолкла – и раздались самые прекрасные звуки на свете. Играл рояль. Услышав этот инструмент лишь однажды, в Рогани, на вечере самодеятельности в заводском клубе, Патринка ни с чем не спутала бы его!.. Хрустальные, лёгкие ноты то задумчиво медлили, то устремлялись вперёд беспечно и звонко, как весенняя вода, то вздрагивали тяжким вздохом-аккордом. А вслед за бегучими каплями нот мягко вступил девичий голос:

– Сегодня полная луна, как пленная царевна,

Грустна, задумчива, бледна – и безнадежно влюблена.

Сегодня музыка больна – едва звучит напевно.

Она капризна, и смела, и холодна, и гневна…

Слов Патринка почти не понимала – но голос, голос… Никогда, ни у одной цыганки она не слыхала такого! Певица была, пожалуй, не старше самой Патринки, – но голос звучал так легко, так свободно, так небрежно выговаривал слова, что было понятно: петь эта девочка умеет и любит.

«Как полячкиня… Это поёт полячкиня! – вдруг отчётливо поняла Патринка, чувствуя, как сладкой судорогой стискивает горло, а глаза под веками становятся горячими. – Только они одни так могут… Я что – к ним в табор попала?.. Но – как? И рояль у них откуда, она же тяжёлая… Куда её в палатку-то…»

А музыке было наплевать на Патринкины страхи, и она спешила, лилась – свободная, лёгкая и задумчивая. И девичий голос, догоняя, бежал ей вслед, и вместе они звенели где-то там, наверху – наверное, у самых ног восхищённого Бога…

– Сегодня – наш последний день в приморском ресторане.

Упала на террасу тень. Зажглись огни в тумане.

Закат лениво шлёт ко дну узоры пенных кружев…

Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин.

«Девлале, как хорошо, как сладко…» Слёзы, пробившись, наконец, из-под век, побежали по лицу, защекотали щёки, шею… и Патринка окончательно убедилась, что жива. И тут же открыла глаза.

Перед ней была обычная комната. Большая, с настежь открытым окном, на подоконнике которого стояла цветущая герань и лежали книги. Стопки книг высились и на столе, и на полках, и даже на полу. Железная кровать напротив была застелена плотным зелёным покрывалом – аккуратно, без единой морщинки. Над кроватью, на стене, висела большущая бумага с двумя синими, местами пёстрыми кругами. Рядом с бумагой – ещё одна, похожая на ту, что вешали на тумбах возле кино. С неё красивая черноглазая женщина, очень похожая на цыганку, с улыбкой смотрела на Патринку. Под выбеленным потолком носилась влетевшая с улицы стрекоза. Она беспомощно билась то в карниз, то в кружевную занавеску, то присаживалась, трепеща крылышками, на дверцу шкафа, то опять принималась бестолково носиться по комнате… «Как бы её выпустить?..» – машинально подумала Патринка. Но куда было гоняться за стрекозой, если не было сил даже поднять руки, чтобы вытереть глаза?.. А музыка за стеной всё играла, звонкий голос выпевал незнакомые прекрасные слова, по лицу бежали слёзы, и мучительно болела грудь. В какой-то миг боль эта стала такой нестерпимой, что Патринка подавилась всхлипом, сипло втянула в себя воздух и раскашлялась.

Музыка за стенкой мгновенно смолкла.

– Машка! Бандитка! Разбудила всё-таки человека своим вытьём!

Грохот, топот, хлопок двери. На пороге появились две девушки и парень. И с первого взгляда Патринка поняла – это цыгане… И сдавленно выжала из себя:

– Дробой туме, ромале… Каскэ сан[77]?

– Тихо, – с улыбкой отозвалась по-русски старшая из девушек, подходя к кровати. – Всё хорошо, всё спокойно. Ничего не бойся, чужих тут нет. Ты была больна. Сейчас тебе уже лучше, но вставать ещё нельзя. И говорить тоже. Лежи. Сейчас сделаем укол и выпьем лекарство. Меня зовут Света, я – русская цыганка.

– А меня ты помнишь? – спросила вторая девушка, подходя к кровати и широко улыбаясь. И Патринка сразу же вспомнила эти чёрные, чуть раскосые глаза, прямой взгляд, дерзкую улыбку, растрёпанные, коротко остриженные волосы, длинную шею и широкий разворот плеч под узкими бретельками майки. И, собрав все силы, постаралась улыбнуться:

– Ты – Маша… А это – твой жених…

– Кто «жених»?! – прыснула Машка, оглядываясь на Матвея. – Это?! Это мой брат, дура! Мотька, а ты чего так покраснел? Жарко, что ли? Поди умойся, смотреть страшно!

Молодой цыган, проворчав что-то сердитое, выскочил из комнаты, и Патринка облегчённо вздохнула. Из-под рёбер немедленно отозвалось саднящей болью.

– Тяжело дышать, да? – озабоченно спросила Светлана, садясь рядом и щупая её лоб. – Профессор предупредил, что такое может быть. Ты знаешь, что несколько дней в горячке пролежала? И в себя на минутку-другую только приходила? Как ты умудрилась воспаление лёгких подхватить? Да ещё такое страшное?! Ты же таборная! Вас никакие простуды не берут, а тут – такое!

– Я… ничего не хватала… Клянусь, я ничего не взяла…

– Тьфу, глупая… Мы насилу тебя откачали! Ладно, лежи и молчи. Сейчас лекарство надо колоть, пить микстуру и измерить температуру.

– Не… не надо…

– Хочешь в больницу? – угрожающе спросила Светлана – и Патринка сдалась. И выпила залпом что-то горькое и жгучее, опалившее гортань. И позволила сунуть себе под мышку тоненькую-претоненькую стеклянную трубочку, которую ещё надо было каким-то чудом не раздавить. Сопротивляться просто не было сил.

– Держится ещё, проклятая, – озабоченно сказала Светлана пять минут спустя, взглянув на столбик ртути. – Маша, неси обтирание! А ты… Как тебя, кстати, зовут?

– Дыр… Патринка.

– Как красиво! «Листочек», да[78]? Давай, моя красавица, я тебя раздену, всё равно надо менять рубашку…

– Зачем?..

– Затем, что она вся пропотела! Между прочим, это хорошо! И не задавай вопросов, тебе вредно разговаривать! Маша, где вода? Ставь сюда, неси шприц, ампулу – и марш на кухню, следи за бульоном! Надо будет в Патринку хоть несколько ложек влить… Мотька, Мотька! Вон на углу «Главрыба» стоит, бери жбан, беги!

Было очевидно, что командует здесь Светлана. Это было так необычно, что Патринка решила подчиниться и не спорить. И лежала как каменная, закрыв глаза, пока ловкие и неожиданно сильные руки чужой девушки стаскивали с неё через голову рубашку, обтирали прохладным, сочащимся водой полотенцем, обмахивали, переворачивали на грудь, снова обтирали, снова обмахивали… Холодные капли бежали под мышки, скатывались по бокам. Было щекотно, холодно, непривычно и страшно.

– Умница! – тяжело дыша, похвалила Светлана, когда процедура была окончена. – Надеваем чистую рубашку и делаем укол! Не особенно приятно, но выдержать можно… Маша, ставь сюда!

– Это… чтобы оспой заболеть? – перепугалась Патринка, увидев в руках Маши белую миску и в ней – очень хорошо знакомую стеклянную штуку с иглой. – Нет… Нет! Нет! Я заболею и умру! Это нельзя!

– Ты свихнулась, изумрудная моя? – почти сочувственно спросила Машка, ставя лоток со шприцем и ампулой на стол. – Кто тебе такую чушь сказал?

– Отец… Мне хотели… в школе… Всем делали, а отец сказал – это оспу вкалывают, от этого умирают… Я тогда убежала…

Светлана тяжело вздохнула.

– То есть, всей группе прививку сделали, а ты убежала! И вся группа после этого разом померла, а ты – нет!

– Нет… – растерялась Патринка. – Но они же все были гадже, а я – цыганка! Я бы обязательно умерла! Так отец сказал!

– Я тебя предупреждала, – без улыбки сказала Светлана младшей сестре. – И ты обещала. Давай сюда руку.

Маша вздохнула, закатила глаза и вытянула вперёд сильную, загорелую до черноты руку. Светлана сломала макушку ампулы, легко набрала каплю жидкости в шприц и показала его к перепуганной Патринке.

– Моя сестра – тоже цыганка, как видишь. Самая настоящая! Про смолякоскирэн слыхала?

Патринка слыхом не слыхивала ни о каких смолякоскирэн, но на всякий случай кивнула.

– Вот смотри: я делаю ей укол! Собственной родной сестре, цыганке! Маша, давай!

Машка широко улыбнулась – и, не дрогнула даже тогда, когда игла вошла в её плечо. Сглотнув, спросила у обомлевшей Патринки:

– Видишь?! Ничего страшного! Я бы и ещё раз сделала, только жаль лекарство впустую переводить! И ничего со мной не будет! Давай свою руку! Если хочешь знать, мы тебе уже четыре дня уколы делаем – вот точечки у тебя! И ты, как видишь, жива до сих пор! И даже поправляться начала!

– И вообще, как тебя понять, Патрина? – строго спросила Светлана. – Четыре дня назад ты собиралась наглотаться серной кислоты – и ничегошеньки не боялась! Что же это сейчас за детский сад и несознательные разговоры? Немедленно мне сюда руку – или я позову брата, чтобы тебя держал!

Такого позора Патринка попросту не смогла бы вынести. И, отворачиваясь и жмурясь, протянула руку. Светлана мягко взяла её, повернула, протёрла чем-то холодным. Ласково сказала по-котлярски:

– На дар, пхейо, авеса састи, зурали… Ме солахав[79]!

Знакомые слова слегка успокоили Патринку. И, без сил опуская голову на подушку, она почти не почувствовала укуса иглы. И. уже засыпая, успела услышать только отчаянный шёпот Машки:

– Эй, эй, куда спать, Патринка, погоди! Не заваливайся! А бульону?! Ну, во-о-от холера же… Опять покормить не вышло!

Потянулись дни. Выздоравливала Патринка медленно. Профессор Марежин, приходя, озабоченно качал головой: в груди пациентки по-прежнему хрипело, а к вечеру аккуратно поднималась температура.

– Уму непостижимо! – изумлялась Светлана. – Патринка же таборная до костей! Они вообще не болеют! Бегают босиком всю зиму, дети голые зимой и летом – и хоть бы что! А тут… Первый раз в жизни такое вижу! Такое впечатление, что она сама себе выздороветь не даёт!

Светлана сама не знала, насколько была близка к истине. Патринка была послушна, покорно пила горькие лекарства, соглашалась делать уколы, стиснув зубы, давала себя осматривать гаджу-доктору, – но при этом словно оставалась в душном полусне, полном тяжёлых мыслей и тоски. Утро наступало, потому что за окном светлело, принимались кричать птицы и выл заводской гудок с соседней улицы. Ночь приходила, когда розовый свет таял на занавеске, темнело небо и понималась луна. Саднила грудь, мучил кашель. Остро болело сердце. Патринка отчётливо понимала, что больше никогда не заставит себя поднести ко рту бутыль с кислотой. Что уж если бог послал ей Машку и всю эту семью – значит, Он пока не хочет видеть её на том свете рядом с матерью, Терезкой и братишками. И от этого было невыносимо больно.

«Что же я наделала? – горестно думала она ночь за ночью, лёжа на спине и глядя на ползущий по потолку лунный луч. – Предала своих, предала всех, как последняя собака… Никогда, нигде цыгане не делали так, а я, я… Дядю Бретьяно, тётю Чамбу, Анелку, Бируцу, Зурку, Ишвана… Стэво! Стэво!» При мысли о Стэво по сердцу словно проезжалась пила. Патринка вспоминала его последний взгляд – равнодушный, чужой… Да ведь сын Бретьяно и не смотрел на неё по-другому никогда! Разве была ему нужна дочь Йошки? У Стэво должна была быть другая невестка – красивая, ловкая девочка из достойного рода, за неё заплатили бы золотом, и она бы того стоила, а чего стоила она, Патринка? Ржавой копейки. Бретьяно понимал это, потому и не хотел женить сына на никчёмной девчонке, а отец… Отец не понимал. Не понял даже после того, как погибла в чужой семье их Терезка. И сделал то, за что теперь ей, Патринке, не расплатиться до конца своих дней.

«Как хорошо, что я ушла, – думала она, глядя сухими, горячими глазами в темноту. – Как хорошо, что не осталась… Они поищут меня, не найдут – и уедут. И Стэво женится на другой и будет счастлив. А отец… Суди его бог. Как он смог, как он только смог?.. А как ты сама смогла?! – тут же накидывалась Патринка на себя. – Ты же знала, ты всё знала, проклятая! Ты с отцом ходила в милицию, ты рядом стояла, кивала, поддакивала, ты всё понимала! Знала, зачем он это делает, знала, чем всё кончится! Знала – и не сказала никому, предательница, иуда, битинди!»

И тут же перед глазами вставала мать – больная, кашляющая, слабая, с потухшими глазами. Её скудное золото, рассыпанное по земле, обидный хохот цыганок, их оскаленные зубы… Отец – всегда хмурый, с опущенным взглядом, насмешки над ним, гогот богатых цыган, пиво, выплеснутое в лицо из протянутой кружки…

«Он устал мучиться… Устал смотреть, как над мамой издеваются, как смеются над нами… Ой, мама, мама, хорошо, что ты умерла, что ты всего этого не узнала, не увидела! Девлале, хоть бы научил кто-то, сказал, как жить! Я ничего не знаю, не понимаю ничего…»

Через несколько дней, когда стало понятно, что кризис миновал, Светлана осторожно расспросила неожиданную гостью о её таборе. Патринка, едва разжимая губы, поведала, что семья её жениха стоит неподалёку от заставы, у них четыре палатки и лошади, но она туда не вернётся ни за что на свете.

– Вы только сходите посмотрите… пожалуйста, – жалобно попросила она. – Всё ли хорошо? Только издали взгляните! Про меня им не говорите ничего, ради бога!

На разведку отправился Матвей – и, вернувшись домой, сообщил Патринке, что её семья уехала.

– Одно костровище осталось и дырки в земле от колышков! Снялись, наверное, и уехали! Ну и родня у тебя, девка, – оторви да выбрось! Хоть бы поискали тебя… – Он осёкся на полуслове, заметив, какое несказанное блаженство появилось на осунувшемся, исхудалом лице девушки.

– Уехали?.. О-о-о, найис ле девлеске[80]… – слабо пробормотала она. – Те гаравел лен о дел, найис[81]… Сар мишто-о…

Матвей, понявший только слово «мишто», озадаченно пожал плечами и сказал:

– Ну… ежели хорошо, тогда и пусть. Давай вон – микстуру свою пей. Сейчас Машка придёт, воды даст.

Вечером, когда Патринка уснула, а Светлана вернулась из детского сада, в комнате с роялем открылось экстренное совещание. Старшая сестра сидела на подоконнике, нахмурив брови и постукивая пальцами правой руке по столешнице. Машка, по-мужски оседлав стул, молча следила взглядом на Матвеем, который, дымя папиросой, сердито ходил по комнате.

– Патринке нашей я говорить ничего не стал: незачем девчонке нервы доить… Но они не сами уехали, родственнички эти её! Нет! Там палатки до сих пор стоят – а из палаток всё порастащено! И подушки, и перины, и прочее всё! И посуда брошенная лежит! И жбаны с кислотой! То, что получше было, уже слободские попёрли! Я там походил, поспрашивал… Говорят, цыгане эти просто взяли и пропали в один день! Кони бродят, палатки стоят, котлы валяются – а в палатках никого! Слободские денёк присматривались, потом пошли поглядеть… ну, и уволокли сразу же всё, что брошено было! И лошадей увели! И никто не знает, куда те цыгане делись!

– Может, их забрала милиция? – неуверенно спросила Машка. – Может, они что-то спёрли в городе?

– Все сразу?!

– Странно это всё, – пробормотала Светлана. – Очень странно… Если даже этим котлярам пришлось срочно убегать – они бы всё забрали с собой! Чтобы цыгане бросили лошадей? Палатки?! Я ничего не понимаю… Не могла же Патринка нас обмануть? Зачем?

– Может, нам дядю Максима спросить о них? – осторожно предположила Маша. – Если бы арестовали женщин…

– Маша! Сейчас по всему городу арестовывают беспаспортных! Цыган – особенно! Но не целый же табор разом?! Патринка говорила – там были четыре женщины, этот её Стэво и куча детей! Кому они все сдались? Ничего не понимаю… – Светлана внимательно посмотрела на сестру. – В любом случае – Патринке ничего говорить об этом не надо. Ей сейчас волноваться ни к чему: и так еле выздоравливает. А если ещё услышит, что родня куда-то пропала!..

– Вот объясните мне: что это за родня такая? – сердито спросил Матвей. – Куда Патринке замуж в её годы? Ей насилу пятнадцать! Моложе Машки! Продали в чужую семью, не спросили даже! Жениху вон на неё наплевать с высокой горки!

– Мо-о-отька, сколько тебе объяснять? Они – котляры! Они всю жизнь так живут! Всегда невест покупают! Всегда рано замуж идут! Для Патринки всё это совершенно в порядке вещей и…

– Ежели в порядке вещей, с чего она за кислоту схватилась?

Светлана не нашлась, что возразить. Помолчав, строго повторила:

– Патринка наша пока ничего не должна знать! Вот встанет на ноги – тогда и посмотрим. А дядю Максима не дёргайте попусту. Его и дома-то почти не бывает!

Это было правдой. Наганов после отъезда жены появлялся дома два-три раза в неделю – для того, чтобы поспать несколько часов и вновь уехать на службу. Но каждый день в прихожей звонил телефон и знакомый голос спрашивал, как дела и всё ли в порядке. О больной девочке-котлярке Светлана даже не стала рассказывать отчиму.

– Вот через пару недель я закончу смену в детсадике, поедем на дачу в Селятино – и тебя с собой возьмём! – обещала она Патринке. – А как лето кончится – так и подумаем, что дальше с тобой делать. Давай только поправляйся побыстрей!

Немного спокойнее Патринке стало, когда она узнала, что в роду у Светланы и Маши есть цыгане-кэлдэраря. Маша сама сказала ей об этом в один из тёплых вечеров, когда старшая сестра задерживалась на работе, а Матвей пропадал в кишинёвском таборе у Ибриша. На столе горела лампа под зелёным колпаком, на которую слетались мотыльки из открытого окна. Сильно и свежо пахло распустившимися в палисаднике пионами, и лёгкий сквозняк шевелил страницы раскрытой на столе книги стихов. Патринка, морщась, пила обжигающий чай, а Маша, порывисто ходя по комнате, с увлечением говорила:

– Понимаешь, мой прадед хоровым цыганом был, с Грузин! Его вся Москва знала, нарочно приезжали Митро Дмитриева слушать! Но лошадьми он всё равно торговал. И вот приходит однажды в котлярский табор коней посмотреть – и видит там прабабку! Илонку! Девочку совсем! Ей тогда столько же, сколько и мне было! И уже была просватана, монету на шее носила!

– И не побоялась с чужим цыганом убежать? – зачарованно спрашивала Патринка.

– Ну, прабабка же отчаянная была! А прадед – красивый! Он на неё посмотрел, она на него посмотрела… И той же ночью он с друзьями и конями её у дороги ждал! И увёз! Мигом свадьбу сыграли! А когда на другой день её родня в Грузины явилась, бабка уже в фартуке и повязанная ходила! Вот и всё! Осталась в городе, в хоре села, петь начала… У них с дедом семеро детей было, дочери-красавицы! До сих пор из нашего рода не глядя замуж берут! Мы, когда в Москву из Питера приезжали, прабабка всегда про табор свой рассказывала и по-котлярски нас говорить учила! Видишь, я до сих пор не забыла! А мама наша ещё лучше говорит. Вот вернётся осенью – сама увидишь…

«Значит, можно всё-таки? – изумлённо думала Патринка, глядя на пляску мотыльков вокруг лампы. – Вон – кэлдэрарица, и не побоялась за русского цыгана замуж выйти, жениха оставить… В хор пошла, запела! А ведь когда это было – давным-давно!»

Вслух же она сказала:

– Ваши цыгане поют хорошо, красиво… Наши так совсем не умеют. Около нас табор русских цыган стоял, и я всё время слушала, как они поют. На разные голоса ручейками песня разливается! Вот если бы…

Патринка запнулась, не договорив. Маша, склонив к плечу голову, внимательно рассматривала её.

– Надо будет тебя осенью в театре показать, – деловито сказала она.

– Да я же… Я ничего не умею!

– Ой, да кто там чего умеет? – рассмеялась, блеснув зубами, Маша. – То же самое, что и все наши, – петь и плясать! Будешь на сцене стоять, кочевую гадалку из себя представлять и за это ещё деньги получать!

– Шутишь?..

– А вот ни капельки! – рассмеялась Маша, отбирая у Патринки пустую чашку и глядя на часы. – Ой, как поздно уже! Мотька, верно, вовсе не придёт: в таборе у своего Ибриша заночует. Давай-ка я тебе, пока ты не уснула, градусник поставлю, а потом…

– А поиграешь мне?

– Бо-о-оже мо-о-ой… – застонала Маша. – Сколько ж можно?! Патринка! Я же плохо играю! Я всего два года училась, и то надоело…

– Ради бога! – привычно взмолилась Патринка, и Маша, так же привычно, с тяжёлым вздохом, устремилась к роялю. С грохотом подняв крышку и усаживаясь на стул, мрачно предупредила:

– Только недолго!

Патринка благоразумно промолчала. Когда из-под Машиных или Светланиных пальцев начинала бежать хрустальная дорожка звуков, она готова была мерить температуру, глотать горькие снадобья, делать уколы и вообще всё что угодно – лишь бы слушать музыку. Больше всего ей нравился Шопен. Светлана рассказала ей про него, и второй раз в жизни Патринка услышала слово «композитор».

– Это тот, кто сочиняет музыку.

– Песни, да?..

– И песни тоже. И после уже другие люди могут её играть и слушать. И петь, и танцевать под неё. И цыгане тоже бывают композиторы!

В это Патринка не могла поверить, как ни старалась.

– Да? А ты думаешь, кто написал «цыганскую венгерку»? Моей бабки прадед, Иван Васильев! Сто лет назад это было – а до сих пор все наши гитаристы её играют и все цыганки под неё пляшут! А мой таборный дед ни одной буквы не знал, а такую песню придумал, что люди плакали, её слушая! Помнишь – «Возвратите вы годы мои»? Вот так-то, моя дорогая! Человек всё, что хочет, может, если талант есть!

– А этот… Шопен… Он тоже цыган?

– Нет, – Светлана изо всех сил старалась не улыбаться. – Он гаджо, из Польши. Он писал вальсы, мазурки, ноктюрны… Вот этот, твой любимый, называется «Ночной ноктюрн». Чтобы такую музыку сочинять, нужно очень много учиться.

– А вы с Машей умеете?..

– Что ты, у нас нет способностей! – отмахнулась Светлана. – Мы с Марьей, конечно, поём помаленьку, но ведь это же все цыганки так…

«Помаленьку»? «Все цыганки»?! Патринка прекрасно помнила тёплый вечер неделю назад, когда у Светланы был день рождения – девятнадцать лет – и у сестёр Бауловых собрались гости. Большая квартира была полна народа и цветов. Пришли русские знакомые Светланы по техникуму и школе – городские девушки в нарядных платьях и блестящих туфельках, несколько парней – высоких, красивых, вежливых. Матвей привёл своего друга – высокого, широкоплечего парня-цыгана. Патринка, лишь мельком увидев его в прихожей, сразу же поняла, что парень этот – таборный, как и она, и очень удивилась. Сама она ужасно стеснялась выйти к гостям, отговорилась слабостью и головокружением и целый вечер просидела в спальне, слушая смех, весёлые разговоры, звуки патефона и шарканье танцующих ног по паркету. А потом, разумеется, зазвенели гитары, и Светлана с Машей запели «Шарабано», и с десяток цыганских голосов подхватили песню, и кто-то пошёл вкрадчивой «ходочкой» по кругу под восторженный визг русских девушек. И голос Маши заверещал: «Ибриш, давай и ты!», но таборный парень так и не вышел плясать – наверное, тоже постеснялся. Потом ещё плясали, пели другие песни – и русские, и цыганские, и романсы, – и почти каждую из них Патринка слышала впервые… А уже поздним вечером, когда в кружевной занавеске застрял новорожденный робкий месяц, сёстры Бауловы запели вдвоём. Звонкий и чистый голос Светланы ручьём сливался с Машкиными низкими, бархатными нотами, и таборная песня летела в окно, в сиреневый июньский полумрак, теребя за сердце и выбивая слёзы из глаз.

«Вы, цыгане, вы добрые люди, возвратите вы годы мои…» – шёпотом повторяла Патринка вслед за подругами. Казалось – всю жизнь можно вот так сидеть и слушать, пропускать сквозь себя эти звуки, эти голоса, эти гитарные всхлипы и жалобы струн… и разве может быть на свете другое счастье? А они говорят – нет способностей! Ах, если бы ей, Патринке, так… А они говорят: «Все цыганки так могут»! Да если бы!..

Праздник закончился заполночь. Гости ушли, Матвей пошёл провожать друга. Патринка лежала в тёмной комнате и слушала приглушённые голоса сестёр на кухне.

«Светка, ты просто извергиня! Да-да, извергиня и палачиха!»

«Маша! Ты же в десятой группе! Нет на свете таких слов!»

«Наплевать! Всё равно! Про тебя других слов не найти! Тебе Ибриша не жалко?! Только слепой не заметил, КАК он на тебя глядит! Девчонки обхихикались!»

«Марья, тебя это в любом случае не касается! Что ты мне предлагаешь делать? Бежать к нему в табор? Смешно! И, между прочим, я не приглашала его сегодня! Это Матвей его привёл непонятно зачем!»

«Ах, непонятно заче-ем! А кто с ним, дорогая моя, целый час с книжками сидел? Уже даже неудобно было перед гостями: все за столом, а вас двоих нет! Мне пришлось идти вас выволакивать!»

«Маша! Мы просто говорили о книгах! Ему интересно! Что в этом такого? Ибриш во всяком случае тебя умнее и прекрасно понимает…»

«Ничего он не понимает! У него эти его глазищи жёлтые, как у волка, горят, когда он на тебя смотрит! И ничего другого вокруг себя не видит! Он совсем сошёл с ума, а ты… Ты даже ни разу не согласилась в табор сходить! Хотя уж как нас звали! И Ибриш, и тётя Сима! И Мотька туда каждый день бегает, как к себе домой, а мы…»

«А нам с тобой совершенно там нечего делать! Маша, ну пойми же, что ничего хорошего из этого не может выйти… Зачем напрасно морочить человеку голову? Ему нужна своя, таборная цыганка, кишинёвка, а мне…»

«А тебе, сухарь пыльный, ничего не нужно, кроме твоих книжек, тетрадок и детских горшков! Так и проживёшь, в свои тетрадки закопавшись, и умрёшь протухшей селёдкой! Только и можешь романсы петь: «Но не таким, как мы, не нам – бродягам и артистам!» А сама?! Садик, мелюзга сопливая, горшки, панамки, «Курочка Ряба»! И над живым человеком издевается!»

«Маша, прекрати немедленно! Как тебе не стыдно! Я…»

«Мы же уедешь через неделю, Светка! – Машин голос вдруг стал вкрадчивым и почти просящим. – Уедем в Селятино до осени, а когда вернёмся – этих кишинёвцев и след простынет! И вы с этим парнем больше и не встретитесь никогда! Ну так давай хоть разочек в табор сходим! Знаешь, как мне хочется? Я ведь ни разу в жизни не была! Тем более, у кишинёвцев…»

«А чего там особенного? Такие же цыгане, как и наши…»

«Све-е-етка… Но ведь это даже нехорошо, если хочешь знать! Сколько раз тётя Сима нас приглашала! Мотька говорит: она нас зовёт, ждёт, а мы?! Племянницы кровные, называется!»

«Ну, хорошо, если так, то сходи сама вместе с Матвеем, а я…»

«А ты, значит, тётку не любишь и не уважаешь? Возгордилась слишком, учёная стала, умная, родня уже и полгроша для тебя не стоит! Светочка, это же не я, мне-то наплевать, – это цыгане так говорить будут! Зачем тётку обижать? Пойдём вместе, посидим вечерок – и всё…»

«Ну, ладно, ладно… Хорошо. Ты же не отвяжешься, репей несчастный! Только не сейчас. Я, когда из детсада прихожу, не только в табор – до кровати доползти не могу! И Патринку одну тоже не оставить: у неё до сих пор по вечерам жар поднимается! Подожди. Сейчас закончится смена, больная наша встанет на ноги, отправим вещи на дачу – и напоследок сходим, посидим у тёти Симы. Но только так – и никак иначе!»

«Не хочешь давать напрасных надежд парню? Ух, жестокая!»

«Не хочу. Как раз потому, что не жестокая. Это ты ещё маленькая и глупая. И не приставай ко мне больше с этим! Скоро утро, я устала страшно… Идём спать.»

К концу июня Патринка выкарабкалась. То ли помогли уколы, то ли банки, то ли бережный уход и куриный бульончик, который Машка в конце концов научилась прилично варить, – но понемногу хрипы в лёгких пропали, жар больше не поднимался, и больная встала с постели. Она старалась делать уборку, стирала, неумело мыла полы. Смертельно боялась примуса, не понимала, как на нём готовить, и, как ни смеялась и ни упрашивала Машка, так и не согласилась хоть раз зажечь «эту адскую машину». Днём, надолго оставаясь одна в квартире, Патринка брала с полок и открывала книги, рассматривала цветные картинки, вглядывалась в муравьиные дорожки строк, силясь понять – как в этих кривульках прячутся такие интересные истории, которые читает ей по вечерам Машка? Подруга пообещала летом, на даче, «в два счёта» научить Патринку грамоте, а пока вечер за вечером читала ей сказки и стихи, рассказы и повести. Некоторые казались скучными, некоторые, напротив, захватывали так, что Патринка не могла дождаться вечера, чтобы узнать – что же дальше?.. Иногда, тщательно помыв руки, протерев мокрым полотенцем каждый палец, она садилась к роялю, благоговейно поднимала гладкую, блестящую, как зеркало, крышку и осторожно прикасалась к певучим клавишам. Сначала Патринка ужасно боялась испортить дорогую вещь. Но однажды, увидев, как Светланин знакомый, лохматый и всегда сердитый Лёвик Цвирсман «отжаривает» на нём какую-то сердитую, полную грохота музыку, молотя по клавишам что есть мочи, Патринка воочию убедилась, что разнести рояль не так-то просто. Осмелев, она часами сидела возле инструмента, нажимая клавишу за клавишей, извлекая нежные звуки то один за другим, то одновременно, пытаясь понять – как же сделать так, чтобы получилось как у того гаджа из Польши?

Светлана однажды, заметив её попытки, одобрительно сказала:

«Ты очень хорошо чувствуешь гармонию, но рука стоит неправильно. Тебе нужно брать уроки… не сейчас, конечно. Осенью подумаем об этом. А сейчас просто старайся держать пальцы не прямыми, а так, будто у тебя в ладони – яблоко. И следи за этим, иначе потом придётся трудно.»

Двадцать шестого июня Матвей уехал с грузовиком, нагруженным узлами и чемоданами, в Селятино: там семья Бауловых уже много лет снимала дачу. Вернулся вечером, голодный и весёлый:

– Ух ты, здорово там! Я искупаться успел, река – как молоко парное! Земляника уже повсюду! Хозяйка ваша обижается, что так поздно приедете: весь июнь, говорит, хата как дура стояла! Я ей толкую, что у Светки – детсадовцы, а у Машки – больная родня на руках, а она и слушать не хочет! Ну что – завтра едем, наконец?

Вечером неожиданно рано – в девять часов – пришёл Наганов. Дома шли последние приготовления к отъезду: Машка домывала окна, Патринка развешивала во дворе выстиранное бельё, Светлана поливала цветы, сокрушаясь по поводу того, что дворничиха Серафима их «непременно уморит»:

– Фикус же надо поливать каждый день, а кактусы – только раз в неделю! Она обязательно перепутает – и фикус высохнет, а кактусы сгниют! Мама расстроится ужасно! Хоть с собой их забирай, честное слово!

– Я бы взял это на себя, Света… но от меня толку, пожалуй, ещё меньше, чем от Серафимы, – виновато сказал Наганов, кладя фуражку на стол и наблюдая в окно за тем, как Патринка, тщательно расправляя, развешивает на верёвке белые наволочки. – Я, боюсь, вовсе перестану бывать дома. Родня этой вашей… этой девочки так и не нашлась?

– Нет. Там вовсе всё очень странно, – медленно сказала Светлана. – Мы ведь не можем выгнать её из дома?

– Разумеется, нет. – Наганов помолчал. – Осенью приедет мама и что-нибудь придумает, а пока… А пока вы наконец-то на дачу едете! Тебе очень надо отдохнуть, Света. Посмотри, как похудела, и скулы торчат…

– Ничего подобного! Я ещё вернусь в августе на полсмены! И уже надо будет готовиться к школе. Матвей со своим лётным…

– Кстати, где он?

– Сидит в таборе у этого своего Ибриша – где же ещё? – пожала плечами Светлана, с досадой чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Скоро, по-моему, и поселится там! И на лётное училище плюнет, уйдёт с цыганами кочевать! Иди мой руки и садись ужинать. Когда в последний раз ел по-человечески, а?

Наганов послушно съел тарелку щей с хлебом – и до глубокой ночи сидел за столом с книгой, куря в открытое окно и неспешно переворачивая страницу за страницей. Дочери давно легли спать, в квартире наступила тишина. Уже далеко заполночь, услышав чуть слышный щелчок двери, Наганов отложил книгу, потушил папиросу и поднялся.

В комнату, зевая, вошёл Матвей. Его рубаха была вся испачкана зеленью, во встрёпанных волосах запутался тополиный пух. Заметив Наганова, он улыбнулся:

– Доброй ночи, Максим Егорыч… Что-то рано вы сегодня дома!

– Хотел попрощаться. Завтра ты увозишь девочек?

Матвей кивнул:

– Давно пора. Всё ждали, пока Светка своих детсадовцев мучить закончит.

– Светлана говорила – ты бываешь в таборе? – Наганов усмехнулся. – От тебя страшно дымом несёт!

– Да знаю, Светка уж ругалась…

– У тебя там друг?

– Ещё какой! Полгода вместе в колонии! Хороший парень, между прочим… – осторожно сказал Матвей, поглядывая в окно. – Всё собираюсь Светку с Машкой туда сводить: интересно же! Цыганки кровные – а табора никогда в глаза не видели!

– Ты ещё увидишься со своим другом? – помолчав, спросил Наганов.

– Не мешало бы. Утром, может, сбегаю ещё…

– Вот что, Матвей, – Наганов встал, подошёл к нему вплотную. – Будет лучше, если больше ты в табор не пойдёшь. Ни завтра, ни после.

Матвей молча, изумлённо смотрел на него. Открыл было рот, собираясь задать вопрос, – но в это время телефон на стене разразился оглушительным звоном. Наганов подошёл, снял трубку. Послушав с минуту, отрывисто сказал:

– Буду через десять минут.

Повесив трубку, он пожал плечами и взял со стола фуражку.

– Так надеялся, что сегодня больше не вызовут, но… Девочки уже спят, не стоит их будить. Давай попрощаемся – и я поеду. Смотри – дочерей я оставляю на тебя! Присмотришь ведь?

– А как же! – ещё слегка удивлённо ответил Матвей. – Кто ж такую красоту без пригляду оставляет? Вы не беспокойтесь. Я за них любого в капусту порубаю.

– Верю, – без улыбки ответил Наганов. Пожал Матвею руку, крепко обнял его. Уже подходя к двери, повторил:

– Запомни: в табор больше ни ногой!

– Есть в табор ни ногой, – машинально ответил Матвей. Через минуту внизу послышался звук подъехавшей машины. Коротко прошумели шины – и всё стихло.

– Как это – «ни ногой»?! – голосила Машка на следующее утро, бегая по комнате и бросая на сестру и Матвея гневные взгляды. – Как это – «нельзя»? Столько собирались, столько обещали, тётя Сима нынче нас ждёт, – и вдруг нельзя?! Почему?! Что случилось?! Всегда можно было, а теперь – нет?! Матвей! Ты же с отцом разговаривал! Отвечай немедленно – почему мы не можем пойти в гости?! Ты сам туда бегал целый месяц, даже ночевать оставался – а нам…

– Машка! Почём я знаю? Егорыч сказал – «ни ногой», и всё! Я даже спросить ничего не успел! Телефон затрезвонил, и вашего батьку за порог снесло! Как всегда! Позвони ему на службу и сама узнай!

– В самом деле, какая-то глупость, – пожала плечами Светлана. – Что за опасность может быть в таборе? И почему именно сейчас? Не могу понять. Впрочем, какая разница? Всё равно мы сегодня уезжаем и…

– Светка! Как это «уезжаем»? Ты же обещала! Ты сама мне давала слово, что перед отъездом мы пойдём в табор! И возьмём с собой Патринку… да-да, ей уже можно! Она же спит и видит наших цыган послушать!

– Маша, это же кишинёвцы! Кого там слушать?!

– Светлана, там же тётя Сима!

– Я сказала – нет. Отец запретил, нам пора ехать на дачу, и…

– Это нече-е-естно! – завопила Машка так пронзительно, что Матвей поморщился, а Патринка зажмурилась. – Ты обещала! Ты комсомолка! Ты цыганка! Ты моя сестра! Как ты можешь слова не держать?!

– Матвей! Скажи ей! Ведь отец велел…

– Вообще-то он мне это велел… – буркнул Матвей. – Непонятно почему.

– Но ведь без тебя мы никуда не пойдём! – Светлана отвернулась и отошла к распахнутому окну.

Стояло свежее, ясное утро. На рассвете прошёл короткий дождь, и листья старых деревьев во дворе были покрыты дрожащими каплями. Внизу, на траве, скакали, прорвавшись сквозь мокрую листву, солнечные зайчики. От цветущей липы сладко тянуло мёдом. Со стороны пустыря доносились мальчишеские вопли, стук мяча. Маленький самолётик пересёк небо серебристой полосой. Следя за ним взглядом, Светлана подумала: «В самом деле, нехорошо получилось. За целый месяц не выбрали времени! Тётка обидится… А осенью табора здесь уже не будет. И больше в самом деле никогда…»

– Ну, хорошо, – сказала она, отворачиваясь от окна. – Наверное, вы правы. Тогда пойдём сегодня вечером и…

– Почему «вечером»? Прямо сейчас надо!

– «Прямо сейчас», Марья, в таборе одни дети и старики: женщины в городе гадают. А к вечеру тётя уже вернётся. Мы придём, посидим немного, потом – домой. А наутро – в поезд и в Селятино! Так будет честно, я надеюсь?

– Светочка, моя дорогая! – кинулась на шею к сестре Машка. – Надо будет обязательно твою гитару взять!

– Колбасы надо будет взять, – усмехнулась Светлана. – Сахара, чая. И ещё чего-нибудь. Постараться чего-нибудь сладкого купить для детей. В табор, Марья, с пустыми руками не приходят. И не забудь: форма одежды – цыганская, а не эти твои куцые платьишки! Юбка, конечно же, нестираная в шкафу валяется? Вынимай, давай посмотрим… Главное, чтобы к вечеру снова дождь не начался!

Беспокоилась Светлана зря: за весь день по небу не пробежало ни тучки. Солнечное небо целый день сияло над городом и лишь к вечеру слегка поблёкло, затянувшись нежной сиреневой дымкой на востоке. Солнце нехотя спускалось к закату, золотя придорожную повилику, играя длинными полосами в лопуховых зарослях, искристой россыпью мелькая на воде ленивой речонки. Тут и там звенящими столбиками толклись комары. Пахло клевером. В высокой траве мелькала земляника, и Машка набрала её полную пригоршню, то и дело срываясь с дороги на обочину. В конце концов она уколола босую ногу о чертополох и взвыла:

– Ой-й-й! Вот зараза-то!

– Я тебе говорила – нечего фасонить, – строго заметила Светлана. – Не умеешь ходить босиком – не берись. Я вот в туфлях…

– Ну и дура! Какие туфли под цыганский наряд? Глупо выглядит – во-первых! А во-вторых – надо же оказать уважение! Все таборные – босые, подумают ещё, что мы задаёмся! Вон Патринка…

– Какое же это будет уважение, если ты не сможешь даже сплясать с наколотой ногой? Надень тапочки хотя бы до табора!

– Да ведь мы пришли уже, Светка, – сказал Матвей, останавливаясь. – Вон они – палаточки! Вон цыганки бегают, уже вернулись… А вон… вон Ибриш! Эй! Здорово! Вот, сестёр привёл, как обещал!

Взвизгнув, Машка совершила пируэт вокруг своей оси, и её красная юбка вздулась колоколом вокруг покрытых застарелыми и свежими ссадинами коленей. Патринка спряталась за её плечо, осторожно улыбаясь. Светлана медленно-медленно обернулась.

От реки лёгкой рысью бежали кони. Гнедые, рыжие, один вороной… Таборные парни сидели верхом, смеялись, что-то кричали друг другу. Вот один из них махнул рукой, повернул большого жеребца, подлетел к дороге, спрыгнул – и с дочерна загорелого лица блеснули жёлтые глаза и сверкнули в улыбке зубы.

…Ибриш ни минуты не верил в то, что эти городские красавицы придут к ним в табор. Не верил, хотя Симка ждала племянниц и уже начинала сердиться:

«Что это за цыгане, обещали – и нет их! Возгордились, что ли, через край? Или вовсе родню позабывали?»

«Да брось, не жди, не придут они… Что им тут делать?» – усмехался Ибриш. И – сам ждал каждый день, с раннего утра начиная высматривать на дороге Мотькину фигуру. Но друг раз за разом приходил один, смущённо улыбался:

«Ну, что я сделаю? Работает Светка, как трактор! Летняя смена в садике, куда деться…»

Ибриш как можно безразличнее пожимал плечами, чувствуя, что с каждым разом ему всё больнее слышать это. Он отчаянно хотел видеть Светлану – и никому не мог сказать об этом.

Про себя он уже трижды проклял тот день, когда поддался Мотькиным страстным уговорам и решился прийти на Светкины именины. В квартире в тот вечер не было взрослых, одна молодёжь: городская, смешливая, шумная, девушки в красивых, отглаженных платьях, с причёсками, парни в ковбойках и пиджаках с ватными плечами. А Ибриш видел одну только Светку – тонкую, стройную, в белом воздушном платье, с волосами, аккуратно уложенными в тяжёлый узел, со стройными ногами в лакированных туфлях… Она и сестра сновали из кухни в комнату, принося угощение, чайник, посуду, улыбаясь, болтая с гостями… Ибриш сначала пытался следить за общим разговором – но городские ребята говорили, казалось, обо всём разом: о книгах, о пятилетке, о каком-то пленуме, о школьных планах, о сборе в Осоавиахиме, о купаниях на Крутицких прудах, о стихах, о газетах, о ЗИСовском клубе… В конце концов Ибриш оставил попытки разобраться во всей этой чепухе, присел в уголке с вытащенным с полки Перельманом и попытался погрузиться в физический опыт. Но и это не удалось ему, потому что Светка то и дело мелькала перед глазами, и надо было ещё как-то исхитриться как-то смотреть на неё так, чтобы не заметили остальные… А она, как назло, стояла у окна с каким-то длинным и лохматым парнем в круглых очках (Ибриш немедленно обозвал его про себя «Филином») и всё спорила и спорила с ним о чём-то, то хмурясь, то улыбаясь, то жарко убеждая, то внимательно слушая. Через десять минут Ибриш уже убить готов был этого Филина с его очками и снисходительным взглядом. Да как он смеет только так смотреть на неё?!. К счастью, Светка внезапно рассмеялась – звонко, весело, блеснув зубами, – и на всю квартиру сказала:

«Да ну тебя, Цвирсман, вечно чепуху порешь! Иди лучше поешь – глядишь, мозги на место встанут!»

И у Ибриша сразу же отлегло от сердца.

Светлана, в конце концов, сама обратила внимание на то, что таборный гость не сидит за общим столом. Подошла, села рядом, мягко сказала:

«Тебе скучно, Ибриш? Может быть, хочешь почитать спокойно?»

И они вдвоём ушли в её комнату. И проговорили там целый час, и Ибриш, хоть убей, не мог после вспомнить, о чём шёл разговор. Надеялся только, что не нёс чепухи, как этот её очкастый Цвирсман, и не показал себя полным дураком. Светка улыбалась, рассказывала ему о чём-то живо и весело, то и дело взмахивая рукой и с досадой отбрасывая с лица лёгкую, вьющуюся прядку, выбившуюся из узла волос. И вечернее солнце падало сбоку ей на щёку, зажигая кожу матовым румянцем, и блестели в ласковой, сдержанной улыбке зубы… Ибриш полжизни бы отдал за то, чтобы сидеть вот так рядом с ней и слушать, что она говорит, смеясь и отбрасывая назад волосы… Но кто-то заглянул в комнату, потащил их к гостям, розовый луч погас, соскользнув с подоконника, Светка ахнула, вспомнив о забытой на примусе картошке, – и наваждение схлынуло.

С Мотькой он ни о чём не говорил, хотя уверен был, что тот и сам давно уже всё видит. Ибриш был благодарен другу за молчание. Ему вполне хватало Симки, которая то и дело, будто невзначай, напоминала ему, что городской цыганке в таборе не место, что незачем мучить девочку, которая живёт совсем для другого, и что вот Лидка, в конце-то концов!.. Но про Лидку Ибриш уже и думать забыл. И отчётливо понимал, что про Светлану нужно поскорей забывать тоже.

И вот Светка стоит перед ним – в длинной синей юбке, в голубой кофте с широкими котлярскими рукавами, такая незнакомая и нестерпимо красивая в этом наряде таборной девчонки! И солнце, падая за лес, бьёт ей в лицо золотым светом, играет в сощуренных глазах, и Светка улыбается весело и мягко, загораживаясь ладонью от вечерних лучей. И волосы её, заплетённые в косу, переброшены на грудь. И внезапно Ибриш понял, что эта девочка во сто раз лучше, чем Симка. Так похожа на неё, что в груди щемит, – и всё же лучше. И сердце стиснуло такой острой болью, что Ибриш едва сумел вздохнуть. И, заметив мелькнувшее в глазах Светланы удивление (даже против света заметила, глазастая!..), Ибриш торопливо сказал:

– Пришла всё-таки?.. Ты как василёк в этой юбке!

– Здравствуй, Ибриш, – спокойно, чуть смущённо ответила она. – Да, пришли вот… Обещали же! И Матвей мне всю голову простучал. А уж если Машка наша что решила – никому житья не будет! Тётя Сима уже вернулась? Мы вам гостинцев принесли! Завтра уезжаем, так что невесть когда снова увидимся…

«Завтра!» – молотком ударило в сердце. Ибриш собрал все силы, чтобы голос звучал спокойно, безразлично.

– Далеко едете? Надолго?

– Что ты, на лето только! Мы дачу снимаем в Подмосковье. Вернёмся к осени, но ведь вы уже уедете отсюда?

– Это как наши решат. Может, и останемся.

– И чего вам, ей-богу, на месте не сидится? – встряв в разговор, спас его Мотька. – Вон, я давеча по Смоленке пробегал – цыгане на подводах землю возят, брёвна! Метростроевцы-герои! Уже, наверно, и бумаги получили! А вам какой чёрт хвосты прижарил? Оставайся хоть ты, вместе в лётное пойдём! Потому что…

Договорить он не успел: от табора донёсся пронзительный вопль: «Девчата, да наконец-то же!» – и все увидели бегущую через поле Симу.

– Явились! Слава богу! Пришли, наконец, вспомнили о тётке! – бурно радовалась она, обнимая поочерёдно то Машку, то Светлану. – Уж говорю-говорю Мотьке – веди девок, весело будет, поговорим, попляшем, попоём! Ведь цыганки вы, забывать-то нельзя! Когда же мне ещё перед своими такими красавицами-племяшками похвастаться? Ну, умницы, умницы, рассеребряные вы мои, идёмте к шатру! У меня как раз и суп, и яички, и куру сегодня принесла – как чуяла гостей!

– С ума сойти, тётя Сима, как же вы друг на дружку похожи-то! – ошеломлённо сказал Мотька. – Аж жуть берёт! Будто не племяшки, а дочки! Светка особенно!

– А вот ты на кого похож, дорогой мой, я никак вспомнить не могу! – сощурилась на него тётя Сима. – Изо дня в день смотрю-смотрю, и всё как иглой свербит: знаю я тебя! Или родню твою!

– Тётя Сима! – закатил глаза Матвей. – Сколько разов?!. Какая родня?! Я приютский!

– И что?! Ежели приютский, так от Святого духа народился?

– Вы же сами говорили, что цыгане детей на казёнку не сдают!

– Говорила! Не сдают! А морда твоя мне всё равно смерть какая знакомая! Погоди, парень, когда-нибудь да вспомню… а пока – пошли!

Разговаривая и смеясь, они зашагали по примятой, исполосованной закатными лучами траве к палаткам. Там их встретили таборные: любопытные, улыбающиеся, давно наслышанные о Симкиной московской родне. При виде девушек по толпе кишинёвцев пробежал сдержанный одобрительный гул. Светлана ещё на дороге стащила туфли, сунув их в авоську, и они с Машкой стояли перед табором «в полной цыганской выкладке».

– Ах ты, цветочки какие! – покачал головой дядя Гузган. – И с Симкой нашей на одно лицо! Глазищи – в пол-лица!

– Наши, смолякоскирэ, все до одной такие! – гордо отозвалась сияющая, как медный таз, Симка. – Других, слава богу, не родим! Лучше смоляковских девок нигде, ромале, не найти!

– Э? А за сына сосватать можно? – невинным голосом поинтересовался Гузган.

– Ихний батька нипочём не отдаст! – подбоченилась, вздёрнув подбородок, Симка. – Ну, ромале, кто к нам в палатку шутлагу есть? Я сегодня хорошо добыла, всех накормлю! Девки, вы чего это там принесли? Ой! Добытчицы вы мои! Красавицы! Золотенькие! Колбаса какая длинная! И са-а-ахар! А вот это – детям?! Ах вы мои ласковые, брильянтовые… Сейчас мы с вами поедим-поедим… И чаю! Машка, самоварчик поставишь? Мотька, нарежь ей лучины… Светка, а ты мне помоги! Вон, доставай миски, хлеб нарежь, яички почисть! Дэвлалэ, да какое же счастье, что гости такие! Ибриш, а ты под ногами не путайся, сядь и сиди: твоё дело мужское! Мотька, да что там с щепой?.. Да где ж я тебя, парень, видала-то? Тьфу, вот ведь память – решето!

Солнце падало за рощу. Мягко, вкрадчиво спускались июньские сумерки. Небо подёрнулось розовым светом, в котором проглядывали, мигая, робкие звёзды и медленно поднимался над серебристой гладью реки край месяца. В тёплом воздухе пели комары. Время соловьиных свадеб давно прошло, но в зарослях у воды с упоением заливались камышовки. Фыркая, бродили на мелководье кони, и лёгкий туман стелился у их ног. В воде плескала рыба, бесшумные круги расходились по затону. Жарко трещал костёр у Симкиной палатки, возле которой этим вечером собрался весь табор. Давно были съедены и суп, и колбаса, и вобла, и яйца. Опустел даже огромный самовар, и Патринка, собрав два десятка кружек, убежала к реке их мыть. Вернувшись, она тщательно вытерла посуду полотенцем, убрала её в мешок и тихо вернулась к костру. Там уже пели. На Патринку, так же, как и везде, никто не обращал внимания, и она – как и всегда – была рада этому. Светлана и Маша представили её кишинёвцам как «нашу родственницу, котлярку, из машороней», Симка, как и полагается, немедленно вспомнила какую-то общую родню по прабабке Илоне, – и больше Патринку никто не трогал. Чувствуя себя невидимкой, она присела у края шатра, прислонилась головой к жерди, отмахнулась от комара. Счастливо вздохнула – и поплыла, закачалась в волнах долевой песни, как в лунной воде, страстно желая лишь одного – подольше бы, подольше… Чтобы запомнить, чтобы повторить потом… Никогда ещё прежде ей не приходилось сидеть у костра с чужими цыганами и слушать их песни так близко.

Огромный, золотой круг света выхватывал из темноты лица таборных – восхищённые, недоверчивые, печальные и радостные. Молчали все, даже дети. Как заворожённые, смотрели на то, как тонкие пальцы Светланы трогают гитарные струны, как сама Светлана – незнакомая в этом красном свете, с распустившейся косой, с рассыпавшимися по плечу вьющимися, тяжёлыми прядями, со странным, неведомым блеском в расширившихся глазах, заводит первая:

– Ах, на дворе, на дворе мороз большой…

И сразу же, дружно вступали тётя Сима и Машка, и три голоса, словно смертельно стосковавшись друг по дружке, переплетались в тесных объятиях, отталкивались от земли – и дальше уже летели вместе, вверх, к тёмному, забросанному звёздами небу, к восходящему месяцу…

– Ах, я мороза не боюсь

Ночью этой тёмной, тёмной да холодной…

Глядя на цыган, Патринка отчётливо понимала: никогда в жизни маленький табор кишинёвцев не слышал такого пения. «Кишинёвцы же вроде нас: совсем этого не умеют… И никто лучше русских цыган не умеет! Надолго теперь вспоминать им будет…»

В двух шагах от неё, в тени шатра сидел Ибриш, которого Патринка в глубине сердца страшно боялась: столько хищного, опасного было в этих жёлтых глазах, медленной улыбке, негромком, ровном голосе. Ни разу Патринка не заметила, чтобы молодой кишинёвец вышел из себя, слишком громко рассмеялся или рассердился – хотя вредная Машка дразнила его нещадно. Но сейчас, уверенный в том, что в полутьме никто не видит его, Ибриш смотрел на Светлану так, словно хотел выпить своими волчьими глазами её всю, до самого донышка. Лицо парня, по обыкновению, было непроницаемо спокойным, но Патринка чувствовала: весь он сейчас, как натянутая до предела струна.

«Права Светка: не нужно было сюда приходить, – обеспокоенно подумала она. – Это же всё равно, что голодному кусок хлеба показать – и спрятать! Ибриш же Светку не возьмёт, она за него не пойдёт… А какая красивая пара была бы!»

Мельком Патринка взглянула на тётю Симу – и заметила вдруг, что та, выпевая слова протяжной песни, тоже смотрит на Ибриша и в глазах у неё стоит горечь. А потом долевая песня кончилась, и круг цыган взорвался восторженными воплями.

– Ай да девочки! Ай да певуньечки! Вот ведь будет кому-то счастье в шатёр!

– Си-и-имка! Ну давай сватов пришлём! Сколько радости в таборе прибавится!

– Да идите вы все к лешему! «Сватов»! У них батька с мамкой есть, к ним и засылайте, коли смелые через край! А я племяшкам не начальство!

– Вот спасибо, красавицы… Всё сердце растеребили! Светка, это кто же тебя на гитарке играть выучил? Мать? Ах, хорошо, кабы у нас так кто мог… Одна годящая певица на весь табор – Симка!

Светлана улыбалась, вежливо отвечала на благодарности. Машка рядом с ней широко улыбалась, и Патринка в который раз подумала, как сёстры оттеняют одна другую: спокойная, тонкая и строгая красота старшей – и буйная, яркая, смуглая прелесть младшей. Машка в своей красной кофте, с растрёпанными волосами, казалась совершенной таборной девчонкой. Довольно выслушав, как все вокруг хвалят их песню, она схватила за руку Матвея, который, полулёжа на траве у шатра и крутя во рту соломинку, благодушно разглядывал цыган.

– Мотька! А давай ты теперь! Нашу!

– Машка, сдурела?! – Даже в темноте было заметно, как покраснел Матвей. – Заткнись немедля, ты меня в гроб вгонишь! Позориться тут… на людях приличных… Вон, со Светланой пойте, у вас лучше…

Но цыгане уже услышали, заорали, начали упрашивать на разные голоса:

– Давай, парень! Давай! Окажи уважение!

– Не за деньги же! Не для чужих же! Здесь артистов нет, все как могут поют!

– Машка, помоги брату!

– И кто ж тебя за язык потянул, Марья, вредительница ты! – тоскливо спросил Матвей, садясь принимая из рук улыбающейся Светланы гитару. – Люди, я же безголосый, как фабричный гудок! Вас в реку сдует вместе с шатрами!

– Всё врёт! Всё врёт! – завопила Машка. – Светка, скажи им, что он умеет!

– Умеет, умеет, – улыбаясь, подтвердила старшая сестра. – Мотька, надо! Если что – мы поможем.

– Помогут они… на тот свет переехать… – бурчал Матвей, машинально проверяя гитарную настройку. – Ну, слушайте! И потом не говорите, что вас не упреждали! Марья, давай вместе, я один стесняюсь… И, чур, ты начинаешь!

Машка подсела к брату, обняла его за плечо, взмахнула рукой, встряхнула волосами – и запела первая: звонко и весело:

– Глупо я изделал – женился на другой!

Взял жену с Адессы я бедной сиротой!

Я над ней изжалился, стыд хотел покрыть,

Думал – успокоится и будет со мной жить!

Глядя на её глазастое, лукавое лицо, нельзя было не улыбаться. Улыбнулся и Матвей. И подхватил хрипловато, но верно, по-кабацки держа гитару «за шейку»:

– Кольца заложила, браслеты продала,

А меня, мальчонку, до ДОПРа довела!

Ты не плачь, Маруська, будешь ты моя,

Выйду я отседова – женюсь на тебя!

Цыгане вполголоса, одобрительно засмеялись. Машка просияла, забрала выше и звонче, нащупав голосом какую-то немыслимую верхнюю партию в старой воровской песне. Светлана покачала головой, вздохнула. Поднялась – и пошла плясать под ураган восторженных криков. Круг, другой у костра, юбка – парусом, напряжены, словно перед взлётом, босые, быстрые ноги… Лёгкие переступы, «метёлочки», ходочка, юбка – волнами… Вот – взлетели руки, вот – дрогнули и забились плечи, вот улыбка сверкнула так, что кожа с сердца – прочь… И разлетелись по плечам волосы, и запрыгал огонь в смеющихся глазах.

– Давай-давай-давай, девочка! Ах, хорошо, давай! Бей, бей, бей!

– Ещё! Ещё! Ах ты, красавица, ещё!

– Девла-девла… Шатёр бы продал, коней, телегу – а вот эту радость сыну бы взял… Симка! Имей совесть!

– А что я?! Я им не мать, и не уговаривай! Давай, Светочка, давай! Вот какие наши смолякоскирэ!

Песня закончилась, и цыгане затормошили, зацеловали Светлану. Смущённо ухмыляющийся Матвей тоже получил свою долю похвалы («А говорил – не умеет! Всё ты, миленький, умеешь, нечего и врать! Молодец, ей-богу, молодец! Прямо как есть настоящий цыган!»). С облегчением передав гитару сестре, он отодвинулся от костра, пробормотал: «Чтоб ещё хоть раз вот это вот всё…» – и вздрогнул, заметив, что на него в упор, без улыбки смотрит Сима.

– Тётя Сима, ты что? – От пристального, почти враждебного взгляда цыганки Матвею разом стало не по себе. – Я… что-то сделал не так? Песня ж не матерная была, глупая просто! Это Машка всё, банный лист…

– Вот теперь, парень, я тебя и вспомнила! – выговорила Сима, не сводя глаз с удивлённой и уже слегка испуганной физиономии Матвея. – Как есть вспомнила! Вот когда ты пел и скалился – так по глазам и резануло!

– Тёть Сим! Вот ей-богу, отродясь никаких цыган в роду…

– Как есть Мардо… – Цыганка словно не слышала его. – Митька Мардо, молодой только! Всё его – и голос, и глаза, и морда… И улыбка даже! Вот так же зубы скалил, сукин сын… Бог ты мо-о-ой… – Она медленно, не сводя глаз с парня, перекрестилась. – И кто б подумать мог…

Матвей, ничего не понимая, растерянно моргал. Украдкой покосился на бутылку из-под водки, стоящую поодаль. Но Сима, заметив этот взгляд, всплеснула руками, вздохнула и рассмеялась:

– Не бери в голову, парень! Может, и обозналась я. Столько лет ведь прошло…

– А… кто он был-то, Мардо этот? – осторожно спросил Матвей. – Цыган ваш?

– Цыган… – вздохнула Сима. И больше не сказала ничего, уставившись в огонь и время от времени качая головой.

А цыгане пели, смеялись, упрашивали Светлану ещё сплясать, а Машу – ещё спеть. И таборные девчонки тоже одна за другой прыгали в круг, и поднимались вслед за ними взрослые цыганки. А Патринка, про которую все забыли, тихо сидела в глубине шатра, смотрела на неподвижное, окаменелое лицо Ибриша и с болью думала: зря пришли, зря… Нельзя так мучить человека. Хорошо ещё, что в последний раз…

Табор уснул, когда месяц уже садился, а на востоке, чуть заметная, проявилась тонкая полоска зари. Утихли песни и разговоры, погасли, затянувшись пеплом, костры. Медленно плыли, качались в чёрном небе звёзды, стрекотали кузнечики. Чуть слышно, невидимые, фыркали кони. Машка и Патринка давно спали в обнимку в глубине шатра, поделив пёстрые подушки, а рядом сопели дети тёти Симы. Матвей уснул у костра, на раскатанном половике, закинув руки за голову и недоверчиво улыбаясь чему-то во сне. От реки медленно, осторожно полз туман. Две фигуры сидели у гаснущих углей. В волосах Светланы запутались пушинки одуванчиков, и Ибриш никак не мог решиться протянуть руку и смахнуть их.

– Спасибо, что пришли. Думал – не дождусь.

– Это вам спасибо. Давно так хорошо не было… Мы ведь никогда в таборе не жили!

– Пожить не хочешь?

Молчание. Тонкий звон комаров. Треск головешки в умирающем костре. Падучая звезда, алмазной искрой чиркнувшая по небу.

– Прости. Глупость спросил.

– Не глупость, нет! Но пойми же…

– Я всё понимаю. Забудь.

Снова тишина. Короткий всплеск в реке. Рассыпавшаяся серебряная зыбь. Крылатая тень, бесшумно пронёсшаяся над камышами.

– Вот книги твои все. Я прочитал. Возьми. Больше ведь не увидимся.

– Оставь себе. Пусть будет подарок от меня.

– Они дорогие, толстые…

– Оставь себе, прошу. Не обижай меня.

– Спасибо.

– Я… Ибриш, я… Я на самом деле очень рада, что мы с тобой… что мы познакомились. Ты замечательный парень!

– Угу…

– И я совсем не потому, что…

– Я знаю почему. Всё верно. Ещё не хватало тебе с вором связываться.

– Не поэтому, неправда!..

– Поэтому. Правда. Если бы я твоим батькой был, то на версту бы к тебе такого не подпустил. Ты здесь ни на миг счастливой не будешь. Симка вон насквозь таборная – и та мучается! Наши цыганки годами мужиков из тюрем ждут, плачут… Отец мой всегда говорил, что за себя брать ровню надо.

– Ну да. А сам он нашу Симу украл!

– И что – хорошо ей?..

Тишина. Месяц нырнул в облако и растаял в нём. Ибриш палкой поворошил угли. Вспыхнув, треснула головня, вихрем взметнулись искры. Золотой свет мелькнул в глазах Светланы. Обхватив руками колени, она молча, в упор глядела на парня. Ибриш, чувствуя её взгляд, пристально смотрел в огонь.

– Скажи, но разве ты сам… Ты никогда не думал, чтобы… Ты же умный, Ибриш! Тебе нравится читать, учиться! Пройти две группы за полгода, самому в теории измерений разобраться – я никогда не видела такого! Будь ты другой – я бы и рта не открыла, клянусь! Я знаю, какие вы – таборные цыгане… да и городские не лучше, между прочим! Но не ты. Нет, не ты! Как жаль, боже мой, как жаль, что всё – вот так… Что ты так и останешься… – Светлана не договорила, запнувшись. Ибриш усмехнулся, не поднимая взгляда.

– Останусь какой есть. Каким бог сделал. Ты ведь тоже другой не будешь, а? – Он вдруг повернулся, прямо посмотрел в лицо девушки. Покачал головой. Протянув руку, бережно коснулся пряди волос Светланы, смахнул с неё летучие пушинки. Она не отстранилась, продолжая молча, внимательно смотреть на парня.

– Иди спать, – отвернувшись, ровным голосом сказал Ибриш. – Скоро светать будет. Я пойду коней гляну – и тоже лягу. Спокойной ночи.

Он встал и, не поворачиваясь, ушёл в темноту.

– Эй, вставайте! Цыгане! Вставайте! Выходите! Все выходите из палаток!

Патринка вскочила. Сон ещё стоял в её расширившихся глазах. Испуганно осмотревшись, она увидела над собой косое, тяжёлое от росы полотнище шатра, чуть заметную, размытую полосу света у входа. Рядом, подсунув кулак под щёку, крепко спала Машка. Крохотный паучок деловито спешил куда-то по её спутанным кудрям. Тёти Симы и Светланы не было. Патринка с облегчением подумала: «Приснилось… Слава богу!». Смахнула паучка с Машкиных волос, прилегла было обратно… и в это время снаружи послышался шум, испуганные женские крики. И резкие голоса:

– Вам говорят, выходите все, живо! Забирайте детей! Быстрее, быстрее!

Путаясь в юбке, Патринка вскочила, вылетела из шатра… и попятилась.

Вокруг табора стояли милиционеры в белых гимнастёрках, с винтовками в руках. Растерянно застыв, Патринка глядела на то, как из шатров выбираются заспанные мужчины, как цыганки трясут руками перед милиционерами, крича, что они не воры и ничего не взяли, что они просто стоят тут табором, что если это нельзя, то они уйдут сейчас же, что у них дети, старики, что они ни в чём не виноваты… Лаяли собаки, ревели дети. Дядя Гузган заговорил было с одним из милиционеров, но тот резко взмахнул винтовкой, приказывая цыгану отойти.

– Патринка, что стряслось? – Из шатра выбежала, протирая глаза, Машка. Та только беспомощно пожала плечами.

– Товарищи, это, должно быть, какая-то ошибка! – послышался знакомый строгий голос. Обернувшись, Патринка увидела Светлану, которая стояла перед молодым милиционером. Её лицо казалось совершенно спокойным и лишь слегка взволнованным. Рядом с ней стоял Ибриш и жестами приказывал перепуганной тёте Симе молчать.

– Должно быть, вы что-то спутали, товарищи! Это просто цыганский табор! Люди не делали ничего плохого! Куда вы их собираетесь вести? Как вы себя ведёте, здесь же маленькие дети! Если есть распоряжение уехать, табор уедет! Что происходит, объясните?

– Вам всё на месте объяснят, гражданка, – отворачиваясь, сказал милиционер.

– Что значит «на месте»? По какому праву арестованы невинные люди с детьми?

– Отойди. Собирайся. Пора.

– Товарищ, золотой, отпустил бы ты их, – услышала Патринка невозмутимый голос Ибриша. – Вот этих девчонок отпусти: они не наши. В гости пришли из Москвы. Отец у них большой начальник, выпусти их, не ищи себе беды…

– Отставить угрозы! – вышел из себя милиционер. – У кого тут «отец начальник»? У этих?! – взгляд его скользнул по босым ногам сестёр Бауловых, по синей юбке Светланы, по широким рукавам её кофты, по встрёпанным Машкиным волосам, в которых запутался подушечный пух и солома. – Врать мне ещё тут будут… Марш к остальным!

– Да что же это такое! – вышла из себя Светлана. – Наш отец – Максим Егорович Наганов, руководитель оперативного отдела ГПУ! Если он узнает о том, что здесь творится над невинными людьми…

– Кто-кто твой отец?!. – Милиционер усмехнулся и, опустив винтовку, слегка оттолкнул Светлану в сторону. – Вот ведь нация брехливая, чего только не придумают… Иди уже, красавица, объяснят вам там всё!

– Светка, что же это такое? – глядя на старшую сестру круглыми от страха глазами, спросила Маша. – Матвей! Мотька! Чего ты орёшь?!

Матвей, злой и взъерошенный спросонья, наседал в это время на другого милиционера: постарше, с недовольным морщинистым лицом.

– Гражданин начальник! Тебе правду говорят, выпусти девок! В самом деле городские они, а сюда в гости пришли! Отпусти, не ищи неприятностей! Да позвоните вы хоть ихнему батьке, он враз подтвердит! Погляди на них – какие они таборные?..

– Гляжу, парень. Таборные и есть, – зевнул, косясь в сторону, милиционер.

– Может, и я тебе тоже таборный, казённая морда?! – заорал, потеряв самообладание, Матвей. И умолк, услышав, как за его спиной невесело усмехнулся Ибриш.

– Мотька, заткнись. Давно себя в зеркало не видал? Ничего не выйдет. Идём.

– Куда идём?! Ещё чего! С какой радости?! Да с меня Егорыч за девок голову снимет! И прав будет!

– Идём, – с нажимом повторил Ибриш, крепко беря друга за плечо и кивая на милиционеров, уже с угрозой поднявших винтовки. – Идём, не зли их! Что сможешь один на такое войско? Помолчи… Там посмотрим.

Цыган согнали в кучу. В опустевших палатках остались брошенными подушки, посуда, лошадиная сбруя. У реки ржали беспокоящиеся кони.

– Начальники… миленькие… У нас ведь тут всё осталось! Всё добро по шатрам… Кони без пригляда остаются, покрадут же! Отпустите, мы сами уедем! – умоляли цыганки, заглядывая в глаза милиционерам и подталкивая к ним ревущих детей. – Ну вот клянёмся, в два счёта соберёмся – и не видать нас! Да скажите же хоть, что мы сделали?!

– Идите. Вам всё объяснят!

Вскоре пёстрая, взволнованно гомонящая толпа цыган валила через пустое, ещё сумеречное поле в сторону железнодорожных путей. Милиционеры шагали следом, дулами винтовок направляя тех, кто невзначай пытался уклониться с пути. Ибриш шёл рядом со Светланой. Покосившись на милиционера, сквозь зубы сказал ей по-цыгански:

– Бери Машку, Патринку – и бегите! Я сейчас на него прыгну. Пока возиться буду – далеко убежите! Не будут по девкам стрелять!

– Я тебе помогу, – отозвался Матвей. Ибриш изумлённо посмотрел на него, зная, что тот не понимает кишинёвской речи. Но по жёсткому взгляду друга было ясно, что Матвей догадался обо всём без слов. – Давай прямо сейчас, вместе…

– И думать забудьте! – сквозь зубы отозвалась Светлана, одной рукой сжимая липкую от страха ладошку Патринки, а другой обнимая маленькую Руданку. – Слышите – нет! Ни в коем случае! Вас тогда точно посадят за… за оказание сопротивления! Я уверена, это ошибка! Будут, наверное, проверять документы, а потом… Маша! Не отставай! Надо дойти и поговорить с руководителем этого безобразия, и тогда…

Рядом громко заплакала Сима. Ибриш отошёл к ней, вполголоса, успокаивающе заговорил что-то. Матвей тихо, страшно выругался сквозь стиснутые зубы:

– Да мать же вашу так, сзаду да посуху… Убьёт меня Егорыч теперь!

Рядом с ним, испуганная, непривычно молчаливая, бежала Машка. За плечом её висела Светланина гитара, а в руках девушка держала туфли.

– Мотька… Ну что ты так ругаешься? Нам же всё сейчас объяснят… Ну не может же быть, чтобы… Светка же сказала: документы проверят – и всё!

Матвей сумрачно посмотрел на неё. Открыл было рот, – но, так ничего и не сказав, махнул рукой и отвернулся. Поравнявшись с плачущей Симой, наклонился, молча подхватил на руки одного из её маленьких сыновей, посадил его себе на плечи и зашагал дальше. Поле светлело, искрилось в рассветных лучах бликами росы. Туман уползал к реке. В безоблачном, умытом небе высоко-высоко чертили ласточки и беспечно заливались жаворонки.

Эпилог

– Да ты будешь идти или нет?! Сукин сын! Сейчас в морду закачу! До ночи с тобой возиться?! Навязался мне на шею, паразит…

– Да пожди ты… Сенька… Башка болит… Ой-й, дэвла-а-а, божечка мой, да за что ж такая каторга…

– За то, что мозгов нет! Полдня из-за тебя псу под хвост… Давно бы работали уже! Наши, небось, с самого ранья пашут, я я тут с тобой!..

Стоял полдень, и от густой жары нечем было дышать. В воздухе пахло мёдом. Вовсю цвёл клевер, и золотистая пыльца облаком висела над лугом. Но Семён не замечал всей этой красоты. Все моральные силы уходили на то, чтобы не совершить преступления и не задушить тащившегося следом за ним Лёшку.

С того дня, как они увидели в вагоне отбывающую на гастроли Калинку, Лёшка совсем упал духом. Днём он ещё держался, молча работал вместе с другими цыганами на стройке, грузил на подводы кирпичи и доски, не поднимая глаз, орудовал лопатой. Но по вечерам уходил куда-то один, возвращался в табор пьяным, наутро мучился похмельем, кое-как вставал, тащился вместе с другими на работу. Дважды пропадал на несколько дней, возвращался без денег, чёрный и злой. Разговаривать ни с кем не хотел, орал на Аську, отбирал у неё «напрошенные» копейки. Несколько раз, пьяным, пытался побить дочь, и остановить его смог только Семён. Аська, впрочем, не обижалась, тихонько плакала, объясняла: «Это тоска всё у него… Не обижайтесь, ромалэ!»

– Сопьётся этак Лёшка у нас ещё до осени, – мрачно обещал Семён жене. – Что я с ним могу поделать? Не дитё ведь, взрослый мужик! Может, ты с ним ещё раз потолкуешь? Тебя он слушает вроде…

Мери только беспомощно пожимала плечами. Она уже не один раз обещала Лёшке:

«Да вернётся осенью твоя Калинка, золотой! Покочует по своим гастролям – и вернётся с другими вместе! У них же тут и театр, и дома, и семьи…»

«Не, Меришка! – горестно возражал Лёшка. – За ней мне надо ехать, вот что!»

«Глупости, морэ! – сердилась Мери. – Ну, допустим, поедешь ты! Хорошо, если доберёшься один, без табора, не заарестуют тебя по дороге! Ну, придёшь в Оренбурге в театр! А тебе скажут – уехали, дорогой, твои цыгане, уж месяц как уехали, и невесть куда! Они же не всё лето в том Оренбурге сидеть будут! Они потом в Пензу поедут, в Тифлис, ещё куда-то! Я же узнавала! У них же всё, как в таборе: заработал – и дальше! А вернутся-то зимовать – всё равно сюда, в Москву!»

«Калинка себе мужа нового возьмёт! – с мучительной тоской предрекал Лёшка. – А может статься, и уже…»

«Не возьмёт, ни за что не возьмёт! – в сотый раз возражала Мери. – Потерпи, брильянтовый! Ну что тут до осени осталось? Вовсе чуточка! Воротится твоя Калинка, встретишь её здесь. Поговорите. Всё ей скажешь, что сказать хотел. И не будет там никакого мужа, клянусь тебе! Коли уж за три года она замуж не вышла, так и сейчас не выйдет! На что ей муж, дэвлалэ?! Много в вас радости-то, сам знаешь…»

Уговоры не имели никакого результата. Возможно, потому, что в глубине души Мери сама не верила в свои слова.

– Что толку, Сенька? – тихо говорила она мужу, глядя на то, как пьяный Лёшка, шатаясь и бормоча себе под нос что-то угрожающее, бредёт к своему шатру. – Ну, вернётся театр… Ну, приедет с ними эта Калинка… Не пойдёт ведь она к нему назад!

– Почём ты знаешь? Вдруг пойдёт?

– Да с чего бы? – грустно вздыхала Мери. – Как бы она там и впрямь замуж не вышла…

– Тогда с Лёшкой вовсе сладу не будет, – уверенно и зло обещал Семён. – Тьфу, бабы… Все беды от вас! Живёте с нами – плохо, сбегаете – ещё хуже!

Мери только тихонько вздыхала.

Неделю назад Лёшка снова пропал из табора. На стройке он не появлялся тоже. Взволнованная Аська сначала терпеливо ждала отца. Потом начала плакать. Глядя на неё, забеспокоилась и Мери. Вечером она уже трясла мужа:

– Ты знаешь, где Лёшка наш? Вон сколько дней уже нет! Не дай бог, случилось что!

– Да что ему сделается, дураку… Пьёт где-нибудь!

– Хорошо, если так! А вдруг арестовали? А вдруг зарезали?!

– И что я тебе тогда поделаю?

– Как что? Искать надо! Ты же знаешь, где он пьёт! Сколько раз ты его приводил! Сходи за ним!

– Тьфу! Искать его ещё! Другого дела мне нет! – рассвирепел Семён. – Посмотри, как наши мужики уламываются! Приходят – с ног валятся! Когда же мне ещё по городу тут бегать… без документов! Вперёд Лёшки твоего арестуют!

Тем не менее, вечером следующего дня, закончив работу, Семён отправился на поиски.

Найти Лёшку большого труда не стоило: друг обнаружился в своём любимом месте, в грязных переулках Болвановки, у знакомых цыган-лошадников, пьяным насмерть. Не желая ссориться с болвановскими, Семён принял предложение посидеть со всеми и выпить водки, но напиваться не стал и сразу после полуночи принялся уговаривать друга вернуться в табор.

Не тут-то было! Лёшка и слышать ничего не хотел. Его тянуло то в слёзы, то в матерную ругань, он проклинал и свою, и Калинкину родню, страшными словами ругал вторую жену и себя самого, пьяно хлюпал носом, сожалея об Аське, которую недавно «побил ни за что», уверял друга, что утопится, и тут же звал его идти по рельсам в этот растреклятый Оренбург, «потому что жена Калинка мне, или нет?!» Семён, понимая, что Лёшке попала под хвост шлея и сейчас с ним лучше не спорить, благоразумно помалкивал и считал минуты до рассвета.

Под утро ему удалось почти насильно вытащить Лёшку из дома болвановской родни и заставить повернуть к табору. Друг упирался, ругался, шатался, дважды засыпал прямо на ходу и падал на землю. К огромному облегчению Семёна, им навстречу не попалось ни одного милиционера.

– Ну, подожди, морэ… Ну, дай только до табора дойти, я тебе так морду набью – живого места не оставлю! Хоть потом до смерти обижайся! – сквозь зубы обещал он Лёшке. Тот в ответ оттолкнул друга, решительно повалился под какие-то замшелые ворота – и намертво уснул. Семён с минуту тщетно пытался его растолкать. Затем выматерился от души, сплюнул, сел рядом, прислонился спиной к холодной, сырой от росы стене – и через минуту храпел тоже.

Он проснулся лишь через три часа, когда солнце стояло уже высоко над городом, а Москва шумела деловито и весело. Мимо бежал народ. Семён вскочил.

– Лёшка! Вставай, чтоб ты подох! День уже! Давно на стройке надо быть! Только милиции нам не хватало! Бумаг-то как не было, так и нет!

Было очевидно, что на стройке сегодня Лёшке не бывать и нужно как-то дотащить его до табора и бросить там отсыпаться. Ругаясь страшными словами, Семён поволок друга прочь от шумных улиц.

Впереди уже мелькали таборные палатки. Дорога была пустынной, белой от зноя. И, чем ближе Семён подходил к знакомым шатрам, тем сильнее поднималось в нём беспокойство. Что-то, хоть убей, было не так в этом полуденном, душном безмолвии. Табор словно вымер. Между шатрами не возились старики, не играли у реки дети, не лаяли собаки. Тишина стояла мёртвая. Острый холодок зацарапал спину. Семён прибавил шагу.

– Дэвла, да что ж это… – оторопело пробормотал он, останавливаясь на обочине. Табор был совершенно пуст. Ни один человек не вышел им навстречу. Семён заглянул в свою палатку. Все подушки, все перины были на своих местах. Но зеркало Мери лежало разбитым, и потёртый половик был усеян серебристыми осколками. Машинально Семён сунул руку в мешок, где обычно жена прятала свои украшения. Знакомого тяжёлого узелка не было.

Он вылетел из палатки.

– Лёшка! Ты где?

Друг выглянул из своего шатра. Его перепуганная физиономия была почти трезвой.

– Никого… – шёпотом сказал он. – Всё лежит – а людей нет! Дэвлалэ, Сенька… Это что же?.. Где наши-то все?! Мулэ[82] их, что ли, увели?! Там, в овражке, кладбище брошенное… Говорил – нельзя тут вставать!

– Тьфу, дурак… – бессильно выругался Семён, оглядываясь по сторонам. – «Мулэ»… Живых бояться надо!

Они стояли вдвоём посреди вымершего табора, растерянно глядя то друг на друга, то на опустевшие палатки. Сверху палило белое июньское солнце. Стрекотали кузнечики. Самозабвенно, ликующе заливался в небе жаворонок. А потом Лёшка, схватившись за голову, рухнул на землю и тихо завыл сквозь стиснутые зубы. Семён, кинув на него яростный взгляд, быстрыми шагами пошёл за палатки.

Через минуту оттуда послышался крик:

– Морэ! Иди сюда! Вот тут они уходили! Сюда! Смотри!

Вдвоём цыгане побежали про притоптанной, измятой траве к дороге, ведущей к железнодорожным путям.

Полустанок был пуст. На косогоре, похожие на лохматые комки грязной шерсти, сидели таборные псы. Семён свистнул – и собаки, вскочив, с радостным лаем кинулись к нему, завертелись у ног. Он машинально погладил одну, другую, поднял глаза – и вздрогнул. В двух шагах, на рябине с едва завязавшимися, зелёными гроздьями ягод пламенел красный шёлковый платок Мери. Семён протянул руку, чтобы снять его – и не смог. К горлу подступил ком.

– Вот, значит, как… – испуганно бормотал рядом, переминаясь с ноги на ногу, Лёшка. – Заарестовали их всех… и увезли! Ночью, видать… Дэвлалэ… Дэвлушка, что ж делать-то теперь? Да как же так-то, морэ? Баб-то… детей… Да за что ж это?! Ведь работали мы!

– Замолчи, – хрипло сказал, не поднимая головы, Семён. – Замолчи, ради бога.

– Сенька! – Лёшка зажмурился. – Это ж… У меня же Аська там! И твои все…

– Только сейчас до тебя дошло, дурак?! – сорвавшись, заорал Семён. – Через тебя всё, сукин сын! Если бы не ты! Не морда твоя пьяная!.. Всю ночь на тебя, гада, убил, а тут… моих… без меня!!! Ей-богу, я тебя сейчас просто!..

Лёшка, зажмурившись, молча опустил голову. С огромным трудом взяв себя в руки, Семён отвернулся от него. С минуту думал, сжав кулаки и зло уставившись на рябину. Затем, не глядя на друга, вполголоса велел:

– Пошли к гаджам. Кто-то ведь здесь живёт, кто-то видел… Расспросим, узнаем.

– А… потом? – робко, не поднимая глаз, спросил Лёшка.

– А потом – за ними! По рельсам! Как придётся! Да уйди ж ты с дороги, сволочь! – Семён оттолкнул друга и быстро, почти бегом, зашагал к деревянным станционным домикам. Лёшка судорожно сглотнул – и, споткнувшись, бросился следом.

Примечания

1

ТОЗ – товарищество по совместной обработке земли. Форма коллективного хозяйства, предполагающая добровольное обобществление земли и труда при сохранении личной собственности на средства производства.

2

От «гадже» – нецыгане

3

ребята

4

Кастрюльщики – насмешливое прозвище «котляров» – румынских цыган (самоназв. – кэлдэраря), занимающихся изготовлением медной посуды.

5

друг

6

Пхэнори – сестрица

7

Жердь для шатра

8

Мы едем, мы глядим,

Мы курицу крадём,

Курица жирная, как корова,

Да с большой задницей…

9

Суп из щавеля

10

Пройди

11

Бей

12

Вставайте! Просыпайтесь! Скорее, цыгане, – солдаты! Солдаты пришли! Начальники пришли, вставайте все!

13

Сенька, поговори с солдатами. Что им нужно от нас?

14

Им нужны наши кони и мы все.

15

Лоло, что нам делать? Плакать, кричать? Или руками, зубами солдат рвать?

16

Перестаньте

17

Сенька, что делать? Пропали мы?

18

Заткнись, дурак

19

Ребята, заберите его прочь скорее!

20

Ляля, но он же ночью придёт, он работает, я же тебе говорила…

21

Ничего, я подожду.

22

Вы, цыгане

23

Закрой рот

24

«Нэво Дром» («Новый путь»), «Романы зоря» («Цыганская заря») – ежемесячные общественно-литературные журналы, выходившие в 1927–1932 гг. Журналы содержали новости, посвященные жизни цыган, и художественные произведения цыганских авторов. Публикации вынужденно носили политический характер.

25

евреев

26

«Машкир яга» («Между огней») – пьеса цыганских драматургов А.В.Германо и И.И.Ром-Лебедева, поставленная на сцене театра «Ромэн» в 1931 году. В сильно политизированной пьесе демонстрируется "классовое расслоение" цыган в период гражданской войны.

27

Сынок, из каких ты (цыган)?

28

Щеяле – девчата (котлярский диалект)

29

Рая – господа. Здесь – милиция.

30

Кэлдэрарки – женщины этнографической группы кэлдэраря (котляров), прибывших в Россию из Румынии на рубеже XIX–XX вв.

31

Крымки – женщины этнографической группы крымских (татарских) цыган

32

Дырза – тряпка (котлярск.)

33

Пхеялэ – сестрёнки

34

Галби – золотые монеты, которыми у цыган-кэлдэраря платили выкуп за невесту (котлярск. диалект)

35

Бре – дружеское обращение к мужчине (котлярск. диалект)

36

Цыгане (котлярск. диалект)

37

Ты цыган? Чей ты? (котлярск. диалект)

38

Я не цыган! (диалект русских цыган)

39

Денег нет! (диалект русских цыган)

40

Будьте счастливы, девчата! Вы котлярки? (котлярск. диалект)

41

Дырза, да что тебе нужно, несчастная?!

42

Девочка, эй! Ты из смоляковских?

43

Лыла – здесь: документы

44

Где они, где они – мои документы золотые…

45

Слушай, друг, слушай!

46

У цыган-котляров существует обычай, согласно которому женщины, проходя мимо мужчины, из вежливости просят его отвернуться. Если этого не делается – значит, мужчина не заслуживает никакого уважения.

47

В этногруппе цыган-котляров существует понятие «пэкэлимос» – «осквернение». Прикосновение юбки замужней женщины может осквернить любую вещь, после чего её обязательно следует выбросить.

48

Дочь, выйди отсюда, подожди меня…

49

Соберите деньги!

50

Ребятки, бежим!

51

Закрой рот

52

Не говори ничего

53

Дура, перестань!

54

Откуда будешь петь, сестрица?

55

Как «Малярку»

56

Ах, что за город этот Москва…

Подошёл ко мне начальник,

Документы мои попросил.

57

Раклюшка – от «ракли» – девушка-нецыганка

58

Чей ты, друг?

59

Живы будем – не помрём, друг!

60

Иди с богом!

61

Добрый день, цыгане, заходите!

62

городские

63

Здравствуй (котлярский диалект)

64

Цыганские парни

65

Мароро – хлебец, лепёшка

66

Почёт вам, цыгане!

67

Калинка – от «кали»: «чёрная»

68

Бакро – баран

69

Добисарка – добытчица

70

Хозяин! Садись есть, мой золотой!

71

Хватит! Хватит, люди! Перестаньте! Пусть начальник делает как хочет! Не делайте хуже!

72

Не надо кричать, женщины. Мы вернёмся вечером.

73

Замолчи, дурак

74

Дочь! Поди сюда!

75

Битиндо – букв. «подкупленный», предатель (котлярск. диалект)

76

Полячкиня – русская цыганка (котлярский диалект)

77

Здравствуйте, цыгане… Чьи вы?

78

«патрин» – лист

79

Не бойся, сестрёнка, будешь здоровой, сильной. Я клянусь!

80

Слава богу…

81

Береги их Бог, спасибо… Как хорошо…

82

Мулэ – мертвецы

Content

Анастасия Туманова
Звёзды над обрывом

Глава 1 Голодуха

Глава 2 Городские

Глава 3 «Кастрюльщики»

Глава 4 Дела московские

Глава 5 Калинка

Глава 6 Кишинёвец

Глава 7 Лёшка

Глава 8 Патринка

Эпилог

Примечания