Тана Френч

В лесу

Посвящается моему отцу Дэвиду Френчу и моей матери Елене Хвостофф-Ломбарди

Наверное, это просто чей-то противный черный пудель.

Но мне всегда было интересно…

Что, если это на самом деле был Он

и Он решил, что я не достоин?

Тони Кушнер “Светлая комната, что зовется День”[1]

IN THE WOODS by TANA FRENCH

Copyright © 2007 by Tana French

© Анастасия Наумова, перевод, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2024

Пролог

Представьте себе лето, словно слизанное с фильма о взрослении, который снят в пятидесятых где-нибудь в маленьком городишке. Это лето выбивается из череды ирландских годин, когда тучи и моросящий дождик, точно повинуясь капризам пресыщенного знатока, втискивают все оттенки в скудную акварельную палитру. Это лето – бескомпромиссное и чрезмерное, будто разлитое по шелку горячей синевой. Такое лето взрывается на языке вкусом жеваной травинки, твоего собственного свежего пота, печенья “Мария” с растаявшим на нем маслом, красного бутылочного лимонада – любимого напитка тех, кто прячется по шалашам на деревьях. Оно покалывает кожу ветром летящего велосипеда, лапками божьей коровки, что ползет по руке. Оно наполняет каждый вдох запахом скошенной травы и развешанного на веревках белья, оно звенит и откликается птичьим пением, жужжанием пчел, шелестом листвы, стуком футбольного мяча, посвистом скакалки и криками: “Раз! Два! Три!” Это лето бесконечно. Каждый день его начинается с мелодичных переливов из машины мороженщика и стука в дверь – это пришел твой лучший друг – и заканчивается долгими тягучими сумерками, когда в дверях появляется силуэт матери и та зовет тебя домой, а между черными деревьями с криками мечутся летучие мыши. Это Классическое лето во всем его великолепии.

Представьте небольшой аккуратный лабиринт из домиков на холме всего в нескольких милях от Дублина. Когда-то власти решили устроить из этого места образчик чудесной пригородной жизни, безупречную замену городской скученности, бедности и всяческим городским заразам, но сейчас там лишь пара десятков одинаковых двухквартирных домов – странные и неуклюжие, они выглядят относительно новыми. Пока власти пели про “Макдоналдсы” и многозальные кинотеатры, молодые семьи – те, кого тяготило съемное жилье с уборными на улице, о которых в Ирландии 1970-х упоминать не любили, те, кто мечтал о палисадниках и дорогах, где дети прыгали бы в классики, или те, чья зарплата учителя или водителя автобуса просто позволяла купить жилье не слишком далеко от города, – покидали пожитки в пакеты для мусора и затряслись по ухабистой, местами поросшей травой и маргаритками колее к новой, как блестящая монетка, жизни.

С тех пор минуло десять лет. Зыбкие воображаемые магазины и дома культуры, что именовались инфраструктурой, так и не появились (время от времени мелкие политики распинались в палате представителей о сомнительных земельных сделках). Фермеры по-прежнему пасут по ту сторону дороги коров, а в ночной темноте проглядывают разве что скромные созвездия окон на соседних холмах, за землями, где когда-то обещали построить торговый центр и разбить маленький уютный парк, но где добрую квадратную милю и бог весть сколько сотен ярдов так и тянется лес.

Подойдем ближе, понаблюдаем за тремя детьми, что перелезают через хлипкую оградку из кирпичей и цемента, отделяющую лес от домов. В их фигурах кроется явное нежелание медлить, они стремительны и естественны, подобны легким аэропланам. Бледные “татуировки” на теле: молния, звездочка, огонек – все, как обычно, когда наклеишь на кожу вырезанную из пластыря картинку, а солнце позолотит вокруг нее загаром. Голова с копной светлых волос высовывается над оградой, нога ищет опору, колено упирается в стену – и на другую сторону, с глаз долой.

Лес – это трепет, шелест и мираж. Словно нарисованный пуантилистом, он складывается из миллиона звуков – шорохи, щебетанье, безымянные оборванные крики. Лесная пустота полна тайной жизни, суету которой замечаешь лишь краем глаза. Осторожней: из трещин в коре накренившегося дуба выползают пчелы; остановись, подними камень – и под ним встревоженно зашевелятся чьи-то странные личинки, а усердные муравьи тем временем цепочкой обовьют тебе лодыжку. В разрушенной башне, в былые времена служившей кому-то оплотом, между камнями зеленеют стебли крапивы толщиной с руку, а на закате кролики вытаскивают из устроенных в фундаменте нор крольчат и играют с ними на древних могилах.

Лето принадлежит этим трем детям. Они изучили лес так же хорошо, как и рельеф собственных ободранных коленок. Завяжите им глаза и поместите в лесную лощину или на поляну – и они найдут дорогу домой, ни разу не заплутав. Это их территория, они правят ею с безудержным великодушием, свойственным молодым животным; целыми днями напролет и по ночам, во сне, они пробираются между деревьями и играют в прятки в лесных оврагах.

Они переносятся в легенду, в рассказанные перед сном истории и ночные кошмары, о которых родители никогда не узнают. Они следуют по едва заметным тропинкам – таких тебе в одиночку ни за что не найти, они скатываются по разрушенным каменным стенам, оставляя позади, точно следы от кометы, эхо голосов и шнурки от ботинок. А на берегу реки – кто это ждет там, высунув руки из-за ивовых веток, чей смех раздается с качающегося дерева, чье лицо, нарисованное солнечным светом и тенями листвы, ты вдруг замечаешь боковым зрением в подлеске, а потом оно тут же исчезает?

Эти дети так и не повзрослеют, ни этим летом, ни другим. Август не станет уговаривать их найти скрытые силу и храбрость, чтобы посмотреть в лицо взрослой жизни со всеми ее печалями, мудростью и обязательствами. Это лето предъявит им другие требования.

1

Прошу учитывать, что я сыщик. Мои отношения с правдой основательны, но надтреснуты и, подобно расколотому стеклу, искажают действительность. В этом суть нашей деятельности, конечная цель каждого движения. Мы следуем стратегиям, целиком и полностью взращенным на лжи, утаивании и всякого вида уловках. Правда – самая желанная дама в этом мире, а мы – ревнивейшие любовники, машинально отказывающие кому бы то ни было в счастье хоть одним глазком лицезреть ее. Увязшие во лжи, мы привычно изменяем ей, а затем возвращаемся к ней, размахивая неизменным флагом всех любовников: я поступил так из любви к тебе.

Я легко придумываю образы, особенно несложные, поверхностные. Не позволяйте мне обмануть вас, нарисовав картинку, на которой мы, эдакие “ласковые рыцари”, парами скачем за Госпожой Истиной на белой кобылице. По правде говоря, действуем мы непродуманно, глупо и отвратительно. Допустим, некая девушка обеспечивает своему парню алиби на тот вечер, когда он, согласно нашим подозрениям, ограбил торговый центр в Нортсайде и пырнул ножом сотрудника. Сперва я с ней кокетничаю – мол, оно и понятно, что с такой красоткой он решил дома остаться. У девицы сальные, обесцвеченные волосы, а сама она хилая и убогая – сказались поколения, пренебрегавшие правильным питанием. Будь я ее парнем, то с радостью отселился бы от нее, даже если бы пришлось делить камеру с волосатым громилой с погонялом Бритвак. Я говорю ей, что в его стильных белых кроссовках мы обнаружили меченые банкноты, и добавляю, что, по его словам, это она в тот вечер куда-то ходила, а вернувшись, отдала банкноты ему. Я произношу это очень убедительно, старательно имитируя одновременно неловкость и сочувствие из-за предательства ее возлюбленного, поэтому ее окрепшие за четыре проведенных вместе с этим парнем года чувства рассыпаются песочным замком, и (причем в этот момент парень ее сидит в соседнем кабинете и твердит моему напарнику: “Да пошел ты, мы с Джеки дома тусили”) девица, хлюпая носом, выкладывает все как на духу – начиная с той минуты, как он вышел из дома, и заканчивая тем, какой он лох в постели. Тогда я участливо похлопываю ее по плечу, протягиваю ей салфетку и придвигаю стаканчик с чаем и бланк заявления для признательных показаний. В этом и заключается моя работа, а если вы по натуре своей не готовы принимать ее требования, работать вы здесь не станете, а если и станете, то выдержите недолго. Итак, прежде чем перейду к рассказу, прошу учитывать два момента. Я жажду истины. И я лжец.

* * *

Я ознакомился с документами по своему делу на следующий же день после того, как стал следователем. К этой истории я буду возвращаться снова и снова, рассматривать ее под самыми разными углами. Не повезло мне, зато дело это мое собственное, эта история – единственная в мире, которую не рассказать никому, кроме меня.

Четырнадцатого августа 1984 года, после полудня, трое двенадцатилетних детей – Джермейн (Джейми) Элинор Роуэн, Адам Роберт Райан и Питер Джозеф Сэведж – играли на дороге, проходившей возле их домов в крохотном поселке Нокнари в графстве Дублин. День выдался жаркий и безоблачный, местные сидели в палисадниках, и многие неоднократно видели, как дети залезают на стену в конце улицы, катаются на велосипедах и раскачиваются на подвешенной к дереву автомобильной покрышке.

В те времена Нокнари был местом малонаселенным и граничил с лесом, который от поселка отделяла стена высотой пять футов. Часа в три дети оставили велосипеды перед домом Сэведжей и сказали миссис Анжеле Сэведж – та как раз развешивала белье для просушки, – что пойдут поиграть в лесу. Они туда часто бегали и хорошо знали эту часть леса, поэтому миссис Сэведж не боялась, что они заблудятся. У Питера имелись часы, и мать велела ему вернуться домой к вечернему чаю, то есть к половине пятого. Это подтвердила и живущая по соседству миссис Мэри Терес Корри, а по заявлениям многочисленных очевидцев, дети перелезли через стену и скрылись в лесной чаще.

Когда без четверти пять Питер Сэведж так и не появился, его мать опросила матерей двух других детей, предположив, что ее сын засиделся в гостях у кого-то из друзей. Оказалось, что никто из детей тоже не вернулся. Обычно Питер Сэведж родителей слушался, однако родители пока не тревожились – они решили, что дети увлеклись игрой и забыли о времени. Где-то без пяти семь миссис Сэведж зашла в лес, не слишком далеко, и стала звать детей. Ответа не последовало, а судя по тому, что она видела и слышала, рядом не было ни души.

Она возвратилась домой, чтобы напоить чаем своего супруга, мистера Джозефа Сэведжа, и четверых младших детей. После чая мистер Сэведж и мистер Джон Райан, отец Адама, углубились в лес. Они постоянно звали детей, но ответа так и не дождались. В двадцать пять минут девятого, когда стали сгущаться сумерки, родители всерьез забеспокоились: а что, если дети все-таки заблудились? Тогда мисс Алисия Роуэн, мать Джермейн (она воспитывала девочку в одиночку), имевшая в доме телефон, вызвала полицию.

Начались поиски. Предположили, что детям вздумалось сбежать. Мисс Роуэн собиралась отправить Джермейн в школу-интернат в Дублине, откуда та должна приезжать домой лишь на выходные. Отъезд планировался через две недели, и трое друзей очень переживали скорую разлуку. Тем не менее поверхностный осмотр комнат показал, что и одежда, и деньги, и все прочее на месте. В принадлежащей Джермейн матрешке-копилке лежало пять фунтов и восемьдесят пять пенсов, а сама копилка стояла нетронутая.

В двадцать минут десятого полицейский, который с фонарем прочесывал лес, обнаружил в густой лесной чаще Адама Райана. Мальчик вжался спиной в большой дуб. Ногтями он с такой силой впился в кору, что они обломались. Судя по всему, он простоял так довольно долго, но на зов не откликался. Мальчика отвезли в больницу. Вызванные кинологи пустили собак по следу двух других детей, и след привел к месту неподалеку от того, где нашли Адама Райана, однако дальше собаки сбились со следа.

Когда меня нашли, на мне были синие джинсовые шорты, белая хлопчатобумажная футболка, белые носки и белые зашнурованные кроссовки. Кроссовки были перепачканы кровью, носки тоже, но меньше. Согласно сделанному позже анализу, кровь просочилась сквозь кроссовки наружу, но на носки попала именно с кроссовок. Получалось, что с меня сняли кроссовки и залили в них кровь, а затем, когда она начала подсыхать, кроссовки снова надели мне на ноги – так носки и запачкались кровью. На футболке имелись четыре параллельные прорехи длиной от трех до четырех дюймов. Они располагались по диагонали от середины левой лопатки до правого подреберья сзади.

Повреждений у меня не оказалось, разве что незначительные царапины на икрах, занозы (впоследствии выяснилось, что это дубовая кора) под ногтями и глубокие, уже запекшиеся ссадины на коленках. Получил ли я эти ссадины в лесу, так и не выяснили. Пятилетняя Эйдин Уоткинс, игравшая в тот день на нашей улице, сообщила, что видела, как я ранее свалился с ограды и приземлился прямо на коленки. Однако в показаниях она путалась, и поэтому их сочли ненадежными. Сам я находился в полубессознательном состоянии и почти тридцать шесть последующих часов почти не шевелился, а затем две недели не разговаривал. А заговорив, не мог вспомнить ничего, что происходило после того, как я вышел из дома, и до момента, когда оказался в больнице.

Анализ обнаруженной у меня на кроссовках и носках крови на группу и резус-фактор (в 1984 году в Ирландии еще не проводилась экспертиза ДНК) показал, что кровь относится ко второй группе с положительным резусом. Хотя тип крови совпал с моим собственным, пришли к выводу, что едва ли столько крови вытекло из ссадин на коленках, пускай раны и глубокие. Двумя годами ранее, перед операцией по удалению аппендикса, Джермейн Роуэн тоже проводили анализ крови, и у нее тоже была вторая группа. Группа крови Питера Сэведжа была неизвестна, но он в качестве источника крови на моих кроссовках и носках не рассматривался: у обоих его родителей кровь относилась к первой группе, а значит, никакой другой у него тоже быть не могло. При такой неопределенности следователи не исключали, что кровь принадлежит кому-то еще, но при этом допускали, что это могла быть кровь не одного человека. Поиски продолжались и всю ночь четырнадцатого августа, и потом несколько недель. Команды добровольцев прочесали близлежащие поля и холмы, осмотрели каждую компостную яму и сточную канаву, водолазы облазили лесную реку. Тщетно. Четырнадцать месяцев спустя мистер Эндрю Рафтери, местный житель, гуляя с собакой, заметил в кустах, примерно в двухстах ярдах от того дерева, возле которого нашли меня, наручные часы. Часы были примечательные: на циферблате нарисован футболист, а на конце секундной стрелки – футбольный мячик. Мистер и миссис Сэведж узнали часы своего сына Питера. Миссис Сэведж подтвердила, что в день исчезновения Питер был при часах. Пластмассовый браслет был разорван – вероятнее всего, Питер, убегая, зацепился браслетом за ветку. Криминалисты нашли на браслете и циферблате частично сохранившиеся отпечатки пальцев, все они совпадали с отпечатками на вещах, принадлежащих Питеру Сэведжу. Несмотря на обращения полиции к жителям и громкую кампанию в средствах массовой информации, след Питера Сэведжа и Джермейн Роуэн был утерян.

* * *

Я стал полицейским, потому что хотел расследовать убийства. Время, которое я провел за учебой, и позже, когда уже надел полицейскую форму, – училище Темплмор, бесконечные тренировки, патрулирование захолустных поселков, когда ты расхаживаешь в жилетке мультяшного вида и вырвиглазного цвета, выяснение, кто из трех местных малолеток разбил окно в сарае миссис Мак-Суини, – время это проходило в каком-то странном угаре по сценарию Ионеско и смахивало на испытание монотонностью, которое мне нужно выдержать, если хочу получить награду в виде профессии. Я никогда не вспоминаю те годы, да и помню их плохо. Друзей я тогда так и не завел и воспринимал свое одиночество как нечто неизбежное, словно побочный эффект успокоительного лекарства. Однако в глазах других копов моя отстраненность выглядела высокомерием, плевком в их крестьянскую основательность, в их крепкие деревенские амбиции. Возможно, так оно и было. Недавно я нашел дневник, который вел в колледже. Одна из записей посвящена моим однокашникам – их я описываю как “стадо тупых деревенщин, словно сработанных по одному лекалу, настолько типичных, что от них почти воняет капустой с беконом, коровьим дерьмом и церковными свечками”. Даже если допустить, что у меня просто выдался неудачный день, такое описание явно выдает неуважение к культурным различиям.

К тому моменту, когда я поступил в отдел убийств, моя новая рабочая одежда – безупречно скроенные костюмы из такой чудесной ткани, что она будто оживала в руках, рубашки в тоненькую зеленую или синюю полосочку, мягкие кашемировые шарфы – уже почти год висела у меня в шкафу. Я обожаю этот дресс-код, принятый по умолчанию. Это была одна из причин, по которым я мечтал оказаться в Убийствах, – а еще короткие, стенографически короткие, почти тайнопись, обозначения: отпечатки, вещдоки, судмеды. В городке, словно вышедшем из романа Стивена Кинга, куда я попал после Темплмора, произошло убийство – обычное преступление на бытовой почве, преступник просто-напросто не рассчитал силушку, однако и предыдущая пассия убийцы умерла при подозрительных обстоятельствах, и поэтому из Убийств прибыла парочка следователей. Всю неделю, что они пробыли у нас, краем глаза я вел непрерывное наблюдение за кофеваркой, и когда следователи подходили налить себе кофе, я тоже торопился за кофе, подолгу и обстоятельно наливал молока и грел уши, слушая, как детективы перебрасываются четкими, жесткими фразами. Токсикология? Криминалисты скоро пришлют. Зазубрины? В лаборатории устанавливают их происхождение. Я снова начал курить – чтобы выходить следом за детективами на парковку и торчать с сигаретой поодаль, уставившись в небо и прислушиваясь. Они мимолетно улыбались мне, иногда щелкали видавшей виды зажигалкой, давая прикурить, а после, едва шевельнув плечом, словно отодвигали меня на второй план и возвращались к своим коварным многоплановым стратегиям. “Сперва вызови мамашу, а он пускай посидит дома часик-другой, подергается из-за того, что она наболтает. Позже опять вызывай его. Посадишь его в комнату, но входи к нему сразу, не тяни, чтобы он собраться с мыслями не успел”.

Если вы предположили, что к ремеслу сыщика меня привела сумасбродная идея разгадать загадку моего детства, то вы ошибаетесь. Материалы по собственному делу я прочел один-единственный раз, вечером, когда остался в кабинете один, а источником света мне служила настольная лампа. Почти забытые имена эхом откликались в голове, точно летучие мыши, мелькали перед глазами, оживая в выведенных выцветшими чернилами буквах: вот Джейми пинает собственную мать, потому что не желает отправляться в школу-интернат, вот “грозного вида” подростки топчутся на опушке леса, вот мать Питера разгуливает с синяком под глазом. С тех пор я ни разу не брал свое дело в руки. Нет, я жаждал тайн, почти невидимых знаков, похожих на шрифт Брайля и доступных лишь посвященным. Та парочка детективов напоминала мне породистых, чистокровных животных, каким-то чудом попавших на сельскую ферму, воздушных гимнастов, что красуются в лучах софитов. Они играли в высшей лиге, и в той игре равных им не было.

Я понимал, что они действуют жестоко. Люди грубы и безжалостны, а хладнокровно придумывать уловки, подгонять их, пока человеческий инстинкт самосохранения не даст течь, – это жестокость в чистейшем ее виде, наиболее отточенная и отлаженная.

* * *

Про Кэсси мы слышали еще до того, как она стала частью нашего отдела, наверное, даже до того, как ей предложили к нам присоединиться. Сплетни здесь по-старушечьи эффективны. Отдел убийств вечно загружен работой, и к тому же он небольшой, постоянных сотрудников всего двадцать. Поэтому когда хлопот у нас прибавляется, то отдел поражает что-то навроде истерии, которая приводит к возникновению сложных альянсов и безумных слухов. Обычно мне удается избегать этого, но сплетни о Кэсси Мэддокс оказались достаточно навязчивыми и добрались даже до меня.

Во-первых, она, будучи женщиной, сразу стала объектом для плохо завуалированных оскорблений. Всех нас отлично обучили презирать предрассудки, но где-то глубоко внутри в каждом из нас сидит тоска по пятидесятым (даже мои ровесники не исключение, ведь в Ирландии пятидесятые во многом продолжались до 1995-го, а потом мы сразу перескочили в эпоху, смахивающую на тэтчеровские восьмидесятые). В те времена, чтобы выбить у подозреваемого признание, достаточно было пригрозить ему, что ты нажалуешься его мамаше, единственными иностранцами в стране были студенты-медики, а от женских придирок ты спасался разве что на работе. Кэсси – всего лишь четвертая женщина, которую взяли в Убийства, и по крайней мере одна из ее предшественниц оказалась большой ошибкой (если верить некоторым, вовсе не случайной) – в отделе она запомнилась тем, что едва не угробила и себя, и своего напарника, потому что психанула и швырнула пушку в голову загнанному в угол подозреваемому.

Кроме того, Кэсси было только двадцать восемь и она всего несколько лет как выпустилась из Темплмора. Наш отдел относится к элитным, и если тебе меньше тридцати, а твой папаша не политик, то к нам тебе не попасть. Как правило, сперва нужно попотеть на побегушках, а после потрудиться в одном или двух других отделах. За плечами же у Кэсси имелся всего лишь год в наркоотделе. По слухам, вполне предсказуемым, выходило, что Кэсси спит с какой-то важной шишкой, или что она чья-то внебрачная дочка, или – версия с налетом оригинальности – что она застукала кого-то важного за тем, как он покупал наркоту, и повышение – плата за ее молчание.

Меня появление в отделе Кэсси Мэддокс не раздражало. Сам я проработал в Убийствах всего несколько месяцев, но во мне уже развилась стойкая неприязнь к неандертальской атмосфере, похожей на ту, что царит в раздевалках в спортклубах, меня бесило стремление сравнивать машины и средства после бритья, а придурковатые шутки, которые тут считаются “ироничными”, вызывали желание прочесть долгую нудную лекцию о том, что такое ирония. В целом женщины нравятся мне больше мужчин. Кроме того, я сам мучился от неуверенности, не с силах определить собственное место в отделе. До своих теперешних почти тридцати одного я два года пробыл мальчиком на побегушках и еще два провел в Домашнем насилии, и мое назначение вызывало меньше вопросов, чем в случае Кэсси. Тем не менее порой мне казалось, будто меня считают хорошим детективом без особых на то оснований, примерно так же мужчины находят красоткой высокую тощую блондинку, даже если у нее лицо переевшей курицы. И все лишь потому, что я обладаю всеми необходимыми данными и у меня идеальный выговор диктора Би-би-си, которым я обзавелся в школе-интернате, чтобы прятаться за этим камуфляжем. От колониального наследия так просто не избавишься. Ирландцы вроде как рады поддержать любой протест против Англии, и мне известны пабы, где закажи я выпивку – и в голову мне тут же полетит стакан, и тем не менее считается, что если у тебя истинно английский выговор, то ты умнее, лучше образован и правда на твоей стороне. Вдобавок ко всему я высокий, худой и жилистый, а умело скроенный костюм придает мне элегантной подтянутости, добавляет этакой небанальной привлекательности. Участвуй я в кастинге на роль героя в фильме, наверняка сочли бы, что из меня выйдет прекрасный сыщик – возможно, авантюрист-одиночка, который бесстрашно рискует жизнью и непременно ловит преступника.

С этим персонажем у меня нет ни капли общего, вот только не факт, что другие это понимают. Иногда, залившись в одиночестве водкой, я придумывал буйно-бредовые сценарии, в которых начальник отдела выясняет, что на самом деле я сын чиновника из Нокнари, после чего меня переводят в Защиту интеллектуальной собственности. Я надеялся, что Кэсси Мэддокс отвлечет внимание и уведет подозрения от меня.

Когда она наконец появилась, я испытал своего рода разочарование. Благодаря навязчивым слухам я нарисовал себе телесериальный образ красотки с ногами от ушей, волосами из рекламы шампуня и, возможно, в облегающем комбинезоне. О’Келли, наш начальник, представил ее на утреннем смотре в понедельник, и Кэсси произнесла несколько стандартных фраз о том, как она рада присоединиться к нашему отделу и что надеется соответствовать его высокому уровню. Рост у нее едва дотягивал до среднего, это если еще учитывать шапку черных кудряшек, а сложена новенькая была по-мальчишески угловато. Совсем не в моем вкусе, мне всегда нравились девушки женственные, хрупкие и нежные – такие, чтобы подхватить и закружить, – и все же эта Кэсси чем-то цепляла. Может, из-за ее позы – как она выставила вперед одну ногу, изящно и непринужденно, точно гимнастка, а может, из-за тайны, которая окутывала ее назначение.

– Говорят, у нее родичи масоны и они пригрозили разогнать весь отдел, если мы ее не примем, – прошептал у меня за спиной Сэм О’Нил.

Сэм – коренастый оптимист из Голуэя. Что водоворот слухов затянет и его, я не ожидал.

– О господи, – купился я.

Сэм ухмыльнулся и, покачав головой, направился к своему столу. Я снова посмотрел на Кэсси. Та уселась, уперлась ногой в кресло напротив своего и положила на колени блокнот. И одета не так, как у нас в Убийствах. Когда нацелился устроиться сюда, кожей ощущаешь, что тебя хотят видеть образованным профессионалом и чтобы стиль у тебя был ненавязчиво элегантный, с ноткой оригинальности. Такие клише дают понять налогоплательщикам, что деньги их тратятся не впустую. Чаще всего костюмы наши из “Браун Томаса”, а ходим мы туда исключительно на распродажи, и порой нотки оригинальности у нас получаются одинаковые. До того момента наибольшей звезданутостью среди нас отличался дебил Куигли с голосом Даффи Дака и донегольским акцентом: под пиджаком он носил футболки со всякими надписями (БЕШЕНЫЙ ПСИХ) – типа, вот такой он дерзкий. Когда до него дошло, что он никого из нас не впечатляет, то вызвал на подмогу свою мамашу и вместе с ней обновил свой гардероб в “Браун Томасе”. В первый день я отнес Кэсси к той же категории. Она заявилась в армейских ботинках, бордовом шерстяном свитере с чересчур длинными рукавами и мешковатых трениках, и я растолковал это так: Я выше всяких ваших условностей, сечете? Это подлило масла в огонь неприязни к ней в отделе и добавило привлекательности в моих глазах. Вообще женщины, которые меня подбешивают, кажутся мне особенно притягательными – водится за мной такое.

Следующие две недели я почти не обращал на нее внимания, ну насколько такое возможно, когда в мужской компании появляется справного вида женщина. В курс дела Кэсси ввел Том Костелло, наш седой ветеран. Я тогда был занят убийством забитого в переулке бомжа – унылая неотвратимость его жизни окрасила и смерть бедолаги, и расследование с самого начала относилось к разряду безнадежных: никаких зацепок, никто ничего не слышал, а убийца, вероятно, был пьян или под наркотой, так что ничего не помнил, поэтому моя присущая новичкам напористость дала трещину. В напарники я получил Куигли, и срабатывались мы плохо. В его понимании юмор – это когда ты пересказываешь целые куски мультика про Уоллеса и Громита, а чтобы подчеркнуть, какие они смешные, ты через два слова на третье разражаешься смехом дятла Вуди. До меня постепенно доходило, что нас поставили в пару не затем, чтобы он опекал новичка, а просто работать с ним больше никому не хотелось. У меня не было ни времени, ни сил познакомиться с Кэсси поближе. Иногда я раздумываю, надолго ли это затянулось бы, ведь даже в маленьких отделах всегда есть те, общение с кем ограничивается приветственными кивками и дежурными улыбками, – наверное, оттого, что пути ваши никогда не пересекаются.

Нас подружил ее мотороллер, кремового цвета “веспа” 1981 года выпуска, – несмотря на свой легендарный статус, эта модель напоминает мне дворнягу, у которой в роду затесались бордер-колли. Чтобы позлить Кэсси, я окрестил ее мотороллер Тележкой для гольфа, она же в отместку называет мой белый “лендровер” Компенсатором и лицемерно жалеет моих девушек, а когда на нее находит бунтарский настрой, она обзывает его Экомобилем. Однажды влажным и ветреным сентябрьским днем ее подлая Тележка для гольфа сломалась прямо возле входа в наше здание. Я как раз выехал с парковки и увидел мою крохотную коллегу, в мокром красном дождевике смахивающую на Кенни из “Южного парка”. Она стояла возле облитого водой мотороллера и что-то сердито кричала вслед окатившему ее из лужи автобусу. Я опустил стекло и окликнул ее:

– Может, лучше руками поработаешь?

Кэсси взглянула на меня.

– Это ты в каком смысле? – крикнула она в ответ и, заметив мою растерянность, рассмеялась.

За пять минут, пока я пытался завести “веспу”, я успел влюбиться в Кэсси. Из-за не по размеру большого дождевика она выглядела лет на восемь, да вдобавок на ней были резиновые сапоги с нарисованными божьими коровками. Из глубины капюшона на меня смотрели огромные карие глаза, прямо как у котенка, но со слипшимися от дождя ресницами. Мне захотелось закутать ее в пушистое полотенце и усадить греться перед камином. Но потом Кэсси сказала:

– Слушай, давай-ка лучше я. Тут надо знать, как эту хрень поворачивать.

Я снисходительно взглянул на нее и переспросил:

– Хрень? Ну разумеется, женщины, что с них взять.

Я тотчас же пожалел о сказанном – добродушные шутки вообще не по моей части, и окажись она радикальной занудой-феминисткой, непременно прямо там, под дождем, прочтет мне лекцию про Амелию Эрхарт[2]. Но вместо этого Кэсси взглянула на меня снизу вверх и, захлопав в ладоши, дрожащим, как у Мэрилин, голосом проговорила:

– Ох, я всю жизнь мечтала, как меня, бедняжку, прискачет спасать рыцарь в сверкающих доспехах! Вот только в моих мечтах он был красивый.

Словно с поворотом стеклышка в калейдоскопе, образ передо мной тотчас же изменился. Влюбленность испарилась и уступила место симпатии. Окинув взглядом ее куртку с капюшоном, я воскликнул:

– Господи, они сейчас убьют Кенни![3]

После я загрузил в багажник ее Тележку для гольфа и подбросил Кэсси до дома.

Она жила в квартирке-студии – владельцы квартир обычно называют такие “гостинками”, куда и друзей пригласить можно. Располагалась ее квартирка на самом верху в обветшалом георгианском особняке на тихой улочке Сандимаунта. Из большого створчатого окна открывался вид на крыши окрестных домов и сандимаунтский пляж вдалеке. В квартире имелся деревянный стеллаж, битком набитый старыми книгами в бумажных обложках, викторианский диванчик с ядовито-бирюзовой обивкой, накрытая лоскутным покрывалом кровать, никаких украшений или плакатов, разве что россыпь ракушек и каштанов на подоконнике.

Тот вечер мне ничем особым не запомнился, и, если верить Кэсси, ей тоже. Я помню обрывки наших разговоров, некоторые особенно отчетливые образы, но конкретных слов уже не приведу. Сейчас мне это кажется странным, а когда у меня соответствующее настроение, даже волшебным – мы словно погрузились в фугу[4], состояние, какое обычно насылают феи, ведьмы или инопланетяне и из которого человек выходит совсем другим. Но подобные временны́е провалы – удел одиночек, а мы были как два близнеца в бессловесной невесомости, слепо тянущие друг к другу руки.

Я знаю, что остался тогда на ужин, по-студенчески скромный – макароны с готовым соусом из банки и подогретый виски из китайских чашек. Помню, как Кэсси открыла громоздкий платяной шкаф, занимающий почти всю стену, и вытащила оттуда полотенце, чтобы я вытер голову. Внутри гардероба тоже оказались вставлены полки – похоже, сама Кэсси их и смастерила. На них теснились самые разные предметы. Я особо не вглядывался, но успел заметить облупленные эмалированные кастрюли, тетрадки в разводах, мягкие свитера контрастных расцветок, ворохи исписанных листов. Все это напоминало волшебный домик, какими их изображали на старых картинках.

Еще я помню, как в конце концов спросил:

– Как ты вообще попала в наш отдел?

До этого мы обсуждали ее переезд, и я думал, что мой вопрос прозвучал вполне естественно, однако Кэсси наградила меня подозрительной, едва заметной улыбочкой, словно мы с ней играем в шашки, я сделал неудачный ход и решил отвлечь ее внимание.

– Ты о том, что я женщина?

– Да нет, я в том смысле, что ты совсем молодая, – поспешил исправиться я, хотя, конечно, подразумевал и то и другое.

– Костелло назвал меня вчера “сынок”, – сказала Кэсси, – “в добрый путь, сынок”. А потом занервничал и запнулся. Небось испугался, что я на него в суд подам.

– С его стороны это комплимент, – успокоил я ее.

– Вот я так и подумала. На самом деле он довольно милый. – Кэсси сунула в рот сигарету и протянула руку.

Я кинул ей зажигалку.

– Говорят, будто ты работала под прикрытием, изображая проститутку, и наткнулась на кого-то из начальства, – сказал я, но Кэсси лишь ухмыльнулась и бросила зажигалку обратно.

– Это Куигли говорит, да? Про тебя он сказал, что ты стукач и работаешь на МИ-6.

– Чего-о? – Я возмутился и тем самым угодил в собственную ловушку. – Куигли дебил полный.

– Думаешь? – И она расхохоталась, а через секунду к ней присоединился и я.

Слухи про МИ-6 меня расстроили: если кто-нибудь и впрямь в это поверит, мне вообще перестанут о чем-либо рассказывать, да и вообще бесит, когда меня принимают за англичанина. И все же отчасти приятно, когда ты – кто-то вроде Джеймса Бонда.

– Я из Дублина, – пояснил я, – а выговор у меня такой, потому что я учился в интернате в Англии. И этот деревенский дебил тоже в курсе.

Первые несколько недель после того, как я поступил в отдел, Куигли непрестанно доставал меня вопросом, что англичанин делает в ирландской полиции, прямо как ребенок, который дергает тебя за руку и повторяет: “Почему? Почему? Почему?” Наконец я отступился от моего принципа не болтать лишнего и объяснил, откуда у меня такой выговор. Видимо, мне следовало обойтись меньшим количеством слов.

– Как ты вообще с ним работаешь? – спросила Кэсси.

– Медленно схожу с ума, – ответил я.

Я до сих пор не знаю, почему Кэсси решилась, но что произошло, то произошло. Она взяла чашку в другую руку (Кэсси клянется, что мы тогда пили кофе, и настаивает, мол, про виски я запомнил, только потому что той зимой мы очень часто его пили, но я-то знаю – я помню, как покалывало у меня язык и как хмельной пар бил в нос) и приподняла свитер, почти обнажив грудь. От изумления я не сразу сообразил, что именно она мне показывает. Вдоль ребра тянулся длинный шрам, красный и рельефный, а поперек шрама виднелись отметины шва.

– Ножом пырнули, – сказала Кэсси.

Настолько очевидное объяснение мне и в голову не приходило. Пострадавший при исполнении детектив имеет право выбрать отдел для дальнейшей службы. Наверное, такой возможности я не допускал, потому что про поножовщину уж точно поползли бы слухи.

– О господи, – сказал я, – как это тебя угораздило?

– Я работала под прикрытием в Университетском колледже Дублина, – начала Кэсси.

Да, это объясняло и манеру одеваться, и отсутствие достоверных сведений – данные об агентах под прикрытием не разглашаются.

– Поэтому я так быстро стала детективом. В университетском кампусе целая сеть пушеров, и в Наркотиках хотели выяснить, кто за всем этим стоит, поэтому им нужен был кто-нибудь свой в студенческой среде. Меня внедрили под видом аспирантки психологического факультета. Перед Темплмором я несколько лет проучилась на психфаке в Тринити, поэтому в теме, да и выгляжу молодо.

Это точно. Лицо у нее было такое чистое, ясное, я прежде, наверное, и не видел таких – кожа по-детски сияющая и гладкая, пухлые губы, скулы высокие и округлые, нос вздернутый, другие лица в сравнении казались каким-то тусклыми и расплывчатыми. Насколько я в этом разбираюсь, косметикой Кэсси не пользовалась, разве что красноватым, с запахом корицы бальзамом для губ, благодаря которому казалась еще моложе. Красивой ее мало кто назвал бы, но мне всегда нравилась индивидуальность, а не шаблоны, и Кэсси радовала глаз намного больше, чем грудастые блондинистые клоны, навязываемые журналами.

– И тебя раскусили?

– Нет! – Она возмутилась. – Я вышла на основного пушера – тупого богатенького сынка из Блэкрок. Он, разумеется, на экономическом учился. Несколько месяцев я потратила на то, чтобы втереться к нему в доверие, – смеялась над его идиотскими шутками, вычитывала его курсовые. Потом предложила распространять товар среди девушек – сказала, что девчонки охотнее будут покупать у девушки. Эта мысль ему понравилась, все шло прекрасно, и я стала намекать, типа, мне бы напрямую с поставщиком работать, а не через него товар получать, так всем проще будет. Вот только наш малыш-пушер стал злоупотреблять собственным товаром, а дело было в мае, на носу экзамены. Он слегка сбрендил, решил, будто я хочу у него бизнес отжать, и полез с ножом, – она поднесла чашку к губам, – только Куигли не проговорись. Дело еще не закрыто, поэтому мне тоже особенно болтать нельзя. Пускай этот придурок пребывает в заблуждении.

Если честно, я очень проникся ее рассказом. Меня впечатлило не столько ее ранение (все-таки, напомнил я себе, ничего особенно храброго или умного она не совершила, просто-напросто не успела быстро среагировать), а скорее заряженная адреналином романтика работы под прикрытием и будничность, с которой Кэсси рассказывала историю. Сам я приложил немало усилий, чтобы научиться сохранять невозмутимость, и притворство сразу уловил бы.

– Господи, – повторил я, – надеюсь, когда его взяли, то хорошенько отделали.

Лично я подозреваемых не бил – как выяснилось, в этом и нужды нет, главное, чтобы они в такую возможность верили и боялись. Однако копы не все такие, как я, и если ты пырнул ножом полицейского, рассчитывай, что по дороге в участок заработаешь пару зуботычин.

Кэсси изумленно уставилась на меня:

– Нет, конечно. Тогда бы вся операция коту под хвост. А надо до его поставщика добраться. Сейчас там новый человек под прикрытием работает.

– И ты не хочешь, чтобы его закрыли? – спросил я и тут же устыдился собственной наивности. – Он же тебе чуть кишки не выпустил.

Кэсси пожала плечами:

– Если разобраться, то заслуженно. Я притворялась его другом, а сама кинула его. А он одуревший от наркоты сопляк. От таких другого не жди.

Дальше в памяти у меня снова туман. Я знаю, что твердо решил в ответ тоже удивить ее, но у меня за спиной не имелось ни поножовщины, ни перестрелок. Поэтому я рассказал ей длинную, путаную и почти правдивую историю о том, как отговорил одного дядьку с ребенком на руках прыгать с крыши многоэтажного дома. Случилось это, когда я работал в Домашнем насилии (по-моему, я слегка поднабрался – вот еще одна причина, заставляющая меня думать, что пили мы подогретый виски). Я помню, как мы горячо обсуждали, кажется, Дилана Томаса, как Кэсси, с ногами забравшись на диван, оживленно размахивала руками и как тлела в пепельнице ее забытая сигарета. Мы подначивали друг друга остроумно, но с опаской, будто застенчивые дети, и после каждого ответного выпада старались украдкой удостовериться, что не перегнули палку и не ранили чувств другого. Мы говорили про “Пламя страсти” и “Ковбоев Джанки”[5], а еще Кэсси мило, с хрипотцой, пела.

– Наркота, которую тебе твой университетский пушер давал, – сказал я позже, – ты ее и правда студенткам толкала?

Кэсси поднялась поставить чайник.

– Иногда, – ответила она.

– А это тебя не смущало?

– Когда под прикрытием работаешь, тебя вообще все смущает, – отрезала Кэсси. – Все.

* * *

На следующее утро мы пришли на работу друзьями. Это оказалось и впрямь просто – мы посадили семена дружбы, ничуть не раздумывая, а проснувшись, увидели первые всходы. Во время перерыва мы с Кэсси переглянулись, я изобразил сигарету и мы пошли на улицу, где уселись на скамейку, каждый на своем конце, и закинули нога на ногу – ну точно подставки для книг. После смены Кэсси ждала меня и все возмущалась, как долго я собираю вещи (“Ты прямо как Сара Джессика Паркер! Не забудь подводку для губ, красотка, а то придется водителя лишний раз гонять”), а на лестнице спросила: “По пиву?” Мне не постичь волшебства, которое растянуло один вечер на много лет. Единственное доступное мне объяснение – впрочем, чересчур очевидное, – это что мы слеплены из одного теста.

Как только Костелло ввел Кэсси в курс дела, мы с ней стали напарниками. О’Келли, правда, слегка посопротивлялся, ему не нравилось, что двое молодых, многообещающих салаг будут работать в паре, и к тому же ему пришлось искать напарника для Куигли. Однако как раз в тот момент я – скорее благодаря слепому везению, а не изощренным умозаключениям – нашел парня, который слышал, как кто-то хвастался, будто замочил бомжа, поэтому у О’Келли я был на хорошем счету, чем и воспользовался. О’Келли предупредил, что будет давать нам только простейшие дела и совсем “висяки”, иначе говоря, “такие, где настоящее расследование не требуется”. Мы кротко покивали и в сотый раз поблагодарили его. Убийцы – и мы это знали – не в курсе, что им следует чередовать сложные дела с простыми. Кэсси переложила вещи на стол по соседству с моим, а ветеран Костелло, которому пришлось встать в пару к Куигли, несколько недель подряд бросал на нас взгляды одновременно грустные и укоризненные, словно страдающий лабрадор.

* * *

За следующие пару лет мы, похоже, завоевали неплохую репутацию в отделе. По делу об убийстве бомжа мы взяли подозреваемого и допрашивали его шесть часов – впрочем, если выкинуть из записи постоянно повторяющуюся фразу “Да ты охерел”, то вся запись займет минут сорок, не больше, а потом он все-таки признался. Этого маргинала звали Уэйн (“Уэйн, – сказал я Кэсси, когда мы с ней вышли принести ему «Спрайта» и наблюдали через одностороннее стекло, как наш подозреваемый расковыривает прыщи. – Да лучше бы его родители сразу при рождении сделали ему на лбу татуировку: «Мы даже в школе не доучились»”). Бомжа с погонялом Бородатый Эдди он избил за то, что тот спер у него одеяло. Подписав признательные показания, Уэйн поинтересовался, вернут ли ему одеяло. Мы передали Уэйна дежурным, пообещав, что те разберутся, взяли бутылку шампанского и поехали к Кэсси, где проболтали до шести утра. На работу на следующий день мы явились с опозданием, сонные и по-прежнему в слегка приподнятом настроении.

Нам, вполне предсказуемо, пришлось пройти через вопросы, которыми забрасывали меня Куигли и еще кое-кто. Их интересовало, трахаемся ли мы с Кэсси, и если да, то легко ли ее развести на секс. Поверив все же, что мы не трахаемся, они заподозрили, что Кэсси больше по девочкам. (Лично мне Кэсси всегда казалась очень женственной, однако готов признать, что при определенном раскладе ее прическа, отсутствие косметики и мешковатые брюки вполне способны навести на мысли о лесбийских наклонностях.) В итоге Кэсси надоели слухи, и она положила им конец, явившись на рождественскую вечеринку наряженной в черное обтягивающее платье с открытыми плечами, да еще и в сопровождении умопомрачительного красавчика-регбиста по имени Джерри. На самом деле он был ее троюродным братом, к тому же благополучно женатым, однако Кэсси ревностно опекал, поэтому ради ее карьеры с легкостью согласился целый вечер с обожанием смотреть на нее.

После этого сплетни стихли и все оставили нас заниматься своим делом, что нас обоих вполне устраивало. Несмотря на внешность, Кэсси не особенно общительная, не больше, чем я сам. Она бодрая, жизнерадостная и острая на язык, но когда у нее есть выбор, то предпочитает мое общество большим компаниям. Я часто оставался ночевать у нее дома, на диване. Процент раскрываемости у нас был довольно высокий, и даже когда мы запаздывали с отчетами, О’Келли не грозил, что даст нам других напарников. Мы посетили судебное заседание, на котором Уэйна признали виновным в убийстве (“Да ты охерел!”). Сэм О’Нил нарисовал неплохую карикатуру на нас двоих в образе Малдера и Скалли (этот рисунок до сих пор где-то у меня валяется), и Кэсси прилепила ее сбоку на монитор компьютера, рядом с наклейкой “Плохой коп! Не дам печеньку!”.

Вспоминая то время, я прихожу к выводу, что для меня Кэсси просто появилась в подходящий момент. Будучи непосвященным, я создал для себя сверкающий, непостижимый образ отдела убийств, где нет ни Куигли, ни сплетен, ни шестичасовых допросов бомжей, чей словарный запас ограничивается шестью словами, а от акцента зубы сводит. Я рисовал себе существование, в котором нет ничего незначительного, мелкого, зато есть такое напряжение, что чиркни спичкой – и полыхнет, однако реальность привела меня в замешательство и выбила из колеи, как ребенка, который открыл сверкающий рождественский подарок и обнаружил там шерстяные носки. Не будь рядом Кэсси – и я, скорее всего, превратился бы в полицейского, какими их показывают в “Законе и порядке”, измученного и во всем видящего правительственный заговор.

2

Дело Девлин мы получили в августе, утром в среду. Если верить моим записям, было 11:48, поэтому все остальные пили кофе. Мы с Кэсси играли на моем компьютере в “Червяков”.

– Ха! – И Кэсси отправила своего вооруженного бейсбольной битой червяка на моего.

Мой червяк по имени Подметальщик Уилли завопил: “Ой мамочки!” – и полетел с обрыва в океан.

– Я тебе просто поддался, – заявил я.

– Ну да, конечно, – ответила Кэсси, – настоящих мужиков девчонки не побеждают. Это даже червяку ясно – только слюнтяй с маленькими яйцами способен…

– К счастью, я не сомневаюсь в собственной мужественности, поэтому мне даже отдаленно не грозит…

– Тсс! – И Кэсси развернула мою голову в сторону монитора: – Вот так, молодец. Веди себя хорошо и позаботься о своем червячке. Видит бог, ему недолго осталось.

– Переведусь, пожалуй, в Службу спасения. Там спокойнее, – сказал я.

– В Службе спасения надо быстро реагировать, солнышко ты мое, – съязвила Кэсси, – а ты полчаса думаешь, как поступить с нарисованным червяком, так что вряд ли тебя отправят заложников освобождать.

В этот момент в кабинет ввалился О’Келли.

– Где все? – поинтересовался он.

Кэсси стремительно нажала Alt-Tab. Одного из своих червяков она окрестила О’Дурелли и нарочно отправляла в самые безнадежные передряги, чтобы посмотреть, как его разнесет на куски динамитная овца.

– У нас перерыв, – объяснил я.

– Тут археологи труп раскопали. Кто возьмется?

– Мы, – ответила Кэсси и, оттолкнувшись ногой от моего кресла, отъехала на свое место.

– Почему мы? – спросил я. – А патологоанатомы что, не могут разобраться?

Когда археологи находят человеческие останки на глубине менее девяти футов под землей, то закон обязывает сообщить в полицию. Это на тот случай, если какому-нибудь умнику придет в голову закопать тело, например, на кладбище четырнадцатого века, рассчитывая, что труп сойдет за средневековый. Считается, наверное, что если кто-то умудрился выкопать яму глубже девяти футов и остался при этом незамеченным, он заслуживает некоторого поощрения за такой энтузиазм. Бывает, что при обвалах и эрозии почвы находят скелет, тогда вызывают полицейских и патологоанатомов, но, как правило, это формальность. Отличить современные останки от древних сравнительно несложно. Следователей вызывают лишь в исключительных случаях – допустим, если труп найден в торфянике и его свежесть не оставляет сомнений.

– Не в этот раз, – ответил О’Келли, – труп недавний. Девочка, похоже на убийство. Патрульные нас ждут. Это тут, в Нокнари, так что ночевать не придется.

У меня сбилось дыхание. Кэсси складывала в сумку вещи, но тут замерла, и ее взгляд на долю секунды остановился на мне.

– Простите, сэр, но полноценное расследование убийства мы сейчас не осилим. У нас полно работы по делу Мак-Лофлина и…

– А вы, Мэддокс, думали, что после обеда у вас выходной? – перебил ее О’Келли. Кэсси он недолюбливал по ряду до одури банальных причин – из-за пола, стиля одежды, возраста, полугероического прошлого, – и эта банальность бесила ее намного сильнее, чем собственно неприязнь начальника. – Так что если вы собирались за город прошвырнуться, то в самый раз. Криминалисты уже выехали. – И он вышел из кабинета.

– Вот паскудство, – расстроилась Кэсси. – Райан, прости, пожалуйста, я просто думала…

– Да забей, Кэсс, – успокоил ее я.

Что мне в Кэсси нравится больше всего, так это ее способность помолчать и не лезть когда не надо. Была ее очередь садиться за руль, однако она выбрала мою любимую машину без опознавательных знаков – “сааб” 98 года, прямо мечта, а не машина – и бросила мне ключи. В машине Кэсси достала из рюкзака стопку компакт-дисков и передала их мне: водитель выбирает музыку, а сам я все время забываю захватить диски. Я поставил тот, где, по моим соображениям, будут громкие басы, и прибавил громкости.

В Нокнари я не бывал с того самого лета. Меня отправили в школу-интернат спустя несколько недель после несостоявшегося отъезда Джейми, но не в ту же самую школу, а в Уилтшир – чтобы услать меня еще дальше, у родителей просто не хватило денег. Когда я на Рождество приезжал домой, то жили мы в Лейкслипе, то есть по другую сторону от Дублина. Как только мы съехали на двухполосную дорогу, Кэсси вытащила карту и, ориентируясь по ней, повела нас по разбитым, в колдобинах, проселкам, где разросшиеся кусты царапали стекла.

Мне, что неудивительно, всегда хотелось вспомнить, что произошло тогда в лесу. Те немногие, кто помнит про исчезновение в Нокнари, не раз предлагали мне пройти сеанс гипноза, однако меня от этой идеи почему-то воротит. Я вообще с недоверием отношусь ко всяким примочкам в духе нью-эйдж, само явление, насколько я могу судить с безопасного расстояния, вполне имеет право на существование, а вот связанные с ним люди меня смущают. Такие обычно отлавливают тебя на вечеринках и втолковывают, как пришли к выводу, что они – победители и заслуживают счастья. Я боюсь, что гипноз сделает меня кайфанутым просветленным придурком наподобие семнадцатилетнего сопляка, открывшего для себя Керуака, и я начну проповедовать пьянчужкам в пабах.

* * *

Археологические раскопки в Нокнари проходили на пологом откосе возле холма. На обнаженной, развороченной почве темнели непостижимые археологические письмена – траншеи, ямы, огромные муравейники земли, жилые вагончики, разбросанные обломки каменной стены, все это складывалось в безумный лабиринт, сюрреалистический, постапокалиптический. С одной стороны с лабиринтом соседствовала рощица, а с другой возвышалась стена, которую венчали аккуратные зубцы. Стена тянулась от деревьев до дороги. На самой высокой точке склона, неподалеку от стены, копошились криминалисты, от всех остальных их отделяла сине-белая лента, отчего зрелище походило на сцену из детективного фильма. Скорее всего, я знал каждого из этих криминалистов, но ситуация – их белые комбинезоны, ловкие руки в перчатках, безымянные бережные инструменты – превращала людей в зловещих незнакомцев, агентов вездесущего ЦРУ. Лишь два объекта выглядели открыточно надежно и успокаивали взгляд – низенький беленый фермерский дом возле дороги, перед которым растянулась черно-белая пастушья собака, да каменная башня, увитая плющом с листвой, на ветру походившей на подернутую рябью воду. За дальним концом поля темнела полоса реки, посверкивающая солнечными бликами.

кроссовки упираются в берег, тень от листьев пятнами покрывает красную футболку, удочки из веток, леска дергается, когда ее хватает мелкая рыбешка. “Тише ты! Рыбу спугнешь!”

Как раз на этой территории когда-то, двадцать лет назад, рос лес. Полоска деревьев – все, что от него осталось. Сам я жил прежде в одном из домов за стеной.

Такого я не ожидал. Ирландские новости я не смотрю, для меня они представляют собой однородный, вызывающий головную боль поток неотличимых один от другого политиков с глазами социопатов, которые издают бессмысленную белиберду вроде той, что получается, если в ускоренном темпе прокручивать запись. Я предпочитаю зарубежные новости – расстояние упрощает достаточно, чтобы появилось успокаивающее заблуждение, будто лица на экране совсем разные. До меня доходили слухи, что возле Нокнари ведутся археологические раскопки, которые стали объектом неких разногласий, и все же ни подробностей, ни точного местоположения раскопок я не знал. Такого я не ожидал.

Я заехал на парковку с противоположной от жилых вагончиков стороны дороги и затормозил между фургоном криминалистов и большим черным “мерседесом”, который принадлежал Куперу, патологоанатому. Мы вылезли из машины, и я остановился проверить пистолет: чистый, заряженный, на предохранителе. Пистолет у меня в наплечной кобуре, так ее не видно. Светить пушкой я считаю оскорбительным, все равно что членом на публике трясти. Кэсси говорит, что класть она хотела, что там оскорбительно, а что нет. Когда ты девушка ростом пять футов и пять дюймов, уважение тебе не повредит, поэтому она носит кобуру на поясе. Нередко такое отношение нам на руку: вокруг не понимают, кого следует бояться больше, крохотную девушку с пушкой или здоровенного парня, похоже, безоружного, и необходимость выбирать выводит из равновесия.

Кэсси привалилась к машине и вытащила из рюкзака сигареты.

– Будешь?

– Нет, спасибо, – отказался я.

Я осмотрел ремни и затянул их, удостоверившись, что нет перекрученных. Собственные пальцы казались мне толстыми и неуклюжими, будто не связанными с остальным телом. Мне не хотелось, чтобы Кэсси сказала, что кем бы ни была убитая, вряд ли убийца прячется за вагончиками и ждет, когда его возьмут на пушку. Она откинула голову и выпустила в ветви дым. День выдался по-ирландски летний, вроде как невнятный – скользящие по небу облака и пронзительный ветер, а на смену всему этому того и гляди придут ливень, или палящее солнце, или и то и другое сразу.

– Ладно, – проговорил я, – пора вживаться в образ.

Кэсси затушила сигарету о подошву, сунула окурок в пачку, и мы перешли через дорогу.

Между вагончиками с потерянным видом бродил мужчина средних лет в мешковатом свитере. Увидев нас, он оживился.

– Следователи, – догадался он, – вы же следователи, да? А я доктор Хант… то есть Йэн Хант. Руководитель раскопок. Куда вы хотели бы пойти – в кабинет, или к телу, или?.. Я же не знаю, как правильно. А у вас протокол и прочее.

Таких, как он, невольно представляешь мультяшными героями: крылья, клюв – и вот вам пожалуйста, вылитый Вуди Вудпекер.

– Я детектив Мэддокс, а это детектив Райан, – представила нас Кэсс. – Если можно, доктор Хант, то пусть кто-нибудь из ваших коллег покажет детективу Райану территорию, а вы пока отведете меня к телу.

“Вот стервочка”, – подумал я. Состояние у меня было одновременно возбужденное и заторможенное, как бывает, когда обкуришься, а потом перепьешь кофе. Крошечные кусочки слюды на перерытой земле блестели чересчур ярко и коварно. Не надо меня оберегать. Однако у нас с Кэсси есть неписаное правило, согласно которому мы, по крайней мере в присутствии посторонних, друг с другом не спорим. Иногда кто-то из нас этим пользуется.

– Э-хм, хорошо. – Хант посмотрел на нас и мигнул. Мне показалось, что он постоянно все роняет – желтые линованные страницы, жеваные салфетки, наполовину развернутые леденцы, – хотя в руках у него ничего не было. – Разумеется. Они все… Обычно территорию показывают Марк и Дэмьен, но за Дэмьена вы… Марк! – Он показал на открытую дверь вагончика, и я разглядел внутри несколько столпившихся у стола человек. Армейские куртки, бутерброды, кружки, от которых идет пар. Комья земли на полу. Один из мужчин кинул на стол стопку карт и стал пробираться между пластмассовыми стульями к выходу.

– Я их всех попросил остаться, – сказал Хант, – я же точно не знал… Доказательства. Следы и… волокна.

– Отлично, доктор Хант, – похвалила Кэсси, – мы попытаемся очистить место преступления, чтобы вы побыстрее вернулись к работе.

– Нам всего несколько недель тут осталось, – сказал парень, который остановился в дверях вагончика. Низенький и жилистый, в мешковатом комбинезоне поверх футболки он смахивал на ребенка. На ногах у него, однако, были грязные берцы, а под футболкой выпирали мышцы, накачанные и рельефные, как у боксера в полулегком весе.

– Тогда поторопитесь и покажите нам с напарником территорию, – сказала ему Кэсси.

– Марк, – подал голос Хант, – Марк, детективам надо показать территорию. Как обычно, проведешь и расскажешь.

Марк смерил Кэсси взглядом, а затем кивнул. По всей видимости, некую личную проверку она прошла. После чего он повернулся ко мне. Лет двадцати пяти, волосы собраны в длинный хвост, лицо по-лисьи узкое, с невероятно живыми зелеными глазами. Такие мужчины – те, для кого собственное мнение о других намного важнее того, что другие о них думают, – всегда внушали мне жуткую неуверенность в себе. Они сочатся такой убежденностью в собственном превосходстве, что я остро ощущаю свою бестолковость, неестественность и бесхребетность, на мне будто чужая одежда, и нахожусь я не там, где надо.

– Вам тогда резиновые сапоги нужны, – он ехидно взглянул на мою обувь, что и требовалось доказать, – в сарае есть запасные.

– Спасибо, обойдусь, – ответил я.

Я понимал, что археологи работают в выкопанных в грязи канавах глубиной в несколько футов, но мне страшно не хотелось бродить за этим чуваком, нелепо заправив брюки в чьи-то стоптанные резиновые сапоги. Мне срочно требовался какой-нибудь предлог – чашка чая, перекур, – чтобы минут пять спокойно посидеть и обдумать, как поступить дальше.

Бровь у Марка поползла вверх.

– Как скажете. Нам вон туда.

Он развернулся и зашагал между вагончиками, даже не обернувшись, чтобы удостовериться, что я следую за ним. Кэсси неожиданно ухмыльнулась – мол, вот ты и купился, и от этого мне слегка полегчало. Средним пальцем, так, чтобы Кэсси видела, я потер щеку.

Марк повел меня по территории, по узенькой тропинке между загадочными земляными сооружениями и кучами камней. Ступал он словно мастер единоборств или браконьер – шаги широкие, легкие и пружинистые.

– Средневековая сточная канава, – сказал Марк.

С раздолбанной, полной дерна тачки взлетели две вороны, но, решив, что мы неопасны, вернулись и продолжили клевать дерн.

– А это поселение эпохи неолита. Начиная с каменного века эта территория почти всегда оставалась заселенной. И до сих пор. К примеру, этот дом – он построен в восемнадцатом веке. В свое время в нем разрабатывался план Ирландского восстания 1798 года.

Марк посмотрел на меня через плечо, и я вдруг ощутил нелепое желание объяснить свой английский выговор и сказать, что я не просто ирландец – я еще и родился прямо тут, практически за углом.

– Нынешний владелец дома – потомок тех, кто этот дом построил.

Мы добрались до каменной башни в центре площадки. Посреди плюща темнели бойницы, часть разрушенной стены сползла на землю. Выглядело это до оторопи знакомо, но оттого ли, что я действительно вспомнил башню, или же я полагал, будто должен вспомнить, – этого я точно не знал.

Марк выудил из кармана пачку табака и принялся сооружать самокрутку. Ладони у него были замотаны малярной лентой.

– Центральную часть замка построил в четырнадцатом веке клан Уолшей, а в течение следующей пары столетий замок достроили, – продолжал он, – им принадлежала вся окрестная территория, вон от тех холмов, – он мотнул головой в сторону горизонта, где горбились, заслоняя один другой, поросшие темными деревьями холмы, – до излучины реки внизу, за фермерской усадьбой. Все они были бунтовщиками и налетчиками. В семнадцатом веке они отправлялись в Дублин, до самых английских казарм в Рэтмайнз, хватали там ружья, нападали на солдат, разбивали пару черепушек и смывались. К тому времени, когда англичане организовывали погоню, эти ребята были уже на полпути назад, сюда.

Рассказывал он отлично. Воображение нарисовало мне вздымающиеся копыта, свет факела, грозный смех и нарастающий темп армейских барабанов. За его спиной я увидел возле сигнальной ленты Кэсси – она разговаривала с Купером и что-то записывала.

– Мне ужасно неловко вас перебивать, – сказал я, – но, боюсь, на полноценную экскурсию у меня нет времени. Мне нужны лишь самые поверхностные сведения о территории.

Марк облизнул папиросную бумагу, заклеил самокрутку и вытащил зажигалку.

– Как скажете. – И он принялся показывать в разных направлениях: – Поселение эпохи неолита, ритуальный алтарный камень бронзового века, круглый дом железного века, жилые дома викингов, центральная часть замка четырнадцатого века, замок шестнадцатого века, жилой дом восемнадцатого века.

Кэсси и криминалисты стояли как раз возле “ритуального алтарного камня бронзового века”.

– По ночам территория охраняется? – спросил я.

Он рассмеялся:

– Не-а. Мы запираем сараи, где сложены находки, и офис, но все самое ценное сразу же отправляем в город. И сараи с инструментами мы тоже начали запирать – правда, только месяц-два назад. Кое-какие инструменты пропали, и мы обнаружили, что в сухую погоду фермеры поливают поля из наших шлангов. Но больше ничего. Какой смысл охранять это все? Через месяц тут в любом случае ничего не останется, кроме вот нее. – Он похлопал по камням башни, верхняя часть которой пряталась в плюще.

– Почему? – спросил я.

Он уставился на меня, во взгляде – недоверчивое отвращение.

– Через месяц, – слова он выговаривал с деланой отчетливостью, – наше гребаное правительство собирается закатать всю эту территорию в асфальт и построить тут дебильное шоссе. Для средней части замка они любезно согласились оставить островок – так у них появится возможность лишний раз подрочить на собственное великодушие, ведь они спасают наше культурное наследие.

Тут уже и я вспомнил про шоссе. О нем говорили в каком-то новостном выпуске, кроткий и вежливый политик ужасался действиями архитекторов, потому что те готовы были выгрести миллионы из карманов налогоплательщиков, чтобы переделать план застройки. Вероятнее всего, в этот момент я переключил канал.

– Мы постараемся вас надолго не задерживать, – сказал я. – Вон у того дома я видел собаку, она лает, когда на территории появляются чужаки?

Марк пожал плечами и вновь занялся самокруткой.

– На нас не лает, но пес нас знает. Мы его объедками подкармливаем, да и вообще. Если кто-то слишком близко к дому подходит, он может и потявкать, особенно ночью, но не на тех, кто около стены. Это уже не его территория.

– А машины – на них он лает?

– На вашу лаял? Это пастушья собака, а не сторожевая. – И Марк выпустил между зубами тоненькую струйку дыма.

Значит, убийца мог прийти откуда угодно – по дороге, со стороны дома, даже вдоль реки, если он из тех, кому нравится все усложнять.

– Пока вы мне уже достаточно помогли, – сказал я, – спасибо, что уделили время. Подождите вместе с остальными, а мы через несколько минут сориентируем вас.

– Не наступайте на объекты, которые смахивают на археологические, – попросил Марк и зашагал обратно к вагончикам. Я же направился к телу.

Ритуальный алтарный камень бронзового века представлял собой плоский массивный валун, футов семь в длину, три в ширину и три в высоту, вырубленный из скальной породы. Землю вокруг очистили и разровняли бульдозером, а судя по тому, как проминалась почва у меня под ногами, случилось это относительно недавно, но рядом с камнем земля осталась нетронутой, и получился своего рода остров над разрытой землей. На вершине этого сооружения сквозь крапиву и высокую траву проглядывало что-то бело-голубое.

Это не Джейми. Я и раньше об этом почти догадался, ведь существуй хоть малейшие подозрения – и Кэсси сообщила бы мне, однако до сих пор меня никакими удивительными новостями не огорошили. У девочки были длинные темные волосы, одна коса упала на лицо. Сперва я лишь это и заметил – темные волосы. Мне и в голову не пришло, что тело Джейми не могло настолько хорошо сохраниться.

Купер от меня ускользнул и теперь опасливо двигался к дороге, после каждого шага встряхивая, как кошка, ногой. Один из криминалистов делал снимки, другой посыпал стол порошком для дактилоскопии, несколько местных полицейских топтались за лентой и болтали с ребятами из морга. Трава была размечена треугольными пронумерованными метками. Кэсси и Софи Миллер склонились над каменной поверхностью, рассматривая что-то у самого края. Софи я сразу узнал – ее прямую как доска спину никаким комбинезоном не замаскируешь. Софи мне нравится больше всех остальных техников-криминалистов. Она худощавая, темноволосая и сдержанная, а в белой одноразовой шапочке ей самое место возле израненных бойцов, и чтобы вдали гремели пушки, а Софи шептала бы бойцам слова утешения и поила их водой из солдатской фляги. Но на самом деле она стремительная и нетерпеливая, и ей достаточно нескольких хлестких слов, чтобы поставить на место всех, начиная с инспекторов и заканчивая общественными обвинителями. А такие несоответствия я люблю.

– Куда? – спросил я, остановившись у заградительной ленты. Без отмашки криминалистов на место преступления заходить запрещается.

– Привет, Роб! – крикнула Софи. Она выпрямилась и сдвинула маску на подбородок. – Погоди!

Кэсси подошла ко мне первой.

– Смерть наступила только сутки назад или около того, – тихо, чтобы не услышала Софи, проговорила она. Губы у нее слегка побелели – когда видишь мертвого ребенка, такое часто бывает.

– Спасибо, Кэсс, – сказал я, – привет, Софи.

– Привет, Роб. С вас двоих выпивка.

За пару месяцев до этого мы обещали ей по коктейлю, если криминалисты в лаборатории побыстрее сделают для нас анализ крови. С тех пор мы постоянно повторяли, что надо бы выпить, но так и не собрались.

– Сделайте и этот побыстрее, и мы тебя ужином угостим, – пообещал я. – Что у нас тут?

– Женщина, белая, возраст от десяти до тринадцати, – ответила Кэсси, – без документов. В кармане ключ, похожий на ключ от дома, но больше ничего нет. Голова разбита, а еще Купер обнаружил мелкие кровоизлияния и кровоподтеки на шее. Так что причину смерти узнаем после вскрытия. Она полностью одета, но, похоже, ее изнасиловали. Тут полно всяких странностей, Роб. Купер говорит, ее убили примерно тридцать шесть часов назад, однако насекомых почти не наблюдается, и если она тут вчера весь день пролежала, то непонятно, как археологи ее не заметили.

– Так ее не здесь убили?

– Однозначно нет, – ответила Софи, – камень не забрызган, и даже вытекшей из раны крови на нем нет. Ее убили где-то еще. Возможно, продержали тело с денек и только потом выбросили.

– Вы что-нибудь нашли?

– Целую кучу! Даже чересчур много. Тут, похоже, местные детишки пасутся. Сигаретные бычки, пивные банки, парочка банок из-под колы, жвачка, три выкуренных косяка. Два использованных презерватива. Когда у вас появится подозреваемый, в лаборатории задолбаются проверять его на соответствие. Но, честно говоря, по-моему, это обычный подростковый мусор. Повсюду следы. И заколка для волос. Вряд ли это ее, заколка была найдена под камнем, и, похоже, она довольно долго пролежала там. Но, возможно, вы все равно решите перепроверить. Обычно такие заколки подростки не носят, она пластмассовая, а сбоку земляничка, тоже из пластмассы. Такие бывают у детей помладше.

прядь светлых волос

Меня словно повело назад, и я, чтобы не потерять равновесие, взмахнул руками. Я слышал, как Кэсси, стоящая где-то рядом с Софи, быстро проговорила:

– Возможно, заколка не ее. Одета девочка в белое и голубое, даже резинки для волос в тон подобраны. Девочка явно старалась. Но мы все равно проверим.

– Ты чего это? – спросила меня Софи.

– Ничего, – отмахнулся я, – просто кофе хочу.

У нашего нового Дублина, стильного, полного движухи и влюбленного в двойной эспрессо, имеется огромный плюс: любые выкрутасы настроения можно свалить на недостаток кофе. В эпоху чая такое не работало – по крайней мере, до повальных отмазок не доходило.

– Я ему на день рождения капельницу с кофеином подарю, – сказала Кэсси. Ей тоже нравилась Софи. – От него, пока дозу в себя не вольет, пользы даже меньше, чем обычно. Расскажи ему про камень.

– Да, мы обнаружили два интересных момента, – сказала Софи. – Примерно вот такой величины камень, – судя по тому, как она раздвинула ладони, дюймов восемь в ширину, – наверняка стал орудием убийства, у меня почти нет сомнений. Мы нашли его в траве возле стены. С одной стороны к камню прилипли волосы и кусочки кости, есть следы крови.

– Отпечатки пальцев? – спросил я.

– Нет. Несколько смазанных пятен, но, похоже, они от перчаток. Интересно вот что: мы нашли камень возле стены. Возможно, убийца перелез через стену со стороны поселка, хотя не исключено, что он просто хотел, чтобы мы так подумали. И он выбросил камень тут. Логичнее было бы забрать камень с собой, отмыть и спрятать у себя в саду, а не тащить сюда вместе с телом.

– Может, сперва упал камень? – предположил я. – А затем убийца сбросил тело, перетащив его через стену.

– Вряд ли, – усомнилась Софи.

Она переминалась с ноги на ногу, осторожно подталкивая меня к плоскому камню. Софи явно не терпелось вернуться к работе. Я отвел взгляд. Трупов я не боюсь и выдерживал зрелища и похуже. Годом раньше, например, один папаша избил своего едва начавшего ходить ребенка, да так, что практически расколошматил тельце всмятку, но сейчас мне никак не удавалось избавиться от какого-то странного головокружения, глаза словно не желали фокусироваться. Я подумал, что мне, наверное, и впрямь надо кофе выпить.

– Камень лежал испачканной стороной вниз. А трава под ним лишь примята. Значит, камень там недолго пролежал.

– К тому же когда тело принесли сюда, кровь уже свернулась, – добавила Кэсси.

– Ах да, и еще кое-что любопытное, – сказала Софи, – иди глянь.

Я смирился с неизбежным и поднырнул под ленту. Другие криминалисты взглянули на нас и посторонились, освобождая место. Оба совсем молодые, почти практиканты, и я вдруг представил, какими они видят нас – матерые, отстраненные, поднаторевшие в искусстве взрослой жизни и разговорах. В какой-то мере эта картинка меня слегка встряхнула: вот парочка детективов из отдела убийств с непроницаемыми минами, плечом к плечу шагают к телу убитого ребенка.

Она лежала, свернувшись калачиком, на левом боку, словно заснула на диване под мирную беседу взрослых. Левая рука вытянута вдоль края камня, правая, с неестественно вывернутой кистью, прижата к груди. На девочке были серо-голубые брюки с заклепками и молниями в самых неожиданных местах, белая футболка, на груди украшенная принтом из васильков, и белые кроссовки. Кэсси была права, одежду девочка подбирала старательно – на толстой, упавшей на щеку косичке синел шелковый василек. Хотя девочка выглядела маленькой и щуплой, задравшаяся штанина обнажила упругую и накачанную голень. Возраст – от десяти до тринадцати, – скорее всего, установили верно: едва наметившаяся грудь чуть оттопыривала футболку. На носу, губах и по краю передних зубов запеклась кровь. Мягкие, невесомые кудряшки на лбу трепал ветер.

На руки девочке надели прозрачные полиэтиленовые пакеты, которые завязали на запястьях.

– Похоже, она сопротивлялась, – сказала Софи, – несколько ногтей сломано. Сомневаюсь, что под другими ногтями мы найдем материал для ДНК, ногти довольно чистые, но с одежды надо собрать волокна и другие материалы.

На миг меня охватило желание больше не тревожить ее – оттолкнуть руки криминалистов, заорать бездельникам из морга, чтобы они валили отсюда. Ее и так лишили всего. Кроме смерти, у этой девочки ничего не осталось, и пусть у нее будет хотя бы она. Хотелось завернуть ее в мягкое одеяло, пригладить спутанные волосы, расстелить перину из опавших листьев, и чтобы в них шуршали всякие мелкие зверьки. Оставить ее спать, навсегда отпустить в тайную подземную реку, а над головой у нее будут кружить семена одуванчиков, убывающая и растущая луна и снежинки. Она так старалась выжить.

– У меня такая же футболка есть, – тихо сказала у меня за спиной Кэсси, – в детском отделе “Пенни” продавались.

Кэсси как-то ее надевала, но больше – я не сомневался – не наденет. Невинность была осквернена столь необратимо, что ирония по поводу такого совпадения выглядела совершенно невозможной.

– Я вот что тебе показать хотела, – заторопилась Софи.

На месте преступления она не позволяет себе ни сентиментальности, ни черного юмора. По ее словам, это отнимает время, которое лучше использовать для расследования, но на самом деле явно считает, что это для слюнтяев. Она показала на край камня.

– Перчатки нужны?

– Я не буду ничего трогать, – заверил я и опустился на корточки.

С этой точки я заметил, что один глаз у девочки приоткрыт, словно она лишь притворяется спящей и ждет подходящего момента, чтобы вскочить и закричать: “У! А вы и поверили!” По ее руке медленно полз маленький черный жучок.

Сверху на камне, в паре дюймов от края, был вырезан желобок шириной в палец. Время и погода почти до блеска отполировали его, и все же в одном месте рука у резчика сорвалась, отчего сбоку образовалась тонкая неровная насечка. Внутри нее темнело пятно.

– Это Хелен обнаружила, – сказала Софи, и девушка-криминалист с горделивой скромностью улыбнулась мне. – Мы сделали экспресс-текст, это кровь. Человеческая или нет, я попозже сообщу. Сомневаюсь, что это как-то связано с трупом, поскольку к тому времени, как девочку притащили сюда, кровь у нее уже свернулась. Уверена, что это пятно появилось тут много лет назад. Возможно, кровь принадлежит животному, а может, кто-то из подростков здесь поранился, но вообще это интересно.

Я вспомнил нежную впадинку на запястье Джейми, загорелую кожу на затылке Питера и белую там, где ему только что остригли волосы. Я чувствовал, как старательно Кэсси не смотрит на меня.

– Я здесь связи не вижу. – Сидеть на корточках, не придерживаясь за камень, стало сложно, я встал на ноги, и у меня тут же закружилась голова.

* * *

Перед тем как уйти, я поднялся на невысокий пригорок за телом девочки и оглядел территорию, отпечатывая в памяти картину: траншеи, постройки, поля, подходы, углы и расположение. Вдоль стены оставили полоску деревьев, видимо чтобы оградить чувствительных местных жителей от жестокости археологических раскопок. На высокой ветке одного из деревьев болтался обрывок синей веревки. Потрепанный, выцветший, он наводил на мысли о мрачной готической истории – зверские самосуды, полуночные самоубийства, – однако я знал, откуда на самом деле здесь взялась эта веревка. К ней была привязана шина.

О случившемся в Нокнари я научился думать так, будто это произошло с кем-то незнакомым, и тем не менее какая-то часть меня навсегда застряла здесь. Пока я рисовал схемы в Темплморе и расслаблялся на диване в квартирке Кэсси, тот мальчик все раскачивался на шине-тарзанке, карабкался на стену, чтобы услышать смех, увидеть, как светловолосая голова Питера исчезает в лесу, как мелькают загорелые ноги.

Были времена, когда я верил – во многом с подачи полиции, журналистов и моих потрясенных родителей, – будто я счастливчик, мальчик, которого ужасная волна выбросила на берег, тогда как Питера и Джейми отлив унес прочь. Больше не верю. В каком-то смысле – а для меня события эти слишком мрачные и значимые, чтобы играть в метафоричность, – из того леса я так и не выбрался.

3

Про случившееся в Нокнари я никому не рассказываю. С какой, собственно, стати? Это привело бы к бесконечным навязчивым расспросам о моих несуществующих воспоминаниях или к пропитанным сочувствием, но ошибочным выводам о моем психическом состоянии, а я не нуждаюсь ни в первом, ни во втором. Разумеется, о том, что случилось, знают мои родители, и Кэсси, и Чарли, мой друг по интернату, – он сейчас работает в коммерческом банке в Лондоне, мы с ним по-прежнему на связи – и еще Джемма, девушка, с которой мы встречались, когда мне было лет девятнадцать (мы много времени проводили вместе и много пили, она отличалась повышенной тревожностью, и я надеялся, что, рассказав ей мою историю, подогрею интерес ко мне). А больше никто.

В интернате я перестал представляться Адамом и оставил только второе мое имя. Не помню, кто это придумал, родители или я сам, но, по-моему, придумано неплохо. В телефонном справочнике Дублина пять страниц Райанов, но Адам – имя не особенно распространенное, а та история получила широкий резонанс (даже в Англии: газеты, которые мне как старосте выдавали на растопку, я тайком просматривал, относящиеся к моему делу заметки вырывал, а позже, в туалете, прочитывал и спускал в унитаз. Рано или поздно кто-нибудь догадался бы. Сейчас же никому и в голову не придет связать детектива Роба Райана, обладающего идеальным английским выговором, с маленьким Адамом Райаном из ирландского поселка Нокнари.

Я, разумеется, понимаю, что мне следовало бы рассказать обо всем О’Келли: дело, над которым я работаю, возможно, связано с моей историей, однако, честно говоря, мне и в голову не приходило так поступить. Меня сразу же отстранили бы от расследования – тебе никогда не разрешат работать над делом, предполагающим твою эмоциональную вовлеченность, – и, скорее всего, вновь и вновь донимали бы вопросами про тот день в лесу, а это вряд ли принесет пользу и расследованию, и обществу в целом. Во мне до сих пор живы яркие, тревожные воспоминания о том, как меня допрашивали в первый раз. Тогда мужские голоса с тоскливыми нотками отчаянья что-то бормотали фоном, а в голове у меня все плыли и плыли по синему небу бесконечные белые облака, и ветер вздыхал в бескрайней траве. Первые две недели после случившегося я ничего, кроме этого, не слышал и не видел. Не помню, чтобы в то время я что-либо чувствовал по этому поводу, однако впоследствии меня стала ужасать мысль, что мне напрочь стерло память, а вместо нее одна лишь эта картинка. И каждый раз, когда следователи возвращались и пытались вновь и вновь разговорить меня, картина всплывала на поверхность и где-то в затылке начинали саднить некие ассоциации, ввергая меня в угрюмую раздражительную несговорчивость. Но полицейские все не сдавались – сперва они приходили каждые несколько месяцев, на школьных каникулах, потом раз в год, вот только сказать мне было нечего, и к окончанию школы они махнули на меня рукой. Сам я несказанно этому обрадовался, я не понимал, чего мы хотим достичь, выворачивая наизнанку мою память.

Честно сказать, думаю, так я тешил собственное эго, взращивая в себе этакую загадочность. Мысль о том, что я ношу в себе это странное, таинственное бремя, оставаясь вне подозрений, мне льстила. Полагаю, в тот момент я ощущал себя избранником судьбы, мрачным харизматичным одиночкой из фильма.

* * *

Я позвонил в отдел розыска пропавших без вести, и мне сразу же предложили подходящую кандидатуру. Кэтрин Девлин, двенадцать лет, рост четыре фута девять дюймов, худощавая, брюнетка с длинными волосами, глаза карие, исчезла из дома 29 по Нокнари-Гроув (я вдруг вспомнил, что улицы в поселке назывались Нокнари-Гроув, Нокнари-Клоуз, Нокнари-плейс и Нокнари-лейн, так что почтальон то и дело ошибался) в 10:15 днем ранее, когда мать девочки пришла будить ее и обнаружила, что Кэтрин исчезла. Считается, что примерно с двенадцати лет дети склонны к побегам, а девочка, очевидно, покинула дом самостоятельно, поэтому в Пропавших без вести ей дали день на возвращение и лишь потом собирались объявлять беглянку в розыск. Они уже подготовили сообщение для журналистов, чтобы к вечерним новостям разослать его по соответствующим изданиям.

Получив личные данные жертвы, пускай даже и предварительные, я обрадовался – пожалуй, даже чересчур. Разумеется, я знал, что в такой небольшой стране, как Ирландия, не находят трупов маленьких девочек, особенно здоровых и явно домашних, без того чтобы кто-нибудь не заявил об исчезновении. Однако в этом деле уже и так многое наводило ужас, и, вероятно, суеверная часть меня нафантазировала, что этот ребенок останется безымянным, точно он с неба свалился, что ДНК девочки совпадет с кровью на моих детских кроссовках и прочую чушь в духе “Секретных материалов”. Мы взяли у Софи снимок для опознания – фотографию, сделанную на “полароид” под таким углом, чтобы по возможности смягчить удар для родных, – и снова направились в вагончики.

Когда мы подошли, из одного из них выскочил Хант, прямо как куколка из старых швейцарских часов.

– По-вашему, это… То есть вы думаете, что это убийство, да? Бедный ребенок. Чудовищно.

– У нас есть подозрения, да, – подтвердил я, – но сейчас нам нужно быстро сказать пару слов вашим сотрудникам. Потом побеседовать с теми из них, кто обнаружил тело. Остальные могут возвращаться к работе, однако подходить к месту преступления им запрещается. С ними мы поговорим позже.

– А как… Как они поймут, где… куда им нельзя заходить? Там есть ограждения?

– Вокруг места преступления натянута заградительная лента, за ее пределами можно свободно передвигаться.

– Нам нужно место, чтобы устроить нечто вроде кабинета, – сказала Кэсси, – на сегодня и, возможно, еще на несколько дней. Где нам лучше расположиться?

– Лучше всего в сарае для находок, – объявил появившийся неизвестно откуда Марк, – наш офис нам нужен, а в остальных вагончиках замурзано.

Такого словца я прежде не слыхал, но то, что успел увидеть в открытые двери вагончиков, – комья грязи, следы от ботинок, колченогие скамейки, сваленный в кучу сельскохозяйственный инвентарь, велосипеды и желтые светоотражающие жилетки, напомнившие мне о тоскливой патрульной службе, – вполне ему соответствовало.

– Нам главное, чтоб там были стол и пара стульев, – сказал я.

– Тогда вам в сарай с находками. – Марк кивнул на один из вагончиков.

– А что с Дэмьеном случилось? – спросила Кэсси у Ханта.

Он беспомощно заморгал, а рот у него приоткрылся в карикатурном изумлении:

– Что?.. С каким Дэмьеном?

– Дэмьеном, вашим сотрудником. Вы говорили, что экскурсии обычно проводят Марк и Дэмьен, но Дэмьен не сможет показать территорию детективу Райну. Почему?

– Дэмьен был среди тех, кто обнаружил тело, – ответил Марк, пока Хант собирался с мыслями, – и он все еще в шоке.

– Дэмьен – а дальше? – Кэсси сделала пометку в блокноте.

– Доннелли. – Хант обрадовался, что наконец обрел почву под ногами. – Дэмьен Доннелли.

– Когда нашли тело, с ним еще кто-то был?

– Мэл Джексон, – ответил Марк, – Мелани.

– Мы бы хотели поговорить с ними, – сказал я.

Археологи по-прежнему сидели за столом в своей импровизированной столовой. Там их собралось человек пятнадцать–двадцать. Когда мы вошли, все, словно птенцы, повернули головы к двери. Все молодые, чуть за двадцать, выглядели они еще моложе благодаря по-студенчески небрежной одежде и какому-то обветренно-простодушному виду, который – впрочем, обманчиво – навел меня на мысли о кибуцниках и “Уолтонах”[6]. На девушках ни грамма косметики, волосы заплетены в косу или собраны в хвост из практических соображений, а не ради красоты. Парни небритые, с обгоревшими на солнце лицами. Один из них, в вязаной шапочке и с физиономией настолько простодушной, что любой учитель пришел бы в ужас, развлекался тем, что, положив на старый компакт-диск какую-нибудь штуковину, пытался ее расплавить с помощью зажигалки. Результат (погнутая ложка, монеты, опаленная целлофанка) был на удивление занятный – совсем как запредельно серьезные современные городские арт-объекты. В углу вагончика примостилась заляпанная едой микроволновка, и хулигану во мне захотелось предложить парню засунуть туда компакт-диск и посмотреть, что будет.

Мы с Кэсси заговорили одновременно, и она замолчала первой. Официально основным следователем считалась Кэсси, потому что это она ответила “мы” на вопрос, кто возьмется за дело, но мы никогда не придерживались этого правила, и остальные в отделе постепенно привыкли, что на доске, где отмечаются дела, в графе “Дело ведет” значится “М и Р”. Сейчас же меня вдруг охватило упрямое желание показать, что я справлюсь с расследованием ничуть не хуже.

– Доброе утро, – сказал я.

Большинство присутствующих что-то невнятно пробормотали.

– Добрый день! – громко и радостно проговорил “художник”.

Формально он был прав, и я задумался, перед кем из девушек он выделывается.

– Я детектив Райан, а это детектив Мэддокс. Как вам известно, сегодня здесь нашли тело девочки.

Один из парней громко выдохнул. Надежно защищенный с обеих сторон девушками, он сидел в углу, вцепившись в большую чашку, от которой шел пар. Его короткие каштановые кудряшки и смазливое лицо, открытое и веснушчатое, сделали бы честь любому бойз-бэнду. Я не сомневался, что это и есть Дэмьен Доннелли. Остальные (все, кроме “художника”) выглядели подавленными, но у конопатого даже веснушки побелели, да и кружку он стискивал слишком уж крепко.

– Нам надо будет побеседовать с каждым из вас, – сказал я, – пожалуйста, до этого не покидайте территорию. Сразу же провести беседу со всеми не получится, поэтому, пожалуйста, подождите, даже если вам придется немного задержаться.

– Мы чего, подозреваемые, что ли? – спросил “художник”.

– Нет, – ответил я, – но нам необходимо выяснить, известно ли вам что-либо важное для следствия.

– А-а… – разочарованно протянул он и откинулся на спинку стула.

Он взял шоколадку и, держа ее над компакт-диском, принялся было плавить ее зажигалкой, но перехватил взгляд Кэсси и отложил зажигалку в сторону. Я позавидовал ему, мне часто хочется оказаться на месте тех, кто воспринимает все – причем чем страшнее ситуация, тем лучше – как захватывающее приключение.

– Еще кое-что, – добавил я. – Вероятно, с минуты на минуту прибудут журналисты. Не разговаривайте с ними. Я серьезно. Любая информация, даже та, что кажется совершенно несущественной, переданная журналистам, может пустить под откос все расследование. Мы оставим вам наши визитные карточки на тот случай, если вы вдруг вспомните что-то, о чем нам следовало бы знать. Вопросы есть?

– А чего, если они нам… ну, типа, миллион предложат? – поинтересовался “художник”.

* * *

От сарая с археологическими находками я ожидал большего. Хотя Марк и сказал, что все ценное они сразу вывозят, воображение тем не менее рисовало мне золотые чаши, скелеты и пиастры. Вместо этого там стояли два стула и стол, застеленный бумагой для рисования, а само помещение было буквально забито осколками посуды, упакованными в полиэтиленовые пакеты и сложенными на самодельные металлические этажерки.

– Наши находки. – Хант обвел рукой этажерки. – Думаю… Хотя нет, лучше как-нибудь в другой раз. У нас есть очень интересные древние монеты и крючки для одежды.

– Мы с удовольствием посмотрим на них, доктор Хант, но не сейчас, – сказал я. – А пока дайте нам, пожалуйста, десять минут и пришлите сюда Дэмьена Доннелли, хорошо?

– Дэмьен, да. – Хант кивнул и вышел из вагончика.

Кэсси прикрыла за ним дверь.

– Господи, – сказал я, – неужто он способен руководить раскопками?

Я принялся убирать со стола рисунки – сделанные под разным углом карандашные наброски старой монеты. Сама монета, сильно погнутая с одного края и темная от въевшейся в нее земли, лежала в прозрачном пакете посреди стола. Ее я переложил на канцелярский шкафчик.

– Способен, но благодаря таким, как Марк, – ответила Кэсси. – Он-то очень организованный. Так чего там с той заколкой?

Я выровнял сложенные стопкой рисунки.

– Мне кажется, похожая заколка была на Джейми Роуэн.

– А-а. Я так и предполагала. Это в материалах дела есть или ты помнишь?

– А какая разница? – Прозвучало грубее, чем я рассчитывал.

– Если есть связь, то скрывать ее нельзя, – рассудительно ответила Кэсси. – Например, мы попросим Софи сравнить пробы с образцами, взятыми в восемьдесят четвертом году, и нам придется обосновать почему. Объяснить будет намного проще, если в деле упоминается заколка.

– Почти уверен, что упоминается, – сказал я.

Стол покачнулся. Кэсси взяла чистый листок бумаги, сложила его и подсунула под ножку стола.

– Я вечером проверю. Подожди пока с Софи говорить, ладно?

– Конечно, – кивнула Кэсси. – Если в деле ничего нет, мы как-нибудь вывернемся. – Она оперлась на стол, тот почти не шатался. – Роб, ты сможешь это дело вести?

Я не ответил. За окном парни из морга заворачивали в полиэтилен тело, Софи размахивала руками и отдавала указания. Сверток они подняли, практически не напрягаясь, и когда его несли к фургону, выглядел он почти невесомым. От ветра стекло передо мной задрожало. Я обернулся. Меня вдруг потянуло яростно выкрикнуть: “Да заткнись уже”, или “Катись оно все к херам собачьим!”, или еще что-нибудь в этом роде, настолько же опрометчивое, бессмысленное и отчаянное. Но Кэсси, облокотившись на стол, молча смотрела на меня спокойными карими глазами, а система торможения у меня отлично срабатывает, благодаря этому дару я всегда выбирал смирение, отказываясь от необратимого.

– Да, вполне, – кивнул я. – А если я стану вдруг слишком унылым, просто огрей меня по башке.

– С удовольствием, – ухмыльнулась Кэсси. – Ты глянь, сколько тут всего… Вот бы посмотреть повнимательнее. В детстве я мечтала стать археологом, я тебе рассказывала?

– Может, всего миллион раз, не больше, – поддел я ее.

– Повезло, что у тебя память как у рыбки, да? Я проводила раскопки у нас во дворе, но обнаружила только фарфоровую уточку с отколотым клювом.

– Жалко, я в детстве ничего не раскапывал, – сказал я. В другой момент я бы выдал что-нибудь про то, как много потеряли бы правоохранительные органы, пойди она по археологической стезе, но сейчас я был слишком напряжен и дружеские подколки лишь усилили бы мою нервозность. – Иначе наверняка собрал бы крупнейшую в мире коллекцию черепков.

– Ну что ж, попробуем подкатить к ребятам. – И Кэсси достала блокнот.

С пластмассовым стулом в одной руке и чашкой чая в другой Дэмьен неловко протиснулся в вагончик.

– Я вот, захватил, – он накренил кружку в сторону стула, – доктор Хант сказал, вы со мной поговорить хотели?

– Ага, – кивнула Кэсси. – Я бы сказала, присаживайтесь где вам больше нравится, но вижу, вы уже все предусмотрели.

Засмеялся он не сразу, а когда все же засмеялся, то посмотрел на нас – убедиться, что мы не против. Дэмьен опустился на стул, собрался было поставить чашку на стол, но передумал и примостил ее на колене, а потом поднял на нас покорные голубые глаза. Однозначно клиент Кэсси – судя по виду, явно привык к женской заботе. Дэмьена уже потряхивало, а когда таких допрашивает следователь-мужчина, они так дергаются, что от них ничего путного не добьешься. Я незаметно вытащил ручку.

– Послушайте, – мягко начала Кэсси, – знаю, что вы пережили потрясение. Не торопитесь и постарайтесь рассказать нам, как это произошло, хорошо? Начните с того, чем вы занимались утром до того, как подошли к камню.

Дэмьен глубоко вздохнул и облизал губы.

– Мы… э-хм… мы работали в средневековой канаве. Марк решил проверить, можно ли раскопать ее чуть дальше. Мы вроде как подчищаем хвосты, потому что скоро раскопки свернут и…

– А раскопки давно ведутся? – спросила Кэсси.

– Года два, но я здесь только с июня. Я еще в колледже учусь.

– Я тоже когда-то хотела археологом стать, – призналась Кэсси.

Я пнул ее под столом, а она в отместку наступила мне на ногу.

– Как раскопки идут?

Дэмьен буквально просиял, словно ошалел от радости. Впрочем, он и до того производил впечатление ошалелого.

– Потрясающе! Я так рад, что поучаствовал.

– Я даже завидую, – сказала Кэсси. – А волонтеров вы берете – ну, скажем, на недельку?

– Мэддокс, – брюзгливо произнес я, – давай ты смену профессии попозже обсудишь?

– Про-остите… – Кэсси закатила глаза и ухмыльнулась Дэмьену.

Он в ответ тоже улыбнулся, явно проникшись к Кэсси симпатией. А вот во мне зарождалась еще едва заметная, неуловимая неприязнь к Дэмьену. Я прекрасно понимал, почему Хант назначил проводить экскурсии именно его. Дэмьен прямо-таки создан для взаимодействия с общественностью, весь такой голубоглазый и робкий, вот только мне умилительные и беспомощные типы никогда не нравились. Полагаю, примерно так же – с неприязнью, цинизмом и завистью – Кэсси относится к впечатлительным девушкам с детскими голосками, которых мужчины так стремятся взять под крыло.

– Ладно, – сказала она, – итак, вы подошли к камню?..

– Хотели убрать грязь и траву вокруг него, – принялся объяснять Дэмьен, – основную часть на прошлой неделе сняли бульдозером, но непосредственно рядом с камнем немного осталось, и мы боялись, как бы бульдозер не повредил камень. Мы сделали перерыв, выпили чаю, а после Марк велел нам с Мэл взять мотыги и обработать там землю, пока все остальные работают в сточной канаве.

– Во сколько это было?

– Перерыв заканчивается в четверть двенадцатого.

– И?..

Он сглотнул и отхлебнул чаю. Подавшись вперед, Кэсси терпеливо ждала.

– Мы… э-хм… На камне что-то лежало. Я решил, что это куртка или еще что-нибудь в этом роде. И я… э-хм… спросил: это что? Мы подошли поближе и… – Дэмьен уставился в чашку, руки у него снова задрожали, – и это оказался человек. Я думал, ну, знаете, может, она просто сознание потеряла, поэтому я ее встряхнул, ну, за руку, и… Рука была странная. Холодная и… и неживая. Я наклонился посмотреть, дышит ли она. А она не дышала. На ней была кровь, я видел. На лице. И я понял, что она мертвая. – Он снова сглотнул.

– Все отлично, вы нам очень помогаете, – мягко проговорила Кэсси. – Что вы сделали дальше?

– Мэл сказала “О господи” или как-то так, и мы побежали к доктору Ханту. Он велел нам собраться в столовой.

– Ясно, Дэмьен. Дальше вам надо все вспомнить как можно подробнее. Вы не замечали ничего необычного сегодня или в последние дни? Никого чужого возле раскопок, никаких странных происшествий?

Приоткрыв рот, он уставился перед собой, снова хлебнул чаю.

– Есть кое-что, но, наверное, это ерунда.

– Нам все пригодится, – сказала Кэсси, – даже совсем ерунда.

– Ясно. – Дэмьен серьезно кивнул. – В понедельник я автобуса ждал, домой ехать. Стоял возле ворот. И увидел, как по дороге к поселку идет мужчина. Даже и не знаю, почему я обратил на него внимание. Я просто… Перед тем как войти в поселок, он огляделся, как будто проверял, заметил ли его кто-нибудь.

– Во сколько это было? – спросила Кэсси.

– Мы работаем до пяти, значит, где-то без двадцати шесть. Тут вот что странно. В этих краях без машины никуда не доберешься, разве что в магазин или паб, а магазин закрывается в пять. Вот я и не понял, откуда он взялся.

– Как он выглядел?

– Высокий, футов шесть. Лет тридцати. Грузный. По-моему, лысый. В темно-синем спортивном костюме.

– Вы сможете описать его художнику, чтобы тот нарисовал его портрет?

Дэмьен испуганно заморгал.

– Э-хм… Я его не очень хорошо разглядел. Он шел по дороге, по другую сторону от входа в поселок. А я особо не приглядывался, поэтому вряд ли вспомню…

– Ничего страшного, Дэмьен, – успокоила его Кэсси, – не переживайте. Если вдруг вспомните еще что-то, свяжитесь со мной, ладно? А пока просто берегите себя.

Мы взяли у Дэмьена адрес и номер телефона, дали ему визитки (я бы ему, такому храброму мальчугану, еще и леденец вручил, но они у нас в отделе неходовой товар) и отправили его к остальным, попросив позвать Мелани Джексон.

– Какой симпатяга, – с деланым равнодушием бросил я.

– Ага, – сухо ответила Кэсси, – если захочу питомца завести, рассмотрю его кандидатуру.

* * *

От Мэл пользы оказалось не в пример больше, чем от Дэмьена. Высокая и костлявая, типичная шотландка с загорелыми накачанными руками и песочного цвета волосами, собранными в неряшливый хвост, она даже села по-мужски, уверенно расставив ноги.

– Возможно, вы уже в курсе, но она из поселка, – сразу же заявила она, – по крайней мере, точно местная.

– А вы откуда знаете? – спросил я.

– Местные дети иногда здесь играют. Летом им особо нечем заняться. Им интересно, не раскопали ли мы сокровища или скелеты. Я ее несколько раз тут видела.

– Когда в последний раз?

– Недели две-три назад.

– Она одна приходила?

Мэл пожала плечами:

– Я больше никого не запомнила. Скорее всего, их, детей, несколько человек было.

Мэл мне понравилась. Увиденное потрясло и ее, но она не желала этого показывать. В руках она крутила резинку – ловко перебирая огрубелыми пальцами, складывала из нее всевозможные узоры. Ее рассказ во многом повторял рассказ Дэмьена, разве что мычала и мялась она меньше.

– После перерыва Марк попросил меня пройтись мотыгой вокруг ритуального камня, чтобы очистить основание. Дэмьен вызвался помочь – мы обычно в одиночку не работаем, это скучно. Еще издали мы заметили на камне что-то бело-голубое. Дэмьен спросил, что это, и я ответила, мол, наверное, чья-то куртка. Когда мы подошли ближе, я поняла, что это ребенок. Дэмьен дернул ее за руку и проверил, дышит ли она, но там сразу было ясно, что она мертва. Я раньше мертвых тел не видела, и все равно… – Мэл прикусила щеку и покачала головой. – Говорят, типа, он словно уснул, но это ж все гонево, верно? Там все сразу ясно.

Люди сейчас так редко задумываются о смерти, разве что истерично пытаются отогнать ее разнообразными модными прибамбасами – спортом, мюсли с высоким содержанием клетчатки и никотиновыми пластырями. Я же вспоминаю суровую викторианскую привычку не забывать о смерти, их внушительные надгробные камни: “Каков ты есть, таким я был; каков я есть, таким ты будешь…”

Сейчас смерть – это некруто и старомодно. На мой взгляд, нашу эпоху определяет суета: все до абсурда подчинено маркетингу, товарам и брендам, созданным так, чтобы удовлетворить всех. Мы окончательно привыкли, что все вещи делаются ровно такими, какими мы желаем их увидеть, поэтому смерть, неизменная, напрочь лишенная суеты, воспринимается как вопиющее нарушение. Мертвое тело поразило Мэл Джексон намного сильнее, чем поразило бы самую трепетную викторианскую деву.

– Если тело появилось на камне еще вчера, вы могли его не заметить? – поинтересовался я.

Глаза Мэл широко распахнулись.

– По-вашему, оно пролежало тут все время, пока мы… Вот же дерьмо… – Она покачала головой. – Нет. Вчера после обеда Марк с доктором Хантом всю территорию обошли – составляли список того, что осталось сделать. Они бы увидели это… то есть ее. Сегодня утром мы не сразу ее нашли, потому что работали внизу, в самом конце сточной канавы. А камень находится на холме, так что если на камне что-то лежит, то снизу этого не видно.

Ничего необычного Мэл не заметила, в том числе и странного типа, которого описал Дэмьен.

– Как бы там ни было, я бы никого и не увидела. Я на автобусе не езжу. Мы – те, кто не из Дублина приезжает, – живем в доме, который специально для нас сняли. До него пара миль по дороге. У Марка и доктора Ханта машины, они нас и подбрасывают. Через поселок мы не ходим.

За это ее “как бы там ни было” я зацепился – похоже, Мэл, как и я сам, сомневалась в существовании зловещего незнакомца в спортивном костюме. Дэмьен производил впечатление фантазера, способного придумать что угодно, лишь бы собеседника порадовать. Жаль, я не спросил его, не было ли на незнакомце туфель на шпильках.

* * *

Софи и ее детки-криминалисты закончили с алтарным камнем и теперь изучали территорию вокруг него. Я предупредил Софи, что Дэмьен Доннелли прикасался к телу, наклонялся над ним, поэтому нам понадобятся его отпечатки пальцев.

– Вот придурок, – посетовала Софи, – спасибо еще, что не додумался укрыть ее своей курткой.

В своем комбинезоне Софи вспотела. Парень-криминалист за ее спиной тайком вырвал из блокнота листок и принялся записывать заново.

Оставив машину возле раскопок, мы зашагали в поселок кружным путем, по дороге (где-то в мышцах по-прежнему жило воспоминание о том, как перелезать через стену и куда надо ставить ногу, я помнил, как бетон обдирает коленки, и удар, сотрясающий тело при соприкосновении с землей). Кэсси потребовала, чтобы по пути мы заскочили в магазин, – шел уже третий час, и не исключено, что другой возможности перекусить нам не представится. Ест Кэсси как мальчишка-подросток и терпеть не может, когда приходится пропускать обед. Обычно меня это устраивает: женщины, питающиеся строго отмеренными порциями салата, ужасно бесят, но сегодня мне хотелось разделаться с обедом побыстрее.

Я решил дождаться возле магазина и закурил, но Кэсси вынесла две коробочки с сэндвичами и протянула одну мне:

– На.

– Я не хочу есть.

– Хватит, Райан, жуй этот гребаный сэндвич. Если ты в голодный обморок грохнешься, я тебя домой не потащу.

Вообще-то за всю жизнь я ни разу не падал в обморок, но иногда забываю поесть и вспоминаю об этом, лишь когда делаюсь странноватым или раздражительным.

– Говорю же, не хочу я есть. – Я услышал в собственном голосе брюзжание и все же открыл коробочку с сэндвичем. Кэсси права – возможно, нас ждет долгий день.

Мы уселись на бордюр, и Кэсси достала из рюкзака бутылку лимонной колы. Если верить описанию, то сэндвич был с курицей и овощами, но на вкус напоминал полиэтиленовую обертку, а кола оказалась теплой и приторно-сладкой. Меня слегка затошнило.

Не дай бог кто-нибудь решит, будто случившееся в Нокнари сломало мне жизнь и что я двадцать лет жил эдаким трагическим героем, который не в силах избавиться от призраков прошлого и с грустной улыбкой взирает на мир сквозь завесу сигаретного дыма и воспоминаний. События в Нокнари не наградили меня ни ночными кошмарами, ни импотенцией, ни патологической боязнью деревьев, ничем таким, что, будь я героем фильма, привело бы меня к психологу, заставило искать искупления и анализировать отношения с моей отзывчивой, но перепуганной женой. Честно говоря, порой я несколько месяцев подряд об этом даже не вспоминал. А потом в какой-нибудь газете натыкаюсь на статью о пропавших без вести, и вот они, Питер и Джейми, – улыбаются мне с обложки воскресного приложения на зернистых фотографиях, рядом со снимками исчезнувших туристов и сбежавших женушек, вместе со всей остальной компанией пропавших в Ирландии людей. Я проглядывал статью и словно со стороны отмечал, как подрагивают у меня руки, как трудно мне дышать, но этот чисто физиологический рефлекс утихал через несколько минут.

Полагаю, те события и впрямь наложили на меня определенный отпечаток, однако невозможно и, на мой взгляд, бессмысленно пытаться определить, какой именно. В конце концов, мне было всего двенадцать, а в этом возрасте дети еще не оформились, они способны измениться за одну ночь, какой бы стабильной ни была их жизнь, к тому же спустя несколько недель я уехал в интернат, где меня обтесали и обкатали, может, и менее травматичным, но уж точно более действенным способом. Никому и в голову не пришло бы трубить обо мне на каждом углу и вопить: “Ты глянь-ка, это ж тот самый, из Нокнари!”

Но вот оно снова здесь, прошлое, перелицованное и неизбежное, в самом центре моей жизни, а я совершенно не представляю, что с ним делать.

– Бедный ребенок, – ни с того ни с сего сказала Кэсси, – бедная, бедная малышка.

* * *

Девлины жили в двухквартирном доме с плоским фасадом. Перед входом, как и повсюду в поселке, имелся клочок земли. Соседи, рьяно доказывая собственную оригинальность, насажали живых изгородей и герани, за которыми фанатично ухаживали, а Девлины ограничились тем, что просто косили на лужайке траву, что само по себе уже претендует на оригинальность. Они жили почти в центре поселка, от археологических раскопок их отделяли пять или шесть улиц, неудивительно, что они не заметили ни полицейских, ни криминалистов, ни вагончик патологоанатомов – ничего из того суматошного ужаса, который раскрыл бы все, что им хотелось знать.

Кэсси позвонила в дверь, и ей открыл мужчина лет сорока. На несколько дюймов ниже меня, уже начавший полнеть, с аккуратно подстриженными волосами. Под глазами большие мешки. На нем была кофта на пуговицах и брюки защитного цвета, в руках он держал миску с кукурузными хлопьями, и мне тут же захотелось сказать ему, что все в порядке, ведь я знал, что отпечатается в его памяти на ближайшие годы, именно эти незначительные детали запоминаются лучше всего в такие моменты – они ели кукурузные хлопья, когда полицейские пришли сообщить им о смерти дочери. Однажды я видел, как свидетельница упала на пол и забилась в рыданиях, осознав, что когда ее парня зарезали, она занималась йогой.

– Мистер Девлин? – спросила Кэсси. – Я детектив Мэддокс, а это детектив Райан.

Глаза у него расширились.

– Из отдела розыска пропавших?

Ботинки у мужчины были в грязи, брюки внизу влажные. Видимо, вместе с поисковым отрядом прочесывал окрестные поля, а сейчас зашел перекусить, чтобы потом продолжить поиски.

– Не совсем, – мягко ответила Кэсси. Обычно такие разговоры я предоставляю ей – не только из трусости, но и оттого что у нее они получаются лучше, и мы оба это знаем. – Можно нам войти?

Он взглянул на миску и неловко приткнул ее на столик в прихожей. Молоко выплеснулось на связки ключей и розовую детскую бейсболку.

– Вы что-то сообщить хотите? – спросил он. Страх добавил его голосу злости. – Вы нашли Кэти?

Я услышал какой-то шорох и посмотрел за спину мужчине. На лестнице, в самом низу, схватившись обеими руками за перила, стояла девочка. Даже в такой солнечный день в доме было темновато, но лицо ее я разглядел, и меня колючей волной накрыл ужас. На какой-то невообразимый, стремительный миг я решил, будто передо мной призрак. Это была наша жертва, мертвая девочка с алтарного камня. В ушах у меня загрохотало.

Секундой позже все встало на свои места, грохот стих и я понял, что именно вижу. Предъявлять снимок не понадобится. Кэсси тоже увидела девочку.

– Мы пока не уверены, – сказала Кэсси. – Мистер Девлин, это сестра Кэти?

– Джессика, – хрипло проговорил он.

Девочка шагнула вперед. Не сводя глаз с Кэсси, Девлин отступил назад, положил руку на плечо девочки и подвел ее к двери.

– Они близнецы, – сказал он, – одинаковые… Вы поэтому… Потому что… Вы нашли похожую на нее девочку?

Джессика смотрела в пространство между мной и Кэсси. Руки безвольно висели, пальцы она спрятала в рукавах просторного серого свитера.

– Пожалуйста, мистер Девлин, – сказала Кэсси, – мы бы хотели присесть и с глазу на глаз побеседовать с вами и вашей женой. – Она взглянула на Джессику.

Девлин опустил глаза, увидел, что по-прежнему сжимает плечо дочери, и резко отдернул руку. Ладонь повисла в воздухе, словно он не знал, куда ее девать.

К этому моменту он, разумеется, все понял. Ну конечно. Если бы ее нашли живой, мы сразу так и сказали бы. И все же Девлин машинально отошел от двери и слегка взмахнул рукой. Мы прошли в гостиную. Я слышал, как за спиной Девлин говорит дочери:

– Иди наверх, к тете Вере. – После этих слов он последовал за нами и прикрыл дверь.

Гостиная приводила в ужас своей нормальностью, ее словно выдернули из юмористического скетча про сельскую жизнь. Тюлевые занавески, мягкий гарнитур с цветастой обивкой, салфеточки на подлокотниках и подголовниках, коллекция расписных чайничков на буфете, и все это вычищенное и натертое до блеска, – вся эта банальная обыденность просто не могла состыковаться с трагедией. Такое ощущение обычно охватывает в домах жертв или на месте преступления. Сидящая в кресле женщина отлично вписывалась в обстановку: бесформенно-грузная, с шапкой осветленных волос и большими блекло-голубыми глазами. Между носом и уголками рта пролегли глубокие складки.

– Маргарет, – начал Девлин, – это детективы.

Голос у него звучал напряженно, как гитарная струна, но к женщине Девлин не подошел. Он остановился возле дивана и сунул руки в карманы кофты.

– Так что случилось? – настойчиво спросил он.

– Мистер и миссис Девлин, – начала Кэсси, – говорить такое непросто. Рядом с вашим поселком, на территории, где проводятся археологические раскопки, обнаружено тело девочки. Боюсь, у нас есть основания предполагать, что это ваша дочь Кэтрин. Мне очень жаль.

Маргарет Девлин охнула, словно ее ударили под дых. По щекам покатились слезы, но женщина, похоже, их не замечала.

– Вы уверены? – с трудом выдавил Девлин. – Откуда вы знаете?

– Мистер Девлин, – мягко сказала Кэсси, – я видела эту девочку. Она похожа на вашу дочь Джессику. Мы просили бы вас прийти завтра на опознание тела, чтобы подтвердить личность, однако у меня сомнений нет. Примите мои соболезнования.

Девлин отвернулся к окну, но затем опять повернулся к нам и, потерянный, ошарашенный, зажал ладонью рот.

– О господи, – вырвалось у Маргарет. – О господи, Джонатан…

– Что с ней произошло? – грубо перебил ее Девлин. – Как она… как…

– Боюсь, все свидетельствует о том, что это убийство, – сказала Кэсси.

Маргарет заставила себя подняться. Двигалась она через силу, будто в толще воды.

– Где она? – Слезы текли по ее лицу, однако голос прозвучал спокойно, почти деловито.

– Ее увезли, – сказала Кэсси.

Если бы Кэти умерла иначе, мы могли бы отвезти родителей к ее телу. Но Кэти раскроили череп, а лицо ее перемазано кровью… В морге с нее, по крайней мере, сотрут этот внешний, пугающий слой.

Маргарет потерянно огляделась, судорожно шаря по карманам юбки.

– Джонатан, я куда-то ключи подевала.

– Миссис Девлин, – Кэсси дотронулась до ее локтя, – боюсь, мы пока не можем отвезти вас к Кэти. Ее должны осмотреть специалисты. Как только вам разрешат увидеть ее, мы сообщим.

Маргарет отшатнулась и медленно двинулась к двери, неловко размазывая рукой слезы.

– Кэти. Где она?

Кэсси с надеждой покосилась через плечо на Джонатана, но тот, упершись ладонями в подоконник, невидяще глядел в окно. Дышал он быстро и тяжело.

– Пожалуйста, миссис Девлин, – заговорил я, стараясь незаметно встать между ней и дверью, – обещаю, как только появится такая возможность, я отвезу вас к Кэти, но прямо сейчас увидеть ее не получится. Это просто невозможно.

Женщина непонимающе посмотрела на меня. Глаза красные, рот приоткрыт.

– Доченька моя, – выдохнула она, а потом как-то обмякла и зарыдала – хрипло, безудержно. Голову она откинула назад и не сопротивлялась, когда Кэсси приобняла ее за плечи и усадила обратно в кресло.

– Как она умерла? – спросил Джонатан. Он все еще не отрываясь смотрел в окно. Слова вышли неразборчивыми, словно губы у него онемели. – Как?

– Этого мы не узнаем, пока специалисты не осмотрят ее, – ответил я. – Мы будем держать вас в курсе всех наших действий.

На лестнице послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и на пороге возникла девушка. За ее спиной в прихожей по-прежнему топталась Джессика. Сунув в рот прядь волос, Джессика смотрела на нас.

– Что случилось? – запыхавшись, спросила девушка. – О господи. С Кэти что-то случилось?

Ответа не последовало. Маргарет прижала кулак к губам, и рыдания превратились в страшные хриплые вздохи. Девушка переводила взгляд с одного лица на другое. Высокая и худощавая, с рассыпанными по плечам каштановыми кудряшками. Восемнадцать ей или двадцать, сказать было сложно, однако накрасилась она не по-подростковому умело, да и одета была дорого: черные брюки по фигуре, туфли на высоких каблуках, белая рубашка, на шее шелковый сиреневый шарф. Она буквально излучала витальность, наэлектризовывая ею все вокруг. В этом доме она казалась поразительно не к месту.

– Пожалуйста. – Она обращалась ко мне. Голос был высокий, чистый и выразительный, а выговор как у диктора, совсем не похожий на мягкий провинциальный говор Джонатана и Маргарет. – Что случилось?

– Розалинд, – сказал Джонатан хрипло и откашлялся. – Они нашли Кэти. Мертвую. Ее убили.

Джессика издала тихий невнятный звук. Розалинд на секунду задержала взгляд на Девлине, а потом глаза у нее закатились и она пошатнулась, но успела ухватиться за дверной косяк. Кэсси обхватила ее за талию и усадила на диван.

Розалинд откинулась на подушки и наградила Кэсси едва заметной благодарной улыбкой. В ответ Кэсси тоже улыбнулась.

– Можно мне воды? – прошептала девушка.

– Я принесу, – вызвался я.

На кухне – выскобленный линолеум, лакированные стулья и стол в псевдодеревенском стиле – я открыл кран и быстро огляделся. Ничего примечательного, разве что батарея баночек с витаминами на полке буфета, из-за которых выглядывал внушительного размера пузырек с валиумом, если судить по этикетке, выписанным для Маргарет Девлин.

Розалинд сделала глоток воды и глубоко вздохнула, прижимая худую руку к груди.

– Иди наверх и Джесс с собой забери, – сказал Девлин.

– Пожалуйста, можно я останусь? – Розалинд вскинула голову. – Кэти моя сестра, и я хочу знать, что с ней произошло… Я… Я справлюсь. Со мной все в порядке. Простите, что я… Я выдержу, честно.

– Мистер Девлин, позвольте Розалинд и Джессике остаться, – сказал я. – Возможно, им известно что-нибудь, что нам поможет.

– Мы с Кэти очень близки. – Розалинд посмотрела на меня. Глаза она унаследовала от матери – большие и голубые, с поволокой. Потом перевела взгляд мне за спину. – Ох, Джессика, – она протянула руки, – Джессика, родная, иди сюда.

Джессика юркнула мимо меня. Глаза у нее блестели, как у дикого зверька. Она пристроилась на диване рядом с Розалинд.

– Мне очень неловко беспокоить вас в такое время, – сказал я, – но нам необходимо задать вам несколько вопросов, это поможет нам отыскать преступника. Вы сейчас в состоянии ответить на них или нам лучше зайти через несколько часов?

Джонатан Девлин выдвинул из-за стола стул, со стуком переставил его, сел и с трудом сглотнул.

– Давайте сейчас. Спрашивайте.

Мы принялись не спеша задавать вопросы. В последний раз они видели Кэти в понедельник вечером. Два часа – с пяти до семи – она провела в балетной студии в Стиллоргане, что в нескольких милях от центра Дублина. Без четверти восемь Розалинд встретила ее на автобусной остановке и они пошли домой. (“Она сказала, занятия прошли чудесно. – Розалинд уткнулась лбом в сцепленные руки, и волосы волной упали ей на лицо. – Что она прекрасно танцевала… Знаете, ее ведь приняли в Королевское балетное училище. Еще несколько недель – и она бы уехала”. Маргарет всхлипнула, Джонатан вцепился в подлокотники стула.) После Розалинд с Джессикой ушли к живущей на другом конце поселка тетушке Вере, пообщаться с двоюродными сестрами.

Кэти перекусила дома – тост с консервированной фасолью и апельсиновый сок – и отправилась выгуливать соседскую собаку. Она так подрабатывала, копила на жизнь в балетном училище. Вернулась где-то без десяти девять, приняла душ и села смотреть телевизор с родителями. В десять часов, как обычно летом, Кэти пошла спать и успела немного почитать, но потом Маргарет велела ей выключить свет. Джонатан и Маргарет остались смотреть телевизор, а спать легли чуть за полночь. Перед сном Джонатан по привычке проверил, все ли заперто – двери и окна – и накинута ли на входную дверь цепочка.

На следующее утро, в половине восьмого, он встал и уехал на работу – он трудится в банке старшим кассиром. Кэти он утром не видел. Джонатан заметил, что цепочка снята, но предположил, что Кэти, ранняя пташка, уже поднялась и пошла к тетушке, чтобы позавтракать вместе с сестрами. (“Она так иногда делает, – сказала Розалинд, – она любит яичницу с зажаркой, а мама… Мама по утрам плохо себя чувствует и не готовит”. Маргарет душераздирающе зарыдала.) По словам Джонатана, у всех девочек имеются ключи от входной двери, просто на всякий случай. В двадцать минут десятого Маргарет проснулась и пошла будить Кэти, но дочери в комнате не оказалось. Маргарет немного подождала, предположив, как и Джонатан, что Кэти встала пораньше и убежала к тете. Потом она позвонила Вере. Затем обзвонила друзей Кэти. И, наконец, сообщила в полицию.

Мы с Кэсси неловко ерзали в креслах. Маргарет плакала, тихо, но безостановочно. Спустя некоторое время Джонатан принес ей упаковку салфеток. По лестнице спустилась щуплая женщина с глазами навыкате – я предположил, что это тетушка Вера. Сцепив руки, она неуверенно потопталась в прихожей, после чего медленно удалилась на кухню. Розалинд терла обмякшие пальцы Джессики.

По их словам, Кэти была доброй девочкой, в школе училась неплохо, но особыми талантами не обладала, зато обожала балет. Характер у нее был непростой, однако в последнее время ни с друзьями, ни с родными она не ссорилась. Чтобы мы сами в этом удостоверились, нам сообщили имена друзей. Из дома она никогда не убегала – ничего подобного за ней не водилось. Она вообще в последние дни ходила счастливая, еще бы – ее ждет балетное училище. Джонатан сказал, что мальчиками она пока не интересовалась, господи, да ей всего двенадцать, однако тут Розалинд мельком глянула на него и выразительно перевела взгляд на меня, поэтому я отметил про себя, что надо будет поговорить с ней с глазу на глаз.

– Мистер Девлин, какие отношения были у вас с Кэти? – спросил я.

Джонатан уставился на меня.

– Вы что, меня, блядь, обвиняете? – прохрипел он.

Джессика издала громкий истерический смешок, и я подскочил от неожиданности. Розалинд поджала губы и, нахмурившись, покачала головой, потом приобняла сестру и ободряюще улыбнулась ей. Джессика наклонила голову и сунула в рот прядь волос.

– Никто вас ни в чем не обвиняет, – твердо произнесла Кэсси, – но нам нужны основания для того, чтобы исключить какую-либо возможность. Если мы этого не сделаем, то когда найдем этого человека – а мы его найдем, – адвокат защиты выдвинет вполне обоснованные возражения. Подобные вопросы очень болезненны, понимаю, но уверяю вас, мистер Девлин, еще больнее будет, если этого человека оправдают лишь потому, что мы их не задали.

Джонатан втянул носом воздух и немного успокоился.

– У нас с Кэти были потрясающие отношения, она мне рассказывала обо всем. Мы доверяли друг другу. Я… возможно, я слишком баловал ее.

Джессика вздрогнула, Розалинд снова метнула на него взгляд.

– Мы и ссорились тоже, как ссорятся отец с дочерью, но она была прекрасной дочерью и прекрасной девочкой, и я ее любил. – Впервые его голос сорвался, и Джонатан сердито мотнул головой.

– А у вас, миссис Девлин? – спросила Кэсси.

Маргарет рвала салфетку, клочки сыпались ей на колени. С какой-то детской покорностью она посмотрела на нас.

– Они у нас все замечательные, – прошептала она сдавленным, дрожащим голосом, – а в Кэти мы… души не чаяли. И с ней всегда было легко. Не знаю, как мы теперь без нее. – Губы ее дернулись.

Ни Розалинд, ни Джессику никто из нас спрашивать не стал. В присутствии родителей дети редко откровенничают о братьях и сестрах, а единожды соврав, ребенок, особенно маленький и растерянный, как Джессика, склонен цепляться за собственную ложь и загонять правду на самые задворки сознания. Позже мы попробуем добиться от Девлинов разрешения поговорить с Джессикой, да и с Розалинд тоже, если ей еще нет восемнадцати, наедине. Впрочем, что-то мне подсказывало, что это будет непросто.

– Как вы полагаете, кто мог бы желать Кэти зла? – спросил я.

Сперва все молчали. Затем Джонатан резко отодвинул стул и вскочил.

– Господи, – пробормотал он и замотал головой из стороны в сторону, как разъяренный бык, – все эти звонки.

– Звонки? – переспросил я.

– Господи. Я его прикончу. Вы сказали, ее на раскопках нашли?

– Мистер Девлин, – ровно произнесла Кэсси, – прошу вас, сядьте и расскажите нам об этих звонках.

Он посмотрел на нее и постепенно пришел в себя, сел на место. Однако взгляд его остался отстраненным, и я готов был поклясться, что он придумывает, как ему лучше расправиться с тем, кто названивал.

– Вы же знаете, что там, где сейчас раскопки, собираются шоссе пустить? – спросил он. – Местные, почти все, этого не хотят. Некоторые, правда, уже подсчитали, насколько вырастут в цене их дома, если шоссе пройдет прямо возле поселка, но большинство из нас… Этому месту надо присвоить статус культурного наследия. Оно уникально и принадлежит нам, правительство не имеет права его разрушать, причем нас они даже не спросили. Мы в Нокнари проводим кампанию “Стоп шоссе!”, я председатель и все координирую. Мы устраиваем демонстрации возле зданий правительства, пишем политикам письма – несмотря ни на что.

– Безуспешно? – спросил я.

Тема шоссе явно придала ему сил. Я удивился: сперва он произвел на меня впечатление человека, задавленного жизнью, явно не любителя бросаться на амбразуры, однако внешность оказалась обманчива.

– Я думал, это все бюрократы виноваты, вечно они не желают ничего менять. Но потом начались звонки, и я задумался… Сначала позвонили поздно вечером, мужчина. Сказал что-то вроде: “Жирный мудак, ты вообще не въезжаешь, куда лезешь”. Я подумал, он номером ошибся, бросил трубку и пошел спать. Вспомнил про него, только когда позвонили во второй раз.

– Когда именно вам позвонили в первый раз? – спросил я.

Кэсси делала отметки в блокноте.

Джонатан взглянул на Маргарет. Прижав пальцы к глазам, та покачала головой.

– В апреле, ближе к концу, примерно так. Второй раз звонили третьего июня, в половине первого ночи, я это записал. У нас в спальне телефона нет, он стоит в прихожей, а Кэти засыпает поздно, вот и сняла трубку. Она говорит, что ее спросили: “Ты дочка Девлина?” А она ответила: “Да, это Кэти”. И в трубке на это сказали: “Кэти, передай отцу, чтобы он забыл про это гребаное шоссе, потому что я знаю, где вы живете”. Потом она передала мне трубку, и мне он сказал: “Какая у тебя дочка миленькая, Девлин”. Я велел ему больше не звонить и бросил трубку.

– Вы не припомните его голос? – спросил я. – Акцент, возраст, еще что-нибудь? Голос не показался вам знакомым?

Джонатан сглотнул. Он изо всех сил пытался сосредоточиться, хватаясь за этот разговор, словно за спасательный круг.

– Нет, незнакомый. Не молодой. Пожалуй, высокий. Выговор сельский, а вот откуда именно, определить сложно, но точно не Корк и не север, ничего ярко выраженного. Я решил, что, может, он просто пьяный.

– Еще звонки были?

– Еще один, несколько недель назад. Тринадцатого июля, утром. Трубку взял я. Звонил тот же тип. “Ты чего…” – Тут Джонатан посмотрел на Джессику. Обняв девочку, Розалинд что-то шептала ей на ухо. – “Ты чего, Девлин, – это он так сказал, – глухой, что ли? Я тебя предупреждал, чтоб ты забыл про долбаное шоссе. Ты пожалеешь. Я знаю, где вся твоя семья живет”.

– Вы сообщили в полицию? – спросил я.

– Нет.

Я ждал, что он объяснит причину, но не дождался.

– Вы не волновались?

– Честно говоря, – с жутковатой смесью страдания и вызова усмехнулся он, – мне это даже польстило. Мы вроде как сдвинулись с мертвой точки. Кто бы он ни был, если названивает – значит, наша кампания представляет для кого-то серьезную угрозу. Но теперь… – Неожиданно он стиснул кулаки, набычился и подступил ко мне. Я с трудом сдержался, чтобы не отшатнуться. – Если выясните, кто звонил, скажите. Скажите! Пообещайте, что скажете!

– Мистер Девлин, – начал я, – обещаю, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы выяснить, кто вам звонил и имеет ли он отношение к смерти Кэти, но я не могу…

– Он Кэти напугал. – Тоненький сиплый голосок принадлежал Джессике.

Мы – похоже, все – вздрогнули. Примерно так же я удивился бы, заговори вдруг одно из кресел. Я уже было решил, что у нее аутизм или еще какие-нибудь отклонения.

– Правда? – спокойно спросила Кэсси. – Чем напугал? Что он сказал?

Джессика молчала, словно не поняла вопроса. Глаза девочки снова затуманились – она возвращалась в прежнюю полудрему.

Кэсси наклонилась вперед.

– Джессика, – ласково проговорила она, – Кэти еще кого-нибудь боялась?

Голова Джессики едва заметно качнулась, рот приоткрылся. Она вытянула тонкую ручку и ухватила Кэсси за рукав.

– Это все правда? – прошептала она.

– Да, Джессика, – нежно ответила Розалинд. Она разжала пальцы девочки и, притянув ее ближе, погладила по голове. – Да, Джессика, это правда.

Из-под ее руки на нас смотрели широко открытые, но невидящие глаза Джессики.

* * *

Интернета у них дома не было, а значит, пугающая вероятность дружбы с каким-нибудь психом с другого конца света исключалась. Сигнализации тоже не имелось, но даже если бы была, едва ли Кэти похитили прямо из кровати. Мы обнаружили ее тело полностью одетым, и Маргарет подтвердила, что дочь старалась подбирать вещи по цвету, переняла эту манеру от преподавательницы балета, которой поклонялась. Свет в комнате она выключила, дождалась, когда родители уснут, и лишь затем, ночью или рано утром, встала, оделась и ушла. Ключи от дома лежали у нее в кармане, следовательно, она собиралась вернуться.

Мы все равно осмотрели ее комнату, отчасти надеясь найти подсказку, куда Кэти направилась, а отчасти чтобы проверить стандартную гипотезу, что родители убили девочку и обставили все как побег. Окно в спальне – их с Джессикой общей – оказалось совсем крохотным, а лампочка светила тускло, что усилило гнетущее впечатление от дома. На стене над кроватью Джессики висели чуть зловещие, но яркие иллюстрации: пикники в духе импрессионизма, рэкхемовские феи, толкиновские пейзажи из тех, что повеселее (“Это я ей подарила, – сказала с порога Розалинд, – правда, солнышко?” – и Джессика, не поднимая головы, кивнула). На стене у кровати Кэти вполне предсказуемо висели плакаты на тему балета: фотографии Барышникова и Марго Фонтейн, похоже вырезанные из телепрограмм, газетный портрет Анны Павловой, письмо о приеме в Королевское балетное училище, изящное карандашное изображение юной танцовщицы, а в углу подпись: “Кэти в день рождения, с любовью от папы. 21.03.2003”.

Белая пижама, которую Кэти надевала в понедельник, валялась, скомканная, на кровати. Мы на всякий случай забрали и ее, и постельное белье, и мобильник – тот обнаружился в тумбочке, выключенный. Дневник Кэти не вела.

– Она некоторое время назад завела один, но через пару месяцев ей надоело и она его “потеряла”, – последнее слово Розалинд обозначила “кавычками” из пальцев и улыбнулась мне, – а новый у нее так и не появился.

Но мы забрали школьные тетради и дневник – все, где можно найти хоть малейшую зацепку. У обеих сестер было по парте “под дерево”, и на парте Кэти стояла коробочка с резинками для волос. Внезапно я узнал два шелковых василька.

* * *

– Уф! – выдохнула Кэсси, когда мы вышли из поселка на дорогу, и, запустив руки в волосы, взъерошила кудряшки.

– Где-то я это имя видел, причем сравнительно недавно, – сказал я. – Джонатан Девлин. Как вернемся, давай его по базе пробьем.

– Господи, хоть бы все и правда оказалось так просто, – откликнулась Кэсси. – В этом доме что-то все наперекосяк.

Я обрадовался – скорее, испытал облегчение, – когда она сказала это. В доме Девлинов меня многое насторожило. Джонатан и Маргарет, например, ни разу не дотронулись друг до друга, и никто из них почти не смотрел на супруга. Вместо кучки любопытных отзывчивых соседей рядом маячила призрачная тетушка Вера. Каждый из домочадцев словно прилетел с собственной планеты, но я так нервничал, что не знал, следует ли мне доверять собственным суждениям, поэтому хорошо, что эти странности и от внимания Кэсси не укрылись. Я не сломался и не рехнулся – я прекрасно знал, что надо лишь добраться до дома, сесть и переварить увиденное. И тогда все в голове уложится. Однако, в первый раз увидев Джессику, я едва сердечный приступ не заработал, и даже то, что они с Кэти близнецы, положение не спасло. Уж слишком это дело изобилует странными параллелями, и мне никак не удавалось стряхнуть неприятное ощущение, что это неслучайно. Каждое совпадение напоминало бутылку, которую море выбросило к моим ногам, на стекле выгравировано мое имя, а внутри – послание, написанное издевательски неразборчивым шрифтом.

Едва попав в интернат, я сказал соседям по спальне, что у меня есть брат-близнец. Мой отец хороший фотограф-любитель, и тем летом, однажды в воскресенье, он увидел, как мы с Питером проделываем на велике новый трюк – катаемся по ограде высотой до колена и соскакиваем с нее в конце. Он заставлял нас повторять его снова и снова, а сам скрючился в три погибели и все менял объективы, пока не извел всю черно-белую пленку и не получил задуманный кадр. На снимке мы зависли в воздухе – я держусь за руль, а Питер сидит спереди, раскинув в стороны руки, мы оба зажмурились и разинули рты (и громко, по-мальчишечьи вопили), а волосы дико разлохматились, – и я уверен, что сразу после того, как отец сделал этот снимок, мы бросились скакать и кататься по лужайке, а моя мать устроила отцу выволочку за то, что он нас настропалил. Он заснял нас так, что земли вообще не видно и складывается ощущение, будто мы, невесомые, взлетаем прямо в небо.

Я наклеил снимок на картонку и пристроил ее на тумбочке, где нам разрешалось поставить две фотографии родственников, и в подробностях рассказывал остальным мальчишкам всякие истории – настоящие и вымышленные, но совершенно неправдоподобные – о приключениях, в которые мы с братом-близнецом попадали на каникулах. Брат у меня в другом интернате, говорил я, в Ирландии, потому что наши родители где-то прочитали, что близнецов полезно разлучать. Брат учится конному спорту.

К началу второго класса я осознал, что рано или поздно моя выдумка выйдет мне боком (на спортивном празднике кто-то из одноклассников весело спросил моих родителей, почему Питер не приехал с ними), поэтому я отвез снимок домой, спрятал под матрасом, словно какую-то грязную тайну, и перестал упоминать брата, надеясь, что все о нем забудут. Когда мальчишка по имени Стручок – из тех, кому приносит наслаждение ломать конечности маленьким пушистым зверькам, – почувствовал мое волнение и прицепился ко мне с расспросами, я наплел ему, что летом мой брат-близнец упал с лошади и умер от сотрясения мозга. Весь оставшийся год я боялся, что слухи о смерти брата Райана дойдут до учителей, а потом и до моих родителей. Сейчас, задним числом, я понимаю, что, скорее всего, учителя обо всем узнали, но, так как были в курсе событий в Нокнари, решили проявить чуткость и понимание – я до сих пор сгораю от стыда, вспоминая об этой лжи, – и не стали распространять слухи дальше. По-моему, я чудом спасся. Случись это в середине восьмидесятых – и мне поспешили бы оказать психологическую помощь и вынудили делиться чувствами с пальчиковыми куклами.

И все же моего выдуманного близнеца мне не хватало. Я находил успокоение в мысли, что Питер жив и в сознании пары дюжин мальчишек катается где-то на лошади. Если бы на снимке была и Джейми, я бы, наверное, придумал тройняшек, и тогда вывернуться стоило бы мне немалого труда.

* * *

Когда мы вернулись на место преступления, туда уже прибыли журналисты. Я выдал им пустые стандартные фразы (я всегда это делаю, потому что выгляжу более ответственным и солидным, чем Кэсси): обнаружено тело девочки, имя не разглашается, пока не уведомлены все родственники, полиция считает это смертью при подозрительных обстоятельствах, всех, кто обладает какой-либо информацией, мы просим связаться с нами, без комментариев, без комментариев, без комментариев.

– Это дело рук сатанистов? – спросила крупная женщина в неприглядных спортивных штанах. Я ее и прежде встречал, она трудится в одном из тех таблоидов, что питают страсть к каламбурам в заголовках и ради этого коверкают слова.

– У нас нет никаких оснований это предполагать, – снисходительно ответил я.

У нас их никогда не бывает. Сатанисты-человекоубийцы – это полицейская разновидность снежного человека, никто ни разу их не видел, а доказательств их существования нет, есть лишь смазанный след, из которого журналисты стремительно породили целую историю, поэтому нам приходится относиться к этой выдумке, по крайней мере, полусерьезно.

– Но ее нашли на алтаре друидов, который те использовали для человеческих жертвоприношений, верно? – не отставала репортерша.

– Без комментариев, – машинально ответил я.

Я вдруг понял, что именно напоминает мне глубокая канавка вдоль края камня – столы для вскрытия в прозекторской, а канавка нужна для того, чтобы стекала кровь. Меня так занимали события 1984 года, что я не провел параллели с предметом, который видел всего несколько месяцев назад. О господи.

В конце концов журналистам это надоело и они стали расходиться. Кэсси сидела на ступеньках сарая для находок. Неприметная сама, она зорко наблюдала за происходящим. Заметив, как крупная журналистка направилась к Марку, – тот как раз вышел из столовой и зашагал к уборной – Кэсси вскочила и бросилась к ним, стараясь привлечь внимание Марка. Я видел, как он посмотрел на нее, и через минуту Кэсси, покачав головой, вернулась обратно.

– Это что было? – спросил я и достал ключ от сарая.

– Он ей втирает про раскопки, – Кэсси отряхнула сзади джинсы и ухмыльнулась, – а каждый раз, когда она спрашивает про труп, он говорит: “Вы погодите” – и принимается ругать власти, потому что они собираются разрушить величайшую археологическую находку со времен Стоунхенджа, или разъяснять, как было устроено поселение викингов. Я бы еще посмотрела – не исключено, что эти двое нашли друг друга.

* * *

Остальным археологам добавить было нечего, разве что “художник”, которого звали Шон Кэллаган, настаивал, чтобы мы рассмотрели вероятность, что тут замешаны вампиры. Когда мы показали ему снимок, Шон слегка пришел в себя, он, как и все остальные, неоднократно видел на этой территории Кэти или, возможно, Джессику, иногда в компании ровесников, иногда вместе с девушкой постарше, по описанию похожей на Розалинду, но ничего странного он не заметил. Никто вообще не видел ничего зловещего, однако Марк добавил: “Кроме политиков, которые фотографируются на фоне объекта культурного наследия, который они намереваются сровнять с землей. Вам описать подробнее?” Человека в спортивном костюме никто не вспомнил, и я укрепился в подозрении, что либо Дэмьен видел жителя поселка, вышедшего на прогулку, либо описал своего воображаемого друга. Такие, как Дэмьен, встречаются в каждом расследовании. Они стараются сказать вам ровно то, что, по их мнению, вы ожидаете услышать, и из-за этого вы тратите на них уйму времени.

Вечер в понедельник и затем во вторник археологи из Дублина – Дэмьен, Шон и некоторые другие – провели дома. Остальные – в съемном жилье в нескольких милях от раскопок. Хант, который, разумеется, оказался очень сообразительным во всем, что касается археологии, вместе с женой сидел дома, в Лукане. Он подтвердил предположение репортерши о том, что камень, на котором нашли тело Кэти, – жертвенник бронзового века.

– Мы не знаем, людей они приносили в жертву или животных, хотя… Э-хм… Судя по форме камня, это, вероятнее всего, были люди. Правильные размеры и пропорции. Крайне редкий артефакт. Следовательно, в бронзовом веке этот холм выполнял особо важную религиозную функцию, верно? И какой позор – шоссе.

– Вы обнаружили еще какое-то подтверждение этому? – спросил я.

Если это так, нам несколько месяцев понадобится, чтобы отбить у журналистов желание навешать на это дело ритуально-мистические ярлыки.

Хант обиженно посмотрел на меня.

– Отсутствие доказательств не равно доказательству отсутствия, – укоризненно проговорил он.

Он был последним в ряду опрошенных. Когда мы собирали наши записи, в дверь вагончика постучали и к нам заглянул парень-криминалист.

– Э-э, – начал он, – здрасьте. Софи велела вам передать, что мы на сегодня все и что она вам хочет еще одну штуку показать.

Они уже убрали метки и оставили жертвенник, так что сейчас территория раскопок обезлюдела: репортеры давно разъехались, а археологи разошлись по домам – все, кроме Ханта, но и тот как раз садился в красный “форд-фиеста”. Когда мы вышли из-за вагончиков, я заметил, как между деревьями мелькнуло что-то белое.

Привычная процедура сбора показаний меня в немалой степени успокоила (Кэсси называет такие предварительные беседы стадией “ничё”: никто ничё не видел, ничё не слышал и ничё особенного не делал), но когда мы вошли в лес, по спине снова пробежал холодок. Не страх, а внезапная настороженность, так бывает, когда тебя неожиданно окликают или когда над головой беззвучно и стремительно проносится летучая мышь. Почва в леске была мягкой и плотной, ноги утопали в многолетнем ковре из листвы, а свет за кронами сплоченных деревьев сиял негасимым зеленым пламенем.

Софи и Хелен ждали нас на небольшой полянке ярдах в ста от опушки.

– Я специально оставила, чтобы вы взглянули, – сказала Софи, – но хочу собрать тут все еще до заката. Устанавливать освещение я не собираюсь.

На этой полянке явно кто-то ночевал. В одном месте, размером с лежанку, опавшая листва была примята. Чуть поодаль, в нескольких ярдах, на расчищенной земле темнело кострище. Кэсси присвистнула.

– Это место убийства? – спросил я – впрочем, без особой надежды.

Будь это так, Софи сообщила бы нам во время опросов.

– Нет, исключено, – ответила она. – Мы тут все прочесали – ни следов борьбы, ни крови. Возле кострища что-то пролили, пятно там большое, но не кровь. Если судить по запаху, скорее всего, красное вино.

– Какой изысканный походник, – сказал я, приподняв бровь.

Я уже успел представить себе живописного забулдыгу, но рыночные законы убедительно указывают на то, что ирландские забулдыги предпочитают крепкий сидр или дешевую водку.

Я подумал было, что место, возможно, стало пристанищем какой-нибудь романтической парочки, которой захотелось приключений или просто некуда было податься, однако лежанка явно предназначалась для одного.

– Еще что-нибудь нашли?

– Мы возьмем на анализ пепел – вдруг тут сожгли окровавленную одежду, например, но по виду похоже на обычную древесину. Нашли следы ботинок, пять окурков и вот еще что. – Софи протянула мне полиэтиленовый пакетик с этикеткой.

Я поднял его, чтобы посмотреть на свет, Кэсси, приподнявшись на цыпочках, заглянула мне через плечо.

Светлый вьющийся волос.

– Рядом с кострищем нашли, вон там, – Софи указала большим пальцем на пластмассовый указатель.

– Есть соображения, когда здесь побывали в последний раз? – спросила Кэсси.

– Пепел не прибило дождем. Я уточню, какая погода стояла тут в последние дни, но там, где я живу, дождь шел в понедельник с утра, а это всего в двух милях отсюда. Похоже, тут ночевали либо этой ночью, либо предыдущей.

– Можно на окурки взглянуть? – спросил я.

– Да сколько влезет, – великодушно разрешила Софи.

Я нацепил медицинскую маску, вооружился пинцетом и присел на корточки возле одной из маленьких пластмассовых этикеток рядом с кострищем. Окурок был от самокрутки, тоненький, докуренный почти до основания. Кто-то явно берег табак.

– Марк Хэнли курит самокрутки, – я выпрямился, – и у него длинные светлые волосы.

Мы с Кэсси переглянулись. Шел уже седьмой час, с минуты на минуту позвонит О’Келли и потребует отчета. Беседа с Марком, вероятнее всего, затянется, даже если мы не заблудимся в путанице местных дорог и отыщем жилище археологов.

– Забудь, завтра с ним поговорим, – сказала Кэсси, – а сейчас я хотела еще к учительнице балета по дороге заскочить, если с голода не умру.

– Она прямо как щенок, – сказал я Софи.

Ее помощница Хелен изумленно посмотрела на меня.

– Ага, зато породистый, – весело огрызнулась Кэсси.

Мы зашагали через раскопки к машине (как Марк и предупреждал, обувка моя совсем потеряла вид, в каждый шов забилась буро-рыжая грязь, а ведь отличные были ботинки! Я успокаивал себя тем, что ботинки убийцы теперь тоже наверняка ни с какими другими не спутаешь), и по пути я оглянулся на лес и снова заметил белое пятно. Софи, Хелен и парень-криминалист медленно двигались между деревьями, тягуче и плавно, словно призраки.

4

Школа танцев Кэмерон в Стиллоргане располагалась над видеосалоном. Возле здания трое детей в мешковатых штанах, вопя, съезжали на скейтах с невысокой стены. Нас встретила учительница-практикантка, очень милая молодая женщина по имени Луиза в черном леотарде, черных пуантах и пышной юбке до середины икры – когда мы поднимались за ней по лестнице, Кэсси выразительно глянула на меня, – и сказала, что Симона Кэмерон заканчивает занятие, поэтому нам придется немного подождать.

Кэсси подошла к доске для заметок, а я огляделся. Здесь располагались два танцевальных зала, каждый с маленьким круглым окошком на двери. В одном из залов Луиза показывала совсем малышам, как изображать бабочек, или птичек, или кого-то в этом роде, а в другом дюжина молоденьких девушек в белых леотардах и розовых лосинах, объединившись в пары, прыгали и кружились под “Вальс цветов” из старенького магнитофона. Насколько я понимал, по способностям девочки, мягко говоря, разнились. Учила их женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, тело у нее было поджарое и худое, как у молодой спортсменки. Одета она была так же, как Луиза, в руках держала указку, которой показывала на плечи и локти девушек, и командовала.

– Ты глянь-ка, – тихо позвала меня Кэсси.

В девочке на плакате я, хоть и не сразу, узнал Кэти Девлин. Облаченная в белое прозрачное одеяние, она стояла, с показной непринужденностью вскинув назад ногу в совершенно немыслимой позиции. Надпись внизу гласила: “Отправим Кэти в Королевское балетное училище! Поможем ей стать нашей гордостью!” – следом подробности сбора пожертвований: “Дом культуры при церкви Сент-Олбанс, 20 июня, 19:00. Танцевальный вечер, подготовленный учениками Школы танцев Кэмерон. Стоимость билетов: взрослый – 10 евро, детский – 7 евро. Собранные средства будут потрачены на обучение Кэти”.

Интересно, куда теперь пойдут собранные деньги?

Под плакатом висела вырезка из газеты – претендующий на художественность снимок Кэти возле балетного станка. Ее отражающиеся в зеркале глаза смотрят на фотографа с внимательной серьезностью. “Юная дублинка готовится к взлету”. “Айриш таймс” от 23 июня. “Наверное, я буду скучать по родным, но все равно я очень этого жду, – говорит Кэти, – я хотела танцевать с шестилетнего возраста. Мне не верится, что я и правда туда поеду. Иногда я просыпаюсь и думаю, что это мне приснилось”. Статья, несомненно, помогла собрать средства на обучение Кэти – и этот момент нам тоже придется прояснить – и столь же очевидно усложнила нашу задачу: педофилы тоже читают утренние газеты, фотография запоминающаяся, а список потенциальных подозреваемых расширился до масштабов всей страны. Я пробежал глазами остальные объявления: продается балетная пачка, размер 7–8; не хочет ли кто-нибудь из родителей учеников второго уровня, живущих в Блэкроке, объединиться и возить детей на занятия по очереди?

Дверь зала открылась, и мимо нас устремился поток девочек. Все они одновременно говорили, толкались и визжали.

– Вам помочь? – спросила, остановившись на пороге, Симона Кэмерон.

Голос у нее оказался чудесный, низкий, хрипловатый и вместе с тем очень женственный, она была старше, чем я решил поначалу, худощавое лицо в глубоких морщинах. Я догадался, что она, скорее всего, приняла нас за родителей, которые приехали узнать о занятиях для их дочери, и на миг мне пришла в голову безумная идея подыграть ей – спросить про стоимость и расписание и распрощаться, чтобы ее звездная ученица хотя бы для нее еще ненадолго осталась живой.

– Мисс Кэмерон?

– Симона, – поправила она.

Глаза у нее были удивительные – большие, золотистые и с тяжелыми веками.

– Я детектив Райан, а это детектив Мэддокс, – в тысячный раз представился я. – Вы не уделите нам несколько минут?

Она провела нас в зал и поставила в углу три стула. Всю длинную стену занимало зеркало, вдоль него на разных уровнях тянулись балетные станки. Краем глаза я то и дело подмечал в зеркале собственные движения, поэтому подвинул стул так, чтобы не видеть своего отражения.

Про Кэти Симоне рассказал я – явно пришел мой черед. Я ожидал, что она расплачется, но этого не произошло, она лишь слегка мотнула головой, а морщины словно сделались резче, но на этом все.

– В понедельник Кэти приходила к вам на занятия, верно? Как она выглядела?

Молчать умеют немногие, но Симона Кэмерон как раз к таким и относилась, она замерла и, ухватившись за спинку стула, дождалась, когда к ней вернется способность говорить. Прошло немало времени, прежде чем она произнесла:

– Почти как обычно. Немного перевозбужденной – ей пришлось постараться, чтобы сосредоточиться, но это нормально. Через несколько недель Кэти предстояло уехать в Королевское балетное училище. Она все лето этого ждала, и ей уже просто не терпелось. – Симона едва заметно качнула головой. – Вчера Кэти не пришла на занятие, но я решила, что опять заболела. Если бы я позвонила ее родителям…

– Вчера вечером она была уже мертва, – мягко проговорила Кэсси, – вы бы ничего не изменили.

– Опять заболела? – переспросил я. – Она недавно уже болела?

Симона снова качнула головой.

– Не то чтобы недавно. Но здоровье у нее слабое… – веки на миг опустились, – было слабое. – Симона снова посмотрела на меня. – Я учила Кэти шесть лет. Все эти шесть лет она постоянно болела. Началось это, наверное, когда ей было девять. Ее сестра Джессика тоже частенько простужалась, кашляла, но думаю, что она просто очень изнеженная. А вот Кэти страдала от рвоты и диареи. Иногда дело обстояло настолько серьезно, что ее клали в больницу. Доктора подозревали хронический гастрит. Она ведь планировала уехать в Королевское балетное училище еще в прошлом году, но в конце лета случился острый приступ. Чтобы найти причину, ее опять положили в больницу, а когда она поправилась, семестр уже начался, Кэти попросту опоздала. Весной ей пришлось заново сдавать экзамены.

– Значит, в последнее время эти приступы прекратились? – спросил я.

Нам нужно срочно посмотреть медицинскую карту Кэти.

Симона улыбнулась, но воспоминания явно причиняли ей боль, и она отвела взгляд.

– Я переживала за нее, танцорам нельзя пропускать занятия даже по болезни. В этом году Кэти снова приняли в училище, я как-то попросила ее задержаться после занятий и сказала, что надо бы снова обратиться к врачам, выяснить, что с ней не так. Кэти выслушала меня, покачала головой и сказала – торжественно, как будто клятву давала: “Я больше не заболею”. Я попыталась убедить ее, что от болезней нельзя просто отмахнуться, что от этого, возможно, зависит ее карьера, но она лишь повторяла эти слова. И на самом деле с тех пор она действительно больше не болела. Я думала, что, возможно, Кэти просто переросла болезнь, но ведь и воля порой творит чудеса, а Кэти обладает – обладала – сильной волей.

У второй группы тоже закончились занятия. Из коридора доносились голоса родителей, топот детских ног, болтовня.

– Вы и Джессику учили? – спросила Кэсси. – Она тоже сдавала экзамены в Королевское балетное училище?

На начальном этапе расследования, если у вас нет очевидного подозреваемого, единственная верная стратегия – выяснить как можно больше о жизни жертвы и надеяться, что где-то звякнет тревожный звоночек. И я не сомневался, что Кэсси права и нам надо побольше узнать о Девлинах. К тому же Симоне Кэмерон хочется поговорить. Такое часто случается – люди отчаянно цепляются за возможность с кем-то поделиться, потому что когда умолкнут, мы уйдем и оставим их наедине со случившимся. Мы слушаем, киваем, сочувствуем – и записываем все до последнего слова.

– Я занималась со всеми тремя сестрами, в разное время, конечно, – ответила Симона. – Когда Джессика была помладше, у нее имелись способности и она старалась. Но с возрастом появилась патологическая застенчивость, и индивидуальные занятия превратились для нее в муку. Я сказала ее родителям, что лучше избавить девочку от таких страданий.

– А Розалинд? – спросила Кэсси.

– У Розалинд имелся некоторый талант, но ей недоставало прилежания, и она хотела немедленных успехов. Через несколько месяцев она бросила и, кажется, стала учиться игре на скрипке. Мол, так родители решили, хотя, по-моему, ей просто надоело. С детьми такое часто бывает, если они не достигают успехов немедленно и осознают, сколько им предстоит работы, то пугаются и бросают. Но, сказать по правде, ни одной Королевское балетное училище в любом случае не светило.

– А Кэти? – Касси слегка подалась вперед.

Симона долго смотрела на нее.

– Кэти работала… сериио-озно. – Так вот откуда в ее словах такая четкость – похоже, где-то внутри в ее произношении пряталась нотка французскости.

– Серьезно, – повторил я.

– Не просто серьезно, – сказала Кэсси. Ее мать была наполовину француженкой, и детство Кэсси прошло у бабушки с дедушкой в Провансе. По ее словам, говорить по-французски уже разучилась, но на слух все понимает. – Не просто серьезно, а профессионально.

Симона склонила голову:

– Да. Ей даже тяжелая работа нравилась, не только результаты, а именно труд. Настоящие таланты в танцах встречаются редко, а стремление превратить это в дело всей жизни встречается и того реже. А уж одновременно и то и другое… – Она снова прикрыла глаза. – Иногда Кэти просилась прийти сюда вечером, когда один из залов пустует, и порепетировать.

Вот и сейчас близился вечер. Крики мальчишек на скейтах казались далекими и размытыми. Я представил Кэти Девлин в этом зале, в одиночестве. Вот она с отстраненной сосредоточенностью смотрит в зеркало, вот медленно кружится и наклоняется, взмахивает ногой в пуантах, фонари рисуют на полу оранжевые прямоугольники, в стареньком магнитофоне хрипят “Гносиенны” Сати.

Симона и сама, похоже, относилась к работе серьезно. Как она, интересно, вообще оказалась тут, в Стиллоргане, над видеосалоном, где воняет жиром из соседней закусочной и где ей приходится учить балету девочек, чьи матери полагают, будто это полезно для осанки, или хотят сфотографировать дочку в балетной пачке? До меня вдруг дошло, как много значила для нее Кэти Девлин.

– А как мистер и миссис Девлин относились к занятиям Кэти? – спросила Кэсси.

– Они очень поддерживали ее, – без раздумий ответила Симона. – У меня как гора с плеч свалилась, когда я это поняла. Далеко не любые родители готовы отправить ребенка в этом возрасте в училище, и большинство по вполне понятным причинам не жаждут, чтобы дети становились профессиональными танцорами. А вот мистер Девлин, напротив, поощрял желание Кэти поехать. Он был очень привязан к ней. Меня восхищало, что отец так желает дочери счастья, что ради этого даже согласен расстаться с ней.

– А ее мать? – спросила Кэсси. – Она тоже была привязана к Кэти?

Симона слегка дернула плечом.

– По-моему, не так сильно. Миссис Девлин… Я ее не понимаю. У нее всегда такой вид, будто собственные дочери ее смущают. Возможно, она просто не очень умна.

– В последние два месяца вы не замечали ничего странного? – спросил я. – Вас никто не донимал? Обычно балетные курсы, бассейны и скаутские отряды настоящий магнит для педофилов. Если кто-то подыскивал себе жертву, не исключено, что он пришел сюда и выбрал Кэти.

– Понимаю, о чем вы, но нет. Мы за подобным следим. Примерно лет десять назад какой-то тип залезал на ограду вон там, на холме, и в бинокль наблюдал за нашими занятиями. Мы заявили в полицию, но они ничего не предпринимали, пока он не попытался заманить маленькую девочку в машину. С тех пор мы сохраняем бдительность.

– Никто не проявлял к Кэти особого интереса?

Подумав, она покачала головой. Нет, никто. Ею многие восхищались, участвовали в сборах на обучение Кэти, но особенно никто не выделялся.

– Ее таланту завидовали?

Симона рассмеялась, смешок получился короткий и резкий, больше похожий на выдох.

– У нас тут родители не такие искушенные. Они хотят, чтобы их дочки просто немного потанцевали, ведь это миленько, а делать профессионалами их никто не собирается. Некоторые девочки ей завидовали, это точно. Но чтобы убивать? Нет.

Она вдруг показалась мне вымотанной. Ее изящная поза не изменилась, а вот в глазах поселилась усталость.

– Спасибо, что уделили нам время, – сказал я. – Если у нас возникнут еще вопросы, мы с вами свяжемся.

– Она мучилась? – коротко бросила Симона. На нас она не смотрела.

Она первая задала этот вопрос. Я начал было проговаривать обычный ничего не значащий ответ, о результатах вскрытия в том числе, но Кэсси сказала:

– На это ничто не указывает. Мы пока ни в чем не уверены, но на первый взгляд смерть наступила быстро.

Симона с усилием повернула голову и посмотрела Кэсси в глаза.

– Спасибо, – сказала она.

Провожать нас она не стала – насколько я понял, сомневалась, что у нее хватит сил. Закрыв дверь, я заглянул в круглое окошко и напоследок посмотрел на нее. Прямая и неподвижная, она сидела, сцепив руки на коленях, – сказочная королева в башне, оплакивающая принцессу, которую украла ведьма.

* * *

– “Я больше никогда не заболею”, – повторила Кэсси в машине, – и ведь не заболела. Как там Симона сказала? Сильная воля?

– Возможно.

Похоже, ей в это верилось слабо.

– А может, девочка симулировала болезнь, – предположил я, – тошноту и понос изобразить несложно. Может, она так старалась привлечь к себе внимание, а после того, как ее приняли в училище, ей это больше не требовалось. Теперь она и безо всякой болезни получала достаточно внимания – статьи в газетах, сбор денег и прочее… Курить хочется.

– Синдром Мюнхгаузена, только юного?

Кэсси повернулась, ухватила с заднего сиденья мою куртку и нашарила в кармане сигареты. Я курю красные “Мальборо”, у Кэсси любимых сигарет нет, но обычно она покупает легкие “Лаки Страйк” – лично я считаю их девчачьими. Она прикурила парочку и протянула одну сигарету мне.

– А медицинские карты ее сестер нам дадут посмотреть?

– Сомнительно, – ответил я. – Сестры живы, информация закрытая. Если получить разрешение от родителей…

Кэсси покачала головой.

– Почему ты так решила?

Она на несколько дюймов опустила стекло, и ветер сдул с ее лба кудряшки.

– Не знаю… Джессика, ее близняшка, – такая зайка. Может, она, конечно, просто переживает из-за Кэсси, но уж очень худенькая. На ней был свитер не по размеру большой, и все равно видно, что девочка меньше Кэти, а ведь и та не тяжеловес. И вторая сестра… С ней тоже что-то не так.

– Розалинд? – спросил я.

Видимо, голос у меня прозвучал странновато, потому что Кэсси покосилась на меня.

– Тебе она понравилась.

– Да, наверное, – признался я, сам не знаю, почему с вызовом. – Вроде милая девушка. И о Джессике так заботится. А тебе что, не понравилась?

– А это тут при чем? – равнодушно бросила Кэсси, и мне стало слегка не по себе. – Мало ли кто кому нравится? Одевается она эпатажно, сильно накрашена и…

– Она просто следит за собой, это что, плохо?

– Райан, сделай нам обоим одолжение и повзрослей уже. Ты прекрасно понял, о чем я. Она улыбается невпопад и, как ты и сам заметил, не носит лифчик.

От моего внимания это и впрямь не ускользнуло, вот только я не ожидал, что и Кэсси это отметит, и ее проницательность вывела меня из себя.

– Девушка она, может, и милая, но что-то с ней не так.

Я промолчал. Кэсси щелчком выбросила окурок в окно и, сунув руки в карманы, слегка сползла на сиденье, будто нахохлившийся подросток. Я включил ближний свет и прибавил скорости. На Кэсси я слегка разозлился и знал, что она тоже на меня окрысилась, вот только толком не понимал, как это произошло.

У Кэсси зазвонил мобильник.

– О нет, – пробормотала она, взглянув на экран, – слушаю, сэр… Сэр? Алло?.. Вот дебильный телефон. – Она разъединилась.

– Что, связь хреновая? – холодно спросил я.

– Гребаная связь тут зашибись, – ответила она, – просто он спросил, когда мы вернемся и почему мы так долго, а мне неохота с ним разговаривать.

Обычно я обижаюсь дольше, чем Кэсси, но сейчас не выдержал и рассмеялся. В следующий миг засмеялась и Кэсси.

– Слушай, по поводу Розалинд, – начала она. – Я не из вредности цепляюсь, просто переживаю за нее.

– Думаешь, тут сексуальное насилие? – Я неожиданно осознал, что где-то в подсознании подобная мысль мелькала и у меня, но мне она ужасно не понравилась, и я отогнал ее. Первая сестра чересчур выпячивает собственную сексуальность, вторая страдает от недостатка веса, а третья, пережившая череду непонятных недугов, убита.

Я вспомнил, как Розалинд склонилась над Джессикой, и меня накрыло непривычное желание защитить их.

– Отец-насильник. Кэти старается угодить ему и постоянно болеет – либо вследствие отвращения к самой себе, либо таким образом сокращает риски насилия. Поступив на балетные курсы, она решает, что ей нужно выздороветь и разорвать этот порочный круг. Возможно, она угрожает отцу. И тот ее убивает.

– Годится, – кивнула Кэсси. Она смотрела на пролетающие за окном деревья, и я видел лишь ее затылок. – Но с таким же успехом ее и мать могла убить. Если, конечно, Купер ошибся и изнасилования не было. Эдакий Мюнхгаузен, который действует чужими руками. В этом доме она тоже на жертву смахивала, заметил?

Я заметил. Порой горе стирает с нас индивидуальность, воплощается в трагической маске из греческой трагедии, но в остальных случаях оно обнажает истинную сущность скорбящего, и это, разумеется, настоящая и объективная причина, по которой мы сами стараемся сообщать семьям жертв об утрате и не возлагаем эту обязанность на рядовых полицейских. Мы руководствуемся не желанием утешить, а просто хотим понаблюдать за реакцией, подобные новости мы приносим достаточно часто и успели изучить спектр чувств. У большинства от потрясения эмоции притупляются, бедняги пытаются нащупать опору и не знают как. Трагедия – это незнакомая территория, на которую человек заходит без проводника, и ему приходится шагать по ней на ощупь. А вот Маргарет Девлин не удивилась, она выглядела почти покорной, как будто горе – ее обычное состояние.

– То есть ведет себя практически так же, – сказал я. – Одну или всех девочек она делает больными, но Кэти поступает в балетное училище и пытается вырваться, и мать ее убивает.

– Это объясняет, почему Розалинд одевается как сорокалетняя, – сказала Кэсси. – Пытается повзрослеть, чтобы оторваться от матери.

У меня зазвонил мобильник.

– Да что ж за херня! – хором воскликнули мы.

* * *

Я тоже сыграл комедию под названием “Плохая связь”, и остаток пути мы провели, составляя список направлений в расследовании. О’Келли обожает списки, и если повезет, то он забудет, что мы ему не перезвонили.

Мы работаем на нижних этажах Дублинского замка, и, несмотря на колониальный подтекст[7], это один из лучших подарков, которые преподнесла мне работа. Внутри помещения отремонтированы до тщательной безликости, чтобы смахивало на обычную контору, – столы за перегородками, люминесцентные лампы, синтетический, электризующийся ковролин и стены, покрашенные именно так, как принято в государственных учреждениях. Зато снаружи здания остались нетронутыми: красный кирпич и мрамор, старые и живописные, зубчатые стены и башенки, а в самых неожиданных местах – слегка потрепанные, высеченные из камня фигуры святых. Шагаешь по брусчатке туманным зимним вечером – и словно в роман Диккенса попал, желтые дымчатые фонари рисуют странно изогнутые тени, на соборах поблизости звонят колокола, каждый шаг рикошетом откликается в темноте. Кэсси говорит, что в такие минуты воображаешь, будто ты инспектор Эбберлайн и работаешь над делом Джека Потрошителя. Однажды ясной декабрьской ночью, когда в небе светила полная луна, Кэсси не утерпела и прошлась колесом по главному двору.

В окне О’Келли горел свет, но остальные окна были темными, все же восьмой час и все уже разошлись по домам. Мы неслышно прокрались по коридору. Кэсси направилась в отдел, чтобы пробить Марка и Девлинов по базе, а я отправился в подвал, где хранятся старые дела. В былые времена тут был винный погреб, и наш ущербный отдел корпоративного дизайна сюда еще не добрался, поэтому сохранились и каменные плиты, и колонны, и низкие сводчатые арки. Мы с Кэсси договорились когда-нибудь принести сюда одну-две свечки – плевать на технику безопасности и на то, что в подвале проведено электричество – и поискать тайные ходы.

Картонная коробка (Роуэн Дж., Сэведж П., 33781/84) имела такой же вид, как два года назад, когда я в последний раз туда заглядывал. Сомневаюсь, что с тех пор к ней кто-то притрагивался. Я вытащил описание, которое Розыск пропавших получил от матери Джейми, – слава богу, оно никуда не делось. Светлые волосы, карие глаза, красная футболка, обрезанные джинсовые шорты, белые кроссовки, красные заколки с пластмассовыми земляничинами.

Я сунул листок под куртку – вдруг наткнусь на О’Келли – и вернулся в отдел. Вообще-то сейчас, когда связь с делом Девлин очевидна, у меня есть все причины взять эти документы, и тем не менее я чувствовал себя виноватым, таящимся в ночи злоумышленником, умыкнувшим нечто запретное. Кэсси сидела за компьютером. Чтобы Келли нас не засек, свет она включать не стала.

– С Марком все чисто, – сообщила она, – и с Маргарет Девлин тоже. А вот на Джонатана кое-что есть, причем недавно, в феврале.

– Детское порно?

– Господи, Райан, ты просто король мелодрам. Нет, всего-навсего нарушение общественного порядка – во время демонстрации против строительства шоссе он прорвался за полицейское ограждение. Ему присудили штраф в сотню фунтов и двадцать часов общественных работ. Потом их количество увеличили до сорока – это после того, как Девлин заявил, что, насколько он понимает, как раз за общественную работу его и арестовали.

Значит, имя Девлинов встречалось мне в каком-то другом деле, поскольку, как я уже говорил, я вообще с трудом вспомнил о дрязгах по поводу строительства шоссе. Но это объясняло, почему Джонатан не сообщил в полицию об анонимных звонках. Нашего брата он не считает союзником, особенно по делу, связанному с шоссе.

– Заколка есть в показаниях, – сообщил я.

– Чудно, – откликнулась Кэсси, но голос звучал вопросительно. Она выключила компьютер и повернулась ко мне. – Доволен?

– Не уверен, – ответил я.

Разумеется, осознавать, что ты не совсем спятил и не навоображал бог весть чего, приятно, однако теперь я засомневался, действительно ли я вспомнил заколку или просто видел в документах по делу. Какой из двух вариантов нравится мне меньше, я не знал, и жалел, что вообще заговорил про эту долбаную заколку.

Кэсси ждала. В вечернем полумраке ее глаза казались огромными, непроницаемыми и цепкими. Я знал, что она дает мне возможность заявить: “Да пошла она, эта чертова заколка, давай вообще забудем, что мы ее нашли”. Даже сейчас во мне теплится желание – надоевшее и бесполезное – узнать, как все повернулось бы, скажи я так.

Вот только было уже поздно, а день выдался долгий, мне хотелось домой, и когда со мной цацкаются – пускай даже Кэсси, – это вызывает у меня раздражение. По-моему, задавать вопросы напрямую – дело намного более трудоемкое, чем просто пустить все на самотек.

– Позвонишь Софи узнать про кровь? – спросил я.

В почти темной комнате я разрешил себе это проявление слабости.

– Конечно, – кивнула Кэсси, – но попозже, ладно? Пошли с О’Келли поговорим, а то его удар хватит. Пока ты в подвал ходил, он мне сообщение прислал. Я думала, он вообще не в курсе, как это делать, прикинь?

* * *

Я позвонил по внутреннему номеру О’Келли и сказал, что мы вернулись.

– Охренеть как вовремя, – ответил он. – Вы чего, останавливались по пути по-быстрому трахнуться? – И приказал немедленно зайти к нему.

В кабинете О’Келли, помимо его собственного стула, имелся лишь один – эдакая обтянутая кожзаменителем эргономическая штуковина. Это своеобразный намек на то, что тебе не следует отнимать чересчур много времени и места у хозяина кабинета. Я уселся на стул, а Кэсси пристроилась на столе у меня за спиной. О’Келли недовольно взглянул на нее.

– Давайте поживее, – распорядился он, – мне к восьми надо быть в другом месте.

Жена бросила О’Келли годом ранее, и с тех пор слухи приносили известия о его неудачных попытках наладить личную жизнь, среди которых особенно неприятным эпизодом оказалось свидание вслепую с бывшей проституткой, которую он в былые времена неоднократно арестовывал.

– Кэтрин Девлин, двенадцать лет, – сказал я.

– Личность установлена?

– На девяносто девять процентов, – ответил я. – Завтра кто-нибудь из родителей опознает тело в морге – его надо сперва в порядок привести, – но у Кэти Девлин есть сестра-близнец, и она как две капли воды похожа на нашу жертву.

– Зацепки, подозреваемые?

По случаю свидания О’Келли повязал элегантный галстук и перебрал с одеколоном. Я почему-то решил, что одеколон недешевый.

– У меня завтра гребаная пресс-конференция. Скажите, что вы хоть что-то нашли.

– Ее ударили по голове и задушили. Возможно, изнасиловали, – сказала Кэсси. Свет люминесцентных ламп нарисовал у нее под глазами сероватые тени. Для спокойствия, с которым она произнесла эти слова, Кэсси выглядела изможденной и юной. – Что-то более определенное мы скажем завтра утром, когда будут готовы результаты вскрытия.

– Завтра? Охренели, что ли? – взвился О’Келли. – Передайте этому засранцу Куперу, что у нас дело первостепенной важности.

– Уже передали, сэр, – сказала Кэсси, – но сегодня вечером ему надо было в суд. Он сказал, что завтра утром – это самое раннее.

Купер и О’Келли ненавидят друг дружку. На самом деле Купер сказал: “Будьте любезны объяснить мистеру О’Келли, что его дела – не единственные в мире”.

– Мы наметили четыре основных направления расследования.

– Это хорошо. – О’Келли принялся выдвигать ящики стола в поисках ручки.

– Во-первых, семья, – продолжала Кэсси. – Со статистикой вы, сэр, знакомы, большинство убийств детей совершается родителями.

– И с семьей здесь что-то странное, сэр, – добавил я.

Такова была моя роль: если мы хотим разрешения на разработку этой версии, нам обоим надо поддержать ее, если же Кэсси скажет об этом в одиночку, то есть вероятность, что О’Келли примется занудствовать о женской интуиции. К тому моменту мы уже неплохо изучили О’Келли. Наше взаимодействие мы успели отладить до гармонии, которой позавидовали бы Beach Boys. Мы на лету схватывали, когда полагается играть ведущего и защитника, хорошего полицейского и плохого полицейского, когда мне необходимо уравновесить холодной отстраненностью присущую Кэсси веселую непринужденность, причем даже если все это не пойдет нам на пользу.

– Не знаю точно, что именно, но обстановка в доме странноватая.

– Интуицию недооценивать нельзя, – кивнул О’Келли, – это опасно.

Болтавшая ногой Кэсси будто бы нечаянно задела спинку моего стула.

– Во-вторых, – сказала она, – нам надо хотя бы проверить вероятность ритуального убийства.

– О господи, Мэддокс. Что, в “Космо” в этом месяце статейка про сатанизм?

В том, с какой быстротой и презрением О’Келли отметает всякие клише, есть определенное очарование. Меня эта его особенность забавляет, бесит или немного успокаивает – зависит от настроения, но благодаря ей хотя бы несложно заранее продумать стратегию.

– Сэр, я тоже считаю, что это чушь, – подал голос я, – но у нас тело убитой девочки, которое мы нашли на ритуальном жертвеннике. Журналисты уже задавали вопросы. Нам нужно исключить эту версию.

Безусловно, отсутствие чего бы то ни было доказать сложно, а утверждать нечто подобное без веских оснований – значит поддержать теории заговоров, поэтому мы прибегнем к иному приему. Мы проведем не один час, доказывая, чем именно смерть Кэти Девлин не похожа на дело рук некоей гипотетической группы (жертве не пускали кровь, ритуальная одежда отсутствует, оккультных символов не обнаружено и так далее и тому подобное), а дальше О’Келли, к счастью не склонный верить в нелепицы, растолкует все это журналистам.

– Впустую время только тратить, – буркнул О’Келли, – ну да ладно. Поговорите с отделом сексуальных преступлений, поговорите с приходским священником, да с кем хотите, главное – избавьтесь от этой версии. А что в-третьих?

– В-третьих, – сказала Кэсси, – классическое преступление на сексуальной почве. Ее убил педофил – либо чтобы заставить замолчать, либо потому что убийство – часть его личного ритуала. И если эта версия подтвердится, следует проверить дело 1984 года об исчезновении в Нокнари двоих детей. Возраст тот же, местность та же, а еще рядом с телом нашей жертвы мы обнаружили старое пятно крови – криминалисты сейчас сопоставляют ее с образцами восемьдесят четвертого года – и заколку, которая соответствует по описанию той, что была на пропавшей тогда девочке. Связи исключать нельзя.

Эту версию Кэсси взяла полностью на себя. Как уже сказано, вру я неплохо, но стоило мне услышать ее рассказ, как сердце неприятно заколотилось, а О’Келли мужик куда более чуткий, чем кажется с виду.

– Серийный убийца? Спустя двадцать лет? А про эту заколку вы с чего взяли?

– Вы же, сэр, сами советовали нам ознакомиться с незакрытыми делами, – вывернулась Кэсси.

Она была права, он на самом деле советовал – наверное, услышал это на каком-нибудь семинаре или во время осмотра места происшествия, – но О’Келли вообще много чего говорит, а времени у нас вечно в обрез.

– А преступник, например, мог находиться за границей или в тюрьме, или же он убивает, когда переживает сильный стресс…

– Да мы все тут переживаем сильный стресс, – проворчал О’Келли. – Господи, серийный убийца. Как раз его-то нам и не хватало. Дальше что?

– Четвертая версия довольно деликатная, сэр, – продолжила Кэсси. – Джонатан Девлин, отец жертвы, проводит в Нокнари кампанию под названием “Стоп шоссе!”. По всей видимости, это много кого раздражает. По словам Девлина, за последние пару месяцев ему три раза звонил неизвестный – угрожал семье, если Девлин не прекратит кампанию. Нам нужно выяснить, у кого имеются серьезные основания защищать шоссе через Нокнари.

– А это означает сношаться с застройщиками и Советами графств, – резюмировал О’Келли, – о господи.

– Сэр, нам понадобится помощь, и чем больше, тем лучше, – сказал я. – И, наверное, кто-нибудь еще из Убийств.

– Это точно. Забирайте Костелло. Оставьте ему записку, он всегда рано приходит.

– Вообще-то, сэр, – сказал я, – нам бы лучше О’Нила.

Против Костелло я ничего не имею, но над этим делом вместе с ним предпочел бы не работать. Костелло сам по себе унылый, а от этого дела и без него тошно. А еще он из породы дотошных и непременно прочешет старое дело и постарается напасть на след Адама Райана.

– Я не поставлю трех салаг на такое сложное дело. Вам двоим оно досталось лишь потому, что вы, вместо того чтобы дышать свежим воздухом, как все остальные, в перерывах порнуху смотрите или хрен вас знает, чего вы там делаете.

– О’Нил не салага, сэр. Он в Убийствах уже семь лет.

– И мы все знаем почему, – с мерзкой ухмылочкой произнес О’Келли.

Сэм пришел в отдел в возрасте двадцати семи лет. Его дядя Редмонд О’Нил, политик среднего звена, занимает должность парламентского заместителя министра юстиции, или окружающей среды, или чего-то наподобие. Сэм неплохо справляется – благодаря характеру или умелой стратегии поведения, к тому же он незлобивый и надежный, лучший помощник во всем отделе, и потому к нему никто не цепляется. Порой кто-нибудь, как сейчас О’Келли, все же отпускает шпильки, однако скорее по привычке, чем со зла.

– Поэтому он нам и нужен, сэр, – уперся я. – Если мы собираемся лезть в дела Совета графства и при этом не особо мутить воду, то нам очень пригодится тот, у кого есть в этой области связи.

О’Келли взглянул на часы, заерзал и поправил волосы, чтобы получше скрыть лысину. Без двадцати восемь. Кэсси уселась на столе поудобнее.

– Думаю, тут есть за и против, – начала она, – возможно, нам следовало бы обсудить…

– Ладно, пес с вами, забирайте О’Нила, – сердито отрезал О’Келли. – За работу – и хорошо бы, он никого не выбесил. Отчетов жду каждое утро. – Он встал и принялся укладывать бумаги в стопки. С нами вопрос закрыт.

Неожиданно и совершенно беспричинно меня захлестнула радость, острая и беспримесная, такая, какая, по моим представлениям, бывает у героинщиков, когда доза попадает в вену. Меня приводило в восторг, как моя напарница, приподнявшись на руках, ловко спрыгнула со стола, как я отлаженным движением одной рукой закрыл записную книжку, как мой начальник вертел головой и выискивал на пиджаке перхоть, приводили в восторг залитый светом кабинет, и угловой стеллаж с пронумерованными ячейками, и по-вечернему блестящее стекло. Я снова осознавал, что все это по-настоящему и что это моя жизнь. Возможно, Кэти Девлин, доживи она до этого, ощущала бы нечто подобное, глядя на мозоли на больших пальцах ног, вдыхая едкие запахи пота и мастики для пола в балетных залах, вслушиваясь, как разносится по коридорам звонок. Возможно, она, подобно мне, любила бы мелочи и неудобства даже больше, чем чудеса, потому что именно они доказывают твое существование.

Этот момент запомнился мне, потому что, говоря по правде, он для меня в диковину. Я редко подмечаю минуты счастья, разве что задним числом. Мой дар, а может, мой рок – это ностальгия. Иногда меня обвиняют в навязчивом стремлении к совершенству, в том, что стоит мне приблизиться к желанной цели, как я тут же отвергаю ее, и загадочно-прекрасная импрессионистская картина вблизи оказывается просто скоплением грубых мазков. На самом деле все намного проще. Мне не хуже других известно, что совершенство – это сочетание банальностей. Думаю, моя истинная слабость заключается в своего рода дальнозоркости – картину целиком и ее закономерности я вижу, только отойдя от нее на изрядное расстояние, когда становится слишком поздно.

5

На пиво нас не тянуло. Кэсси позвонила Софи и сообщила, что вспомнила заколку по одному из старых дел, – у меня сложилось впечатление, что Софи на такое объяснение не купилась, но и докапываться не собиралась. После этого Кэсси пошла печатать отчет для О’Келли, а я захватил мое старое дело и отправился домой.

Я снимаю квартиру в доме специализированного типа. Моя соседка и по совместительству квартирная хозяйка – не поддающаяся описанию женщина по имени Хизер. Она состоит на государственной службе, и у нее голос как у маленькой девочки – такое впечатление, будто Хизер того и гляди разрыдается. Сперва я даже находил в этом некоторое обаяние, но потом этот ее слезливый голосок начал меня раздражать. Поселился я здесь, потому что мне понравилась идея жить возле моря, да и арендная плата устраивала, а кроме того, мне понравилась хозяйка (рост пять футов и ни дюймом больше, худенькая, широко распахнутые голубые глаза, волосы до ягодиц), и я уже навоображал себе голливудский сюжет о неожиданных для обоих и удивительных отношениях. Не съезжаю я отсюда по инерции, мне попросту лень, а еще потому, что к тому моменту, как у Хизер обнаружился целый букет неврозов, я уже начал копить на собственное жилье, а эта квартира – даже когда мы оба уяснили, что мечты о Гарри и Салли никогда не воплотятся, а Хизер повысила арендную плату – единственная во всем Дублине, живя в которой я смогу хоть что-то откладывать.

Я отпер дверь, крикнул “Привет” и двинулся к себе в комнату. Хизер перехватила меня – с поразительной быстротой она появилась на пороге кухни и прозвенела:

– Привет, Роб, как день прошел?

Порой мое воображение рисует, как Хизер час за часом сидит на кухне, заплетает бахрому скатерти в аккуратные косички, а едва заслышав, как поворачивается в двери мой ключ, вскакивает и устремляется мне навстречу.

– Отлично, – не останавливаясь, сказал я и отпер дверь в свою комнату (замок я установил спустя несколько месяцев после переезда, якобы чтобы возможные грабители не добрались до секретных полицейских документов). – А у тебя как дела?

– Все в порядке, – ответила Хизер и плотнее запахнула розовый махровый халат.

Страдальческий тон означал, что у меня два варианта. Первый – это сказать “Отлично”, зайти в комнату и закрыть за собой дверь. Тогда следующие несколько дней Хизер будет дуться и греметь сковородками, демонстрируя, как ее ранит моя толстокожесть. Второй – это спросить: “Точно в порядке?” В этом случае предстоит битый час выслушивать подробный отчет о выкрутасах ее начальника, или о ее гайморите, или еще о какой-нибудь зловещей беде, из-за которой Хизер так скверно себя чувствует.

К счастью, у меня в запасе имеется и третий вариант, его я берегу для экстренных случаев.

– Точно? – спросил я. – У нас на работе какой-то жуткий грипп ходит, и, по-моему, я тоже заболеваю. Надеюсь, хоть тебя не заразил.

– О господи! – Голос ее скакнул на октаву выше, глаза округлились. – Роб, солнышко, ты уж прости, но, наверное, мне лучше держаться от тебя подальше. Ты же знаешь, как легко ко мне всякие простуды липнут.

– Разумеется, – искренне заверил я, и Хизер скрылась на кухне – видимо, чтобы разнообразить свой сбалансированный рацион лошадиными дозами витамина С и эхинацеи. Я вошел в комнату и закрыл дверь.

Первым делом я приготовил себе выпить. Чтобы избежать добрососедских посиделок с Хизер, я прячу две бутылки – водки и тоника – за книгами. После я разложил на столе документы по моему старому делу. Обстановка у меня в комнате не способствует сосредоточенности. Самому зданию свойственна дешевая, скаредная атмосфера, обычная для новостроек Дублина, – потолки чересчур низкие, фасады безликие, бурые и отвратные в своей неоригинальности, комнаты чудовищно тесные, они словно тычут тебя носом: ты слишком беден, чтобы позволить себе привередничать. Застройщик явно не считает нужным тратить на нас изоляционные материалы, поэтому малейшее движение у соседей над головой или музыка у соседей снизу эхом откликаются в твоей собственной квартире, и мне известно намного больше, чем хотелось бы, о сексуальных предпочтениях парочки за стенкой. За четыре года я почти притерпелся, однако по-прежнему считаю подобные условия оскорбительными.

Чернила на страницах свидетельских показаний выцвели и поблекли, местами текст почти не читался, и, перебирая страницы, я чувствовал, как на губах оседает пыль. Два следователя, которые вели это дело, давно уже на пенсии, но имена Кирнан и Мак-Кейб я выписал – на тот случай, если мы или, точнее, Кэсси захотим с ними поговорить.

Когда рассматриваешь это дело из нашего времени, в первую очередь бросается в глаза спокойствие родителей. Современные родители тут же звонят в полицию, если с первого раза не дозвонились своему чаду по мобильнику. Отдел розыска пропавших сейчас заваливают обращениями о пропавших детях, которые на самом деле просто задержались после школы или засели где-то играть в компьютерные игры. Наивно утверждать, будто восьмидесятые – время более безопасное, особенно учитывая все, что нам теперь известно о ремесленных училищах, опекаемых священниками, и отцах семейств в скалистой глухомани. Однако тогда все это было лишь немыслимыми сплетнями о происходящем где-то далеко, а люди цеплялись за свою убежденность в безопасности с таким страстным упорством, что она, возможно, и превращалась в реальность; вот и мать Питера, вытерев руки о фартук, шла к опушке леса и звала нас, после чего разворачивалась и возвращалась домой готовить чай, а мы продолжали играть там, в лесу.

Имя Джонатана Девлина я нашел в самом конце показаний второстепенных свидетелей, примерно в середине стопки с документами. Миссис Пэмела Фицджеральд, проживающая по адресу Нокнари-драйв, 27 и, судя по корявой подписи, дама престарелая, рассказала следователям о группе неопрятных подростков, которые сидели на опушке леса, “пили, курили, любезничали, задирали прохожих, и вообще времена сейчас такие, что по собственной улице спокойно не пройти, а этим шалопаям надавать бы хороших тумаков”. Внизу страницы с ее показаниями Кирнан и Мак-Кейб записали имена подростков: Кэтел Миллз, Шейн Уотерз, Джонатан Девлин.

Я пролистал страницы – хотел выяснить, опрашивали ли кого-то из подростков. Из-за двери доносились знакомые стуки и шорохи – Хизер готовилась ко сну. Она тщательнейшим образом очищала кожу, затем увлажняла ее, чистила зубы рекомендованные стоматологом три минуты, с благовоспитанной деликатностью сморкалась бесконечное количество раз. Закончила она всю эту нудятину без пяти одиннадцать, а затем постучалась ко мне и театральным шепотом проворковала:

– Спокойной ночи, Роб.

– Спокойной ночи, – ответил я и покашлял.

Показания троих подростков были краткими и почти одинаковыми, за исключением отметок на полях. Про Уотерза было написано: “Оч. волнуется”, а про Миллза: “Плохо сотрудничает”. Девлин комментариев не удостоился. После обеда четырнадцатого августа они получили пособие по безработице, после чего сели на автобус и поехали в Стиллорган, в кино. В Нокнари они вернулись около семи – к чаю уже опоздали – и пошли выпить на поле неподалеку от опушки леса, где и просидели примерно до полуночи. Да, они видели поисковые группы, но просто пересели подальше за кусты, чтобы их самих не заметили. Нет, больше ничего необычного там не было. Нет, их местонахождение в тот день никто подтвердить не сможет, однако Миллз предложил (по всей видимости, с долей сарказма, однако полицейские поймали его на слове) отвести следователей на поле и показать им пустые банки из-под сидра, которые и правда валялись в указанном месте. Молодой кассир из кинотеатра в Стиллоргане находился под воздействием наркотических препаратов и затруднялся с ответом, когда его спросили, помнит он этих троих или нет, даже несмотря на то, что полицейские обыскали его карманы и прочли строгую лекцию о вреде наркотиков.

У меня сложилось впечатление, будто молодежь – ненавижу это слово – поначалу вызывала у следователей серьезные подозрения. Закоренелыми преступниками они не считались – правда, местная полиция неоднократно выносила им предупреждение за распитие спиртных напитков в общественных местах, а Шейн Уотерз, когда ему было четырнадцать, получил шесть месяцев условного срока за магазинную кражу, но этим все и ограничивалось, – но зачем этим недорослям вдруг понадобились бы двое двенадцатилеток? Они просто торчали там, поэтому Кирнан и Мак-Кейб проверили их, чтобы вычеркнуть из списка подозреваемых.

Байкеры – вот как мы их называли, хоть я и не уверен, что у кого-то из них и впрямь имелся мотоцикл. Возможно, это из-за одежды. Они носили черные кожаные куртки в заклепках, расстегнутые на запястьях, вечно ходили небритыми и с длинными волосами, а один со стрижкой “кефаль” – спереди и с боков волосы короткие, а сзади длинные. Облик дополняли тяжелые ботинки и футболки с надписями “Металлика” и “Антракс”. Я думал, что парней так зовут, но потом Питер просветил меня, что это рок-группы.

И который из этих байкеров был Джонатаном Девлином? Мужчина с печальными глазами, брюшком и осанкой конторского служащего ни капли не походил ни на одного из жилистых, загорелых, дерзких парней из моих воспоминаний. Все они напрочь вылетели у меня из головы. По-моему, за двадцать лет я ни разу не вспоминал этих байкеров, и мне ужасно не нравилась мысль, что они никуда не делись и лишь ждали у меня в голове, чтобы потом выпрыгнуть, точно черти из табакерки, и напугать меня.

Один из них круглый год, даже в пасмурную погоду, носил солнцезащитные очки. Иногда он угощал нас жвачкой “Джуси фрут”. Тогда мы подходили и с расстояния вытянутой руки брали угощение, хоть и знали, что они стащили жвачку из магазина.

– Не приближайся к ним, – говорила мать, – и не отвечай, если они с тобой заговаривают. – Почему именно, она не объясняла.

Однажды Питер попросил у Металлики разрешения затянуться сигаретой. Тот показал нам, как курить, и рассмеялся, когда мы закашлялись. Мы останавливались подальше и, несмотря на палящее солнце, пытались разглядеть картинки у них в журналах. Джейми сказала, что в одном журнале была фотография совсем голой девушки. Металлика и Очки чиркали пластмассовыми зажигалками и на спор – кто дольше выдержит – подносили палец к язычку пламени. Вечером, когда они уходили, мы шли на их место и нюхали брошенные в пыльную траву смятые банки, вдыхая кисловатый, выдохшийся, взрослый запах.

* * *

Меня разбудили крики под окном. Я резко сел в кровати. Сердце выстукивало дробь по ребрам. Мне приснился запутанный, тревожный сон – мы с Кэсси в переполненном баре, какой-то тип в твидовой кепке орет на Кэсси, – и на миг мне пригрезилось, будто это ее голос я слышу. Вокруг висел тяжелый ночной мрак, а снаружи кто-то – девушка или ребенок – вновь и вновь кричал.

Я подошел к окну и с опаской сдвинул занавеску. В моем жилом комплексе четыре одинаковых многоквартирных дома. Они выстроены вокруг небольшого квадратного газона, посреди которого стоят две железные скамейки. Риелторы называют это “общей зоной отдыха”, хотя на самом деле никто ею не пользуется (парочка с первого этажа несколько раз устраивала там вечеринки, но соседи жаловались на шум, и управляющая компания повесила в вестибюле сердитое предупреждение). Беловатый свет фонарей заливал двор жутковатым призрачным свечением. На улице я никого не заметил, а пятна тени были слишком маленькими для человеческой фигуры. Крик повторился, громкий, пронзительный и совсем близкий, и по спине иголочками пробежал первобытный страх.

Я ждал, начиная дрожать от холода, который пробирался сквозь стекло. Спустя несколько минут в тени задвигалось какое-то пятно, темное на темном. Оно отделилось от тени и переместилось на газон, это была крупная лиса, настороженная, костлявая в своей куцей летней шубе. Лиса подняла голову и снова завыла, и на миг мне почудилось, будто я унюхал дикий, чужеродный запах. Животное метнулось по траве и скрылось за воротами, по-кошачьи ловко просочившись между прутьями решетки. Вой постепенно стихал.

Хотелось спать, но я был чересчур взвинчен и еще не окончательно избавился от тревоги, а рот наполнился пакостным вкусом. Захотелось чего-нибудь холодного и сладкого. Я прошел на кухню выпить сока. Хизер, как и я, тоже иногда мучается бессонницей, и я поймал себя на мысли, что почти надеюсь увидеть ее и услышать жалобы на что бы там ни было, однако света под дверью не заметил. Я налил себе стакан апельсинового сока и долго стоял перед открытым холодильником, прижимая стакан к виску и слегка покачиваясь.

* * *

Утром начался ливень. Я написал Кэсси, что заберу ее, – в сырую погоду Тележка для гольфа имеет обыкновение дурить. Возле ее дома я посигналил, и Кэсси, одетая в пальто как у медвежонка Паддингтона, выбежала на улицу. В руках она держала термос с кофе.

– Слава богу, вчера дождя не было, – сказала она, – иначе пока-пока, вещественные доказательства!

– Глянь-ка. – Я протянул ей страницы, где упоминался Джонатан Девлин.

Она уселась по-турецки на пассажирском сиденье и погрузилась в чтение, время от времени протягивая мне термос.

– А ты этих типов помнишь? – спросила она, дочитав до конца.

– Смутно. Впрочем, Нокнари – поселок маленький, так что их все знали. Они были нашей местной версией малолетних преступников.

– Вы их боялись?

Мы ползли по Нортумберленд-роуд, а я обдумывал ее вопрос.

– Смотря в каком смысле, – сказал я. – Опасались, но, скорее, из-за их вида, потому что нам они ничего плохого не делали. На самом деле к нам они относились неплохо. Чтобы Питер и Джейми исчезли по их вине – нет, такое у меня в голове не укладывается.

– А что за девушки? Их опросили?

– Какие девушки?

Кэсси взглянула на показания миссис Фицджеральд.

– Она сказала – любезничали. Я бы предположила, что с девушками.

Разумеется, она права. Для меня смысл слова “любезничать” довольно размытый, однако если бы Джонатан Девлин и его приятели проделывали это друг с дружкой, это точно вызвало бы толки.

– В деле про них ничего нет, – сказал я.

– А сам ты не помнишь?

Мы по-прежнему плелись по Нортумберленд-роуд. Дождь заливал стекла, так что казалось, будто мы под водой. Дублин построен для пешеходов и карет, но никак не для машин, здесь полно средневековых улочек, узких и извилистых, час пик начинается в семь утра и заканчивается в восемь вечера, и при малейшем намеке на непогоду весь город тотчас же превращается в череду дорожных заторов. Я пожалел, что мы не оставили Сэму записку.

– Наверное, помню, – неуверенно ответил я, хотя это смахивало на ощущение, а не на воспоминание.

Лимонное драже, ямочки, цветочный аромат духов. “Металлика и Сандра – жених и невеста…”

– По-моему, одну из них звали Сандра.

При упоминании этого имени внутри у меня все сжалось, а во рту возник привкус то ли страха, то ли стыда, вот только причину я не вспомнил. Сандра – круглолицая пышечка, смешливая, в узких юбках, которые задирались, когда она перелезала через стену. Сандра выглядела очень взрослой и непонятной – ей было лет семнадцать или восемнадцать. Она угощала нас конфетами из бумажного пакетика. Иногда с ней приходила еще одна девушка, высокая, с крупными зубами и множеством сережек. Клэр? Или Кьяра? Сандра показала Джейми, как пользоваться тушью для ресниц. Она держала перед Джейми маленькое зеркальце в виде сердечка. Потом Джейми долго моргала и говорила, что глаза у нее словно потяжелели и вообще какие-то чужие.

– Тебе идет, – похвалил Питер.

Немного погодя Джейми решила, что тушь ее бесит, и умылась в речке, а темные, как у панды, круги вокруг глаз вытерла краем футболки.

– Нам зеленый, – тихо сказала Кэсси, я очнулся и проехал еще несколько футов.

* * *

Мы остановились у киоска, и Кэсси сбегала за газетами – надо же знать о деле, над которым мы работаем. Новость об убийстве Кэти Девлин занимала первую страницу каждой из газет, и журналисты, все как один, подчеркивали связь со строительством шоссе. “Дочь лидера несогласных Нокнари убита!” – и все в таком же духе. Репортерша крупного таблоида (статья называлась “Смерть на раскопках” – еще немного, и это сойдет за искажение фактов) несколько раз издалека намекнула на ритуалы друидов, но без обычной истерии про сатанистов – она явно ждала, в какую сторону подует ветер. Я надеялся, что О’Келли как следует выполнит свою задачу. Слава тебе господи, никто ни словом не обмолвился о Питере и Джейми, и все же я понимал, что это лишь вопрос времени.

Мы сбагрили дело Мак-Лафлина, над которым работали до того, как нам дали это задание (там двое мерзейших богатеньких папенькиных сынков запинали еще одного такого же до смерти, когда тот пролез вперед в очереди на такси), Куигли и его новому напарнику Мак-Кэнну и стали искать себе временный кабинет. Такие кабинеты совсем крохотные, и их вечно не хватает, но нам пошли навстречу: дела о детях всегда на первом месте. Когда приехал Сэм – он тоже застрял в пробке, да еще живет где-то в Вестмите, в паре часов езды от города, ведь жилье ближе нашему поколению не по карману, – мы вцепились в него, усадили в кабинете, складно рассказали о следствии и выдали официальную версию о заколке.

– О господи, – сказал Сэм, когда мы умолкли, – только не говорите, что это родители.

У каждого следователя есть дела, работать над которыми почти невыносимо, и профессиональная броня дает трещину. Кэсси, хоть никто и не знает, до смерти боится дел об убийствах с изнасилованием. Я в этом отношении неоригинален и с трудом переношу дела об убитых детях, а на Сэма, значит, наводят мандраж семейные убийства. Похоже, это расследование каждому из нас угодило.

– Мы без понятия, – сказала Кэсси, не вытаскивая изо рта колпачок от фломастера. Она записывала на доске распорядок последнего дня Кэти. – Когда Купер подготовит результаты вскрытия, мы, возможно, узнаем больше, но прямо сейчас данных слишком мало.

– Тебе вовсе не обязательно разрабатывать версию с родителями, – сказал я, прикрепляя с другого края доски фотографии с места преступления. – Забирай версию с шоссе и звонками Девлину. Выясни, кому принадлежит земля вокруг участка, где проводятся раскопки, и кто всерьез заинтересован в строительстве шоссе.

– Это потому что у меня дядя в политике? – спросил Сэм.

Ему вообще свойственна прямота – на мой взгляд, черта странноватая для детектива.

Кэсси выплюнула колпачок и повернулась к Сэму.

– Ага, – ответила она. – Думаешь, проблемы будут?

Мы оба поняли, о чем она. Ирландские политики любят семейственность, кровосмесительство, отношения запутанные и тайные, непонятные даже посвященным. Неискушенный почти не заметит разницы между двумя крупнейшими партиями, которые самодовольно окопались на крайне правых позициях, и тем не менее многие избиратели по-прежнему предпочитают одну из них лишь потому, что их прадеды воевали в Гражданской войне, или потому что папаша мутит какие-то дела с местным кандидатом и утверждает, будто тот парень что надо. Коррупцию все воспринимают как должное и даже невольно восхищаются ею: дух партизанства, присущий колонизованному народу, еще жив в нас, а уклонение от налогов и всякие темные делишки мы воспринимаем как проявление бунтарства – как наши ирландские предки считали бунтарством укрывание лошадей и семенной картошки от англичан.

Коррупция во многом стоит на первобытной, ставшей общим местом ирландской страсти – страсти к земле. Обычно застройщики водят тесную дружбу с политиками, и практически каждая крупная сделка предполагает коричневые конверты, необъяснимые поправки в земельном кадастре и путаные офшорные транзакции. И будет настоящим чудом, если окажется, что планы по строительству шоссе обошлись без дружеских одолжений. А если такое случилось, то едва ли Редмонд О’Нил об этом ничего не знает, и также маловероятно, что он будет рваться выложить нам всю правду.

– Нет, – уверенно ответил Сэм, – не будет проблем.

Похоже, недоверие в наших взглядах было столь выразительным, что он рассмеялся.

– Ребят, честно, я его всю жизнь знаю. Когда я только переехал в Дублин, то пару лет жил у него. Будь он замешан в какой-то грязище, я был бы в курсе. Дядька мой прямой как палка. И если он сумеет, то поможет нам.

– Отлично. – Кэсси снова повернулась к доске. – Ужинаем сегодня у меня, приезжайте к восьми, обсудим, что накопаем.

И на чистом участке доски она нарисовала для Сэма схему, как к ней проехать.

* * *

Когда наш временный кабинет был готов, туда потянулись помощники. О’Келли прислал их дюжины три, все как на подбор: многообещающие, сообразительные, гладко выбритые, лощеные, готовые облагодетельствовать любой отдел, как только появится такой шанс. Они усаживались, доставали блокноты, хлопали друг друга по спине и вспоминали старые приколы, а место выбирали с энтузиазмом первоклашки в первый учебный день. Мы с Кэсси и Сэмом улыбались, пожимали руки и благодарили прибывших за то, что согласились нам помочь. Нескольких я узнал – мрачноватого брюнета из Мейо[8] по фамилии Суини и выходца из Корка, толстяка без шеи, О’Коннора или О’Гормана, как-то так. Вынужденный подчиняться каким-то дублинцам, он компенсировал это унижение неразборчивыми, но бесспорно оскорбительными репликами о дублинской команде по гэльскому футболу. Многие другие тоже показались знакомыми, но имена вылетали у меня из головы ровно в тот миг, когда я выпускал руку новоприбывшего из своей, а лица слились в многоглазое пугающее пятно.

Я всегда обожал эту стадию расследования – когда начинаются первые обсуждения. Она напоминает мне театральный гул, перед тем как поднимается занавес, оркестранты настраивают инструменты, подтанцовка проверяет напоследок растяжку, и все ждут сигнала, чтобы сбросить гетры и напульсники и приступить к действию. Впрочем, прежде я не отвечал за расследование подобного дела и сейчас цепенел от волнения. Битком набитый людьми кабинет, бурлящее нетерпение, любопытные, обращенные на нас взгляды – я вспомнил, какими глазами сам смотрел на следователей из Убийств. В те времена я, как наши новые помощники, тоже был мальчиком на побегушках и молился, чтобы меня взяли в такое дело, как это. Острое, бьющее через край, почти невыносимое желание действовать – вот что я испытывал. Мне казалось, будто следователи – многие из них были старше меня сейчас – принимают всеобщее восхищение с холодной отстраненностью. Сам же я никогда не любил находиться в центре внимания.

Вошел О’Келли и захлопнул за собой дверь, шум тотчас стих.

– Так, ребята, – нарушил он тишину, – добро пожаловать в операцию “Весталка”. Весталка – это вообще кто, если по-простому?

Названия операциям придумывают в Главном управлении. Они бывают разными – от очевидных до загадочных и откровенно странных. По всей видимости, образ маленькой девочки на древнем жертвеннике пробудил в ком-то культурные ассоциации.

– Принесенная в жертву девственница, – ответил я.

– Жрица, – добавила Кэсси.

– Зашибись, – пробурчал О’Келли. – Они хотят, чтобы все думали, будто тут ритуальное убийство? Чего они там вообще начитались?

* * *

Кэсси кратко ввела всех в курс расследования, старательно избегая упоминаний о деле 1984 года, – шансы, что дела связаны, все равно ничтожны, к тому же она сама собиралась в свободное время проверить эту версию. Затем мы распределили обязанности: обойти всех жителей поселка; организовать горячую телефонную линию и составить список дежурств на телефоне, а также список лиц, совершивших преступления сексуального характера и проживающих неподалеку от Нокнари; связаться с британскими полицейскими, морскими портами и аэропортами и выяснить, не приезжал ли в Ирландию в последние несколько дней кто-нибудь подозрительный; раздобыть медицинскую карту Кэти, ее документы из школы; досконально изучить прошлое Девлинов. Помощники бросились выполнять задания, а мы с Сэмом и Кэсси отправились навестить Купера.

Обычно на вскрытии мы не присутствуем. Как правило, туда отправляется кто-нибудь из побывавших на месте преступления, чтобы подтвердить, что тело то же самое (бирки на трупах, бывает, путают, и судмедэксперт звонит следователю и сообщает, что его “подопечный” умер от рака печени), но чаще всего мы перекладываем эту обязанность на полицейских рангом пониже или на криминалистов, а сами потом обсуждаем с Купером сделанные ими записи и снимки. По бытующей у нас в отделе традиции, ты обязан прийти на вскрытие, когда ведешь свое первое дело об убийстве, якобы для того, чтобы осознать всю серьезность новых обязанностей, однако все прекрасно понимают, что это обряд инициации, где тебя судят со строгостью, которой позавидовали бы члены первобытного племени. Я знаком с отличным следователем – он проработал в отделе уже пятнадцать лет, и тем не менее его по-прежнему называют Гонщиком из-за того, с какой скоростью он свалил из морга, когда патологоанатом извлек мозг жертвы.

Лично я выдержал доставшееся мне испытание (несовершеннолетняя проститутка, худенькие руки в синяках и дорожках от уколов), но повторять тот опыт желанием не горел. Я хожу на вскрытие лишь в редких случаях – удивительно, но они самые жуткие, – которые требуют самоотверженности. По-моему, с первого раза преодолеть это никому не под силу. Когда судмедэксперт срезает скальп и лицо жертвы, деформированное и бессмысленное, словно маска на Хэллоуин, сползает с черепа, разум твой бунтует.

Мы едва не опоздали, Купер как раз вышел из прозекторской. На голове у него была зеленая одноразовая шапочка, а халат из водоотталкивающего материала он уже снял и двумя пальцами держал чуть на отлете.

– Детективы, – его брови удивленно поползли вверх, – какая неожиданность. Если бы вы сказали мне, что собираетесь навестить нас, я, разумеется, ради вашего удобства подождал бы.

Вредничал он из-за того, что мы опоздали на вскрытие. Справедливости ради скажу, что еще даже одиннадцати не было, однако Купер приступает к работе с шести до семи, а уходит в три или четыре и любит, когда это учитывают. За это помощники его ненавидят, но ему плевать, потому что ненависть эта почти всегда взаимна. Купер знаменит великим множеством антипатий. Насколько мы успели выяснить, ему не нравятся блондинки, низкорослые мужчины, все, кто носит больше двух серег, те, кто часто повторяет “знаете”, и еще очень многие личности, не вписывающиеся ни в одну из этих категорий. К счастью, он когда-то решил, что мы с Кэсси ему нравимся, в противном случае отправил бы нас восвояси со словами, мол, ждите результатов вскрытия в письменной форме, причем написанных от руки, – все отчеты Купер пишет изящной чернильной ручкой, и сама эта идея никакого отвращения у меня не вызывает, вот только перенять ее я ни за что не осмелился бы. Бывают дни, когда меня не покидает тревога: вдруг лет через десять-двадцать я проснусь и обнаружу, что превратился в Купера?

– Ух ты! – Сэм явно решил подольститься к нему. – Вы уже закончили?

Купер наградил его холодным взглядом.

– Доктор Купер, я очень сожалею, что мы вот так неожиданно свалились вам на голову. Суперинтендант О’Келли устроил летучку, мы с трудом вырвались. – И я закатил глаза.

– Вон оно что. Ну разумеется. – Судя по тону, Купер считал, что упоминание имени О’Келли – вопиющая бестактность.

– Если вдруг у вас найдется время, может, расскажете нам о результатах?

– Ладно уж. – Купер испустил сдержанный вздох страстотерпца.

В действительности, как и любой мастер своего дела, Купер обожает хвастаться своими трудами. Он распахнул двери прозекторской, и в ноздри мне ударила волна – смесь смерти, холода и едкого спирта, заставляющая животное внутри нас инстинктивно съежиться.

В Дублине тела поступают в городской морг, но Нокнари к городу не относится, поэтому найденных в сельской местности жертв просто отвозят в ближайшую больницу, где и проводят вскрытие. Условия там бывают разные. В этой прозекторской, неряшливой, без окон, на зеленой плитке слоями собиралась грязь, а на старых раковинах темнели непонятного происхождения пятна. Единственные предметы, появившиеся здесь после 1950-х, – два патологоанатомических стола из нержавейки с тускло поблескивающими углами.

Кэти Девлин, обнаженная, лежала под безжалостными люминесцентными лампами, слишком маленькая для такого стола и почему-то еще более мертвая, чем вчера. Я вспомнил старое суеверие о душе, которая еще несколько дней после смерти бродит вокруг тела, потерянная и неприкаянная. Серо-белое тело наводило на мысли об инопланетянах из Розуэлла[9], с левой стороны темнела россыпь синюшно-бордовых пятен. Слава богу, помощник Купера уже пришил на место скальп и сейчас заканчивал V-образный шов на туловище – орудуя иглой, по размерам похожей на парусную, он накладывал размашистые стежки. На миг меня накрыл стыд за то, что мы опоздали, за то, что бросили ее, такую маленькую, одну, отдали на последнее поругание. Нам следовало прийти раньше, чтобы хоть кто-то держал ее за руку, пока обтянутые перчатками пальцы Купера протыкали и резали. К моему удивлению, Сэм незаметно перекрестился.

– Половозрелая белая женщина, – сказал Купер, устремившись мимо нас к столу и оттеснив в сторону помощника. – Как мне сказали, возраст двенадцать лет. Рост и вес по нижней границе, но в пределах нормы. Шрамы свидетельствуют о проведенной некоторое время назад операции на органах брюшной полости – вероятно, диагностической лапаротомии. Насколько я могу судить, очевидные патологии отсутствуют. Она умерла здоровой, уж простите мне этот оксюморон.

Как послушные студенты, мы выстроились вокруг патологоанатомического стола. Наши шаги негромким эхом отдавались от облицованных кафелем стен. Невозмутимо жуя жвачку, помощник привалился к раковине и скрестил на груди руки. С одной стороны V-образный разрез, темный и непостижимый, так и остался незашитым, а иголку обыденно воткнули в кожу.

– Хоть намеки на ДНК есть? – спросил я.

– Если позволите, я предпочел бы по порядку, – раздраженно сказал Купер. – Итак. На голове две раны, обе анте мортем. То есть нанесенные до наступления смерти, – любезно пояснил он Сэму, и тот серьезно кивнул. – Обе раны нанесены твердым грубым предметом, продолговатым, но без четко очерченных граней, что соответствует камню, который передала мне мисс Миллер. Один удар пришелся по задней части головы, рядом с макушкой. Он вызвал повреждение мягких тканей и небольшое кровотечение, однако череп остался целым.

Купер повернул голову Кэти и показал небольшую шишку. Чтобы выяснить, есть ли повреждения на лице, кровь смыли, и все-таки на щеке виднелись едва заметные потеки.

– Значит, возможно, ее ударили, когда она вырывалась или пыталась убежать? – предположила Кэсси.

Психологов-криминалистов у нас нет. Если возникает необходимость, нам присылают специалиста из Англии, но в основном у нас в Убийствах эту функцию выполняет Кэсси по той сомнительной причине, что она три с половиной года изучала психологию в Тринити-колледже. О’Келли мы об этом не рассказываем, он считает психолога-криминалиста кем-то вроде бабки-гадалки и даже с ребятами из Англии разговаривает через губу. Впрочем, по-моему, Кэсси в этом смысле молодец, хотя ее годы в компании Фрейда и лабораторных крыс тут ни при чем. Просто она видит вещи под необычным углом и, как правило, бывает близка к истине.

В наказание за то, что Кэсси его перебила, Купер надолго задумался. Но наконец рассудительно покачал головой:

– Маловероятно. Если бы во время удара жертва двигалась, кожа была бы содрана. А это ничем не подтверждается. Второй удар, в отличие от первого…

Купер повернул голову Кэти в другую сторону и одним пальцем приподнял волосы. Фрагмент кожи на левом виске отсутствовал, обнажая обширную неровную рану, из которой торчали осколки кости. Кто-то – Сэм или Кэсси – сглотнул.

– Как видите, – продолжал Купер, – второй удар нанесен с большей силой. Он пришелся над левым ухом и привел к вдавленному перелому черепа и существенных размеров субдуральной гематоме. Вот здесь и здесь, – он показал пальцем, – кожа, о чем я и говорил, содрана и царапины ведут к центру удара. Думается, что жертва дернула головой, поэтому орудие убийства сначала прошло по черепу вскользь. Я доступно излагаю?

Мы дружно закивали. Украдкой взглянув на Сэма, я с облегчением заметил, что ему тоже приходится трудно.

– Этого удара было бы достаточно, чтобы смерть наступила в течение нескольких часов. Тем не менее гематома прогрессировала совсем незначительно, поэтому можно с уверенностью сказать, что жертва умерла по другим причинам, но в скором времени после получения этой травмы.

– Как вы полагаете, ее лицо было обращено к нему или в противоположную сторону? – спросила Кэсси.

– Многое свидетельствует о том, что во время нанесения более сильного удара жертва лежала ничком. Кровотечение было сильное, кровь стекала по левой части лица и собралась в носогубных складках.

Что воодушевляло – если, конечно, это слово вообще здесь уместно, – поскольку означало, что если мы найдем место преступления, то обнаружим там и следы крови. Это также говорило о том, что, скорее всего, мы имели дело с левшой. Подобные детали играют решающую роль разве что в романах Агаты Кристи, но уж никак не в настоящих расследованиях, однако на этом этапе любая тоненькая ниточка – уже хорошо.

– Должен добавить, что перед нанесением удара жертва сопротивлялась. Такого удара достаточно, чтобы жертва потеряла сознание, однако на кистях рук и предплечьях есть повреждения – ушибы, ссадины, три сломанных ногтя на правой руке. Вероятно, она оказывала сопротивление и пыталась защититься от ударов. – Ухватившись большим и указательным пальцами за запястье девочки, он перевернул ее руку и показал царапины. Ногти жертве обрезали и отправили на анализ. На тыльной стороне руки фломастером был нарисован цветочек со смайликом внутри. Рисунок уже успел выцвести.

– Я также обнаружил припухлость вокруг рта и отпечатки зубов на внутренней стороне губ. Это свидетельствует о том, что преступник рукой зажимал ей рот.

Снаружи, из коридора, доносился настойчивый женский голос. Неподалеку громко хлопнула дверь. Воздух в прозекторской был плотным и слишком неподвижным, таким, что даже вдохнуть его сложно. Купер обвел нас взглядом, но мы молчали. Он понимал, что этого нам слышать не хочется. В подобных случаях нам остается лишь надеяться на то, что жертва не осознавала происходящего.

– Пока она находилась в бессознательном состоянии, – невозмутимо продолжал Купер, – голову ей обмотали, вероятнее всего, полиэтиленовой пленкой, которую затем затянули сзади.

Он приподнял голову. На шее виднелась широкая отметина. Там, где пленка собиралась в складки, отметина превратилась в несколько полосок.

– Как видите, странгуляционная борозда отчетливая, из чего я делаю вывод, что пленку накинули, когда жертва была обездвижена. Признаков удушения не наблюдается – следовательно, вряд ли дыхательные пути были полностью перекрыты. Тем не менее петехиальная сыпь на белках глаз и поверхности легких свидетельствует о том, что смерть наступила вследствие гипоксии. Я бы предположил, что на лицо жертве натянули полиэтиленовый пакет, который в течение нескольких минут придерживали на затылке. Жертва умерла от удушения, осложненного черепно-мозговой травмой, нанесенной тупым предметом.

– Погодите-ка, – перебила его Кэсси, – то есть изнасилования не было?

– Хм, – поджал губы Купер, – терпение, детектив Мэддокс, до этого мы еще не дошли. Ее изнасиловали после наступления смерти, и преступник использовал для этого некий посторонний предмет. – Купер умолк, незаметно наслаждаясь эффектом.

– После наступления смерти? – переспросил я. – Вы уверены?

В определенном смысле мне стало легче, это исключало наиболее мучительные образы, но в то же время могло означать, что наш преступник – отмороженный урод. Лицо Сэма скривилось.

– Снаружи влагалища и на три дюйма в глубину присутствуют ссадины, девственная плева нарушена, но ни кровотечений, ни воспаления нет. Это произошло после наступления смерти, без всяких сомнений.

Я ощутил, как мы, все трое, передернулись – никто не желал смотреть на это, сама мысль казалась чудовищной, но Купер лишь удивленно глянул на нас и остался стоять на своем месте в изголовье патологоанатомического стола.

– Что за посторонний предмет? – спросила Кэсси.

Внимательно и бесстрастно она смотрела на горло Кэти.

– Внутри влагалища мы обнаружили частицы земли и две небольшие деревянные занозы, одну обугленную, другую покрытую тонким слоем прозрачного лака. Полагаю, это предмет длиной не менее четырех дюймов, один или два дюйма в диаметре, изготовленный из дерева и покрытый лаком, а кроме того, долго находившийся в использовании, поскольку края у него не острые и к тому же есть след обгорания. Рукоять метлы или что-нибудь в этом роде. Царапины разрозненные и ярко выраженные – следовательно, предмет ввели один раз. Я не обнаружил ничего, что свидетельствовало бы о насильственном введении пениса. В анальном отверстии и во рту следы насильственных действий сексуального характера отсутствуют.

– Значит, и телесных жидкостей нет, – угрюмо заключил я.

– Под ногтями также не найдено ни крови, ни кожи, – с мрачным удовлетворением добавил Купер. – Конечно, анализ еще не завершен, но я бы советовал не возлагать лишних надежд на образцы ДНК.

– Вы осмотрели тело? Семенной жидкости нигде нет? – спросила Кэсси.

Купер наградил ее суровым взглядом, ответом не удостоил.

– После смерти телу придали позу, в которой его и обнаружили, то есть уложили на левый бок. Вторичной синюшности не наблюдается, значит, она пролежала в этом положении не менее двенадцати часов. Воздействие насекомых умеренное, поэтому предположу, что тело находилось в закрытом пространстве или, возможно, его плотно во что-то завернули и оно долго пролежало в таком виде. Разумеется, все это будет отражено в отчете. Ну а пока… У вас остались вопросы?

Нам явно, хоть и вежливо, указывали на дверь.

– Время смерти известно? – спросил я.

– Если знать время последнего приема пищи, то можно с уверенностью полагаться на содержимое желудочно-кишечного тракта. Всего за несколько минут до смерти она съела шоколадное печенье, а плотно поела – пища почти переварилась, но в блюде точно присутствовала фасоль – где-то от четырех до шести часов до смерти.

Тост с консервированной фасолью примерно в восемь вечера. Кэти умерла между полуночью и двумя часами, плюс-минус. Печенье она взяла либо на кухне в доме Девлинов, либо же из рук убийцы.

– Мои ребята закончат с телом через несколько минут, – сказал Купер. Он с торжественным видом поправил голову Кэти. – Это на тот случай, если вы захотите сообщить родным.

* * *

Выйдя на улицу, мы переглянулись.

– Давно я на вскрытия не ходил, – тихо проговорил Сэм.

– Теперь вспомнишь почему, – сказал я.

– После наступления смерти… – Нахмурившись, Кэсси невидяще смотрела на здание. – Что у этого урода вообще в голове?

Сэм отправился рыть информацию насчет шоссе, а я позвонил в наш временный штаб и попросил двух помощников отвезти Девлинов в морг. Мы с Кэсси уже видели их первую реакцию на новости, повторять нам не хотелось, да и не требовалось, а если что и нужно было, так это поговорить с Марком Хэнли.

– Вызовем его к нам? – спросил я уже в машине.

Ничто не мешало нам побеседовать с Марком прямо в сарае для археологических находок, но мне хотелось встретиться с ним не на его территории, а на нашей, отчасти чтобы отомстить за мои испорченные ботинки.

– А как же, – ответила Кэсси. – Он сказал, им всего несколько недель осталось работать? Если я раскусила Марка, то самый быстрый способ развязать ему язык – это заставить потратить впустую рабочий день.

По пути мы составили для О’Келли длинный список доводов, которые, как нам кажется, исключают причастность сатанистов Нокнари к смерти Кэти Девлин.

– И не забудь “поза жертвы не свидетельствует о ритуальном убийстве”, – напомнил я.

За рулем снова сидел я, поскольку моя тревожность никуда не делась, и не будь у меня какого-нибудь занятия, я всю дорогу до Нокнари курил бы.

– “Также отсутствуют тела принесенных в жертву животных…” – записала Кэсси. – Неужто он так и скажет на пресс-конференции? “Цыпляток со свернутой шеей мы не обнаружили”?

– Спорим, что так и скажет? Уж он ни перед чем не остановится.

Обмыв косточки Куперу, мы позвонили ему, и пока говорили с ним, погода изменилась – дождь весь вылился, и горячее щедрое солнце принялось сушить дороги. На деревьях возле парковки блестели капли, и, выйдя из машины, мы вдохнули новый, промытый воздух, напоенный запахами земли и листвы. Кэсси стянула свитер и повязала его на талии.

Археологи, собравшиеся в низинной части территории, ловко орудовали мотыгами, лопатами и тачками. Куртки трудяги побросали прямо на камни, а некоторые даже футболки скинули. Видимо, за вчерашним унынием последовала реакция, сегодня все они пребывали в легкомысленном настроении. Из переносного магнитофона на полную громкость орали Scissor Sisters, и археологи, размахивая в такт мотыгами, подпевали. Одна из девушек держала лопату словно микрофон. Трое устроили водяную битву – бегали и поливали друг дружку из бутылок и шланга.

Мэл подкатила тачку с землей к огромной куче выбранного грунта и, ловко упершись в тачку бедром, перехватила рукоятки и высыпала землю. Когда она возвращалась, в лицо ей угодила струя воды из шланга.

– Придурки! – завопила она, бросила тачку и погналась за миниатюрной рыженькой девушкой, которая держала шланг.

Рыжая завизжала и метнулась в сторону, но споткнулась о свернутый шланг, так что Мэл ухватила ее за шею, и они принялись выдирать друг у дружки шланг. Девушки хохотали и брызгались, а струя воды дугой выгибалась в разные стороны.

– О, зашибись, – воскликнул один из парней, – лесбийские игрища.

– Где мой фотик?

– Это чего у тебя, засос, что ли? – завопила рыжая. – Чуваки, у Мэл засос на шее!

Взрывы смеха и ликующие возгласы.

– Да пошла ты! – со смехом заорала пунцовая Мэл.

Марк что-то сказал им – похоже, осадил, на что получил в ответ: “Ах какие мы нежные!” После все, стряхивая с волос капли воды, вернулись к работе. Я неожиданно ощутил укол зависти – я завидовал их раскрепощенной свободе, визгам и возне, тому, как они обливаются водой из шланга и стучат мотыгами, их разложенной сушиться на солнце грязной одежде, их практичной уверенности.

– А что, ничего себе ремесло, – сказала Кэсси, запрокинув голову и улыбнувшись в небо.

Когда археологи заметили нас, они один за другим опустили инструменты и уставились на нас, ладонями заслоняясь от солнца. Мы направились к Марку, а все остальные так и стояли, не сводя с нас глаз. Заинтригованная внезапной тишиной, из траншеи выглянула Мэл. Мазнув грязной рукой по лицу, она убрала прядь волос. Дэмьен, стоявший на коленях в группке девушек, выглядел все так же удрученно, как и вчера, к тому же умудрился почти не вымазаться. А вот Художник Шон при виде нас оживился и приветственно помахал лопатой. Марк облокотился на мотыгу, отчего стал похож на старого сурового жителя гор, и невозмутимо уставился на нас:

– Ну?

– Нам нужно поговорить с вами, – сказал я.

– Мы работаем. До обеда не ждет?

– Нет. Собирайтесь, поедем в Главное управление.

На лице у него проступили желваки, и на миг я решил было, что Марк упрется, однако он положил мотыгу, вытер футболкой лицо и зашагал к холму.

– До свидания, – попрощался я с археологами, перед тем как двинуться следом за ним.

Никто не ответил. Даже Шон.

* * *

В машине Марк вытащил пачку табака.

– Здесь не курят, – сказал я.

– Что за хрень? – возмутился он. – Вы оба курите. Я вчера видел.

– Полицейские машины считаются частью рабочего места. Курить в них – нарушение закона.

Мне даже выдумывать не пришлось, такую дичь порождает разве что коллективная фантазия государственных служащих.

– Райан, ну правда, что за херня, пускай покурит, – с милым укором вступилась Кэсси, – а то несколько часов подряд придется его еще и на перекур выводить.

В зеркальце заднего вида я перехватил страдальческий взгляд Марка.

– А мне тоже не скрутите? – попросила Кэсси, обернувшись назад.

– Это что, надолго? – поинтересовался Марк.

– Пока неясно, – ответил я.

– А когда станет ясно? Я вообще не понимаю, зачем вы меня забрали.

– Мы вам все объясним. А сейчас уймитесь и курите, пока я не передумал.

– Как раскопки продвигаются? – дружелюбно спросила Кэсси.

Уголок рта у него раздраженно дернулся.

– А сами-то как думаете? Нам дали четыре недели, чтобы сделать то, на что нужен год. Мы бульдозеры пригнали.

– И это плохо? – спросил я.

Он уставился на меня:

– Мы чего, похожи на дебильную “Команду времени”?[10]

Какой ответ ему дать, я не знал, особенно учитывая, что мне и он сам, и его напарники и впрямь напоминали дебильную “Команду времени”. Кэсси включила радио. Марк закурил и с отвращением шумно выпустил в окно струю дыма. День обещал быть долгим.

* * *

Остаток пути я почти ничего не говорил. Я понимал, что, возможно, на заднем сиденье у нас сейчас сидит, едва не лопаясь от злости, убийца Кэти Девлин, но какие чувства это у меня вызывает, я и сам не знал. Разумеется, во многих отношениях я бы предпочел, чтобы он и оказался убийцей, ведь если это Марк, то наше мрачное, скользкое дело завершится, едва начавшись. Уже после обеда расследование закончится, старые документы я отнесу обратно в подвал – Марк, которому в 1984-м было пять лет и который жил тогда очень далеко от Дублина, на подозреваемого не тянет, – О’Келли благодарно похлопает меня по спине, я заберу у Куигли дело о драке на стоянке такси и забуду о Нокнари.

Вот только такой поворот событий почему-то казался мне неправильным. Отчасти он полностью, под корень уничтожил бы все мои ожидания, последние двадцать четыре часа почти полностью ушли у меня на то, чтобы прикинуть, чего же мне ждать от этого дела, и теперь я ожидал чего-то более масштабного, чем один-единственный допрос и арест. И еще кое-что. Я не суеверен, однако поступи этот звонок на пару минут раньше или позже, или не засядь мы с Кэсси играть в “Червяков”, или выйди мы покурить – и тогда это дело всучили бы Костелло или еще кому-нибудь, но не нам. Чтобы такое серьезное и важное событие оказалось совпадением – нет, вряд ли. Мне чудилось, будто явления сдвигаются и перетасовываются, незаметно, но с далеко идущими последствиями приходят в движение крохотные, невидимые шестеренки. Полагаю, какая-то частица меня, где-то глубоко внутри, с нетерпением ожидала того, что случится дальше.

6

К тому моменту, когда мы доехали, Кэсси успела вытянуть из Марка, что к бульдозерам прибегают только в крайних случаях, потому что те уничтожают ценнейшие археологические свидетельства, что “Команда времени” – просто кучка дилетантов, а кроме того, Кэсси сохранила самокрутку, которую Марк ей наслюнявил, так что теперь мы сравним ДНК с самокрутки с ДНК на окурках из леса, причем обойдемся без ордера. Вопрос, кто сегодня будет добрым полицейским, уже не возникал. Я обыскал Марка (зубы стиснуты, возмущенно качает головой) и отвел его в кабинет для допросов, а Кэсси сбегала положить на стол О’Келли список доводов, доказывающих, что в Нокнари сатанистов нет.

Мы несколько минут помариновали Марка – ссутулившись, он сидел на стуле, громко и раздраженно барабаня указательными пальцами по столешнице. Наконец мы вошли в кабинет.

– И снова здравствуйте! – радостно поприветствовала его Кэсси. – Хотите чая или кофе?

– Нет. Я хочу быстрее обратно на работу.

– Детективы Мэддокс и Райан, допрос Марка Конора Хэнли, – проговорила Кэсси в висящую в углу под потолком камеру.

Марк изумленно обернулся, скорчил камере рожу и снова ссутулился. Я выдвинул стул и, не глядя, бросил на стол стопку снимков с места преступления.

– Вы не обязаны ничего говорить, если сами этого не хотите, однако все сказанное вами может быть использовано в качестве доказательств. Ясно?

– Что за херня? Меня что, арестовали?

– Нет. Вы пьете красное вино?

Он ехидно взглянул на меня:

– А вы что, угощаете?

– Вы отказываетесь отвечать на вопрос?

– Я уже ответил. Я пью что предложат. А что?

Я задумчиво кивнул и сделал отметку в блокноте.

– А зачем у вас руки обмотаны? – Кэсси подалась вперед и показала на малярную ленту.

– От мозолей. Когда мотыгой работаешь под дождем, пластырь отваливается.

– А почему в перчатках не работаете?

– Некоторые работают. – Судя по тону, Марк явно считал таких слабаками.

– Вы не будете возражать, если мы попросим вас показать, что под лентой? – спросил я.

Он подозрительно взглянул на меня, но неторопливо размотал ленту и бросил ее на стол. С язвительной улыбкой он продемонстрировал нам руки:

– Ну как, нравится?

Упершись локтями в столешницу, Кэсси наклонилась ближе и жестом велела ему перевернуть руки ладонями вверх. Ни ссадин, ни отметин от ногтей я не увидел, лишь остатки лопнувших пузырей мозолей, почти залеченных, у основания каждого пальца.

– Ой, – удивилась Кэсси, – как это вы так?

Марк равнодушно пожал плечами:

– Обычно у меня простые мозоли, жесткие. Но я несколько недель не работал на раскопках – спину повредил и вел учет находок. Кожа за это время стала нежной, вот и натер до пузырей, когда вернулся к раскопкам.

– Вы, наверное, совсем извелись – столько не работать, – посочувствовала Кэсси.

– Да ничего, – дернул головой Марк. – Времени мало, вот в чем дерьмище-то.

Я взял двумя пальцами малярную ленту и бросил ее в мусорную корзину.

– Где вы были вечером в понедельник? – спросил я, привалившись к стене за спиной у Марка.

– В нашем общем доме. Я же вчера вам говорил.

– Вы участвуете в кампании “Стоп шоссе!”? – спросила Кэсси.

– Да, участвую. Как и большинство из нас. Некоторое время назад этот ваш Девлин лично заходил и предлагал присоединиться к кампании. Насколько я знаю, это пока не противозаконно.

– То есть вы знакомы с Джонатаном Девлином? – спросил я.

– Я же только что сказал. Мы с ним не сказать чтобы закадычные друзья, но знакомы, да.

Я наклонился над ним и разворошил снимки на столе так, чтобы Марк мельком взглянул на них, но всмотреться не успел. После чего вытащил один из самых неприятных снимков и пододвинул к Марку.

– Но вы сказали, что вот с ней знакомы не были.

Марк взял снимок за края и долго безучастно разглядывал.

– Я сказал, что видел ее на нашей территории, но имени ее не знал. И не знаю. А должен?

– Полагаю, что должны, да, – ответил я. – Это дочь Девлина.

Он обернулся и, нахмурившись, посмотрел на меня, потом перевел взгляд обратно на снимок, выдержал паузу и покачал головой:

– Да нет. Дочку Девлина я видел весной на демонстрации, но она была старше. Розмари или Розалин, как-то так.

– И как она вам? – спросила Кэсси.

Марк пожал плечами:

– Ухоженная. Много болтала. Она сидела за столом, регистрировала участников демонстрации, но, по-моему, все эти акции протеста ей до лампочки, она больше с мужиками кокетничала. Больше она на демонстрациях не появлялась.

– Значит, она показалась вам привлекательной. – Я подошел к тонированному стеклу проверить, хорошо ли побрился.

– Милая, да. Но не в моем вкусе.

– Однако вы заметили, что на других демонстрациях ее не было. Почему вы ее искали?

В стекле я видел, как Марк подозрительно уставился мне в затылок. Наконец он бросил снимок на стол и откинулся на спинку стула, с вызовом выставив вперед подбородок.

– Я ее не искал.

– Вы делали попытки связаться с ней?

– Нет.

– Откуда вы узнали, что она дочь Девлина?

– Не помню.

У меня появилось плохое предчувствие. Марк нервничал и дергался, град бессвязных вопросов насторожил его, и тем не менее он ни капли не переживал и не боялся, его реакция на происходящее сводилась лишь к раздражению. Виновные обычно не ведут себя так.

– Слушайте, – сказала Кэсси и уселась, подсунув под себя одну ногу, – что там вообще с раскопками и этим шоссе?

Марк грустно хохотнул:

– Эта сказочка прямо-таки волшебная. Правительство обнародовало планы строительства в двухтысячном году. Все знали, что в окрестностях Нокнари полно археологических находок, и чтобы подтвердить это, отправили группу археологов. Археологи вернулись, сказали, что местность представляет собой археологическую ценность намного более существенную, чем полагали ранее, и что застраивать ее согласится разве что совсем придурок. Значит, шоссе надо сдвинуть. В правительстве заявили, что все это очень интересно, всем огромное спасибо, но шоссе они ни на дюйм не сдвинут. Чтобы археологам разрешили раскопки, пришлось сильно пошуметь. Наконец политики любезно согласились и дали нам два года на раскопки. Обычно работа таких масштабов занимает лет пять, не меньше. С тех пор тысячи людей борются всеми возможными средствами – пишут обращения, устраивают демонстрации, подают в суд. Но правительство класть на нас хотело.

– Но почему? – спросила Кэсси. – Почему они просто не сдвинут шоссе?

Он пожал плечами и зло поджал губы.

– Не ко мне вопрос. Когда-нибудь устроят судилище и все выяснят. Только опоздают лет на десять-пятнадцать.

– Во вторник вечером, – вступил я, – где вы были?

– В общем доме. Можно я уже пойду?

– Пока нет. Когда вы в последний раз ночевали на месте раскопок?

Плечи у Марка едва заметно напряглись.

– На месте раскопок я никогда не ночевал, – почти без заминки ответил он.

– Не цепляйтесь к словам. Не прямо на раскопках, а в лесу рядом с ними.

– С чего вы взяли, что я там ночевал?

– Вот что, Марк, – вмешалась вдруг Кэсси, – либо в понедельник, либо во вторник вы ночевали в лесу. Если надо будет доказать, нам помогут данные криминалистической экспертизы, но на это у нас уйдет уйма времени, и уж будьте уверены, с вашим временем мы тоже церемониться не станем. Я не думаю, что девочку убили вы, но нам надо знать, когда вы были в лесу, что там делали и не слышали ли вы чего-нибудь полезного для нас. Мы можем потратить весь оставшийся день, чтобы вытянуть это из вас, или же вы нам просто расскажете все сами и сразу вернетесь к работе. Выбирайте.

– Данные криминалистической экспертизы? – недоверчиво переспросил Марк.

Лукаво улыбнувшись, Кэсси вытащила из кармана пакетик с самокруткой, которую Марк скрутил для нее, и помахала пакетиком:

– ДНК. Вы оставили на поляне в лесу окурки.

– О господи. – Марк уставился на пакетик, явно решая, разозлиться или нет.

– Я просто делаю мою работу, – жизнерадостно объяснила Кэсси и снова убрала пакетик.

– О господи, – повторил Марк. Он прикусил губу, но уголок рта все равно растянулся в презрительной усмешке. – И я купился. Вы, женщины, все одинаковые.

– Так что там с ночевками в лесу?..

Молчание. Наконец Марк посмотрел на часы на стене и вздохнул:

– Да. Я изредка ночевал там.

Я обошел стол, сел и открыл блокнот:

– В понедельник или во вторник? Или две ночи подряд?

– Только в понедельник.

– Во сколько вы туда пришли?

– Примерно в половине десятого. Я разжег костер, а когда он догорел, лег спать. Часа в два ночи.

– Вы такое всегда проделываете? – спросила Кэсси. – Или только в Нокнари?

– Только в Нокнари.

– Почему?

Марк посмотрел на пальцы и опять медленно забарабанил по столу. Мы с Кэсси ждали.

– Вы знаете, что означает “Нокнари”? – наконец спросил он. – “Королевский холм”. Когда появилось это название, точно неизвестно, но мы почти уверены, что здесь есть отсылка не к политическому строю, а к дохристианской религии. Ничего королевского – ни захоронений, ни жилья – там нет, но мы обнаружили предметы религиозного культа бронзового века, алтарный камень, принесенные в дар статуэтки, золотой жертвенник, останки принесенных в жертву животных и, возможно, людей. Этот холм – культовое религиозное место.

– Кому они поклонялись?

Марк пожал плечами и забарабанил громче. Меня так и подмывало хлопнуть его по пальцам.

– Значит, вы тоже решили провести ритуальное служение, – тихо проговорила Кэсси. Прямо на лету схватывает. Она расслабленно откинулась на спинку стула, но не сводила внимательного взгляда с Марка.

Марк неловко дернул головой:

– Что-то вроде, да.

– Вы вылили там вино, – продолжала Кэсси. – Ритуальное возливание?

– Вроде того.

– Давайте-ка уточним, – вмешался я, – вы ночуете в нескольких ярдах от того места, где убили маленькую девочку, говорите, будто вами руководили религиозные побуждения, и считаете, что мы должны вам поверить.

Марк неожиданно завелся, со стремительной яростью подался вперед и выставил указательный палец. Я невольно отпрянул.

– Слушайте, детектив! Ни в какую церковь я не верю, ясно вам? Вообще ни в какую. Религия нужна, чтобы люди знали свое место и несли деньги в общую кубышку. Как только мне исполнилось восемнадцать, я вычеркнул свое имя из списка прихожан. И в государство я тоже не верю. Что оно, что церковь – одна зараза. Слова разные, а цель та же: прижимать к ногтю бедняков и кормить богатых. Если я во что и верю, так это в раскопки! – Глаза его превратились в блестящие щелочки. Такими глазами смотрят в прицел, сидя за обреченными на разгром баррикадами. – Ни в одной церкви мира не найдется столько святынь, сколько на этих раскопках. А они собираются пустить там шоссе! Это же святотатство! Если бы Вестминстерское аббатство решили снести и построить на его месте парковку, а народ стал бы проводить в знак протеста богослужения – вы осудили бы их? Тогда какого хрена вы запрещаете мне делать то же самое?

Он не сводил с меня глаз, пока я не моргнул. Только тогда Марк откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки.

– Будем считать, что вы отказываетесь признавать свою связь с убийством, – спокойно проговорил я, когда решил, что голос меня не выдаст. По непонятной причине весь этот напыщенный вздор растревожил меня сильнее, чем я готов был признать.

Марк закатил глаза.

– Марк, – заговорила Кэсси, – я прекрасно вас понимаю. По отношению к своей работе я испытываю ровно то же самое.

Он долго буравил ее взглядом, но в конце концов кивнул.

– Но поймите и детектива Райана. То, о чем вы говорите, многим абсолютно чуждо. И они сочтут ваши действия крайне подозрительными. Нам необходимо исключить вас из числа подозреваемых.

– Если надо, давайте пройду тест на детекторе лжи. Но во вторник вечером меня там вообще не было. Я ночевал в лесу в понедельник. Тогда при чем я тут вообще?

У меня опять появилось это щемящее чувство. Марк будто бы уверен, что Кэти убили поздно вечером во вторник и тело сразу же притащили на раскопки. Если он и притворяется, то так искусно, что даже я не вижу притворства.

– Ладно, – сказала Кэсси, – похоже на правду. У вас есть доказательства, где вы находились во вторник с того момента, как покинули раскопки, и до возвращения на работу в среду утром?

Марк цыкнул зубом и принялся ковырять мозоль. Да он же смущен, понял вдруг я. От смущения он даже словно помолодел.

– Да, вообще-то есть. Я вернулся домой, принял душ, поужинал вместе со всеми остальными, мы сыграли в карты и выпили во дворе пива. Можете спросить ребят.

– А потом? – спросил я. – Во сколько вы легли?

– Почти все разошлись примерно в час.

– Кто-нибудь может подтвердить ваше местонахождение после этого? У вас есть сосед по комнате?

– Не-а. У меня отдельная комната, потому что я заместитель директора. Я немного посидел во дворе. Мы с Мэл болтали. Я пробыл с ней до завтрака. – Он старательно изображал равнодушие, но вся его высокомерная уверенность испарилась.

Теперь он выглядел смущенным подростком лет пятнадцати. Меня разбирал смех. Взглянуть на Кэсси я не решался.

– То есть всю ночь? – злорадно переспросил я.

– Ага.

– Во дворе? Небось сильно продрогли?

– Мы вернулись в дом часа в три. И дальше сидели у меня в комнате. До восьми. В восемь у нас подъем.

– Так-так-так, – умилился я. – Такое трогательное алиби нечасто встретишь.

Марк смерил меня ненавидящим взглядом.

– В понедельник ночью, – сказала Кэсси, – пока вы находились в лесу, вы не видели и не слышали ничего странного?

– Нет. Но там темно, так темно, как бывает в деревне, а не в городе. Никаких фонарей и прочего. В десяти футах я уже никого и не разглядел бы. И не услышал бы, потому что там полно всяких посторонних звуков.

Темнота и звуки леса – по спине у меня снова побежали мурашки.

– Необязательно в лесу, – сказала Кэсси, – на раскопках или, возможно, на дороге. Вы там никого не видели, ну, скажем, после половины седьмого?

– Погодите-ка, – словно нехотя ответил Марк, – на раскопках. Там кто-то ходил.

Ни я, ни Кэсси и глазом не моргнули, но сквозь нас точно электрический разряд прошел.

Мы почти махнули на Марка рукой, проверили его алиби, поставили напротив его имени знак вопроса и уже собирались отправить его обратно к мотыге – по крайней мере, на некоторое время. В первые дни расследования работы столько, что занимаешься только самым важным. Однако сейчас он полностью завладел нашим вниманием.

– Можете описать их? – спросил я.

Он неприязненно взглянул на меня.

– Ага. Они выглядели как фонарь. В темноте-то.

– Марк, – проговорила Кэсси, – а если с самого начала?

– Кто-то с фонарем прошел через нашу территорию, от деревни к дороге. Вот и все. Я видел только луч от фонаря.

– Во сколько?

– Я на часы не смотрел. Может, в час. Или чуть раньше.

– Постарайтесь вспомнить. Хоть что-то заметили – возможно, рост, если судить по тому, где находился фонарь?

Он прищурился и задумался.

– Не-а. Довольно низко от земли, но в темноте перспективу видишь искаженно, так ведь? И двигался луч света медленно, но вы же помните раскопки, там сплошные канавы и остатки стены.

– Большой фонарь или маленький?

– Луч тонкий, не особо яркий. Значит, фонарь не из этих здоровенных, с ручкой. Обычный маленький фонарик.

– Вы заметили его, – продолжала Кэсси, – около стены, которая отделяет раскопки от поселка. Где именно – у того конца, что дальше всего от дороги?

– Примерно там, ага. Я решил, что они вошли через дальний вход или, может, через стену перелезли.

Улица, на которой живут Девлины, как раз упирается в дальний вход, а их дом расположен всего в трех домах от него. Не исключено, что Марк видел Джонатана или Маргарет. Двигались те медленно, потому что тащили тело и высматривали место, куда его положить. Или, возможно, это была Кэти – пришла встретиться с кем-то, вооруженная лишь фонариком да ключом, которому больше не суждено было открыть дверь ее дома.

– И они направлялись к дороге?

Марк пожал плечами.

– Они срезали путь, пошли наискосок через раскопки, но куда именно, я не видел. Там же деревья.

– Как думаете, они ваш костер заметили?

– А мне откуда знать?

– Ладно, Марк, – сказала Кэсси, – это важно. Примерно в это же время вы не видели на дороге машин? Или, возможно, припаркованную машину?

Марк задумался.

– Не-а, – решительно проговорил он наконец, – парочка проехала, когда я только пришел туда, но после одиннадцати никто больше не проезжал. Местные ложатся рано. К полуночи свет в поселке повсюду выключен.

Если он говорит правду, то оказал нам огромную услугу. Место убийства и другое – там, где тело Кэти прятали до вторника, – почти наверняка находятся в пешей доступности от поселка, даже вполне вероятно, что прямо там, а значит, список подозреваемых существенно сократился и теперь в нем не все жители Ирландии.

– Вы уверены, что заметили бы проезжающую машину? – спросил я.

– Фонарь-то я разглядел или как?

– Но вспомнили про это только сейчас, – поддел его я.

Марк поджал губы:

– С памятью у меня все в порядке, спасибо. Я просто думал, это не особо важно. Это же случилось ночью в понедельник, верно? Я и внимания-то не обратил. Думал, может, кто-то из гостей возвращается или местные детишки гуляют – они иногда приходили по ночам. Мне лично все равно, проблем от них не было.

В этот момент в кабинет постучалась Бернадетт, администратор нашего отдела. Когда я открыл, Бернадетт огорченно проговорила:

– Детектив Райан, вас к телефону, какая-то женщина. Я сказала, что вы заняты, но она говорит, это важно.

Бернадетт проработала в Убийствах двадцать четыре года, то есть всю сознательную жизнь. У нее брюзгливое одутловатое лицо и пять нарядов, по одному на каждый день недели, что очень удобно в тех случаях, когда ты от усталости забыл, какой сегодня день, и нам кажется, что она, прямо как Вэйлон Смитерс[11], питает страсть к своему начальнику, то есть к О’Келли. В отделе уже пари заключают на то, когда эти двое наконец сойдутся.

– Иди, – разрешила Кэсси, – я тут одна закончу. Марк, нам нужно только записать ваши показания, а потом мы вас подбросим до работы.

– Я на автобусе доберусь.

– Нет, – возразил я. – Надо, чтобы Мэл подтвердила ваше алиби, а если вы успеете поговорить с ней первым, мы не сможем принять ее показания.

– Задолбаться можно. – Марк громко заерзал на стуле. – Я ничего не выдумываю. Любого спросите. Мы еще и проснуться не успели, как у нас все обо всем узнали.

– Спросим, не переживайте, – радостно сказал я и оставил их с Кэсси наедине.

Я прошел в кабинет и дождался, когда Бернадетт переведет туда звонок, а она не торопилась – давала понять, что звать меня к телефону в ее обязанности не входит.

– Райан слушает, – сказал я.

– Детектив Райан? – Девушка говорила тихо и робко, но голос я узнал сразу же. – Это Розалинд. Розалинд Девлин.

– Розалинд, – я быстро вытащил блокнот и огляделся в поисках ручки, – как вы?

– О, все хорошо, – нервный смешок, – хотя на самом деле нет. Я просто раздавлена. Но вообще, по-моему, потрясение еще не прошло. Никто из нас до конца так и не осознал. Ведь заранее не думаешь, что с тобой нечто подобное случится, да?

– Да, – мягко проговорил я, – и представляю, что вы сейчас ощущаете. Могу ли я помочь вам?

– Я подумала… Ничего, если я как-нибудь зайду к вам, просто поговорить? Но только если это ничего. Я хотела вас кое о чем попросить. – Шум машины где-то рядом. Розалинд звонила из автомата.

– Разумеется. Сегодня после обеда?

– Нет, – поспешно сказала она, – нет, не сегодня. Они того и гляди вернутся, с минуты на минуту, они уехали… посмотреть… – Она умолкла. – Можно я завтра приду? Во второй половине дня?

– Когда захочешь, – заверил я. – Давай я тебе номер моего мобильника дам? И будешь звонить, когда понадобится. А завтра позвони, и встретимся.

Розалинд записала номер, шепотом повторяя цифры.

– Мне пора, – торопливо проговорила она потом. – Спасибо, детектив Райан. Спасибо вам огромное.

Не успел я попрощаться, как она повесила трубку.

* * *

Я заглянул в допросную. Марк читал свои показания, и Кэсси даже удалось его рассмешить. Я тихо стукнул пальцем по стеклу. Марк вскинул голову, а Кэсси едва заметно улыбнулась – похоже, по мне они не скучают. Как вы, наверное, догадываетесь, меня это вполне устроило. Софи ждала обещанных образцов крови. Я оставил для Кэсси записку на двери: “Вернусь в 5” – и направился в подвал.

В начале восьмидесятых процедуры хранения вещественных доказательств были немудреными. Коробка Питера и Джейми стояла на верхней полке, прежде я ни разу не снимал ее оттуда, но когда вытаскивал папку с делом, то по выпуклостям на коробке понял, что там много чего лежит и что это все собрано Кирнаном, Мак-Кейбом и их следственной группой. В деле имелись еще четыре коробки, промаркированные. На них по-детски аккуратным почерком было выведено:

2) Апросные листы. 3) Апросные листы. 4) Свидетильские покозания. 5) Наводки.

Либо Кирнан, либо Мак-Кейб был полуграмотным. Я снял с полки самую большую коробку. Пылинки взвились в воздух, танцуя в тусклом свете лампочки.

Коробку заполняли полиэтиленовые пакетики с вещдоками, тоже порядком запылившиеся, отчего предметы внутри словно приобрели эффект сепии, напоминая загадочные артефакты в каких-нибудь покоях восемнадцатого века. Бережно, один за другим, я достал предметы и разложил в ряд на каменных плитах. Для такого крупного дела вещдоков оказалось довольно мало. Детские часы, стеклянный стакан, бледно-оранжевая игра “Донки Конг” – все усыпано дактилоскопическим порошком. Остатки трасологических доказательств – в основном сухие листья и кусочки древесной коры. Белые носки с темно-коричневыми пятнами и аккуратными квадратными прорезями – отсюда образцы ткани взяли на анализ. Грязная белая футболка, выцветшие джинсовые шорты с вытертыми, потрепанными краями. Последними я достал кроссовки с потертостями и жесткой, деформированной стелькой. Кроссовки были набивными, и все же кровь протекла почти насквозь – снаружи, в местах швов, темнели пятна, сверху засохли сгустки, бледно-коричневые там, где носки особенно плотно прижимались к кроссовкам.

На самом деле я долго собирался с силами. Меня все не покидала мысль, что при виде вещдоков я захлебнусь от воспоминаний. Что вдруг скрючусь на полу прямо тут, в подвале, было маловероятно, и все же я неслучайно выбрал момент, когда искать меня никто не станет. На деле же я с определенной долей разочарования осознал, что ни один из этих предметов не выглядит даже смутно знакомым – за исключением, кто бы мог подумать, принадлежавшей Питеру игры “Донки Конг”. Вероятнее всего, игру изъяли, чтобы сравнить отпечатки пальцев, и вот теперь она вызвала поток довольно бесполезных воспоминаний (мы с Питером сидим на залитом солнцем ковре, каждый из нас жмет на кнопку, мы сосредоточены, толкаем друг дружку локтями, а склонившаяся сзади Джейми возбужденно выкрикивает команды), таких ярких, что я почти услышал бодрый, настырный писк игры. А вот при виде одежды, хоть я и знал, что она моя, внутри у меня ничего не екнуло. Что однажды утром я проснулся и надел все это на себя, казалось непостижимым. Сейчас она вызывала у меня разве что сострадание – маленькая футболка, Микки-Маус на носке кроссовки. Двенадцать лет – в те времена мы считали себя ужасно взрослыми.

Двумя пальцами я взял пакет с футболкой и перевернул его. Я читал о прорехах на спине, однако прежде их не видел, и сейчас они почему-то произвели на меня более сильное впечатление, чем эти ужасные кроссовки. Прорехи выглядели неестественными – идеально параллельные, аккуратные дуги. Неумолимо невозможные. От веток? – раздумывал я, уставившись на них. Может, я спрыгнул с дерева или продирался сквозь кусты и одновременно зацепился за четыре ветки? Между лопатками у меня начался зуд.

Внезапно меня потянуло прочь отсюда. Низкий потолок вызывал клаустрофобию, пыльный воздух словно застревал в горле, гнетущую тишину нарушал лишь гул проезжающих по улице автобусов. Я практически швырнул все обратно в коробку, запихал ее обратно на полку и поднял с пола кроссовки, которые собирался передать Софи.

Лишь тогда, в холодном подвале, где меня окружали полузабытые дела, среди коробок, куда с шорохом укладывали пакетики с вещдоками, до меня дошло, какую лавину я привел в движение. До сих пор, занятый посторонними мыслями, я не успевал обдумать это. Старое дело я воспринимал как мое собственное и совершенно забыл о его последствиях и для других. И вот (я что, подумалось мне, совсем спятил?) я сейчас отнесу кроссовки в набитый народом кабинет, засуну их в пакет и попрошу кого-нибудь из помощников передать пакет Софи.

Рано или поздно это все равно произошло бы – дела о пропавших детях так и остаются открытыми, и однажды кому-нибудь непременно вздумается испробовать на старом вещдоке новые достижения. Однако если в лаборатории удастся получить ДНК с кроссовок и особенно если ДНК совпадет с кровью, обнаруженной на ритуальном камне, это больше не будет просто второстепенной зацепкой по делу Кэти Девлин, это не будет нашим выстрелом наугад – старое дело снова вернется в оборот. Все, и в первую очередь О’Келли, примутся трубить о современных технологиях. Ирландская полиция никогда не сдается, ни один “висяк” у нас не закрыт, пускай общественность спит спокойно, зная, что мы продвигаемся вперед нашим загадочным путем. Журналисты ухватятся за версию о серийном убийце. И нам придется двигаться дальше, взять на анализ ДНК у всех: родителей Питера, и матери Джейми, и – о господи – Адама Райана. Я посмотрел на кроссовки, и в голове у меня нарисовалась вдруг картинка: машина с вышедшими из строя тормозами катится вниз по склону. Сперва медленно, спокойно, даже почти забавно, а затем набирает скорость, и вот она уже превращается в искореженную груду.

7

Мы отвезли Марка обратно и оставили его, унылого, в машине, пока я беседовал с Мэл, а Кэсси – с его соседями по дому. Когда я спросил Мэл, что она делала во вторник ночью, Мэл залилась краской и отвела взгляд, но все же сказала, что они с Марком допоздна проговорили во дворе, закончилось все поцелуями, а остаток ночи провели у него в комнате. Выходил Марк только раз, в ванную, всего на две минуты, не больше.

– Мы всегда очень дружили, остальные нас вечно этим доставали. Думаю, так уж суждено было.

Мэл также подтвердила, что время от времени Марк ночевал не дома и что, по его словам, он проводил ночи в лесу Нокнари.

– Я только не знаю, в курсе ли остальные. Он особо об этом не распространяется.

– Вы не находите это странноватым?

Мэл неловко пожала плечами и потерла затылок.

– Марк очень эмоциональный. Отчасти поэтому он мне и нравится.

Господи, да она совсем молоденькая. Меня вдруг потянуло похлопать ее по плечу и посоветовать пользоваться противозачаточными средствами.

Остальные жильцы дома сказали Кэсси, что во вторник вечером Марк с Мэл оставались во дворе после того, как все разошлись, что на следующее утро они вместе вышли из его комнаты и что несколько часов, пока не обнаружилось тело Кэти, парочка терпеливо сносила насмешки. Они также сообщили, что порой Марк в доме не ночевал, но куда он уходил, они не знают. “Эмоционального” Марка кто-то из них называл “с приветом”, а кто-то – “настоящим зверем и эксплуататором”.

Мы снова купили в магазине картонные бутерброды и устроились перекусить на стене. Марк придумал археологам новое занятие и теперь властно размахивал руками, прямо как дорожный регулировщик. Шон громогласно запротестовал, а все остальные загалдели, чтобы он заткнулся и взял себя в руки.

– Слушай, Мэкер, если я у тебя его найду, то засуну прямо тебе в задницу…

– Ой-ой-ой, у Шона ПМС.

– В собственной заднице проверял?

– Может, его копы забрали? Тебе тогда, Шон, лучше потише сидеть.

– Шон, работать! – крикнул Марк.

– Как я без долбаного совка работать-то буду?!

– Возьми другой.

– Лови запасной! – крикнул кто-то.

Кто-то подкинул в воздух совок, лезвие блеснуло на солнце, Шон поймал инструмент и, по-прежнему бурча, принялся за работу.

– Если бы тебе было двенадцать, – сказала Кэсси, – что заставило бы тебя прийти сюда посреди ночи?

Мне представилось, как дрожит золотистый круг света, подобный блуждающему огоньку среди вывернутых корней и развалин древних стен. Молчаливый хранитель леса.

– Мы несколько раз такое проделывали, – ответил я, – ночевали в домике на дереве. В те времена тут сплошь лес был, до самой дороги.

Спальные мешки, разложенные на неструганых досках, луч фонарика на страницах книжки комиксов. Шорох, лучи фонариков упираются в чьи-то желтые глаза, глаза мигают и светятся на расстоянии всего нескольких деревьев от нас. Мы вопим, Джейми вскакивает и кидает в загадочное существо попавшийся под руку мандарин, тварь, шурша листьями, исчезает…

Кэсси взглянула на меня поверх упаковки сока.

– Да, но вы ночевали с друзьями. Что заставило бы тебя прийти сюда в одиночку?

– Если бы мне надо было встретиться тут с кем-то. Или доказать, что я на это способен. Возможно, забрать что-то важное, если бы я забыл эту вещь здесь. Надо поговорить с ее друзьями, узнать, не рассказывала ли она чего им.

– Это не совпадение, – сказала Кэсси.

Археологи снова врубили Scissor Sisters, и Кэсси бессознательно болтала ногой в такт музыке.

– Даже если это не родители. Убийца не первого попавшегося ребенка прикончил. Он все тщательно спланировал. И не просто за каким угодно ребенком охотился. Ему нужна была именно Кэти.

– И место это он прекрасно знал, – сказал я, – если он в темноте, да еще и с телом, нашел этот ритуальный камень. Тут все выше вероятность, что это кто-то местный.

Лес лучился радостью, пронизанный солнечным светом, наполненный птичьим щебетом и шелестом листвы, я спиной ощущал ряды одинаковых домов, аккуратных и безобидных. “Гребаное место”, – почти произнес я. Но не произнес.

* * *

Перекусив, мы пошли искать тетушку Веру и двоюродных сестер Кэти. День выдался теплый и безветренный, но такая же тишина, наверное, царила на “Марии Целесте”[12]. Окна плотно закрыты, на улице ни одного ребенка, все сидят по домам, под родительским присмотром, сбитые с толку и взвинченные, вслушиваются в шепот взрослых и пытаются понять, что же случилось.

Семья Фолиз к себе не располагала. Старшая дочь, пятнадцати лет, сложив руки и выпятив, словно кормящая, грудь, сидела в кресле. На нас она смотрела с усталым высокомерием. Десятилетняя девочка смахивала на мультяшную свинку. Не закрывая рта, она жевала жвачку и ерзала на диване. Время от времени она высовывала жвачку изо рта и втягивала ее обратно. Даже самый младший был из тех неприятных детей, что похожи на крошечных взрослых. У ребенка, сидевшего на коленях у Веры, было чопорное пухлое лицо и крючковатый нос. Посмотрев на меня, он угрюмо набычился, утопив подбородок в складках на шее. У меня появилось мерзкое ощущение, что ребенок вот-вот заговорит сиплым, пропитым голосом. В доме висел запах вареной капусты. У меня не находилось объяснений, с какой стати Розалинд и Джессика вообще сюда ходят, и то, что они и впрямь здесь частые гостьи, меня тревожило.

Все, кроме младшего, повторяли одно и то же. Каждые пару недель Розалинд с Джессикой, а иногда и Кэти приходили в гости с ночевкой (“Я бы и чаще их звала, конечно, – сказала Вера, теребя накидку на диване, – но я просто не могу, не с моими нервами”). Валери и Шэрон тоже бывают у Девлинов, но реже. Никто точно не знал, кому пришло в голову позвать девочек в этот раз, но Вера смутно припоминала, что вроде бы это предложила Маргарет. В понедельник вечером Розалинд с Джессикой пришли примерно в половине восьмого, посмотрели телевизор и поиграли с малышом (ума не приложу, как им это удалось, – за все время, пока мы там сидели, ребенок почти не шевелился. Играть с ним все равно что с огромной картофелиной), а около одиннадцати пошли спать. Легли они в комнате Валери и Шэрон, на раскладушке.

Примерно в это время с ними начались проблемы. Девочки полночи болтали и хихикали.

– Вы не подумайте чего, детективы, они девочки хорошие, но иногда молодежь просто не понимает, сколько хлопот приносит нам, старикам. – Вера вдруг залилась безумным смехом и слегка пихнула среднюю дочку. Та отодвинулась подальше от матери. – Я к ним то и дело поднималась и просила попритихнуть. Понимаете, я шум просто не выношу. Они заснули в полвторого ночи, не раньше, представляете? А к тому моменту я уже совсем разнервничалась, успокоиться все никак не могла и пошла чаю сделать. Сна ни в одном глазу не было. На следующее утро я встала совсем разбитая. А потом еще и Маргарет позвонила, так мы вообще все чуть с ума не посходили, правда, девочки? Но я и не предполагала… думала, она просто… – Тетушка Вера прижала к губам тонкую, дрожащую руку.

– Давай вспомним вечер накануне, – обратилась Кэсси к старшей девочке. – О чем вы с сестрами болтали?

Девочка – наверное, Валери – закатила глаза и поджала губы, мол, ну и тупой вопрос.

– Много о чем.

– Вы говорили о Кэти?

– Не знаю. По-моему, да. Розалинд сказала, как чудесно, что Кэти уезжает в балетное училище. А я так не вижу, чего в этом такого распрекрасного.

– А про дядю и тетю? Про них вы говорили?

– Да, Розалинд сказала, они с ней ужасно обращаются. Ничего не разрешают.

Вера беззвучно охнула.

– Валери, нет, ну что ты такое говоришь! Уж поверьте, детективы, Маргарет и Джонатан ради девочек на все готовы, они и сами извелись…

– Да-да, еще бы. Именно поэтому Розалинд и сбежала, доброты не выдержала.

Мы с Кэсси уже готовы были ухватиться за ее слова, но Вера нас опередила:

– Валери! Что я тебе говорила! Эта тема не обсуждается. Все это простая случайность. Розалинд очень эгоистично поступила – взяла и расстроила своих бедных родителей. Но сейчас все забыли и простили…

Мы дождались, когда она умолкнет.

– Почему Розалинд сбежала? – спросил я, глядя на Валери.

Девушка дернула плечом:

– Да ее достало, что отец вечно ей указывает. Думаю, он ее ударил или что-то типа того.

– Валери! Детективы, я не знаю, с чего она это взяла. Джонатан своих детей и пальцем не тронет. Розалинд девочка чувствительная, она поссорилась с папой, а тот не понял, насколько она расстроена…

Валери откинулась назад и в упор посмотрела на меня. По делано скучающему лицу скользнула едва заметная улыбка. Средняя дочь вытерла рукавом нос и с интересом принялась рассматривать результат.

– Когда это произошло? – спросила Кэсси.

– Ой, я уж и не припомню. Давно. В прошлом году. По-моему, это случилось…

– …в мае, – закончила за мать Валерии. – В мае, в этом году.

– Сколько она отсутствовала?

– Дня три. Полицию вызывали, все как полагается.

– И где она была, вы знаете?

– С парнем куда-то умотала, – ухмыльнулась Валери.

– Неправда! – снова напустилась на нее Вера. – Она так сказала, чтобы своей бедной матери побольнее сделать. У подружки она была, у одноклассницы. Как там ее зовут-то?.. Карен. Как выходные закончились, так она домой и вернулась. Только и всего.

– Да без разницы. – Валери снова дернула плечом.

– Чаю! – вдруг объявил младшенький.

Я не ошибся, голос у него был как из бутылки.

* * *

Это, похоже, кое-что объясняет, в Розыске пропавших неслучайно так быстро решили, что Кэти сбежала. Двенадцать лет – это как раз порог, и при обычном раскладе поиски начали бы немедленно, да и прессу на уши поставили, не дожидаясь, когда сутки пройдут. Но предрасположенность к побегу – это семейное, младшие дети цепляют это от старших. В Розыске пропавших пробили Девлинов по базе, увидели дело о выходке Розалинд и предположили, что Кэти последовала ее примеру – поцапалась с родителями и сбежала к подружке. И что она, как и Розалинд, вернется, как только успокоится. Только и всего.

Вообще-то я, пускай и проявив бездушие, очень обрадовался, что в понедельник Вера всю ночь не спала. Как ни ужасно это признавать, но и Джессика, и Розалинд вызывали у меня подозрения. Джессика выглядела довольно слабенькой, но при этом еще и неуравновешенной, а миф о том, что безумие придает сил, имеет определенные основания. Вряд ли восхищение, в котором купалась Кэти, не вызывало у нее ревности. Розалинд очень опекает Джессику, и если успехи Кэти все глубже погружали Джессику в оцепенение… Я знал, что Кэсси думает о том же, но она молчала, и это отчего-то действовало мне на нервы.

– Надо бы узнать, почему Розалинд сбегала из дома, – сказал я, когда мы вышли из дома Фолизов.

Средняя девочка, расплющив нос о стекло в окне гостиной, корчила нам рожи.

– И куда она сбегала, – добавила Кэсси. – Поговоришь с ней? По-моему, ты от нее больше добьешься, чем я.

– Вообще-то, – чуть неловко признался я, – это она сегодня звонила. Она зайдет завтра после обеда. Сказала, ей надо кое о чем поговорить.

Кэсси, которая как раз убирала блокнот в рюкзак, замерла и, обернувшись, наградила меня непроницаемым взглядом. На миг я решил, будто она слегка надулась, оттого что Розалинд выбрала меня. Мы оба привыкли к тому, что родственники жертв больше любят Кэсси, и меня окатило постыдной волной ликования: в кои-то веки предпочли меня, вот так-то. Мы с Кэсси относимся друг к другу как брат с сестрой, и нас обоих это вполне устраивает – правда, порой это приводит к соперничеству, какое бывает между братьями и сестрами. Но после паузы Кэсси сказала:

– Отлично. Вот и упомянешь этот ее побег, как бы между прочим.

Она закинула рюкзак за спину, и мы зашагали по дороге. Сунув руки в карманы, Кэсси смотрела на поле, и я прикидывал, злится ли она на меня за то, что я не сказал ей раньше про звонок Розалинд, ведь, как ни крути, следовало бы. Я слегка подтолкнул ее локтем – прощупывал почву. Через несколько шагов Кэсси поотстала и дала мне чувствительного пинка.

* * *

Остаток дня мы обходили дома в поселке. Это утомительная, неблагодарная работа, и помощники уже проделали ее, но нам хотелось понять, что думают соседи о Девлинах. Каждый второй считал, что семья достойная, однако держатся они особняком, а в таких небольших поселках, как Нокнари, любая скрытность сродни оскорблению, еще шаг – и непростительный грех: высокомерие. Впрочем, Кэти Девлин была совсем другой, а поступление в Королевское балетное училище сделало ее гордостью Нокнари, их собственной звездой. Даже самые бедные семьи перечисляли в ее фонд деньги, каждый непременно желал рассказать, как Кэти чудесно танцевала, некоторые плакали. Многие поддерживали движение “Стоп шоссе!”, но когда мы спрашивали о Джонатане Девлине, во взглядах проскальзывало неодобрение, а ответы делались уклончивыми. Кое-кто – этих людей я пометил в блокноте звездочками – разразился гневной тирадой о том, как Девлин мешает развитию и хочет подорвать местную экономику. Большинство склонялось к мнению, что у Джессики не все дома.

Когда мы интересовались, не видел ли кто чего-нибудь подозрительного, нам преподносили полный набор местных юродивых, от старика, который орет на мусорные баки, до парочки хулиганистых четырнадцатилеток, а кроме того, мы узнали обо всех местных склоках и всяких незначительных ночных происшествиях. Некоторые – правда, ничего полезного мы из этого не вынесли – упомянули то давнее дело, и неудивительно, поскольку до раскопок, строительства шоссе и убийства Кэти оно оставалось единственным ярким пятном в истории Нокнари. По-моему, я узнал несколько имен и парочку лиц. Сам я смотрел на все вокруг с профессиональным бесстрастием.

Через час или около того мы добрались до дома 27 по Нокнари-драйв, где нас встретила миссис Памела Фицджеральд – поразительно, но все такая же энергичная и неугомонная. Восемьдесят восемь лет, иссохшая, подслеповатая, вся скрюченная, она с порога предложила нам чаю, отмахнулась от возражений и перекрикивалась с нами с кухни, пока составляла на поднос чашки и всякую всячину. Она требовательно вопросила, нашли ли наконец ее сумочку, которую какой-то юный негодяй вырвал у нее в городе три месяца назад, и, услышав, что не нашли, потребовала отчета. Ощущения диковинные – совсем недавно я читал ее выцветшие показания в старом деле, а теперь она жалуется на опухшие ноги (“Совсем меня замучили, проклятые”) и наотрез отказывается от помощи с чаем. Все равно как если бы в один прекрасный вечер Тутанхамон или мисс Хэвишем вошли в паб и потребовали пинту пива.

Она рассказала, что родом из Дублина – “дитя Либертиз[13], вскормленная на столичных хлебах”, – но переехала в Нокнари двадцать семь лет назад, когда ее муж (“Упокой, Господи, душу его”), который трудился машинистом поезда, вышел на пенсию. С тех пор поселок стал ее вселенной, и я не сомневался, что она помнит каждого, кто приезжал сюда и уезжал, как и все местные скандалы. Разумеется, она знала и Девлинов и отозвалась о них одобрительно:

– О, это чудесная семья. Она всегда такой хорошей девочкой была, Маргарет Келли, никаких хлопот своей матушке не доставляла, разве что, – миссис Фицджеральд наклонилась к Кэсси и заговорщицки понизила голос, – разве что забеременела раньше времени. Знаете, милочка, правительство и церковь вечно твердят, как это ужасно, когда девушки-подростки рожают, но я вот что скажу: иногда ничего в этом страшного нету. Девлин в былые времена парнем был шебутным, не поспоришь, но когда появилась эта девушка, он быстро изменился. Работу нашел, дом у него появился, а какую чудесную свадьбу они сыграли. Парень остепенился. Вот только какая ужасная участь постигла его несчастную дочку, упокой, Господи, ее душу, – она перекрестилась и похлопала меня по руке, – вы и впрямь из самой Англии приехали выяснить, кто это сделал? Ну какие ж вы молодцы, а? Благослови вас Бог!

– Вот клюшка старая! – сказал я на улице.

Миссис Фицджеральд порядком подняла мне настроение – надеюсь, когда мне будет восемьдесят восемь, я тоже сохраню запал.

* * *

К шести мы выдохлись и двинулись в местный паб “Муниз”, рядом с магазином, посмотреть выпуск новостей. Мы успели обойти лишь малую часть поселка и все же общую атмосферу уловили. День получился долгий – казалось, с Купером мы говорили двое суток назад, не меньше. Меня тянуло продолжить обход, дойти до моей старой улицы – посмотреть, откроет ли дверь мать Джейми, как выглядят сейчас братья и сестра Питера, кто обитает в моей прежней комнате, но я сознавал, что идея эта скверная.

В паб мы пришли как раз вовремя: как только я принес нам кофе, бармен прибавил громкость и раздались позывные новостного выпуска. Основной темой было убийство Кэти. Вид у ведущего был похоронный, голос в конце каждой фразы драматично подрагивал. В углу экрана мигал вычурный логотип “Айриш таймс”.

– Вчера в Нокнари, на территории археологических раскопок, ранее ставшей причиной жарких споров, было найдено тело девочки. Личность установлена. Это двенадцатилетняя Кэтрин Девлин, – сообщил ведущий. Либо с настройками экрана перемудрили, либо ведущий переборщил с автозагаром – лицо у него было оранжевым, а белки глаз неестественно яркими.

Пожилые завсегдатаи паба, которые не отрывали глаз от экрана, загомонили. Кружки тихо позвякивали.

– Кэтрин, жившая неподалеку, пропала рано утром во вторник. Полиция подтвердила, что смерть наступила при подозрительных обстоятельствах, и просит всех, кто обладает какой-либо информацией, оказать поддержку. (Внизу побежала строка с телефоном горячей линии, белые буквы на синем фоне.) Вот что передает с места происшествия наша корреспондентка Орла Мэнэхэн.

На экране возникла блондинка с намертво схваченными лаком волосами и крючковатым носом. Она стояла перед алтарным камнем, но вокруг не происходило ничего, что требовало бы прямой трансляции. К камню уже начали приносить дары – цветы в целлофане, мягкие игрушки, среди них розовый плюшевый мишка. На дереве за спиной журналистки трепетал забытый криминалистами обрывок полицейской ленты.

– Именно здесь лишь вчера утром обнаружили тело Кэти Девлин. Несмотря на юный возраст, Кэти в маленьком, но сплоченном сообществе Нокнари была настоящей знаменитостью. Совсем недавно она поступила в Королевское балетное училище, где через несколько недель собиралась начать учебу. Местные жители совершенно потрясены трагической смертью девочки, которая была их гордостью и отрадой.

В кадре появилась старушка в цветастом платке – она стояла возле местного магазина.

– Ох, это просто ужас. – Старушка умолкла, уставилась куда-то вниз и затрясла головой, беззвучно шевеля губами.

Парень на велосипеде за ее спиной вытаращился в камеру.

– Это такой ужас, – снова заговорила старушка. – Мы все молимся за их семью. У кого вообще рука поднялась сотворить подобное с такой крохой?

Старики у барной стойки опять сердито забормотали.

Старушку сменила та же блондинка.

– Но это, возможно, не первая жестокая смерть, свидетелем которой стал Нокнари. Тысячи лет назад этот камень, – блондинка взмахнула рукой, словно риелтор, демонстрирующий встроенную кухню, – служил ритуальным алтарем, на котором, по словам археологов, друиды совершали человеческие жертвоприношения. Впрочем, сегодня утром полицейские сообщили, что смерть Кэти не похожа на убийство из религиозных соображений.

А вот и О’Келли на фоне доски с гербом ирландской полиции. О’Келли вырядился в отвратительный клетчатый пиджак, который морщил и шел складками. Наш босс прокашлялся и перечислил все, что мы указали в списке, – отсутствие принесенных в жертву животных и прочее. Не сводя глаз с экрана, Кэсси протянула руку, и я сунул ей пять фунтов.

Снова возник оранжеволицый малый.

– А ведь Нокнари хранит и еще одну тайну. В 1984 году двое детей из поселка…

Весь экран заняли затертые школьные фотографии: Питер озорно улыбается из-под челки, Джейми – она ненавидела позировать, но послушалась взрослых – с терпеливой полуулыбкой смотрит в объектив.

– Ну наконец-то, – с деланой непринужденностью проговорил я.

Кэсси отхлебнула кофе.

– Ты скажешь О’Келли?

Ожидаемо. Я понимал, какие причины побудили ее задать этот вопрос, и все равно вздрогнул от неожиданности. Я взглянул на посетителей возле стойки. Они не отрывались от экрана.

– Нет, – ответил я, – нет. Иначе меня отстранят от расследования. А с этим делом, Кэсс, мне и правда хочется поработать.

Она медленно кивнула:

– Вижу. Но вдруг он узнает.

Узнай он – и велика вероятность, что нас обоих понизят в должности, а то и выгонят из отдела. Такие мысли я от себя гнал.

– Не узнает, – сказал я, – с чего бы? Да если и узнает, я скажу, что ты не в курсе была.

– Так он и поверил. Да и не в этом дело.

Старая хроника: полицейский с энергичной немецкой овчаркой направляется к лесу. Смена кадра: водолаз выныривает из реки и качает головой.

– Кэсси, я прекрасно понимаю, о чем прошу. Но пожалуйста. Я должен. И я не накосячу.

Ресницы у нее дрогнули, и я понял, что голос у меня, несмотря на все мои усилия, полон отчаянья.

– Мы ведь даже не знаем, есть ли там вообще связь, – уже спокойнее сказал я. – И если есть, то я, возможно, вспомню что-нибудь полезное для расследования. Кэсс, пожалуйста. Прикрой меня.

Она немного помолчала – пила кофе и задумчиво смотрела на экран.

– Есть вероятность, что какой-нибудь настырный репортер?..

– Нет!

Как вы понимаете, я тщательно все обдумал. О смене имени, о моем старом адресе не упоминалось в личном деле, а после переезда отец оставил полицейским бабушкин адрес. Бабушка умерла, когда мне было лет двадцать, а ее дом родители вскоре продали.

– И теперь тебя зовут Роб. Вряд ли нас расколют.

Это “нас”, сказанное с деловитой расчетливостью, словно Кэсси рассуждала о не желающем сотрудничать свидетеле или сбежавшем подозреваемом, придало мне сил.

– Если все пойдет совсем не так, я тебе разрешаю набить папарацци морду, – сказал я.

– Круть. Я тогда карате обучусь.

Старые кадры сменились блондинкой, которая готовилась эффектно завершить репортаж.

– Ну а сейчас всем жителям Нокнари остается лишь ждать… и надеяться.

Камера мучительно долго зависала на алтарном камне, после чего мы опять увидели оранжеволицего ведущего в студии, и тот переключился на рассказ о каком-то бесконечно унылом судебном разбирательстве.

* * *

Мы закинули вещи в квартиру Кэсси и пошли прогуляться по пляжу. Я обожаю побережье Сандимаунт. В редкие теплые летние вечера здесь довольно приятно: открыточно голубое небо, девушки в топиках и с покрасневшими от солнца плечами, однако мне почему-то больше нравятся ничем не примечательные, типично ирландские дни, когда ветер швыряет в лицо пригоршни дождя и все вокруг окрашено в пуританские полутона. Серовато-белые облака, серо-зеленое море до горизонта, выбеленные размывы песка с каемкой из поломанных ракушек, изгибы однообразных серебристых волн во время прилива. Кэсси надела серо-зеленые вельветовые брюки и мешковатое красно-коричневое пальто. От ветра у нее покраснел нос. Крупная серьезная девушка в шортах и бейсболке – наверное, американская студентка – бежала впереди по песку. Сверху, по набережной, малолетняя мамаша в спортивном костюме толкала тяжелую детскую коляску с двойней.

– Так что думаешь? – спросил я.

Я, разумеется, говорил о расследовании, но Кэсси захотелось подурачиться – обычно энергии у нее больше, чем у других, а сегодня долго просидела в четырех стенах.

– Нет, вы это слышали? Для девушки спросить парня, о чем он думает, – это не дай боже, сразу же тебя окрестят душнилой, а парень сбежит быстрее собственного визга. Но если тот же вопрос задает па…

– Веди себя хорошо. – Я натянул ей на голову капюшон.

– Помогите! Мои права нарушают! – заорала она. – Вызовите Комиссию по делам равноправия!

Малолетка с коляской сердито посмотрела на нас.

– Ты перевозбудилась, – сказал я, – угомонись – или не получишь мороженого.

Она сбросила капюшон и прошлась по песку колесом. Пальто сползло на плечи. Мое первое впечатление от Кэсси оказалось верным: в детстве она восемь лет занималась гимнастикой, причем успешно. Бросила это дело, потому что надоели соревнования и тренировки, а вот сами движения, их тугую, пружинящую геометрию она любила, и сейчас, спустя пятнадцать лет, ее тело по-прежнему помнило многие из них. Когда я поравнялся с ней, она, запыхавшись, отряхивала ладони от песка.

– Полегчало? – спросил я.

– Еще как. Чего ты там говорил?

– Расследование. Работа. Мертвая девочка.

– А-а, это.

Посерьезневшая Кэсси расправила пальто, и мы двинулись по пляжу, пиная засыпанные песком ракушки.

– Я все думаю, – сказала Кэсси, – какими были Питер Сэведж и Джейми Роуэн?

Она наблюдала за тем, как паром, миниатюрный, словно игрушечный, упорно ползет за горизонт. На лицо ее падали капли теплого дождя, выражение оставалось непроницаемым.

– Почему? – спросил я.

– Сама не знаю. Просто интересно.

Вопрос Кэсси я обдумывал долго. От частого использования воспоминания давно уже стерлись, превратились в поблекшие цветные переводные картинки на стенах моего сознания – вот Джейми ловко и упрямо карабкается на дерево, вот смех Питера доносится из зеленого миража впереди. Моя жизнь изменилась так сильно, что эти двое превратились в детей из надоевшей книжки, в миф о вымершей цивилизации, и мне уже не верилось, что когда-то они действительно существовали и я дружил с ними.

– Что именно? – глупо спросил я наконец. – Характер, внешность? Или еще что-то?

Кэсси пожала плечами:

– Да все.

– Ростом мы все были примерно одинаковые, среднего, наверное. Что бы это ни значило. Худощавые. У Джейми были коротко остриженные светло-русые волосы и вздернутый нос. У Питера волосы каштановые, криво постриженные, так обычно бывает, когда ребенка стрижет мать. Глаза зеленые. Думаю, он вырос бы красавчиком.

– А характеры? – Кэсси взглянула на меня.

Влажный ветер пригладил ей волосы, так что она теперь смахивала на тюленя. Иногда во время прогулок Кэсси берет меня под руку, но сейчас – я это знал – не станет этого делать.

Первый год в интернате я постоянно о них думал. Меня изводила глубокая, опустошающая тоска по дому. Знаю, что в подобной ситуации любой ребенок тоскует, и все же я горевал сильнее, чем обычно бывает. Горе грызло меня неотступно, изнуряющее и засасывающее, как зубная боль. В начале каждого семестра, когда меня вытаскивали из машины, я ревел и отбивался, а родители норовили поскорее уехать. Из-за таких сцен я вполне мог стать объектом травли, это просто напрашивалось, но меня не трогали, обрекая на одиночество, – думаю, все понимали, что хуже мне уже не сделаешь. Да и школа не отличалась какими-то особенно дикими нравами. На самом деле она была даже неплохой – небольшой загородный интернат, где старшеклассники командуют мелюзгой, где действует система поощрений, однако меня, как больше никогда в жизни, тянуло домой.

Как и полагается ребенку, оказавшемуся в такой ситуации, я отдался во власть воображения. Во время шумных собраний я сидел на колченогом стуле и представлял, как рядом ерзает Джейми, мысленно рисовал ее в деталях: коленки, поворот головы. По ночам я никак не мог заснуть. Вокруг похрапывали и бормотали, я же напрягал каждую клеточку тела, пока не начинал верить, что стоит открыть глаза – и на соседней кровати я увижу Питера. Я писал записки, засовывал их в бутылки из-под газировки и кидал в ручей, что протекал по территории школы: “Питеру и Джейми. Пожалуйста, вернитесь, пожалуйста. С любовью, Адам”. Понимаете, я ведь знал, что меня отправили в интернат именно из-за их исчезновения и что если в один прекрасный вечер они вдруг выбегут из леса, чумазые, в волдырях от крапивы, и попросят накормить их, то мне разрешат вернуться домой.

– Джейми была девчонка-сорванец, – сказал я, – незнакомых она ужасно стеснялась, особенно взрослых, но при этом была совершенно бесстрашная. Вы бы с ней поладили.

Кэсси с легкой улыбкой покосилась на меня.

– В восемьдесят четвертом мне только десять было, забыл? Вы бы со мной и разговаривать не стали.

Я настолько привык считать 1984 год чем-то личным и закрытым, что испытал настоящее потрясение, поняв, что Кэсси в то время тоже жила, причем в нескольких милях от меня. Когда Питер и Джейми исчезли, она играла с друзьями, каталась на велосипеде или полдничала, понятия не имея, что происходит неподалеку, не ведая о долгих, запутанных тропинках, которые выведут ее ко мне и в Нокнари.

– Еще как стали бы, – возразил я. – Сказали бы: эй, малявка, гони-ка монеты, которые тебе на школьный обед выдали.

– Да, точно, ты ведь так и делаешь. Давай дальше про Джейми.

– Мама у нее была типа хиппи – длинные распущенные волосы, широченные юбки до пят, в школу она давала Джейми йогурт с пророщенной пшеницей.

– Серьезно? Неужели в восьмидесятые можно было найти пророщенную пшеницу? И кому вообще приходило в голову ее искать.

– Думаю, она была внебрачным ребенком. Джейми, не ее мать. Про отца никто ничего не слышал. Некоторые дети задирали ее из-за этого, пока она одного из них не поколотила. После того случая я спросил у мамы, где отец Джейми, но мама велела мне не лезть в чужие дела. Джейми я тоже спрашивал. Она пожала плечами и сказала: “Да какая разница-то?”

– А Питер?

– Питер был вожаком, всегда, даже в самом раннем детстве. Мог с кем хочешь договориться. Когда мы вляпывались в какую-нибудь историю, он обязательно нас отмазывал – не потому что такой уж умный был, как раз нет. Но он был уверен в себе и хорошо ко всем относился. Он был добрый. На нашей улице жил один мальчишка, Вилли Пипкин. Одного имени достаточно, чтобы гору проблем поиметь, – о чем вообще его родители думали, не понимаю. Но, словно имени мало, у него еще были очки с толстенными стеклами, и круглый год он ходил в свитерах ручной вязки со зверушками, у него вроде как была какая-то хроническая хворь. Почти каждую фразу он начинал с “Моя мама говорит…”. Мы с наслаждением издевались над ним – рисовали в его тетрадках похабные картинки, плевали с дерева ему на голову, подсовывали кроличьи какашки и уверяли, будто это изюм из шоколадки, и прочее в таком духе. Но летом, когда нам было двенадцать, Питер положил этому конец. “Это подло, – сказал он, – пацан же не виноват”.

Мы с Джейми вроде как согласились, хоть и сказали, что Пипкин вполне мог бы называть себя Биллом и не сообщать каждому встречному-поперечному о мнении своей мамаши. Я чувствовал себя виноватым и в следующий раз, увидев Пипкина, даже предложил ему половинку шоколадки “Марс”. Впрочем, он, что неудивительно, посмотрел на меня с недоверием. Я потом без особого интереса попытался представить дальнейшую судьбу Пипкина. В кино его сделали бы нобелевским лауреатом с женой-супермоделью, но в реальной жизни он, скорее всего, стал подопытным кроликом для ученых-медиков и по-прежнему носит свитера со зверушками.

– Странно это, – удивилась Кэсси, – дети в большинстве своем злые. По крайней мере, я была злая.

– Мне кажется, Питер был необычным мальчиком, – сказал я.

Она остановилась, подняла ярко-оранжевую ракушку, вгляделась в нее.

– А ведь есть вероятность, что они еще живы, так ведь? – Она потерла ракушку о рукав, подула на нее. – И где-то живут.

– Наверное, есть, – согласился я.

Питер и Джейми где-то далеко, их лица размываются, тонут в бескрайней толпе. Когда мне было двенадцать, такое казалось мне наихудшим итогом – неужто в тот день они просто-напросто сбежали без оглядки и бросили меня? Я до сих пор машинально выискиваю их в толчее – в аэропортах, на концертах и вокзалах. Теперь я почти успокоился, но прежде эти поиски выливались в панику, я вертел головой, как герой мультика, в ужасе от мысли, что не замечу их, пропущу.

– Но я сомневаюсь. Там столько крови было.

Кэсси сунула ракушку в карман и мельком глянула на меня:

– Я не в курсе подробностей.

– Я тебе дело принесу, – сказал я, но неохотно, словно обещал заразить поносом или еще каким-нибудь недугом. – Интересно, что ты скажешь.

Начался прилив. Пляж в Сандимаунт такой пологий, что в отлив моря почти не видно, лишь серая полоска у горизонта, а в прилив вода с головокружительной быстротой и словно бы со всех сторон наступает на берег. Бывает, что и врасплох застает: всего несколько минут – и вот вода уже у твоих ног.

– Давай обратно, – скомандовала Кэсси, – сегодня Сэм ужинать придет, ты не забыл?

– Ой, точно, – вспомнил я без особой радости.

Сэм мне нравится – он вообще всем нравится, кроме Купера, – но я сомневался, что нынешним вечером в настроении общаться с другими людьми.

– Зачем ты его пригласила?

– Расследование? – мягко напомнила Кэсси. – Работа? Мертвая девочка?

Я состроил ей рожу, и Кэсси ухмыльнулась в ответ.

Близнецы в коляске вопили и колошматили друг дружку игрушками ядовитых расцветок.

– Бритни! Джастин! – заорала мамаша. – А ну заткнулись оба нахер, а то прибью ублюдков!

Я схватил Кэсси за руку, оттащил ее на безопасное расстояние, и лишь тогда мы расхохотались.

* * *

Кстати, в интернате я все-таки прижился. Когда родители привезли меня туда в начале второго года (я орал, умолял, цеплялся за дверцу, а заведующий с отвращением, один за другим, разжимал мои пальцы), то я понял, что сколько ни умоляй, чего ни вытворяй, домой все равно не заберут. После этого тоска вдруг отпустила.

Выбор у меня был небогатый. Мои страдания в первый год почти сломали меня (поутру, когда я вставал, у меня невыносимо кружилась голова, я забывал имена одноклассников и дорогу до столовой), стрессоустойчивость в тринадцать лет не безгранична, еще несколько месяцев такой жизни – и я, скорее всего, заработал бы нервный срыв. Но в критический момент у меня сработал инстинкт самосохранения. В первую ночь второго года в интернате я заснул, как и прежде, в слезах, но, проснувшись утром, вдруг понял, что тоска исчезла.

После, сам того не ожидая, я довольно легко притерся. С легкостью усвоил школьный сленг (младшеклассники – “салаги”, старшие – “шизо”), а дублинский выговор очень быстро сменился британским, на каком говорят в прилегающих к Лондону графствах. Я подружился с круглолицым и смешливым Чарли, соседом по парте на уроках географии. Когда мы стали старше, то вместе делали уроки, курили травку, которой снабжал нас брат Чарли из Кембриджа, вели долгие, путаные и томительные беседы о девушках. Учился я в лучшем случае средне – я так яростно приучал себя считать школу неотвратимым роком, что просто неспособен был разглядеть в ней еще какой-то смысл и не помнил, с какой целью вообще учусь. Однако я неплохо плавал, достаточно прилично для школьной команды, и потому учителя и однокашники зауважали меня сильнее, чем если бы я просто хорошо учился. В пятом классе меня даже назначили старостой. Это, как и последующее назначение в отдел убийств, я объясняю своей презентабельной наружностью.

Я часто проводил каникулы у Чарли в Херефордшире – учился водить старенький “мерседес” его отца (ухабистые сельские дороги, стекла полуопущены, из магнитолы орет Бон Джови, и мы с Чарли нестройно, зато во всю глотку подпеваем) и влюблялся в его сестер. Тогда я окончательно осознал, что домой меня больше не тянет. В нашем доме в Лейкслипе, темном и каком-то ненастоящем, пахло сыростью, в моей новой спальне мама хаотично разложила вещи, и все там казалось временным и неудобным, словно это не постоянное жилище, а наспех построенный лагерь для беженцев. Соседские подростки с бритыми затылками высмеивали мой британский выговор.

Родители заметили произошедшие со мной перемены, но, вместо того чтобы порадоваться, что я наконец-то привык к школе, они встревожились – незнакомая, самостоятельная личность, что проросла во мне, пугала их. Мама ходила по дому на цыпочках и робко интересовалась, что мне подать к чаю, отец заводил было мужские беседы, но тщетно. Он откашливался, шуршал газетами, однако все его попытки разбивались о мое безучастное молчание. Умом я понимал, что они отправили меня в интернат, стараясь оградить от назойливого внимания журналистов, бесплодных полицейских допросов и любопытных одноклассников, даже готов был согласиться, что, возможно, лучшего решения и не придумаешь. И все же где-то глубоко в душе гнездилась непоколебимая и, наверное, не совсем безосновательная уверенность, что родители отправили меня в интернат, потому что боялись меня. Я стал для них кем-то вроде ребенка-калеки, которому никогда не суждено повзрослеть, или одного из сиамских близнецов, брат которого умер. Я – просто оттого что выжил – сделался ошибкой природы.

8

Сэм прибыл точно к назначенному времени и выглядел совсем как подросток на первом свидании. Даже волосы уложил, хоть и так себе – на макушке торчал хохолок. Мало того, еще и бутылку вина принес.

– Вот, держи, – он протянул бутылку Кэсси, – что на ужин, я не знал, но в магазине сказали, что это подойдет ко всему.

– Ну и чудно, – похвалила его Кэсси, убавила музыку (Рики Мартин, на испанском; у Кэсси есть особый танцевальный сборник, который она ставит, когда готовит или хлопочет по дому) и направилась к буфету за бокалами. – На ужин макароны. Штопор вон в том ящике. Роб, солнышко, соус надо мешать, а не просто засунуть в него ложку.

– Слушай, Марта Стюарт[14], готовит сейчас кто – я или ты?

– Честно говоря, никто. Сэм, я тебе вина наливаю или ты за рулем?

– Мэддокс, тут у тебя помидоры из банки и базилик, не то чтобы высокая кухня…

– Тебе вкусовые рецепторы хирургическим путем удалили или ты нарочно в себе безвкусие развиваешь? Сэм, вина наливаю?

Сэм озадаченно смотрел на нас. Иногда мы с Кэсси забываем, что окружающим наше поведение может показаться не совсем нормальным, особенно когда мы не на работе и при этом в хорошем расположении духа, как сейчас. Звучит странно, знаю, особенно если учесть, какое дело мы расследуем, но в отделах, где работают со всякими ужасами – в Убийствах, Сексуальных преступлениях и Бытовом насилии, – ты должен уметь переключаться, а не умеешь – так иди и расследуй преступления в сфере искусства. Если будешь слишком много размышлять о жертвах (о чем они думали в последние секунды перед смертью, чего они теперь уже никогда не сделают, об их раздавленных горем родных), то дела ты не раскроешь, зато заработаешь нервный срыв. На этот раз мне, разумеется, переключиться было сложнее, чем обычно, но сейчас, в привычной обстановке, готовя на пару с Кэсси ужин, я расслабился.

– Э-э, да, спасибо, – сказал Сэм.

Он робко огляделся, не зная, куда деть пальто. Кэсси забрала у него пальто и просто бросила на диван.

– У дяди дом в Болсбридже, – сказал Сэм. – Да-да, все понимаю, – добавил он, когда мы с притворным восхищением уставились на него. – И у меня есть ключи. Если я захожу куда-нибудь пива выпить, то потом ночую у дяди.

Сэм переводил взгляд с меня на Кэсси, ожидая отклика.

– Вот и хорошо, – сказала Кэсси. Она снова полезла в буфет и достала оттуда стакан с надписью “Нутелла”. – Терпеть не могу, когда в компании одни пьют, а другие нет. Разговор получается какой-то ущербный. А кстати, чего на тебя Купер крысится?

Сэм с облегчением рассмеялся и огляделся в поисках штопора.

– Я не виноват, клянусь. Три первых моих дела просто как назло нарисовались к вечеру. Ну и Купер только домой придет – и тут я ему звоню.

– Ой-ой-ой, – посочувствовала Кэсси. – Это ты зря, Сэм.

– Хорошо, что он с тобой вообще разговаривает, – сказал я.

– Через губу, – признался Сэм. – И вроде как не помнит, как меня зовут. То детективом Нири назовет, то детективом О’Ноланом. Даже в суде. Однажды, обращаясь ко мне, он постоянно называл меня по-разному, так судья совсем растерялся и едва не заявил о нарушении процессуальных норм. Слава богу, хоть вы двое ему нравитесь.

– Это он на декольте Райана запал. – Кэсси отпихнула меня от плиты и бросила в кастрюльку с соусом пригоршню соли.

– Надо мне, пожалуй, заглянуть в отдел женского белья, – рассмеялся Сэм.

Он ловко откупорил бутылку, разлил вино и раздал нам фужеры.

– Ну, выпьем. Спасибо, ребята, что пригласили. За быстрое расследование без неприятных сюрпризов.

* * *

После ужина мы засели за работу. Я сварил кофе, Сэм вызвался помыть посуду, Кэсси разложила на старом, натертом воском журнальном столике фотографии и отчет о результатах вскрытия, а сама с миской вишни уселась на полу. Обожаю наблюдать за Кэсси, когда та сосредоточена. Когда она полностью поглощена чем-то, то для мира не существует и похожа своей непосредственностью на ребенка – наматывает на палец прядь волос, под странным углом, но без особых усилий выворачивает ноги, постукивает ручкой по губам, а потом вдруг резко отведет ее в сторону и что-то забормочет себе под нос.

– Пока мы тут ждем нашу прорицательницу, – сказал я Сэму, и Кэсси, не глядя, показала мне средний палец, – расскажи, как день прошел.

Сэм с холостяцкой сноровкой мыл посуду.

– Утомительно. Сперва музыка в режиме ожидания, потом очередной бюрократ, который говорил, что мне лучше побеседовать еще с кем-нибудь, и переключал на голосовые сообщения. Выяснить, кому принадлежит эта земля, будет непросто. С дядей я тоже поговорил – спросил, есть ли от движения “Стоп шоссе!” вообще хоть какой-то выхлоп.

– И?.. – Я попытался скрыть недоверие.

Конкретно против Редмонда О’Нила я ничего не имел – у меня в голове рисовался размытый образ крупного румяного мужчины с копной серебристо-седых волос, и на этом мои познания о нем заканчивались, – просто в отношении политиков я вообще питаю стойкое предубеждение.

– Он говорит, что нет. По его словам, эти ребята – просто досадная помеха.

Тут Кэсси подняла голову. Брови у нее поползли вверх.

– Я лишь его слова передаю. Чтобы остановить строительство шоссе, активисты несколько раз подавали в суд. Даты я еще уточню, но Ред говорит, что слушания проходили в конце апреля, в начале июня и в середине июля. Совпадает с телефонными звонками Джонатану Девлину.

– Видимо, кто-то не считает их просто досадной помехой, – заметил я.

– В последний раз, несколько недель назад, суд удовлетворил их иск, но Ред говорит, что апелляция наверняка пройдет. На этот счет он вообще не волнуется.

– Как чудесно, – сладким голоском пропела Кэсси.

– Кэсси, это шоссе огромную пользу принесет, – мягко сказал Сэм. – Построят новые дома, появятся рабочие места…

– Несомненно. Только непонятно, почему такое полезное шоссе нельзя перенести на пару сотен ярдов.

Сэм покачал головой:

– Чего не знаю, того не знаю. Я в таких штуках не шарю. А вот Ред разбирается, и он говорит, что шоссе – насущная необходимость.

Кэсси открыла было рот, чтобы сказать еще что-то, глаза у нее опасно сверкнули.

– Хватит докапываться до Сэма, лучше выкладывай, чего ты там нашла, – сказал я.

– Ладно, – согласилась она.

Мы уже разлили кофе по чашкам.

– Тут вот что интересно – похоже, наш убийца действовал словно бы с неохотой.

– Как это? – удивился я. – Мэддокс, он дважды ударил ее по голове, а после задушил. Он был очень эффективен. Если ему было неохота…

– Нет, погоди-ка, – перебил меня Сэм. – Кэсси, рассказывай.

В таких любительских сеансах составления психологического портрета преступника я обычно играю роль адвоката дьявола, а когда перегибаю палку, Кэсси не стесняется меня заткнуть, однако Сэм по-старомодному галантен – меня это его качество не только восхищает, но и слегка подбешивает. Кэсси хитро глянула на меня и тут же улыбнулась Сэму:

– Спасибо, Сэм. Итак. Посмотрим на первый удар – стукнул еле-еле, даже не вырубил и уж никак не убил. Жертва стояла к нему спиной, он мог бы голову ей размозжить, однако ударил слабенько, не удар, а скорее уж тычок.

– Не знал, с какой силой бить? – предположил Сэм. – Неопытный?

Вид у него был подавленный. Это может показаться бессердечным, но мы предпочитаем иметь дело с серийниками. В этом случае есть возможность сопоставить преступление с другими похожими, да и вещественных доказательств, как правило, тоже больше. Если же наш убийца новичок, то тут все с чистого листа.

– Кэсс? – сказал я. – Думаешь, он “девственник”? – Не успел я договорить, как понял, что понятия не имею, какой ответ хочу услышать.

Кэсси машинально, не отрывая взгляда от разложенных бумаг, потянулась за вишней, но я заметил, как у нее дрогнули ресницы, – она понимала, что я имею в виду.

– Не уверена. Он явно проделывает такое нечасто, иначе действовал бы увереннее. Но не исключено, что он мог совершить подобное когда-то, много лет назад. Разок-другой и прежде убивал, просто давно. Связи со старым делом исключать нельзя.

– Вряд ли серийный убийца стал бы выжидать двадцать лет, – усомнился я.

– Знаешь, – сказала Кэсси, – он и сейчас не особо напрягался. Она отбивается, он ладонью зажимает ей рот, снова бьет ее – возможно, она пытается уползти – и только потом вырубает. Но, вместо того чтобы добить ее камнем, – а ведь она сопротивлялась, и адреналин у него наверняка зашкаливал – убийца вдруг берет и душит ее. Даже не веревкой, хотя, казалось бы, чего проще, но нет – он надевает ей на голову пакет, причем сзади, чтобы лица не видеть. Он отстраняется от преступления, пытается избежать жестокости.

Сэм поморщился.

– Или не хочет перепачкаться, – сказал я.

– Допустим, но тогда зачем он ее вообще ударил? Накинулся бы сзади и удушил пакетом. По-моему, он вырубил ее, чтобы не видеть, как она мучается.

– А вдруг он просто сомневался, что если не оглушит, то не сладит с ней, – сказал я. – Может, он не особо силен или, опять же, новичок и не знает, как действовать.

– Принято. А возможно, тут все сразу. Я согласна, что убийца не имел дела с насилием, – он из тех, кто в школе драк не затевал и кого вообще не считают агрессивным, – вероятно, сексуальных преступлений за ним тоже не числится. И думаю, что в нашем случае изнасилование не относится к преступлениям на сексуальной почве.

– В смысле? Потому что он использовал предмет? – спросил я. – Ты вообще в курсе, что у некоторых просто не встает?

Сэм сконфуженно заморгал и, пытаясь скрыть это, отхлебнул кофе.

– В курсе, но тогда он бы… постарался.

Все мы содрогнулись.

– По словам Купера выходит, что он проделал это чисто символически: одно проникновение, ни садизма, ни исступления, проникновение на пару дюймов, девственная плева едва нарушена. И сделано это уже после смерти.

– Может, это неслучайно. Некрофилия.

– Господи. – Сэм отставил в сторону чашку.

Кэсси потянулась за сигаретами, но передумала и взяла мою, покрепче. В пламени зажигалки я на миг увидел лицо Кэсси во всей его беззащитности, усталое и потухшее. Я подумал, что ночью ей, наверное, приснится Кэти Девлин, прижатая к земле, с разинутым в крике ртом.

– Тогда он так быстро не бросил бы ее. И следы сексуального насилия были бы очевиднее. Нет, ему всего этого не хотелось. Ему словно пришлось сделать это.

– И преступление на сексуальной почве он инсценировал, чтобы сбить нас со следа?

Кэсси покачала головой:

– Не уверена… Тогда следы были бы более явными – например, он раздел бы ее, ноги ей раздвинул. Вместо этого он снова натягивает на нее штаны, застегивает молнию… Нет, я думаю, тут больше похоже на шизофрению. Шизофреники почти никогда не проявляют агрессии, но если на стадии обострения такой человек не принимает лекарства, может произойти что угодно. Возможно, ему втемяшилось в голову, что ее нужно убить и изнасиловать, пускай сам он и ненавидит такое. Тогда становится понятно, почему он старался не причинить ей боли, почему использовал какой-то предмет и почему это не очень похоже на преступление на сексуальной почве, – он не хотел оставлять ее обнаженной, не хотел, чтобы его считали насильником. Да и про алтарь тоже понятно.

– И что же? – Я забрал у нее сигареты и протянул их Сэму. Судя по виду, затянуться ему не помешало бы, но он покачал головой.

– А то, что убийце ничего не стоило бросить ее где-нибудь в лесу, где ее никогда не нашли бы, или вообще в любом месте. Но нет, он потрудился дотащить ее до алтаря. Может, конечно, это он для пущего эффекта, но вряд ли. Никакого особого положения он телу не придал, разве что положил на левый бок, чтобы скрыть рану, – опять же, словно не хотел смотреть. Думаю, он так проявлял заботу и уважение – уберег тело от животных, положил его там, где быстрей обнаружат. – Кэсси потянулась за пепельницей. – Плюс в том, что если это шизофреник в период обострения, то найти его будет сравнительно легко.

– А вдруг это наемный убийца? – спросил я. – Эта версия тоже объясняет нежелание убивать. Он получил от кого-то задание – например, от того, кто звонил Девлинам с угрозами, – но любить свою работу вовсе не обязан.

– Да, – Кэсси кивнула, – наемный убийца, но не профессионал, а любитель, отчаянно нуждающийся в деньгах, подходит даже лучше. Кэти Девлин, вероятнее всего, была здравомыслящей девочкой. Согласен, Роб?

– Похоже, если в этой семейке кто и мыслил здраво, то она.

– Вот и мне так показалось. Умная, целеустремленная, волевая…

– Такие по ночам с незнакомцами не разгуливают.

– Именно. Особенно с незнакомцами, у которых явно не все дома. Шизофренику вряд ли удалось бы уговорить ее пойти с ним куда-нибудь. Скорее всего, убийца выглядит солидно, обходительный, умеет ладить с детьми. И Кэти его знала, он не вызывал у нее подозрений. От него не исходило угрозы.

– Или от нее, – добавил я. – Сколько Кэти весила?

Кэсси полистала записи:

– Семьдесят восемь фунтов. Зависит от того, далеко ли пришлось переносить тело, но да, женщина тоже справилась бы. Хотя тогда это должна быть очень сильная женщина. Софи не обнаружила на земле поблизости отметин, которые свидетельствовали бы, что тело тащили волоком. Чисто статистически делаю ставку на мужчину.

– Родителей исключаем? – с надеждой спросил Сэм.

Кэсси поморщилась:

– Нет. Допустим, девочка была жертвой насилия со стороны одного из родителей и угрожала рассказать обо всем. Тогда насильник или второй из родителей решил избавиться от Кэти и таким образом защитить семью. Возможно, они придумали инсценировать убийство на сексуальной почве, но у них не хватило духу… В чем я более или менее уверена, так это что мы ищем не законченного садиста и не психопата. Дегуманизировать жертву он не стал, наблюдать за ее страданиями тоже, похоже, не стремился. Мы ищем того, кому не хотелось убивать, кто словно бы действовал вынужденно. Он вряд ли даст о себе знать теперь – лишнее внимание ему не нужно. И повторять в ближайшее время тоже вряд ли станет, разве что кто-то будет ему угрожать. И он почти наверняка местный. Настоящий криминальный психолог, наверное, составил бы более точный портрет, но…

– Ты же Тринити окончила, да? – спросил Сэм.

Кэсси мотнула головой и зачерпнула еще вишни.

– Бросила на четвертом курсе.

– Почему?

Кэсси выплюнула в ладонь косточку и наградила Сэма своей особенно умильной улыбкой, от которой глаза ее почти превратились в щелочки.

– А что бы вы тут без меня делали?

Я-то знал, что она не ответит. Сам я не раз задавал ей этот вопрос и ответы получал один другого лучше, от “тебя же там не было, бесить мне было некого” до “кормежка была отстойная”. В Кэсси всегда присутствовала загадка. Это одна из многих ее особенностей, которые мне нравятся, и еще больше мне нравится, что, как ни странно, в ней это качество едва уловимо, ее таинственность эфемерна, ее почти не замечаешь. Она производит впечатление поразительно, почти по-детски открытой, и в каком-то отношении так оно и есть – с Кэсси что видишь, то и получаешь. Но есть в ней и то, чего не видно и до чего не добраться. Эта особенность Кэсси всегда приводила меня в восхищение. Даже несмотря на нашу крепкую дружбу, я знал, что в душе у Кэсси остались закоулки, куда она меня не только не впустит, но даже и заглянуть не позволит. На некоторые вопросы она не желала отвечать, какие-то темы обсуждала лишь в общих чертах. Попытайся прижать ее к стенке – и Кэсси отшутится и ускользнет, но изящно, как фигуристка.

– А ты молодец, – похвалил ее Сэм, – и неважно, что не доучилась.

Кэсси усмехнулась:

– Ты погоди, вдруг я фигни наплела.

– Но почему он ее целый день держал? – спросил я.

Этот вопрос меня мучил – во-первых, наводил на откровенно страшные мысли, а во-вторых, вызывал подозрение, что если бы убийце не пришлось по той или иной причине избавиться от тела, то он бы оставил Кэти у себя надолго, если не навсегда, и в конце концов она бы просто исчезла – бесповоротно и бесследно, как Питер и Джейми.

– Если по остальным пунктам я права и если он пытался отстраниться от преступления, значит, держал он тело где-то не по своей воле. Думаю, он был бы рад побыстрее от него избавиться, а хранил, потому что у него не было выбора.

– Он живет с кем-то на одной территории и ждал, когда они уйдут?

– Возможно. Но я вот думаю, а вдруг он подбросил тело археологам не просто так. Может, это часть более сложного плана? Или же у него нет машины, а территория раскопок просто самое удобное место. Это соответствовало бы словам Марка, что никаких машин мимо раскопок не проезжало. И значит, убили Кэти где-то поблизости – например, в одном из домов на окраине поселка. Может, убийца собирался выбросить тело ночью в понедельник, но Марк развел в лесу костер. Убийца заметил свет и испугался. Пришлось спрятать тело и ждать следующей ночи.

– Или Марк и есть убийца, – сказал я.

– У него алиби на ночь вторника.

– От девушки, которая по нему с ума сходит.

– Мэл не из тех девушек, которые прячутся за парня. У нее свои мозги есть, и она достаточно умна, чтобы осознавать всю важность происходящего. Если бы Марк на самом интересном месте выскочил из постели и где-то полночи гулял, Мэл нам сказала бы.

– Или у него был сообщник. Та же Мэл или еще кто-нибудь.

– А тело они прятали на ближайшем холмике?

– Какой у этого Марка мог быть мотив? – подал голос Сэм.

Все это время он помалкивал, поедая вишню и внимательно слушая.

– Мотив – он просто свихнутый на всю башку, – ответил я. – Ты же не слыхал, чего он несет. С виду производит впечатление вполне нормального – достаточно нормального, чтобы втереться в доверие к ребенку. Но когда речь заходит о раскопках, то начинается бред про ритуальные служения и богохульство. Раскопки под угрозой – вот-вот начнутся работы по прокладке шоссе. Он мог думать, что если сделать человеческое жертвоприношение, как в старые добрые времена, то это умилостивит богов, те вступятся и спасут раскопки. Он совершенно повернутый на раскопках.

– Если это языческое жертвоприношение, – сказал Сэм, – чур, О’Келли об этом сообщу не я.

– Пускай Марк сам и скажет О’Келли. А мы билеты на такое зрелище продавать будем.

– Марк не чокнутый, – твердо заявила Кэсси.

– Еще какой чокнутый.

– Нет. Он просто увлечен своим делом. Это не называется чокнутый.

– Ты бы этих двоих видел, – сказал я Сэму, – прямо не допрос, а свидание. Мэддокс поддакивала, глазки ему строила, убеждала, что понимает его чувства…

– Вообще-то я и правда понимаю, – перебила меня Кэсси. Она собрала документы в стопку и перебралась на диван. – И глазки я никому не строила. Когда начну строить, ты это сразу заметишь.

– Но ты понимаешь его чувства? Тоже возносишь молитвы богу археологии?

– Господи, какой ты придурок. Заткнись и слушай. По поводу Марка у меня своя теория есть. – Кэсси разулась и подобрала ноги.

– Боже, – вздохнул я. – Надеюсь, Сэм, ты не торопишься.

– На хорошую теорию времени не жалко, – сказал Сэм. – Нальете мне, если уж мы все равно работать закончили?

– Мудрое решение, – похвалил я.

Кэсси подпихнула меня ногой:

– Поищи там виски или еще чего-нибудь.

Я отбросил ее ногу и встал.

– Итак, – начала она, – каждому из нас надо во что-то верить, согласны?

– Зачем? – спросил я.

Ее слова прозвучали неожиданно и как-то загадочно. Сам я не религиозен, и, насколько я знаю, Кэсси тоже.

– Надо, и все. И в каждом обществе, которое когда-либо существовало, имелась своя система верований. Но сейчас… Вот скажи, сколько твоих знакомых – верующие? Не просто ходят в церковь, а по-настоящему веруют, то есть стараются в своих поступках следовать примеру Христа? Я не про веру в политические идеи. У нашего правительства никакой идеологии вообще нет, это каждому ясно…

– А как же откаты для друзей? – бросил я через плечо. – Чем тебе не идеология?

– Эй, полегче, – мягко запротестовал Сэм.

– Прости, – опомнился я. – Я же в общем, ничего личного.

Он кивнул.

– Как и я, Сэм, – добавила Кэсси. – Я имею в виду, что какой-то общей философии веры не существует. Вот людям и приходится придумывать, во что верить.

Я принес виски, колу, лед и три бокала и поставил все это на кофейный столик.

– Это когда стиль жизни возводится в культ? Про всех этих яппи, которые обожают нью-эйдж, занимаются тантрическим сексом и оборудуют свои внедорожники строго по фэншую?

– И про них тоже, но еще про тех, кто превращает в религию нечто совершенно на нее непохожее. Например, деньги, лучше этой идеологии у правительства нет, и тут, Сэм, я не про откаты. Замечали, что в наше время, когда ты мало зарабатываешь, считается, что тебе не просто не повезло? Нет, считается, что ты ленивый и бездеятельный, что для общества ты ущербен, что ты ничтожество, если у тебя нет большого дома и красивой машины.

– Но когда ты просишь повысить зарплату, – я вытряхнул из формочки кубики льда, – ты тоже чудовище, потому что заришься на прибыль работодателя, который действует исключительно во благо экономики и общества.

– Именно. Раз уж ты небогатый, то не отсвечивай, ты убогий, так что не рассчитывай, что более достойные члены общества будут оплачивать твое существование.

– Ой, ну нет, – возразил Сэм, – по-моему, все не так плохо.

Повисло вежливое молчание. Я собрал рассыпавшиеся по столу кубики льда. Сэм вообще смотрит на мир через розовые очки, а еще у его родных недвижимость в Болсбридже[15]. Его мнение об общественно-экономических проблемах вряд ли отличается объективностью.

– Еще одна современная религия, – продолжала Кэсси, – это тело. Вся эта навязчивая реклама и вал статей о вреде курения и алкоголя и пользе фитнеса…

Наливая виски, я ждал, когда Сэм даст понять, что ему достаточно. Наконец он поднял руку и улыбнулся мне. Я протянул ему бокал.

– Такое читаешь и сразу прикидываешь, сколько сигарет ты способен одновременно засунуть в рот, – сказал я.

Кэсси вытянула ноги на диване. Я приподнял их, уселся и положил ее ноги себе на колени, после чего смешал ей коктейль: виски, побольше льда и побольше колы.

– Вот и со мной то же самое. Ладно бы в таких статьях только про вред для здоровья говорилось, так ведь утверждается, будто это безнравственно. Словно если ты сбросишь вес и начнешь тренироваться по часу в день, то вырастешь духовно. А курение преподносится не как глупая привычка, а как самое настоящее зло. Для того чтобы принимать даже бытовые решения, нам уже требуется некий моральный кодекс. На самом же деле вся эта биойогуртовая святость и финансовое лицемерие лишь заполнили свободную нишу на рынке. Но хуже всего, что тут все перевернуто с ног на голову. Ты ведешь добродетельную жизнь не затем, чтобы потом получить вознаграждение. Нравственно верным считается то, что приносит наибольшую прибыль.

– Пей давай, – сказал я.

Кэсси разошлась. Подавшись вперед, она размахивала руками, про выпивку напрочь забыв.

– Чокнутый Марк-то тут при чем?

Кэсси скорчила мне рожу и отхлебнула виски.

– Вот смотри. Марк верит в археологию – вернее, в культурное наследие. Это его религия. И это не абстрактный набор принципов. Ни про тело, ни про деньги он не думает. Это часть его жизни, он посвящает археологии каждый свой день, и ему неважно, приносит ему это прибыль или нет. Он этим живет. Он не чокнутый, наоборот, Марк ментально здоров, а раз общество считает его ненормальным, значит, что-то не так с самим обществом.

– Этот парень совершал ритуальные возливания богу, которому молились в бронзовом веке, – напомнил я, – неудивительно, что я нахожу его слегка странным. Сэм, ну поддержи меня.

– Я? – Сэм сидел в кресле, слушал нас и рассматривал сваленные на подоконнике ракушки и камни. – Я думаю, что он просто слишком молодой. Ему бы жениться и детишек завести. Тогда он успокоится.

Мы с Кэсси переглянулись и расхохотались.

– Вы чего? – удивился Сэм.

– Ничего, – ответил я, – правда.

– Вам бы с Марком выпить вместе, – сказала Кэсси.

– Я бы его в момент расколол, – уверенно заявил Сэм, и мы с Кэсси снова засмеялись.

Я откинулся на спинку дивана и отхлебнул из бокала. Хороший разговор у нас получился. Да и вообще вечер замечательный. В окна стучал дождь, тихо пела Билли Холидей, и я порадовался, что Кэсси пригласила Сэма. Моя симпатия к нему постепенно крепла. Я подумал, что такой Сэм каждому пригодился бы.

– Ты правда считаешь, что Марка можно вычеркивать? – спросил я Кэсси.

Она сделала глоток виски и поставила бокал себе на живот.

– Честное слово, – сказала она, – чокнутый он там или нет, но я уверена, что наш убийца сомневался. Мне сложно представить, чтобы Марк в чем-нибудь сомневался. По крайней мере, в чем-нибудь важном – вряд ли.

– Повезло Марку. – Сэм улыбнулся Кэсси.

* * *

– Слушай, – сказал Сэм позже, – а как вы с Кэсси сблизились? – Он потянулся за бокалом.

– Что? – удивился я.

Странный вопрос, прямо ни с того ни с сего, и, честно признаться, о присутствии Сэма я почти забыл. Выпивка у Кэсси хорошая, вот и теперь мы пили шелковистый “Коннемара”. Привкус у этого виски горьковатый, с дымком, и все мы слегка перебрали. Беседа мало-помалу затихла. Сэм изучал корешки книг на стеллаже, я валялся на диване, и в голове у меня ничего, кроме музыки, не было. Кэсси отлучилась в туалет.

– А-а. Ну это когда она в отдел пришла. У нее однажды мотороллер сломался, и я до дома ее подбросил.

– Ясно. – Сэм будто бы слегка нервничал, хоть это на него и непохоже. – Я сперва так и подумал, что вы раньше не были знакомы. Но со стороны кажется, будто вы уже сто лет знаете друг друга, вот я и подумал, может, вы давние друзья или… ну ты понимаешь.

– Да, так многие думают.

Многие считают нас двоюродными братом и сестрой, или что мы выросли по соседству, или еще что-нибудь в этом же духе, и это всегда наполняет меня беспричинной радостью.

– Мы просто характерами сошлись.

Сэм кивнул.

– Вы с Кэсси… – Он кашлянул.

– Что там про меня? – подозрительно поинтересовалась Кэсси. Она вернулась в гостиную, отпихнула мою ногу и плюхнулась на диван.

– Да ерунда всякая, – сказал я.

– Я просто спросил Роба, знали ли вы друг друга до того, как перевелись в Убийства, – ответил Сэм. – Может, в колледже вместе учились.

– Да не учился я в колледже, – отмахнулся я.

До меня, кажется, дошло, о чем он собирался спросить. Большинство рано или поздно задается этим вопросом, вот только Сэм не из любопытных, поэтому я так и не понял, зачем ему это знать.

– Ты серьезно? – с плохо скрытым удивлением переспросил Сэм. Мой выговор часто вводит в заблуждение. – Я думал, может, в Тринити вместе учились, на занятиях познакомились или…

– Во времена Адамовы мы еще знакомы не были, – как ни в чем не бывало ответила Кэсси.

Я на миг оцепенел, но потом мы с Кэсси разразились ребячливым смехом. Сэм с улыбкой покачал головой.

– Вы оба чокнутые, – сказал он и пошел вытряхнуть пепельницу.

* * *

Сэму я сказал правду – в колледже я действительно не учился. В моем школьном аттестате, кроме пятерок, были лишь одна четверка и две тройки. С такими оценками у меня имелись все шансы куда-нибудь поступить, однако заявление я так и не подал. Остальным я говорил, что намерен с годик отдохнуть, но на самом деле мне ничего не хотелось решать, совершенно, причем чем дольше, тем лучше, желательно вообще всю оставшуюся жизнь.

Чарли уехал в Лондон изучать экономику, и я увязался с ним просто потому, что мне было все равно. Его отец снял ему часть квартиры в хорошем доме с паркетным полом и привратником. Чтобы поселиться там же, у меня денег не хватило бы, поэтому я подыскал себе конуру в сомнительном районе, а у Чарли появился сосед по квартире – голландский студент, который на Рождество собирался домой. Мы предполагали, что к тому времени я устроюсь на работу и перееду к Чарли, но уже задолго до Рождества мне стало ясно, что никуда я не перееду, причем не только из-за денег. Просто-напросто я полюбил мою конурку и самостоятельную, безалаберную жизнь.

После интерната меня пьянило одиночество. В первую ночь я несколько часов пролежал на липком матрасе, в дымчатом оранжевом свете городских огней, вдыхая ползущий из коридора запах карри и слушая, как на улице двое мужиков орут друг на друга по-русски, а неподалеку кто-то энергично пиликает на скрипке, и постепенно осознал, что ни одна живая душа в мире не видит меня и не спросит, что я тут делаю. Мне чудилось, будто каморка моя того и гляди оторвется от здания и, подобно мыльному пузырю, не спеша полетит в ночь, мягко касаясь крыш, речной глади, звезд.

В той каморке я прожил без малого два года. В основном существовал на пособие по безработице, впрочем, иногда, если меня донимали расспросами или требовались деньги, чтобы произвести впечатление на девушку, устраивался на несколько недель на стройку или грузчиком в контору по перевозке мебели. Наши с Чарли дороги медленно, но неотвратимо расходились. Думаю, началось это в тот момент, когда он впервые увидел мое жилище и наградил меня взглядом, полным вежливо-испуганного восхищения. Раз в несколько недель мы с ним встречались за кружкой пива, и время от времени он брал меня с собой на вечеринки, куда ходили и его новые друзья (именно там я чаще всего и знакомился с девушками, в том числе и с вечно напуганной алкоголичкой Джеммой). Его друзья по универу оказались ребятами неплохими, но языка их я не понимал и не желал понимать, они сыпали понятными лишь им одним шутками и словечками, и поддерживать с ними беседу было мне в тягость.

Я толком и не помню, чем занимался эти два года. Наверное, по большей части ничем. В нашем обществе это строжайше запрещено, однако я обнаружил в себе талант к чудесной, всеохватной лени, во взрослом возрасте людям недоступной. На окне у меня висел хрусталик от старой люстры, и я, лежа на кровати, целыми днями любовался рассыпанными по комнате осколками радуги.

Я много читал. Страсть к чтению я питал всегда, но в эти два года набрасывался на книги с ненасытным, почти плотским желанием. В местной библиотеке я набирал столько, сколько мог унести, а потом запирался на неделю в каморке и запоем читал. Я предпочитал старых авторов, чем старше, тем лучше, – Толстого, По, трагедии эпохи короля Якова, древние переводы Лакло, – поэтому когда я, моргая и щурясь, наконец возвращался в современный мир, то мысли мои еще несколько дней подчинялись их отточенному ритму, холодному и прозрачному.

Телевизор я тоже смотрел много. На второй год жизни в Лондоне мне полюбились документалки про преступления – такие крутили преимущественно на “Дискавери”. Манили не сами преступления, а хитроумный процесс их расследования. Меня приводило в восторг твердокаменное упорство, с которым все эти герои – сообразительные бостонцы из ФБР и толстопузые техасские шерифы – тщательно сматывают в один клубок разрозненные нити и складывают кусочки пазла, пока каждый фрагмент не займет свое место и разгадка, блестящая и неопровержимая, не взмоет по их приказу в небо. Они напоминали мне фокусников, которые кидают в шляпу лоскутки, а после под гром аплодисментов достают оттуда целый шелковый платок. Только эти криминальные фокусы были в тысячу раз лучше, потому что ответы они давали настоящие, насущные (как мне казалось) и без обмана.

Я сознавал, что в реальной жизни все не так, как минимум не всегда так, но меня поразила сама эта работа, что она хотя бы допускает такую возможность. Когда Чарли объявил о помолвке, в службе занятости мне сообщили, что пособие для таких, как я, упраздняют, а в квартиру этажом ниже въехал любитель скверного рэпа – причем все эти события уложились в один месяц, – стало очевидно, что пора возвращаться в Ирландию, поступать в Темплмор и становиться детективом. По лондонской конуре я не скучал – наверное, она мне уже слегка приелась, – но те два волшебных, праздных года по-прежнему остаются одними из счастливейших в моей жизни.

* * *

Сэм ушел примерно в половине двенадцатого. До Болсбриджа из Сандимаунта идти всего несколько минут. Надевая пальто, он вопросительно взглянул на меня:

– Тебе в какую сторону?

– На последний автобус ты, скорее всего, опоздал, – бросила Кэсси, – но, если хочешь, приземляйся у меня на диване.

Я мог бы сказать, что доберусь на такси, но решил, что она все рассчитала верно. Сэм – это вам не Куигли, так что завтра нам не грозит натыкаться на многозначительные улыбочки и подмигиванья.

– Наверное, так и сделаю, – я посмотрел на часы, – а я тебя не стесню?

Если Сэм и удивился, то виду не подал.

– Ну тогда увидимся завтра, – дружелюбно сказал он, – спокойной ночи.

– Он от тебя без ума, – сказал я Кэсси, когда Сэм ушел.

– Господи, какой же ты предсказуемый, – буркнула она и вытащила из шкафа одеяло и мою запасную футболку.

– “Ой, давайте послушаем, что Кэсси скажет!”, “Ой, Кэсси, какая ты молодец…”

– Райан, если бы Господу вздумалось наградить меня тупым младшим братом, он бы так и сделал. И голуэйский диалект ты хреново имитируешь.

– Да ты тоже от него без ума?

– Будь это так, я бы показала ему мой коронный номер – языком завязала бы в узел черешок от вишни.

– Да ладно, гонишь! Ну-ка, покажи.

– Я шучу. Ложись давай.

Мы раздвинули диван, Кэсси зажгла ночник, а я выключил верхний свет, так что квартирка погрузилась в уютный теплый полумрак. Кэсси достала длинную, до колена, футболку, в которой спит, и пошла в ванную переодеваться. Я сунул носки в ботинки и задвинул под диван, чтобы не мешались, после чего разделся до трусов, натянул футболку и залез под одеяло. Вся эта процедура у нас была давно отлажена. Я слышал, как она умывается и тихо мурлычет какую-то грустную песенку, – я ее так и не опознал.

“Королеве червей – печали туз, я сегодня здесь, но уже не вернусь”. Кэсси напевала совсем тихо, и последняя нота утонула в журчанье воды.

– Ты правда относишься к работе так же? – спросил я, когда она вышла из ванной (маленькие босые ступни, а икры мускулистые, как у мальчишки). – Как Марк к своей археологии?

Я специально задал этот вопрос, когда Сэм ушел. Кэсси наградила меня насмешливой полуулыбкой.

– Я никогда не поливала выпивкой пол у нас в отделе. Честное слово.

Я выжидал. Кэсси скользнула под одеяло и подперла рукой голову. В отсвете лампы ее лицо казалось прозрачным. Девушка за пыльным стеклом. Даже сейчас, когда Сэма рядом не было, я сомневался, что она ответит, и все же спустя некоторое время она проговорила:

– Суть нашей работы – отыскать правду. А это дело серьезное.

Я задумался.

– Ты поэтому не любишь врать?

Есть у Кэсси и такой бзик, обычно детективам несвойственный. Она избегает прямого вранья и коварных вопросов, а вместо этого едва заметно, с поистине чародейским мастерством, сплетает сеть сбивающих с толку фраз. Чтобы она напрямую врала, даже подозреваемому, я не слышал.

– Парадоксы – мое слабое место.

– А вот я неплохо с ними справляюсь, – задумчиво пробормотал я.

Кэсси завозилась в своей кровати и рассмеялась.

– Укажи в объявлении о знакомстве. “Мужчина, рост шесть футов, сильное место – парадоксы”.

– “Сексуальный гигант…”

– “Ищет свою Бритни для…”

– Эй, полегче!

Она снова рассмеялась.

– А разве нет?

– Попрошу меня хоть немного уважать! Бритни – это уж совсем попса и дурновкусие. Мне нужна Скарлетт Йоханссон, не меньше.

Мы рассмеялись. Я довольно вздохнул и растянулся на диване, ощущая все его знакомые неровности. Кэсси вытянула руку и погасила ночник.

– Спокойной ночи.

– И тебе.

Засыпает Кэсси быстро и легко, как котенок. Через несколько секунд я услышал ее дыхание, глубокое и ровное. На каждом вдохе оно будто слегка замирало – значит, уснула. Со мной же все наоборот: если я заснул, то разбудить меня можно, лишь сунув под ухо особенно оглушительный будильник или хорошенько пнув, зато перед тем, как заснуть, я, бывает, часами ворочаюсь в кровати. Впрочем, у Кэсси мне всегда почему-то и засыпалось легче, несмотря на то что диван у нее был шишковатый и короткий, а по ночам старый дом отчаянно скрипел и потрескивал. Даже сейчас, когда мне не спится, я воображаю, будто лежу на том диване, щека трется о мягкий пододеяльник, в воздухе висит пряный аромат виски, а в другом конце комнаты тихо посапывает Кэсси.

В подъезд кто-то ввалился, послышалось хихиканье, открылась и закрылась дверь. Голоса сделались неразборчивей, снова раздался смех. Я старался дышать в такт дыханию Кэсси и чувствовал, как разум тонет в фантасмагоричных образах: Сэм рассказывает, как строить лодку, а Кэсси смеется, сидя на карнизе между двумя каменными горгульями. Хоть до моря оттуда далековато и волн не слышно, мне чудилось, будто до меня доносится их плеск.

9

Если верить моим воспоминаниям, мы трое тогда провели в квартире Кэсси миллион вечеров. Расследование продолжалось всего месяц или около того, и наверняка бывали дни, когда кто-нибудь из нас был занят, однако то время навсегда осталось для меня расцвеченным этими вечерами. Они словно капли краски, которая яркими цветами расползается по воде. Лето скатилось в раннюю, прохладную осень, ветер завывал под крышей, швырял дождь на створчатые окна, и капли ползли по стеклу. Кэсси растапливала камин, мы раскладывали бумаги на полу и сыпали всяческими версиями. Ужин готовили по очереди, Кэсси обычно кормила нас пастой, я – сэндвичами с говядиной, а Сэм удивлял всякой экзотикой: сочными тако и тайскими блюдами с острым арахисовым соусом. За ужином мы пили вино, после чего плавно переходили на виски в разных сочетаниях, а захмелев, убирали документы, сбрасывали обувь, включали музыку и болтали.

Кэсси, как и я, – единственный ребенок, поэтому мы оба зачарованно слушали рассказы Сэма о детстве. Четверо братьев и три сестры росли на старой ферме в Голуэе, где целыми днями играли в ковбоев и индейцев, а по ночам забирались на заброшенную мельницу. Высокий отец-молчун и мать, которая пекла хлеб, могла треснуть по лбу деревянной ложкой и перед едой пересчитывала детей по головам – удостовериться, что все на месте.

Родители Кэсси разбились на машине, когда ей было пять, так что воспитали ее престарелые тетушка с дядей. Жили они в ветхом домишке в Уиклоу, совсем в глуши. Кэсси рассказывала, как таскала из их библиотеки книги совсем ей не по возрасту – “Золотую ветвь”, “Метаморфозы” Овидия, “Мадам Бовари” – и хоть терпеть их не могла, но все равно дочитывала. Садилась с книжкой у окна на веранде, грызла яблоки и читала, а за окном моросил дождь. Как-то раз она заглянула под уродливый старинный шкаф и обнаружила там блюдце из китайского фарфора, пенни эпохи Георга VI и два письма от солдата, воевавшего в Первой мировой. Кто он такой, никто не вспомнил, а фрагменты письма были вымараны цензурой. До двенадцатилетнего возраста я себя помню плохо, а после мои воспоминания точно вытягиваются в ряды – ряды серо-белых кроватей в общей спальне, ряды гулких душевых кабинок, холодных и пахнущих хлоркой, ряды мальчиков в старомодной школьной форме, которые распевают протестантские гимны о долге и верности. Для нас обоих рассказы Сэма словно олицетворяли книжку-раскраску: румяные щекастые дети играют с добродушным псом.

– Расскажи что-нибудь про те времена, когда ты был маленьким, – говорила Кэсси, усаживалась на диван и натягивала на ладони рукава свитера, чтобы было удобнее держать стакан с подогретым виски.

Впрочем, во многих отношениях Сэм оставался в этих беседах чужеродным телом, и в глубине души я этому радовался. Мы с Кэсси два года выстраивали удобный нам порядок, притирались друг к дружке, входили в ритм, разрабатывали наши собственные секретные коды и знаки. Сэм же, как ни крути, попал сюда по нашей прихоти, поэтому вполне резонно, что роль ему досталась второстепенная, но третьим лишним он не был. Самому Сэму это, похоже, было не в тягость. Он устраивался в кресле со стаканом виски, так что на свитере отплясывали золотисто-янтарные блики, и с улыбкой наблюдал, как мы с Кэсси спорим о природе времени, или о Т. С. Элиоте, или о том, как ученые объясняют существование привидений. Бывало, порой мы совсем впадали в детство (“Ну давай, Райан, укуси”, – прищурившись, шипела она. Тогда я хватал ее за руку и кусал, пока Кэсси не начинала молить о пощаде). Однако в юности я был этого лишен, поэтому сейчас очень любил такие споры и наслаждался каждым мигом.

Разумеется, я излишне романтизирую, но уж такой я есть. И не хотелось бы вас обманывать, потому что пускай вечера эти отдавали дымной сладостью жареных каштанов, зато дни были наполнены тяжелым, изматывающим трудом. Официально наш рабочий день начинался в девять, а заканчивался в пять, но на самом деле мы приходили еще до восьми, а вечером нередко уходили после восьми, да еще и брали работу на дом: сверяли протоколы допросов, знакомились со свидетельскими показаниями, составляли отчеты. Ужинать мы садились часов в девять-десять, с рабочими моментами заканчивали ближе к полуночи, а в два ночи пьянели настолько, чтобы только упасть в кровать. У нас завязались тесные и нездоровые отношения с кофеином, и мы перестали думать об усталости. В первую же пятницу, вечером, помощник-новичок по имени Корри сказал: “Ну все, ребята, увидимся в понедельник”, на что все разразились язвительным смехом и принялись хлопать его по спине, а О’Келли серьезно проговорил: “Нет уж, – прости, забыл, как тебя зовут, – увидимся завтра в восемь, и не опаздывай”.

В ту первую пятницу Розалинд Девлин так и не пришла. К пяти я извелся от ожидания и необъяснимой тревоги за девушку и позвонил ей на мобильник. Она не ответила. Я убеждал себя, что Розалинд сейчас помогает родным с подготовкой к похоронам, или присматривает за Джессикой, или плачет у себя в комнате, однако беспокойство не уходило, саднящее и острое, точно камушек в ботинке.

В воскресенье мы с Кэсси и Сэмом отправились на похороны Кэти. Рассказы о том, будто убийцу непреодолимо тянет на могилу жертвы, – миф, и все же ничтожная доля вероятности этого существует, к тому же О’Келли сказал, что попиариться нам не мешало бы. Церковь выстроили в 1970-х, когда для архитектора работать с бетоном значило творчески заявить о себе и когда Нокнари со дня на день готовился вырасти в крупный населенный пункт, поэтому здание получилось огромное, холодное и уродливое, с грубоватыми полуабстрактными изображениями Крестного пути и неровным сводом, от которого отскакивало заунывное эхо. Мы стояли позади, одетые в темное и неброское, и смотрели, как церковь постепенно заполняется – фермеры с кепками в руках, старушки в платках, примодненные подростки с делано непринужденным видом. Перед алтарем белел жуткий позолоченный гробик. Розалинд, ссутулившись, брела по проходу. С одной стороны ее поддерживала Маргарет, а с другой – тетушка Вера. Следом за ними Джонатан с остекленевшим взглядом вел Джессику.

Непрерывными восковыми слезами оплывали свечи, в воздухе висели сырость и аромат вянущих цветов. Меня слегка мутило – я не успел позавтракать, – и вся сцена подернулась дымкой, свойственной воспоминаниям. Не сразу, но я понял, что на то имелись основания: когда-то я каждое воскресенье приходил в эту церковь на богослужение и, возможно, сидел на одной из этих дешевых деревянных скамей во время поминальной службы по Питеру и Джейми. Кэсси тайком дышала на замерзшие руки, пытаясь согреть их.

Священник – совсем молодой и очень торжественный – мучительно пытался выбрать из набора фраз, которые вызубрил в семинарии, подобающие случаю. Сбоку плечом к плечу выстроились бледные девочки в школьной форме. Некоторых я узнал, это были одноклассницы Кэти. В руках они сжимали листочки со словами псалмов. Псалмы подобрали умиротворяющие, но тонкие голоса девочек звучали неуверенно и временами срывались.

– Не бойся, иди за Мной, иди, Я пребуду с тобой…

Мой взгляд перехватила Симона Кэмерон. Она быстро кивнула мне. Ее золотистые глаза покраснели. Один за другим родные вставали и, подойдя к гробу, клали на него погребальные подарки: Маргарет – книгу, Джессика – плюшевую игрушку, похожую на рыжую кошку, Джонатан – карандашный рисунок, который раньше висел у Кэти над кроватью. Розалинд подошла последней. Она положила на гроб связанные шнурками маленькие балетные туфельки, нежно погладила их, склонилась над гробом и заплакала. Ее каштановые кудри рассыпались по бело-золотой крышке. С первого ряда послышался громкий неестественный всхлип.

Небо снаружи было бело-серым, и ветер срывал листья с деревьев перед церковью. Репортеры свешивались через ограду, щелкали фотоаппаратами. Мы отошли в дальний угол и оглядели собравшихся, но, что неудивительно, ничего подозрительного не увидели.

– Вот это толпища, – тихо проговорил Сэм. В церкви он единственный из нас подходил к причастию. – Заснять бы их и потом посмотреть повнимательнее – может, тут есть посторонние.

– Убийцы здесь нет, – Кэсси сунула руки в карманы куртки, – разве что он обязан присутствовать. Он, скорее всего, даже газеты не читает. А если кто-нибудь заговорит с ним об этом деле, он сменит тему.

В дверях церкви показалась Розалинд и заметила нас, когда медленно, прижав к губам платок, спускалась по ступеням, ей помогали родные. Но тут девушка вырвалась и побежала к нам. Ее длинное черное платье развевалось на ветру.

– Детектив Райан… – двумя руками она схватила меня за руку, ее лицо блестело от слез, – я просто не выдержу. Вы должны поймать человека, который сотворил такое с моей сестрой.

– Розалинд! – хрипло позвал ее Джонатан, но она даже не обернулась.

Пальцы у нее были длинные, ладони мягкие и очень холодные.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – пообещал я. – Вы хотели со мной поговорить. Зайдете завтра?

– Попытаюсь. Простите, что в пятницу не получилось… – Розалинд быстро оглянулась. – Не смогла вырваться. Детектив Райан, пожалуйста, найдите его! Пожалуйста…

Затворы фотоаппаратов защелкали еще чаще. На одном из снимков Розалинд в профиль, страдальчески смотрит на меня. Я стою напротив, с приоткрытым ртом, выгляжу крайне неприглядно. На следующее утро эту фотографию напечатали на первой странице какой-то желтой газеты. “Найдите убийцу моей сестры!” – гласил напечатанный огромными буквами заголовок. Куигли тогда мне целую неделю прохода не давал.

* * *

За первые две недели операции “Весталка” мы сделали все возможное и невозможное. Просто все. Мы распределили обязанности между нами самими, помощниками и местной полицией и опросили всех живущих в радиусе четырех миль от Нокнари, а также тех, кто хотя бы шапочно знал Кэти. У одного из жителей поселка была подтвержденная шизофрения, но он в жизни мухи не обидел, даже когда не принимал таблетки, а такого за последние три года ни разу не случалось. Мы проверили всех, кто жертвовал в фонд помощи Кэти, и проследили за теми, кто приносил на каменный жертвенник цветы.

Мы допросили лучших подружек Кэти – Кристину Мерфи, Элизабет Мак-Гиннис и Марианну Кейси, храбрых девочек, заплаканных и дрожащих. Ничего полезного они не сказали, и все же лично я нашел наши беседы познавательными. Меня бесит, когда кто-то охает – мол, как рано взрослеют современные дети (между прочим, мои бабушка с дедушкой в шестнадцать уже ежедневно вкалывали, а в плане взрослости это, по-моему, покруче любого пирсинга), и тем не менее подружки Кэти смотрели на мир с трезвым, серьезным пониманием, не похожим на счастливую безмятежность, свойственную в этом возрасте нам самим.

– Мы подозревали, что у Джессики неспособность к обучению, – сказала Кристина так, словно ей лет тридцать, – но решили не спрашивать. Вы не знаете… Кэти убил педофил?

Ответ был отрицательный. Несмотря на версию Кэсси, что это убийство не относится к преступлениям на сексуальной почве, мы проверили всех ранее судимых насильников, проживающих в Южном Дублине[16], а заодно и тех, кого полиции так и не удалось поймать за руку. Мы потратили уйму времени, обсуждая наше дело с коллегами, чей неблагодарный труд – выслеживать в интернете педофилов и расставлять им ловушки. В основном с нами работал Карл, молодой и тощий, с бледным лицом, изборожденным мимическими морщинами. По его словам, он проработал в отделе восемь месяцев и уже подумывает об увольнении – у него двое детей, которым еще и семи нет, и он больше не в состоянии смотреть на них прежними глазами. Приходя после работы домой, он боится обнимать их, потому что не хочет испачкать.

В сообществах – Карл их так называл – кипели обсуждения и страсти по Кэти Девлин. Опущу подробности и скажу лишь, что мы перечитали сотни страниц чатов – весточек из темного и неведомого мира, – но ничего не добились. Один из участников чата чересчур симпатизировал убийце Кэти (“По-моему, он просто СЛИШЬКОМ ЕЕ ЛЮБИЛ, а она не понемала, вот он и ОТЧАИЛСЯ”), но в момент убийства он торчал в Сети и обсуждал достоинства девочек из Восточной Азии в сравнении с европейками. В ту ночь мы с Кэсси как следует напились.

Под тем предлогом, что якобы надо взять образцы волокон, Софи со своими ребятами обшарили в доме Девлинов каждую трещину, однако не обнаружили ни пятен крови, ни предмета, похожего на тот, которым, по описанию Купера, изнасиловали Кэти. Я проверил данные о финансах: Девлины жили скромно (последний раз провели отпуск на Крите четыре года назад, да и то в кредит; из расходов – занятия балетом для Кэти и уроки игры на скрипке для Розалинд; “тойота” 1999 года выпуска) и почти не имели накоплений, но зато и долгов тоже. Ипотека выплачена считай что до конца, по телефонным счетам задолженностей нет. Никаких сомнительных транзакций по банковскому счету, а жизнь Кэти не застрахована. Ровным счетом ничего.

На горячую линию поступило рекордное количество телефонных звонков, преимущественно совершенно бесполезных, звонившие сообщали о соседях, которые странновато выглядят или отказываются вступать в жилищный кооператив, и о каких-то сомнительных личностях на другом конце страны, попадались и обычные психи – некоторые утверждали, будто видели убийцу во сне, другие заявляли, что таково наказание, уготованное Господом нашему грешному обществу. Мы с Кэсси провели целое утро, выслушивая типа, который позвонил рассказать, что Бог наказал Кэти за бесстыдство: она демонстрировала свое тело читателям “Айриш таймс”, одетая лишь в леотард. Вообще-то на него мы даже возлагали надежды. С Кэсси он говорить отказался, ведь женщинам грех работать, да и разгуливать в джинсах тоже, а мне с пеной у рта доказывал, что идеал женской красоты – это Богоматерь Фатимская. Но у него было безупречное алиби: ночь понедельника провел в квартале “красных фонарей” на Бэггот-стрит, в зюзю пьяный. Там он выкрикивал проклятья в адрес местных проституток и записывал автомобильные номера их клиентов, пока сутенеры не выперли его за дверь. Потом он вернулся и начал все заново, и в конце концов патрульные отвезли его в участок отсыпаться, где он и продрых до четырех утра. По всей видимости, такое происходило довольно регулярно, все участники этого действа охотно подтверждали алиби нашего чудака и вдобавок отпускали шуточки про его сексуальные наклонности.

Недели были странные. Странные и путаные. Даже теперь, когда все позади, мне сложно их описать, настолько они насыщены мелочами, событиями, которые тогда казались несущественными и разрозненными, точно россыпь букв и фраз в нелепой шараде, – лица, истории, допросы и телефонные звонки смахивали на быстрое мигание проблескового маячка. Лишь намного позже, оценивая прошлое с холодной отстраненностью, я вижу, что в равнодушно холодном свете все эти мелочи поменялись местами и рассортировались, образовав закономерности, которые нам следовало бы увидеть сразу же.

И еще эта первая фаза операции “Весталка” проходила мучительно. Расследование, хоть мы даже самим себе не признавались в этом, совсем застопорилось. Все мои зацепки на поверку оказывались пустышками. О’Келли возмущался, размахивал руками и читал длинные проповеди о том, что в этом деле напортачить нельзя и что тяжело в ученье, легко в бою. Журналисты требовали правосудия и печатали фотороботы Питера и Джейми – таких, какими те выглядели бы сейчас, постригись они неудачно. Такого напряжения я еще не испытывал. Но, возможно, истинная причина, по которой мне так сложно вспоминать о тех неделях, заключается в том, что я по-прежнему скучаю по ним, а такой прихоти я позволить себе не могу.

Детали. Разумеется, мы сразу же изучили медицинскую карту Кэти. Они с Джессикой родились на пару недель раньше срока, и тем не менее Кэти росла здоровой и до восьми с половиной лет болела разве что детскими болезнями. Затем, ни с того ни с сего, ее поразил неведомый недуг. Резь в животе, безудержная рвота, многодневная диарея. Был такой месяц, когда ей три раза подряд вызывали “скорую”. За год до смерти, после особенно тяжелого приступа, врачи провели диагностическую лапаротомию – именно об этой операции и упоминал Купер, – после чего Кэти некоторое время не посещала занятия балетом. Ей диагностировали “идиопатическое псевдообструктивное заболевание кишечного тракта, осложненное диастазом мышц живота”. Читая между строк, я решил, что врачи, видимо, исключили все возможные болезни и совершенно не представляли, что с этим ребенком не так.

– Опосредованный синдром Мюнхгаузена? – спросил я.

Заглянув мне через плечо и обхватил руками спинку моего стула, Кэсси читала заключение.

В кабинете мы с ней и Сэмом обосновались в углу, подальше от телефона горячей линии, где, если мы не повышали голоса, нас никто не слышал.

Поморщившись, Кэсси пожала плечами:

– Может, и так. Но тогда много чего не сходится. У типичного Мюнхгаузена мать обычно связана с медициной – она сиделка или еще кто-нибудь в этом роде. Маргарет же проучилась до пятнадцати лет и до свадьбы работала на кондитерской фабрике. И посмотри на данные приема пациентов. Даже в больницу Кэти не всегда привозила мать. Чаще всего это Джонатан, Розалинд и Вера. А однажды даже учительница… Цель матери с синдромом Мюнхгаузена – получить поддержку и внимание врачей и медсестер. Никому больше она не позволила бы себя заменить.

– Значит, мать вычеркиваем?

Кэсси вздохнула.

– Психологическому портрету она не соответствует, но это еще ни о чем не говорит, возможно, она исключение. Нам бы взглянуть на медицинские карты других дочерей. Такие матери обычно действуют через всех детей, кого-то одного не выделяют. Чтобы ее не заподозрили, она манипулирует детьми по очереди или поначалу старшим, а когда тот начинает противиться, переключается на следующих. Если Маргарет так и делала, в медицинских картах двух других дочерей тоже найдется что-нибудь необычное. Когда перестала болеть Кэти, возможно, что-то случилось с Джессикой… Давай попросим разрешения родителей взглянуть?

– Нет, – ответил я.

Все присутствующие в кабинете будто разом заговорили, и гул их голосов плотным туманом окутал мой мозг. Сосредоточиться не получалось.

– Девлины пока не знают, что они подозреваемые. Лучше пускай все так и остается, хотя бы пока у нас не появится надежных доказательств. Попросить у них медицинские карты Розалинд и Джессики – это дать понять, что мы их подозреваем.

– Надежных доказательств. – Кэсси обвела взглядом разложенные на столе документы – распечатки, рукописные заметки и ксерокопии, потом доску, где пестрели многочисленные имена, номера телефонов, и все это снабженное стрелочками, вопросительными знаками и подчеркиваниями.

– Да-да, – кивнул я, – понимаю.

Учеба тоже давалась сестрам Девлин по-разному. Кэти училась неплохо, но не блестяще, твердая “хорошистка”, редкие тройки по ирландскому и пятерка по физкультуре. Никаких сложностей с поведением, разве что любит поболтать на уроках, и никаких замечаний, кроме тех, что касались пропуска занятий. Розалинд достигла успехов более выдающихся, зато нестабильных: сперва целый ряд пятерок, а потом вдруг тройки с двойками и замечания растерянного учителя о невнимательности и прогулах. Личное дело Джессики вполне ожидаемо оказалось самым объемистым. В девятилетнем возрасте ее перевели в класс для детей с отклонениями, но Джонатан, похоже, потребовал от школы и департамента по здравоохранению устроить ей целое море проверок. Ее коэффициент интеллекта колебался на отметке от 90 до 105, а неврологических проблем у девочки не имелось. “Неспецифическая неспособность к обучению с аутистическими чертами”, – гласило заключение специалистов.

– Что скажешь? – спросил я Кэсси.

– Скажу, что чем дальше, тем больше в этой семейке странностей. Исходя из этих материалов, если кто из них и подвергался насилию, то Джессика. Примерно до семилетнего возраста – совершенно нормальный ребенок, а потом ни с того ни с сего – бам! – учеба и социальные навыки накрываются крышкой. Аутизм так поздно не начинается, зато прямо классическая реакция на некоторые виды насилия. И Розалинд – возможно, она так нестабильно учится, потому что у нее, как и полагается подросткам, перепады настроения, но возможно, это дома нелады. Кэти единственная из них, кто выглядит нормальной. По крайней мере, психически.

Краем глаза я заметил что-то темное и резко обернулся, отчего уронил на пол ручку.

– Ты чего? – удивился Сэм. – Это ж я.

– О господи… – пробормотал я.

Сердце колотилось. Кэсси смотрела на меня непроницаемым взглядом. Я поднял ручку.

– Не заметил, как ты подошел. Что у тебя?

– Телефонные звонки Девлинов, – Сэм взмахнул двумя пачками листков, – входящие и исходящие.

Он положил обе пачки на стол и заботливо разгладил углы. Номера были выделены маркером, каждый номер своим цветом.

– За какое время? – Кэсси склонилась вперед, разглядывая распечатки.

– С марта.

– И это все? За целых шесть месяцев?

Мне это тоже сразу бросилось в глаза – пачки были на удивление тонкие. В семье пять человек, трое из них девочки, при таком раскладе телефон вечно занят и домочадцы отгоняют от него друг друга. Я вспомнил, какая гробовая тишина висела у них в тот день, когда нашли тело Кэти, и как тетя Вера тенью бродила по дому.

– Да-да, сам знаю, – сказал Сэм, – может, они чаще по мобильнику разговаривают.

– Может, и так, – согласилась Кэсси, но неуверенно.

Я тоже сомневался. Но если целая семья ограничивает общение с окружающим миром, значит, что-то в этой семье совсем наперекосяк.

– Но это же дорого. И у них в доме два стационарных аппарата – один в прихожей, а второй наверху, на лестнице, и провод у него достаточно длинный, чтобы дотянуть до любой спальни. Так что даже если ты хочешь, чтобы тебя не подслушивали, мобильник тебе вовсе не обязателен.

Данные по мобильнику Кэти мы уже просмотрели. Раз в две недели, по воскресеньям, на счет ее телефона поступало десять евро. Эти деньги уходили в основном на переписку с подружками. Мы восстановили длинные, хитроумно зашифрованные обсуждения домашних заданий, школьных слухов и телешоу. Ни единого неизвестного номера, ровным счетом ничего подозрительного.

– А маркером что выделено? – спросил я.

– Я отметил имена абонентов и попытался разбить звонки на группы в зависимости от члена семьи. Похоже, Кэти этим телефоном пользовалась чаще других – все номера, помеченные желтым, это ее знакомые.

Я пролистал страницы. Не меньше половины каждой из них занимали желтые отметки.

– Голубой – это сестры Маргарет. Одна живет в Килкенни, а вторая, Вера, в этом же поселке. Зеленый – сестра Джонатана из Атлона, дом престарелых, где живет их мать, и соратники по движению “Стоп шоссе!”. Сиреневый – Карен Дейли, подружка Розалинд, у которой та жила, когда сбежала из дома. После того случая перезваниваться они стали реже. Полагаю, Карен была не в восторге от того, что ее втянули в чужие семейные дрязги. Она еще несколько недель звонила Розалинд, но та не перезванивала.

– Возможно, ей запретили, – предположил я.

После пережитого испуга сердце у меня до сих пор было не на месте, а во рту осел резкий привкус опасности.

Сэм кивнул:

– Может, родители считали, что Карен плохо влияет на Розалинд. Как бы там ни было, больше звонков нет. Впрочем, еще звонили из телефонной компании, уговаривали сменить провайдера. А вот и эти три, – Сэм показал нам распечатку входящих вызовов, где три строки были выделены маркером, – даты, время и продолжительность совпадают с теми, которые указал Девлин. Все с таксофона.

– Тьфу, – плюнула Кэсси.

– А где находятся таксофоны? – спросил я.

– Все три в центре Дублина. Первый – на причале, неподалеку от Центра финансовых услуг, второй – на О’Коннелл-стрит. Третий примерно между этими двумя пунктами, тоже на набережной.

– Иначе говоря, – сказал я, – звонивший не местный, то есть не из тех, кто трясется, что без шоссе его дом не вырастет в цене.

– Думаю, ты прав. Судя по времени звонков, он останавливался у таксофона по пути из паба домой. Жители Нокнари тоже наверняка ездят в город выпить, только вряд ли часто. Попрошу ребят проверить, но пока у меня такое ощущение, что звонил он не по личной инициативе, а потому что ему за это платили. И будь я игроком, поставил бы на то, что живет он неподалеку от причала.

– Наш убийца наверняка из местных, – сказала Кэсси.

Сэм кивнул:

– Этот парень тоже мог бы местного нанять. Я бы так и поступил.

Мы с Кэсси переглянулись: неуклюжие сыщицкие заключения Сэма были почти по-детски трогательны.

– Когда я выясню, кому принадлежит земля, я узнаю, разговаривал ли кто-нибудь из владельцев с жителями Нокнари.

– А как, кстати, успехи? – спросил я.

– Неплохо, – загадочно улыбнулся Сэм, – работа идет.

– Погодите-ка, – встрепенулась Кэсси, – а Джессике кто-нибудь звонит?

– Нет, никто, – ответил Сэм, – насколько я могу судить.

Он заботливо сложил распечатки и унес их с собой.

* * *

Все это происходило в понедельник, спустя почти неделю после смерти Кэти. За те дни ни Джонатан, ни Маргарет ни разу не позвонили, чтобы узнать, как продвигается расследование. Не сказать чтоб я расстраивался – некоторые родственники названивают по четыре или пять раз на дню, и мало что в мире для меня тяжелее, чем сообщать родным, что сообщить нечего. И тем не менее их молчание стало еще одной странностью в уже длинном ряду подобных.

Розалинд пришла во вторник, в обеденное время. Заранее она меня не предупредила, просто внезапно на пороге возникла Бернадетт и с легким недовольством сообщила, что меня спрашивает молодая женщина, однако я сразу понял, что это Розалинд, и в ее неожиданном визите я почувствовал нотку отчаянья, некую срочную необходимость. Бросив все и не обращая внимания на удивленные лица Кэсси и Сэма, я поспешил вниз.

Розалинд ждала в приемной, стояла у окна. Плотно закутавшись в изумрудного цвета шаль, она тоскливым невидящим взглядом смотрела в окно. Хоть сама девушка этого, скорее всего, не сознавала, но выглядела она невероятно – каскад каштановых локонов, оттененных зеленью ткани, на фоне залитой светом кирпичной стены и мощеного двора. Уберите скучно-практичную обстановку приемной – и вы получите картину прерафаэлитов.

– Розалинд, – окликнул я.

Она отпрянула от окна, притиснула руку к груди.

– Ох, детектив Райан! Вы меня напугали… Спасибо вам огромное, что согласились меня принять.

– Что вы, не за что, – отмахнулся я. – Давайте поднимемся и побеседуем.

– Точно? Я так боюсь вам помешать. Если вы заняты, просто скажите – и я уйду.

– Вы совершенно не мешаете. Принести вам чая? Или кофе?

– Кофе я бы выпила, спасибо. Но нам правда надо туда зайти? Сегодня такой чудный день, а я немного побаиваюсь закрытого пространства – правда, никому об этом не рассказываю… Давайте лучше выйдем на улицу?

Это идет вразрез с правилами, но я рассудил, что Розалинд не подозреваемая и даже, возможно, не свидетель.

– Конечно, – согласился я, – только подождите минутку.

Я побежал за кофе. Спросить, какой кофе она любит, я забыл, поэтому добавил в стаканчик молока и на всякий случай положил в карман два пакетика сахара.

– Вот, держите. – Я протянул Розалинд кофе. – Выйдем во дворик?

Девушка отхлебнула кофе и невольно скривилась.

– Понимаю, да, отвратительный, – сказал я.

– Нет-нет, все отлично, просто… Я обычно пью без молока, но…

– Ох, простите, – извинился я, – простите. Хотите, другой принесу?

– Ой, нет, ни в коем случае! Все в порядке! Детектив Райан, если честно, мне и кофе-то особо не хочется. Возьмите лучше вы! Мне ужасно неловко вас отвлекать, вы и так согласились со мной встретиться, а из-за меня столько хлопот… – Она тараторила громко и горячо, взволнованно жестикулировала и чересчур настойчиво, словно под гипнозом, заглядывала мне в глаза. Розалинд ужасно переживала и отчаянно старалась это скрыть.

– Совершенно никаких хлопот, – ласково заверил я. – Давайте вот как поступим: найдем какое-нибудь уютное местечко и я принесу вам другой кофе. Такой же мерзкий, но хоть без молока. Что скажете?

Розалинд благодарно улыбнулась, и на миг мне почудилось, что моя жалкая забота растрогала ее до слез.

Расположились на скамейке во внутреннем дворике. Сияло солнце, щебечущие птицы пытались стянуть у соперниц из-под носа рассыпанные на земле крошки от бутербродов. Усадив Розалинд, я снова отправился за кофе. На этот раз я дал ей возможность успокоиться и не стал торопиться, однако, вернувшись, обнаружил, что она так и сидит на самом краешке скамейки, кусает губы и обрывает лепестки маргаритки.

– Спасибо вам. – Силясь улыбнуться, Розалинд взяла стаканчик.

Я сел рядом.

– Детектив Райан, вы нашли… вы выяснили, кто убил мою сестру?

– Пока нет, но прошло еще не так много времени. Мы делаем все, что в наших силах, честное слово.

– Вы его поймаете, детектив Райан, я знаю. Я как только вас увидела, сразу это поняла. Мне на человека один раз посмотреть достаточно – и я уже столько про него знаю! Иногда мне даже самой страшно от того, насколько часто я оказываюсь права. И я с первого взгляда поняла, что нам именно вы и нужны.

В ее глазах я прочел непоколебимую уверенность. Разумеется, я был польщен, ну конечно, но в то же время столь безоговорочное доверие всерьез смутило. Такая уверенная, но такая ранимая, и хотя подобные мысли стараешься от себя гнать, я все равно понимал: есть вероятность, что это дело мы не раскроем. И как тяжело это скажется на Розалинд, понимал тоже.

– Вы мне приснились, – добавила Розалинд и сконфуженно опустила взгляд. – В ночь после похорон Кэти. С тех пор, как она исчезла, я спала час, не больше. Я… ох, я чуть с ума не сошла. Но в тот день увидела вас… И подумала, что сдаваться нельзя. А в ту ночь я заснула, и мне приснилось, что вы постучались к нам в дом и сказали, что поймали злодея, который это сделал. Что он у вас в машине и что больше он никому не причинит зла.

– Розалинд, – я решил положить этому конец, – мы делаем все, что от нас зависит, и мы не сдадимся. Но вам следует быть готовой к тому, что расследование займет немало времени.

Она покачала головой и повторила:

– Вы его поймаете.

Я сделал вид, будто пропустил ее слова мимо ушей.

– Вы говорили, что хотели о чем-то спросить?

– Да. – Розалинд глубоко вздохнула. – Что именно случилось с моей сестрой, детектив Райан?

Она испытующе смотрела на меня, и я не знал, как поступить. Скажи я ей правду, и она может потерять самообладание, закричать… А в обеденный перерыв тут, во внутреннем дворике, полно сотрудников, любителей поболтать.

– Лучше вам у родителей спросить.

– Мне уже восемнадцать. Чтобы со мной поговорить, вам их разрешение не нужно.

– И тем не менее.

Розалинд прикусила нижнюю губу.

– Я спрашивала. Он… они… велели мне заткнуться.

Меня пронзило какое-то странное чувство – гнев, тревога, жалость, точно не знаю.

– Розалинд, – очень мягко проговорил я, – у вас дома все в порядке?

Девушка вскинула голову. Глаза ее удивленно округлились.

– Ну да, – неуверенно сказала она, – конечно.

– Точно?

– Вы очень добрый, – голос у нее дрогнул, – и заботливый. Просто… да, все хорошо.

– Может, вам лучше будет поговорить с моей напарницей?

– Нет! – В ее голосе отчетливо прозвучала неприязнь. – Я хотела поговорить именно с вами, потому что… – Розалинд вертела в руках стаканчик, – я же поняла, что вам не все равно. Вы переживали из-за Кэти. Вашей напарнице все равно, а вот вы совсем другой.

– Нет, разумеется, мы оба переживаем.

Мне захотелось приобнять ее или еще как-нибудь утешить, но такие штуки у меня всегда плохо получались.

– Да-да, понимаю. Но ваша напарница… – Розалинд смущенно улыбнулась. – Я, наверное, ее побаиваюсь. Она такая резкая.

– Резкая? – удивился я. – Детектив Мэддокс?

В отделе считалось, что Кэсси отлично ладит с родными жертв. Лично я цепенею и двух слов связать не могу, а вот у нее всегда находятся нужные слова, и она знает, как деликатнее всего их произнести. Некоторые семьи, с которыми мы работали, до сих пор присылают ей на Рождество печальные, искренние открытки с благодарностью.

Розалинд беспомощно всплеснула руками:

– Ох, детектив Райан, я же не в плохом смысле. Резкий – это же хорошо, разве нет? Особенно в вашей работе. А я, наверное, просто очень чувствительная. Но ваша напарница так давила на моих родителей – она обязана задавать все эти вопросы, понимаю, но она спрашивала так равнодушно… Джессика ужасно расстроилась. А ваша напарница улыбалась так, будто это все… Кэти же умерла, это не шутка, детектив Райан.

– Конечно, нет…

Я прокручивал в памяти ту сцену в доме Девлинов, пытаясь понять, что же в поведении Кэсси могло расстроить ребенка. Единственное, что пришло на ум, – ободряющая улыбка, адресованная Розалинд, когда Кэсси усадила девушку на диван. Я подумал, что, наверное, она и в самом деле зря улыбнулась, хотя и реакция Розалинд чересчур уж нервная. Потрясение и горе часто искажают представление о происходящем, лишают человека умения верно оценивать, и все же ее взвинченная экзальтированность укрепила меня в подозрении, что в этом доме что-то неладно.

– Простите, если у вас сложилось впечатление, будто…

– Нет-нет, вы тут ни при чем, вы прекрасно держались. И я знаю, что детектив Мэддокс тоже не нарочно говорила так… так жестко. Честное слово. Для большинства резкость – это способ проявить свою силу, верно? Таким образом они скрывают неуверенность в себе, или собственную ущербность, или еще что-нибудь в этом роде. В душе они совершенно не жестокие.

– Да, – поддакнул я, – наверное, вы правы.

Ущербной я бы Кэсси в жизни не назвал, но ведь и резкой я ее тоже не считал. Я вдруг с неприятным удивлением понял, что не знаю, какой Кэсси видят другие. Это все равно что пытаться определить, красавица твоя сестра или так себе, – в ее оценке ты необъективен, как и в оценке самого себя.

– Я вас обидела? – Теребя локон, Розалинд тревожно всматривалась мне в лицо. – Ну да, обидела. Простите, простите, пожалуйста, вечно я лезу не в свое дело. Как рот открою, так и несу не знаю что, никак не могу остановиться…

– Нет-нет, – запротестовал я, – все хорошо, вы меня нисколько не обидели.

– Обидела, я же вижу.

Она плотнее закуталась в шаль, вытащила попавшие под шаль пряди. Лицо у нее сделалось угрюмым, мрачным. Я чувствовал, что она того и гляди замкнется, и тогда второго шанса у меня не будет.

– Уверяю, я совсем не обиделся. Просто ваши слова навели меня на кое-какие мысли. Вы очень наблюдательны.

Отведя глаза, она принялась теребить бахрому шали.

– Она ведь ваша девушка, да?

– Детектив Мэддокс? Ой нет, – улыбнулся я. – С чего вы взяли?

– Но она же так… – Розалинд зажала ладонью рот. – Ну вот, опять! Хватит уже, Розалинд!

Я рассмеялся – уж слишком мы оба нервничали.

– Ну перестаньте. Давайте выдохнем и начнем заново.

Она постепенно успокоилась, откинулась на спинку скамейки.

– Спасибо, детектив Райан. Но, пожалуйста… Что именно сделали с Кэти? В голову столько всего лезет… А оттого что я ничего не знаю, мне совсем невыносимо делается.

И тогда (а у меня был выбор?) я рассказал. Она не упала в обморок и не устроила истерику, даже не разрыдалась. Розалинд молча слушала, а ее глаза, голубые, цвета выцветшей джинсы, не отрываясь смотрели на меня. Когда я умолк, она прижала пальцы к губам и посмотрела на солнце, на тонкий узор веток, на конторских служащих, которые ели бутерброды и болтали. Я неловко похлопал Розалинд по плечу. Шаль была дешевая, колючая, синтетическая – это стало ясно, едва я дотронулся до нее. Это по-детски жалкое щегольство совсем растрогало меня. Мне хотелось сказать что-то мудрое и проникновенное, дескать, порой смерть не может сравниться с той болью, что испытывает оставшийся в живых, сказать нечто утешительное, что Розалинд могла бы вспоминать, мучаясь по ночам от одиночества и бессонницы. Но слова не находились.

– Я очень вам соболезную, – сказал я.

– Значит, ее не изнасиловали? – Голос звучал глухо и невыразительно.

– Выпейте кофе, – сказал я. Мне почему-то вспомнилось, что горячий напиток способен помочь справиться с потрясением.

– Нет-нет, со мной все в порядке. – Она слабо взмахнула рукой. – Так ее не изнасиловали?

– Скорее, нет. К тому моменту она была уже мертва. И ничего не чувствовала.

– Она не очень страдала?

– Думаю, вообще не страдала. Она сразу же потеряла сознание.

Внезапно Розалинд склонилась над стаканчиком, губы ее задрожали.

– Ужасное чувство, детектив Райан. Я не смогла ее защитить.

– Вы же не знали.

– А следовало. Следовало быть рядом, а не с сестрами хихикать. Ужасная я сестра, да?

– Вы не в ответе за смерть Кэти, – твердо проговорил я. – И по-моему, вы были чудесной сестрой. Изменить вы ничего не могли.

– Но… – Она осеклась и покачала головой.

– Но что?

– Ох… Я должна была знать. Только и всего. Ладно, забудьте. – Розалинд через силу улыбнулась. – Спасибо, что рассказали.

– Моя очередь. Можно я задам вам пару вопросов?

Она насторожилась, но, глубоко вздохнув, кивнула.

– Ваш отец сказал, что Кэти не встречалась с мальчиками. Это правда?

Розалинд открыла рот, закрыла.

– Не знаю, – пробормотала она после паузы.

– Розалинд, я понимаю, что вам нелегко. Но если это неправда, нам нужно знать.

– Детектив Райан, Кэти была моей сестрой. Я не хочу болтать про нее всякое.

– Знаю, – ласково сказал я, – но сейчас лучшее, что вы можете сделать ради сестры, – это рассказать мне все, что поможет найти ее убийцу.

Девушка вздохнула – дрожащий, легчайший вздох.

– Да. Кэти нравились мальчики. Кто конкретно, я не знаю, но я слышала, как они с подружками дразнили друг друга, болтали о том, кто с кем целовался…

Представив, как двенадцатилетние девочки целуются, я внутренне поежился, но тут же вспомнил подружек Кэти, этих обескураживающе умудренных малолеток. Возможно, мы с Питером и Джейми просто отставали в развитии.

– Точно? Ваш отец очень уверенно это отрицал.

– Мой отец… – между бровей у девушки залегла морщинка, – мой отец боготворил Кэти. А она… иногда она этим пользовалась. И не всегда говорила ему правду. Я из-за этого очень расстраивалась.

– Ясно, – сказал я, – ясно. Понимаю. Вы правильно сделали, что рассказали мне (она едва заметно кивнула), но мне надо задать еще один вопрос. В мае вы сбежали из дома, верно?

Морщинка сделалась глубже.

– Не совсем, детектив Райан. Я не ребенок, чтобы сбегать из дома. Я лишь уехала на выходные к подруге.

– Как ее зовут?

– Карен Дейли. Если хотите, спросите ее сами. Я дам вам номер телефона.

– Может, позже, – уклончиво ответил я.

Мы уже побеседовали с Карен – робкой круглолицей девушкой, совершенно не такой, какой я представлял себе подругу Розалинд, – и та подтвердила, что те выходные Розалинд провела у нее. Впрочем, я неплохо чую ложь и почти не сомневался, что Карен чего-то недоговаривает.

– Ваша двоюродная сестра утверждает, будто те выходные вы провели с парнем.

Губы Розалинд сжались в ниточку.

– У Валери на уме одна похабщина. Многие девушки так и поступают, знаю. Но я не многие.

– Да, – согласился я, – вы не многие. Но ведь ваши родители не знали, где вы находитесь?

– Нет, не знали.

– Почему?

– Потому что я решила им не говорить, – резко бросила она, но посмотрела на меня, вздохнула, и лицо ее чуть разгладилось. – Ох, детектив, разве с вами такого никогда не бывает – вас не тянет взять и уехать подальше? Подальше от всего. Когда чересчур много всякого наваливается.

– Бывает, – согласился я, – конечно. Значит, вы уехали не потому, что дома что-то случилось? Нам сказали, что вы поссорились с отцом…

Розалинд снова напряглась, отвела глаза. Я выжидал. Спустя некоторое время она покачала головой:

– Нет. Я… Ничего подобного.

Внутри у меня снова звякнул тревожный звоночек, но в голосе ее зазвучало упрямство, и давить на Розалинд мне не хотелось. Пока. Теперь я думаю, что, может, и стоило бы, и все равно не уверен, что хоть что-нибудь изменилось бы.

– Вам сейчас тяжело, понимаю. Но постарайтесь больше не сбегать, ладно? Если станет совсем невыносимо или просто понадобится поговорить, обратитесь в службу психологической поддержки или просто позвоните мне. Номер у вас есть, так ведь? Я непременно помогу.

Розалинд кивнула:

– Спасибо, детектив Райан. Буду знать. – Однако выглядела она отрешенно и подавленно, и у меня возникло ощущение, что наш разговор ее разочаровал.

* * *

Кэсси я нашел в отделе – она копировала документы.

– Кто приходил?

– Розалинд Девлин.

– Ух ты, – удивилась она, – и что сказала?

Мне почему-то не хотелось посвящать ее в подробности.

– Да ничего особенного. Разве что про мальчиков – что бы там Джонатан ни говорил, а мальчиками Кэти интересовалась. Никаких конкретных имен Розалинд не назвала, так что надо бы опять опросить подружек Кэти – может, они что-нибудь расскажут. Еще сказала, что Кэти врала, но этим она не отличалась от большинства детей.

– И все?

– Считай, что да.

Кэсси со страницей в руке повернулась ко мне и наградила меня непроницаемым взглядом.

– По крайней мере, с тобой она разговаривает, – сказала она наконец, – постарайся поддерживать с ней отношения. Возможно, она еще сильнее разоткровенничается.

– Я спросил, все ли дома в порядке, – немного виновато добавил я, – она ответила, что да, но я ей не верю.

– Угу, – промычала Кэсси и вернулась к принтеру.

На следующий день мы снова поговорили с Кристиной, Марианной и Бет, но девочки стояли на своем: Кэти не встречалась с мальчиками и влюблена ни в кого не была.

– Иногда мы дразнили ее, шутили про мальчиков, – сказала Бет, – но это же шутки. По приколу, понимаете? – Она была рыженькая и жизнерадостная, с почти сформировавшейся фигурой, и когда на глазах у нее вдруг выступили слезы, Бет будто бы рассердилась на себя, точно к слезам привыкнуть еще не успела. Она втянула руку в рукав, вытащила из него обтрепанную салфетку.

– Но, может, она нам не говорила, – предположила Марианна. Самая тихая среди подружек, светлая блондинка, она, казалось, того и гляди утонет в мешковатой подростковой одежде. – Кэти редко откровенничает… то есть откровенничала. Даже не рассказала, когда в первый раз на просмотр в балетное училище ходила. Мы и не знали, что ее приняли. Помните?

– Ну аллё, тут совсем другое, – сказала Кристина. Впрочем, она тоже расплакалась, и из-за гнусавости убедительности в ее голосе поубавилось. – Если бы у нее парень был, мы б точно узнали.

Разумеется, помощники допросят каждого мальчишку в поселке и в классе Кэти, просто на всякий случай, однако я уже сейчас догадывался, чего ожидать. Наше расследование смахивало на бесконечную, выводящую из себя игру с уличным наперсточником: ты вроде как точно знаешь, где шарик, ты же глаз с него не сводил, но шулер так мельтешит руками, что на какой наперсток ни укажи – под ним все равно окажется пусто.

* * *

Софи позвонила мне, когда мы уже уезжали из Нокнари, и сообщила, что результаты анализа готовы. Софи как раз куда-то шла – я слышал шуршание одежды и решительный перестук каблуков.

– У нас готовы результаты по девочке Девлинов. В лаборатории работа расписана на шесть недель вперед, но это дело я уговорила их взять вне очереди. Я почти пообещала перепихнуться с их чокнутым начальником, иначе он ни в какую не соглашался.

Сердце у меня забилось быстрее.

– Ты просто святая, Софи! Мы тебе еще один ужин должны.

Кэсси, сидевшая за рулем, взглянула на меня.

– Результаты, – беззвучно произнес я.

– По токсикологии все чисто, следы алкоголя или наркотиков отсутствуют. На одежде частицы в основном с улицы – грязь, пыльца и прочее в этом роде. Состав совпадает с составом почвы в Нокнари и вокруг, даже – и это хорошо – частицы с внутренней стороны одежды и попавшие в кровь. Значит, все это налипло на тело не только там, где его бросили. В лаборатории сказали, что в местном лесу растет какое-то суперредкое растение, которое нигде поблизости больше не встречается. В лаборатории один парень есть, помешанный на растениях, так он прямо прыгал от радости. Такой пыльцы в радиусе мили больше не найти. Вероятнее всего, с момента исчезновения жертва находилась в Нокнари.

– Совпадает с нашими данными, – сказал я, – теперь давай хорошие новости.

Софи хмыкнула:

– Это все хорошие новости и были. Следы обуви ровным счетом ничего нам не дают, половина совпадает с обувью археологов, а те, что не совпадают, смазанные и ни на что не годятся. Практически все волокна соответствуют образцам, которые мы взяли из дома убитой, есть, правда, и те, происхождение которых мы пока не установили, но ничего подозрительного. Один волос у нее на футболке принадлежит придурку, который нашел тело, еще два его же – на брюках, второй на носке – матери девочки. Видимо, одежду у них дома стирает мать, так что тут все совпадает.

– А ДНК есть? Или, может, отпечатки пальцев?

– Ха! – усмехнулась Софи. Она что-то грызла – похоже, чипсы. Софи существует практически на подножном корме. – Есть частицы резины, но они от резиновых перчаток. Вот неожиданность-то, да? Кожного эпителия не нашли. Как и спермы, слюны и крови, которая отличалась бы от крови девочки.

– Отлично, спасибо. – Внутри у меня все оборвалось. В очередной раз я угодил в ту же ловушку. Мечты мои пошли прахом, я чувствовал себя одураченным и глупым.

– Кроме того старого пятна, которое обнаружила Хелен. Они установили группу крови – вторая положительная. А у жертвы первая отрицательная. – Софи на миг умолкла и отправила в рот очередную порцию чипсов, а у меня сжался желудок. – Ну так как? – спросила она, не дождавшись от меня ответа. – Ты же это и хотел услышать, разве нет? Совпадает с данными по крови из старого дела. Это хоть и условная, но зацепка.

– Да, – ответил я, чувствуя сосредоточенное внимание Кэсси. Я отвернулся к окну. – Это прекрасно. Спасибо, Софи.

– Мы отправили окурки и обувь на анализ ДНК, но я на твоем месте особо не надеялась бы. Там все уже к херам собачьим разложилось. Кем вообще надо быть, чтобы хранить образцы крови в подвале?

* * *

Кэсси, по нашему негласному уговору, занялась старым делом, а я сосредоточился на Девлинах. Детектив Мак-Кейб несколько лет назад умер от сердечного приступа, а вот с детективом Кирнаном Кэсси удалось встретиться. Уйдя на пенсию, он поселился в Лэйтауне, небольшой прибрежной деревушке. Румяный, добродушный старикан хорошо за семьдесят, с одрябшим телом бывшего регбиста, он тем не менее долго гулял с Кэсси по широкому пустынному пляжу, где под крики чаек и кроншнепов рассказал ей все, что помнил о деле в Нокнари. Позже тем же вечером, пока я намазывал ломти чиабатты горчицей, а Сэм разливал вино по бокалам, Кэсси, разжигая камин, сказала, что, судя по виду, старик счастлив. Он явно любит столярничать – к его поношенным брюкам прилипли опилки, а провожая его на улицу, жена повязала ему шарф и поцеловала в щеку.

Дело в Нокнари Кирнан запомнил хорошо. За всю короткую, сумбурную историю ирландской государственности в стране бесследно пропало лишь полдюжины детей, и Кирнан навсегда запомнил тех двоих, чье исчезновение он безуспешно расследовал. По его словам (Кэсси сказала, что говорил он, чуть оправдываясь, словно много раз мысленно вел эту беседу), поиски велись масштабные: кинологи, вертолеты, водолазы, полицейские и добровольцы прочесали мили лесов, холмов и полей во всех направлениях. Много недель подряд поисковые отряды выходили каждое утро на рассвете, а возвращались, когда опускались поздние летние сумерки. Каждую ниточку проверили, даже те, что вели в Белфаст, Керри и Бирмингем, и все время внутренний голос нашептывал Кирнану, что копают они не там, где надо бы, и что разгадка находится у них под носом.

– И какая у него версия? – спросил Сэм.

Я положил кусок мяса на последний бутерброд и передал напарникам тарелки.

– Потом расскажу, – сказала Кэсси и, обращаясь к Сэму, добавила: – Лучше сначала поешь. Часто ли Райан нас такими вкусностями балует?

– У тебя тут парочка вундеркиндов, – сказал я, – которые умеют одновременно есть и слушать.

Я бы, конечно, предпочел услышать эту историю с глазу на глаз, но Кэсси вернулась из Лэйтауна совсем поздно. Предчувствие отбило мне аппетит, так что сам рассказ едва ли что-то изменил бы. К тому же за ужином мы и так постоянно говорили о работе, и сегодняшний день не исключение. А Сэм всякие эмоциональные полутона и настроения считывать не умеет настолько, что порой его нечуткость меня поражала.

– Да не может быть, – съехидничала Кэсси, – ну ладно уж. – Ее взгляд на миг остановился на мне, и я отвел глаза. – По версии Кирнана, дети никуда из Нокнари не исчезали. Не знаю, помните ли вы, но там был и третий ребенок… – она потянулась за блокнотом, заглянула в него, – Адам Райан. В тот вечер он играл с ними, и позже, когда поиски продолжались уже пару часов, его обнаружили в лесу. Травм у мальчика не было, но кроссовки перемазаны кровью, а сам он явно испытал потрясение и ничего не помнил. Кирнан сделал вывод, что в любом случае, что бы там ни произошло, произошло это в лесу или неподалеку, иначе как Адам вернулся бы назад? Кирнан решил, что кто-то – и этот кто-то из местных – следил за детьми. В лесу злоумышленник подошел к ним, а возможно, заманил к себе домой, где и набросился на них. Не исключено, что убивать их он не собирался, просто хотел поиздеваться, но что-то пошло не так. Адаму удалось сбежать, и он спрятался в лесу – следовательно, все это происходило либо в лесу, либо в поселке, в каком-то доме рядом с лесом, либо на одной из ближайших ферм. Кирнан полагает, что убийца запаниковал и убил детей. Тела он, возможно, прятал в доме, а потом улучил момент и либо выкинул в реку, либо закопал у себя в саду или – это вероятнее всего, потому что ничего похожего на недавнее захоронение в подлеске не нашли, – где-то в глубине леса.

Я откусил от бутерброда. От вкуса, резкого, кровяного, меня едва не вывернуло. Я не жуя проглотил и быстро запил вином.

– А где сейчас этот Адам? – спросил Сэм.

Кэсси пожала плечами.

– Да вряд ли он что-то путное рассказал бы. Кирнан и Мак-Кейб несколько лет навещали его, но мальчик так ничего и не вспомнил. В конце концов они махнули рукой и решили, что память ему отшибло навсегда. Семья мальчика переехала из Нокнари, местные поговаривают, что в Канаду.

Все так и есть, вот только я не ожидал, что прозвучит это так обыденно и скучно. Мы с Кэсси смахивали на шпионов, которые в присутствии Сэма свели общение к убогим шифровкам.

– Бедолаги, наверное, извелись, – посочувствовал Сэм. – Вот он, свидетель, и толку ноль… – Он покачал головой и впился зубами в бутерброд.

– Да, Кирнан сказал, что это ужасно действовало на нервы, – подтвердила Кэсси. – Но мальчик старался. Даже согласился с двумя ребятами из местных поучаствовать в реконструкции событий. Детективы надеялись, это поможет ему вспомнить, что они с друзьями делали в тот вечер, но стоило им войти в лес, как мальчик буквально оцепенел.

У меня свело желудок. Ничего такого я не помнил. Я резко положил бутерброд на тарелку. Отчаянно захотелось курить.

– Вот бедняга, – сочувственно протянул Сэм.

– Мак-Кейб поддержал версию Кирнана? – спросил я.

– Нет. – Кэсси слизнула с большого пальца горчицу. – Мак-Кейб полагал, что убийца приезжий и пробыл в поселке лишь несколько дней. Возможно, приехал из Англии, и не исключено, что по работе. Но ни одного стоящего подозреваемого у них не было. Они допросили почти тысячу человек, докопались до каждого известного извращенца и психа в Южном Дублине, по минутам восстановили перемещение местных жителей… Сами знаете, как оно бывает – подозреваемый почти всегда есть, пускай даже ты не можешь ему ничего предъявить. А у них никого. Ни одна зацепка ни к чему не привела.

– Знакомо, – мрачно пробурчал я.

– Кирнан считает, что убийца обеспечил себе фальшивое алиби, поэтому не оказался среди тех, на кого могло пасть подозрение, а Мак-Кейб полагал, что убийца уже давно свалил. По его версии дети играли у реки, дошли до того места, где лес заканчивается, это довольно далеко, но прежде они такое не раз проделывали. Вдоль реки там идет узкая проселочная дорога. Мак-Кейб думал, что злоумышленник проезжал мимо, заметил детей и попытался затащить или заманить их в машину. Адам вырвался и убежал в лес, а остальных двух убийца увез. Мак-Кейб связывался и с Интерполом, и с британской полицией, однако ничего путного ему не сообщили.

– Получается, что Кирнан и Мак-Кейб, – сказал я, – не сомневались, что дети мертвы.

– Мак-Кейб, похоже, сомневался. Он допускал, что их просто похитили – возможно, псих, а возможно, человек, не способный иметь детей, или… Поначалу-то они думали, что дети просто сбежали, но когда тебе двенадцать и денег у тебя нет… Их бы через несколько дней нашли.

– Но Кэти не заезжий гастролер убил, – сказал Сэм. – Убийца договорился с ней о встрече, где-то целый день прятал тело…

– Вообще-то, – начал я и сам удивился, какой у меня спокойный, невозмутимый голос, – вряд ли в том старом деле детей увезли на машине. Насколько я помню материалы, мальчика обули, когда кровь на кроссовках уже начала сворачиваться. Иначе говоря, убийца какое-то время провел вместе с детьми где-то неподалеку и лишь потом скрылся. По-моему, это местный.

– Нокнари – поселок маленький, – заметил Сэм, – каковы шансы, что там живут сразу два детоубийцы?

Пристроив тарелку на коленях, Кэсси закинула руки за голову и принялась разминать затекшие мышцы. Под глазами у нее залегли тени. До меня вдруг дошло, что беседа с Кирнаном далась ей нелегко и что рассказывает она так неохотно, не только чтобы поберечь мои нервы. Я заметил, как напряжены у нее уголки губ, – верный признак, что Кэсси чего-то недоговаривает. Что же Кирнан сказал ей такого, что она не желает рассказывать?

– Вы знаете, что они даже все деревья осмотрели? – спросила она. – Через несколько недель после исчезновения какой-то умник вспомнил очень давнее дело, когда ребенок залез на дерево и провалился в дупло. Его тело нашли лишь спустя сорок лет. Кирнан и Мак-Кейб велели помощникам каждое дерево проверить, в каждое дупло фонариком посветить…

Она умолкла. Мы тоже молчали. Сэм с размеренной, неторопливой невозмутимостью дожевал бутерброд, после чего отставил тарелку и довольно вздохнул. Наконец Кэсси заерзала и протянула руку, и я положил ей на ладонь пачку сигарет.

– Кирнану до сих пор это все снится, – тихо проговорила она, доставая сигарету. – Правда, он сказал, что после того, как вышел на пенсию, пореже, раз в несколько месяцев. Ему снится, будто он бродит по лесу и ищет детей, зовет их по именам, а тут кто-то выскакивает из кустов и набрасывается на него. Он знает, что это тот, кто похитил детей, видит его лицо “так же отчетливо, как вот сейчас вас вижу”, но когда просыпается, ничего не может вспомнить.

В камине громко затрещало полено. Краем глаза я заметил какое-то движение и резко обернулся. Я не сомневался, что из камина в комнату что-то вылетело, маленькое, черное, с когтями – может, в дымоход угодил птенец? Но там ничего не было. Повернувшись назад, я перехватил взгляд Сэма, его серые глаза смотрели на меня со спокойным сочувствием, однако Сэм ничего не сказал, лишь улыбнулся и подлил мне вина.

* * *

Засыпал я, даже падая от усталости, с трудом. Как я уже говорил, для меня это обычное дело, и все же в те дни бессонница была иная. Я словно блуждал в сумерках меж сном и явью, неспособный выбраться на какую-то одну сторону. Рядом звучали громкие голоса: “Осторожней!”, “Не слышу! Что-что?” В полусне-полуяви мне мерещилось, как по комнате скользят взломщики, перебирают мои бумаги, роются в шкафу. Я сознавал, что они мне привиделись, и тем не менее захлебывался от страха и никак не мог стряхнуть наваждение. Однажды, очнувшись, я обнаружил, что стою, прижавшись к стене возле двери, и пытаюсь лихорадочно нашарить выключатель, а ноги у меня подкашиваются в самом буквальном смысле. Голова кружилась, откуда-то послышался сдавленный стон, и до меня еще не скоро дошло, что это мои собственные стоны. Я включил верхний свет, настольную лампу, доковылял до кровати и лежал без сна, пока не зазвонил будильник.

В этом полусонном мареве мне чудились и детские голоса. Они принадлежали не Питеру и не Джейми – я слышал, как где-то вдалеке незнакомые дети хором выкрикивают считалочки, которые я забыл или которых никогда и не знал. Голоса звучали весело и беззаботно, чистые и заливистые, будто и не человеческие вовсе, а дружные хлопки отмеряли затейливый такт. Пойдем, пойдем, дружок, со мною на лужок, полезай на яблоньку да поймай мне бабочку… Беленькие мальчики, поиграем в пряточки, надень зеленый колпачок, прячься, прячься, дурачок… Иногда голоса эти звучали в голове весь день, неотступно сопровождая меня, чем бы я ни занимался. Я жил в страхе, что О’Келли услышит, как я бормочу себе под нос нелепую считалочку.

Розалинд позвонила мне на мобильник в субботу. Я сидел в кабинете, Кэсси ушла в Розыск пропавших, а позади меня О’Горман костерил какого-то мужика, который во время допроса местных не проявил должного уважения. Чтобы расслышать, я поплотнее прижал трубку к уху.

– Детектив Райан, это Розалинд… Простите за беспокойство, но у вас не нашлось бы времени прийти и поговорить с Джессикой?

На заднем плане шумел город – гул машин, громкие голоса, сердитый писк светофора.

– Конечно! – вскинулся я. – Вы где?

– В городе. Ничего, если мы встретимся в баре при отеле “Центральный” минут через десять? Джессика хотела бы кое-что вам рассказать.

Я вытащил папку с основными документами и принялся листать их, высматривая дату рождения Розалинд, – беседовать с Джессикой я имею право только в присутствии “совершеннолетнего члена семьи”.

– Родители с вами?

– Нет, я… Нет. По-моему, Джессике удобнее будет поговорить без них, если так можно.

Я насторожился, но тут наконец нашел листок с необходимыми данными. Розалинд восемнадцать – значит, насколько я понимаю, она подходит.

– Ничего страшного, – заверил ее я, – увидимся.

– Спасибо, детектив Райан. Я знала, что на вас можно положиться. Простите, что тороплю, но нам надо вернуться домой до… – В трубке послышался гудок – либо телефон разрядился, либо деньги закончились.

Я оставил Кэсси записку, что скоро вернусь, и вышел из кабинета.

* * *

У Розалинд оказался хороший вкус, бар при отеле “Центральный” поражал старомодными изысками. Лепные потолки, громоздкие уютные кресла, занимавшие нерационально много места, полки с потертыми фолиантами в изящных переплетах создавали приятный контраст с уличной суетой. Время от времени я заглядывал сюда по субботам пропустить стаканчик бренди под сигару – это было до того, как в барах запретили курить, – и коротал вечер, читая “Фермерский альманах” за 1938 год или третьесортные викторианские вирши.

Розалинд с Джессикой расположились возле окна. Волосы Розалинд стянула в хвост, одета была во все белое – длинная юбка и тонкая гофрированная блузка. Ее облик идеально гармонировал с обстановкой, Розалинд словно только что вернулась с садового бала эпохи короля Эдуарда. Склонившись к Джессике, она что-то шептала той на ухо, одной рукой нежно поглаживая сестру по голове.

Джессика, поджав ноги, сидела в большом кресле, и меня снова ждало потрясение – такое же, как и при первой нашей встрече. Солнечный свет, который падал на нее из окна, превращал Джессику в другую девочку, еще полную жизни. Удивленный изгиб бровей, форма носа, по-детски пухлые губы – в последний раз я видел это лицо пустым и безжизненным на перепачканном кровью прозекторском столе. Глядя на Джессику, невольно начинаешь думать о воскрешении, об Эвридике, которая на какой-то волшебный, стремительный миг возвратилась из тьмы к Орфею. Мне отчаянно захотелось провести рукой по мягким темным волосам, прижать девочку к себе, вслушаться в ее теплое тихое дыхание, словно так смогу защитить ее, повернуть время вспять, уберечь Кэти.

– Розалинд, – сказал я. – Джессика.

Джессика моргнула, глаза расширились, и наваждение исчезло. В руке Джессика сжимала пакетик сахара, который взяла из вазочки на столе. Она сунула краешек пакетика в рот и принялась посасывать.

Увидев меня, Розалинд просияла.

– Детектив Райан! Огромное спасибо, что пришли! Простите, что я отрываю вас от работы, но… ох, да вы садитесь, пожалуйста…

Я придвинул к столу кресло.

– Джессика кое-что видела, и, по-моему, вам следует об этом знать. Верно же, солнышко?

Джессика пожала плечами и как-то неестественно дернулась.

– Привет, Джессика. – Я вложил в слова все спокойствие и нежность, на какие был способен. В голове закружился водоворот мыслей: если тут как-то замешаны родители, придется подыскать сестрам убежище, и Джессика в качестве свидетеля – это просто ужас… – Хорошо, что ты решила со мной поделиться. Что ты видела?

Джессика разлепила губы, едва заметно вздрогнула и покачала головой.

– О господи… Этого-то я и боялась. – Розалинд вздохнула. – Ну что ж. Она сказала, что видела Кэти…

– Спасибо, Розалинд, – остановил я девушку, – но мне нужно услышать это от Джессики.

В противном случае это классифицируют как свидетельские показания с чужих слов, в суде их не примут.

Розалинд растерянно кивнула:

– Да-да, если такие правила… Я просто надеялась… – Она склонилась к Джессике, с улыбкой заглянула сестре в глаза, отвела упавшую на щеку прядку. – Джессика, солнышко, пожалуйста, расскажи детективу Райану, о чем мы с тобой говорили. Это очень важно.

Джессика отпрянула.

– Не помню, – прошептала она.

Улыбка Розалинд сделалась напряженной.

– Ну что ты, Джессика. Ты же сегодня все так хорошо вспомнила, перед тем как мы приехали сюда и отвлекли детектива Райана от работы. Разве нет?

Джессика снова дернулась и закусила пакетик с сахаром. Губы у нее дрожали.

– Ничего страшного. – С каким бы удовольствием я ее как следует встряхнул. – Она просто переживает. Ей сейчас трудно приходится. Верно, Джессика?

– Нам обеим трудно приходится, – резко бросила Розалинд. – Но кому-то пора научиться вести себя по-взрослому, а не как маленькая дурочка.

Джессика сжалась еще сильнее, почти утонула в своем мешковатом свитере.

– Знаю, – я старался говорить так, чтобы успокоить ее, – знаю. Прекрасно понимаю, как это тяжело…

– Нет, детектив Райан, не понимаете. – От гнева Розалинд затрясла коленом. – Никто не понимает, как это тяжело. Я теперь не знаю, зачем мы приехали. Джессику тревожить нельзя, а вас, очевидно, все равно не интересует, что она там видела. Нам пора.

Отпускать их просто так я не собирался.

– Розалинд, – я наклонился над столом, – думаю, что это очень важно. Наверняка.

Розалинд зло рассмеялась и стала нашаривать под столом сумочку.

– Ох нет, тут уж мне виднее. Джессика, брось ты эту штуковину и поехали домой.

– Розалинд, честное слово. Когда мне было столько лет, сколько сейчас Джессике, двое моих лучших друзей бесследно исчезли. Я понимаю, каково вам.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

– Это не то же самое, что потерять сестру, но…

– Вот именно.

– Но я знаю, как тяжело остаться одному. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти ответы. Правда.

Розалинд долго не сводила с меня глаз, а затем беззвучно, с облегчением рассмеялась.

– Ох, детектив Райан! – В порыве чувств она склонилась вперед и схватила меня за руку. – Я знала, что вы неслучайно так хорошо вписываетесь в это дело!

Прежде мне такое в голову не приходило, однако эта неожиданная мысль согрела меня.

– Надеюсь, вы правы.

Я сжал ей руку – надеялся подбодрить, – но Розалинд вдруг осознала, что перешла границу, и смущенно отстранилась.

– Я не хотела, простите…

– Давайте вот как поступим. Мы с вами немного поболтаем, а Джессика посидит рядом, пока не будет готова рассказать, что именно видела. Что скажете?

– Джессика, солнышко? – Розалинд погладила руку сестры, Джессика вздрогнула, заморгала. – Посидишь здесь немножко?

Джессика долго задумчиво вглядывалась в улыбающееся лицо Розалинд и в конце концов кивнула. Я заказал кофе для нас с Розалинд и газировку для Джессики. Джессика ухватила стакан обеими руками и точно завороженная наблюдала, как поднимаются пузырьки, а мы с Розалинд беседовали.

Честно сказать, я и не ожидал, что разговор с почти подростком может быть настолько увлекательным, – впрочем, Розалинд обычным подростком не назовешь. Первое потрясение, вызванное смертью Кэти, отступило, и у меня впервые появилась возможность увидеть настоящую Розалинд – открытую, жизнерадостную, непосредственную, удивительно яркую и целеустремленную. Где, интересно, прятались такие девушки, когда мне самому было восемнадцать? Наивная Розалинд сознавала собственную наивность – она так уморительно шутила сама над собой, что, несмотря на чинную обстановку, на мою тревогу из-за возможных последствий такой наивности, на сидящую рядом Джессику, которая с интересом котенка наблюдала за пузырьками, смеялся я вполне искренне.

– А что после школы будете делать? – с неподдельным интересом спросил я. Представить эту девушку в обычной скучной конторе не получалось.

Розалинд улыбнулась, но по лицу ее скользнула тень.

– Я хочу музыку изучать. На скрипке я играю с девяти лет и сама немного сочиняю. Мой преподаватель говорит… ну, он считает, что я смогу поступить на какую-нибудь хорошую программу. Но… – Розалинд вздохнула, – это дорого, а мои… родители не особо в восторге. Они хотят, чтобы я пошла на курсы секретарей.

Зато против желания Кэти поступить в Королевское балетное училище они слова не сказали. В Домашнем насилии я сталкивался с подобными делами, когда родители выбирают себе любимчика и козла отпущения (“Возможно, я слишком баловал ее”, – Джонатан сам это сказал во время первой нашей встречи), так что дети словно растут в совершенно разных семьях. Заканчивается это обычно довольно печально.

– Вы что-нибудь придумаете, – сказал я.

Розалинд – секретарша? Девлин вообще соображает, что делает?

– Например, получите стипендию. Ведь вы, похоже, и правда молодец.

Розалинд скромно потупилась.

– Знаете, в прошлом году Национальный юношеский оркестр исполнял сонату, которую я сочинила.

Разумеется, я ей не поверил. Ложь была очевидной – о событии такого масштаба мы наверняка узнали бы, когда опрашивали местных, – однако она подействовала на меня так, как ни одной сонате и не снилось, потому что эту ложь я узнал. Вот мой брат-близнец, его зовут Питер, он старше меня на семь минут… Дети – а Розалинд, по сути, еще совсем ребенок – не врут без причины, а за ложь цепляются, лишь когда действительность становится невыносимой.

Я едва не сказал: “Розалинд, я знаю, что дома у тебя что-то не так, пожалуйста, расскажи, позволь мне помочь…” Но торопиться было опасно – Розалинд снова замкнулась бы, а я разрушил бы все, чего добился.

– Вы молодец! – похвалил я. – Настоящее достижение!

Она смущенно рассмеялась и, прикрыв глаза, из-под ресниц взглянула на меня.

– Ваши друзья, – робко сказала она, – ну, те, что исчезли. Что с ними случилось?

– Долгая история, – сказал я.

Я загнал себя в ситуацию, из которой теперь не знал, как выбраться. Во взгляде Розалинд появилась подозрительность, и хотя я совершенно не собирался вдаваться в ту давнюю историю, последнее, что мне сейчас требовалось, – потерять ее доверие.

Спасла меня, как ни удивительно, Джессика. Она слегка заерзала и пальцем дотронулась до руки Розалинд.

Розалинд, похоже, не заметила.

– Да, Джессика, что? – спросил я.

– Ой, солнышко, что случилось? – склонилась к ней Розалинд. – Хочешь рассказать детективу Райану про того мужчину?

Джессика кивнула.

– Я видела мужчину, – начала она, но смотрела не на меня, а на Розалинд, – он с Кэти разговаривал.

Сердце мое набирало обороты. Надежная зацепка – будь я верующим, я бы каждому святому свечку за нее поставил.

– Хорошо, Джессика. Где это было?

– На дороге. Когда мы из магазина домой шли.

– Вы с Кэти вдвоем?

– Да. Нам разрешают самим ходить туда.

– Не сомневаюсь. Что сказал этот мужчина?

– Он сказал, – Джессика глубоко вздохнула, – он сказал: “Ты очень красиво танцуешь”, а Кэти ему: “Спасибо”. Ей приятно, когда говорят, что она красиво танцует.

Девочка испуганно посмотрела на Розалинд.

– Ты умница, все правильно делаешь, – Розалинд погладила ее по волосам, – рассказывай дальше.

Джессика кивнула. Розалинд придвинула к ней стакан, и Джессика послушно отхлебнула газировку.

– Потом, – снова заговорила она, – он сказал: “А ты очень красивая девочка”, а Кэти ему: “Спасибо”. Ей такое нравится. А после он сказал… сказал… “Моя дочка тоже любит танцевать, но она сломала ногу. Может, навестишь ее? Вот она обрадуется”. А Кэти ответила: “Не сейчас. Нам надо домой”. И мы пошли домой.

Ты очень красивая девочка… В наши дни далеко не каждый мужчина осмелится сказать такое двенадцатилетней девочке.

– Ты этого мужчину знаешь? – спросил я. – Видела его раньше?

Джессика покачала головой.

– Как он выглядел?

Молчание. Вздох.

– Большой.

– Как я большой? То есть высокий?

– Да… ну… Да. И еще вот такой большой. – Она расставила руки, и стакан опасно накренился.

– Толстый?

Джессика хихикнула – резко, нервно.

– Да.

– Во что он был одет?

– В спортивки. Темно-синие. – Девочка взглянула на Розалинд, и та ободряюще кивнула.

Охренеть, подумал я. Сердце колотилось все быстрее.

– Какая у него была прическа? Какие волосы?

– У него не было волос.

Про себя я извинился перед Дэмьеном Доннелли – похоже, он все-таки говорил не то, что мы ожидали услышать.

– Старый? Или молодой?

– Как вы.

– Когда это было?

Джессика приоткрыла рот и беззвучно зашевелила губами, потом сказала:

– Как это?

– Когда вы с Кэти встретили этого мужчину? За несколько дней до того, как Кэти исчезла? Или за несколько недель? Или очень давно?

Я старался поберечь ее чувства, но Джессика вздрогнула.

– Кэти не исчезла, – сказала она. – Кэти убили. – Взгляд у нее затуманился.

Розалинд укоризненно посмотрела на меня.

– Да, – мягко подтвердил я, – верно. Поэтому очень важно, чтобы ты постаралась вспомнить, когда ты видела этого мужчину. Это поможет нам выяснить, он ли ее убил. Вспомнишь?

Рот у Джессики слегка приоткрылся. Взгляд устремлен куда-то в пространство.

– Она сказала мне, – негромко проговорила Розалинд поверх головы сестры, – что это случилось за неделю или две до… – она сглотнула, – но когда именно, она не уверена.

Я кивнул.

– Спасибо тебе огромное, Джессика. Ты очень храбрая. Как по-твоему, ты узнала бы этого мужчину, если бы снова его увидела?

Ничего. Ни малейшего движения. Пальцы сжимали пакетик с сахаром.

– Нам, наверное, пора. – Розалинд перевела обеспокоенный взгляд с Джессики на часы.

* * *

Я смотрел в окно им вслед: Розалинд шагала решительно, мягко покачивались бедра, Джессика семенила следом, вцепившись в ее ладонь. Глядя на шелковистые волосы девочки, на ее опущенную голову, я вспомнил старинные рассказы о том, как один из близнецов испытывает боль, а другой, который находится за много миль, это чувствует. А что, если в ту веселую, полную девичьей болтовни ночь у тетушки Веры Джессика вдруг неслышно охнула, что, если все ответы, которые мы ищем, заперты за странными, темными вратами ее разума?

Неслучайно вы так хорошо вписываетесь в это дело.

Слова Розалинд звучали в моей голове, пока я провожал ее взглядом. Даже сейчас я не знаю, подтверждают ли последующие события ее правоту или опровергают и по каким признакам судить.

10

Следующие несколько дней я, отвлекаясь лишь на сон, посвятил поискам загадочного мужчины в спортивном костюме. Описанию соответствовали семеро жителей Нокнари: высокие, в теле, возраст от тридцати до сорока, лысые или бритоголовые. За одним имелось правонарушение, память о бурной молодости – хранение марихуаны, непристойное обнажение в общественном месте, я было насторожился, но потом узнал, что парень просто решил отлить на обочине, а тут неподалеку случайно нарисовался молодой, излишне ретивый коп. Двое сказали – правда, без особой уверенности, – что в указанное Дэмьеном время вполне могли возвращаться с работы домой.

Никто из них, по их собственным словам, с Кэти не разговаривал, в ночь убийства у всех имелись относительно надежные алиби, ни у кого, насколько я мог судить, не было ни дочки-танцовщицы со сломанной ногой, ни мотива. Я показал их фотографии Дэмьену и Джессике, но оба лишь окинули россыпь снимков рассеянным, затравленным взглядом. Дэмьен в конце концов сказал, что ни один из людей на снимке не похож на мужчину, которого он видел на дороге, а Джессика каждый раз, когда ее спрашивали, выбирала нового человека и в итоге снова впала в оцепенение. Я попросил пару помощников обойти поселок и опросить жителей, не принимали ли они соответствующего описанию гостя. Нет, пусто.

Два алиби вызывали сомнения. Один тип заявил, что почти до трех ночи сидел на байкерском форуме – обсуждали обслуживание классических моделей “кавасаки”. Второй сказал, что ездил в город на свидание, опоздал на автобус, уходящий в половине двенадцатого, и ждал следующего, в два часа ночи, в закусочной. Я прилепил их снимки к доске и пытался придумать, как опровергнуть их алиби, и все-таки, когда я поглядывал на эти фотографии, меня каждый раз охватывало неясное, но стойкое ощущение, ставшее характерным для расследования в целом, – ощущение чьей-то чужой воли, идущей наперекор мне, воли хитрой и упорной, которая руководствуется собственными соображениями.

* * *

Вперед продвинулся лишь Сэм. В контору он заглядывал редко, в основном встречался с интересными для следствия личностями – членами Совета графств, землемерами, фермерами, участниками движения “Стоп шоссе!”. За ужином он уклончиво отвечал на вопрос, чего добился. “Я вам через несколько дней покажу, – обещал он, – когда все хоть как-то сложится”. Однажды, когда Сэм пошел в туалет, а бумаги оставил на столе, я тайком заглянул в них: диаграммы и условные значки, а на полях пометки мелким и неразборчивым почерком.

Как-то во вторник – за окном моросил мерзкий, раздражающий дождик, а мы с Кэсси перебирали отчеты помощников о допросах местных жителей на тот случай, если что-то упустили, – Сэм притащил в кабинет здоровенный рулон бумаги, плотной и тяжелой, вроде той, из какой в школах делают гирлянды на Валентинов день или Рождество.

– Итак, – начал он, достав из кармана скотч и прилепляя бумагу на стену в углу нашего кабинета, – вот чем я все это время занимался.

Мы увидели огромную карту Нокнари, выписанную с мельчайшими деталями: дома, возвышенности, река, лес, башня – и все это в тончайших линиях, с ясным изяществом иллюстраций к детской книге. На эту карту он точно кучу времени потратил. Кэсси присвистнула.

– Спасибо, благодарю-вас-сладкие-мои, – пропел Сэм элвисовским баритоном и заулыбался.

Забыв о стопках отчетов, мы с Кэсси подошли поближе. Основная часть карты была поделена на неравные сегменты, раскрашенные цветными карандашами – зеленым, синим, красным. Попадались и желтые. На каждом сегменте темнели загадочные сокращения: “Прод. Дауни-Гии 11/97; з. о пер. сх > пром. 8/98”. Я удивленно посмотрел на Сэма.

– Сейчас объясню. – Оторвав зубами кусочек скотча, он закрепил последний угол.

Мы с Кэсси уселись на стол перед картой.

– Итак. Видите? – Сэм показал на две параллельные пунктирные линии, пересекающие карту поверх леса и раскопок. – Вот тут пройдет шоссе. В марте 2000 года правительство обнародовало планы строительства и в течение года в принудительном порядке выкупало землю у местных фермеров. Ничего противозаконного.

– Это как посмотреть, – возразила Кэсси.

Я шикнул на нее:

– Смотри на красивую картинку и молчи.

– Ну ты поняла, – сказал Сэм, – ничего неожиданного. А вот земля, прилегающая к шоссе, намного интереснее. До конца 1995 года она тоже считалась сельхозугодьями, но в следующие четыре года ее выкупили и перевели в разряд жилой и промышленной.

– Надо же, прямо ясновидящие, не иначе как догадались, что тут решат шоссе построить, за пять лет до того, как правительство это придумало, – заметил я.

– Тут все тоже не так уж плохо, – сказал Сэм. – Еще в девяносто четвертом, когда начался резкий рост экономики, стали поговаривать, что Дублину необходима автомагистраль в юго-западном направлении. Об этом писали в тогдашних газетах, я нашел статьи. Я поговорил с геодезистами, и они утверждают, что эти места лучше всего подходят для строительства шоссе благодаря рельефу, особенностям почвы и куче всяких других факторов. Сам я много чего не понял, просто передаю их слова. Не вижу причины, по которой риелторы не додумались бы сделать то же самое. Они прознали про шоссе, наняли геодезистов, и те растолковали, где, скорее всего, это шоссе проложат.

Мы промолчали. Сэм перевел взгляд с меня на Кэсси и залился краской.

– Я не наивный дурачок. Да, возможно, кто-то из чиновников им на это намекнул, а может, и нет. Как бы там ни было, нам этого не доказать, и не думаю, что это как-то помогло бы нашему расследованию.

Я с трудом подавил улыбку. Сэм – один из самых трудолюбивых следователей у нас в отделе, но рассказывает он с наивно-детской серьезностью.

– Кто купил землю? – спросила Кэсси.

Сэм обрадовался вопросу.

– Целая куча разных комнаний. Большинство из них подставные, принадлежат другим компаниям, а те, в свою очередь, третьим. Вот на это я и угрохал кучу времени – пытался выяснить, кто на самом деле владеет этой долбаной землей. Насколько могу судить, следы ведут к трем компаниям: “Глобал айриш индастриз”, “Футура проперти” и “Дайнэмо девелопмент”. Синие сегменты – это “Глобал”, зеленые – “Футура”, а красные – “Дайнэмо”. А чтобы узнать, кто за ними стоит, я прорву времени потратил. “Футура” зарегистрирована в Венгрии, а остальные две – в Чехии.

– А вот тут уж не скажешь, что все законно, – заметила Кэсси, – как ни поверни.

– Это да, – согласился Сэм, – но, скорее всего, они таким образом просто от налогов уходят. Можем натравить на них налоговиков, но нам это никак не поможет.

– Разве что Девлин тоже что-то разнюхал и использовал эту информацию для шантажа, – предположил я.

Кэсси недоверчиво поморщилась:

– Каким образом разнюхал? И даже если так, он нам рассказал бы.

– Не уверен. Он же странноватый.

– Тебе всюду странноватые чудятся. Сначала Марк…

– Сейчас будет самое интересное, – перебил ее Сэм.

Я скорчил Кэсси рожу и отвернулся к карте, не дожидаясь гримасы в ответ.

– Итак, к марту двухтысячного, когда о строительстве шоссе объявили официально, эти три компании владели почти всей землей на этом участке. Но четверо фермеров оказались упертыми – вот, глядите, их участки отмечены желтым. Я разыскал их, сейчас все живут в Лауте. Они просекли, откуда ветер дует, увидели, что земли вокруг скупают по завышенной стоимости, дороже, чем обычные сельхозугодья. Именно поэтому большинство и согласилось продать свои участки. Но эти четверо – старые кореша, они все обсудили, обмозговали и решили не продавать, а посмотреть, как дальше пойдет. Тут объявили о шоссе, и наши фермеры поняли, зачем кому-то вдруг понадобилась их земля – под промышленную и жилищную застройку, ведь скоро от Нокнари до Дублина будет рукой подать. Эти ребята прикинули, что если они сами переведут землю в другую категорию, стоимость ее подскочит в два, а то и в три раза. Они подали в Совет графства заявку на то, чтобы перевести участки из одной категории в другую, причем один из них подавал заявки четыре раза, но каждый раз им всем отказывали. – Сэм постучал пальцем по желтому квадрату, испещренному аккуратными буковками.

Мы с Кэсси наклонились к карте, чтобы разобрать надписи. “М. Клири, з. о пер. сх > пром. 5/2000 отклонено, 11/2000 отклонено, 6/2001 отклонено, 1/2002 отклонено. прод. М. Клири > «Фут. Проп.» 8/2002, з. о пер. сх > пром 10/2002 удовл.”.

Кэсси прочитала, кивнула и, упершись ладонями в стол, отодвинулась назад.

– Значит, все-таки продали акулам, – сказала она.

– Ага. Примерно за ту же цену, что и все остальные. Для сельхозугодий очень неплохо, но намного меньше, чем за землю промышленного или жилого назначения. Морис Клири держался до последнего, в том числе и просто из вредности – говорил, что какие-то хлыщи в костюмчиках не вытурят его с собственной земли. Вот только к нему заглянули из холдинга и растолковали, что прямо рядом с его фермой они построят фармацевтический завод, и тогда, вполне возможно, химические отходы попадут в воду и отравят весь его скот. Фермер счел это угрозой – не знаю уж, прав он был или нет, но ферму все-таки продал. Как только Большая тройка скупила землю – холдинги действовали под разными названиями, однако все ниточки ведут к ним, – они тотчас же подали заявку на перерегистрацию и получили разрешение.

Кэсси невесело рассмеялась.

– Твоя Большая тройка с потрохами купила Совет графства, – сказал я.

– Похоже на то.

– А с членами Совета ты говорил?

– А как же. Но без толку. Все ужасно любезные, но ходят вокруг да около. Могут несколько часов подряд трепаться и при этом так и не ответить на вопрос.

Я перехватил удивленный взгляд Кэсси. Сэм ведь живет в доме политика, пора бы привыкнуть.

– Они сказали, что решения о переводе земельных участков в другую категорию… погодите-ка, – Сэм раскрыл записную книжку, полистал, – “принимая решение, мы руководствовались интересами общества в целом и данными, доступными нам на момент принятия решения, оставаясь при этом беспристрастными”. Заметьте, это не официальное письмо, один тип прямо так мне и сказал. В личной беседе.

Кэсси сунула два пальца в рот и сделала вид, будто того и гляди блеванет.

– Сколько стоит подкупить Совет графства? – спросил я.

Сэм пожал плечами:

– Решений принималось много, да и времени заняло немало, так что сумма наверняка красивая получилась. Большая тройка в эту землю хорошо вложилась. Идея передвинуть шоссе им вряд ли пришлась бы по вкусу.

– Насколько велики были бы их убытки?

Сэм показал на две пунктирные линии в северо-западном углу карты:

– Если верить геодезистам, ближайший альтернативный маршрут проходил бы здесь. Как раз этого и хотят активисты из “Стоп шоссе!”. Ближайшая точка – в двух милях, а некоторые участки – в четырех или пяти. Земля к северу от одобренного маршрута в цене не упадет, но у Тройки останутся и земли к югу, а те сильно обесценятся. Я поговорил с риелторами, притворился покупателем, и все они сказали, что земли промышленного использования непосредственно возле шоссе вдвое дороже, чем такие же земли в трех милях от шоссе. Подсчетов я не проводил, но разница исчисляется миллионами.

– Ради такого не грех и поугрожать, – задумчиво сказала Кэсси.

– А ведь есть и такие, – добавил я, – что не пожмотятся накинуть пару кусков, чтобы убийцу нанять.

Мы помолчали. Дождик на улице почти прошел, по карте расплылось размытое солнечное пятно, похожее на луч вертолетного прожектора. Оно выхватило из сумрака участок реки, задрожало на аккуратно выведенных буковках и растаяло, оставив после себя красноватый отсвет. На другом конце комнаты один из помощников на горячей линии пытался избавиться от излишне говорливого собеседника, но не тут-то было.

Наконец Кэсси сказала:

– Но почему тогда Кэти? Не логичнее убрать Джонатана?

– Может, это было бы слишком очевидно? – предположил я. – Убей они Джонатана – и мы сразу же перебрали бы всех врагов, которых он нажил во время этой кампании. Убийство Кэти обставлено как преступление против половой неприкосновенности, поэтому, с одной стороны, мы не обращаем особого внимания на историю с шоссе, а с другой – Джонатан все поймет.

– Вопрос только, найду ли я того, кто стоит за Большой тройкой, – сказал Сэм, – потому что я в тупике. Фермеры никаких имен не знают, Совет графства утверждает, будто бы они тоже не в курсе. Я видел несколько документов со сделок, но все они подписаны юристами, а юристы якобы не имеют права предоставлять мне имена своих клиентов без разрешения от самих клиентов.

– О господи.

– А журналисты? – неожиданно спросила Кэсси.

Сэм не понял:

– А они тут при чем?

– Ты сказал, что статьи про шоссе появились еще в девяносто четвертом. Наверняка есть журналисты, которые следят за событиями, и у них должны быть догадки относительно того, кто купил землю. Мы же в Ирландии, тут секретов не существует.

– Кэсси, – Сэм просиял, – ты просто сокровище. С меня пиво.

– Может, лучше почитаешь за меня отчеты? О’Горман фразы строит прямо как Джордж Буш. Я просто не понимаю, о чем он.

– Знаешь, Сэм, – сказал я, – если эта зацепка сработает, мы с тобой еще долго будем ее пивом угощать.

Сэм, неуклюже похлопав Кэсси по плечу, шагнул к своему столу и самозабвенно, словно учуявшая след собака, принялся рыться в газетных вырезках, а мы с Кэсси вернулись к отчетам.

Карта так и осталась висеть на стене, по какой-то необъяснимой причине действуя мне на нервы. Думаю, дело в совершенстве рисунка, в хрупком изяществе каждой детали – крохотных листиков на деревьях в лесу, выпуклых камешков в стене башни. Видимо, я подсознательно страшился, что однажды взгляну на карту и увижу среди выведенных шариковой ручкой деревьев смеющиеся детские лица. В одном из желтых квадратиков Кэсси пририсовала торговца недвижимостью в костюме, с рогами и небольшими, торчащими изо рта клыками. Рисует она не лучше восьмилетнего ребенка, и тем не менее каждый раз, замечая краем глаза эту мерзкую рожу, я подпрыгивал.

Я сделал попытку – вообще-то впервые в жизни – по-настоящему вспомнить, что произошло тогда в лесу. Начал я издалека, не желая даже самому себе признаваться в том, что творю, – подобно ребенку, который ковыряет болячку, а смотреть боится. Я подолгу гулял, – ранним утром или ночью, когда не оставался на диване у Кэсси и не мог уснуть, – в странном оцепенении часами бродил по городу, вслушиваясь в едва различимые голоса на задворках моего сознания. Порой, очнувшись, я понимал, что пялюсь на безвкусную неоновую вывеску неизвестного мне магазина или на изысканный фасад какого-нибудь георгианского особняка в “мажорном” Дун-Лэаре, но понятия не имел, как я тут очутился.

В определенной степени мои блуждания дали результат. Спущенный с поводка, мой разум производил нескончаемый поток образов, подобный мелькающим на быстрой перемотке кадрам, и со временем я научился выхватывать тот или иной фрагмент, чтобы внимательнее рассмотреть. Вот наши родители везут нас в город, чтобы приодеть перед первым причастием. Мы с Питером, оба в новеньких темных костюмах, едва не падаем от смеха, когда Джейми, долго препиравшаяся шепотом с матерью, выскакивает из примерочной с гримасой отвращения на лице и наряженная в платье-торт. Вот чокнутый Мик, местный псих, который круглый год разгуливает в пальто и перчатках без пальцев и непрерывно бормочет себе под нос проклятья, – Питер рассказывал, что Мик спятил, после того как очень нехорошо обошелся с одной девушкой, она должна была родить, но вместо этого повесилась в лесу, и лицо у нее все почернело. Как-то раз Мик принялся орать прямо перед магазином, копы запихнули его в машину, и больше Мика мы не видели. Вот моя школьная парта – старая, крошащаяся древесина, в верхнем углу никому не нужное отверстие для чернильницы, до блеска отполированная локтями столешница, в несколько слоев покрытая рисунками: клюшка для хоккея на траве, сердечко с инициалами и надпись сверху: “Тут был Дес Пирс 12.10.67”. Знаю, все это бесполезные подробности, ничего такого, что помогло бы мне вспомнить главное, мелочи, которые и внимания-то не стоят. Но учтите, я привык считать первые двенадцать лет моей жизни навсегда утраченными. Для меня любой восстановленный обрывок памяти был истинным волшебством, своего рода розеттский камень, покрытый манящими письменами.

И однажды я все-таки припомнил кое-что если и не важное, то, по крайней мере, относящееся к делу. “Металлика и Сандра – жених и невеста…” Постепенно, будто испытав странное откровение, я понял, что мы не единственные считали лес своей территорией и делали там все что заблагорассудится. В самой чаще, неподалеку от развалин старого замка, имелась полянка – весной на ней синели пролески, потом их сменяла высокая стрекучая трава, оставлявшая на руках длинные красные полоски, а к осени клонились колючие переплетенные ветви ежевики, отяжелевшие от ягод. Порой, когда других занятий не находилось, мы подсматривали там за байкерами. Мне вспомнился лишь один случай, однако, судя по ощущениям, у нас такое вошло в привычку – мы и прежде это проделывали.

Жаркий летний день, солнце печет затылок, во рту привкус фанты. Девушка по имени Сандра лежит на спине, на примятой траве. Сверху пыхтит Металлика. Блузка сползла с плеча Сандры, так что видна бретелька бюстгальтера, черная и блестящая. Сандра запустила пальцы Металлике в волосы, эти двое целуются, мелькают языки.

– Фу-у, так и заразу подцепишь, – шепнула мне на ухо Джейми.

Я вжался в землю, чувствуя, как на животе, там, где задралась футболка, травинки выдавливают узор. Чтобы не выдать себя, дышали мы через рот.

Питер чмокнул, имитируя поцелуй, но достаточно тихо, чтобы байкеры его не услышали, и мы захихикали, зажимая ладонью рты и толкая друг дружку локтями. Темные Очки и высокая девушка с пятью сережками уединились на противоположной стороне полянки. Антракс чаще всего ошивался на опушке леса – пинал каменную ограду, курил и кидал камни в банки из-под пива. Питер поднял камушек, ухмыльнулся и швырнул его во влюбленную парочку. Камушек упал в нескольких дюймах от плеча Сандры. Металлика все пыхтел, даже не посмотрел в нашу сторону. Мы уткнулись в траву, где и лежали, пока не отсмеялись.

Неожиданно Сандра повернула голову и посмотрела прямо на меня, сквозь травинки и цветы цикория она заглянула мне в глаза. Металлика целовал ее в шею, а она лежала почти неподвижно. Где-то возле моей руки застрекотал кузнечик. Я смотрел на Сандру, чувствуя, как сердце медленно отбивает ритм.

– Адам, валим, – быстро прошептал Питер, – давай же, валим!

Друзья принялись дергать меня за лодыжки, и я, царапая ноги о колючки, отполз назад, в густую тень деревьев. Сандра по-прежнему не сводила с меня взгляда.

* * *

Имелись и другие воспоминания, те, которые мне до сих пор трудно уместить в голове. Я вспомнил, например, как слетаю вниз по лестнице у нас в доме, не касаясь ступенек. В памяти эта картина встала в мельчайших подробностях: шершавость обоев с выцветшими букетиками роз, полоса света из приоткрытой двери ванной, плящущие в ней пылинки, золотистое сияние перил, ловкие взмахи моих рук, когда я отталкиваюсь от перил, взмываю над лестницей дюйма на три-четыре и приземляюсь уже внизу.

Еще я помню, как мы втроем нашли в самом сердце леса тайный сад. Он прятался за неприметной стеной или дверью, что-то такое. Одичавшие фруктовые деревья – яблони, вишни, груши; разбитые мраморные фонтаны, где в ложбинках, подернутых мхом, в глубоких трещинах поблескивают капельки воды; увитые плющом статуи – ноги их тонут в траве, отбитые руки и головы белеют среди листьев дикой моркови. Серый сумеречный свет, шелест травы под нашими ногами, роса на голых икрах. Ладошка Джейми, маленькая и розовая, гладит каменные складки одеяния, лицо Джейми запрокинуто, взгляд обращен на слепые глаза статуи. Бездонная тишина. Я прекрасно понимал, что существуй этот сад в действительности – и археологи непременно обнаружили бы его, статуи уже стояли бы в Национальном музее, а Марк в подробностях живописал бы их. Только я все это помню – вот в чем загвоздка.

* * *

Рано утром в среду мне позвонили из отдела по борьбе с компьютерной преступностью: они проверили компьютер нашего последнего подозреваемого в спортивном костюме и подтвердили, что на момент смерти Кэти любитель “кавасаки” действительно сидел в Сети. С определенной долей профессиональной гордости спецы сообщили, что хотя в семье у этого придурка всего один компьютер и пользуются им и его родители, и жена, однако орфографические и пунктуационные ошибки у каждого из них особенные, об этом свидетельствует переписка по электронной почте и в чатах. Орфография сообщений, отправленных в ночь смерти Кэти, соответствует той, что характерна для нашего подозреваемого.

– Да пошло оно все! – Я бросил трубку и закрыл руками лицо.

Мы уже просмотрели записи с видеокамеры в закусочной: опоздавший на автобус “спортивный костюм”, в дым пьяный и оттого до крайности сосредоточенный, методично макает в соус жареную картошку. В душе именно такого я и ожидал, но чувствовал себя отвратно – и недосып, и гулкая мигрень, и недостаток кофеина в организме, да еще с утра пораньше новость о том, что единственная обнадеживающая зацепка обернулась пшиком.

– Что с тобой? – спросила Кэсси, оторвавшись от бумаг.

– У нашего знатока “кавасаки” алиби подтвердилось. Если тип, которого видела Джессика, убийца, то он не из Нокнари, и я понятия не имею, где его искать. На колу мочало – начинай сначала.

Кэсси бросила на стол стопку листков и потерла глаза.

– Роб, наш убийца – местный. Все на это указывает.

– Тогда кто этот долбаный тип в спортивном костюме? Если у него алиби на момент убийства и если он на самом деле говорил недавно с Кэти, то почему он просто не рассказал нам?

– И еще одно “если”, – Кэсси покосилась на меня, – если он и впрямь существует.

Меня захлестнула неконтролируемая ярость.

– Мэддокс, что ты несешь?! По-твоему, Джессика просто придумала это, чтобы развлечься?! Ты этих девочек толком и не видела, ты хоть представляешь, как им тяжело?

– Несу я вот что, – холодно ответила Кэсси, приподняв брови. – Я вполне допускаю, что при определенных условиях они запросто могли придумать эту историю.

Гнев мой мгновенно улетучился, я понял, о чем она.

– Вот дерьмо! – вырвалось у меня. – Родители.

– Аллилуйя. Вижу проблески разума.

– Прости, – сказал я, – прости, что сорвался, Кэсс. Родители… Вот же отстой. Если Джессика считает, что тут замешаны родители, то она могла все выдумать…

– Джессика? Ты правда считаешь, что у нее на это мозгов хватит? Она даже разговаривает с трудом.

– Ладно, тогда Розалинд. Придумала незнакомца в спортивном костюме, чтобы снять подозрения с родителей, подговорила Джессику. И чисто случайно эта их история совпала с показаниями Дэмьена. Но, Кэсс, если Розалинд на такое способна… если она все это организовала, значит, ей известно нечто ужасное. Либо она сама, либо Джессика видели что-то. Или слышали.

– Во вторник… – Кэсси осеклась, но мысль ее, слишком чудовищную, чтобы произнести ее вслух, я ухватил мгновенно.

Во вторник тело Кэти где-то прятали.

– Надо поговорить с Розалинд. – Я схватился за телефон.

– Роб, не дергай ее сейчас. Она запрется. Дождись, когда она сама к тебе придет.

Кэсси была права. Иногда детей бьют, насилуют, измываются над ними самыми немыслимыми способами – и все-таки те ни за что не попросят о помощи и не предадут тем самым родителей. Если Розалинд защищает Джонатана, или Маргарет, или обоих сразу, то стоит ей сказать правду – и ее мир рухнет, а следовательно, она сама должна прийти к такому решению. Надави я на Розалинд – и потеряю ее. Я отложил мобильник в сторону.

Однако Розалинд не звонила. Через пару дней мое терпение лопнуло и я сам позвонил ей на мобильник – по многим причинам, в равной степени смутным и отчетливым, мне не хотелось звонить ей на домашний телефон. Розалинд не ответила. Я оставил несколько сообщений, но она не перезвонила.

* * *

Был серый, мерзкий день, когда мы с Кэсси поехали в Нокнари, чтобы побеседовать с Сэведжами и Алисией Роуэн. Мы оба страдали от тяжелого похмелья – накануне провели день в компании с Карлом и его интернет-психами, – поэтому в машине молчали. Кэсси сидела за рулем, а я смотрел в окно, как порывистый ветер безжалостно треплет листву, как по стеклу ползут струи дождя. И я, и Кэсси сомневались, что мне стоило ехать в Нокнари.

В последнюю минуту, когда мы, свернув на старую дорогу, припарковались, я отказался идти в дом Питера. Не оттого что дорога пробудила во мне воспоминания. Как раз наоборот. В памяти всплыли поселковые улицы, и от этого возникло сильное ощущение, будто Нокнари вот-вот снова ударит меня под дых. В детстве мы провели немало времени в доме Питера, и мне казалось, что его родители узнают меня даже быстрей, чем я их.

Я наблюдал из машины, как Кэсси подошла к двери его дома и позвонила, как ее впустили внутрь. Потом я вылез из машины и направился к дому моего детства. Графство Дублин, Нокнари, улица Нокнари-Вэй, дом 11 – адрес всплыл сам по себе, как бывает с затверженными в детстве считалочками.

Дом оказался куда меньше, чем отпечаталось у меня в памяти, а зеленый простор лужайки скукожился до квадратного клочка. Явно не так давно стены перекрасили в бодрый желтый с белой отделкой. У стены роняли последние лепестки красные и белые розы, и я попытался вспомнить, уж не отец ли их посадил. Я взглянул на окно моей бывшей комнаты, и ко мне тотчас же вернулось ощущение дома: я здесь жил. Из этой двери я с портфелем выбегал по утрам, направляясь в школу, из того окна перекрикивался с Питером и Джейми, в этом палисаднике учился ходить. По этой дороге я гонял на велике вплоть до того дня, когда мы втроем перелезли через стену и растворились в лесу.

У обочины стоял маленький серебристый “фольксваген-поло”, а вокруг него в игрушечной пожарной машинке катался белобрысый мальчуган лет трех-четырех. Он громко подвывал, подражая пожарной сирене. Когда я приблизился, малыш остановился и мрачно посмотрел на меня.

– Привет, – поздоровался я.

– Уходи, – приказал он.

От такой напористости я даже растерялся, но отвечать и не пришлось: дверь распахнулась, и мать мальчика – тоже блондинка, за тридцать, шаблонно-миленькая – быстро подошла к сыну и положила руку ему на голову.

– Вам чем-то помочь?

– Детектив Роберт Райан. – Я протянул раскрытое удостоверение. – Мы расследуем смерть Кэтрин Девлин.

Женщина взяла удостоверение и внимательно вчиталась.

– Не уверена, что сумею помочь. – Она вернула мне документ. – Мы уже все рассказали другим полицейским. Мы ничего не видели, а Девлинов, в сущности, и не знаем.

Смотрела она по-прежнему настороженно. Утомленный неподвижностью, мальчик принялся тихо рычать себе под нос и вихлять рулем машинки, но мать, придерживая его за плечо, не позволяла сдвинуться с места. Из дома доносилась красивая тихая музыка – думаю, Вивальди, – и я едва удержался, чтобы не сказать: “Мне бы хотелось уточнить несколько моментов – давайте войдем в дом?” Но я одернул себя: Кэсси скоро закончит беседовать с Сэведжами, меня не увидит и встревожится.

– Мы просто перепроверяем, – сказал я, – спасибо, что уделили мне время.

Мать мальчика смотрела мне вслед. Садясь в машину, я увидел, как она подхватила одной рукой машинку, второй ребенка и скрылась в доме.

Я долго просидел неподвижно – смотрел на дорогу и думал, что если бы не похмелье, то, может, не было бы такой тоски. Наконец дверь в доме Питера открылась и до меня донеслись голоса: кто-то провожал Кэсси. Я отвернулся и сделал вид, будто задумался. Так я просидел, пока дверь не захлопнулась.

– Ничего нового, – сказала Кэсси. – Питер не упоминал, что кого-то боится. И он ни с кем не ссорился. Мальчик умный, с незнакомцем не пошел бы. Впрочем, чересчур самоуверенный и из-за этого мог вляпаться в неприятности. Никого конкретно они не подозревают, но думают, что, вполне возможно, это тот же, кто убил Кэти. Они вроде как расстроены этим убийством.

– Да вроде как мы все расстроены, – буркнул я.

– По-моему, дела у них обстоят неплохо.

Я так и не заставил себя задать этот вопрос, хоть он меня и мучил.

– Отцу тяжело было все это заново ворошить, а вот мать держалась молодцом. С ними сестра Питера живет, Тара, она про тебя спрашивала.

– Про меня? – От ужаса желудок сжался.

– Спросила, не знаем ли мы, как ты. Я ответила, что полицейские за тобой не следят, но, насколько нам известно, у тебя все в порядке. – Кэсси ехидно ухмыльнулась: – По-моему, она в детстве в тебя влюблена была.

Тара. На год или два младше нас, востроглазая, с острыми локтями, из тех девчонок, что вечно вынюхивают, а потом ябедничают маме. Слава богу, я не пошел туда вместе с Кэсси.

– Может, мне с ней встретиться? Она как, симпатичная?

– Как раз в твоем вкусе – рослая деваха с мощной задницей. Работает инспектором дорожного движения.

– Ну ясное дело, – кивнул я. Меня чуток отпустило. – Попрошу ее прийти на наше первое свидание в форме.

– Только мне потом не рассказывай. Ладно. Теперь Алисия Роуэн. – Кэсси заглянула в блокнот, где записала номер дома. – Пойдешь со мной?

Ответил я не сразу. Насколько я помнил, в дом Джейми мы заглядывали нечасто. Если к кому-то и забегали, то обычно к Питеру – в его доме всегда царило шумное веселье, у Питера было полно братьев, сестер и домашних животных, мать пекла имбирное печенье, родители купили в кредит телевизор, и нам разрешалось смотреть мультики.

– Запросто, – согласился я. – Почему бы и нет?

* * *

Дверь открыла Алисия Роуэн. Хрупкая, с впалыми щеками, распущенные светлые волосы и голубые глаза, огромные и тревожные. Словно кинозвезда ушедшей эпохи, чья красота со временем становится лишь трогательней. Кэсси представилась, и в глазах женщины мелькнула тень надежды и страха, но когда она услышала имя Кэти Девлин, взгляд потух.

– Да, – проговорила она, – да, конечно, бедная девочка… Они… то есть вы полагаете, что это как-то связано с… Пожалуйста, входите.

Едва мы вошли в дом, как я понял, что зря решился на это. Запах – томная смесь сандалового дерева и ромашки – выгнал из глубин памяти воспоминания, и те замелькали перед глазами, точно рыбешки в мутноватой воде. К чаю ломтики странного хлеба с зернышками; возле лестницы картина с обнаженной женщиной, глядя на которую мы исподтишка хихикали. Игра в прятки, когда скрючился в гардеробе, обхватил колени руками, а тонкие юбки задевают лицо. “Сорок девять, пятьдесят!” – доносится из прихожей.

Мать Джейми провела нас в гостиную (на диване домотканые накидки, на журнальном столике улыбающийся Будда из дымчатого нефрита – я подумал, что восьмидесятые явно изменили Алисию Роуэн), и Кэсси произнесла нашу обычную речь. Разумеется, – и как только я не подумал об этом заранее – здесь имелась фотография Джейми, огромный снимок в рамке стоял на каминной полке. Смеющаяся Джейми сидит на каменной ограде у леса и щурится на солнце, а за ее спиной черная громада леса. Рядом в эту же рамку вставлены снимки поменьше, на одном – три фигурки, обхватили друг друга за плечи, на головах бумажные короны. Рождество или день рождения… “Зря я бороду не отрастил, – мелькнула идиотская мысль, и я испуганно отвернулся. – Кэсси следовало дать мне время…”

– В материалах по вашему делу, – говорила Кэсси, – сказано, что вы позвонили в полицию и сообщили, что ваша дочь и ее друзья сбежали. Вы предположили, что она именно сбежала, а не потерялась и не стала жертвой несчастного случая. На то была какая-то определенная причина?

– Ох, да… Видите ли… О господи. – Алисия Роуэн запустила в волосы пальцы, длинные, гибкие, словно бескостные. – Я собиралась отправить Джейми в интернат, а она не хотела. Кажется, сказала, что я ужасная эгоистка… Наверное, я такой и была. Но у меня имелись на то веские причины.

– Мисс Роуэн, – мягко проговорила Кэсси, – мы не осуждать вас пришли.

– Да-да, знаю. Но мы сами себе судьи, разве нет? И вам бы надо… да, надо узнать, как дело обстояло. Так вы лучше поймете, что случилось.

– Мы готовы вас выслушать. Нам любая мелочь пригодится.

Алисия кивнула, но без особого энтузиазма. За прошедшие годы наверняка слышала эти слова неоднократно.

– Да-да, конечно.

Она быстро вдохнула и, закрыв глаза, медленно выпустила воздух, будто про себя считала до десяти.

– Ну что ж, – заговорила она, – когда родилась Джейми, мне было всего семнадцать лет. Ее отец дружил с моими родителями и был женат, однако я по уши в него влюбилась. Все было сложно и рискованно: гостиничные номера, ложь – сами понимаете, – а в брак я все равно не верила. Считала его пережитком, формой угнетения.

Ее отец. В деле он тоже фигурирует – Джордж О’Донован, дублинский юрист, но даже спустя тридцать лет она его покрывает.

– А потом вы обнаружили, что беременны, – сказала Кэсси.

– Да. Он пришел в ужас, мои родители обо всем узнали и тоже пришли в ужас. Все говорили, что ребенка надо отдать на усыновление, но я уперлась. Сказала, что сохраню ребенка и выращу его сама. Для меня это было своего рода борьбой за права женщин, бунт против патриархата. Я же была совсем молоденькая.

Ей повезло. В 1972-м в Ирландии женщинам и за меньшую провинность давали срок или навсегда упекали в приют Магдалины.

– Вы очень храбро поступили, – похвалила Кэсси.

– Спасибо, детектив. Знаете, наверное, в те времена я была и правда довольно храброй, но вот правильное ли это решение, не уверена. Я потом думала, что… отдай я Джейми на усыновление – и тогда… – Она осеклась.

– В конце концов они смирились? – спросила Кэсси. – Ваши родные и отец Джейми?

Алисия вздохнула:

– Нет. Не совсем. Они разрешили мне оставить ребенка, но велели больше не появляться им на глаза. Я опозорила семью. И разумеется, отец Джейми не хотел, чтобы его жена обо всем узнала. – Вместо гнева в ее голосе я услышал легкое недоумение. – Родители купили мне этот дом – милый и подальше от них. Вообще-то я из Дублина, из Хоута[17]. Время от времени подкидывали мне немного денег. Отцу Джейми я писала – рассказывала, как растет его дочь, посылала фотографии. Я не сомневалась, что рано или поздно он перестанет дуться и захочет наладить с ней отношения. Возможно, так и случилось бы. Не знаю.

– А когда вы решили отправить ее в интернат?

Алисия утопила пальцы в волосах.

– Я… Ох, об этом я вспоминать не люблю.

Мы молча ждали.

– Понимаете, мне тогда только-только тридцать исполнилось, – заговорила она наконец, – и я поняла, что жизнь моя меня не устраивает. Пока Джейми находилась в школе, я подрабатывала официанткой в кафе, но, учитывая, сколько стоили билеты даже на автобус, денег едва хватало, а образования у меня не было, поэтому другая работа мне не светила… Я поняла, что не хочу прожить всю оставшуюся жизнь вот так. Мне хотелось лучшей жизни, и для себя самой, и для Джейми. Я… во многих отношениях я так и не повзрослела. У меня просто не было возможности. А мне хотелось.

– И для этого, – сказала Кэсси, – вам пришлось бы немного освободить себе руки?

– Да. Ну да. Вы меня понимаете. – Она благодарно сжала локоть Кэсси. – Мне хотелось чего-то добиться, чтобы больше не зависеть от родителей, но в какой сфере добиваться, я не знала. Чтобы понять, мне нужно было время. И я осознавала, что как только я решу, чем хочу заниматься, нужно будет пойти учиться, а Джейми нельзя оставлять без присмотра… Будь у меня муж или семья, расклад был бы иной. У меня были друзья, но полностью рассчитывать на них я не могла. – Она все туже накручивала прядь волос на палец.

– Разумно, – согласилась Кэсси. – И тогда вы рассказали о своем решении Джейми…

– Сперва я поделилась с ней своими соображениями в мае, когда все обдумала. Но Джейми приняла все в штыки. Я попыталась растолковать ей, свозила в Дублин показать школу-интернат, но стало только хуже. Джейми возненавидела школу с первого взгляда. Сказала, что девочки там все до единой тупые и болтают только про мальчиков и тряпки. Понимаете, Джейми у меня была настоящий сорванец, вечно пропадала в лесу, ей делалось плохо при одной лишь мысли, что ее засунут в городскую школу и заставят плясать под одну дудку со всеми остальными. И еще ей не хотелось разлучаться с друзьями. Она тут очень подружилась с Адамом и Питером – вместе с ними она и пропала.

Я с трудом удержался, чтобы не прикрыть лицо блокнотом.

– Значит, вы поссорились.

– Это слабо сказано. Смахивало на настоящую осаду. Джейми при поддержке Питера и Адама устроила настоящее восстание. Они объявили войну взрослым – отказывались разговаривать с родителями, даже не смотрели на нас, на уроках ничего не делали, а на школьных тетрадках Джейми написала: “Оставьте меня дома”…

Алисия Роуэн сказала правду, мы на самом деле тогда взбунтовались. “Оставьте Джейми дома”, – красными буквами на белом листе. Мать безуспешно уговаривала меня, а я, по-турецки скрестив ноги, молча сидел на диване, ковырял заусенцы, и желудок у меня сводило от восторга и ужаса от собственной наглости. И все же мы победили, – подумал я растерянно, – ну да, победили и, взобравшись на каменную стену, оглашали лес торжествующими воплями, хлопали друг друга по рукам и ликующе чокались банками с колой.

– Но вы остались непреклонны, – подсказала Кэсси.

– Не совсем. Они меня все-таки дожали. Знаете, мне пришлось непросто – об этом вся деревня гудела, а Джейми подавала все так, словно ее в приют отправляют. Я не знала, как поступить… И в конце концов сказала: “Ладно, я еще подумаю”. Попросила их не волноваться, мы что-нибудь придумаем, и они сменили гнев на милость. Я и правда хотела год повременить, но мои родители предложили оплатить Джейми учебу, а я сомневалась, что через год они не передумают. Знаю, получается, вроде как я ужасная мать, но я правда полагала…

– Ничего подобного, – перебила Кэсси, а я машинально покачал головой. – То есть когда вы сообщили Джейми, что ей все-таки придется поехать…

– Ох, да она просто… – Алисия сцепила руки. – Эта новость подкосила ее. Она заявила, что я ей врала. Но я не врала, честно, не врала… А потом она, наверное, бросилась за помощью к друзьям. Я подумала: “О господи, они опять разговаривать с нами откажутся, ну да ладно, это всего на неделю или две”. Понимаете, я до последнего не рассказывала, чтобы лето ей не портить. И когда она не вернулась домой, я решила…

– Вы решили, что она сбежала, – мягко договорила за нее Кэсси, и Алисия кивнула. – Вы по-прежнему не исключаете такой возможности?

– Теперь уже я так не думаю. Впрочем, не знаю. Порой мне одно кажется, а потом другое… Но, знаете, у нее была копилка. Сбеги Джейми – она бы и копилку захватила, верно же? К тому же Адама потом нашли. В лесу. И если бы они сбежали, то уже успели бы… они бы… – Она быстро отвернулась и закрыла рукой лицо.

– Когда вы поняли, что она, возможно, не сбежала, что вы первым делом предположили?

Алисия откашлялась и сцепила руки в замок на коленях.

– Я предположила, что, возможно, Джейми отец забрал… Надеялась, что это он. У них с женой детей быть не могло, вот я и решила, что… Но следователи его проверили и сказали, что это не он.

– Иначе говоря, у вас не имелось причин полагать, будто кто-то желает вашей дочери зла. Перед исчезновением она никого не боялась и не казалась расстроенной?

– Нет. Точно нет. За пару недель до этого она вдруг вернулась домой раньше обычного. Вид у нее был потрясенный, и потом Джейми весь вечер молчала. Я спросила, не случилось ли чего, может, кто ее обидел, но Джейми сказала, что нет.

В памяти всколыхнулась темная тень. Домой раньше обычного. “Нет, мам, все в порядке, ничего не случилось”, – тень всколыхнулась в самой глубине, там, куда не дотянуться.

– Следователям я об этом рассказала, но толку от такого мало, верно ведь? К тому же, возможно, это случилось по какой-нибудь пустячной причине. Например, с друзьями повздорила. Мне следовало бы догадаться, случилось с ней что-то серьезное или нет, вот только… Джейми была девочка замкнутая, довольно скрытная. По ней никогда не поймешь, что происходит.

Кэсси кивнула:

– Двенадцать лет – возраст сложный.

– Да, это и правда так, вы согласны? Тут еще вот в чем дело – наверное, я не осознавала, что она уже достаточно взрослая для… для таких сильных чувств, что ли. Но они с Питером и Адамом… они с самого детства были не разлей вода. Думаю, они жизни друг без друга не мыслили.

Меня ослепила ярость. Не здесь мое место! Вся моя жизнь пошла под откос.

Мне бы сейчас сидеть у дома в конце улицы, в палисаднике, босиком, со стаканчиком чего покрепче, и пересказывать Питеру и Джейми события минувшего дня. Прежде эта мысль ни разу меня не посещала, зато сейчас поразила словно громом. Нас всего лишили. Мы бы вместе переживали и не спали, готовясь к выпускным экзаменам. Мы с Питером повздорили бы, решая, с кем Джейми пойдет на выпускной, и высмеивали бы ее нарядное платье. После студенческих пьянок мы вместе возвращались бы домой, распевая песни, хохоча и пошатываясь. Мы снимали бы на троих квартиру, катались на поезде по Европе, прошли бы рука об руку через все стадии – юношескую заносчивость, унылое безденежье и бурные романы. Сейчас у двоих из нас уже были бы собственные семьи, а третий стал бы крестным их детей. Меня ободрали как липку, обобрали до нитки. Я спрятался за блокнотом, чтобы ни Алисия Роуэн, ни Кэсси не видели моего лица.

– У нее в комнате я оставила все так, как было при Джейми, – сказала Алисия, – на всякий случай… Понимаю, это, конечно, глупо, но если бы она все-таки вернулась, я бы не хотела, чтобы она думала… Хотите взглянуть? Возможно, другие следователи что-то упустили…

Перед глазами вспышкой мелькнули плакаты с лошадьми на белых стенах, трепещущие от ветра желтые занавески, над кроватью “ловец снов”. С меня достаточно.

– Я в машине подожду, – сказал я, и Кэсси быстро взглянула на меня. – Спасибо, что уделили нам время, мисс Роуэн.

Я доплелся до машины, уткнулся лицом в руль и дождался, чтобы рассеялась пелена перед глазами. Подняв голову, я вдруг заметил в окне светлые кудри, сердце у меня подскочило, но оказалось, что это Алисия Роуэн чуть сдвинула вазочку на подоконнике, чтобы цветам достался серенький свет, последний, предвечерний.

– Спальня жутковатая, – сказала Кэсси, когда мы, выехав из поселка, колесили по извилистым проселочным дорогам, – на кровати пижама, на полу раскрытая книжка лежит. Хотя зацепиться там не за что. А на той фотке на камине это ты был?

– Видимо, да, – ответил я.

Чувствовал я себя дерьмово, и меньше всего на свете мне сейчас хотелось обсуждать интерьеры в доме Алисии Роуэн.

– Джейми однажды вернулась домой расстроенная. Не помнишь, что именно случилось?

– Кэсси, мы это уже проходили. Еще раз, читай по губам: я-не-помню-ни-хре-на. По моим собственным ощущениям, я появился на свет в двенадцатилетнем возрасте на пароме, который вез меня в Англию. Ясно?

– Господи, Райан. Уж и спросить нельзя.

– Можно. И ты даже ответ получила. – Я поддал газу.

Кэсси махнула рукой, прибавила радио громкости и оставила меня наедине с моими мыслями.

* * *

Через несколько миль я погладил Кэсси по голове.

– Да пошел ты, – беззлобно огрызнулась она.

Я с облегчением улыбнулся и дернул ее за кудряшку. Кэсси оттолкнула мою руку.

– Слушай, Кэсс, у меня к тебе вопрос есть.

Она подозрительно покосилась на меня.

– Как думаешь, эти два дела связаны или нет? Если просто опираться на впечатления.

Кэсси надолго задумалась, глядя на дорогу, на пролетающие мимо кусты, на серое небо и быстро плывущие облака.

– Не знаю, Роб, – наконец сказала она, – тут много чего не сходится. Тело Кэти положили там, где его точно найдут, а вот… Психологическая разница огромна. Впрочем, не исключено, что после первого раза убийцу мучила совесть и он решил частично снять с себя вину и во второй раз вернуть тело родным. Как сказал Сэм, “какова вероятность, что в одном и том же месте окажутся два детоубийцы?” Если бы я делала ставку… Нет, не знаю, честно.

Я резко ударил по тормозам. Кажется, вскрикнули мы оба – и я, и Кэсси. Через дорогу, прямо перед машиной, кто-то пробежал – темный и маленький, юркий, как куница или горностай, но крупнее – и скрылся в зарослях с противоположной стороны.

При торможении нас швырнуло вперед – для такой узкой однополосной дороги я слишком уж разогнался, – но Кэсси не ездит, не пристегнувшись (ремни безопасности могли бы спасти ее родителей), поэтому мы оба были пристегнуты. Машину развернуло поперек дороги, одно колесо зависло над канавой. Мы с Кэсси потрясенно молчали. По радио девчачья группа неестественно весело голосила под какую-то тупую мелодию.

– Роб? – прошептала через бесконечную минуту Кэсси. – Ты как?

Мне все не удавалось разжать вцепившиеся в руль пальцы.

– Что это за хрень была?

– В смысле?

– Животное. Зверь. Кто это был?

Я повернул голову. В глазах у Кэсси было нечто такое, что напугало меня даже сильнее, чем этот зверь.

– Я никого не видела.

– Дорогу перебежал. Ты не заметила, потому что смотрела в другую сторону.

– Наверное, – согласилась она – правда, мне показалось, что думала она целую вечность. – Наверное, так и было. Может, лиса?

* * *

Журналиста Сэм разыскал через несколько часов. Майкл Кили, шестидесятидвухлетний пенсионер, который еще не окончательно распрощался с журналистикой, сделал в свое время умеренно успешную карьеру. Вершины он достиг в конце восьмидесятых, когда вывел на чистую воду одного министра – тот оформил девятерых родственников как “консультантов” и платил им зарплату. После этого дела иных головокружительных высот Кили не достигал. В двухтысячных, когда объявили о строительстве шоссе, он в ехидной статье описал будущее: наступает прекрасное утро, и компании-застройщики просыпаются в счастливом упоении. Ответом стало открытое письмо от министра по охране окружающей среды. В двух колонках читателям растолковывали, что шоссе осчастливит всех. На этом все стихло.

Сэм несколько дней уламывал Кили встретиться с ним. Когда он в первый раз упомянул Нокнари, Кили заорал: “Да ты, парень, меня за идиота, что ли, держишь?” – и бросил трубку. Но, даже согласившись, Кили не пожелал встречаться в центре города, а выбрал на удивление непритязательный паб на задворках Феникс-парка: “Так, парень, надежней будет”.

У Кили был впечатляющий нос и седая грива, искусно зачесанная назад.

– Выглядит как поэт какой-то, – неуверенно сказал Сэм за ужином в тот вечер.

Сэм угостил его “Бейлисом” с бренди (“О господи”, – пробормотал я, мне вообще кусок с трудом в горло лез; “Ничего себе”, – восхитилась Кэсси и окинула взглядом свой бар с выпивкой), но стоило Сэму заговорить о шоссе, как Кили предостерегающе поднял руку, а взгляд его сделался подозрительным.

– Потише, парень, давай-ка потише… Дело там нечистое, это ясно как божий день. Но кто-то – давай только без имен, бичевать никого не стану, – кто-то завернул мою статью. Я еще и работать толком не начал, а меня уже заткнули. По юридическим причинам, так мне сказали, мол, доказательств нет… Бред. Чушь собачья. Просто кто-то хорошо нагрел руки. Там весь поселок с этого начинался, парень. Весь поселок на вранье выстроен.

После второй рюмки Кили слегка подобрел и язык у него развязался.

– Можно сказать, – говорил журналист, наклонившись к Сэму и оживленно размахивая руками, – можно сказать, что поселок этот с самого начала сомнительный. Столько про него болтали, рассказывали, как из него вырастет оживленный город, а потом, когда дома распродали, обо всем просто-напросто забыли. Заявили, что на дальнейшее развитие средств нету. Словно устроили это все лишь для того, чтобы загнать эти дома в глуши за такую цену, какую иначе за них сроду не дали бы. Впрочем, доказательств у меня нет.

Он осушил рюмку и с тоской заглянул внутрь.

– Я просто заметил, что с этим местечком всю дорогу что-то неладное творится. Ты вот в курсе, что количество травм и несчастных случаев во время строительства поселка в три раза превысило средний уровень по стране? Тебе, парень, не кажется, что место обладает собственной волей, что оно способно бунтовать против человеческой халатности?

– Что бы там про Нокнари ни говорили, – сказал я, – не поселок удушил Кэти Девлин полиэтиленовым пакетом.

Я порадовался, что с Кили выпало возиться Сэму, а не мне. Обычно такого рода нелепицы меня забавляют, но на той неделе я так скверно себя чувствовал, что запросто заехал бы Кили по яйцам.

– И что ты ему на это сказал? – спросила Кэсси.

– Сказал, что да-да, конечно, – невозмутимо ответил Сэм, наматывая феттучини на вилку. – Я бы согласился, даже скажи он, что страной управляют маленькие зеленые человечки.

Кили пошел по третьему кругу – Сэм задолбается одобрять эти расходы у начальства, – а после принялся клевать носом. Наконец он надел пальто и на прощанье долго тряс Сэму руку, бормоча: “Посмотришь, когда где-нибудь в безопасном месте будешь”, и вышел из паба, оставив в ладони Сэма клочок бумаги.

– Вот бедняга, – Сэм открыл бумажник, – я думаю, он рад был, что его в кои-то веки выслушали. Таким, как он, даже если с крыши орать будут, все равно никто не поверит.

Он выудил из бумажника тонкую серебристую бумажку и, ухватив ее двумя пальцами, передал Кэсси. Я отложил в сторону вилку и наклонился к Кэсси.

Листок напоминал бумажку, что прикрывает сигареты в пачке, он был тщательно скручен в трубочку. Кэсси аккуратно развернула. На внутренней стороне черным фломастером было выведено: “«Дайнэмо» – Кеннет Мак-Клинток, «Футура» – Теренс Эндрюз, «Глобал» – Джеффри Барнс и Конор Рош”.

– А ему точно стоит доверять? – спросил я.

– Он на голову больной, – сказал Сэм, – но репортер хороший или был хорошим. Думаю, он вряд ли отдал бы мне это, не будь он полностью уверен.

Кэсси осторожно провела пальцем по краешку листка, расправляя.

– Если то, что тут написано, – правда, то пока это наша лучшая зацепка. Отлично сработано, Сэм.

– Он потом еще и за руль сел. – В голосе Сэма зазвучали нотки беспокойства. – Я подумал было остановить его, ведь выпил-то он порядочно, но… Мне, наверное, надо будет снова с ним поговорить. Может, позвонить ему и узнать, все ли с ним в порядке?

* * *

На следующий день, в пятницу, спустя две с половиной недели после начала расследования, ближе к вечеру к нам заглянул О’Келли. День выдался прохладный, но в большие окна падали солнечные лучи, и кабинет прогрелся, так что казалось, будто все еще лето. Сэм сидел в своем углу, то и дело звонил куда-то, а между звонками строчил у себя в блокноте. Кэсси пробивала кого-то по базе данных, а я, прихватив за компанию пару наших помощников, сбегал за кофе, и теперь мы потягивали из чашек. В комнате стоял негромкий гул, какой бывает в школьном классе. О’Келли просунул голову в дверь, вложил в рот указательный и большой пальцы и оглушительно свистнул. Гул мгновенно стих.

– Райан, Мэддокс, О’Нил. – О’Келли ткнул большим пальцем себе через плечо и скрылся за дверью.

Я заметил, как помощники переглянулись. Мы уже несколько дней ожидали, что он нас вызовет. По крайней мере, я ожидал. По пути на работу, и принимая вечером душ, и даже во сне я проигрывал в уме эту сцену, а потом просыпался от того, что кого-то в чем-то убеждаю.

– Галстук, – напомнил я Сэму.

Когда Сэм с головой уходил в работу и забывался, узел галстука вечно сползал куда-то к плечу.

Кэсси быстро отхлебнула кофе и с шумом выдохнула.

– Ну чего, пошли?

Помощники сделали вид, будто вернулись к делам, но я чувствовал, как они провожают нас взглядами.

– Итак, – начал О’Келли, стоило нам войти в кабинет. Сам он уже успел сесть за стол и теперь вертел в руках какую-то блестящую безделушку, какие в восьмидесятых любили дарить начальству. – Итак, как продвигается операция “Весталка”?

Никто из нас не сел. Мы в подробностях рассказали, какую работу проделали, чтобы найти убийцу Кэти Девлин, и почему мы проделали ее впустую. Говорили мы чересчур быстро и чересчур долго, повторяя друг за другом одно и то же, увязая в мелочах, которые О’Келли и без того знал. Все трое понимали, что нас ждет, но выслушивать это никому не хотелось.

– Да вы, похоже, везде успели, – подытожил О’Келли, когда слова у нас иссякли. Он все вертел в руках эту мерзкую безделушку. Клац-клац-клац… – Главный подозреваемый есть?

– Мы склоняемся к мысли, что это родители, – ответил я, – один из них или оба.

– Из чего следует, что ничего более веского у вас не имеется.

– Мы работаем над этим, сэр, – сказала Кэсси.

– А у меня есть четыре подозреваемых в анонимных звонках, – добавил Сэм.

О’Келли поднял голову:

– Я читал твои отчеты. Давай поосторожнее.

– Да, сэр.

– Отлично. – О’Келли отложил наконец в сторону чертову штуковину. – Ладно, продолжайте. Но тридцать пять помощников вам не нужны.

Его слова, хоть я их и ожидал, оглушили меня. Помощники меня бесят, но отказаться от них – это очевидный шаг к поражению. Это означает, что через пару недель О’Келли вернет нас в обычный режим и нагрузит новыми делами. Операцией “Весталка” мы будем заниматься, если останется время. Пройдет еще несколько месяцев, и дело Кэти отнесут в подвал, в пыль, к картонным коробкам и будут доставать раз в год или два, да и то если мы вдруг наткнемся на хорошую зацепку. Про Кэти снимут жутковатую документалку с леденящей душу музыкой, чтобы сразу понятно было: убийца так и не найден. Мне пришло в голову, что Кирнан и Мак-Кейб тоже выслушивали те же самые слова, причем в этом же кабинете, и начальник их наверняка вертел в руках эту же бессмысленную безделушку.

В нашем молчании О’Келли заподозрил бунт.

– Ну что такое? – не выдержал он.

Мы выдали ему наши лучшие речи, искренние, заранее обдуманные, но я уже понял, что все бесполезно. Я предпочитаю не вспоминать, что именно я говорил. Одно наверняка – к концу речи я бормотал:

– Сэр, мы же сразу знали, что увязнем. Но мы потихоньку продвигаемся, хоть и медленно. Взять и бросить его сейчас – это неправильно.

– Бросить?! – в ярости переспросил О’Келли. – А я что, сказал, что мы его бросаем? С какой стати бросить-то? Просто масштабы расследования сокращаем.

Никто из нас не ответил. О’Келли откинулся на спинку стула и сцепил пальцы.

– Ребята, – он смягчился, – мы просто слегка сокращаем расходы. Помощники и так уже сделали все, что могли. Сколько человек вам осталось опросить?

Молчание.

– А сколько звонков поступило сегодня на горячую линию?

– Пять, – ответила, подумав, Кэсси, – пока пять.

– Полезные были?

– Вероятнее всего, нет.

– Ну вот видите, – развел руками О’Келли. – Райан, ты сам сказал, что вы увязли. Так и я тебе то же самое говорю: расследования бывают быстрые и медленные, это из медленных, а у нас за это время уже три новых убийства накопилось, в северных районах наркодилеры того и гляди войну развяжут, мне обрывают телефон и спрашивают, куда подевались все оперативники. Ясно вам?

Еще как ясно. Что бы я ни говорил про О’Келли, надо отдать ему должное: большинство начальников сразу же, еще в самом начале, забрали бы это дело у нас с Кэсси. В сущности, Ирландия – большая деревня, обычно с самого начала есть представление о личности преступника, а большая часть времени и усилий уходит не на то, чтобы вычислить его, а чтобы выстроить надежное обвинение. Уже в первые дни, когда стало ясно, что операция “Весталка” – исключение и расследование вызовет громкий общественный резонанс, О’Келли наверняка хотелось вернуть нам тех сопляков, что не поделили такси, а это дело передать Костелло или кому-нибудь еще, кто в Убийствах подольше нашего. Я не считаю себя наивным простачком, но когда О’Келли оставил дело нам, я объяснял это упрямством пополам с уважением – не к нам лично, а к членам его команды. Такая версия мне понравилась, но теперь мне кажется, что причина могла быть иной. Не исключено, что шестое чувство, которым он обзавелся за годы работы в полиции, с самого начала подсказывало ему, что наше расследование обречено.

– Оставьте одного, а то и двоих, – великодушно разрешил О’Келли, – одного на горячей линии, а второго на побегушках. Кого выбираете?

– Суини и О’Гормана, – ответил я. У меня неплохая память на имена, но в тот момент вспомнились только эти двое.

– И давайте-ка по домам, – велел О’Келли, – отдохните в эти выходные. Сходите пивка выпейте, выспитесь. Райан, у тебя глаза как дырки в снегу, когда поссышь в сугроб. С подружками погуляйте или кто у вас там. А в понедельник вернетесь и на свежую голову продолжите.

* * *

В коридоре мы старались не встречаться глазами. Обратно в наш штаб никто из нас не рвался. Кэсси привалилась к стене и принялась ковырять носком ботинка пол.

– В какой-то степени он прав, – наконец сказал Сэм, – мы и сами справимся.

– Сэм, вот не надо, – попросил я, – брось.

– Что? – не понял Сэм. – Что бросить?

Я отвел взгляд.

– Да все понятно, – сказала Кэсси. – Зря нам дали это дело. У нас есть труп, есть орудие убийства, да все есть… Пора бы уже кого-нибудь поймать.

– Вот что, – сказал я, – что делать сейчас, ясно. Лично я найду поблизости паб поприличнее и нажрусь как следует. Кто со мной?

* * *

В конце концов мы осели в “Дойлз” – грохочущая музыка восьмидесятых, столиков мало, так что белые воротнички и студенты толкаются у стойки. В паб, куда ходят полицейские, нас особо не тянуло, там пришлось бы объяснять каждому встречному-поперечному, как продвигается расследование “Весталка”. После третьей кружки, возвращаясь из туалета, я задел какую-то девушку, да так сильно, что содержимое ее бокала выплеснулось на нас обоих. Случилось это по ее вине – она рассмеялась над шуткой своих друзей, попятилась и врезалась в меня, – однако девушка оказалась невероятно милой, тоненькой и изящной, как раз в моем вкусе, а пока мы оба рассыпались в извинениях и оценивали масштабы разрушений, она наградила меня таким проникновенным взглядом, что я купил ей выпить, и мы разговорились.

Ее звали Анна, и она изучала историю искусств в магистратуре. Грива светлых волос наводила на мысли о солнечном пляже, воздушная белая юбочка, а талию я, казалось, мог обхватить ладонями. Я представился профессором литературы из Англии и сказал, что исследую здесь творчество Брэма Стокера. Посасывая края бокала, Анна смеялась моим шуткам, обнажая белые зубки с неправильным прикусом.

Сэм за ее спиной ухмылялся и таращил глаза, а Кэсси передразнивала меня – изображала томление и страсть, но мне было плевать. Я так давно не трахался, и меня дико тянуло завалиться с этой девчонкой к ней домой, с глупым хихиканьем войти в студенческую квартирку с постерами на стенах, запустить пальцы в эти густые волосы и забыть обо всем на свете, провести целую ночь и почти весь завтрашний день в ее постели и ни разу не вспомнить про гребаное расследование. Я положил руку Анне на плечо и потянул ее в сторону, подальше от типа, который, ухватив сразу четыре кружки пива, рискованно лавировал в толпе, и за ее спиной показал Кэсси и Сэму средний палец.

Людским течением нас прибивало все ближе друг к другу. С беседы о научных работах – я пожалел, что так мало знаю о Брэме Стокере, – мы перескочили на обсуждение островов Аран[18]. Анна побывала там прошлым летом, ездила с друзьями проникнуться красотой природы и отдохнуть от городской жизни со всеми ее излишествами, – рассказывая, она несколько раз коснулась моей руки. И тут вдруг от ее компании отделился какой-то тип и встал за спиной Анны.

– Анна, ты как тут? – Он многозначительно приобнял ее за талию и грозно посмотрел на меня.

Анна закатила глаза и заговорщицки мне улыбнулась.

– Все отлично, Киллиан, – ответила она.

Вряд ли это был ее парень – судя по ее поведению, парня у нее не имелось, – однако он явно метил на это место. Крепко сложенный и по-своему привлекательный, малый явно порядочно нагрузился и подыскивал повод отвести меня в сторону “побазарить”.

На какой-то миг я и впрямь решил вписаться в это. “Ты ж слышал, чувак, у девушки все путем, давай дуй обратно к друзьям…” Я взглянул на Сэма с Кэсси – забыв обо мне, они что-то горячо обсуждали, сблизив головы. Сэм рисовал что-то пальцем на столешнице. Мне вдруг сделалось тошно от себя самого и моей фальшивой профессорской личины, а заодно и от Анны с ее играми, в которые ей вздумалось поиграть со мной и этим Киллианом.

– Девушка моя заждалась, – сказал я, – прости, что выпивку твою пролил.

И я оставил Анну, изумленно приоткрывшую рот, и еще не утратившего воинственность Киллиана.

Сев рядом с Кэсси, я на миг обнял ее, и она подозрительно уставилась на меня.

– Что, кинули тебя? – спросил Сэм.

– Не-а, – догадалась Кэсси. – Сам, похоже, передумал и наврал, что у него девушка есть, поэтому и обниматься полез. Еще раз такое выкинешь, Райан, и я на Сэма с поцелуями наброшусь. Пускай тогда парень твоей красотки морду тебе начистит.

– Круто! – восхитился Сэм. – Я в игре.

После паба Сэм отправился к себе, а мы с Кэсси двинулись к ней домой. Завтра суббота, можно выспаться, а потом весь день валяться на диване, прихлебывая чего покрепче, слушать музыку и наблюдать, как прогорают до угольков дрова в камине.

– Знаешь, – Кэсси вытащила из бокала кубик льда и сунула его в рот, – мы забываем, что дети мыслят иначе.

– Ты это к чему?

Перед этим мы обсуждали Шекспира, фей из “Сна в летнюю ночь”, и я потерял нить. Я ожидал, что она сравнит детское мышление с образом мысли у людей шестнадцатого века, и уже готовился возразить.

– Мы все думали, как он выманил ее из дома, – нет, не перебивай и дослушай!

Я попытался пнуть ее и завопил:

– Заткнись, я не на работе, я тебя не слышу, ля-ля-ля…

Водка и поздний час затуманили мне мозги, и я решил, что пошло оно куда подальше, это расследование, запутанное и непонятное. Мне хотелось продолжить болтать о Шекспире или, может, сыграть в карты.

– Когда мне было одиннадцать, ко мне один тип приставал, – сказала Кэсси.

Я замер.

– Правда? – осторожно спросил я.

Вот тайная комнатка Кэсси, и она сейчас распахнет передо мною двери.

Кэсси удивленно посмотрела на меня:

– Да он ничего мне не сделал. Ничего не случилось.

– А-а, – глупо и слегка разочарованно протянул я. – Так что было?

– У нас в школе все в стеклянные шарики играли, прямо помешались на них, всю перемену с шариками сидели, да и после школы тоже. Притаскивали их в пакетах и хвастались, и чем больше у тебя шариков, тем ты круче. И вот однажды меня оставили после уроков…

– Тебя? Да ладно? – не поверил я.

Не оборачиваясь, я нашарил на столе стакан. Куда повернет эта история, я представлял себе с трудом.

– Ой, да пошел ты, отличник сраный. Короче, я уже собралась домой, как один мужик, который у нас в школе работал, – не учитель, а дворник или уборщик – вдруг возник рядом и говорит: “Нужны тебе шарики? Могу поделиться”. Он старый был, лет шестьдесят, седой и щетинистый. Я потопталась-потопталась, а потом все-таки зашла к нему в каморку.

– О господи, Кэсс, это было тупо, очень тупо, – сказал я.

Сделав глоток, я отставил на пол стакан, положил ее ноги к себе на колени и стал массировать.

– Ой, прекрати, говорю же, ничего не случилось. Он вошел следом и сунул руки мне под мышки, как будто собирался меня приподнять, но вместо этого стал пуговицы на рубашке расстегивать. Я так удивилась и спрашиваю: “Вы чего?” А он в ответ: “У меня шарики вон на той полке. Я тебя приподниму, и ты их возьмешь”. Тут до меня дошло, что тут дело нечисто, хотя что именно нечисто, я, конечно, не понимала. Поэтому просто вырвалась, выкрикнула: “Не нужны мне твои шарики!” – и помчалась домой.

– Повезло, – сказал я.

Ступни у Кэсси узкие, с высоким подъемом, и даже через мягкие толстые носки, которые она надевает дома, прощупывались хрупкие косточки. Я представил себе ее в одиннадцать лет – острые коленки, обгрызенные ногти и серьезные карие глаза.

– Это точно. Что угодно дальше могло быть.

– Ты кому-нибудь рассказала? – Мне казалось, что история не закончена. Я жаждал откровений, ужасных, постыдных секретов.

– Нет, мне было мерзко. К тому же я не знала, о чем рассказывать. В этом-то и суть: я не понимала, как случившееся связано с сексом. Про секс я уже знала, мы с подружками только о нем и болтали. Тут что-то не так – это я поняла, а еще поняла, что он пытался расстегнуть мне блузку, но одно с другим я никак не связала. А через несколько лет, мне уже восемнадцать или около того было, тот случай вдруг всплыл у меня в памяти. Я увидела, как дети играют в шарики, и меня осенило: господи, да тот тип приставал ко мне!

– А при чем тут Кэти Девлин?

– Дети видят связь между событиями и явлениями иначе, чем взрослые. Давай теперь я тебе ноги помассирую.

– Я бы на твоем месте поостерегся. Ты что, не чувствуешь, как у меня носки воняют?

– Фу, вот гадость. Ты вообще их меняешь хоть когда-нибудь?

– Только когда они к стене прилипают, если их швырнуть. Старинный холостяцкий обычай.

– Это не обычай. Это отрицательная эволюция.

– А вообще давай. – Я распрямил ноги и закинул их Кэсси на колени.

– Ну уж нет. Заведи себе девушку.

– Ты это к чему?

– Девушку не волнует, воняют твои носки стилтоном или нет. В отличие от друзей.

Тем не менее Кэсси жестом профессиональной массажистки встряхнула руки и ухватила меня за ногу.

– Тебе вообще хорошо бы завести себе кого-нибудь, для здоровья полезно.

– На себя посмотри. – Огрызнувшись, я вдруг понял, что не знаю, как с этим аспектом “здоровья” обстоят дела у Кэсси.

Еще до нашего знакомства у нее имелись какие-то не особо серьезные отношения с юристом по имени Эйден, но к тому моменту, когда Кэсси перевели в Наркотики, парень куда-то подевался – работа под прикрытием редко идет на пользу романтическим отношениям. Если бы у нее появился новый парень, я бы, разумеется, знал, – во всяком случае, мне так хотелось думать. Я всегда полагал, что там и знать-то нечего, но сейчас эта уверенность вдруг пошатнулась. Я испытующе посмотрел на Кэсси, однако та со своей особенной загадочной улыбкой разминала мне пятку.

– Есть и еще одна причина, – сказала она, – по которой я вошла к тому типу в каморку.

Мозги у Кэсси устроены примерно так же, как автомобильная развязка-“бабочка”, рассуждения разлетаются в противоположных направлениях, а затем сливаются в одной точке.

– Не только из-за шариков. У того старика был совсем сельский говор – кажется, так в центральных графствах говорят. И сперва мне почудилось, будто он спрашивает: “Фонарики надо?” Я догадалась, что он говорит про шарики, но где-то в душе надеялась, что передо мной загадочный старичок-волшебник из сказки, а в каморке у него волшебные фонарики, магические кристаллы, склянки с зельями, древние свитки и крохотные дракончики в клетках. Умом я понимала, что это всего лишь каморка дворника, и в то же время надеялась, что мне повезло, я открою дверцу шкафа и попаду в другой мир, волшебный, и, конечно, не воспользоваться таким шансом было нельзя.

* * *

Как сделать так, чтобы вы поняли нас с Кэсси? Для этого мне пришлось бы провести вас по тайным тропкам нашей общей географии. Считается, будто платоническая дружба между мужчиной и женщиной, если оба натуралы, невозможна, но мы вытащили из рукава пять тузов и со смехом сорвали банк. Кэсси была для меня кем-то вроде двоюродной сестры из книжек, той, кого ты в детстве учишь плавать в озере под комариный зуд, кому суешь в купальник головастиков, с кем учишься целоваться на заросшем вереском холме, чтобы потом, спустя много лет, вместе забраться на чердак в бабушкином доме, курить травку, вспоминать все это и смеяться. Кэсси красила мне ногти золотым лаком и подначивала, чтобы я ходил так на работу. Я наплел Куигли, будто бы Кэсси считает, что вместо стадиона “Кроук-парк”[19] следует выстроить торговый центр, и наблюдал затем, как она недоуменно выслушивает его яростные вопли. Из упаковки от компьютерной мыши она вырезала фрагмент со словами “Дотронься до меня – ощути разницу”, приклеила мне на спину, и я ходил так полдня. Через окно ее квартиры мы по пожарной лестнице забирались на козырек подъезда, пили самопальные коктейли, пели песни Тома Уэйтса и наблюдали, как над нами лениво двигаются звезды.

Нет, не то. Я люблю вспоминать эти эпизоды, они для меня словно монетки, обладающие определенной ценностью, однако подо всем этим, подтекстом всех наших действий, было то, что мы – напарники. Не знаю, как объяснить, что это слово значит для меня даже сейчас. Я мог бы рассказать, каково это – сжимая пистолеты, переходить из одной комнаты в другую, вслушиваться в тишину, где за любой дверью, возможно, прячется преступник; я мог бы рассказать о ночной слежке, когда сидишь в темной машине, пьешь черный кофе из термоса и в свете уличного фонаря пытаешься играть в “кункен”[20]. Однажды мы погнались за двумя сбившими человека угонщиками и они завели нас на свою территорию, за окном мелькали изрисованные граффити стены и огромные свалки – шестьдесят миль в час, семьдесят, я вдавил педаль газа в пол и больше не смотрел на спидометр, а потом они вдруг врезались в стену, и мы вытащили из машины пятнадцатилетнего подростка. Он всхлипывал, мы успокаивали его, мол, вот-вот приедут и твоя мама, и “скорая”, а после он умер у нас на руках. В другой раз в печально известной многоэтажке, жители которой изменили бы ваши представления о человечестве, один торчок кинулся на меня со шприцем. Этот торчок нас вообще не интересовал, мы пришли за его братом и, казалось, просто беседовали, когда он стремительно подскочил и приставил мне к горлу иглу. Пока я, обливаясь потом, стоял как вкопанный и молился, чтобы никто из нас двоих не чихнул, Кэсси уселась по-турецки на вонючий ковер, предложила торчку сигарету и проговорила с ним час и двадцать минут (за это время он успел потребовать наши бумажники, машину, дозу, “Спрайт” и чтобы от него отвязались). Она болтала с ним так доброжелательно и с таким искренним интересом, что в конце концов он опустил шприц, сполз по стенке и, усевшись напротив Кэсси, принялся рассказывать ей историю своей жизни. Я тем временем унял дрожь в руках и надел на него наручники.

Девушки, которые занимают мои мысли, – хрупкие создания. В моих мечтах они печально смотрят в окно или поют старые песни, аккомпанируя себе на фортепиано, а их волосы трепещут, точно яблоневый цвет. Но девушка, которая плечом к плечу с тобой идет в бой, которая прикрывает тебя, – дело другое. От такого у тебя мурашки по коже бегут. Вспомните ваш первый секс или первую любовь, этот ослепляющий взрыв, после которого ты до кончиков пальцев заряжен электричеством, пронизан им, перерожден. Так вот это все ничто, полная чепуха по сравнению с чувством, которое появляется, когда ты просто и обыденно вручаешь собственную жизнь другому человеку.

11

В то воскресенье я поехал на обед к родителям. Я навещаю их раз в пару недель, хотя сам не знаю зачем. Отношения наши близкими не назовешь, нас хватает разве что на дружелюбие и слегка преувеличенную вежливость. Такие отношения бывают, когда на отдыхе с кем-нибудь познакомился и не знаешь, каким образом завершить знакомство. Порой я приезжаю к ним вместе с Кэсси. Мои родители ее обожают. Она поддразнивает отца за его страсть к садоводству, и иногда, когда Кэсси помогает матери на кухне, я слышу, как мать смеется, громко и весело, словно молоденькая девушка. Родители с надеждой отпускают реплики про то, как мы с Кэсси близки, вот только мы благополучно пропускаем их слова мимо ушей.

– А Кэсси сегодня где? – спросила мать после ужина.

Мать приготовила макароны с сыром – она почему-то вбила себе в голову, будто это мое любимое блюдо (впрочем, возможно, на каком-то этапе моей жизни это так и было), и готовит их в знак сочувствия, когда в газетах пишут, что мое расследование продвигается плохо. Мне от одного макаронного запаха делается дурно. Мы с мамой были на кухне – я мыл тарелки, а она вытирала. Отец в гостиной смотрел сериал “Коломбо” по телевизору. На улице было еще светло, но в полутемной кухне мы включили свет.

– По-моему, поехала навестить дядю с тетей, – ответил я.

На самом деле Кэсси валялась у себя на диване и ела прямо из коробки мороженое – в последние пару недель мы почти не оставались в одиночестве, а Кэсси, как и мне, иногда необходимо уединение. Но я знал, что мать, представив Кэсси одну-одинешеньку в воскресенье, расстроится.

– Это ей на пользу пойдет. Пускай отдохнет. Вы, наверное, совсем вымотались.

– Да, подустали, – признался я.

– И в Нокнари то и дело мотаетесь.

Мы с родителями не обсуждаем мою работу, разве что в очень общих чертах, а Нокнари вообще никогда не упоминаем. Я пристально посмотрел на мать, но та как раз поднесла тарелку к свету, проверяя, не осталось ли разводов.

– Да, путь неблизкий, – согласился я.

– В газете писали, – осторожно начала мать, – что полицейские снова беседовали с семьями Питера и Джейми. Это вы с Кэсси с ними встречались?

– С Сэведжами только Кэсси, а с мисс Роуэн и я тоже. Как по-твоему, чистая?

– Да, отлично, – ответила мать и взяла у меня форму для выпечки. – Как у Алисии дела?

Что-то в ее голосе заставило меня насторожиться. Мать перехватила мой взгляд и вспыхнула. Запястьем смахнула со щеки прядку.

– Просто мы с ней очень дружили. Алисия была… ну, она мне почти как сестра была. А потом мы потеряли друг друга. Поэтому я и спросила, как она.

Меня пронзил запоздалый испуг – знай я, что Алисия Роуэн дружила с матерью, я бы и близко к ее дому не подошел.

– По-моему, дела у нее неплохо, – ответил я, – насколько это возможно. А в комнате Джейми она все оставила как раньше.

Моя мать сочувственно цокнула языком. Некоторое время мы мыли посуду молча, тишину нарушало лишь звяканье столовых приборов и любопытный Питер Фалк в телевизоре. За окном две сороки сели на траву в маленьком палисаднике и принялись выискивать пищу, одновременно громко обсуждая что-то.

– Вот раскричались, – машинально бросила мать и вздохнула. – Я, наверное, так и не простила себя за то, что перестала с Алисией общаться. У нее, кроме меня, никого не осталось, а она была такая милая девушка, по-настоящему наивная. Все надеялась, что отец Джейми бросит жену и они с ним заживут одной семьей… Она вышла замуж?

– Нет. Но несчастной она не выглядит. Работает инструктором по йоге.

Мыльная пена в раковине лопалась и оседала. Я взял чайник и долил воды.

– Отчасти мы переехали и поэтому тоже, – сказала мать.

Отвернувшись, она принялась укладывать столовые приборы в ящик.

– Я в глаза им смотреть не могла. Алисии и Анджеле с Джозефом. Мой сын вернулся живой и невредимый, а им пришлось пережить самое ужасное в жизни… Я даже из дома старалась не выходить, чтобы с ними не столкнуться. Знаю, звучит дико, но я себя виноватой чувствовала. Думала, они меня ненавидеть будут за то, что ты нашелся. Что не смогут себя пересилить.

Я оторопел. Наверное, дети эгоцентричны, мне не приходило в голову, что родители переехали не только ради меня.

– Я и не догадывался. Вел себя как маленький эгоист.

– Нет, ты был добрым мальчиком, – возразила мать. – Я таких чутких детей больше не видела. Когда из школы или с улицы возвращался, то обязательно обнимал меня и целовал, даже когда ростом уже с меня был. И спрашивал: “Мама, ты по мне соскучилась?” Часто приносил мне что-нибудь – красивый камушек или цветок. У меня многое до сих пор сохранилось.

– Я? – переспросил я.

Хорошо, что я с собой Кэсси не привел. Я живо представил себе ее ехидную усмешку, если бы она все это услышала.

– Да, ты. Поэтому я так переживала, когда в тот день мы не могли тебя найти. – Она с силой, почти до боли, стиснула мне локоть. Даже теперь, спустя годы, голос ее звучал напряженно. – Я в ужасе была. Все вокруг говорили: “Да перестань, дети просто сбежали, такое случается, мы их совсем скоро отыщем”, а я отвечала: “Нет. Адам не сбежал бы”. Ты был такой чудесный мальчик, добрый. Ты бы с нами так не поступил, я это знала.

Ее слова пробудили во мне нечто стремительное, первобытное и опасное.

– А сам я себе таким ангелочком не запомнился, – сказал я.

Мать улыбнулась и рассеянно взглянула в окно. Она вспоминала то, что я забыл, и это меня раздражало.

– Ну, ангелочком ты и не был. Но ты был заботливый. И в тот год очень вырос. Ты запретил Питеру и Джейми издеваться над тем несчастным мальчуганом, как уж там его звали? Он еще очки носил, и у него была ужасная мать, которая делала букеты для церкви.

– Вилли Пипкин? – спросил я. – Так это не я запретил, а Питер. Лично я готов был над ним хоть всю жизнь издеваться.

– Нет, ты, – уверенно возразила мать. – Вы втроем довели его до слез, и ты так расстроился, что решил отстать от бедняги. Ты еще переживал, что Питер с Джейми тебя не поймут. Помнишь?

– Скорее, нет, – ответил я.

И в нашей довольно неприятной беседе это тревожило меня сильнее всего. Вы, возможно, полагаете, что ее версия понравилась мне больше моей собственной, но это не так. Разумеется, не исключено, что мать бессознательно наделила меня героическим ореолом или что я сам в детстве соврал ей, однако за последние несколько недель я привык считать свои воспоминания сверкающими золотыми монетками, прочными и настоящими, и огорчился, поняв, что они того и гляди обернутся фальшивкой, зыбкой и коварной.

– Мы с посудой закончили? Я тогда пойду с папой поболтаю.

– Иди, он рад будет. Я тут сама приберу. И пиво захвати с собой – там в холодильнике “Гиннесс”.

– Спасибо за обед, – поблагодарил я. – Было очень вкусно.

– Адам, – окликнула меня мать, когда я уже был у двери, и этот оклик обманным ударом угодил мне под дых.

Господи, как же мне захотелось на миг снова превратиться в прежнего ласкового ребенка, уткнуться в пахнущее едой плечо матери и, всхлипывая, рассказать ей обо всем, что произошло за последние несколько недель. Я представил себе ее лицо, если я так и сделаю, и прикусил щеку, чтобы не разразиться истеричным хохотом.

– Я просто хотела, чтобы ты знал, – робко сказала она, не выпуская из рук посудное полотенце. – Потом, после, мы все делали только ради твоего блага. Иногда я переживаю, вдруг мы поступили неправильно… Но мы боялись, что тот человек – кто бы он ни был – вернется и… Мы хотели уберечь тебя.

– Знаю, мама, – ответил я. – Все вы правильно сделали. – И, с облегчением убежавшего от опасности счастливчика, я улизнул в гостиную смотреть вместе с отцом “Коломбо”.

* * *

– Как на работе дела? – спросил отец во время рекламы.

Он нашарил на диване пульт и убавил звук телевизора.

– Отлично, – ответил я.

На экране карапуз, сидя на унитазе, возмущенно спорил с зеленым рисованным чудищем, которое выросло из испарений.

– Хороший ты у нас парень, – сказал отец, завороженно глядя на экран. Он отхлебнул “Гиннесса”. – Ты всегда был хорошим пареньком.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Готовясь к сегодняшней нашей встрече, они с матерью явно меня обсуждали, хотя по какому поводу – ума не приложу.

– И на работе вообще все нормально?

– Да. Отлично.

– Ну и хорошо, – кивнул отец и снова прибавил громкость.

* * *

Домой я вернулся около восьми. Прошел на кухню, чтобы соорудить себе бутерброд с ветчиной и принадлежащим Хизер низкокалорийным сыром – в магазин заскочить я забыл. От “Гиннесса” живот у меня раздуло, я не бог весть какой любитель пива, но если я прошу еще чего-нибудь, отец начинает переживать – он уверен, что мужчина, который предпочитает чего покрепче, либо тайный алкоголик, либо тайный гей. Мне почему-то пришло в голову, что если поем, то это поможет – пища впитает пиво, и мне полегчает. Хизер сидела в гостиной. Вечер воскресенья она называет “время для себя”. Оно предполагает просмотр “Секса в большом городе”, манипуляции с кучей самых разнообразных мазилок и перемещения из ванной в гостиную и обратно с непреклонно-решительным видом.

Пискнул мой телефон. Сообщение от Кэсси: “Подкинь меня завтра до суда. Марафет + тележка для гольфа = марафет псу под хвост”.

– Вот отстой! – воскликнул я.

Совсем забыл про дело Кэвэно. Примерно год назад в Лимерике при ограблении до смерти избили старушку, и завтра утром нам с Кэсси предстояло давать показания в суде. Обвинитель известил нас об этом заранее, и в пятницу мы еще раз напомнили друг другу о судебном заседании, и все равно я умудрился благополучно забыть.

– Что случилось? – Хизер устремилась ко мне из гостиной в надежде поболтать.

Я сунул сыр обратно в холодильник и захлопнул дверцу, хотя толку-то: Хизер до миллиметра помнит, сколько чего она съела, и как-то раз, когда я спьяну помыл руки ее органическим мылом, Хизер ходила обиженная, пока я не купил ей новый кусок.

– Ты как? – В халате, с головой, обмотанной чем-то наподобие пищевой пленки, она источала химически-цветочные ароматы, от которых у меня сразу же разболелась голова.

– Все в порядке, спасибо. – Я нажал “ответить” и написал: “А у меня есть выбор? Увидимся в 8:30”. – Просто забыл, что мне завтра в суд надо.

– Ой-ой-ой. – Глаза у Хизер расширились. На ногтях у нее блестел свежий бледно-розовый лак, и Хизер махала руками, чтобы побыстрее высох. – Хочешь, помогу тебе подготовиться? Просмотрим вместе документы или еще что-нибудь.

– Нет, спасибо.

Вообще-то у меня и документов-то не было. То есть они были, но где-то на работе. Я подумал, что надо бы съездить за ними, но чувствовал, что еще до конца не протрезвел.

– А-а. Ну ладно. – Хизер подула на ногти и посмотрела на мой бутерброд: – Ой, а ты в магазин заехал? Помнишь, что твоя очередь средство для мытья унитаза покупать?

– Завтра куплю, – пообещал я и с телефоном в одной руке и бутербродом в другой направился к себе в комнату.

– А-а. Ну да, до завтра подождет. Это что, мой сыр?

Наконец я избавился от Хизер – правда, не без труда – и сжевал бутерброд, вот только последствия “Гиннесса” он, чего и следовало ожидать, не сгладил. Потом, руководствуясь той же логикой, налил себе водки с тоником и, плюхнувшись на кровать, принялся вспоминать дело Кэвэно.

Сосредоточиться не получалось. Память подсовывала мне второстепенные детали, отчетливые, но бесполезные, – блестящая красная фигурка Христа в гостиной жертвы, сальные патлы двух подростков-убийц, жуткая рана на голове, заляпанные обои в цветочек в дешевой гостинице, где остановились мы с Кэсси, – но ни единого важного факта вспомнить не удавалось. Ни как мы поймали преступников, ни признались ли они в убийстве, ни что именно они украли. Даже их имен. Я встал и прошелся по комнате, высунулся в окно и вдохнул свежего воздуха, но чем усерднее я старался вспомнить, тем хуже работала память. Спустя некоторое время я уже сомневался, как именно звали жертву, Филомена или Фионнуэла, хотя всего часом-другим ранее я выдал бы ее имя не задумываясь (Филомена Мэри Бриджет).

Я был в растерянности. Прежде ничего подобного со мной не случалось. Без ложной скромности скажу, что я всегда отличался на удивление хорошей памятью, точь-в-точь попугай, который запоминает и выдает огромные объемы информации, не понимая ее. Эта способность позволила мне сдать на пятерки выпускные экзамены, и именно поэтому я и не расстроился, обнаружив, что у меня нет при себе документов, – я и раньше их пару раз забывал, и меня ни разу на этом не поймали.

И ведь ничего такого особенного я не делаю. В Убийствах ты одновременно ведешь три или четыре расследования. Если тебе попадается убийство ребенка или полицейского или еще что-нибудь особой важности, твои текущие дела с тебя снимают, именно поэтому мое дело с такси передали Куигли и Мак-Кэнну, однако с закрытыми делами все равно приходится работать: писать отчеты, встречаться с обвинителями, являться на судебные заседания. У тебя появляется способность сохранять на подкорке самые основные факты, чтобы в нужный момент вытащить их оттуда. Дело Кэвэно тоже должно было сохраниться, и его неожиданное отсутствие накрыло меня тихой, животной паникой.

Часам к двум ночи я убедил себя, что если хорошо выспаться, то завтра все уладится само собой. Я уговорил еще стопку водки и погасил свет, однако стоило закрыть глаза, как в голове принимались лихорадочно, без остановки мелькать знакомые картинки: фигурка Христа, неопрятные убийцы, ужасная рана, занюханная гостиница… Около четырех утра я вдруг осознал, какой же я дебил, что забыл документы на работе. Я зажег свет и принялся натягивать одежду, но, завязывая шнурки, заметил, как дрожат руки, и вспомнил про водку – если меня остановят, то язык будет заплетаться и алкотестера мне не избежать. А потом до меня медленно дошло, что в таком состоянии документы меня не спасут, даже если я до них доберусь.

Я вернулся в постель и уставился в потолок. Хизер и сосед из квартиры рядом храпели в унисон, время от времени к дому подъезжала машина, отчего по стенам мельтешили белые пятна света фар. Немного погодя я вспомнил про таблетки от мигрени и принял две сразу, потому что они напрочь меня вышибают, – я убеждал себя, что это сами таблетки так действуют, а не мигрень. Около семи все же уснул, а там уж и будильник зазвонил.

Возле дома Кэсси я посигналил, и она выбежала из подъезда, одетая в свой единственный деловой наряд – черный в тонкую розовую полоску брючный костюм от “Шанель”. В ушах блестели жемчужные серьги ее бабушки. На сиденье она плюхнулась с чрезмерной, на мой взгляд, бодростью, хотя, возможно, просто спешила спрятаться от дождя.

– Привет, – сказала она. Макияж прибавлял ей возраста и загадочности, делал незнакомой. – Ты что, вообще не спал?

– Почти. У тебя документы с собой?

– Ага. Пока я буду давать показания, можешь почитать. А кто первый пойдет, я или ты?

– Не помню. Давай ты за руль? Мне бы записи просмотреть.

– У меня на такую штуку страховки нету. – Кэсси окинула презрительным взглядом “лендровер”.

– А ты просто постарайся ни в кого не въехать.

Словно одурманенный, я вышел из машины под дождь, обошел ее, а Кэсси, пожав плечами, пересела за руль. У Кэсси очень красивый почерк, хоть и кажется, будто писал иностранец, но буквы четкие и аккуратно выведенные, и я к нему давно привык, однако сейчас так измотался, да и похмелье давало о себе знать, что даже слов разобрать был не в силах. Перед глазами у меня плясали нечитаемые закорючки, которые складывались в разнообразные пятна, будто в тесте Роршаха. В конце концов я привалился к холодному стеклу и уснул.

* * *

Разумеется, я пошел давать показания первым. Сейчас у меня смелости не хватит вспоминать, как я позорился – мямлил, путал имена и время, извинялся и принимался рассказывать заново. Обвинитель, Мак-Шэрри, сперва растерялся (мы уже давно знакомы, и обычно выступаю я неплохо), потом насторожился и под конец разозлился, хоть и скрывал ярость за внешней вежливостью. У него был увеличенный снимок тела Филомены Кэвэно – это стандартная уловка, чтобы присяжные пришли в ужас и захотели наказать преступника, – и я немного удивился, что судья разрешил ему показать снимок. Предполагалось, что я прокомментирую каждую травму и приведу показания подозреваемых (в итоге те сознались в преступлении). Но почему-то это стало последней каплей. Остатки моего самообладания испарились, и стоило мне взглянуть на снимок, как я вспомнил ее труп, грузный, обезображенный, юбка задрана, рот открыт в бессильном проклятье за то, что я предал ее.

Жара в зале суда была прямо как в сауне. Влага с верхней одежды наполняла воздух и оседала на окнах. Кожа на голове зудела, и я чувствовал, как по спине ползут капли пота. К тому моменту, когда защитник завершил перекрестный допрос, он почти в открытую ухмылялся, точь-в-точь как подросток, который рассчитывал на поцелуй, а ему позволили залезть девчонке в трусы. Присяжные ерзали и переглядывались – похоже, я даже их умудрился смутить.

С кафедры для дачи показаний я спустился на дрожащих ногах, которые будто превратились в холодец, на миг мне показалось, что вот сейчас грохнусь в обморок, и я чуть не схватился за поручень. После дачи показаний мы имеем право остаться на судебном заседании, и Кэсси наверняка удивилась, не увидев меня в зале, но у меня просто силы закончились. В моральной поддержке она не нуждается, прекрасно обойдется и без меня, и такие детские самоуговоры лишь усугубили мое состояние. Я знал, что дело Девлин напрягает и ее, и Сэма, но они оба ухитрялись без видимых усилий справляться с тревогой. И только я один дергался, трясся и шарахался от каждой тени, точно герой романа “Пролетая над гнездом кукушки”. Мне было бы невыносимо сидеть в зале и слушать, как Кэсси непринужденно и уверенно разгребает мои косяки и пытается восстановить запоротую мной работу, на которую мы несколько месяцев потратили.

Дождь все моросил и моросил. В переулке поблизости я набрел на сомнительный паб – трое парней за угловым столиком с ходу распознали во мне копа и тут же сменили тему разговора, – заказал подогретый виски и уселся за стол. Бармен поставил передо мной выпивку и, не предложив мне сдачу, снова уткнулся в бюллетень скачек. Я сделал большой глоток, горячая жидкость обожгла нёбо, я запрокинул голову и прикрыл глаза.

Сомнительные типы в углу принялись промывать косточки чьей-то бывшей.

– А я ей тогда говорю: с хера ему одеваться как Пи Дидди?[21] Хочешь, чтобы он в “найках” ходил, так иди и купи их ему сама…

Они жевали сэндвичи на поджаренном хлебе, и от солоноватого химического запаха меня замутило. За окном в сточной канаве хлюпал дождь.

Как ни странно, лишь стоя за кафедрой свидетельских показаний и ощущая на себе испуганный взгляд Мак-Шэрри, я осознал, что и впрямь скоро сорвусь. Я понимал, что у меня недосып, что пью я больше обычного, что я сделался раздражительным и воображение у меня всерьез разыгралось, и все же ничего особенно настораживающего я не замечал. Только сейчас я увидел картинку целиком, во всем ее неприкрытом безумии, и она напугала меня до смерти.

Все инстинкты вопили, приказывая мне бросить это жуткое, коварное дело и со всех ног бежать от него. У меня осталось немало отпускных дней, почему бы не потратить часть накоплений и не снять на пару недель небольшую квартирку в Париже или Флоренции, гулять по мощеным улочкам, умиротворенно слушая непонятную речь, а вернуться, когда все закончится? Но я с тоскливой уверенностью понимал, что это невозможно. Слишком поздно бросать расследование, едва ли у меня получится внятно объяснить О’Келли, какая шлея попала мне вдруг под хвост – сейчас, когда я уже не одну неделю веду это дело. Нельзя же взять и заявить, что я Адам Райан, а любой другой предлог будет свидетельствовать, что у меня не в порядке нервы, а значит, карьере моей конец. Я понимал, что должен что-то предпринять, пока окружающие не заметили, как я разваливаюсь на куски, и пока меня не увели люди в белых халатах, но в голову мне, сколько я ни силился, ничего путного не приходило.

Я допил виски и попросил повторить. Бармен включил телевизор, показывали партию в снукер, и тихое мурлыканье комментатора сливалось с шорохом дождя. Парни вышли, дверь за ними захлопнулась, и до меня донесся их оглушительный хохот. Наконец бармен слегка демонстративно убрал мой бокал, и я понял, что он ждет, когда я уйду.

Я пошел в туалет и умылся. В зеленоватом, заляпанном зеркале я смахивал на героя фильма о зомби – рот открыт, под глазами здоровенные темные мешки, волосы всклокочены. Это же просто смешно, подумал я, словно глядя на себя со стороны, сквозь мутную пелену. Как это случилось? Как я вообще до такого докатился?

* * *

Я вернулся на парковку возле суда, уселся в машину и, сунув в рот мятную пастилку, стал наблюдать за прохожими, которые, ссутулившись и поплотнее запахнув пальто, спешили мимо. Было темно, точно вечером, свет автомобильных фар выхватывал из сумрака сеточку дождя, фонари уже загорелись. Телефон запищал. Кэсси.

“Что случилось? Ты где?”

“В машине”, – ответил я и включил габаритные огни, чтобы ей было легче меня найти. Увидев, что я сижу на пассажирском сиденье, Кэсси притормозила и направилась к водительской дверце.

– Уф! – выдохнула она, стряхивая капли с волос. Вода попала ей на ресницы, и черная тушь потекла по щеке, отчего Кэсси сделалась похожей на печальную Пьеретту. – Я и забыла, какие они мрази. Когда я рассказала, что они нассали ей на кровать, эти придурки заржали и адвокат стал им рожи строить, чтобы их заткнуть. Что с тобой? Почему опять я за рулем?

– У меня мигрень, – ответил я.

Кэсси повернула зеркальце, чтобы стереть тушь, но замерла, и ее глаза, круглые и настороженные, встретились в зеркале с моими.

– Кэсс, по-моему, я облажался.

Она и так узнала бы. Мак-Шэрри при первой же возможности позвонит О’Келли, и к концу дня все разнесется по отделу. От усталости я клевал носом. На миг я допустил мысль, что просто перепил водки и мне приснился кошмар, скоро прозвонит будильник и я поеду в суд.

– Все настолько плохо? – спросила она.

– Совсем хреново. У меня даже в глазах помутилось, не говоря уж о мозгах. – В конце концов, тут я не соврал.

Кэсси медленно повернула зеркальце, облизнула палец и стерла черный потек.

– Да нет, я про мигрень. Может, домой поедешь?

Я с тоской представил себе кровать, несколько часов сна, пока Хизер не вернется и не станет докапываться, где средство для мытья унитаза, но отбросил эту мысль. Дома я буду просто тупо лежать, вцепившись в простыню, снова и снова проигрывая в голове случившееся в зале суда.

– Нет, я таблетки принял. Бывало и хуже.

– Хочешь, в аптеку заедем? Или у тебя таблеток хватит?

– Хватит, да и отпускает уже. Поехали.

Я бы добавил еще красок в описание моей придуманной мигрени, но искусство лжи заключается в том, чтобы вовремя остановиться, а у меня на такое чутье. Я так и не понял, да и сейчас не знаю, поверила мне Кэсси или нет. Одним движением она вывернула с парковки, включила дворники и встроилась в поток машин.

– У тебя как все прошло? – спросил я, пока мы ползли по набережной.

– Нормально. У меня ощущение, будто их адвокат собирается заявить, что их вынудили признаться, но присяжные на такое сроду не купятся.

– Хорошо, – проговорил я, – замечательно.

* * *

Едва мы вошли в кабинет, как мой телефон словно взбесился. О’Келли потребовал немедленно явиться к нему – Мак-Шерри времени даром не терял. Я наплел О’Келли про мигрень. У мигрени есть огромный плюс – она подходит на любой случай. Мигрень лишает тебя дееспособности, случается не по твоей вине, продолжается ровно столько, сколько надо, и никто не докажет, что на самом деле у тебя ничего не болит. А кроме того, выглядел я и правда больным. О’Келли презрительно буркнул, что головная боль – “бабские отговорки”, но раз я решил остаться на работе, то сохранил его уважение.

Я вернулся в кабинет. Сэм только что вошел, насквозь мокрый, а от его твидового пальто несло мокрой псиной.

– Как дела? – спросил он как ни в чем не бывало, но взгляд скользнул по мне, а потом метнулся к Кэсси. Все ясно, сплетни уже добрались и до него.

– Отлично. Мигрень, – мотнула Кэсси головой в мою сторону.

К этому моменту чувствовал я себя так, словно меня и впрямь мигрень мучает. Я заморгал, силясь сосредоточиться.

– Мигрень – дерьмо то еще, – посочувствовал Сэм. – У моей мамы случается. Иногда она несколько дней подряд лежит в темной комнате, ко лбу лед прикладывает. Ты вообще работать-то в состоянии?

– Да, справлюсь, – ответил я. – А ты где был?

Сэм снова посмотрел на Кэсси.

– Он справится, – подтвердила она. – От этих судебных заседаний голова у кого хочешь заболит. Так где ты был-то?

Сэм стянул с себя мокрое пальто, с сомнением оглядел его и бросил на стул.

– Ездил с нашей Большой четверкой поболтать.

– О’Келли в восторге будет. – Я стиснул пальцами виски. – Имей в виду, у него сегодня настроение не лучшее.

– Да и ладно. Я им сказал, что несогласные полезли к строителям, – уточнять не стал, но, судя по всему, они решили, будто речь о вандализме, – а я вроде как хочу убедиться, что у них все в порядке.

Сэм улыбнулся, и я заметил, что на самом деле его просто распирает от гордости, а сдерживается он лишь потому, что знает о моем провале.

– Они дико переполошились – мол, откуда это мне известно про их делишки в Нокнари, но я сделал вид, будто бы ничего особенного в этом нет, уболтал их, заверил, что никто из активистов не в курсе их существования, посоветовал быть начеку и распрощался. Прикиньте, никто из них меня даже не поблагодарил! Снобы тупые!

– А еще что? – спросил я. – Потому что это мы и так знали.

Хамить я не собирался, просто, закрывая глаза, видел тело Филомены Кэвэно, а когда открывал, то взгляд мой упирался в белую доску за спиной у Сэма, увешанную снимками трупа Кэти, и Сэм со своими достижениями и тактичностью радости мне не добавлял.

– А еще, – невозмутимо ответил Сэм, – Кен Мак-Клинток, представитель “Дайнэмо”, весь апрель просидел в Сингапуре, где в этом году тусят все самые крутые застройщики. Минус в том, что, следовательно, наш дублинский аноним – это не Мак-Клинток. И помните, что Девлин сказал про голос звонившего?

– Конечно, помню, что ничего особенно полезного, – сказал я.

– Не очень низкий, с сельским выговором, – перечислила Кэсси, – но без каких-то характерных особенностей. Мужчина, скорее всего, среднего возраста.

Она откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу, руки сцепила сзади. В своем элегантном костюме Кэсси словно вернулась с фотосессии и в нашем убогом кабинете смотрелась инородным телом.

– Именно. Следующий – Конор Рош из “Глобал”. Он из Корка, а тамошний диалект ни с чем не спутаешь, Девлин его сразу определил бы. Его партнер Джефф Барнет англичанин, рык у него прямо медвежий. Следовательно, у нас остается… – с тихим ликованием Сэм обвел в кружок одно из имен на доске, – Теренс Эндрюз из “Футуры”. Пятьдесят три года, из Вестмита, скрипучий, гнусавый тенорок. Угадайте, где он живет?

– В центре. – Губы Кэсси расползлись в улыбке.

– В пентхаусе в районе порта. Его любимый паб – “Грешэм”, я посоветовал этому типу, чтобы ходил там поосторожнее, от леваков никогда не знаешь, чего ожидать. И все три таксофона расположены по дороге от бара до его дома. Я его нашел, ребятки.

* * *

Чем я занимался остаток дня, не помню. Наверное, сидел за столом и перебирал бумажки. У Сэма появилось очередное загадочное дело, и он ушел, а Кэсси отправилась проверить какую-то слабенькую зацепку. С собой она забрала О’Гормана, оставив на горячей линии молчуна Суини, за что я был крайне ей признателен. Из-за пустоты, пришедшей на смену суете предыдущих недель, в кабинете воцарилась атмосфера покинутости, на столах, которые прежде занимали помощники, по-прежнему валялись документы, стояли забытые чашки.

Я отправил Кэсси сообщение, что из-за самочувствия на ужин к ней не приду. Молчаливая вежливость была мне невыносима. Я ушел с работы так, чтобы успеть домой до прихода Хизер – в понедельник она ходит на пилатес. Дома я написал ей записку, что у меня мигрень, и закрылся у себя в комнате. Хизер печется о собственном здоровье с упорством и рвением, с каким женщины порой выращивают цветы или собирают фарфор, однако благодаря этому она и к чужим недомоганиям относится чутко, поэтому сегодня наверняка убавит звук телевизора и лезть ко мне с расспросами не станет.

В довершение всего мне никак не удавалось избавиться от ощущения, что в суде я потерял последний шанс все вспомнить, снимок Филомены Кэвэно будто бы напоминал мне о чем-то, но о чем именно, я понятия не имел. Учитывая прошедший день, эта проблема казалась несущественной, и кто-нибудь другой на такую мелочь и внимания не обратил бы. Большинству из нас вообще неведомо дикое коварство, свойственное памяти, которая обладает особой силой, так что махнуть на нее рукой не получится.

Частичная потеря памяти – штука хитрая, что-то вроде глубоководного землетрясения, сдвигающего и поднимающего тектонические плиты, далекие от эпицентра, и сдвиги эти на первый взгляд никак с ним не связаны. Почти всю мою жизнь каждое смутное воспоминание таило в себе завораживающую, пугающую силу – возможно, оно не имеет никакого значения, а возможно, это именно Оно – То Самое, что взорвало мою жизнь и разум. Много лет я жил словно возле тектонического разлома и приучился думать, что природа сохраняет нейтралитет и что если То Самое еще не случилось, значит, Оно не случится никогда. Однако после того, как мы занялись делом Кэти Девлин, я все время ощущал подземные толчки и потряхивания, поэтому теперь во всем на свете сомневался. Возможно, фотография Филомены Кэвэно – с раскинутыми в стороны руками и открытым ртом – напоминала мне всего лишь сцену из телешоу, но возможно, снимок воскресил в моей памяти нечто ужасное настолько, что на двадцать лет мне отшибло память, – какая версия верна, я не знал.

Верной не оказалась ни одна из них. Посреди ночи, когда я погрузился в беспокойный, прерывистый сон, меня внезапно накрыло воспоминание, оно грубо стряхнуло с меня сон, и я вскочил. Сердце бешено колотилось. Я нашарил выключатель, зажег ночник и уставился на стену. Перед глазами скакали прозрачные студенистые загогулины.

Мы тогда еще до поляны не дошли, как уже почувствовали, что сегодня все иначе – что-то не так. Звуков было чересчур много, причем резких, в несколько слоев: мычанье, сопенье, вскрики, превратившиеся в дикую мешанину, более грозную, чем гневное рычанье.

– Ложись, – прошипел Питер, и мы припали к земле.

Корни и ветки цеплялись за одежду, ступни в кроссовках горели. День выдался жаркий, жаркий и безветренный, небо за деревьями ослепляло синевой. Мы, словно в замедленной съемке, ползли по земле – пыль во рту, сияние солнца, назойливое жужжание мухи над ухом, оглушительное, как визг циркулярной пилы. Пчелы на дикой ежевике в нескольких ярдах от меня, щекотные струйки пота на спине. Где-то сбоку с кошачьей ловкостью ползет Питер, за колоском-метелкой моргает Джейми.

На поляне оказалось слишком много народа. Металлика прижимал руки Сандры к земле, Темные Очки держал ее ноги, а Антракс залез на нее сверху. Юбка была задрана, на колготках зияли здоровенные дырки. За дергающимся плечом Антракса я увидел ее рот, замерший в темном крике, с налипшими на губы прядями рыже-золотистых волос. Сандра издавала странные звуки, словно пыталась кричать, но вместо этого задыхалась. Металлика ловко ударил ее, и она умолкла.

Мы побежали, не думая о том, что они увидят нас, не слыша криков “О черт!”, “Валите отсюда!”, и лишь потом вспомнили о них. Мы с Джейми столкнулись с Сандрой на следующий день, в магазине. На ней был свитер не по размеру, под глазами темные круги. Мы знали, что она нас видела, но друг на друга даже не взглянули.

Несмотря на несусветное время, я позвонил Кэсси.

– Что-то случилось? – сонно просипела она.

– Нет, все в порядке. Кэсс, я тут одну штуку нащупал.

Она зевнула.

– Господи. Надеюсь, хоть стоящая штука-то. Который час?

– Не знаю. Слушай. Тем летом мы с Питером и Джейми видели, как Джонатан Девлин с дружками изнасиловали девушку.

В трубке повисла тишина. Потом Кэсси, уже явно проснувшаяся, проговорила:

– Точно? Возможно, ты неправильно истолковал…

– Нет. Я уверен. Она пыталась кричать, и один из них ее ударил. Они держали ее.

– Они видели вас?

– Да. Да. Мы убежали, и они орали нам вслед.

– Охренеть, – сказала Кэсси.

Я представлял, как она соединяет точки: изнасилованная девушка, насильник в семье, двое свидетелей исчезли. Еще немного – и у нас на руках ордер на арест.

– Охренеть… Молодец, Райан. Имя девушки помнишь?

– Сандра и как-то там дальше.

– Та, про которую ты рассказывал? Мы завтра начнем ее искать.

– Кэсси, – сказал я, – если эта зацепка сработает, как мы объясним, откуда нам это известно?

– Слушай, Роб, по этому поводу не переживай. Ладно? Если мы найдем Сандру, то ее показаний будет достаточно. В противном случае поднажмем на Девлина, закидаем его подробностями, будем давить, пока не признается… Что-нибудь придумаем.

Ее уверенность, что все окажется правдой, убедила и меня. Чтобы голос не дрогнул, я сглотнул.

– Какой срок давности за изнасилование? Мы сможем привлечь его, даже если у нас будет недостаточно доказательств по другому делу?

– Не помню. Завтра прикинем. Ты уснуть сможешь или совсем вздернутый?

– Вздернутый. – Меня трясло так, будто в вены мне впрыснули мороженое. – Давай немножко поболтаем?

– Запросто, – согласилась Кэсси.

Я услышал, как она заерзала, устраиваясь поудобнее, потянулся за бутылкой водки и, придерживая плечом трубку, налил себе выпить.

В девятилетнем возрасте, рассказывала Кэсси, она наплела друзьям по двору, что на холме неподалеку от их деревни живет волшебный волк.

– Я сказала, что нашла под половицей письмо, там говорится, что волк прожил на холме четыреста лет, на шее у него привязана карта, а в карте указано, где найдешь сокровище. Я организовала что-то типа отряда – господи, вот я зараза мелкая была, – и каждые выходные мы бродили по холмам и искали этого волка. Бывало, увидим пастушью собаку – и врассыпную, прыгали в ручей и балдели от этого…

Вытянувшись в кровати, я отхлебывал водку. Адреналин потихоньку выветривался, приглушенный голос Кэсси успокаивал. Словно ребенок в конце долгого дня, я ощущал тепло и приятную усталость.

– И это была не немецкая овчарка, а вообще непонятно кто, – будто бы услышал я, – она была огромная, да и выглядела совершенно дикой.

Но я уже уснул.

12

На следующее утро мы принялись разыскивать некую Сандру или Александру, которая в 1984-м жила в Нокнари или неподалеку. Столько неудач сразу редко на меня обрушивалось. Я позвонил в Регистр населения, где гнусавый женский голос равнодушно сообщил, что без судебного постановления никаких сведений она мне не предоставит. Когда я уперся и заявил, что речь идет о расследовании убийства ребенка, она поняла, что от меня не избавиться, сказала, чтобы я поговорил еще с кем-то, и перевела звонок в режим ожидания (трубка выдала “Маленькую ночную серенаду”, сыгранную одним пальцем на древней игровой приставке), после чего я поговорил со следующей теткой, но та с таким же равнодушием повторила уже сказанное ее предшественницей.

Кэсси уселась напротив – она пыталась получить список избирателей по Юго-Западному району графства Дублин за 1988 год. Я не сомневался, что к тому моменту бедняжка Сандра наверняка уже получила право голосовать, но, вероятнее всего, от родителей еще не съехала. Впрочем, добилась Кэсси примерно того же, что и я. Я слышал, как голос у нее в трубке нежно убеждал, что ее звонок очень важен для них и что на него ответят, как только очередь дойдет. Кэсси это надоело, и каждые тридцать секунд она меняла позу – закидывала ногу на ногу, пересаживалась на стол, крутилась в кресле, обматываясь телефонным проводом. От недосыпа в глазах у меня помутнело, к тому же, хоть день и выдался не особенно холодный, батареи шпарили вовсю, отчего я порядком вспотел. Мне хотелось орать.

– Да пошли вы! – Я шваркнул трубку. Теперь несколько недель у меня в голове будет дребезжать “Маленькая ночная серенада”. – Все без толку.

– Ваша злость очень важна для нас, – Кэсси запрокинула голову и посмотрела на меня снизу вверх, – вам ответит первый освободившийся оператор. Благодарим за ожидание.

– Даже если эти уроды нам и дадут что-нибудь, то не диск и не доступ к базе данных. Они нам предъявят пять миллионов коробок с бумажками, и мы будем каждое дебильное имя проверять. На это уйма времени уйдет.

– А Сандра, скорее всего, переехала, вышла замуж, эмигрировала в другую страну и умерла. У тебя есть другие предложения?

Внезапно меня осенило.

– Есть! – Я вскочил и схватил пальто. – Пошли.

– Эй!

Я крутанул кресло с Кэсси, так что оно повернулось к двери.

– Мы отправляемся в гости к миссис Пэмеле Фицджеральд. Ну что, кто у нас гений?

– Вообще-то Леонард Бернстайн. – Кэсси бросила трубку и вскочила. – Но сегодня и ты сойдешь.

* * *

Мы заехали в магазин, где купили для миссис Фицджеральд коробку печенья – вроде как извиниться за пока еще не найденную сумочку. Как выяснилось, зря. Это поколение чересчур трепетно относится к понятию “гостеприимство”, и, увидев печенье, старушка достала из морозилки упаковку пышек, разморозила их в микроволновке, намазала маслом, налила в вазочку варенья и подала нам. Я примостился на краешке скользкого дивана и нервно потирал колено, пока Кэсси не бросила на меня предостерегающий взгляд. Я знал, что угощенье хочешь не хочешь, а надо съесть, иначе придется несколько часов подряд слушать: “Да вы кушайте, кушайте”.

Миссис Фицджеральд не сводила с нас глаз, пока мы не сделали по глотку чая – крепкого, аж скулы свело – и не взяли по пышке. Тогда она довольно вздохнула и поудобнее устроилась в кресле.

– Обожаю пшеничные пышки, – сказала она, – они такие пухленькие, хоть в лифчик засовывай.

– Миссис Фицджеральд, – начала Кэсси, – вы помните двух детей, которые исчезли в местном лесу примерно двадцать лет назад?

Внезапно я с отчаяньем осознал, что ждал, когда она задаст этот вопрос, потому что у меня самого не хватило бы духу. Меня не покидало необъяснимое убеждение, что мой голос меня выдаст, вызовет у миссис Фицджеральд подозрения, она приглядится ко мне и вспомнит третьего ребенка. И тогда нам и правда придется остаться здесь на весь день.

– Как же не помнить, – возмущенно воскликнула она, – такой ужас! Сгинули без следа. Даже похорон им нормальных не устроили.

– Как по-вашему, миссис Фицджеральд, что с ними случилось? – спросила Кэсси.

Мне захотелось пнуть ее – и чего время впустую тратит? – однако я, хоть и скрепя сердце, понимал, зачем она спрашивает. Миссис Фицджеральд точь-в-точь загадочная ведьма из сказки, которая живет в избушке на курьих ножках. Такие старушки подозрительны и наблюдательны, и ты уверен, что у любой непременно найдется правильный ответ на твою загадку, хотя порой этот ответ еще запутаннее, чем сама загадка.

Старушка задумчиво оглядела пышку, откусила кусочек и вытерла губы бумажной салфеткой. С ответом она не торопилась, наслаждаясь возможностью нас помариновать.

– Какой-нибудь псих их в речку выкинул, – проговорила она наконец, – упокой, Господи, их души. Таких чокнутых бедняг вообще держать взаперти надо бы.

На этот разговор тело мое отреагировало привычно: руки задрожали, сердцебиение участилось. Я поставил чашку на стол.

– Значит, вы полагаете, что их убили? – пробасил я в надежде, что так голос меня не выдаст.

– Конечно, дружок, а как же иначе-то? Моя мама, упокой, Господи, душу ее, тогда еще жива была, а умерла через три года, от гриппа, – так она всегда говорила, что это Пука их забрал. Но она ужасно старомодная была, спаси ее Господь.

Такого я не ожидал. Пука – персонаж из мифа, древняя пугалка для детей, дикий зловредный потомок Пана и прародитель Пака. Кирнан с Мак-Кейбом в список подозреваемых его не включили.

– Но это не так, их кинули в реку, иначе их тела нашлись бы. Говорят, их призраки до сих пор по лесу бродят. Бедняжки. Тереза Кинг из Лейна их в прошлом году видела, когда стирать ходила.

Такого я тоже не ожидал, хотя, возможно, и следовало бы. Двое детей навсегда исчезли в местном лесу – неудивительно, что они стали частью здешнего фольклора. В привидений я не верю, но когда представил маленькие темные фигурки в сумерках, их невнятные крики, по спине у меня пополз холодок, но одновременно меня разобрала злость: с какой стати их видела какая-то тетка из Лейна, а не я?

– Когда это случилось, – я попытался повернуть беседу в нужное русло, – вы сообщили полицейским о трех подозрительных парнях, которые отирались на опушке леса?

– Сопляки, – миссис Фицджеральд презрительно скривилась, – все вокруг загадили, заплевали. Отец мой всегда говорил, что ежели человек плюется, то это верный признак дурного воспитания. Вообще-то двое из них в конце концов остепенились. Сын Консепты Миллз сейчас по компьютерам. Он в другой город переехал, в Блэкрок, что ли. Нокнари его не устраивал. А сынок Девлинов – так мы о нем уже говорили. Он отец той бедной девочки, Кэти. Упокой, Господи, ее душу. Чудесный человек.

– А третий? – спросил я. – Шейн Уотерз?

Она поджала губы и чинно отхлебнула чаю.

– Что с ним сталось, не знаю.

– Вон оно что… Покатился по наклонной? – доверительно спросила Кэсси. – Миссис Фицджеральд, а можно мне еще пышечку? Я таких вкусных сто лет не ела.

На самом деле за сто лет она разве что эту и съела. Пышки она терпеть не может и говорит, что они вообще на еду не похожи.

– Конечно, деточка, тебе бы не мешало потолстеть чуток. У меня еще полно пышек. Мне дочка как микроволновку купила, так я теперь сразу шесть дюжин пеку и замораживаю до лучших времен.

Кэсси придирчиво выбрала пышку, впилась зубами и замычала от удовольствия.

Если она съест столько, что миссис Фицджеральд бросится разогревать новую партию, я Кэсси голову оторву.

– А Шейн Уотерз, – сказала Кэсси, прожевав, – он что, до сих пор живет в Нокнари?

– В тюрьме “Маунтджой” он живет, – с мрачной основательностью ответила миссис Фицджеральд, – вот где. И он, и подельник его, с которым они заправку ограбили. Взяли ножик и напугали до смерти беднягу, который там работал. Мамаша его вечно твердила, что он мальчик хороший, просто легко поддается чужому влиянию, но тут что ни говори, а такому оправдания нету.

Надо бы с Сэмом ее познакомить, подумал я, эти двое наверняка поладят.

– Вы говорили, что с ними и девушки были. – Я открыл блокнот.

Старушка неодобрительно цокнула языком.

– Две бесстыдницы, вот они кто. Я и сама в былые годы не стеснялась ножку показать – уж так-то парни наверняка обратят на тебя внимание, разве нет? – Она подмигнула мне и хрипло рассмеялась, и неожиданно в ней проступила давно утраченная привлекательность. Милая ясноглазая девушка с пухлыми щечками – вот какой была она когда-то.

– Но эти вообще зря на одежду тратились. Лучше бы голые ходили, разницы никто бы и не заметил. Сейчас-то вся молодежь так одевается – пупок голый, шорты едва задницу прикрывают, да чего только нету. Но тогда люди хоть как-то приличия уважали.

– А вы не помните их имена?

– Дайте-ка подумаю. Одна – старшая дочка Мэри Галлахер. Уж лет пятнадцать как в Лондоне живет, приезжает похвастать тряпками модными и работой, но Мэри недавно проговорилась, что дочка-то – кто-то вроде секретарши. Только и всего. Вечно она выпендривалась.

Когда я услышал про Лондон, сердце у меня оборвалось, однако миссис Фицджеральд сделала щедрый глоток чаю и выставила указательный палец:

– Клэр, вот как ее зовут. Клэр Галлахер. Так в девках и сидит. Несколько лет с женатым крутила, Мэри вся извелась. Но потом все закончилось.

– А вторая девушка?

– О, эта никуда не делась, живет с матерью в Клоуз. Район этот у нас неблагополучным считается. Ну вы понимаете. Двое детей, мужа нету. А как иначе-то? Если ищешь неприятностей, то обычно они себя ждать-то не заставляют. Одна из сестер Скалли. За Уикли-то вышла Джеки, в ломбарде Трейси работает, а эту Сандрой зовут. Сандра Скалли. Вы ешьте-ешьте, – обратилась она к Кэсси, потому что та вроде как в рассеянности положила пышку на тарелку и сделала вид, будто забыла о ней.

– Огромное вам спасибо, миссис Фицджеральд. Вы нам очень помогли, – сказал я, а Кэсси тем временем быстро сунула в рот остаток пышки и, запив чаем, проглотила.

Я убрал блокнот и встал.

– Погодите-ка. – Миссис Фицджеральд взмахнула рукой, поднялась, прошаркала на кухню и вернулась с пакетом замороженных пышек, который впихнула в руки Кэсси. – Вот, держите. Это вам. Нет-нет-нет, – пресекла она попытки Кэсси отказаться.

Даже если забыть о личных пристрастиях в еде, подарки от свидетелей нам принимать не полагается.

– Вам, деточка, от пышек только польза одна. Такая чудесная девчушка! Поделитесь с напарником, если он хорошо себя вести будет.

* * *

Неблагополучный район (насколько я помню, прежде бывать там мне не доводилось, матери запрещали нам туда соваться) не особо отличался от благополучного. Разве что домишки более ветхие, да палисадники заросли дикими маргаритками и травой. Каменная стена, отделяющая поселок от леса, здесь пестрела надписями: “Ливерпуль рулит”, “Мартина + Конор навеки”, “Джонси пидарас”. Большинство выведены цветным фломастером, почти трогательные по сравнению с теми, что украшают другие, по-настоящему опасные районы. Если бы мне по той или иной причине пришлось оставить здесь на ночь машину, я бы и бровью не повел.

Дверь открыла Сандра, хотя на миг я засомневался – мне она запомнилась совсем другой. Она была из тех девушек, что рано расцветают, но и увядают тоже рано, всего за несколько лет полнеют и оплывают. Моя память сохранила соблазнительное и, словно спелый персик, налитое соком тело и золотисто-рыжие кудряшки, взбитые по моде восьмидесятых. На пороге стояла грузная, рыхловатая женщина с потухшим, настороженным взглядом и осветленными до желтизны волосами. Меня кольнуло ощущение утраты. Я почти надеялся, что это не она.

– Вам чего? – Голос огрубел и охрип, но милое придыхание я узнал. (“И кто из них твой парень?” – Пальчик с блестящим ногтем показал сперва на меня, потом на Питера, а Джейми замотала головой: “Фу-у!” Сидящая на стене Сандра рассмеялась: “Совсем скоро передумаешь!”)

– Мисс Сандра Скалли? – спросил я.

Она опасливо кивнула. Мы еще и документы не предъявили, а она уже явно распознала в нас копов и приготовилась защищаться. Где-то в доме орал ребенок, колотя чем-то железным.

– Я детектив Райан, а это детектив Мэддокс. Она хотела бы с вами побеседовать.

Кэсси мгновенно приняла мой сигнал. Будь у меня хоть малейшие сомнения, я бы сказал “мы”, и тогда мы вдвоем принялись бы задавать Сандре обычные вопросы про Кэти Девлин, пока я не пришел бы к определенному выводу. Но я не сомневался, что Сандру легче разговорить женщине.

– Вас что, эта Деклан вызвала? Передайте старой корове, что я еще в прошлый раз у него магнитофон отняла, так что если она теперь что-то и слышит, то ей мерещится.

– Нет-нет, – заверила Кэсси, – мы не по этому поводу. Мы расследуем одно старое дело и подумали, что вы, возможно, вспомните кое-что полезное для нас. Впустите меня?

Сандра смерила Кэсси взглядом и едва заметно пожала плечами:

– А у меня выбор есть? – Она отступила в сторону и шире приоткрыла дверь.

Я почувствовал запах жареного.

– Спасибо, – поблагодарила ее Кэсси, – много времени я у вас не отниму.

Входя в дом, Кэсси через плечо посмотрела на меня и ободряюще кивнула. А потом дверь у нее за спиной захлопнулась.

Не возвращалась она долго. Я сидел в машине и беспрестанно курил, пока сигареты не закончились. Затем грыз ногти, отстукивал по рулю “Маленькую ночную серенаду” и ключом от машины выковыривал грязь из стыков в приборной доске. Я дико жалел, что не прицепил к Кэсси датчик, чтобы, если понадобится, я успел бы помочь. Не то чтобы я сомневался в ее способностях, однако тогда, в детстве, Кэсси тут не было, а за минувшие годы Сандра заматерела, и я боялся, что Кэсси не сообразит, какие ей следует задавать вопросы. Я опустил стекла в машине, и до меня снова донеслись вопли ребенка, потом громкий окрик Сандры и шлепок, после чего ребенок заревел – скорее от злости, чем от боли. Я вспомнил улыбку, белые зубы, волнующий вырез блузки.

Мне казалось, что прошло несколько часов, когда дверь хлопнула и Кэсси быстро зашагала к машине. Она уселась на сиденье и выдохнула.

– Итак. Ты был прав. Разговорилась она не сразу, но зато потом…

Сердце колотилось – ликующе или тревожно, я не знал.

– Что она рассказала?

Кэсси вытащила сигареты и зашарила по карманам в поисках зажигалки.

– Давай хотя бы за угол заедем. Ей не нравится, когда возле ее дома машина стоит. Говорит, будет похоже, что к ней копы заявились, и соседи судачить начнут.

Я выехал из поселка, припарковался напротив раскопок, взял у Кэсси тонкую дамскую сигарету и вытащил зажигалку.

– Ну?

– Знаешь, что она сказала? – Кэсси резко опустила стекло, выпустила дым, и до меня вдруг дошло, что она потрясена. Потрясена и в ярости. – Она сказала: “Они меня не насиловали, просто заставили”. Раза три это повторила. Слава богу, дети у нее маленькие, значит, никак с этим не связаны.

– Кэсс, – с деланым спокойствием проговорил я, – давай по порядку?

– Началось все с того, что они с Кэтелом Миллзом встречались. Ей было шестнадцать, а ему девятнадцать. Бог весть почему, но он считался крутым, и Сандра с ума по нему сходила. Джонатан Девлин и Шейн Уотерз были его корешами, но с девушками не встречались. Джонатану Сандра нравилась, да и он Сандре тоже, и вот в один прекрасный день, когда они с Кэтелом встречались уже с полгода, Кэтел говорит ей, что Джонатан – дальше дословно – “хочет ей палку кинуть”, а сам Кэтел считает, что это отличная мысль. Вроде как дал лучшему другу отхлебнуть пива из своей банки. Господи, это же восьмидесятые, они даже презервативами не пользовались…

– Кэсс…

Она швырнула зажигалку в окно и угодила в дерево. Меткость у Кэсси отменная, зажигалка отскочила от ствола и полетела в траву. Я и прежде видел, как ее темперамент дает о себе знать, – это все ее дед-француз и средиземноморская несдержанность, я так Кэсси и говорю. Как только она выместит свою злость на дереве, сразу успокоится – это я тоже знал, потому просто подождал немного. Кэсси откинулась на спинку сиденья, затянулась и спустя некоторое время застенчиво улыбнулась.

– Ты зажигалку мне должна, примадонна, – сказал я. – Так что дальше-то было?

– А ты мне должен прошлогодний подарок на Рождество. Ладно. Вообще-то Сандра была не против трахнуться с Джонатаном. Они попробовали разок-другой, потом вроде как немного смущались, но все устаканивалось…

– Когда это было?

– В начале лета. Июнь восемьдесят четвертого. Вскоре у Джонатана тоже появилась девушка – наверное, Клэр Галлахер, – и Сандра подозревает, что Джонатан вернул другу должок. Она устроила Кэтелу сцену, но вся эта история казалась ей такой мутной, что она просто решила ее забыть.

– Господи, – пробормотал я. – Вокруг меня прямо “Шоу Джерри Спрингера” разворачивалось, а я и не знал. “Подростки-свингеры делятся опытом”.

Всего в нескольких ярдах мы с Джейми и Питером пугали друг дружку “рукой покойника” и метали дротики в брехливую шавку Кармайклов. Сколько же в маленьком невинном поселке сосуществовало тайных параллельных вселенных, наслаивающихся друг на друга. Я подумал об археологических слоях у нас под ногами и о лисе во дворе моего дома – она тоже наверняка живет в городе, совсем не похожем на мой.

– А потом, – продолжала Кэсси, – Шейн обо всем узнал и тоже попросился в игру. Кэтел, разумеется, не возражал, зато Сандра уперлась. Шейн ей не нравился – “задрот прыщавый”, так она о нем отзывается. У меня вообще сложилось впечатление, будто он был неудачником, и все-таки остальные по привычке водили с ним дружбу, потому что они с детства тусовались вместе. Кэтел все ее уламывал – мне прямо не терпится посмотреть историю его браузера, а тебе? – Сандра обещала подумать, и наконец они заманили ее в лес. Кэтел и наш приятель Джонатан ее держали, а Шейн изнасиловал. Когда именно это случилось, Сандра не помнит, но у нее на запястьях выступили синяки, и она еще волновалась, что они не сойдут до школы, значит, все произошло в августе.

– А нас она видела? – спросил я, стараясь сдержать нахлынувшие чувства. То, что эта история переплетается с моей собственной, сбивало с толку и в то же время будоражило.

Кэсси посмотрела на меня бесстрастно, но я-то знал, что она проверяет, как я справляюсь со всем этим. Я старался сохранять спокойствие.

– Думаю, нет. Она была… ну ты сам понимаешь, в каком состоянии. Но она запомнила, что в траве кто-то сидел и что ее дружки заорали. Джонатан бросился следом за вами, а когда вернулся, сказал что-то вроде “Сопляки сраные”.

Кэсси стряхнула пепел в окно. По тому, как она ссутулилась, я понял, что история еще не закончена. С противоположной стороны дороги, на раскопках, Марк, Мэл и еще несколько человек, перекрикиваясь, возились с колышками и желтой рулеткой. Мэл искренне и громко рассмеялась и воскликнула: “Размечтался!”

– И что дальше? – не вытерпел я.

Меня трясло, словно охотничью собаку, взявшую след. Как я сказал, подозреваемых я не бью, но сейчас в голове у меня проносились картинки, в которых я швыряю Девлина о стену, ору ему в лицо и выбиваю ответы.

– Представляешь, – сказала Кэсси, – она Кэтела Миллза даже не бросила. Они встречались еще несколько месяцев, а потом расстались по его инициативе.

Я чуть не спросил: “И все?”

– Она была несовершеннолетней, а тут срок давности другой, – проговорил я вместо этого. В голове со скоростью сотня миль в час проносились стратегии допроса. – У нас все равно время есть. Я бы этого ублюдка прямо во время рабочего совещания взял.

Кэсси покачала головой:

– Она ни за что на него не заявит. Считает, что раз с ним шашни закрутила, то сама и виновата.

– Давай с Девлином поговорим. – Я завел двигатель.

– Погоди секунду, – остановила меня Кэсси, – тут еще кое-что. Скорее всего, это ерунда, но… После того как они закончили, Кэтел – честно говоря, нам бы его все равно проверить и очень желательно накопать на него чего-нибудь, – так вот, Кэтел сказал: “Ты ж моя зайка” – и поцеловал ее. Сандра дрожала, пыталась привести в порядок одежду и собраться с мыслями. И тут из леса послышался какой-то звук, совсем неподалеку, всего в нескольких ярдах от них. Сандра говорит, она ничего подобного не слышала. Как будто гигантская птица крыльями захлопала – так она сказала, – вот только это словно голос был. Будто кто-то закричал. Они все повскакивали и принялись орать, а потом Кэтел выкрикнул: “Как эти долбаные сопляки достали!” – и швырнул в сторону леса камень. Но звук не стих. Он шел из кустов, они ничего не видели. Они точно окаменели, чуть с ума не посходили – сидели там и орали. В конце концов звук стих и они увидели, как в лесу что-то двигается, что-то большое, размером с человека, не меньше. Они бросились домой. И еще Сандра говорит, она почувствовала очень сильный запах животного, как бывает у козла или просто в зоопарке.

– Это еще что за хрень? – Такого я не ожидал.

– Значит, это не ваших рук дело?

– Насколько я помню, нет.

Я помнил, как несся со всех ног, слышал собственное дыхание, не понимал, что происходит, но знал, что это что-то жуткое. Помнил, как мы втроем остановились на опушке леса и переглянулись. Едва ли мы вернулись бы обратно на полянку, чтобы хлопать крыльями. Да и откуда мы взяли бы животный запах?

– Скорее всего, просто навоображала бог знает чего.

Кэсси пожала плечами:

– Конечно, может, и так. Но я подумала – а вдруг по лесу и правда какой-то дикий зверь разгуливал?

Самые свирепые представители ирландской фауны – это, наверное, барсуки, однако бытуют у нас, особенно в Мидленде, и жуткие рассказы о всяких чудовищах: то там, то сям находят дохлых овец с перекушенным горлом, а запоздалых путников пугают зловещие тени и светящиеся глаза. Чаще всего это сбежавшие пастушьи собаки, ну кошки еще да шутки освещения, но некоторые случаи так и остаются неразгаданными. Я невольно вспомнил о прорехах у меня на футболке. Кэсси ни в каких загадочных диких зверюг не верит, и эта легенда ее завораживает, потому что восходит к Черному псу, который нападал на средневековых путников. К тому же ей нравится идея, что не каждый дюйм пространства у нас в стране снят на камеру видеонаблюдения и что остались в Ирландии тайные закоулки, где вершит свои темные делишки неодомашненный человеком зверь размером с пуму.

В сущности, мне эта мысль тоже нравится, но как раз в тот момент у меня не было времени ее обдумать. С самого начала расследования, едва наша машина заехала на холм, откуда открывался вид на Нокнари, непроницаемая перегородка между мною и тем днем в лесу стремительно исчезала. Она так истончилась, что теперь я слышал тихое движение по другую ее сторону, шелест крыльев и шорох лапок, словно зажатый между ладонями мотылек. У меня не было времени для странноватых версий о сбежавших экзотических животных, бродящих по лесу одиноких лосях, лох-несском чудовище и прочей бредятине, на которую намекала Кэсси.

– Нет, – ответил я, – нет, Кэсс. Мы в этом лесу считай что жили. Если бы там водились животные крупнее лисы, мы были бы в курсе. И поисковики тоже обнаружили бы следы. Либо в кустах сидел извращенец, который не любит мыться, либо Сандре все это почудилось.

– Может, и так, – согласилась Кэсси, и я снова завел двигатель. – Погоди-ка, а как мы с Девлином поступим?

– Я в машине сидеть не буду! – неожиданно громко выпалил я.

Брови у Кэсси поползли вверх.

– Я как раз подумала, что мне лучше бы, ну, не в машине, конечно, торчать, но отправить туда тебя одного, а самой сходить поговорить с теткой и двоюродными сестрами, а ты, когда освободишься, напиши мне. Поговори с Девлином с глазу на глаз как мужчина с мужчиной. При мне он про изнасилование рассказывать не станет.

– А-а, – немного смущенно протянул я, – ладно. Спасибо, Кэсс. Это ты хорошо придумала.

Она вышла из машины, и я, решив, что Кэсси хочет сесть за руль, стал перемещаться на пассажирское сиденье, однако Кэсси подошла к дереву, пошарила в траве и отыскала мою зажигалку.

– Держи. – Кэсси забралась в машину и, усмехнувшись, протянула зажигалку мне. – И теперь гони мне подарок на Рождество.

13

Когда я остановил машину перед домом Девлинов, Кэсси сказала:

– Роб, ты, может, уже и сам об этом думал, но не исключено, что сейчас расследование пойдет совсем в другом направлении.

– В смысле? – рассеянно спросил я.

– Помнишь, я говорила, что Кэти изнасиловали лишь для вида и что на преступление на сексуальной почве это непохоже? А ты дал нам подозреваемую, у которой нет сексуального мотива для изнасилования дочки Девлина и которая могла для этого воспользоваться посторонним предметом.

– Сандра? Спустя двадцать лет?

– Кэти стала знаменитостью – про нее написали в газете, для нее начали собирать деньги… Все это могло выбить ее из колеи.

– Кэсси, – я вдохнул поглубже, – я вырос в маленьком поселке и предпочитаю замечать очевидное. А очевидное сейчас – это Джонатан Девлин.

– Да я всего лишь предположила. Вдруг пригодится. – Она потянулась ко мне и неловко взъерошила мне волосы. – Давай, мальчишка из маленького поселка, вперед. Удачи.

* * *

Джонатан оказался дома, причем один. По его словам, Маргарет повела дочерей к сестре, но надолго ли и зачем, я не понял. Выглядел он жутко. Похудел так, что одежда и кожа на лице обвисли, постригся еще короче, отчего волосы словно облепили голову и вид у него сделался неприкаянный и потерянный. Мне вспомнились древние цивилизации, где осиротевшая родня бросала в погребальный костер собственные волосы. Девлин указал мне на диван, а сам уселся в кресло напротив, склонившись вперед, упершись локтями в колени и сцепив в замок руки. Дом словно опустел – ни запахов еды, ни бубнежа телевизора, ни гудения стиральной машины, ни раскрытой книги на кресле. Чем Девлин занимался до моего прихода, непонятно.

Чаю он мне не предложил. Я спросил, как у них дела (“А сами как думаете?”), объяснил, что мы разрабатываем несколько версий, уклончиво ответил на его скупые вопросы о том, какие именно версии, и спросил, не вспомнил ли он еще чего-нибудь полезного для расследования. Волнение, охватившее меня в машине, исчезло, едва я увидел Девлина. Я успокоился, а в мыслях появилась ясность, какой там не бывало уже несколько недель. Маргарет, Розалинд и Джессика могли в любой момент вернуться, и все же я почему-то не сомневался, что вернутся они еще не сейчас. Лучи раннего вечернего солнца просачивались сквозь пыльные окна и чуть золотили стеклянные дверцы шкафа и полированную столешницу, наполняя комнату зыбким, точно подводным свечением. Я слышал, как в кухне с тяжелой, мучительной неспешностью тикают настенные часы, но, кроме этого тиканья, ни единый звук не нарушал тишину, даже снаружи весь Нокнари будто испарился, оставив меня наедине с Джонатаном Девлином. Мы сидели друг напротив друга, разделенные маленьким кофейным столиком, и ответы вдруг оказались так близко – я буквально слышал, как они возятся и чирикают в углах комнаты. А значит, торопиться вовсе не обязательно.

– Это кто у вас так Шекспира любит? – спросил наконец я, убирая блокнот. Ответ особой важности не представлял, и все же я решил таким образом слегка разрядить обстановку, да и просто любопытно было.

Джонатан раздраженно нахмурился:

– Вы о чем?

– Имена ваших дочерей, – пояснил я, – Розалинда, Джессика, Катарина. Как героини шекспировских комедий. Полагаю, выбор имен не случаен.

Девлин моргнул и впервые посмотрел на меня почти тепло, с легкой улыбкой. Улыбка у него оказалась обаятельная, но при этом застенчивая, как у мальчишки, который все ждет, когда же кто-нибудь заметит его скаутский значок.

– Знаете, вы первый обратили внимание. Это я их так назвал, да.

Я смотрел на него – одновременно с одобрением и вопросительно.

– После свадьбы я решил заняться самообразованием – наверное, вы бы это так назвали. Нацелился прочесть все что полагается: Шекспира, Мильтона, Джорджа Оруэлла… Мильтон меня не особо впечатлил, зато Шекспир… Правда, сперва он оказался мне не по зубам, но в конце концов я вошел во вкус. Когда Маргарет ходила беременная близнецами, я дразнил ее, что если это мальчик с девочкой, то мы назовем их Виолой и Себастьяном, но Маргарет говорила, что их в школе задразнят… – Его улыбка угасла, он отвел взгляд.

Я знал, что это мой шанс – сейчас, когда я пробудил в нем симпатию.

– Очень красивые имена, – похвалил я.

Девлин рассеянно кивнул.

– Еще кое-что. Вам знакомы имена Кэтела Миллза и Шейна Уотерза?

– А что? – спросил Джонатан.

Мне почудилось, будто он насторожился, но Джонатан сидел спиной к окну, поэтому его лица я толком не видел.

– Эти имена всплыли во время расследования.

Его брови сдвинулись к переносице, тело напружинилось, как у бойцового пса.

– Вы что, подозреваете их?

– Нет, – твердо ответил я.

Даже и подозревай мы их, ему я не сказал бы, и не потому что это противоречит правилам, а просто он чересчур ненадежный в своей уязвимости. Словно сдавленная пружина. Если он не виновен – по крайней мере, в смерти Кэти, – то моему голосу достаточно дрогнуть – и Джонатан Девлин возьмет автомат и пойдет навестить старых дружков.

– Мы просто проверяем каждую зацепку. Вы могли бы рассказать мне о них?

Девлин смерил меня пристальным взглядом, но потом расслабился и откинулся назад.

– Мы дружили в детстве. Но уже много лет не общаемся.

– Когда вы подружились?

– Когда наши родители сюда переехали. То есть в семьдесят втором. Наши три семьи поселились тут первыми. Остальные дома еще строились. Тогда весь поселок нам принадлежал. Когда строители расходились, мы лазили по стройкам словно по какому-то огромному лабиринту. Нам тогда лет по шесть-семь было. – В его голосе я уловил глубокую, ставшую привычной ностальгию и понял, насколько он одинок, причем не только сейчас, после смерти Кэти.

– И как долго вы дружили? – спросил я.

– Трудно сказать. Наши пути разошлись, когда нам было лет девятнадцать, но отношения мы поддерживали дольше. А что? Какое отношение это имеет ко всему остальному?

– У нас есть двое свидетелей, – я старался говорить бесстрастно, – которые утверждают, будто летом восемьдесят четвертого вы, Кэтел Миллз и Шейн Уотерз участвовали в изнасиловании проживавшей в этом же поселке девушки.

Он выпрямился и стиснул кулаки.

– Как… как это связано с Кэти? Вы обвиняете… Что за бред собачий?!

Я спокойно смотрел на него, пока он не умолк.

– Вынужден отметить, что моих слов вы не отрицаете.

– Но я ничего не подтверждаю, нихрена подобного! Мне адвоката вызвать?

Ни один адвокат в мире не позволит ему хоть слово сказать.

– Слушайте, – я подался вперед и сменил тон на доверительный, – я работаю в отделе по расследованию убийств, а не преступлений против половой неприкосновенности. Изнасилование двадцатилетней давности интересует меня только потому…

– Предполагаемое изнасилование.

– Допустим, предполагаемое. Если к убийству оно отношения не имеет, то мне все равно. И пришел я, чтобы выяснить, есть ли между ними связь.

Джонатан собрался с духом, и на миг я решил, что он меня выставит за дверь.

– Если вы хотите пробыть тут еще хоть секунду, нам надо кое-что прояснить, – произнес он. – Моих девочек я ни разу и пальцем не тронул. Никогда.

– Никто не обвиняет вас в…

– Вы намекаете на это с того самого дня, как тут появились, а такие намеки мне не нравятся. Я люблю моих дочек. Обнимаю их на ночь. И на этом – все. Ни разу ни к одной из них я не притронулся так, чтобы это сочли грязным. Ясно?

– Более чем. – Я постарался произнести это без сарказма.

– Вот и хорошо. – Девлин кивнул, быстро, деловито. – Теперь давайте про то, о чем вы упомянули. Я, детектив Райан, не дурак. Зачем мне признаваться в том, из-за чего меня отправят в тюрьму?

– Послушайте, – искренне сказал я, – мы рассматриваем вероятность (какая же Кэсси молодец), что жертва изнасилования как-то связана со смертью Кэти. Мы считаем, что желание отомстить – достаточно веский мотив для убийства.

У него расширились глаза.

– Это лишь один из возможных мотивов, никаких доказательств у нас нет, поэтому я советовал бы не возлагать на эту версию особых надежд. В частности, вы не должны пытаться связаться с жертвой. Если мы возбудим дело, такой поступок все испортит.

– Не стану я с ней связываться. Я не дурак, сказал же.

– Вот и славно. Хорошо, что вы все поняли. Но мне необходимо услышать вашу версию случившегося.

– А потом что? Обвинение мне предъявите?

– Ничего обещать не стану, – сказал я, – но арестовывать точно не буду. А выдвигать ли обвинение, не мне решать. Это решение принимают государственный обвинитель и жертва, но я сомневаюсь, что ей захочется ворошить прошлое. И вас я не предупреждал, поэтому, что бы вы ни сказали, в суде это использовать невозможно. Мне лишь необходимо знать, как это произошло. Все в ваших руках, мистер Девлин. Вы действительно хотите, чтобы я нашел убийцу Кэти?

Решался Джонатан долго. Он еще больше накренился вперед, не расцепляя рук, и буравил меня полным сомнения взглядом. Я старался не моргать и выглядеть человеком, на которого можно положиться.

– Как бы вам это растолковать… – заговорил он наконец, словно обращаясь к самому себе.

Поднявшись, он подошел к окну и привалился затылком к стеклу. Его силуэт резко выделялся на фоне светлого прямоугольника окна.

– У вас есть друзья, с которыми вы дружите с раннего детства?

– Пожалуй, нет.

– Никто не знает вас так, как те, с кем вы выросли. Маргарет знает меня хуже, чем Кэтел или Шейн, пускай даже мы и не общаемся давно. Мы были роднее братьев. Все мы из семей, которые вы назвали бы неблагополучными. Шейн – безотцовщина, у Кэтела отец был бездельником, который за всю жизнь ни дня не проработал, а у меня мать с отцом пили. Учтите, это я не в оправдание нам говорю, просто пытаюсь донести до вас, какие мы были. В десятилетнем возрасте мы побратались – вы такое проделывали? Надрезать запястья, прикоснуться ими?

– Кажется, нет, – ответил я, раздумывая, действительно ли не было такого. Нам бы идея точно понравилась.

– Шейн резать руку боялся, но Кэтел его уговорил. Он вообще из тех, кто снег зимой продаст. – Судя по голосу, Девлин улыбнулся. – Это было после того, как мы посмотрели по телику “Трех мушкетеров”, Кэтел тогда сказал, что у нас теперь девиз есть: один за всех, и все за одного. Мы должны прикрывать друг друга, так он говорил, потому что, кроме нас самих, защитить нас некому. И он был прав. – Девлин повернул голову, посмотрел на меня цепко. – Вам лет тридцать – тридцать пять, верно?

Я кивнул.

– Значит, самой безнадеги вы уже не застали. Школу мы окончили в начале восьмидесятых. Страна тогда стояла на коленях. Работы не было вообще. Хорошо, если у твоего отца имелось собственное дело, тогда он пристраивал тебя к себе, а если нет, то приходилось эмигрировать или сидеть на пособии. Даже те, кто был при деньгах и у кого оценки позволяли в колледж поступить, – а к нам это не относилось – просто откладывали решение проблемы на несколько лет. Делать нам было совершенно нечего, только болтаться по окрестностям, ждать нечего, податься некуда, и, кроме нас самих, у нас никого не было. Не уверен, что вы понимаете, насколько крепки подобные привязанности. И насколько опасны.

Наверное, я не ожидал, что беседа повернет в эту сторону, но внезапно ощутил укол чего-то вроде зависти. В школе я мечтал о подобной дружбе – спаянном братстве воинов или арестантов, – дружбе загадочной и возникающей только между мужчинами, на чью долю выпали суровые испытания.

Джонатан вздохнул:

– Ну да ладно. У Кэтела появилась девушка, Сандра. Сперва это показалось нам странным – девушки у каждого из нас бывали, но серьезных отношений мы не заводили. Впрочем, Сандра была очень милая. Очень. Такая смешливая и невинная – наверное, она и стала моей первой любовью… Когда Кэтел сказал, что я ей тоже нравлюсь и она бы со мной тоже закрутила, я своему счастью не поверил.

– А вы не сочли это… ну, странноватым?

– Не настолько, насколько можно было ожидать. Сейчас это звучит совсем дико, но мы же всем делились. У нас было такое правило. И тут вроде как более или менее то же самое. Примерно в то же время я недолго встречался с девушкой, и она переспала с Кэтелом. Говорю это не в укор ей – думаю, она и со мной-то связалась, потому что Кэтел был занят. На него девушки западали намного чаще, чем на меня.

– А Шейн, получается, был в стороне.

– Именно. Из-за него все и закрутилось. Шейн узнал про все и взбесился. Ему, похоже, Сандра тоже нравилась, а тут он еще и решил, что мы его предали. Вот его и понесло. Почти каждый день закатывал нам сцены, и так продолжалось несколько недель. Иногда вообще отказывался с нами разговаривать. Я ужасно переживал, думал, что все рушится, – да вы сами знаете, в этом возрасте тебе из-за ерунды кажется, будто того и гляди наступит конец света…

– Что было дальше?

– Кэтел вбил себе в голову, что если Сандра встала между нами, значит, ей нас и мирить. Он прямо помешался на этой мысли, только об этом и твердил. “Если мы все переспим с одной и той же девчонкой, – говорил он, – это скрепит нашу дружбу”. Вроде как обряд братания, только еще крепче. Сейчас я уже не знаю, верил он в это или просто… Не знаю. У Кэтела вообще бывали закидоны, особенно когда речь шла о… Короче, у меня имелись сомнения на этот счет, но Кэтел все не унимался, и, разумеется, тут еще и Шейн рядом крутился…

– Никто из вас не подумал спросить Сандру?

Джонатан откинул назад голову и с тихим стуком ударился затылком о стекло.

– Нам следовало бы, – тихо проговорил он, – конечно, следовало бы. Но мы втроем жили в собственном мирке. Все остальные вокруг выглядели ненастоящими. Я был в восторге от Сандры, но я совершенно так же восхищался и принцессой Леей или от кого мы там фанатели. То есть мои чувства к ней не то же самое, что испытываешь к обычной женщине. Это я не в оправдание говорю – оправдания нам нет. Я лишь объясняю.

– Как именно все произошло?

Джонатан провел рукой по лицу.

– Мы сидели в лесу, вчетвером. С Клэр мы к тому времени расстались.

Он немного помолчал, потом продолжил:

– Сидели на нашей обычной поляне. Вы вряд ли помните, но лето тогда выдалось чудесное, жаркое, как в Греции или еще где-нибудь на юге. На небе ни облачка, до половины десятого вечера благодать. Мы целыми днями на улице зависали, на опушке леса или в лесу. Загорели дочерна, я так вообще на итальянского студента смахивал, только под солнечными очками кожа не загорела… Вечерело. Мы весь день просидели на поляне – пили, несколько косяков выкурили. По-моему, нам тогда сильно в голову ударило. Не только выпивка и травка, вообще все сразу – солнце и эйфория, какая в этом возрасте бывает… У Шейна в кои-то веки было сносное настроение, и я даже поддался ему и позволил победить меня в армрестлинге. Мы с ним в шутку толкались, боролись, катались по траве – да что объяснять, молодые парни всегда так делают. Кэтел с Сандрой кричали и подначивали нас, Кэтел щекотал Сандру, а та визжала и смеялась. Они тоже упали на траву, подкатились к нам, и мы упали сверху, устроили кучу-малу. И тут Кэтел вдруг закричал: “Сейчас!”

Продолжения пришлось ждать долго.

– Вы все втроем ее насиловали? – тихо спросил я наконец.

– Только Шейн. Впрочем, от этого не легче. Я помогал ее держать… – Стиснув зубы, он втянул в себя воздух. – Прежде я ничего подобного не испытывал. По-моему, мы слегка обезумели. Словно все это происходило не по-настоящему. Понимаете, как в ночном кошмаре или от наркоты, когда “приход” плохой. И никак не заканчивалось. Жара стояла невыносимая, я потел как свинья, в голове гудело. Я посмотрел на деревья, и мне почудилось, будто они подступают к нам, выпускают новые ветки, я думал, что они сейчас подберутся ближе и сожрут нас, и цвета вокруг сделались такими неестественными, как в цветной версии старого кино. Небо почти совсем побелело, и на нем что-то замелькало, что-то черное и мелкое. Я опустил голову – вроде как хотел предупредить остальных – и понял, что держу… держу ее, но собственных рук не ощущал, да и выглядели они точно чужие. Чьи это руки, я не понимал. И пришел в ужас. Напротив я увидел Кэтела, и дышал он так громко, прямо оглушительно, вот только я его не узнал, все никак не мог вспомнить ни кто это такой, ни чем мы занимаемся. Сандра отбивалась, и я слышал такие звуки… Господи, на миг, клянусь вам, я решил, будто мы охотники, а она… она животное, которое мы изловили, и Шейн теперь его убивает…

История эта нравилась мне все меньше.

– Если я вас правильно понял, – бесстрастно сказал я, – вы находились под воздействием алкоголя и запрещенных в те времена наркотических веществ, не исключено, что вы также пережили тепловой удар и испытали сильное возбуждение. Как полагаете, эти факторы могли каким-то образом повлиять на ваши ощущения?

Джонатан на секунду задержал на мне взгляд, а затем пожал – нет, едва заметно дернул плечами.

– Да, наверное, так оно и было. Я говорю это не в оправдание. Просто рассказываю. Вы сами спросили.

Его рассказ показался мне, разумеется, нелепым, мелодраматичным, манипулятивным и в высшей степени предсказуемым: каждый преступник, которого я допрашиваю, преподносит длинную затейливую историю, доказывающую, что он не виноват или, по крайней мере, все не так ужасно, как выглядит, причем их истории обычно намного убедительнее, чем эта. Тревожило то, что совсем крохотная частица меня ему верила. В прекраснодушие Кэтела я не верил, но Джонатан – дело другое: он потерялся где-то в сумеречном мире, где ему девятнадцать и он влюблен в друзей так, как влюблены в женщину, он словно ищет волшебное заклинание, способное обратить время вспять и вернуть его в их закрытый мирок. Он с легкостью принял случившееся за проявление любви, пускай и сомнительной, искаженной и необъяснимой для жестокого окружающего мира. Впрочем, особой роли это не играло, меня интересовало, что еще он расскажет.

– И вы больше не общаетесь ни с Кэтелом Миллзом, ни с Шейном Уотерзом?

Вопрос прозвучал немного жестоко, знаю.

– Нет, – грустно ответил Девлин. Он посмотрел в окно и выдавил безрадостный смешок. – После всего, что случилось? Мы с Кэтелом присылаем друг другу поздравления с Рождеством. За него их жена пишет. От Шейна я уже много лет не получал весточки. Бывало, я изредка писал ему, но он ни разу не ответил. И я прекратил.

– Ваши пути разошлись вскоре после изнасилования?

– Это случилось не сразу, на это годы ушли. Но да, если на то пошло, то, по-моему, началось все в тот день в лесу. Нам было неловко. Кэтел все время об этом вспоминал и постоянно говорил, Шейн дергался, как кошка на раскаленной крыше, а я чувствовал себя виноватым, мне даже думать не хотелось… Забавно, да? А мы-то думали, что такое навсегда скрепит нашу дружбу. – Он резко мотнул головой, словно лошадь, которая отгоняет мух. – Но, полагаю, мы в любом случае разошлись бы. Так всегда бывает. Кэтел переехал, я женился…

– А Шейн?

– Уверен, вы в курсе, что Шейн в тюрьме, – сухо сказал он. – Шейн… Слушайте, если бы этот толстый неудачник родился десятью годами позже, он бы отлично устроился. Каких-то головокружительных успехов вряд ли достиг, но у него была бы приличная работа и, может, семья. Он жертва восьмидесятых. Они целое поколение перемололи. К тому времени, когда экономика пошла в гору, большинство из нас уже слишком постарели, чтобы начинать заново. Нам с Кэтелом повезло. Я учился хреново, но математика мне давалась легко. В аттестате у меня по ней пятерка, поэтому в итоге меня взяли в банк. А Кэтел подружился с каким-то богатым парнем, у которого был компьютер, и этот приятель научил Кэтела им пользоваться, просто от нечего делать, и через несколько лет, когда всем позарез понадобились компьютерщики, Кэтел был одним из немногих в стране, кто умел не только включать эти штуковины. Кэтел обладал даром всегда приземляться на лапы. А вот Шейн… ни работы, ни образования, ни перспектив, ни семьи. Когда он шел грабить заправку, терять ему было нечего.

Жалеть Шейна Уотерза мне не особо хотелось.

– Сразу после изнасилования, – спросил я почти нехотя, – вы не слышали ничего необычного? Например, звуков, похожих на взмахи крыльев крупной птицы, чего-нибудь такого?

Про голос я умолчал. Даже в такие моменты лучше не прикидываться бо́льшим психом, чем ты есть на самом деле.

Джонатан удивленно посмотрел на меня:

– В лесу полно птиц, лис, да кого там только нету. Я бы и не заметил – особенно в тот момент. Не знаю, удалось ли мне объяснить, в каком состоянии мы пребывали. Не только я. У нас у всех точно крыша поехала. Меня трясло, перед глазами все плыло. Сандра… Сандра хватала ртом воздух, как будто задыхалась. Шейн лежал на траве, смотрел на деревья и корчился. Кэтел смеялся, ходил по поляне и ржал, и я сказал, что если он не заткнется, я ему морду разобью… – Девлин осекся.

– Что? – спросил я.

– Я забыл, – медленно произнес он. – Я не… Разумеется, мне неприятно об этом вспоминать. Вот я и забыл. Может, мне вообще привиделось. В таком состоянии мало ли чего померещится.

Я ждал. Наконец он вздохнул и как-то странно дернулся.

– Ладно. Что помню, то помню. Я ухватил Кэтела и велел ему заткнуться, иначе я сам его заткну, он прекратил смеяться и вцепился мне в футболку. Видок у него был бешеный, я даже подумал было, что мы сейчас и правда подеремся. Но смеялся не он – это вообще не мы были. Смех доносился из-за деревьев. Сандра с Шейном закричали – возможно, я тоже, не помню, но смех становился все громче, и голос этот, ужасно громкий… Кэтел отпустил меня и крикнул что-то про детей. Правда, голос был не детский…

– Детей? – холодно переспросил я.

Я с трудом сдерживался, чтобы не свалить оттуда немедленно. Едва ли Джонатан мог узнать меня – он видел меня совсем ребенком, с тех пор волосы у меня потемнели, выговор изменился, да и имя тоже, – однако я чувствовал себя голым и уязвимым.

– Там были местные дети, из поселка, маленькие, лет десять-двенадцать. Они играли в лесу. Иногда они за нами подглядывали, кидались чем-нибудь и убегали – сами знаете, как ребятня веселится. Но тот голос был не детский совсем. Так смеялся бы молодой мужчина, примерно вашего возраста. Но не ребенок.

Я едва не ухватился за его слова. Всплеск испуга стих, и тихий шепот превратился в немой крик, едва уловимый, как дыхание. Вопросы вертелись у меня на языке. “Эти дети подсматривали за вами в тот день? Вы не боялись, что они разболтают? Что вы сделали, чтобы остановить их?” Однако детектив во мне победил. Я знал, что у меня лишь один шанс и нужно воспользоваться им.

– Никто из вас не пошел посмотреть, что это такое? – спросил я.

Уставившись в пол, Джонатан долго молчал.

– Нет. Говорю же, мы и так потрясены были, и тут у нас просто нервов не хватило. Я оцепенел, да даже если бы захотел посмотреть, я просто пошевелиться не мог. Звук этот все громче становился, я подумал, что сейчас весь поселок сюда сбежится, да еще и мы орали… Наконец существо это умолкло – наверное, убежало в лес, не знаю. Шейн все вопил, Кэтел дал ему по затылку и велел заткнуться. Ну мы и свалили оттуда. Я пошел домой, стащил у папаши бутылку и напился до беспамятства. Что остальные делали, не знаю.

А вот, значит, и таинственный зверь, про которого говорила Кэсси. Впрочем, возможно, в тот день в лесу находился кто-то еще – тот, кто видел изнасилование, а значит, и нас тоже мог видеть. И этому кому-то ничто не мешало вернуться в лес спустя неделю-две.

– У вас нет никаких соображений, кто все же смеялся? – спросил я.

– Нет. По-моему, Кэтел позже приставал к нам с этим. Говорил, надо выяснить, кто это и что именно успел увидеть. Но я понятия не имею.

Я встал:

– Спасибо, что согласились поговорить со мной, мистер Девлин. Возможно, позже мне понадобится спросить вас еще о чем-нибудь, но пока достаточно.

– Погодите, – неожиданно сказал он. – По-вашему, это Сандра убила Кэти?

Вид у него был жалкий – ссутулившись, почти сгорбившись, он стоял у окна, сунув руки в карманы, и все же сквозило в его облике какое-то обреченное достоинство.

– Нет, я так не думаю. Но необходимо проверить все версии.

Джонатан кивнул:

– Похоже, это означает, что никакого конкретного подозреваемого. Знаю-знаю, вы мне не скажете… Если будете говорить с Сандрой, передайте ей, что я очень раскаиваюсь. Мы совершили ужасное. Мое раскаянье запоздалое, понимаю, мне бы двадцать лет назад подумать, и все-таки… передайте ей это.

* * *

Тем же вечером я поехал в тюрьму “Маунтджой” встретиться с Шейном Уотерзом. Скажи я Кэсси, куда еду, она непременно увязалась бы со мной, однако тут я решил справиться в одиночку. Шейн нервничал. Он смахивал на крысу, только с жиденькими усиками и прыщами. Мне он напомнил бомжа Уэйна из нашего первого расследования. Я перепробовал все тактики и наобещал Шейну все на свете – понадеявшись, что в силу глупости он не в курсе, что именно в моих силах, я сулил ему льготы, досрочное освобождение по делу об ограблении, да что угодно. Однако (это вообще мое слабое место) я недооценил силу тупости. С доводящим до белого каления упрямством человека, который давно не в силах анализировать возможности и последствия, Шейн уцепился за единственную понятную ему стратегию.

– Ничё я не знаю, – снова и снова повторял он с апатичным самодовольством, из-за которого мне хотелось заорать. – И вы ничё не докажете.

Про Сандру, изнасилование, Питера и Джейми, даже Джонатана Девлина:

– Ваще не секу, чё вы такое мне втираете.

Отступился я, поняв, что еще чуть-чуть – и швырну в него чем-нибудь.

По пути домой я наступил на горло собственной гордости и позвонил Кэсси, но та даже не стала притворяться, будто ломала голову над тем, куда я ездил. Вечер она потратила на то, чтобы исключить Сандру Скалли из числа подозреваемых. В ночь убийства Сандра была на работе. Начальник смены и другие операторы городской телефонной справочной службы подтвердили, что Сандра ушла в два часа ночи, когда ее смена закончилась, и ночным автобусом она уехала домой. Хорошие новости. Это упрощало ситуацию, к тому же кандидатура Сандры как потенциальной убийцы мне не нравилась, однако когда я представлял, как она сидит в душной кабинке, рядом с подрабатывающими студентами и безработными актерами, ощущение у меня возникало не из приятных.

Не стану вдаваться в подробности, но мы потратили немало времени, выбирая самое неудобное время для беседы с Кэтелом Миллзом. Он укоренился на какой-то высокой должности с таким названием, что мозги свернешь, в компании, которая занималась “электронными обучающими программами корпоративной локализации программного обеспечения” (меня это прямо впечатлило – оказалось, я способен возненавидеть его еще сильнее), и мы ввалились к нему во время встречи с важным клиентом. Даже само здание было стремное: длинные коридоры без окон и бесконечные лестничные пролеты, из-за которых теряешь ориентацию в пространстве, прохладный, какой-то искусственный воздух почти без кислорода, тихий гул компьютеров и приглушенных голосов, ряды бессчетных кабинок, словно в лаборатории чокнутого ученого-крысолова. Когда мы проходили следом за роботоподобным сотрудником через пятую дверь с кодовым замком, Кэсси бросила на меня испуганный взгляд.

Кэтела мы нашли в переговорной. Узнать его было несложно – он вел презентацию. Былой привлекательности он не утратил: высокий, широкоплечий, мускулистый, с яркими голубыми глазами, однако с наметившимся брюшком и двойным подбородком. Пройдет еще несколько лет – и он превратится в борова. Нового важного клиента представляли четверо совершенно одинаковых безликих американцев в черных костюмах.

– Простите, ребята, – Кэтел наградил нас дежурной дружелюбной улыбкой, – переговорная занята.

– Еще как занята, – согласилась Кэсси. По такому случаю она приоделась в рваные джинсы и старую бирюзовую кофтенку с надписью красными буквами “Супчик из яппи”. – Я детектив Мэддокс…

– А я детектив Райан, – я помахал удостоверением, – и мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Улыбка не угасла, но в глазах мелькнула злобная искра.

– Сейчас не самое подходящее время.

– Разве? – дружелюбно спросила Кэсси и облокотилась на стол, так что слайд презентации отпечатался у нее на кофточке.

– Именно так. – Кэтел скосил глаза на представителей клиента.

Те пялились в пространство, руки их словно сами по себе перебирали бумажки.

– А по-моему, для беседы в самый раз. – Кэсси окинула одобрительным взглядом помещение. – Но если хотите, мы можем поехать в Главное управление.

– В чем, собственно, дело? – спросил Кэтел.

Спросил он зря – и сам сразу это понял. Начни разговор мы – и у него появились бы основания подать на нас в суд за преследование, а если судить по виду, Кэтел был из тех, кто не преминет накатать жалобу, но он начал первый.

– Мы расследуем убийство ребенка, – с милой улыбкой сообщила Кэсси, – не исключено, что оно имеет отношение к изнасилованию несовершеннолетней, и у нас имеются все основания полагать, что вы могли бы помочь нам и прояснить кое-что.

Чтобы взять себя в руки, ему хватило доли секунды.

– Не представляю, каким образом могу вам помочь, – мрачно сказал он, – но если речь об убийстве ребенка, тогда, конечно, сделаю все, что от меня зависит… Ребята, – он повернулся к американцам, – простите за невольную задержку, но, боюсь, тут дело долга и чести. Пускай Фиона покажет вам наше здание, а потом приведет сюда. Думаю, я освобожусь через несколько минут.

– Да вы оптимист, – одобрительно кивнула Кэсси.

Кэтел бросил на нее взгляд, в котором я уловил явно похотливый интерес, и нажал кнопку на селекторе.

– Фиона, ты могла бы забрать из переговорки несколько джентльменов и устроить им экскурсию по зданию?

Я придержал дверь, и клонированные американцы с бесстрастными лицами вышли в коридор.

– Приятно было познакомиться, – сказал я им вслед.

– Они что, из инкубатора? – прошептала Кэсси, но так, чтобы услышал не только я.

Кэтел уже вытащил мобильник и звонил адвокату – слегка демонстративно, видимо, предполагалось, что мы напугаемся, – после чего убрал телефон, отодвинул назад кресло и, развалившись, неторопливо, с нарочитым удовольствием с головы до ног оглядел Кэсси. На миг мне захотелось сказать ему: “Первую в моей жизни сигарету я получил от тебя, помнишь?” – просто чтобы понаблюдать, как сползет с его физиономии мерзкая ухмылка. Кэсси захлопала ресницами и с карикатурным кокетством улыбнулась, отчего Кэтел тут же пришел в себя, нахмурился, поддернул рукав и посмотрел на “Ролекс”.

– Торопитесь? – поинтересовалась Кэсси.

– Мой адвокат подъедет через двадцать минут, – сказал Кэтел, – но позвольте мне сэкономить нам всем время и усилия. Скажу сразу: мне вам нечего сообщить.

– А-а, – протянула Кэсси и уселась на стол, сдвинув стопку документов.

Кэтел посмотрел на нее с отвращением, но на наживку не клюнул.

– Мы отнимем у мистера Миллза целых двадцать минут драгоценного времени, а он всего-то подначил своих дружков изнасиловать несовершеннолетнюю девчонку. Жизнь так несправедлива.

– Мэддокс… – предостерегающе сказал я.

– Я никогда в жизни никого не насиловал! – парировал Кэтел с премерзкой ухмылкой. – Необходимости не было.

– А знаешь, что занятно, милый Кэтел, – доверительно сказала Кэсси, – как по мне, так ты наверняка когда-то был первым красавцем на деревне. Вот я и думаю – у тебя какие-то проблемы по этой части? Ничего удивительного, с насильниками это обычное дело. Ты насилуешь женщин, чтобы доказать самому себе, что ты настоящий мужик, хоть у тебя и есть небольшая проблемка.

– Мэддокс…

– Знаешь что? – взорвался Кэтел. – Заткни свой поганый рот!

– Так что не так-то, а, Кэтел? Не встает? Или ты по мальчикам больше, но не признаешься? Или размер подкачал?

– Предъявите удостоверение! – потребовал Кэтел. – Я на тебя жалобу подам. Ты быстрей собственного визга с работы вылетишь.

– Мэддокс, – резко проговорил я, изображая О’Келли, – на два слова. Сейчас же.

– Знаешь, Кэтел, – сочувственно сказала Кэсси, спрыгивая со стола, – медицина сейчас чудеса творит.

Я схватил ее за руку и выволок в коридор, где принялся распекать, тихо, но чтобы было слышно в переговорной: дурища, прояви хоть немного уважения, он даже не подозреваемый, бу-бу-бу… В числе подозреваемых он и правда не числился – к нашему разочарованию, – первые три недели августа Кэтел провел в деловой поездке по США, о чем свидетельствовали внушительные расходы по его кредитке. Кэсси улыбнулась и показала мне большой палец.

– Прошу извинить нас, мистер Миллз, – сказал я, вернувшись в переговорную.

– Работенка у тебя, приятель, – не позавидуешь, – посочувствовал мне Кэтел.

Он был вне себя от ярости, на скулах алел румянец, и я решил, что Кэсси, похоже, удалось отдавить ему больную мозоль. Возможно, Сандра поделилась с ней чем-то таким, что Кэсси от меня скрыла.

– Это слабо сказано. – Я сел напротив него и устало провел рукой по лицу. – Та еще стерва. Жалобу писать – только силы впустую тратить. Начальство до смерти боится, что она сразу же настучит в Комиссию по равноправию. Но мы с ребятами с ней разберемся, даже не сомневайтесь. Просто время нужно.

– Этой сучке другое нужно, ты ж понимаешь? – ухмыльнулся Кэтел.

– Да это все понимают, – отмахнулся я. – Но даже захоти ты это ей дать – как к ней подступиться-то?

Мы усмехнулись, как полагается в чисто мужской компании.

– Слушайте, скажу сразу: арестовать кого-то за это предполагаемое изнасилование невозможно. Даже если это правда, срок давности вышел много лет назад. Я расследую убийство, и на все остальное мне плевать.

Кэтел вытащил из кармана пачку отбеливающей жвачки, сунул одну в рот и пододвинул пачку мне. Я терпеть не могу жвачку, но отказываться не стал. Кэтел явно успокоился, лицо приобрело нормальный оттенок.

– Вы расследуете убийство дочки Девлина?

– Да, – я кивнул, – вы ведь знакомы с ее отцом? И с Кэти?

– Не-а. Джонатана я в детстве знал, но мы больше не общаемся. Жена у него жуткая. С ней разговаривать все равно что со стеной.

– Я ее видел, да. – Я криво ухмыльнулся.

– Так при чем тут какое-то изнасилование? – Кэтел непринужденно жевал жвачку, но глаза у него буравили меня со звериной настороженностью.

– Вообще-то мы проверяем все подозрительные случаи, связанные с Девлинами. И мы узнали, что летом восемьдесят четвертого вы с Джонатаном Девлином и Шейном Уотерзом вляпались в дурную историю, связанную с некоей девушкой. Так что же тогда произошло? – Мне хотелось укрепить наше мужское взаимопонимание, но времени не было. Как только сюда приедет его адвокат, шансов у меня не останется.

– Шейн Уотерз… – протянул Кэтел. – Давненько я этого имени не слышал.

– Вы не обязаны ничего говорить до приезда адвоката, но в убийстве вас не подозревают. На момент убийства вы находились за границей. Мне лишь надо как можно больше узнать о Девлинах.

– Вы что, думаете, будто Джонатан мог собственного ребенка прикончить? – недоверчиво спросил Кэтел.

– Это вы мне скажите. Вы же его лучше моего знаете.

Кэтел запрокинул голову и расхохотался. Он расправил плечи, помолодел лет на двадцать, и я разглядел в нем знакомые черты: жестокий, изящный изгиб губ, блеск глаз.

– Слушай, приятель, расскажу тебе кое-что про Девлина. Он собственной тени боится. Со стороны-то он, может, крутыш, но это все лажа. Если б не я, он бы сроду ни на что не решился. Вот поэтому он сейчас там, где он есть, а я, – он покрутил головой, – а я здесь.

– Значит, изнасилование – не его идея.

Кэтел, усмехнувшись, погрозил мне пальцем:

– Молодец, попытка засчитана. С чего ты вообще решил, что оно было, это изнасилование?

– Ой, да прекратите, – я усмехнулся в ответ, – вы же знаете, что говорить мне запрещено. У нас есть свидетели.

Кэтел медленно жевал и смотрел на меня.

– Ладно, – проговорил наконец он. Где-то в углах губ еще жила усмешка. – Давай так: изнасилования не было, но если бы – просто допустим – если бы и было, то Джонатану в жизни смелости не хватило бы такое придумать. И если бы это произошло, он бы потом несколько недель от страха обделывался, все боялся бы, что кто-то его увидел и теперь за ним придут копы, упекут его за решетку, поэтому лучше пойти с повинной… У него нервов не хватит котенка убить, не то что ребенка.

– А вы сами? – спросил я. – Вас не тревожит, что свидетели пойдут в полицию?

– Меня? – Он широко улыбнулся. – Меня вообще не колышет. Если бы – опять же, только допустим – это и произошло, то я бы нашел, как вывернуться.

* * *

– Давай арестуем его, – предложил я тем вечером.

Мы с Кэсси сидели у нее дома. Сэм отправился в Болсбридж, на пенную вечеринку по случаю дня рождения двоюродного брата, которому стукнул двадцать один, поэтому мы вдвоем сидели на диване, пили вино и решали, как поступить с Джонатаном Девлином.

– За что? – засомневалась Кэсси. – За изнасилование не получится. В крайнем случае вызовем его на допрос по делу Питера и Джейми, вот только у нас нет свидетеля, который подтвердит изнасилование, так что мотив тут не привяжешь. Сандра вас не видела, а если ты откроешь рот, то тебя вообще от расследования отстранят, О’Келли отрежет тебе яйца и на Рождество повесит их на елку. И у нас нет ни единой ниточки, которая связала бы Джонатана с убийством Кэти. Известно лишь, что у нее временами болел живот, – возможно, это признак семейного насилия, а может, и нет, и, возможно, виноват в этом Джонатан, но не факт. Можем разве что вызвать его на допрос.

– Хорошо бы он покинул этот дом, – медленно произнес я. – Волнуюсь за Розалинд. – Я впервые облек в слова свою тревогу, которая росла во мне с того самого дня, когда Розалинд позвонила мне. Я и себе не сознавался, что волнуюсь, однако за последние два дня переживания совсем измучили меня.

– За Розалинд? Почему?

– Ты сказала, что убийца снова начнет действовать, если почувствует угрозу. По словам Кэтела, Джонатан тогда до смерти испугался, что мы разболтаем про изнасилование, вот он и разделался с нами. Кэти решила, что больше не будет болеть, может, угрожала рассказать обо всем, и Джонатан разделался с Кэти. Когда он узнает, что Розалинд говорила со мной…

– По-моему, зря ты за нее волнуешься. – Кэсси допила вино. – По поводу Кэти – это все наши догадки. И Кэтелу Миллзу я бы особо не доверяла. Он явно психопатического склада, а таким проще соврать, чем сказать правду.

Я недоверчиво посмотрел на нее:

– Ты его пять минут видела, и сразу диагноз? Обычный ушлепок, только и всего.

Кэсси пожала плечами:

– Я не говорю, что до конца уверена. Но психопаты определяются сразу, если знаешь как.

– Это тебя на психфаке научили?

Кэсси взяла у меня бокал и поднялась, чтобы налить нам еще вина.

– Не совсем, – ответила она, подойдя к холодильнику. – Но когда-то у меня был один знакомый психопат. – Кэсси сказала это, повернувшись ко мне спиной, и даже если голос ее дрогнул, я не заметил.

– Я однажды смотрел передачу на “Дискавери”, и там сказали, что психопаты составляют пять процентов населения, но большинство из них не нарушают закон, поэтому диагноз им не ставят. Вот какова вероятность, что половина нашего правительства…

– Роб, – перебила меня Кэсси, – заткнись. Пожалуйста. Дай мне рассказать.

Лишь теперь я уловил в ее голосе напряжение. Кэсси отдала мне бокал и отошла к окну, привалилась к подоконнику.

– Ты как-то спрашивал, почему я бросила колледж, – буднично начала она. – На втором курсе я подружилась с одним одногруппником. Он у нас пользовался популярностью – симпатичный, море обаяния, умный и интересный. Я в него не влюбилась, ничего похожего, но мне, наверное, льстило, что он уделяет мне столько внимания. Мы иногда прогуливали занятия и шли пить кофе. Он дарил мне подарки, всякую дешевую ерунду, но мы были нищими студентами, да и какая разница, ведь важен сам подарок, верно? Все умилялись – мол, так мы друг другу подходим… – Она отпила вина и громко, будто с трудом, проглотила. – До меня быстро дошло, что он часто врет, обычно без причины, но я знала – впрочем, с его слов, – что в детстве ему тяжело пришлось, в школе его травили, поэтому я решила, что привычка врать – это способ защититься. Я подумала, господи боже ты мой, я подумала, что сумею помочь, пусть он знает, что у него есть друг, которому он дорог сам по себе, это прибавит ему уверенности и избавит от необходимости врать. Мне тогда лет восемнадцать-девятнадцать было.

Я боялся пошевелиться, даже поставить бокал, боялся, что малейшее мое движение заставит Кэсси отлепиться от подоконника и, отпустив шуточку, сменить тему. Губы она непривычно поджала, отчего выглядела старше, и я понял, что прежде она никому не рассказывала эту историю.

– Когда я проводила время с другими друзьями, он впадал в уныние, и я не заметила, как постепенно отдалилась от всех остальных. Вообще-то в уныние он впадал часто, по разным причинам и вообще без повода, и я уйму времени тратила, ломая голову, где я поступила неправильно, а потом извинялась неизвестно за что. Я никогда не знала, будет ли он сегодня милым и отзывчивым или станет молча смотреть на меня исподлобья, – его поведение не подчинялось логике. Иногда он творил что-то совсем несусветное, но по мелочи – например, брал у меня конспекты накануне экзаменов, а вернуть забывал, потом говорил, будто потерял их, а когда я замечала, что они выглядывают у него из рюкзака, он приходил в ярость… Все это меня бесило, так что я готова была его придушить, но он знал меру, и обаяния у него хватало, чтобы я продолжала с ним общаться. – Она криво усмехнулась. – И я не хотела причинять ему боль.

Сигарету она прикурила только с третьей попытки. И это Кэсси, которая не моргнув глазом рассказала, как ее пырнули ножом.

– Ну да ладно, – продолжала она. – Тянулось это все почти два года, но на четвертом курсе, в январе, он полез ко мне. Мы как раз у меня в комнате сидели. Трахаться с ним я отказалась – сама не знаю почему. К тому времени я совершенно потерялась и едва соображала, что делаю, но некоторые инстинкты у меня, слава богу, еще работали. Я предложила остаться друзьями, он согласился, мы еще немного поболтали, и он ушел. На следующий день, когда я пришла на занятия, одногруппники не разговаривали со мной и только странно смотрели. Я две недели пыталась выяснить, что случилось. Наконец я приперла к стенке девушку по имени Сара Джейн – на первом курсе мы с ней дружили, – и она сказала, что все знают, как я с ним обошлась.

Кэсси сделала быструю глубокую затяжку. Ее взгляд был обращен на меня, но смотрела она мимо, и я вспомнил одурманенный, потерянный взгляд Джессики Девлин.

– В тот вечер, когда я ему отказала, он пошел напрямую к нашим одногруппницам. Явился к ним в слезах и сказал, что мы с ним встречались, но он решил порвать со мной, а я в отместку будто бы пригрозила ему всем рассказать, что он меня изнасиловал. Он сказал, что я грозилась заявить на него в полицию и испортить ему жизнь. – Кэсси огляделась в поисках пепельницы, но не нашла, и пепел упал на пол.

Тогда я не задумался, почему Кэсси вздумалось рассказать мне об этом именно сейчас. Мне показалось это странным, но в тот месяц многое выглядело странным и неестественным. Фраза Кэсси “Мы его поймаем” словно запустила необратимое движение тектонических плит, у меня на глазах знакомые явления с треском лопались и выворачивались наизнанку, а мир наполнялся красотой и опасностью, подобными сияющему лезвию ножа. Кэсси открыла дверцу в одну из своих потайных комнат, и ее поступок казался неотделимой частью этих грандиозных изменений. В определенной степени, полагаю, так оно и было. Лишь намного позже я осознал, что Кэсси поделилась со мной чем-то очень важным, а я просто-напросто не обратил внимания.

– О господи, – пробормотал я наконец, – только потому, что ты ему по самолюбию проехалась?

– Не только, – покачала головой Кэсси.

На ней был мягкий тонкий свитер вишневого цвета, я заметил, как ткань на груди трепещет, и понял, что мое сердце тоже заколотилось быстрее.

– Просто я ему наскучила. После того как я ему отказала, взять с меня стало нечего, вот он и придумал себе единственно возможное развлечение. Потому что ему-то это все было по приколу.

– А Саре Джейн ты объяснила, что на самом деле произошло?

– А как же, – невозмутимо ответила Кэсси, – я каждому говорила, кто соглашался меня выслушать. Мне никто не поверил. Все они верили ему – одногруппники, общие знакомые, иначе говоря, все, кого я вообще знала. Те, кого считала своими друзьями.

– Ох, Кэсси.

Меня неудержимо тянуло подойти к ней, обхватить и прижимать к себе, пока ее тело не выплывет из трясины, в которой застряло. Но, глядя на ее неподвижную фигурку, на ссутулившуюся спину, я сомневался, что Кэсси воспримет это с воодушевлением, – вдруг я, наоборот, дам маху? Возможно, виновато интернатское воспитание, а может, некий скрытый изъян моего характера, но факт остается фактом: я не знал, каким образом подступиться. Едва ли в будущем это сыграло бы хоть какую-то роль, однако я все равно хотел бы, чтобы в тот момент я бы знал, что нужно делать.

– Я выдержала еще неделю-другую, – Кэсси прикурила очередную сигарету от предыдущей, обычно такого за ней не водилось, – но с ним вечно ходила свита. Они ободряюще хлопали его по плечу, а на меня злобно пялились. Некоторые подходили и говорили, что из-за таких, как я, настоящие насильники разгуливают на свободе. Одна девушка сказала, что меня и впрямь следовало бы изнасиловать – так до меня дойдет, какой ужасный поступок я совершила. – Она хрипло усмехнулась: – Забавно, да? Сотня студентов-психологов, и ни один не раскусил классического психопата. Знаешь, что странно? Потом я уже пожалела, что не сделала так, как, по его словам, поступила. В таком случае все, по крайней мере, обрело бы смысл – я бы получила по заслугам. Вот только я бездействовала, да и вообще мне стало совершенно наплевать на все, что со мной происходит. Причина и следствие для меня прекратили существование. Мне казалось, будто я схожу с ума.

Я подался вперед – медленно, словно к напуганному зверьку, – и взял Кэсси за руку. Уж на это меня хватило. Кэсси засмеялась, стиснула мои пальцы и отпустила.

– Так вот. В конце концов однажды в буфете он подошел ко мне. Подружки пытались остановить его, но он смело вырвался, подошел ко мне и громко, чтобы все слышали, сказал: “Пожалуйста, прекрати названивать мне посреди ночи. Что я тебе такого сделал?” Я совершенно оторопела. Что он несет? Сказала первое, что пришло в голову: “Но я же тебе не звонила”. Он улыбнулся и покачал головой, вроде как “ладно-ладно, как скажешь”. А после наклонился ко мне и спокойно, по-деловому спросил: “Если я сейчас влезу к тебе в квартиру и изнасилую, как думаешь, тебе кто-нибудь поверит?” Потом он опять улыбнулся и вернулся в свою компанию.

– Солнышко, – осторожно произнес я, – может, тебе сигнализацию поставить? Не хочу тебя пугать, но…

Кэсси покачала головой:

– И что, все время взаперти сидеть? Паранойя – это для меня роскошь. У меня хорошие замки, да и пушку я держу рядом с кроватью.

Это я, разумеется, заметил, но полицейские часто засыпают, только если в пределах досягаемости лежит оружие.

– К тому же я уверена, что он никогда этого не сделает. К сожалению, я знаю, каким образом у него устроены мозги. Ему намного важнее держать меня в подвешенном состоянии, чем один раз сделать и покончить с этим.

Кэсси в последний раз затянулась и наклонилась затушить сигарету. Спина у нее так затекла, что, похоже, это движение причинило боль.

– Тогда я психанула и бросила университет. Поехала во Францию – у меня в Лионе двоюродные сестры живут, я прожила у них год. Работала официанткой в кафе. Мне там нравилось. Я купила себе “веспу”. А по возвращении поступила в училище Темплмор.

– Из-за него?

Кэсси пожала плечами:

– Наверное. Возможно. Все-таки из этого получилось что-то хорошее. И еще кое-что: у меня теперь нюх на психопатов. Это как аллергия – раз подцепил, потом чувствительность не потеряешь. – Одним глотком она осушила бокал. – В прошлом году в пабе я случайно столкнулась с Сарой Джейн. Я поздоровалась. А она сказала мне, что у того парня все отлично, “несмотря на все твои попытки”, развернулась и ушла.

– Тебе поэтому кошмары снятся? – мягко спросил я немного погодя. Бывало, мне приходилось ее будить, потому что во сне она кидалась на меня с кулаками, бормоча что-то невразумительное. Такое случалось дважды, и оба раза мы расследовали убийство с изнасилованием, но о причинах Кэсси мне не рассказывала.

– Да. Мне снится, что он преступник, которого мы разыскиваем, но доказать это я не могу, и когда он узнает, что следствие веду я, он… Ну, в общем, он делает так, как обещал.

Тогда я принял как данность, что ей снятся кошмары, как ее мучитель исполняет свою угрозу. Сейчас я полагаю, что ошибся. Я упустил кое-что важное – не понял, где кроется настоящая опасность. И, пожалуй, в условиях жестокой борьбы эта моя ошибка стала самой серьезной.

– Как его имя? – спросил я.

Мне отчаянно хотелось совершить нечто героическое, исправить случившееся, пробить этого парня по базам, найти повод для ареста – в голове только такие мысли и крутились. И, заметив, что Кэсси старательно опускает его имя, я – из жестокости или какого-то изощренного любопытства – захотел посмотреть, что будет, если она все же произнесет его.

Взгляд Кэсси остановился на мне, и меня поразила читавшаяся в нем ненависть, чистая и яростная.

– Легион, – ответила она.

14

На следующий день мы вызвали Джонатана Девлина в контору. Я позвонил ему и своим самым профессиональным тоном спросил, не затруднит ли его зайти к нам после работы, якобы нам понадобилась кое-какая помощь. В большую комнату для допросов, разделенную стеклом на собственно допросную и помещение для наблюдателей, Сэм отвел Теренса Эндрюза (“Иисус, Мария и семь гномов! – удивился О’Келли. – Внезапно у нас откуда ни возьмись куча подозреваемых. Надо было раньше помощников у вас отобрать – гляньте только, как вы булками зашевелили!”), но нас это вполне устроило – для Девлина чем меньше помещение, тем лучше.

Над оформлением мы потрудились прямо как заправские декораторы. Половину стены занимали фотографии Кэти, живой и мертвой, вторую половину – снимки Питера, Джейми, окровавленных кроссовок и ссадин на моих коленках. В деле имелась фотография моих обломанных ногтей, но мне она явно приносила больше беспокойства, чем принесла бы Девлину, – большие пальцы у меня обладают характерным изгибом, и уже в двенадцатилетнем возрасте руки у меня были крупными, почти как у взрослого мужчины. Когда я снял с доски этот снимок и убрал обратно в папку с делом, Кэсси возражать не стала. Еще там были карты, диаграммы и всякие загадочного вида документы, которые нам удалось найти, – данные анализов крови и графики, а в углах помещения громоздились стопки документов и коробки с таинственными надписями.

– Сработает. – Я окинул взглядом результат. Впечатление, надо сказать, он производил сильное. Как ночные кошмары.

– Угу. – Уголок одной из фотографий тела Кэти отклеился от стены, и Кэсси с отсутствующим видом прилепила его обратно.

Ее рука на миг замерла, пальцы легонько коснулись серой руки Кэти на снимке. Я знал, о чем думает Кэсси. Если Девлин невиновен, то эта жестокость излишняя. Но у меня не хватало сил думать еще и об этом. Жестокость сопровождает нашу работу намного чаще, чем нам самим хотелось бы считать.

До окончания рабочего дня Девлина оставалось полчаса, но беспокойство мешало нам потратить это время на что-нибудь полезное. Выйдя из допросной – обстановка стала действовать мне на нервы, и я убеждал себя, что эта моя нервозность хороший признак, – мы пошли проведать Сэма.

Потрудился тот на славу – Теренс Эндрюз удостоился отдельной большой части доски. Эндрюз отучился на факультете коммерции при университетском коллежде Дублина, и хотя средний балл у него был довольно низкий, схватывал он быстро; в двадцать три он женился на Долорес Лехейн, дублинской светской львице, и ее папочка, воротила недвижимости, взял зятя в дело. Спустя четыре года Долорес бросила его и переехала в Лондон. Детей они не завели, однако бесплодным этот брак не назовешь: Эндрюз успел выстроить собственную карликовую империю с центром в Дублине и филиалами в Будапеште и Праге, и, по слухам, налоговая инспекция и адвокаты Долорес, которые вели бракоразводный процесс, знали лишь о половине империи.

Впрочем, по словам Сэма, его подопечный был склонен к показухе. Шикарная хата, дорогая тачка (собранный на заказ серебристый “порш” с тонированными стеклами, хромированной отделкой и другими прибамбасами) и членство в гольф-клубах – это все пыль в глаза. На самом деле деньги у Эндрюза еще поищи, его банкир уже показывает зубы, а последние шесть месяцев он продает небольшие земельные участки, причем незастроенные, чтобы выплачивать кредит за остальную землю.

– Если шоссе не проложат через Нокнари, причем побыстрее, – сделал вывод Сэм, – мужику кранты.

Я проникся неприязнью к Эндрюзу еще до того, как узнал его имя, и сейчас мое отношение не изменилось. Лысый недомерок с одутловатым, в сеточке красных прожилок лицом. Он отрастил порядочное брюшко, а один глаз здорово косил, но если другой постарался бы скрыть такие недостатки, то Эндрюз, напротив, бравировал ими: выпячивал живот как некий показатель статуса (“Это тебе не дешманский «Гиннесс», дружок, жирок я наел в ресторанах, на какие тебе и за миллион лет не накопить”), и каждый раз, когда Сэм старался проследить, на что именно косится собеседник, губы Эндрюза складывались в мерзкую торжествующую усмешку.

Естественно, Эндрюз с собой и адвоката притащил, и отвечал примерно на один вопрос из десяти. Перелопатив неподъемную кучу документов, Сэм сумел доказать, что Эндрюзу принадлежат большие земельные участки в Нокнари, – сам же Эндрюз сперва упорно притворялся, будто слыхом не слыхивал про такое место. Вопрос о своем финансовом положении он, однако, проигнорировал, лишь похлопал Сэма по плечу и добродушно заявил:

– Знаешь, приятель, будь я копом на зарплате, я бы сильнее волновался о своих собственных деньгах, чем о чужих.

В унисон ему адвокат бесстрастно пробубнил:

– Мой клиент не может разглашать данные по этому вопросу.

Но оба здорово напугались, когда Сэм перешел к телефонным звонкам с угрозами. Каждые тридцать секунд я поглядывал на часы. Привалившись к стеклу, Кэсси грызла яблоко и время от времени давала мне откусить.

Тем не менее на ночь убийства Кэти у Эндрюза было алиби, и он, обиженно позанудствовав, согласился рассказать о нем. В тот вечер они “с ребятами” играли в Киллини[22] в покер. Игра закончилась около полуночи, после чего Эндрюз решил не садиться за руль.

– Копы сейчас не такие душевные, как раньше. – Он подмигнул Сэму.

Заночевал Эндрюз у одного из “ребят”, в гостевой спальне. Чтобы подтвердить алиби, он предоставил имена и номера телефонов партнеров по покеру.

– Отлично, – наконец сказал Сэм, – осталось только провести голосовое опознание, чтобы точно знать, что звонили не вы.

Одутловатое лицо Эндрюза обиженно скривилось.

– Уверен, Сэм, ты понимаешь, что мне сложно сохранять хорошее отношение к тебе, – проговорил он, – после всего, что я тут вытерпел.

Кэсси захихикала.

– Мне очень жаль, что я вас так расстроил, мистер Эндрюз, – удрученно сказал Сэм. – Но вы не могли бы уточнить, как именно я доставил вам неудобства?

– Притащил меня сюда, промариновал почти целый рабочий день и обращался со мной как с подозреваемым. – В гнусавом кваканье Эндрюза зазвенел праведный гнев.

Вслед за Кэсси рассмеялся и я.

– Понимаю, ты привык якшаться со всякими отбросами общества, деваться тебе некуда, но ты должен понимать, что к человеку моего уровня нужен иной подход. Я тут тебе помогаю, а сам упускаю прибыль, за сегодняшний день я уже тысячи потерял, а ты хочешь, чтобы я еще какую-то голосовую штуку проделал, чтобы меня послушал тот, кого я знать не знаю?

Сэм оказался прав, у Эндрюза был скрипучий гнусавый тенорок.

– Это вполне решаемая проблема, – сказал Сэм, – голосовое опознание вовсе не обязательно проводить прямо сейчас. Если вам так удобнее, то приходите сегодня вечером или завтра с утра, до работы. Что скажете?

Эндрюз нахмурился. Адвокат – такой неприметный тип, что я даже не запомнил, как он выглядит, – предостерегающе выставил указательный палец и попросил на минуту оставить его наедине с клиентом. Сэм выключил камеру, вышел к нам и ослабил узел галстука.

– Привет, увлекательно получается, да?

– Да зашибись, – похвалил я. – Но самому участвовать, наверное, еще увлекательнее.

– А то! Весельчак, каких поискать. Видали его глаз? Я вообще не сразу сообразил, что к чему, и сперва подумал, что у него с концентрацией внимания проблемы.

– Твой подозреваемый прикольнее нашего, – вздохнула Кэсси. – У нашего даже нервного тика нет.

– Кстати, о нашем, – сказал я. – На сегодняшний вечер голосовое опознание не назначай. Девлину предстоит важный разговор, после которого, если все сложится, он будет не в настроении.

Я знал, что если не просто повезет, а очень повезет, то дело – точнее, оба дела – мы закроем сегодня вечером, и для этого Эндрюз нам вообще не пригодится, однако уточнять не стал. При одной мысли об этом у меня перехватывало горло.

– Черт, ведь и правда, – сказал Сэм, – совсем забыл. Прошу прощения. А мы делаем успехи, да? Двое годных подозреваемых за один день.

– Молодцы мы, – кивнула Кэсси, – дай пятюню в стиле Эндрюза! – Она скосила глаза, растопырила пальцы, словно собираясь хлопнуть Сэма по ладони, но намеренно промазала.

Возбуждение у всех нас зашкаливало.

– Если скосить глаза, а кто-нибудь шарахнет тебя в этот момент по затылку, то ты так навсегда и останешься косым, – сказал Сэм. – Видать, так и с Эндрюзом вышло.

– А ты шарахни его еще раз – может, его обратно расклинит.

– Боже мой, как неполиткорректно! – ужаснулся я. – Пожалуюсь на тебя в Национальную комиссию по защите прав косоглазых.

– Он решил меня на хрен послать, – сказал Сэм, – ну и ладно. Сегодня я и не рассчитывал выдоить из него что-нибудь путное. Помурыжу его слегка, чтобы он на голосовое опознание согласился, а после опознания поднажму.

– Погоди-ка. Он что, навеселе, что ли? – спросила Кэсси.

Она прильнула к стеклу, так что то запотело от ее дыхания. Эндрюз за стеклом размахивал руками и что-то яростно бормотал на ухо адвокату.

Сэм улыбнулся:

– А ты наблюдательная. Он не сказать чтоб прямо пьяный – к сожалению, не настолько, чтобы у него язык развязался, но душок есть, особенно когда поближе подойдешь. Если необходимость прийти сюда напугала его так, что он для смелости на грудь принял, значит, ему есть что скрывать. Может, телефонные звонки, а может…

Адвокат Эндрюза встал, вытер ладони о штаны и, посмотрев на стекло, нервно махнул рукой.

– Второй раунд, – Сэм попытался снова затянуть галстук, – увидимся, ребята. Удачи.

Кэсси прицелилась и метнула огрызок яблока в мусорную корзину, но промазала.

– Бросок в стиле Эндрюза! – улыбнулся Сэм и направился к выходу.

* * *

Мы оставили его с Эндрюзом и пошли покурить, а то кто знает, когда в следующий раз появится такая возможность. На улице, над дорожкой, ведущей в парк, имелся небольшой мостик, и мы уселись там, привалившись спиной к перилам. Закатное солнце ностальгически золотило землю возле Главного управления. Мимо, глазея на зубчатые стены, топали туристы в шортах и с рюкзаками. Один из них, уж не знаю почему, сфотографировал нас с Кэсси. По лабиринту мощеных тропинок, раскинув в стороны руки, бегали дети.

Настроение у Кэсси резко изменилось. Вспышка энтузиазма угасла, и Кэсси погрузилась в раздумья. Сидела, обхватив руками колени, в пальцах тлела забытая сигарета. У Кэсси порой случаются такие минуты, и сейчас я этому даже обрадовался. Разговаривать мне не хотелось. Я думал лишь о том, что мы вот-вот нанесем Джонатану Девлину жестокий удар всем имеющимся у нас оружием, и если он вообще расколется, то произойдет это сегодня. И я совершенно не представлял, как поступлю и что случится, если он все-таки расколется. Неожиданно Кэсси подняла голову и посмотрела куда-то за мое левое плечо.

– Гляди.

Я обернулся. По двору, ссутулившись и сунув руки в глубокие карманы коричневого пальто, шагал Джонатан Девлин. Можно было бы ожидать, что на фоне высоких, надменных стен он покажется маленьким и ничтожным, однако древние камни будто выстроились вокруг него, образуя странную геометрическую фигуру с ним в центре, придавая его фигуре какое-то непостижимое значение. Нас он не видел – шел, опустив голову, да и солнце светило ему прямо в глаза, так что мы предстали бы перед ним как размытые силуэты с сияющими нимбами, не то статуи святых, не то гаргульи. За ним по брусчатке ползла тень, длинная и черная.

Он прошел прямо под нашим мостиком, и мы провожали его взглядом, пока он не изчез за дверью.

– Ну что ж, – я раздавил ногой окурок, – наш выход.

Я встал и протянул руку Кэсси, но она не двинулась с места. Ее глаза смотрели на меня с неожиданным вниманием.

– Ты чего? – удивился я.

– Не надо бы тебе этот допрос проводить.

Я не ответил – так и стоял посреди мостика, протянув руку Кэсси. Через секунду она мотнула головой, точно стряхнув так удивившее меня выражение лица, схватила меня за руку и поднялась.

* * *

Мы отвели его в маленькую допросную. Когда Девлин увидел снимки на стене, глаза у него расширились, но он промолчал.

– Детективы Мэддокс и Райан проводят допрос Джонатана Майкла Девлина, – сказала в камеру Кэсси. Потом пробежалась пальцами по документам в одной из коробок и вытащила объемистую папку с делом. – Вы не обязаны ничего говорить, если сами этого не хотите, однако все сказанное вами может быть использовано в качестве доказательств. Ясно?

– Меня что, арестовали? – спросил Джонатан. Он так и стоял у двери. – За что?

– В смысле? – удивился я. – А-а, вы про это предупреждение… Господи, конечно же, нет. Это обычная формальность. Мы просто хотели рассказать вам, как продвигается расследование, и рассчитывали, что вы нам поможете кое в чем.

– Если бы вас арестовали, – Кэсси положила на стол папку с делом, – вы бы об этом узнали. Да и за что вас арестовывать, сами-то как думаете?

Джонатан пожал плечами. Кэсси улыбнулась и выдвинула стул прямо напротив страшной стенки:

– Да вы садитесь.

Он помедлил, но все же снял пальто и уселся.

Я ввел его в курс дела. Свою тайну он доверил мне единственному, и для того, чтобы, как оружием малой дальности, воспользоваться этим доверием, я собирался выждать момент. А пока я оставался его союзником и во многих отношениях говорил начистоту. Я рассказал о версиях, которые мы разрабатывали, и о лабораторных анализах. Одного за другим я перечислил тех подозреваемых, кого мы исключили из списка, – местных жителей, полагающих, будто “Стоп шоссе!” мешает развитию поселка; педофилов и религиозных фанатиков; пресловутого загадочного типа в спортивном костюме и мужика, который заявил, будто Кэти фотографировалась в вызывающих нарядах; Сандру. Спиной я чувствовал молчаливую вереницу фотографий, но Джонатан держался молодцом и почти все время смотрел мне в глаза, однако чего это ему стоит, я тоже понимал.

– Итак, насколько я понял, расследование зашло в тупик, – мрачно проговорил он наконец. Вид у него был бесконечно уставший.

– Господи, конечно же, нет, – сказала Кэсси. Она сидела на уголке стола, подперев ладонью подбородок, и молча слушала. – Разумеется, нет. Детектив Райан просто рассказал вам, какой долгий путь мы проделали за последние несколько недель. Мы исключили неподходящие версии, а осталось вот что. – Кэсси пересела на стул и повернула голову к стене.

Джонатан не отрывал глаз от ее лица.

– Мы уверены, что убийца вашей дочери проживает в Нокнари и хорошо знает окрестности. Согласно данным судебной экспертизы, смерть вашей дочери связана с исчезновением в 1984 году Питера Сэведжа и Джермейн Роуэн. Следовательно, убийце сейчас примерно тридцать пять лет и более двадцати лет он сохранял связь с Нокнари. Множество людей, соответствующих этим параметрам, имеют алиби, таким образом, круг потенциальных подозреваемых сужается.

– У нас также имеются доказательства, – перехватил я эстафету, – что убийца совершил это не ради удовольствия. И он выбрал свою жертву не наобум. Он убил, потому что его загнали в угол.

– Значит, вы считаете, что он сумасшедший. – Джонатан сжал губы. – Невменяемый…

– Вовсе не обязательно, – сказал я. – Я лишь имею в виду, что ситуация вышла у него из-под контроля. И порой такое заканчивается трагедией, которой изначально никто не хотел.

– Итак, мистер Девлин, это еще больше сужает круг подозреваемых. Мы ищем того, кто был знаком со всеми треми детьми и у кого имелся мотив желать им смерти, – сказала Кэсси. Раскачиваясь на стуле, она закинула за голову руки и внимательно смотрела на Девлина. – Мы его поймаем. С каждым днем мы все ближе. Так что если вы хотите нам что-нибудь рассказать, причем про любое из дел, сейчас самое время.

С ответом Джонатан не спешил. В помещении повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом люминесцентных ламп на потолке и мерным постукиваньем – это Кэсси стучала ногой по ножке стула. Взгляд Джонатана сполз с нее и уперся в фотографии: вот Кэти замерла в причудливом арабеске; вот стоит посреди зеленой лужайки, волосы растрепались, в руках сэндвич, на лице улыбка; Кэти с приоткрытым глазом и запекшейся на губе кровью. Лицо Девлина исказила такая первобытная, почти непристойная боль, что я едва не отвернулся.

Тишина делалась все более гнетущей. Я уловил, как в облике Джонатана что-то едва заметно меняется. Губы и спина приобрели особый излом, тело обмякло, словно пропиталось водой и набухло, а каждому детективу известно, что такое происходит прямо перед тем, как подозреваемый сознается, перед тем, как он окончательно и почти радостно бросит линию обороны. Кэсси перестала стучать по стулу. Сердце у меня подскочило прямо к горлу, и мне почудилось, что изображения на снимках у меня за спиной затаили дыхание и ждут, когда Девлин начнет говорить. Тогда они оторвутся от бумаги и, особожденные, полетят по коридору дальше, в вечерние сумерки.

Джонатан Девлин с силой потер губы, скрестил на груди руки и снова взглянул на Кэсси.

– Нет, – произнес он, – мне нечего сказать.

Мы с Кэсси хором выдохнули. Я знал, что возлагаю на этот разговор неоправданно большие надежды, и все же, хоть сперва внутри у меня все оборвалось, теперь это не имело значения – в этот миг я уверился, что Джонатану что-то известно. Он, считай, открыто в этом признался.

Для нас это стало настоящим потрясением. В процессе расследования мы перебрали столько версий и гипотез (“Ладно, давайте хоть на секундочку допустим, что это все-таки сделал Марк, а болезнь Кэти и старое дело не имеют никакого отношения к убийству, и допустим, что Мэл не врет. Кто тогда перетащил труп?”), что очевидность фактов стала чем-то зыбким, словно давняя детская мечта. Ощущение у меня было такое, будто я пробираюсь по темному чердаку, где вокруг висят платья, и вдруг я наталкиваюсь на человеческое тело, теплое, твердое и живое.

Кэсси качнулась вперед, и стул облегченно встал на четыре ножки.

– Ясно, – сказала она, – ясно. Давайте вернемся к самому началу. Изнасилование Сандры Скалли. Когда именно это случилось?

Джонатан резко повернулся ко мне.

– Не волнуйтесь, – успокоил я его, – срок давности истек.

На самом деле мы не удосужились проверить, но это и не требовалось, ведь привлечь Девлина мы все равно не сумели бы.

Он настороженно смотрел на меня.

– Летом восемьдесят четвертого, – наконец проговорил он, – число я не помню.

– Согласно некоторым показаниям, это случилось в первые две недели августа. – Кэсси открыла папку с делом. – Вы согласны?

– Вполне возможно.

– У нас также есть показания, согласно которым были свидетели.

Девлин пожал плечами:

– Этого я не знаю.

– Вообще-то, Джонатан, – продолжала Кэсси, – нам сообщили, что вы бросились за ними в лес, а когда вернулись, сказали: “Сопляки гребаные”. Судя по всему, вы знали, что вас видели.

– Может, и так. Не помню.

– Дети видели, что именно вы совершили. Как вы относитесь к этому?

Он снова пожал плечами:

– Никак не отношусь. Я уже сказал – я такого не помню.

– Кэтел говорит… – она перевернула страницу, – Кэтел Миллз говорит, вы испугались, что они заявят в полицию. Он говорит, вы так испугались, что – дальше цитата – “несколько недель от страха обделывались”, – конец цитаты.

Джонатан сдвинулся назад, к спинке стула. Руки скрещены на груди. Непоколебимый, как стена.

– Что вы сделали, чтобы они не заявили на вас?

– Ничего.

Кэсси рассмеялась:

– Ой, да бросьте, Джонатан. Мы же знаем, кто были эти свидетели.

– Тогда вы явно знаете больше моего. – Лицо его оставалось бесстрастным, чувств он ничем не выдавал, разве что на щеках заалели пятна: Девлин злился.

– И спустя всего несколько дней после изнасилования двое из этих свидетелей исчезли. – Кэсси неспешно поднялась, потянулась и подошла к стене с фотографиями. – Питер Сэведж, – ее палец остановился на школьном снимке. – Я попрошу вас посмотреть на фотографию, мистер Девлин.

Кэсси дождалась, пока Джонатан поднял голову и с явной неохотой уставился на снимок.

– Говорят, он был прирожденным лидером. Останься он в живых – и, возможно, вы вместе возглавили бы кампанию “Стоп шоссе!”. Его родители не в силах уехать из Нокнари, вы об этом знали? Несколько лет назад Джозефу Сэведжу предложили работу его мечты, но тогда пришлось бы переехать в Голуэй, однако им невыносимо думать, что однажды Питер вернется и не застанет их.

Джонатан Девлин попытался что-то сказать, но Кэсси его опередила.

– Джермейн Роуэн, – ее палец передвинулся на следующую фотографию, – или Джейми. Она хотела, когда вырастет, стать ветеринаром. Ее мать до сих пор ничего не поменяла в ее комнате. Каждую субботу она протирает там пыль. Помните, в девяностых вся страна перешла на семизначные телефонные номера? Так вот, Алисия Роуэн пошла в главное подразделение телефонной компании и в слезах упросила их оставить ей шестизначный номер – на тот случай, если Джейми позвонит домой.

– Мы не… – снова начал было Джонатан, и снова Кэсси не позволила ему закончить – заговорила громче, заглушив его голос.

– А это Адам Райан (фотография моих ободранных коленок). Его родители переехали из-за шумихи и страха, что тот, кто это сделал, вернется за мальчиком. Их след утерян. Но где бы Адам сейчас ни жил, случившееся осталось с ним навсегда. Вы же любите Нокнари, да, Джонатан? С самого раннего детства вы были неотъемлемой частью этого поселка, верно? Наверное, Адам чувствовал бы нечто подобное тоже, повернись жизнь иначе. Но сейчас он живет где-то еще, и домой он вернуться не может.

Ее слова откликались во мне эхом колоколов в затонувшем городе. Говорить Кэсси умела, и на секунду меня охватила такая дикая безысходность, что я едва не запрокинул голову и не завыл.

– Знаете, Джонатан, какие чувства испытывают по отношению к вам семья Сэведжей и Алисия Роуэн? – спросила Кэсси. – Зависть. Вы похоронили свою дочь. Хуже этого лишь одно – когда хоронить некого. Помните, что вы ощущали в день, когда Кэти исчезла? Они живут с этим ощущением двадцать лет.

– Эти люди заслуживают того, чтобы узнать, что на самом деле случилось, мистер Девлин, – тихо заговорил я. – Не только ради их душевного спокойствия. Мы разрабатываем версию, согласно которой эти два дела связаны. Если мы ошибаемся, нам нужно быстрее узнать об этом, иначе убийца Кэти ускользнет.

В глазах Джонатана что-то мелькнуло – что-то вроде странной смеси ужаса и надежды, но что именно, распознать я не успел.

– Что же случилось в тот день? – спросила Кэсси. – Четырнадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят четвертого. В тот день, когда исчезли Питер и Джейми.

Джонатан сдвинулся еще ближе к спинке стула и покачал головой:

– Я рассказал вам все, что мне известно.

– Мистер Девлин, – я склонился к нему, – как это случилось, понять несложно. Случившееся с Сандрой до полусмерти напугало вас.

– Вы знали, что сама она угрозы не представляет, – продолжила Кэсси. – Она была влюблена в Кэтела и не сказала бы ничего, что навредило бы ему, да если бы и сказала, чего стоит одно ее слово против ваших трех? Присяжные склонны не доверять жертвам изнасилования, особенно тем, кто по взаимному согласию уже вступал в половую связь с двумя из предполагаемых насильников. Ее назвали бы шлюхой, а вас отпустили бы домой. Но вот дети… Одного их слова было достаточно, чтобы в любую секунду упрятать вас за решетку. Пока они рядом, вы не чувствовали себя в безопасности.

Кэсси отошла от стены, поставила стул поближе к Девлину и уселась.

– В тот день вы не ездили в Стиллорган, – мягко сказала она, – верно?

Джонатан заерзал и слегка расправил плечи.

– Ездил, – серьезно ответил он. – Мы с Кэтелом и Шейном ездили. В кино.

– И какой фильм смотрели?

– Это я сразу копам сказал, еще тогда. А сейчас уже двадцать лет прошло.

Кэсси покачала головой.

– Нет, – возразила она. Незаметное, односложное слово, будто глубоководная мина. – Возможно, один из вас – думаю, Шейн, лично я выбрала бы для этой цели его – поехал в кино, чтобы пересказать остальным содержание фильма на тот случай, если потом спросят. При должной сообразительности вы отправились в кино втроем, но едва свет в зале погас, вы выскользнули через пожарный выход. Так вы обеспечили себе алиби. Главное, что по меньше мере двое из вас вернулись в Нокнари еще до шести вечера. И направились вы прямиком в лес.

– Что-о? – Лицо Джонатана скривилось в гримасе отвращения.

– В половине шестого дети всегда шли домой полдничать, и вы знали, что отыщете их не сразу, поскольку лес тогда был довольно большим. И все же вы их нашли. Они-то играли, а не прятались. Скорее всего, сильно шумели. Вы подкрались к ним, совсем как они к вам, и схватили.

Разумеется, мы с Кэсси проговаривали все это – повторяли снова и снова, выбрали версию, в которую вписывались все имеющиеся у нас факты, проверили каждую мелочь. И тем не менее что-то во мне противилось, возражало и скребло: нет, все было не так. Но слишком поздно – остановиться невозможно.

– В тот день мы вообще в лес не заглядывали. Мы…

– Вы сняли с детей обувь – без нее далеко не убежишь. Потом вы убили Джейми. Пока мы не найдем тела, я не узнаю, как именно, но, скорее всего, ножом. Либо закололи, либо перерезали ей горло. Ее кровь каким-то образом попала в кроссовки Адама. Возможно, вы специально собирали кровь в кроссовки, чтобы оставить поменьше следов. Возможно, вы намеревались выбросить кроссовки в реку, вместе с телами. Но потом, Джонатан, пока вы расправлялись с Питером, вы упустили Адама. Он натянул кроссовки и сбежал. На футболке у него остались прорехи – думаю, кто-то из вас, догоняя, попытался пырнуть его ножом… Но Адаму удалось улизнуть. Он знал этот лес лучше вас и, пока его не нашли поисковики, прятался. Каково вам было, а, Джонатан? Осознавать, что все впустую и что один свидетель все равно остался?

Стиснув зубы, Джонатан смотрел в пустоту. Руки у меня тряслись, и я спрятал их под столешницу.

– Знаете, Джонатан, – сказала Кэсси, – почему я думаю, что вы действовали вдвоем? Трое крепких парней против троих детей – тут итог предсказуем. Вам незачем было бы разувать их, могли бы просто держать каждый по одному ребенку, и тогда Адам родного дома уже не увидел бы. А вот если вас было двое против троих…

– Мистер Девлин, – заговорил я, и голос звучал странно, эхом отскакивал от стен, – если вас там действительно не было, если вы были в кинотеатре, чтобы обеспечить себе алиби, то, пожалуйста, скажите нам. Между убийцей и соучастником огромная, колоссальная разница.

Джонатан наградил меня разгневанным взглядом, в котором читалось: “И ты, Брут”.

– Да вы рехнулись, – проговорил он, шумно, с присвистом, выдыхая носом воздух. – Да пошли вы! Мы этих детей и пальцем не тронули!

– Мне известно, мистер Девлин, что лидером были не вы, – сказал я, – а Кэтел Миллз. Он сам так сказал. Точнее, сказал он так: “Со стороны-то он, может, крутыш, но это все лажа. Если б не я, он бы сроду ни на что не решился”. Если вы были свидетелем или соучастником, пожалуйста, расскажите.

– Бред собачий. Кэтел не сознался в убийстве, потому что мы никого не убивали. Я понятия не имею, что сталось с теми детьми. Да мне вообще плевать. Про них мне нечего сказать. Мне лишь надо знать, кто сотворил такое с Кэти.

– Кэти? – Кэсси вскинула брови. – Что ж, ладно. К Питеру и Джейми мы еще вернемся, а сейчас давайте поговорим о Кэти.

Она резко, с шумом, отодвинула стул назад – плечи у Джонатана вздрогнули – и снова подошла к стене.

– Вот медицинская карта Кэти. Четыре года она страдала необъяснимым заболеванием желудка, которое закончилось весной. Тогда же Кэти сказала своей преподавательнице балета, что больше болеть не будет. И вуаля – болезни как не бывало. По мнению нашего судмедэксперта, ее организм был в полном порядке. Знаете, о чем это свидетельствует? О том, что Кэти кто-то травил. Это несложно, достаточно чистящего средства или отбеливателя для унитаза, даже соленая вода сойдет. Такое на каждом шагу случается.

Я наблюдал за Джонатаном. Кровь отлила от его лица, и теперь он сидел бледный как мертвец. Моя мучительная неуверенность испарилась: ему что-то известно.

– И делал это не чужой человек, Джонатан. Не тот, кого не устраивала ваша борьба против строительства шоссе. Это делал тот, кто общался с Кэти каждый день, тот, кому она доверяла. Но этой весной, когда ей выпал второй шанс поступить в балетное училище, это доверие пошатнулось. Девочка отказалась принимать зелье. Возможно, пригрозила разоблачением. И всего несколько месяцев спустя, – Кэсси легонько постучала по удручающему снимку мертвой Кэти, – ее находят мертвой.

– Вы прикрываете жену, мистер Девлин? – мягко спросил я. У меня перехватило дыхание. – Обычно в отравлении ребенка виновата мать. Если вы просто хотите сохранить семью, то мы вам поможем. Мы готовы оказать миссис Девлин помощь, которая ей необходима.

– Маргарет обожает наших девочек, – сдавленно проговорил Джонатан, – она бы ни за что…

– Что именно ни за что? – спросила Кэсси. – Ни за что не отравила бы Кэти или ни за что не убила бы ее?

– Ни за что не причинила бы ей зла.

– Тогда кто у нас остается? – Не убирая пальца с фотографии, Кэсси облокотилась на стену. – На ночь смерти Кэти у Розалинд и Джессики железное алиби. Кто остается?

– Вы что, обвиняете меня в убийстве собственной дочери? Да как у вас наглости хватает? – В голосе послышались угрожающие нотки. – Как вы смеете?!

– Мистер Девлин, убили троих детей. Всех – в одном и том же месте и, вероятнее всего, чтобы скрыть другие преступления. И в обоих случаях в центре находится один и тот же человек. Вы. Если вы готовы предоставить вразумительное объяснение, то мы должны выслушать его сейчас.

– Да вы охренели вконец! – Голос у него грозно зазвенел. – Кэти… Мою дочь убили, а объяснений вы требуете от меня? Это же ваша долбаная работа! Вы обязаны предоставить мне объяснения, а не обвинять меня в…

Я даже сообразить ничего не успел, как оказался на ногах. Швырнув на стол блокнот, я уперся ладонями в столешницу, подался вперед и выплюнул ему прямо в лицо:

– Местный житель, Джонатан, возраст не моложе тридцати пяти лет, прожил в Нокнари более двадцати из них. Надежного алиби у него нет. Он знал Питера и Джейми, ежедневно общался с Кэти и имел веские мотивы убить их всех. Кому подходит это описание? Как думаете? Назовите мне еще одного человека, который подошел бы, и, богом клянусь, я отпущу вас на все четыре стороны и никогда больше пальцем не трону. Вперед, Джонатан. Назовите одного. Только одного.

– Тогда арестуйте меня! – заорал он, вскинул руки, свел вместе запястья и протянул их мне: – Валяйте! Если вы так уверены – у вас же куча доказательств, – арестуйте меня! Давайте! Вперед!

Я даже описать не могу, да и вы вряд ли сумеете представить, как мне хотелось это сделать. Перед глазами промелькнула вся моя жизнь – так, говорят, бывает с утопающими. Вот я всхлипываю ночью в холодной интернатской спальне, вот рассекаю на велосипеде (“Ма, гляди, гляди, я без рук катаюсь!”), вот достаю из кармана теплый бутерброд с маслом, посыпанный сахаром, вот бесконечный бубнеж полицейских у меня в ушах, – и я знал, что у нас на него ничего нет, для обвинения недостаточно, через двенадцать часов он, свободный как птица и виновный, грешный как сам грех, выйдет из этих дверей. Подобной уверенности я еще не чувствовал.

– Ага, сейчас, разбежался. – Я принялся закатывать рукава рубашки. – Нет, Девлин. Нет. Ты тут нам весь вечер очки втираешь. С меня хватит.

– Арестуйте меня или…

Я бросился на него. С шумом опрокинув стул, Джонатан отпрянул, отскочил в угол и машинально сжал кулаки. Кэсси повисла на мне, вцепилась в мою вскинутую руку.

– О господи, Райан, прекрати!

Мы столько раз это проделывали. Это наша последняя уловка, когда мы уже точно знаем, что подозреваемый виновен, но нам нужно признание, а подозреваемый уперся. После выпада я постепенно успокаиваюсь, стряхиваю с себя руки Кэсси и не отрываясь смотрю на подозреваемого. В конце концов я выпрямляюсь, потираю шею и плюхаюсь на стул. После я молча барабаню пальцами по столу, а Кэсси снова принимается задавать вопросы, время от времени настороженно поглядывая на меня – вдруг снова сорвусь? Через несколько минут Кэсси смотрит на мобильник и говорит: “Вот отстой. Мне надо ответить. Райан, только спокойно, ладно? Помнишь, к чему это привело в прошлый раз?” – и оставляет нас наедине. Этот прием очень эффективен – чаще всего со стула я больше не встаю. Мы проделывали это раз десять… да? Или двенадцать? Мы каждую мелочь отработали, прямо как каскадеры.

Вот только сейчас все было иначе. По-настоящему. Все остальные подобные случаи были лишь тренировкой, и когда Кэсси этого не поняла, я вышел из себя. Я попытался выдернуть руку из ее хватки, но Кэсси оказалась сильнее, пальцы у нее словно стальные, и я услышал, как рвется моя рубашка. Неуклюже отталкивая друг друга, мы покачнулись.

– Отвали…

– Роб, нет…

Голос Кэсси, тихий и бессмысленный, с трудом пробивался сквозь красное рычанье у меня в голове. Я видел лишь Джонатана: брови нахмурены, подбородок упрямо выдвинут, как у боксера, который замер в углу, всего в нескольких футах от меня. Я что было силы выкинул кулак вперед и почувствовал, как Кэсси отступила и ослабила хватку, но ноги натолкнулись на стул, и не успел я преодолеть эту преграду и броситься на Джонатана, как Кэсси снова ухватила меня за руку и единым отработанным движением заломила за спину. Я охнул.

– Ты спятил? – тихо и яростно прошипела она прямо мне в ухо. – Он ничего не знает.

Ее слова подействовали на меня, как холодная вода. Я понимал, что даже если она ошибается, ничего уже не изменишь, и от этого ослаб и задохнулся – точь-в-точь рыба, которую только что выпотрошили.

Увидев, что запал мой потух, Кэсси оттолкнула меня и быстро сделала шаг назад, но руки держала наготове. Мы смотрели друг на друга и тяжело дышали – два заклятых врага.

На нижней губе у нее расплывалось темное пятно, и я вдруг осознал, что это кровь. На какой-то ужасный миг я решил, что ударил ее. (Позже я понял, что ошибся: когда я вырвался, ее рука сорвалась, Кэсси ударила саму себя по губе. Впрочем, от этого не легче.) Это зрелище слегка отрезвило меня.

– Кэсси… – начал было я.

Она не обратила внимания.

– Мистер Девлин, – спокойно, словно ничего не произошло, сказала она. Голос лишь слегка подрагивал.

Джонатан – я напрочь о нем забыл – медленно вышел из угла, по-прежнему не сводя с меня глаз.

– Вы можете идти, мистер Девлин. Обвинений мы вам не предъявляем. Но я бы настоятельно рекомендовала вам не покидать поселок и не пытаться связаться с жертвой изнасилования. Хорошо?

– Да, – хоть и не сразу, но ответил Девлин, – хорошо.

Он задвинул стул, снял со спинки пальто и быстро, сердито натянул его. Уже на пороге он оглянулся и тяжелым взглядом посмотрел на меня. Мне показалось, что он сейчас что-то скажет, но он передумал и молча, с отвращением качая головой, исчез. Кэсси последовала за ним, с силой захлопнув за собой дверь, но та, чересчур тяжелая, закрылась не с грохотом, а с неубедительным стуком.

Я опустился на стул и закрыл лицо руками. Подобного со мной еще не случалось. Я не приемлю физическое насилие, всегда таким был. Меня от одной мысли о применении силы воротит. Даже в мою бытность старостой, когда власти у меня было больше, а спросу меньше, чем даже с обычного жителя маленькой какой-нибудь южноамериканской страны, я ни разу никого пальцем не тронул. Но всего лишь минутой ранее я сцепился с Кэсси, словно алкаш в пьяной драке, и едва не поколотил Джонатана Девлина прямо в допросной, охваченный желанием засветить ему под дых и расколошматить физиономию в кровавое месиво.

И я причинил боль Кэсси. В голове с особой ясностью всплыл вопрос, не спятил ли я.

Через несколько минут вернулась Кэсси. Она закрыла дверь и привалилась к ней, сунув руки в карманы джинсов. Кровотечение из губы остановилось.

– Кэсси, – я провел руками по лицу, – прости. Мне ужасно жаль. Ты как?

– Это что за херня была? – Щеки у нее порозовели.

– Я не просто предполагал, будто ему что-то известно. Я был уверен в этом.

Руки у меня тряслись – ни дать ни взять никудышный актер, изображающий шок. Чтобы положить этому конец, я сцепил пальцы.

Наконец она проговорила, совсем тихо:

– Роб, ты не вытягиваешь.

Я не ответил. Сидел так я еще долго, а потом услышал, как за ней закрылась дверь.

15

В ту ночь я напился, нализался в стельку, как ни разу за пятнадцать лет не напивался. Полночи я просидел в ванной на полу, стеклянными глазами глядя на унитаз и надеясь, что проблююсь и приду в себя. Сердцебиение болью отдавалось в глазах, а контуры предметов, видимые боковым зрением, мерцали, пульсировали и изгибались, превращаясь в отвратительных ползучих тварей, которые исчезали, стоило мне в очередной раз моргнуть. В конце концов я решил, что даже если тошнота отступать не желает, хуже мне все равно уже не будет, потому побрел к себе в комнату и прямо в одежде повалился на застеленную кровать.

Снилась мне какая-то муть, душная и извращенная. Грубый мешок, в котором кто-то бьется и орет, смех и зажженная зажигалка – и все это приближается ко мне. Разбитое стекло кухонной двери, чья-то мать всхлипывает. Я снова прохожу практику в далеком приграничном графстве, а Джонатан Девлин и Кэтел Миллз прячутся где-то среди холмов. У них ружья и охотничья собака. Они живут в лесу, мы должны их поймать – я и еще двое детективов, высоких и бесстрастных, словно восковые куклы. Наши ботинки увязают в грязи. Я почти проснулся от того, что катаюсь по постели, вцепившись в одеяло, простыни сбились в потный комок, и тут же снова провалился в сон.

Тем не менее утром я проснулся с четкой, прямо как неоновая вывеска, картинкой в голове. Ни к Питеру и Джейми, ни к Кэти она не имела никакого отношения. Эммет, Том Эммет, один из двух следователей, заехавших в нашу глушь в бытность мою практикантом. Высокий и тощий, в тщательно подобранной одежде (сейчас мне кажется, что именно тогда у меня сложилось представление, как должны одеваться детективы), с лицом из старого вестерна, испещренным морщинами и обветренным, будто вырезанным из дерева. Когда я пришел в Убийства, он еще работал – сейчас Эммет уже на пенсии – и оказался отличным парнем, но я так и не избавился от юношеского благоговения, робел и бормотал что-то невнятное, стоило ему со мной заговорить.

Еще на практике я однажды вышел на улицу якобы покурить, а на самом деле подобрался поближе к детективам и подслушивал. Второй детектив о чем-то спросил Эммета, самого вопроса я не услышал, но Эммет быстро покачал головой. “Если это не он, значит, мы облажались. – Он сделал последнюю затяжку и раздавил окурок своим фасонистым ботинком. – Надо вернуться в исходную точку, к самому началу, и выяснить, где мы ошиблись”. После этого они развернулись и двинулись обратно в отделение. Они шагали бок о бок, ссутулившись, а темные куртки добавляли им загадочности.

Я знал – а выпивка как нельзя лучше способствует самобичеванию, – что облажался во всем на свете, везде где только можно, но это не имело значения, потому что внезапно передо мной возникло решение, ясное и очевидное. Все, что случилось со мной во время расследования, – позорное судебное заседание по делу Кэвэно, жуткий допрос Джонатана, бессонные ночи и вероломство моего собственного сознания, – все это послано мне неким мудрым божеством, чтобы подвести меня вот к этому моменту. Я как чумы избегал леса в Нокнари. Я бы всех жителей Ирландии допрашивал, пока у меня мозги не взорвутся, но при этом мне и в голову не стукнуло бы вернуться в лес. Пришлось дойти до момента, когда все преграды упали, и до меня наконец дошел очевидный факт: я единственный, без всяких сомнений, знал ответы, пусть даже на несколько вопросов, и если мне и суждено отыскать их где-то, то придется вернуться в исходную точку – в лес.

На первый взгляд чересчур просто, понимаю, но мне не описать, насколько важно это было для меня, над головой будто загорелась лампочка в тысячу ватт, яркий сигнальный огонь. Значит, я все-таки не заблудился и точно знаю, куда идти. Было раннее утро, сквозь занавески в комнату просачивались солнечные лучи, а я сидел на кровати, готовый расхохотаться. В обычное время я бы страдал от дикого похмелья, но сейчас чувствовал себя так, будто проспал неделю. Во мне, словно мне снова двадцать, кипела энергия. Я принял душ, побрился и так жизнерадостно пожелал Хизер доброго утра, что она посмотрела на меня с подозрением, и поехал в центр, подпевая отвратительной попсе, что крутили по радио.

На парковке возле Стивенс-Грин я обнаружил свободное место – хороший знак, по утрам там обычно забито, – а по пути на работу быстро пробежался по магазинам. В маленькой книжной лавке на Графтон-стрит я нашел чудесное старинное издание “Грозового перевала” с плотными, побуревшими по краям страницами и красным переплетом с золотым тиснением. “Саре, Рождество 1922” – было выведено поблекшими чернилами на титульном листе. Потом я отправился в универмаг “Браун Томас”, где купил блестящую мудреную машинку, которая умеет варить капучино. Кэсси любит кофе с пенкой, я собирался подарить ей такую штуковину на Рождество, но руки не дошли. Я дошел до работы пешком, даже не переставив машину с платной парковки. Это обойдется мне в кругленькую сумму, но такой солнечный и бодрый день вдохновлял на сумасбродства.

Кэсси уже сидела за столом. Перед ней высилась стопка документов. К счастью для меня, Сэм с помощниками куда-то подевались.

– Доброе утро. – Кэсси со спокойной настороженностью посмотрела на меня.

– Держи. – Я водрузил на ее стол два пакета.

– Это что? – Она смерила их подозрительным взглядом.

– Это, – я показал на кофеварку, – запоздалый подарок на Рождество. А это в качестве извинений. Кэсс, я ужасно, ужасно раскаиваюсь – не только из-за вчерашнего, но и вообще из-за последних недель. Из-за меня сплошная головная боль, и ты имеешь полное право злиться. Но это в прошлом, обещаю. Отныне я нормальный, психически здоровый и даже не совсем отвратительный человек.

– Впервые в жизни, – машинально бросила Кэсси, и мое сердце радостно подпрыгнуло.

Она открыла книгу – а Кэсси обожает Эмили Бронте – и погладила титульный лист.

– Так ты простишь меня? Если хочешь, на колени встану. Честно.

– Было бы отлично, – сказала Кэсси, – но если тебя заметят, потом сплетен не оберешься. Ну и задница же ты, Райан. Я ведь не планировала тебя вот так взять и простить.

– Да ты все равно долго не выдержала бы, – весело парировал я, – к обеду сломалась бы.

– Не беси меня. Иди-ка сюда. – Она протянула мне руку, я наклонился и обнял Кэсси. – Спасибо.

– На здоровье, – сказал я, – и я серьезно, больше никаких фокусов с моей стороны.

Кэсси наблюдала за мной, пока я снимал пальто.

– Слушай, дело не в том, что от тебя одна головная боль. Я ведь за тебя еще и переживаю. Если не хочешь больше работать с этой версией – нет, не перебивай, – поменяйся с Сэмом. Возьми на себя Эндрюза, а Сэм пускай родными занимается. Он уже многого добился, любой из нас может продолжить, и от его дядюшки помощь нам не потребуется. Сэм задавать вопросов не станет, ты его знаешь. Тебе вовсе незачем сходить с ума.

– Кэсс, со мной правда все в порядке. Клянусь, – заверил ее я. – Вчерашние события стали сигналом, поверь. И я придумал, как дальше вести расследование.

– Роб, помнишь, ты попросил тебя пнуть, если будешь с ума сходить? Так вот, считай, что пнула. Пока фигурально.

– Слушай, дай мне еще неделю. Если к концу следующей недели ты решишь, что я все еще не справляюсь, тогда мы с Сэмом поменяемся. Идет?

– Идет, – наконец согласилась Кэсси, хотя, судя по виду, я ее не убедил.

Я пребывал в таком чудесном настроении, что ее неожиданная забота, которая в другой день вывела бы меня из себя, показалась мне очень трогательной – возможно, потому, что я знал: больше ни в чьем попечении я не нуждаюсь. Неловко похлопав Кэсси по плечу, я направился к своему столу.

– На самом деле, – сказала Кэсси, когда я уселся, – у всей этой истории с Сандрой Скалли есть одно ценнейшее преимущество. Помнишь, мы все думали, как бы добраться до медицинских карт Розалинд и Джессики? Смотри, у Кэти присутствуют признаки физического насилия, у Джессики – психологического, а теперь Джонатан сознался в изнасиловании. По-моему, достаточно косвенных улик, чтобы потребовать медицинские карты.

– Мэддокс, – заявил я, – ты просто гений. – Меня мучило осознание, что я сдуру пустил следствие по ложному следу. Оказывается, этот след все же куда-то привел. – Но ты вроде считаешь, что убийца не Девлин.

Кэсси пожала плечами:

– Не совсем. Он что-то скрывает, но, возможно, просто насилие. То есть не просто, конечно, но ты меня понял. А возможно, он покрывает Маргарет или… Я не так, как ты, уверена, что он виновен, но на медицинские карты я бы взглянула.

– Так ведь и я не уверен.

Она вскинула брови:

– А вчера вроде как уверен был.

– Смотря в чем, – смущенно пробормотал я. – Как по-твоему, он на меня жалобу накатает? У меня смелости не хватает самому узнать.

– Ты так мило извинился, – сказала Кэсси, – поэтому ладно уж, расскажу, что по этому поводу думаю. Мне он ничего об этом не говорил, да ты бы в любом случае уже узнал. О’Келли орал бы так, что в Нокнари слышно было бы. По той же причине я сомневаюсь, что Кэтел Миллз стал бы жаловаться на меня – дескать, я сказала, что у него мальчик-с-пальчик.

– Нет, Миллз не стал бы. Ты вообще как это себе представляешь? Он сидит напротив какого-нибудь сержанта и сокрушается, мол, ты заявила, что у него мини-пипка? Девлин дело другое. У него вообще сейчас мозги набекрень…

– Вы мне Девлина не обижайте! – В кабинет ввалился Сэм. Радостный и раскрасневшийся, воротничок задрался, на глаза падает прядь светлых волос. – Девлин – мужик! Я б его расцеловал, вот только боялся, что он неправильно поймет.

– Из вас отличная парочка получится, – ухмыльнулся я. – Так что он такого сделал-то?

Кэсси крутанулась в кресле и улыбнулась в предвкушении.

Сэм ликующе выдвинул стул, плюхнулся на него и закинул ноги на стол, словно частный сыщик из старого кино. Будь у него шляпа, он швырнул бы ее в противоположный конец кабинета.

– Всего-навсего опознал Эндрюза по голосу. Эндрюз с адвокатом сперва поупирались, да и Девлин особо не обрадовался, когда я попросил его помочь, – “Вы чего такого ему наговорили?” – но в конце концов все сложилось. Я позвонил Девлину, подумал, так правильно будет, вы же знаете, что по телефону голос немного меняется? А потом я попросил Эндрюза и еще нескольких ребят по очереди произнести пару фраз. А именно вот эти: “Какая у тебя дочка миленькая” и “Ты вообще не въезжаешь, куда лезешь”. – Запястьем Сэм отбросил со лба прядь волос. Лицо, веселое и открытое, светилось мальчишечьим ликованием. – Эндрюз мямлил и тянул слова, да и вообще старался изменить голос, но мой друг Джонатан его за пять секунд вычислил, даже не напрягался. Он аж заорал, прямо в трубку, – спрашивал, кто это такой, а Эндрюз с адвокатом – я им специально громкую связь включил, чтобы они сами послушали и потом мне не предъявляли, – они как обосранные сидели. Просто чудесно получилось!

– Ну что, молодец. – Кэсси наклонилась и хлопнула его по ладони. Другой рукой Сэм с улыбкой хлопнул по ладони меня.

– Честно говоря, я и сам доволен. В убийстве его не обвинишь, но, может, хоть за угрозы он свое получит. И этого за глаза хватит, чтобы вызвать его на допрос и посмотреть, чего мы добьемся.

– Ты его задержал? – спросил я.

Сэм покачал голвой.

– После созвона я ему вообще ни слова не сказал, только поблагодарил и предупредил, что мы с ним еще свяжемся. Пускай поволнуется слегка.

– О’Нил, да ты само коварство, – мрачно проговорил я, – кто бы мог подумать.

Мне нравилось поддразнивать Сэма. Покупался он не всегда, но иногда воспринимал мои поддевки по-детски доверчиво.

Он бросил на меня испепеляющий взгляд.

– Да, надо бы уточнить, можно ли поставить его телефон на пару дней на прослушку. Если он и есть наш убийца, значит, кого-то нанял. Алиби у него надежное, и он вообще не из тех, кто сам берется за грязную работу. Наверняка действовал через посредника. Его опознали, потому не исключено, что он заистерит и позвонит киллеру или, по крайней мере, сболтнет что-то неосторожное.

– Надо еще старые звонки проверить, – напомнил я ему, – необходимо выяснить, с кем он в прошлом месяце разговаривал.

– Я уже О’Гормана попросил, – самодовольно сказал Сэм, – а Эндрюза помариную недельку-другую и посмотрю, что выйдет. И вот что еще, – вид у него вдруг сделался виновато-коварный, – помните, Девлин сказал, что голос у Эндрюза звучал, словно у пьяного? А вчера нам самим показалось, что он слегка навеселе? Я вот что подумал: если у нашего красавчика нелады с алкоголем, то нам стоило бы заглянуть к нему часов в восемь-девять вечера. Возможно, тогда он… ну, будет более словоохотливый и менее склонен названивать адвокату. Знаю, злоупотреблять человеческими слабостями плохо, но…

– Роб прав, – Кэсси покачала головой, – ты прямо садист.

На миг Сэм недоверчиво вытаращил на нас глаза, но потом сообразил.

– Да пошли вы оба, – радостно сказал он и, по-прежнему задрав ноги, крутанулся в кресле.

* * *

В тот вечер все мы пребывали в эйфории, совсем как дети, которым неожиданно позволили прогулять уроки. К нашему общему удивлению, Сэму удалось уговорить О’Келли выдать ему разрешение на двухнедельную прослушку телефона Эндрюза. Обычно такое разрешается, если в деле замешано немалое количество взрывчатки, однако “Убийство Кэти Девлин по-прежнему не раскрыто” (см. стр. 5: “В безопасности ли наши дети?”), и благодаря накалу страстей мы получили кое-какие преимущества.

Сэм так и светился:

– Я же знаю, что этот ублюдок что-то скрывает. Не сегодня-завтра вечерком примет на грудь лишнего, и – р-раз! – он у нас в руках.

Чтобы отпраздновать, он принес к ужину бутылку хорошего белого вина. Не дождавшись выговора, я ходил радостный, а голод на меня напал такой, какого уже несколько недель не было. Готовя огромный омлет по-испански, я решил перевернуть его в воздухе, как блин, и чуть не уронил. Кэсси расхаживала по квартире босиком, в обрезанных джинсах, она нарезала багет и, сделав погромче музыку, нелестно прошлась по моим кулинарным способностям:

– А ведь у него и огнестрельное оружие есть. В один прекрасный день он решит впечатлить девушку и выстрелит себе в ногу…

После ужина мы играли в “Краниум”[23] – правда, кое-как, импровизировали на троих, и я все никак не мог сообразить, что же имеет в виду Сэм, который изображал слово “карбюратор” (“Робот? Доишь корову?.. А-а, такой маленький человечек из часов?”). Сквозняк из открытого окна раздувал длинные белые занавески, в сумрачном небе висел ломоть луны, и я не помнил, когда у меня раньше бывали такие же вечера, счастливые, бездумные, без серых теней, которые подкарауливают в конце каждой фразы.

Когда Сэм ушел, Кэсси учила меня танцевать свинг. После ужина мы проверяли, как работает кофеварка, и упились капучино, сна не было ни в одном глазу, проигрыватель хрипло напевал старые песни, Кэсс схватила меня за руки и сдернула с дивана.

– А ты откуда знаешь, как свинг танцевать? – спросил я.

– Мои тетя с дядей полагали, что детям нужны дополнительные занятия. И побольше. Еще я рисую углем и играю на фортепиано.

– И это все одновременно? А я умею на музыкальном треугольнике играть. И у меня две ноги левые.

– Плевать. Хочу танцевать.

Квартирка была слишком тесной.

– Пошли, – скомандовала Кэсси, – разувайся!

Она схватила пульт, прибавила громкости и по пожарной лестнице спустилась на крышу соседнего здания.

Танцор из меня никудышный, но Кэсси снова и снова повторяла со мной основные движения, ловко уворачиваясь и не позволяя мне оттоптать ей ноги, а потом вдруг все встало на свои места и мы принялись танцевать, кружиться и покачиваться под дерзкий, продуманный ритм, в опасной близости от края плоской крыши. Я сжимал руки Кэсси, сильные и гибкие, как у гимнастки.

– Ты тоже умеешь танцевать! – Она старалась перекричать музыку, глаза ее сияли.

– Что-что? – крикнул я в ответ и споткнулся. Над темными садами внизу фейерверком рассыпался наш смех.

На нижнем этаже распахнулось окно, и надреснутый голос с простецким выговором задребезжал:

– Немедленно выключите, а то полицию вызову!

– Мы и есть полиция! – крикнула в ответ Кэсси.

Я шлепнул ее по губам, и мы тряслись от беззвучного хохота, пока недовольный сосед, помолчав, с грохотом не захлопнул окно. Кэсси подбежала к пожарной лестнице, ухватилась одной рукой за перекладину и, по-прежнему хихикая, повисла на ней, сунула руку с пультом в окно, включила ноктюрны Шопена и заодно убавила громкость.

Мы лежали рядом на крыше, руки закинуты за голову, локти едва соприкасаются. От вина и танцев голова у меня слегка кружилась, но не сказать чтобы неприятно. Теплый ветер обдувал лицо, и, даже несмотря на городские огни, я видел созвездия – Большую Медведицу, Пояс Ориона. Внизу, словно море, ровно шумели сосны. На миг мне почудилось, будто Вселенная перевернулась с ног на голову и мы неспешно падаем в огромную черную чашу, полную звезд и ноктюрнов, и я больше не сомневался, что все будет хорошо.

16

Вылазку в лес я наметил на субботний вечер, мечтая об этом, подобно ребенку, который припас огромное пасхальное яйцо с загадочным сюрпризом внутри. Сэм отправился на выходные в Голуэй, на крестины племянницы, – у него огромная семья из тех, что почти каждую неделю устраивают семейные торжества, потому что кого-то то и дело крестят, женят или хоронят, Кэсси решила встретиться с подружками, а Хизер собиралась на свидание в какой-то отель. Моего отсутствия никто и не заметит.

Я приехал в Нокнари около семи и припарковался возле раскопок. С собой я прихватил спальный мешок, фонарь, термос кофе, разбодяженного с виски, и пару бутербродов – собирал я все это с чувством легкой неловкости, словно начинающий походник в технологически правильном спортивном костюме или ребенок, надумавший сбежать из дома, – но никаких приспособлений для костра брать не стал: жители поселка взвинчены и, едва завидев огонь, тотчас же вызовут копов. Получится глупо. К тому же я не прирожденный скаут и вполне способен спалить остатки леса.

Вечер выдался ясный и безветренный, солнечные лучи окрашивали башню золотисто-розовым и придавали печально-романтичный вид даже канавам и отвалам земли. Где-то далеко на полях блеяли овцы, в воздухе висел плотный аромат умиротворения – сено, коровы, неведомые мне пьянящие цветы. Стаи птиц над холмом выстраивались в клин. Собака возле фермы встала, предостерегающе гавкнула и посмотрела на меня, но решила, что угрозы я не представляю, и снова мирно улеглась. Я прошел по неровным, проложенным археологами дорожкам, куда разве что тачка поместится, дошел до противоположной стороны – по такому случаю я надел старые кроссовки, вытертые джинсы и толстый свитер – и нырнул в лесную чащу.

Если вы, как и я, до мозга костей городской житель, вероятнее всего, лес вам представляется таким, каким бывает на детском рисунке: одинаковые зеленые деревья ровными рядами, а землю укрывает мягкий ковер листвы или иголок. Возможно, леса, выращенные человеком, и правда выглядят так, не знаю. Лес в Нокнари настоящий, причем более причудливый и таинственный, чем мне запомнился. Тут своя иерархия, тут разворачиваются ожесточенные битвы и заключаются тайные союзы. Я в этом лесу был чужаком, и у меня появилось ощущение, будто мое присутствие заметили и множество глаз наблюдает за мной, без одобрения или осуждения, просто оценивая.

На кострище на полянке Марка чернел свежий пепел, рядом валялись окурки. Получается, после смерти Кэти он опять сюда приходил. Я искренне надеялся, что сегодня он не заявится воздавать дань прошлому. Вытащив из карманов бутерброды, термос и фонарик, я расстелил спальный мешок на примятой траве, там, где обычно спал Марк, а затем медленно, не торопясь двинулся по лесу.

Я брел словно по руинам огромного древнего города. Деревья устремлялись вверх, выше, чем колонны соборов, боролись за пространство, подпирали друг друга огромными накренившимися стволами, приспосабливались к склону холма, – дубы, буки, ясени, прочие с неведомыми названиями. Длинные прострелы света едва пробивались сквозь зеленые арки ветвей. Густая грива плюща покрывала толстые стволы, водопадом спускалась к земле, превращала трухлявые пни в мощные камни. Шаги пружинили на многолетней подушке из листвы. Я остановился и ногой перевернул деревянную колоду. В нос ударил запах гнили, под колодой, в сырой черной земле, я увидел мелкие колпачки грибов и извивающегося дождевого червя. Порхающие и чирикающие в ветвях птицы устраивали ужасный переполох, когда я проходил мимо.

Непролазный кустарник, полуразрушенная каменная стена, кряжистые, толще моей руки корневища, позеленевшие от мха. Низкие берега реки, заросшие ежевикой (на задницах и руках мы съезжаем к воде. “Ой! Моя нога!”), с нависшими над водой ветвями бузины и ивы. Река напоминала старое листовое золото с чернильными разводами. На водной глади замерли тоненькие желтые листочки, такие легкие, словно они лежали на твердой поверхности.

Сознание путалось, мысли ускользали. Каждый шаг приводил к узнаванию, словно выбивая в воздухе морзянку на частотах таких высоких, что и не уловить. Здесь мы бегали, мчались вниз с холма, разбегаясь по паутине едва заметных тропинок, здесь ели мелкие яблоки-дички с покосившейся яблони, и, подняв голову, вглядываясь в сумятицу листвы, я почти ожидал увидеть, как мы, подобно молодым камышовым котам, карабкаемся по веткам. Возле одной из этих полянок (высокая трава, пятна солнечного света, кусты крестовника и цветы дикой моркови) мы наблюдали, как Джонатан с дружками держат Сандру. Где-то здесь, возможно, на том самом месте, где я теперь стоял, лесная чаща расступилась и навсегда поглотила Питера и Джейми.

На ту ночь я не строил никаких особых планов. Войти в лес, оглядеться, переночевать там в надежде, что произойдет что-то. До этого самого момента отсутствие планов не выглядело препятствием. В конце концов, стоит мне что-либо продумать заранее, и все просто удивительным образом идет наперекосяк. Мне нужно сменить тактику, это очевидно, а чего уж проще, чем ничего не предпринимать и просто ждать, что даст мне лес? И, по-моему, это перекликалось с моим тщеславием. Полагаю, во мне всегда жило желание – хоть по темпераменту я для этой роли ну никак не гожусь – быть героем мифа, решительным и бесстрашным, из тех, что седлают дикую лошадь, которую не под силу оседлать никому больше, и мчатся навстречу судьбе.

Впрочем, когда я действительно очутился в лесу, реальность оказалась вовсе не похожей на мои мечты с их безрассудным стремлением покориться судьбе. Сам я слегка напоминал себе хиппи, даже думал покурить травку в надежде, что расслаблюсь и подтолкну подсознание вперед, но от травы меня обычно клонит в сон и я сильно тупею. Неожиданно я подумал, что, вполне возможно, дерево, к которому я прислонился, – то самое, возле которого меня когда-то обнаружили, и где-то на его толстом стволе до сих пор есть отметины от моих ногтей. В тот же миг я понял, что уже смеркается.

Я едва не сбежал. Вернулся на полянку и, стряхнув со спального мешка нападавшую листву, стал сворачивать его. Честно говоря, я остался только потому, что вспомнил Марка, он провел тут не одну ночь, и ему даже в голову не пришло чего-то бояться. Мысль, что он обставил меня, была невыносимой, пускай даже сам Марк об этом ни сном ни духом. Допустим, он костер разводил, но у меня-то есть фонарик и “смит и вессон”, хотя такие рассуждения и казались мне слегка нелепыми. До цивилизации рукой подать, уж до поселка точно. Я замер, не выпуская спальник, потом разложил его, до пояса забрался внутрь и привалился к дереву.

Я налил себе кофе с виски. Его резкий и такой знакомый вкус придавал уверенности. Осколки неба между ветвями меняли цвет – от бирюзового к сияющему индиго. Птицы шебуршали в ветвях, готовились ко сну, бранчливо перекрикиваясь. Над раскопками беззвучно носились летучие мыши, в кустах внезапно раздалось шуршанье, но тут же стихло. Далеко, в поселке, детский голос выкрикивал считалочку: “Вместе, вместе за руки…”

Постепенно пришло понимание – откровением это не назовешь, я будто знал это давным-давно, – что если я вспомню что-нибудь полезное, то пойду к О’Келли. Не сразу, лучше подожду несколько недель, подчищу хвосты, приведу в порядок дела, потому что признание положит конец моей карьере.

Еще днем осознание это вышибало из меня дух, однако сейчас, ночью, почти успокаивало, манящей звездой мерцало впереди, и я с безрассудной легкостью принял его. Работа следователем в отделе убийств – единственное, вокруг чего я строил собственную жизнь. Работа определяла мои вкусы в одежде, мои походку и речь, то, как я просыпаюсь и засыпаю. Я представлял, как по щелчку пальцев отпускаю ее, словно яркий воздушный шарик, и эта картинка дурманила меня. Может, стану частным сыщиком: обшарпанный кабинет в старинном георгианском особняке, дверь с матовым стеклом, а на ней золотыми буквами мое имя. Буду приходить на работу когда вздумается, ловко обходить законы и выуживать у О’Келли закрытую информацию. Я даже размечтался, что Кэсси тоже будет работать со мной. Обзаведусь мягкой шляпой, длинным плащом и освою циничные шуточки, а Кэсси в обтягивающем красном платье и со скрытой камерой в тюбике из-под помады будет сидеть в гостиничных барах и разводить на разговоры нечистых на руку дельцов… Я чуть в голос не расхохотался.

И понял, что засыпаю. Это в мои планы совершенно не входило, и я силился стряхнуть с себя сон, но бессонные ночи, тяжелые, как впрыснутая в вену наркота, давали о себе знать. Я вспомнил про термос с кофе, но тянуться за ним было неохота. От моего тепла спальный мешок согрелся, да и сам я уже успел привыкнуть ко всем кочкам на земле и буграм на стволе дерева за спиной. Меня обволакивало упоительное тепло. Я почувствовал, как крышка от термоса выпала у меня из рук, но сил, чтобы открыть глаза, у меня не осталось.

Сколько я проспал, не знаю. Перед пробуждением я с трудом сдержал крик. Прямо у меня над ухом чей-то голос громко и отчетливо произнес:

– Это что?

Я еще долго сидел неподвижно, в затекшей шее медленно пульсировала кровь. Огни в поселке погасли. По лесу растеклась тишина, разве что ветер шевелил порой ветви наверху и издалека доносился треск сучьев.

* * *

Питер взлетел на стену и, жестом остановив нас с Джейми, крикнул:

– Это что?

Мы весь день провели на улице, вышли, когда на траве еще роса не высохла. Воздух раскалился от жары, все равно что пар в бане вдыхаешь, а небо приобрело такой оттенок, какой бывает у огонька свечи, в самом центре. Мы притащили бутылки с красным лимонадом, на случай если захочется пить, но они нагрелись и на них сползлись муравьи. Кто-то из соседей дальше по улице косил газон, еще кто-то настежь распахнул окно и громко подпевал радио. На тротуаре две маленькие девочки по очереди катались на трехколесном велосипеде, а чуть поодаль Тара, вредная сестрица Питера, с подружкой играли в школу – посадили в ряд кукол и воспитывали их. Кармайклы купили капельный разбрызгиватель – мы такого прежде не видели, – и каждый раз, когда они включали его, мы бежали смотреть, хотя миссис Кармайкл была жуткая карга, Питер говорил, что если влезешь к ней в сад, она тебе башку кочергой размозжит.

Мы гоняли на великах. Питеру на день рождения подарили “Ивел Нивел” – если его отрегулировать, то на нем можно перепрыгнуть через стопку старых газет, – в будущем Питер хотел стать каскадером, поэтому мы усердно тренировались. Из кирпичей и куска фанеры, который папаша Питера хранил в сарае, мы соорудили на дороге небольшой трамплин.

– И будем достраивать, – сказал Питер, – по кирпичу в день.

Но конструкция получилась ужасно шаткой, и я, сам того не желая, каждый раз жал на тормоза.

Джейми несколько раз прыгнула с трамплина, а потом отошла в сторону и принялась отдирать наклейку с велосипела и раскручивать ногой педаль. В то утро она пришла позже и весь день отмалчивалась. Она вообще болтать не любила, но теперь все было иначе, молчание окутывало ее неприступной тучей, и из-за этого нам с Питером сделалось не по себе.

Питер с воплем взлетел с трамплина и зигзагом проехался по дороге, едва не сбив девочек на трехколесном велосипеде.

– Ты дурак, что ли? Чуть не задавил нас! – Тара подхватила своих кукол. Она вырядилась в длинную цветастую юбку, которая подметала подолом асфальт, и большую, странноватого вида шляпу с лентой.

– Поуказывай еще мне тут, – огрызнулся Питер, свернул на полянку у дома Одри и на ходу сдернул с Тары шляпу.

Тара и Одри хором заверещали.

– Адам! Лови!

Я помчался за ним – появись сейчас мама Одри, и нам несдобровать – и поймал шляпу, даже не свалившись с велика. Потом нахлобучил шляпу на голову и, отпустив руль, проехался прямо по кукольной “школе”. Одри попыталась спихнуть меня с велика, но я увернулся. Девочкой Одри была милой и сердилась будто бы понарошку, поэтому на ее кукол я старался не наезжать. Тара уперла кулаки в бока и заорала на Питера.

– Джейми! – позвал я. – Погнали!

Джейми стояла на дороге и стучала передним колесом велосипеда о трамплин. Она бросила велик, подбежала к стене, стремительно перемахнула через нее и скрылась с другой стороны.

Мы с Питером тотчас же забыли про Тару (“У тебя вообще мозгов нету, Питер Сэведж! Вот мама тебе задаст за твое поведение…”), затормозили и переглянулись. Одри сорвала с моей головы шляпу и, оглядываясь, бросилась наутек. Мы оставили велосипеды у дороги и следом за Джейми забрались на стену.

Джейми раскачивалась на тарзанке, отталкиваясь ногами от стены. Голову она опустила, так что видно было лишь прямые светлые волосы и кончик носа. Мы сидели на стене и выжидали.

– Мама сегодня утром меня измеряла, – наконец проговорила Джейми и принялась ковырять болячку на руке.

Мне тут же припомнился дверной косяк у нас на кухне, деревянный, белый и блестящий, с отметинами карандашом и числом, чтобы было понятно, насколько я вырос.

– И чего? – не понял Питер. – Делов-то.

– Для школьной формы! – напустилась на него Джейми. – Придурок!

Она соскочила с тарзанки и бросилась в лес.

– Ничего себе, – удивился Питер. – Что это с ней?

– Интернат, – дошло до меня, и ноги сделались ватными.

Питер скорчил недоверчивую рожу.

– Но она ж не поедет. Ее мама обещала.

– Не обещала. Сказала “посмотрим”.

– Да, и с тех пор она больше ничего не говорила.

– Да ладно, и теперь получается, сказала? – Питер прищурился на солнце. – Ладно, пошли. – Он спрыгнул со стены.

– Куда?

Питер не ответил. Он подобрал велосипеды – свой и Джейми – и завел их к себе во двор. Я тоже поднял свой велосипед и пошел за Питером.

Мать Питера развешивала выстиранное белье. На фартуке у нее пестрел ряд бельевых прищепок.

– Не обижайте Тару, – сказала она.

– Мы и не обижаем. – Питер положил велосипеды на траву. – Мам, мы в лес. Ладно?

Прямо на земле лежало одеяло, по нему ползал малыш Шон Пол в подгузнике. Я осторожно толкнул малыша кроссовкой, младенец перевернулся на спину, схватил меня за ногу и засмеялся.

– Ты молодец, – похвалил я его.

Идти искать Джейми мне не хотелось. Я подумал, что, может, предложить миссис Сэведж присмотреть за малышом, дождаться, когда Питер придет и скажет, что Джейми уезжает.

– В полшестого полдник. – Миссис Сэведж машинально погладила Питера по голове. – У тебя часы при себе?

– Да. – Питер продемонстрировал ей запястье. – Адам, двинули.

Когда что-то шло не так, мы обычно отправлялись на площадку на самом верху замка. Лестница давно обвалилась, и снизу никто и не догадался бы, что там сверху площадка. Забирались мы по внешней стене и спрыгивали на пол. По стенам вился плющ, ветви его свисали с башни, отчего та смахивала на птичье гнездо.

Там мы и нашли Джейми – она сидела в углу, уткнув лицо в согнутый локоть. И плакала, горько и неуклюже. Однажды, очень давно, мы носились по лесу, она угодила ногой в кроличью нору и сломала ногу. До дома мы тащили ее на себе, и по дороге она ни разу не заплакала, даже когда я споткнулся и дернул ее за ногу, – лишь завопила:

– Адам, поаккуратней давай!

Я спрыгнул на землю.

– Уходи! – сдавленно крикнула Джейми, поднимая голову. Лицо у нее покраснело, волосы растрепались. – Отвалите от меня!

Питер еще не слез со стены.

– Тебя чего, в интернат отправляют? – спросил он.

Джейми прищурилась и сжала губы, но рыданий не смогла сдержать. Слушать ее было невыносимо.

– Она вообще ничего не сказала, просто ведет себя так, словно все решено. Значит, она мне просто… она врала!

От такой несправедливости у меня перехватило дыхание. “Посмотрим, – вот как говорила мать Джейми, – не волнуйтесь”. И мы поверили и перестали волноваться. Взрослые еще никогда нас не предавали – по крайней мере, в делах настолько важных. У меня такое в голове не укладывалось. Мы все лето прожили, думая, что мы вечно будем вместе.

Питер прошелся по стене, постоял на одной ноге.

– Значит, сделаем то же самое, что в прошлый раз. Устроим бунт. Мы…

– Нет! – прорыдала Джейми. – Она уже заплатила! Слишком поздно. Через две недели я уезжаю! Две недели… – Она сжала кулаки и ударила в стену.

Я опустился на колени рядом с Джейми и обнял ее за плечи. Она стряхнула мою руку, но я снова ее обнял, и на этот раз Джейми противиться не стала.

– Джейми, не надо, пожалуйста, не плачь.

Желто-зеленый водопад веток вокруг, Питер хмурится, Джейми плачет, под моей ладонью ее шелковистая кожа, отчего руку покалывает, весь мир рушится, каменный пол замка под моими ногами накренился, словно корабельная палуба в кино.

– Ты каждые выходные приезжать будешь…

– Это не как раньше! – выкрикнула Джейми. Она подняла голову к осколкам неба и, уже не стыдясь, зарыдала. Беспредельная скорбь в ее голосе резанула меня ножом, и я понял, что она права: это не как раньше, как раньше теперь больше не будет.

– Джейми, не надо, перестань… – Меня охватило ощущение бессилия. Я знал, что это глупо, но на миг мне захотелось предложить поехать вместо нее, чтобы она навсегда осталась тут… Не соображая, я наклонился и поцеловал ее в щеку. Губы намокли от ее слез. От нее пахло нагретой на солнце травой, горячей и зеленой, дурманной.

От удивления Джейми даже плакать перестала. Она повернула ко мне голову и уставилась на меня. Ее глаза, голубые с красными прожилками, оказались совсем близко. Я знал, что сейчас она что-нибудь сделает – врежет мне, тоже поцелует…

Питер спрыгнул со стены и присел рядом с нами. Одной рукой он схватил за запястье меня, другой – Джейми.

– Слушайте, – сказал он, – давайте сбежим.

Мы молча смотрели на него.

– Это как-то тупо, – наконец сказал я, – нас же поймают.

– Не-а, не поймают. То есть не сразу. Несколько недель тут будем прятаться. Нам же необязательно навсегда уходить, просто пересидеть надо. Как только уроки начнутся, вернемся обратно. Тогда уже в интернат точно не отправят. И даже если отправят, мы опять сбежим. До Дублина доберемся и Джейми выкрадем. За это ее наверняка исключат, и она вернется. Сечете? – Глаза у него сияли. Эта идея захватила нас, сверкая, повисла между нами.

– Можно прямо тут поселиться, – сказала Джейми. Она задержала дыхание и всхлипнула. – В замке.

– Мы каждый день будем ночевать на новом месте. Тут, на поляне, на большом дереве, ну, на том, где ветки сплетаются. Они нас ни в жизнь не поймают. Вы чего, думаете, нас тут кто-то найдет? Да фиг!

Лучше нас леса не знал никто. Словно индейцы, легко и бесшумно, мы будем красться по подлеску, замерев, следить за нашими преследователями из кустов и с высоких ветвей…

– Спать будем по очереди, – Джейми выпрямилась, – дежурство назначим.

– Но родители, – я подумал о теплых маминых руках и представил, как она плачет, переживает, – они расстроятся. Подумают, что…

Джейми поджала губы:

– Моя мама не расстроится. Ей я все равно не нужна.

– Моя переживает только за младших, – сказал Питер, – а уж папаша точно не расстроится.

Мы с Джейми переглянулись. Эту тему мы не затрагивали, но знали, что папаша Питера, как напьется, часто его поколачивает.

– Да и вообще, ну будут переживать, так кому это интересно-то? Они же не сказали нам, что Джейми отправляют в интернат, или сказали? Нет, они просто наврали, вроде как все путем!

А он ведь прав, подумал я. Голова кружилась.

– Наверное, лучше оставить им записку, – предложил я, – чтобы они знали, что с нами все в порядке.

Джейми начала было что-то говорить, но Питер ее перебил:

– Ага, супер! Оставим записку, что мы в Дублин уехали, или в Корк, или еще куда-нибудь. Пускай там нас и ищут, а мы на самом деле все время здесь будем. – Он вскочил и потянул нас за собой. – Ну как, действуем?

– Я не поеду в интернат. – Джейми вытерла лицо тыльной стороной ладони. – Не поеду, Адам. Не поеду. Все что угодно сделаю, чтобы не ехать.

– Адам?

Жить дикой жизнью, среди деревьев, загорелыми и босыми. Камни стены холодили руку.

– Адам, а что нам еще делать-то? Ты хочешь, чтобы они Джейми в интернат услали? Ты чего-нибудь делать собираешься вообще? – Питер резко, с силой потянул меня за запястье. Я чувствовал свой пульс под его пальцами.

– Я с вами.

– Ура! – Питер вскинул кулак. Его крик, ликующий, громкий и безудержный, взмыл над деревьями.

– Когда? – спросила Джейми.

Ее глаза светились радостью, губы сложились в улыбку, она встала на цыпочки, готовая лететь по первому слову Питера.

– Э, не так все быстро, – ухмыльнулся Питер, – надо подготовиться. Вернемся домой, заберем деньги, которые скопили. Нужно провизией запастись, причем понемножку таскать каждый день, а то спалимся.

– Сосиски и картошку, – предложил я. – Можно костер разводить и жарить все это на палочках…

– Никаких костров – огонь сразу засекут. Не будем брать ничего, что надо готовить. Берем консервы, готовые спагетти, фасоль в банках и всякое прочее. В магазине скажем, мама просила купить.

– Надо, чтобы кто-нибудь еще консервный нож захватил…

– Я принесу, у мамы два, она и не заметит.

– Спальные мешки и фонарики…

– Это уже в самый последний момент, а то заметят.

– Одежду можно в речке стирать…

– А мусор в дупло в дереве прятать, чтобы не нашли…

– У вас сколько денег?

– Мне на первое причастие отложили, но они в банке лежат, мне их не отдадут.

– Тогда что-нибудь подешевле покупать будем, только молоко и хлеб…

– Э-э, молоко испортится!

– А если сложить упаковки в полиэтиленовый пакет, а пакет опустить в речку, то не испортится…

– Джейми пьет тухлое молоко! – завопил Питер. Он запрыгнул на стену и полез наверх.

Джейми кинулась за ним.

– Сам ты тухлое молоко пьешь…

Она ухватила Питера за лодыжку, и они, хихикая, затеяли потасовку. Я подбежал к ним, и Питер втянул меня в кучу-малу. Мы колотили друг дружку, вопя и задыхаясь от смеха, опасно покачиваясь на стене.

– Адам ест жуков…

– Заткнись, это в детстве было…

– Тихо! – вдруг одернул нас Питер. Он отстранился и замер, жестом остановив и нас. – Это что?

Настороженные и неподвижные, мы, словно зайцы, навострили уши. Лес затих, даже слишком затих, он выжидал. Обычная какофония дневных звуков – гомон птиц, и жужжание насекомых, и шорох мелких невидимых зверьков – будто по сигналу стихла. И лишь где-то впереди…

– Что за… – прошептал я.

– Чш-ш!

Музыка, или голос, или переливы речной воды на камнях, или ветер в дупле дуба? У леса миллион голосов, и они постоянно, каждый день меняются, все знать невозможно.

– Бежим, – скомандовала Джейми, – живо!

И, как белка-летяга, полетела вниз по стене. Уцепившись за ветку, она раскачалась, выпустила ветку из рук, спрыгнула на землю и побежала. Питер бросился следом, ухватился за еще качающуюся ветку, и тогда я спустился со стены и побежал за ними.

– Подождите меня, подождите…

Лес был полон соков и жизни – на моей памяти он таким еще не бывал. Листья сверкали и переливались, как волшебный витраж, а цвета выглядели такими яркими, что, казалось, протяни руку – и пощупаешь их, запах плодородной почвы кружил голову, точно кагор. Мы прорывались сквозь тучи мошкары и перемахивали через канавы и гнилые деревья, ветви бурлили вокруг, словно вода, ласточки носились над тропой, а за деревьями – клянусь – я видел трех олених, они бежали вместе с нами. Меня распирало от легкости, счастья и необузданности, так быстро я еще не бегал, так высоко не прыгал, оттолкнись я хорошенько – и взлетел бы.

Долго ли мы бежали? Все знакомые лесные ориентиры перемешались, все выстроились поболеть за нас, потому что по пути мы встретили каждый из них: перепрыгнули через каменный алтарь, в несколько прыжков перемахнули лужайку, сквозь заросли ежевики и мимо кроликов, которые высунули из норок носы; потом по очереди толкнули тарзанку и, ухватив одной рукой ствол дуплистого дуба, обежали вокруг. А там, впереди, мучительно сладостно, притягивая нас…

* * *

Постепенно я почувствовал, что спальный мешок промок от пота, что спина, вжатая в ствол дерева, затекла так, что все тело скрутило судорогой, а голова подергивается, как у китайского болванчика. Лес налился чернотой, погрузился в кромешную тьму, я будто ослеп. Откуда-то издалека доносилось быстрое постукиванье, словно дождевые капли отбивают дробь о листву, тихо и настырно. Я силился не обращать внимания, пытался следовать за золотой нитью воспоминаний, не потерять ее во мраке, потому что иначе дорогу домой мне не найти.

Из-за плеча Джейми ручейком журчал смех, в солнечных лучах жужжали пчелы, Питер взмахнул руками и с победным криком перемахнул через упавшее дерево. Шнурки у меня на кроссовках развязались, внутри яростно дребезжал тревожный звоночек, я ощущал, как за спиной исчезает поселок, “вы уверены, вы уверены, Питер, Джейми, погодите, постойте…”

Стук поглотил весь лес, он то становился громче, то стихал, со всех сторон подбираясь ближе. Он жил в ветвях у меня над головой, в траве подо мной, мелкий, стремительный, вездесущий. По спине побежали мурашки. “Дождь, – взывал я к остаткам здравого смысла, – это же просто дождь”. Хотя на меня ни капли не упало. На противоположной стороне леса раздался крик – пронзительный, бессмысленный.

– Адам, давай быстрей!

* * *

Темнота вокруг менялась, сгущалась. В листьях будто бы зашумел ветер, сильный, из тех, что пробивают себе путь сквозь лес. Я вспомнил про фонарь, но пальцы точно закоченели. Золотая нить дернулась и закрутилась. Где-то по ту сторону поляны что-то дышало, что-то огромное.

Вниз, к реке. Скользить, пока не остановишься, ивовые ветви покачиваются, а вода мириадами крохотных зеркал отражает свет, ослепляя, ошеломляя. Глаза, золотые и окаймленные бахромой, как у совы…

Я выбрался из липкого спального мешка и кинулся в лесную чащу, прочь от поляны. Колючки цеплялись к брюкам и волосам, над ухом оглушительно хлопали крылья, я врезался прямо в дерево, из меня точно дух вышибли. Под ногами были сплошь ямки и неровности, поэтому бежал я не слишком быстро, ноги вязли в высокой, по колено, траве, словно сбылся мой детский кошмар. Плющ хлестнул по лицу, и я, кажется, закричал. Мне, конечно же, из чащи не выбраться, от меня только спальный мешок останется, его и найдут – на миг я представил, отчетливо, словно в жизни, как Кэсси в красном свитере присаживается на опавшую листву и рукой в перчатке трогает мой спальник, последнюю память обо мне.

Затем я увидел между тучами ноготь молодого месяца и понял, что очутился у раскопок. Земля здесь была скользкая, ноги расползались, я споткнулся и ударился о какой-то древний камень, но чудом удержал равновесие и снова побежал. В ушах отдавалось резкое сопенье, но, возможно, я сам и сопел. Как любой детектив, я привык считать себя охотником, и мне никогда не приходило в голову, что я окажусь добычей.

Мой “лендровер” возник в темноте белым пятном, словно белоснежная церковь, сулящая грешнику спасение. Я распахнул дверцу лишь со второй или третьей попытки, в конце концов я уронил ключи и принялся лихорадочно шарить в листьях и сухой траве, озираясь через плечо, уверенный, что теперь уж точно их не найду, пока не вспомнил, что держу в руке фонарик. Когда я все-таки сел в машину, то сильно ударился локтем о руль, ткнул в кнопку, блокируя дверцы, и долго хватал ртом воздух. С меня ручьем лил пот. Руки тряслись, поэтому я едва ли сумею даже просто с места тронуться и ни во что не въехать. Я нашарил сигареты и умудрился прикурить. Меня дико тянуло выпить чего покрепче или выкурить хороший косяк. На джинсах темнели пятна грязи, хоть я и не помнил, чтобы падал. Когда дрожь в руках унялась, я набрал номер Кэсси. Наверное, уже перевалило за полночь, а может, даже намного позже, но Кэсси ответила после второго гудка, и голос звучал бодро.

– Привет, что стряслось?

На миг меня охватил страх, что я утратил голос.

– Ты где?

– Я минут двадцать как домой вернулась. Мы с Эммой и Сюзанной ходили в кино, а потом ужинали в “Трокадеро”, слушай, там такое красное вино обалденное, сроду такого не пробовала. И еще нас трое парней клеили, Эмма сказала, они актеры, и одного из них она видела по телику, ну, знаешь, кино про больницу…

Она была явно навеселе, но не пьяной.

– Кэсси, – сказал я, – я в Нокнари. На раскопках.

Помолчав секунду, Кэсси спокойно, совершенно другим тоном спросила:

– Забрать тебя оттуда?

– Да. Пожалуйста. – Пока она не предложила, я и не осознавал, что позвонил ей именно за этим.

– Ладно. Тогда до скорого. – Она повесила трубку.

Чтобы добраться до меня, Кэсси понадобилась целая вечность, и в голове у меня уже замелькали жутковатые картинки: мотороллер Кэсси бортанул грузовик, у нее спустило колесо, Кэсси похитили торговцы людьми. У меня хватило сил вытащить пистолет и положить его на колени, но хватило и ума не спускать предохранитель. Я курил сигарету за сигаретой, в машине висел дым, глаза разъедало. Снаружи в траве что-то шуршало и скреблось, я слышал хруст веток и непрестанно озирался, сердце скакало бешеным галопом, пальцы стискивали пистолет, вот сейчас я обернусь и увижу за стеклом лицо – злобное, смеющееся, но ничего не видел. Я включил потолочный светильник, но тотчас же ощутил собственную уязвимость, словно первобытный человек, чей костер привлекает хищников, поэтому свет я почти сразу погасил.

Наконец я услышал гул “веспы” и увидел заскользивший по холму свет фар. Я убрал пистолет в кобуру и открыл дверцу – не хотел, чтобы Кэсси заметила, как я копаюсь. Фары слепили мои привыкшие к темноте глаза. Кэсси притормозила, поставила на землю ногу и сказала:

– Привет.

– Привет. – Я выбрался из машины. Ноги затекли и отказывались двигаться – похоже, все это время я что было сил упирался ими в пол. – Спасибо.

– Да не за что. Я все равно не спала.

Щеки у нее раскраснелись, глаза блестели от ветра и скорости, и когда я подошел ближе, то ощутил исходящую от нее волну холодной силы. Кэсси сняла со спины рюкзак и вытащила из него запасной шлем:

– Держи.

В шлеме я ничего не слышал, только ровный гул двигателя и собственное сердцебиение. Воздух, темный и холодный, стремительным потоком несся мимо, огни машин и неоновые вывески сливались в единый ленивый хвост. Под ладонями я чувствовал ребра Кэсси, пружинистые и твердые, чувствовал, как они смещаются, когда Кэсси переключала скорость или готовилась повернуть. Мотороллер словно взмыл в воздух и полетел над дорогой, и мне хотелось оказаться на каком-нибудь бесконечном шоссе в Штатах, где мчишься без остановки навстречу ночи.

* * *

Похоже, когда я позвонил, она читала. На разобранном диване лежали белые подушки и лоскутное одеяло, а рядом валялись скомканная футболка и “Грозовой перевал”. На журнальном столике громоздились рабочие документы – в глаза мне бросилась фотография отметин на шее Кэти, – а на втором диване была разбросана нарядная одежда Кэсси: темные обтягивающие джинсы и красный шелковый топ с золотой вышивкой. Пузатый торшер наполнял комнату теплым приглушенным светом.

– Ты когда в последний раз ел? – спросила Кэсси.

Про бутерброды я напрочь забыл – скорее всего, они так и валяются на поляне. Спальный мешок с термосом тоже. Утром, когда я поеду туда за машиной, придется и за вещами тоже зайти. При мысли, что надо будет возвращаться туда, пускай даже и днем, я вздрогнул.

– Не знаю, – ответил я.

Кэсси достала из серванта бутылку бренди и стакан.

– Глотни, а я поесть приготовлю. Тосты с яйцом будешь?

Бренди ни я, ни она не любим, а бутылку, пылившуюся в серванте, Кэсси, наверное, выиграла в рождественскую лотерею, но тоненький голосок разума подсказывал мне, что Кэсси права, потому что я и правда испытал потрясение.

– Да, конечно, – ответил я.

Я присел на краешек дивана – убирать с него вещи представлялось мне делом невыполнимо сложным – и некоторое время пялился на бутылку, пока до меня не дошло, что надо бы ее открыть.

Я влил в себя чересчур много, закашлялся (Кэсси взглянула на меня, но промолчала) и проглотил. По венами заструилось тепло. Язык саднило – похоже, я умудрился его прикусить. Я налил еще бренди, но теперь пил осторожнее.

Кэсси ловко сновала по кухоньке. Одной рукой она достала из шкафчика приправы, другой открыла холодильник и вытащила оттуда яйца, а бедром задвинула ящик стола. В квартире тихо играла музыка – Cowboy Junkies, спокойная и медленная, обычно они мне нравятся, но сегодня в басах чудилось перешептыванье, голоса, дробь ударных там, где прежде ее не было.

– Можешь выключить? – попросил я, когда сделалось совсем тяжко. – Пожалуйста?

Кэсси, помешивавшая деревянной ложкой что-то на сковородке, повернулась ко мне.

– Да, конечно, – сказала она, чуть помедлив. – Готово, поешь.

Запах заставил меня осознать, как же я проголодался. Толком не успевая дышать, я откусывал огромные куски цельнозернового хлеба с яйцами, приправленными специями. В жизни не ел ничего вкуснее. Кэсси по-турецки уселась на диван и, жуя свой тост, наблюдала за мной.

– Еще? – спросила она, когда я доел.

– Нет, – ответил я, – спасибо.

Я и так слишком поторопился, и желудок болезненно свело.

– Что случилось? – спокойно спросила она. – Ты что-нибудь вспомнил?

Я заплакал. Плачу я редко – за годы, прошедшие с тех пор, как мне было тринадцать, такое случалось лишь раз или два, и оба раза, когда я в стельку напивался, так что это не считается, поэтому сейчас я не сразу понял, что происходит. Я провел рукой по лицу и посмотрел на мокрые пальцы.

– Нет, ничего полезного. Я все помню про тот день – как мы пошли в лес и о чем говорили, а потом мы что-то услышали, только не помню что, и побежали посмотреть… И на этом месте я сорвался. Заистерил, урод. – Я умолк.

– Эй, расслабься. – Кэсси подошла ко мне и положила на плечо руку. – Это уже немало. В следующий раз все остальное вспомнишь.

– Нет, не вспомню. – Объяснить я был не в силах.

Я по-прежнему толком не знал, откуда во мне такая уверенность. Мне выпал козырь, единственный шанс, а я его потерял. Я закрыл лицо руками и совершенно по-детски разрыдался.

Ни обнимать, ни успокаивать меня Кэсси не стала, и за это я был ей благодарен. Она молча сидела рядом, поглаживая большим пальцем мое плечо. Я плакал. Оплакивал не троих сгинувших детей – нет, этого утверждать не буду, – а непреодолимую пропасть, которая легла между ними и мной, миллионы миль, словно между планетами, что стремительно удаляются друг от друга. Сколько же нам предстояло потерять! Нам, таким маленьким, таким уверенным, что вместе, сообща, мы сумеем противостоять тьме и мудреным опасностям взрослого мира, что, смеясь и играя, мы преодолеем их.

– Прости. – Я наконец выпрямился и тыльной стороной ладони вытер слезы.

– За что?

– За то, что веду себя как придурок.

Кэсси пожала плечами:

– Тогда мы квиты. Теперь ты знаешь, каково это, когда мне снятся кошмары, а ты меня будишь.

– Серьезно? – Такое мне в голову не приходило.

– Ага. – Кэсси вытянулась на диване, достала из тумбочки упаковку салфеток и сунула мне: – Высморкайся.

Я выдавил из себя слабую улыбку и послушался.

– Спасибо, Кэсс.

– Получше?

Я глубоко вздохнул и вдруг протяжно зевнул.

– Получше.

– Спать ляжешь?

Напряжение постепенно отпускало мои плечи, навалилась такая усталость, какой я не испытывал никогда в жизни, но краем глаза я по-прежнему будто видел чьи-то стремительные тени и дергался от каждого потрескиванья в стенах. Я знал, что стоит Кэсси погасить свет – и я, лежа в одиночестве на диване, тотчас же услышу множество безымянных тварей, которые льнут ко мне, перешептываются и скребутся.

– Пожалуй, да, – ответил я. – Ничего, если я с тобой лягу?

– Да запросто. Но если будешь храпеть, отправлю тебя на диван. – Она выпрямилась и вытащила из волос заколки.

– Не буду, – пообещал я.

Я снял ботинки и носки, но думать над тем, в какой последовательности раздеться, оказалось чересчур сложно, поэтому я забрался под одеяло прямо в одежде.

Кэсси стянула свитер и улеглась рядом. Ее растрепанные кудри щекотали мне лицо. Я машинально обнял ее.

– Спокойной ночи, спасибо еще раз.

Кэсси погладила меня по руке и, повернувшись на другой бок, потянулась погасить свет.

– Спокойной ночи, дурачок. Выспись. Если что, разбуди меня.

Волосы Кэсси пахли свежестью чайных листьев. Она опустила голову на подушку и вздохнула. Ее маленькое тело излучало тепло, наводящее на мысли о слоновой кости и блестящих каштанчиках, – чистое, пронзительное наслаждение, когда держишь в кулаке нечто приятное. Уже и не припомню, когда в последний раз ощущал что-то подобное.

– Спишь? – прошептал я через долгую паузу.

– Нет, – ответила Кэсси.

Мы лежали молча, не двигаясь. Я кожей чувствовал, как меняется вокруг нас воздух. Он подрагивал и уплотнялся, как бывает над горячим асфальтом. Сердце заколотилось сильнее – впрочем, не знаю, может, это отдавалось у меня в груди сердцебиение Кэсси. Я развернул Кэсси к себе лицом и поцеловал ее, и она, немного помедлив, ответила на поцелуй.

Я уже говорил, что зыбкость всегда лучше определенности, и, разумеется, говорил так, потому что считал себя трусом, но я кривил душой – не всегда лучше. Лишь в ту ночь. Лишь в тот раз.

17

В кои-то веки первым проснулся я. Час был ранний, на улицах тихо, а бирюзовое небо – Кэсси жила под самой крышей, поэтому любопытных соседей не боялась и занавески почти никогда не задергивала – окрасилось бледным золотом, безупречное, словно в кино. Значит, проспал я всего час или два. Где-то вдали уныло перебранивались чайки.

В робком утреннем свете квартира выглядела запущенной и мрачной – на столике вчерашние тарелки и стаканы, едва заметный сквозняк шевелит документы, пятном на полу темнеет мой свитер и повсюду непропорционально длинные тени. Под ложечкой засосало, да так сильно, что я решил, будто это сушняк с похмелья. Я взял стакан воды с тумбочки и сделал несколько глотков, однако пустая боль не отступала.

Я думал, что Кэсси проснется, но она даже не шелохнулась. Прижавшись ко мне, она крепко спала, рот чуть приоткрыт, одна рука мирно лежит на подушке. Я убрал с ее лба волосы и поцелуем разбудил ее.

* * *

Мы провалялись в кровати до трех. Небо посерело и набухло, и когда я выбрался из-под одеяла, меня пробрал холодок.

– Я сейчас с голоду умру, – сказала Кэсси, застегивая джинсы.

В тот день она казалась мне до боли прекрасной: растрепанная, пухлые губы, глаза с поволокой, а взгляд по-детски мечтательный.

– Позавтракаем?

– Нет, спасибо, – отказался я.

Обычно когда я остаюсь на выходные у Кэсси, то воскресенье мы начинаем с плотного завтрака и прогулки по пляжу, но сегодня я не осилил бы ни разговоров о том, что случилось ночью, ни попыток избежать их. Квартира внезапно сделалась маленькой и тесной. В самых странных местах у меня появились синяки и ссадины – на животе, на локте; на бедре алела отвратительная царапина.

– Надо машину забрать.

– Подбросить тебя? – спросила Кэсси, натягивая футболку, но удивление в ее взгляде я заметил.

– Нет, пожалуй, на автобусе доеду, – сказал я и нашарил под диваном ботинки. – Полезно прогуляться. Позвоню тебе попозже, ладно?

– Разумеетсся, – весело согласилась Кэсси, но я чувствовал пробежавший между нами холодок, едва приметный, незнакомый и опасный.

На пороге мы быстро обнялись.

Я нехотя потоптался на остановке, но спустя минут десять-пятнадцать сказал себе, что игра не стоит свеч: тащиться туда надо с пересадкой, автобусы по воскресеньям ходят редко, так немудрено и целый день потратить. На самом же деле мне не хотелось соваться в окрестности Нокнари, пока на раскопки не вернутся шумные и неуемные археологи. Я представил раскопки сегодня – пустынные и молчаливые под тяжелым серым небом, – и мне подурнело. Я взял на заправке стаканчик невкусного кофе и зашагал домой. От Сандимаунта до Монкстауна четыре или пять миль, но я торопился: Хизер наверняка дома, с ядовито-зеленой маской на лице смотрит “Секс в большом городе”, включив телевизор на полную громкость. Она непременно пустится рассказывать о своем свидании вслепую и захочет узнать, где я был, почему у меня такие грязные джинсы и куда я подевал машину. Я чувствовал себя так, будто запустил в голове череду неумолимых глубоководных взрывов.

Понимаете, я знал, что только что совершил одну из величайших ошибок в жизни. Мне и раньше случалось переспать с теми, с кем не следовало бы, но глупость такого масштаба удалась впервые. Стандартных вариантов после подобных поступков два – либо продолжить “отношения”, либо полностью разорвать их. В прошлом я пробовал и то и другое, причем с разной степенью успешности, но теперь полностью разорвать отношения никак не получится, а вот что касается их продолжения… Пусть даже это не шло бы вразрез со служебными правилами, но я же толком не способен ни есть, ни спать, ни купить средство для мытья унитаза, я кидаюсь на подозреваемых, в суде несу околесицу да еще требую посреди ночи, чтобы меня увезли с археологических раскопок. При мысли о постоянных отношениях со всеми их обязанностями и сложностями мне хотелось свернуться калачиком и захныкать.

Я так устал, что ноги едва держали. Ветер швырял в лицо пригоршни мелких капель, и я с нарастающим чувством катастрофы перечислял про себя, что именно мне отныне недоступно: нельзя пить всю ночь вместе с Кэсси, нельзя рассказывать про девушек, нельзя оставаться у нее ночевать. Больше я никогда не сумею видеть в ней лишь Кэсси-просто-Кэсси, своего в доску парня, только куда привлекательнее парня. После того как я посмотрел на нее другими глазами, эту возможность я утратил. Каждый знакомый фрагмент нашего общего прошлого превратился в минное поле, утыканное коварными нюансами и намеками. Я вспомнил, как всего несколькими днями ранее, когда мы сидели в парке, Кэсси полезла ко мне в карман за зажигалкой. Она сделала это машинально, продолжая что-то рассказывать, и мне ужасно понравилась эта ее непринужденность.

Понимаю, звучит невероятно, учитывая, что все, начиная с моих родителей и заканчивая придурком Куигли, давно этого ожидали, однако у меня самого подобного и в мыслях не было. Господи, какие же мы были самодовольные, какие заносчивые в своей уверенности, что уж мы точно исключение из древнейшего правила. Клянусь, прежде, оставаясь ночевать у Кэсси, я вел себя целомудреннее младенца. Кэсси наклоняла голову, вытаскивала из головы заколки, а чересчур сильно дернув себя за волосы, корчила гримасу. Я засовывал носки в ботинки, чтобы утром Кэсси не споткнулась и не упала. Знаю, вы скажете, что наша наивность была наигранной, но если вы согласитесь поверить хоть чему-то из рассказанного мною, то поверьте: ни один из нас и предположить не мог такого поворота.

До Монкстауна я дошел, но домой не хотелось. Тогда я дошагал до Дун-Лэаре, уселся на стену в конце набережной и стал наблюдать, как тепло одетые парочки на непременной воскресной прогулке радостно приветствуют друг дружку. Я просидел там до темноты, пока совсем не окоченел, а патрульный не начал подозрительно на меня коситься. Мне почему-то захотелось позвонить моему старому другу Чарли, вот только номера его у меня в мобильнике не было, да и что бы я ему сказал.

* * *

В ту ночь я спал словно после драки. На следующее утро, когда я пришел на работу, в голове еще гудело, глаза были красные, а кабинет наш как-то неуловимо изменился – я будто провалился в иную, враждебную реальность. На столе Кэсси лежали документы по моему старому делу. Я сел и попытался работать, но сосредоточиться не удавалось. Дочитав предложение до конца, я уже забывал, о чем говорилось в его начале, и принимался читать заново.

Наконец появилась Кэсси – раскрасневшаяся от ветра, с растрепанными кудряшкам, в красном берете с помпоном.

– Привет. Ты как?

Проходя мимо, она погладила меня по голове, а я не сдержался и отстранился. Рука замерла, и Кэсси тотчас же отдернула ее.

– Отлично.

Кэсси повесила рюкзак на спинку стула. Краем глаза я заметил, что она смотрит на меня, но головы не поднял.

– Сейчас на факс Бернадетт пришлют копии медицинских карт Розалинд и Джессики. Бернадетт велела забрать документы и в следующий раз давать не ее номер факса, а наш. И сегодня твоя очередь ужин готовить, но у меня только курица, поэтому если вы с Сэмом хотите что-нибудь другое… – Голос ее звучал совершенно естественно, как если бы ничего не случилось, и тем не менее в нем прятался вопрос.

– Знаешь… Сегодня я ужинать не приду. У меня дела.

– А-а, ну ладно. – Кэсси сняла берет и провела рукой по волосам. – Тогда, может, по пиву, если закончим вовремя?

– У меня сегодня никак не получится, прости.

– Роб, – проговорила она, немного помедлив, но я так и не поднял головы.

На миг мне показалось, что она еще что-то скажет, однако тут дверь открылась и в кабинет ввалился Сэм, свежий и бодрый после выходных в деревне. В одной руке он держал допотопные аудиокассеты с записями, а в другой – стопку факсовых бумажек. Никогда еще я так не радовался ему.

– Всем доброе утро. Это вам, с приветом от Бернадетт. Как выходные?

– Отлично! – хором ответили мы.

Я забрал у Сэма бумаги и предпринял попытку вчитаться. Сосредоточиться стоило мне великого труда, семейный врач Девлинов писал как курица лапой; Кэсси с нарочитой терпеливостью дожидалась, когда я передам ей очередную страницу, наклонялась она слишком близко, и от этого нервы у меня были на пределе, уловить даже самые основные факты стоило громадных усилий.

Похоже, когда Розалинд была маленькой, Маргарет переживала из-за каждой мелочи – стоило дочке подхватить простуду, как ее тащили к врачу, и все же по сравнению со своими сестрами Розалинд отличалась неплохим здоровьем. Никаких серьезных заболеваний, да и травм тоже. Джессика три дня пролежала в инкубаторе для новорожденных, а когда ей было семь, свалилась со шведской стенки в школе и сломала руку, примерно с девяти у нее начали фиксировать недобор веса. И Джессика, и Розалинд переболели ветрянкой, и обе получили все необходимые прививки. В прошлом году Розалинд удалили вросший ноготь.

– Судя по медкартам, ни насилия, ни синдрома Мюнхгаузена, – сказала наконец Кэсси.

Сэм слушал запись телефонных разговоров: Эндрюз долго и раздраженно обсуждал что-то с риелтором. Не будь рядом Сэма, я, наверное, вообще не ответил бы Кэсси.

– Но тут нет ничего, что полностью исключало бы это. – В своем голосе я услышал напряжение.

– Как ты вообще докажешь, что насилия нет? Можно только сказать, что на него ничто не указывает. И я думаю, это и синдрома Мюнхгаузена тоже касается. Как я уже говорила, Маргарет в любом случае под описание не подходит, а значит… Суть синдрома Мюнхгаузена в том, чтобы привлекать внимание, выставляя себя или своего ребенка больным. А с этими детьми ничего подобного не делали.

– Значит, тут тоже провал. – Я отодвинул бумаги. Получилось резковато, и несколько листов упало на пол. – Вот удивительно-то. Это дело с самого начала обречено. Проще прямо сейчас отнести его в подвал и взяться за другое, где есть хоть какие-то шансы раскрыть, а то мы просто впустую тратим время.

Запись со звонками Эндрюза закончилась, слышалось шипение – тихое, но раздражающее, но тут Сэм нажал на “стоп”. Кэсси наклонилась и принялась собирать с пола листы бумаги. Все мы надолго замолчали.

* * *

Я размышляю над тем, что тогда думал Сэм. Он не произнес ни слова, но наверняка не мог не заметить, что с нами что-то не так – наша долгая традиция веселых, почти студенческих вечеров прервалась, а атмосфера в кабинете была теперь как в романах Сартра. Возможно, в определенный момент Кэсси рассказала ему обо всем, поплакала у него на плече – впрочем, в этом я сомневаюсь, она всегда была гордой. Наверное, по-прежнему приглашала его на ужин, а про меня сказала, что убитые дети – мое слабое место (что, в сущности, правда), оттого я немного не в себе. Объяснять она умеет так убедительно, что Сэм даже если и не поверил, то от вопросов воздержался.

Остальные тоже заметили перемену, это уж наверняка. Детективы вообще наблюдательны, и разлад меж “сладкой парочкой” вполне тянул на главную новость в отделе. Она облетела всех наших коллег за двадцать четыре часа, дополненная целым ворохом версий и догадок, – не сомневаюсь, что среди предположений было и верное.

А может, все обстояло иначе. Ведь со стороны все выглядело как раньше, инстинкт заставлял нас скрывать, что связь между нами умирает. В какой-то степени это и было тяжелее всего, поскольку наша связь не исчезла бесследно, и в нужные минуты мы ее демонстрировали. Бывало, что долгие, мучительные часы мы не говорили друг другу ни слова, не встречались взглядами, но стоило О’Келли пригрозить, что он заберет у нас Суини и О’Гормана, как мы тут же выдавали наш основной номер: я старательно перечислял причины, по которым без помощников нам не обойтись, а Кэсси возражала – мол, начальство знает, что делает, после чего пожимала плечами и выражала надежду, что журналисты ни о чем не прознают. Все это притворство лишало меня сил. Едва дверь за посторонними закрывалась и мы оставались наедине (или с Сэмом, но он в не счет), наше вынужденное единство исчезало, и я равнодушно отворачивался, чтобы не смотреть на ее бледное, растерянное лицо. Понимаете, я искренне верил, хоть и не понимал механизма, заставившего меня в это поверить, что я причинил ей зло – незаметное, но непростительное. Если бы Кэсси обидела меня, я бы простил ее даже не задумываясь, а вот простить ее за то, что она стала жертвой моей ошибки, я не мог.

* * *

Со дня на день мы ждали результатов анализа крови с моих кроссовок и пятна, которое обнаружили на жертвеннике. Несмотря на мутную рябь в голове, это я помнил отчетливо. Все остальные зацепки пошли прахом, эта осталась последней, и я держался за нее с мрачным отчаяньем. Я был преисполнен уверенности, которая шла наперекор всякой логике, что нам нужно лишь совпадение ДНК, и тогда все остальное встанет на свои места, пазл сложится, разгадка – точнее, обе разгадки – предстанут передо мной, простые и ясные.

Я смутно подозревал, что если это произойдет, то для сравнения нам понадобится ДНК Адама Райана и что детектив Роб, вероятнее всего, навсегда исчезнет в пропитанном скандалом дыме. И тем не менее такая перспектива меня не очень расстраивала. Напротив – иногда я даже ждал этого с тупой радостью. Я понимал, что у меня не хватит ни храбрости, ни сил выпутаться из всей этой каши, а значит, это мой единственный – или, по крайней мере, простейший выход.

Софи, которая любит делать несколько дел одновременно, позвонила мне из машины:

– Я по поводу ДНК, – сказала она, – плохие новости.

– Привет. – Я выпрямился и крутанул кресло, отвернувшись от остальных. – Что там? – Я силился говорить спокойно, но О’Горман перестал насвистывать, а Кэсси, судя по звуку, отложила в сторону документы.

– Образцы крови никуда не годятся, причем оба – и на кроссовках, и на том пятне, которое обнаружила Хелен. – Софи яростно засигналила. – Господи, вот придурок-то, да перестройся ты уже хоть куда-нибудь!.. Ребята из лаборатории просто наизнанку вывернулись, но кровь уже совсем разложилась, анализ не сделаешь. Уж прости, но предупредить я должна.

– Да, – сказал я, помолчав, – с этим делом вообще все так. Спасибо, Софи.

– Что она сказала? – робко спросила сидевшая напротив Кэсси, но я не ответил.

* * *

Вечером, по пути от автобусной остановки до дома, я позвонил Розалинд. Все мои инстинкты упрашивали меня этого не делать – мне и впрямь не хотелось тревожить ее, пока она сама не дозреет до разговора и не выберет удобный ей самой момент, припирать ее к стенке я вовсе не желал, но, кроме нее, у меня никого не осталось.

Она пришла к нам в управление утром в четверг, и я спустился встретить ее, прямо как в первый раз, несколько недель назад. В глубине души я боялся, что в последнюю минуту она передумает и не придет, и когда я увидел ее, сердце у меня забилось быстрее. Закутанная в длинный розовый шарф, она сидела в большом кресле, задумчиво подперев рукой подбородок. Ее молодость и красота радовали глаз – до этого момента я и не подозревал, какие мы стали вымотанные, серые и измученные. Шарф Розалинд был первым ярким пятном, которое я увидел за много дней.

– Розалинд, – окликнул я девушку, и ее лицо просияло.

– Детектив Райан!

– До меня только сейчас дошло, что вы, наверное, школу пропустили?

Розалинд заговорщицки взглянула на меня:

– Учительнице я нравлюсь, поэтому проблем не будет.

Я знал, что надо бы прочесть ей лекцию о вреде прогулов, но не выдержал и расхохотался.

Дверь распахнулась, и в приемную вошла Кэсси. Она сунула пачку сигарет в карман джинсов, и глаза наши на миг встретились. Затем она скользнула взглядом по Розалинд и направилась мимо нас к лестнице.

Розалинд прикусила губу и озадаченно посмотрела на меня:

– Вашей напарнице не нравится, что я здесь, да?

– Вообще-то ее это не особо касается. Простите.

– Ой, да все в порядке. – Розалинд натянуто улыбнулась. – Я ей никогда особо не нравилась, верно?

– Не сказал бы, что детективу Мэддокс вы как-то особенно не нравитесь.

– Детектив Райан, вы по этому поводу не волнуйтесь. Я привыкла. Женщины вообще часто меня недолюбливают. Мама говорит, – Розалинд смущенно опустила голову, – что они просто завидуют, но это у меня в голове не укладывается.

– А у меня прекрасно укладывается, – я улыбнулся ей, – но вряд ли это касается детектива Мэддокс. С вами это совершенно никак не связано.

– Вы что, поссорились? – осторожно спросила Розалинд.

– Вроде того, но это долго рассказывать.

Я придержал перед ней дверь, мы вышли на улицу и направились к парку. Розалинд задумчиво нахмурилась.

– Зря она так ко мне. Ведь меня-то она по-настоящему восхищает. Женщина-детектив – это, наверное, непросто.

– Детектив вообще профессия непростая, – сказал я. Обсуждать Кэсси мне не хотелось. – Но как-то справляемся.

– Да, но для женщины все иначе, – с легким укором возразила Розалинд.

– Это почему?

Такая юная и искренняя, она обиделась бы, если бы я рассмеялся.

– Ну вот хотя бы… Детективу Мэддокс лет тридцать, не меньше, так ведь? Ей скоро захочется замуж и детей завести, ну и всякое прочее в том же духе. У женщин нет возможности долго ждать, не то что у мужчин. А когда ты детектив, серьезные отношения завести сложно, разве нет? Наверняка она из-за этого страдает.

Желудок у меня неприятно свело.

– По-моему, детектив Мэддокс не склонна размышлять о подобных вещах, – сказал я.

Розалинд беспокойно прикусила нижнюю губу.

– Возможно, вы и правы, – осторожно проговорила она. – Но знаете, детектив Райан, иногда, когда вы очень близки с кем-то, вы многого не замечаете. Окружающие замечают, а вы нет.

Неприятное ощущение усилилось. С одной стороны, меня тянуло поднажать на нее, выспросить, что она увидела в Кэсси такого, чего не заметил я, однако за последнюю неделю я, сам того не желая, усвоил, что некоторых вещей лучше вообще не знать.

– Личная жизнь детектива Мэддокс меня не касается, – сказал я. – Розалинд…

Но она пробежала вперед по узенькой тропинке и, обернувшись, крикнула:

– Ой, детектив Райан, ну какая красота, вы только посмотрите!

Ее волосы словно танцевали в лучах солнца, и я, забыв обо всем, улыбнулся. Я прошел по тропинке следом за ней – все равно хотел побеседовать с Розалинд с глазу на глаз – и нагнал ее возле маленькой скамейки под деревом. Вокруг щебетали птицы.

– Да, – согласился я, – здесь очень красиво. Если хотите, можем здесь и поговорить.

Она опустилась на скамейку, запрокинула голову и, оглядев деревья, счастливо вздохнула:

– Наш потайной сад.

Мне ужасно не хотелось портить эти чудесные мгновения. И я почти передумал – решил забить на все и просто поболтать с ней о жизни и о том, какой сегодня волшебный день, а после отправить ее домой. Всего на несколько минут превратиться в обычного парня, который наслаждается беседой с хорошенькой молоденькой девушкой.

– Розалинд, мне нужно обсудить с вами кое-что. Разговор получится непростой, и я бы сделал все на свете, чтобы вам было проще, но это не в моих силах. Будь у меня выбор, я бы не стал задавать вам этих вопросов. Но мне нужна ваша помощь. Поможете?

На секунду выражение ее лица изменилось, но определить отразившиеся чувства я не успел. Розалинд стиснула подлокотник скамейки и подалась вперед.

– Я постараюсь.

– Ваши отец и мать, – я старался говорить как можно мягче, – когда-нибудь обижали вас или ваших сестер?

Розалинд охнула, зажала ладонью рот и широко распахнутыми глазами уставилась на меня, но тут же опомнилась, отдернула руку и снова вцепилась в подлокотник.

– Нет, – натянуто произнесла она, – разумеется, нет.

– Вы боитесь, понимаю. Я смогу вас защитить. Обещаю.

– Нет. – Прикусив губу, она покачала головой. Я видел, что она того и гляди расплачется. – Нет.

Я чуть придвинулся к ней и накрыл ее ладонь своей. От Розалинд пахло чем-то цветочным и терпким, такие духи больше подошли бы женщине на несколько десятков лет старше.

– Розалинд, если у вас в семье что-то не так, нам необходимо знать. Вам угрожает опасность.

– Ничего со мной не будет.

– Джессика тоже в опасности. Вы заботитесь о ней, знаю, но в одиночку вам не справиться. Пожалуйста, позвольте вам помочь.

– Вы не понимаете, – прошептала она, и ее пальцы под моей ладонью задрожали. – Я не могу, детектив Райан. Просто не могу.

У меня сердце кровью обливалось. Эта девушка, такая хрупкая и стойкая, в ситуации, когда сломался бы человек вдвое старше, – она изо всех сил старается не утонуть, балансирует на тоненькой ниточке собственной гордости и упорства. Кроме этой ниточки, у нее ничего нет, а тут вдруг объявился я и решил отнять у нее последнее.

– Простите, – мне вдруг стало мерзко от самого себя, – но если когда-нибудь вам захочется это обсудить, то я буду счастлив вас выслушать. Ну а пока… Зря я на вас давлю. Простите.

– Вы такой добрый, – прошептала она, – даже не верится.

– Я просто хочу помочь, но, к сожалению, не знаю как.

– Я… Я людям вообще не доверяю, детектив Райан. Но если кому-то и доверюсь, то вам.

Мы молчали. Рука Розалинд по-прежнему лежала под моей ладонью, девушка так и не отняла ее. А затем она перевернула ладонь, сплела пальцы с моими и смело улыбнулась.

У меня перехватило дух. Ударом тока меня пронзило желание – как же мне хотелось склониться к ней, притянуть к себе и поцеловать. Перед глазами замелькали картинки: белоснежные гостиничные простыни, каскад локонов, мои пальцы расстегивают пуговицы, вытянутое лицо Кэсси – как же мне хотелось эту девушку, не похожую ни на одну из тех, кого я знал, хотелось не вопреки ее чудачествам, и скрытым травмам, и грустным попыткам носить чужую маску, а благодаря им, как раз благодаря всему этому. Я видел в ее глазах себя самого – маленькую размытую фигурку.

Ей всего восемнадцать, не исключено, что она моя главная свидетельница, сейчас более ранимая, чем когда-либо в будущем, и меня она боготворит. Ей вовсе не обязательно на своей шкуре испытывать, как я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Я до боли прикусил щеку и высвободил руку.

– Розалинд.

Ее лицо сделалось непроницаемым.

– Мне пора, – холодно сказала она.

– Я не хотел вас обидеть. Вам и без меня непросто.

– И все же обидели. – Не удостоив меня даже взглядом, она накинула на плечо ремешок сумочки.

– Розалинд, пожалуйста, подождите. – Я было схватил ее за руку, но Розалинд вывернулась.

– Я думала, вам на меня не наплевать. Похоже, ошиблась. Вы притворялись, чтобы разузнать у меня побольше о Кэти, хотели использовать меня, как и все остальные.

– Это неправда… – начал я, но она уже удалялась прочь, каблучки сердито стучали по асфальту, и я знал, что бежать за ней бессмысленно. Из кустов взлетела стайка встревоженных птиц.

У меня кружилась голова. В надежде, что Розалинд успокоится, я выждал несколько минут и позвонил ей, но она не ответила. Я пролепетал голосовое сообщение с извинениями, выключил телефон и плюхнулся на скамейку.

– Вот дерьмо! – выпалил я, обращаясь к кустам.

* * *

Подчеркну – по-моему, это важно, – что бы я ни делал во время операции “Весталка”, состояние мое было далеко от нормального. Это не оправдание, а факт. Например, перед тем как отправиться в лес, я давно не высыпался и мало ел, зато глушил напряжение изрядным количеством водки, поэтому не исключено, что случившееся в лесу – либо сон, либо какая-то причудливая галлюцинация. Точнее сказать я не в силах, и ответа, хотя бы отчасти утешительного, у меня тоже нет.

После той ночи я снова начал спать, причем моя сонливость меня пугала. По вечерам, возвращаясь с работы, я буквально засыпал на ходу. Кровать притягивала словно магнитом, а когда спустя двенадцать или тринадцать часов будильник выдергивал меня из сна, я обнаруживал, что всю ночь проспал в одной позе. Как-то раз я забыл поставить будильник и проснулся в два часа дня, когда очень сердитая Бернадетт позвонила в седьмой раз.

Воспоминания и их яркие побочные эффекты тоже прекратились, точно лампочка перегорела. Вы, возможно, подумаете, что оно и к лучшему, и в тот момент так оно и было, поскольку любые новости, имевшие отношение к Нокнари, ничего хорошего мне не сулили, и я прекрасно обходился без них. Я корил себя за то, что не понял этого раньше, – придурок, я забыл обо всем на свете и радостно бросился в лес! Я еще никогда так на себя не злился. Лишь намного позже, когда дело закрыли и пыль улеглась, я принялся опасливо прощупывать свою память, но нащупал лишь пустоту. Только тогда мне пришло в голову, что это не освобождение, а упущенный шанс, невосполнимая и окончательная утрата.

18

В пятницу утром первыми в кабинет явились мы с Сэмом. Я взял за правило приходить пораньше и просматривать данные, полученные от звонивших на горячую линию, в надежде, что зацеплюсь за что-нибудь и найду предлог провести день еще где-нибудь. За окном лил дождь – наверняка Кэсси сейчас на чем свет стоит ругает свой мотороллер и безуспешно пытается завести его.

– Дневная норма, – Сэм показал мне аудиокассеты, – он вчера разговорился, аж шесть звонков, так что пожалуйста, добрый Боженька…

Мы прослушивали телефон Эндрюза неделю с довольно плачевным результатом, поэтому ворчание О’Келли не предвещало ничего хорошего. В течение дня Эндрюз строил из себя мачо, раздавая указания подчиненным, по вечерам заказывал чересчур дорогие блюда с доставкой на дом – сам презрительно называл это обираловкой с доставкой. Однажды Эндрюз звонил в службу секса по телефону по номеру, который рекламируют на ночных каналах. Похоже, ему нравилось, когда его унижают, а “Отшлепай меня, Селестина” стало излюбленной фразочкой у нас в отделе.

Я снял пальто и сел.

– Давай, Сэм, включай, – сказал я.

За последние недели чувство юмора у меня, как и все остальное, начало сбоить. Сэм внимательно посмотрел на меня и сунул кассету в наш древний магнитофон.

Если верить распечаткам, то в 8:17 Эндрюз заказал лазанью с копченой семгой, песто и вялеными помидорами.

– О господи… – Я поморщился.

Сэм засмеялся:

– Наш малыш ест только лучшее.

В 8:23 Эндрюз позвонил зятю и, щедро сыпя сальными шутками, договорился сыграть с ним партию в гольф в воскресенье вечером. В 8:41 он снова позвонил в ресторан и устроил там выволочку, потому что ему до сих пор не доставили еду. Судя по голосу, Эндрюз уже принял на грудь. Потом последовало долгое затишье – видимо, ему наконец доставили “адскую лазанью”.

В 12:08 он набрал лондонский номер.

– Его бывшая, – пояснил Сэм.

На Эндрюза напал сентиментальный стих, и ему захотелось обсудить ошибки молодости.

– Самая большая моя ошибка, Долорес, в том, что отпустил тебя, – слезливо гнусавил он, – хотя, может, я поступил правильно. Ты такая потрясающая, ты же это знаешь, да? Ты для меня слишком хороша. В сто раз лучше меня. Или в тысячу. Я же верно говорю, да, Долорес? Думаешь, я правильно поступил?

– Откуда ж мне знать, Терри, – устало проговорила Долорес, – тут уж тебе виднее.

Она явно была занята чем-то еще – убирала со стола или, может, разгружала посудомоечную машину, было слышно звяканье посуды. В конце концов, когда Эндрюз всерьез зарыдал, Долорес повесила трубку. Через две минуты он перезвонил и рявкнул:

– Не смей трубку бросать, сучка, поняла? Если кому и бросать трубку, то мне! – И разъединился.

– Мужик сказал – мужик сделал, – пробормотал я.

– Вот хрень, – вздохнул Сэм. Он откинулся на спинку стула и закрыл руками лицо. – Просто хуже некуда. У меня неделя осталась. И чего мне делать, если он так и будет суши с пиццей заказывать и ныть про разбитое сердце?

Запись снова ожила.

– Слушаю, – сказал в колонках мужской голос, низкий и сонный.

– Это кто? – спросил я.

– Номер не зарегистрирован, – ответил Сэм, не убирая рук. – Без четверти два ночи звонил.

– Ты поганый ушлепок, – пробормотал пьяный в стельку Эндрюз.

Сэм выпрямился.

После недолгого молчания голос опять заговорил:

– Я же просил тебя больше мне не звонить?

– Ух ты, – оживился я.

Сэм издал невнятный звук. Рука его потянулась к магнитофону, но он опомнился и просто передвинул его поближе к себе. Мы склонились над динамиком и замерли. Сэм даже дыхание затаил.

– Да плевать мне, чего ты там просил! – Эндрюз грозно повысил голос. – Ты уже и так херову тучу наговорил. Наплел, что все устаканится, не забыл? Вместо этого… меня со всех сторон обложили…

– Я просил тебя успокоиться и дать мне все уладить. И сейчас опять прошу. У меня все схвачено.

– В жопе у тебя все схвачено! Не смей со мной разговаривать, как с шестр… с шестеркой. Это ты на меня работаешь. Это я тебе башляю. До хера… тысячи… “Гони еще пять кусков, Терри, и еще пару кусков новому советнику…” Я с таким же успехом мог их в сортир смыть. Если ты на меня и работал, то теперь уволен. Вали на хер. Вот так-то!

– Все, за что ты заплатил, я сделал. Сейчас возникла заминка, но ее я улажу. Ничего не изменилось. Тебе ясно?

– Уладишь, ну зашибись. На двух стульях сидишь, мудило. Взял мои деньги и свалил. Теперь у меня до хера бесполезной земли, да еще и копы в затылок дышат. Откуда они… откуда они вообще узнали, что это моя земля? А я-то тебе верил!

Они ненадолго умолкли. Сэм кашлянул и снова задержал дыхание.

– С какого телефона ты звонишь? – резко спросил собеседник Эндрюза.

– Не твое сучье дело! – нелюбезно бросил Эндрюз.

– Чего копам надо было?

– Про ребенка спрашивали, – Эндрюз подавил отрыжку, – там девчонку убили. Отец ее мудак, достал своими мудацкими исками… Эти ушлепочные копы считают, что я тут как-то замешан.

– Не звони по телефону, – холодно посоветовал голос, – и с копами встречайся только в присутствии адвоката. По поводу исков не дергайся. И не смей мне больше названивать.

В трубке щелкнуло, и разговор закончился.

– Ну вот, – сказал я немного погодя, – на заказ пиццы с суши вроде не смахивает, да и на разбитое сердце тоже. Поздравляю.

В суде такие записи учитывать не будут, зато ими можно прищучить Эндрюза. Я старался говорить радостно, но жалел себя и думал, что все это неудивительно: мое расследование уперлось в тупик и вот-вот накроется медным тазом, а Сэм с каждым днем покоряет одну вершину за другой. Если бы Эндрюза прослушивал я, то он бы две недели подряд никому, кроме своей престарелой мамаши, и не позвонил бы.

– Теперь О’Келли от тебя отвяжется.

Сэм не ответил. Я обернулся и посмотрел на него. Кровь отхлынула от его лица, да так, что он почти позеленел.

– Ты чего, – встревожился я, – что стряслось?

– Все в порядке, – ответил он. После чего потянулся к магнитофону и выключил его. Рука его слегка подрагивала, а на лице выступила нездоровая испарина.

– О господи, – испугался я, – да какой там в порядке!

Я вдруг подумал, что от внезапного успеха с ним приключился инфаркт, или инсульт, или бог весть что еще. Вдруг у Сэма какой-нибудь редкий, недиагностированный недуг – в отделе у нас ходит байка о детективе, которого хватил удар как раз в ту секунду, когда он, преодолев сложнейшие испытания, уже надевал на преступника наручники.

– Может, врача вызвать?

– Нет, – резко бросил он, – не надо.

– Так что случилось-то? – Не успел я договорить, как меня осенило.

Вообще-то странно, что я сразу не догадался. Тембр голоса, выговор, интонации – все это я уже слышал, каждый день, каждый вечер, хоть и помягче, без резкости, и тем не менее сходство было очевидным.

– Это, по телефону… случайно, не твой дядя?

Испуганный взгляд Сэма метнулся к двери, но, кроме нас двоих, никто еще не пришел.

– Да, – признался Сэм, – это он. – Дышал Сэм быстро и прерывисто.

– Точно?

– Я его голос узнал. Точно.

Как ни прискорбно, я с трудом удержался от смеха. Если верить Сэму, его дядя – до мозга костей честный (“Ребят, честнее только смерть!”), а дядюшкины достоинства Сэм расписывал торжественно, точь-в-точь голливудский вояка, который толкает солдатам речь. Прежде меня это даже подкупало – такую абсолютную веру, как и невинность, теряют только один раз, и я еще не встречал никого, кто сберег бы ее до тридцатилетнего возраста. Однако теперь мне казалось, что Сэму просто повезло почти всю жизнь прожить в счастливом неведении, а сочувствовать везунчику, который в конце концов все-таки поскользнулся на банановой кожуре, у меня не осталось сил.

– Как поступишь? – спросил я.

Сэм слепо мотал головой, хотя какие-то мысли на этот счет у него уже наверняка появились. В кабинете нас двое, достаточно попросить – и запись закончится разговором о воскресной игре в гольф, вот и все.

– Дай мне подумать до понедельника? – выдавил он. – И я расскажу обо всем О’Келли. Только… только не сейчас. У меня голова не соображает. Мне надо подумать.

– Разумеется, – согласился я. – А с дядей ты поговоришь?

Сэм взглянул на меня:

– Если я ему обо всем расскажу, то он заметет следы, верно? Избавится от улик до того, как мы начнем расследование.

– Скорее всего.

– А если я не стану ему рассказывать и потом он поймет, что я мог ему помочь и не помог…

– Мне ужасно жаль, – сказал я. Мне вдруг захотелось, чтобы поскорей пришла Кэсси.

– Знаешь, где самый зашквар? – спросил Сэм, помолчав. – Спроси меня кто еще сегодня утром, к кому я обратился бы, попади я в такую вот передрягу, и я ответил бы, что к Реду.

Тут ответа у меня не нашлось. Я смотрел на его расстроенное лицо и ощущал необычную отчужденность, и Сэм, и сама эта сцена вдруг точно отдалились от меня, и теперь я откуда-то сверху наблюдал за происходящим далеко внизу. Мы долго так сидели, а потом в кабинет ввалился О’Горман и принялся оживленно орать что-то про регби. Тогда Сэм молча убрал кассету в карман, собрал вещи и ушел.

* * *

Позже в тот же день, когда я вышел покурить, за мной увязалась и Кэсси.

– Есть зажигалка? – спросила она.

Кэсси похудела и осунулась, и я попытался вспомнить, когда это произошло – пока мы работаем над операцией “Весталка” или (от этой мысли мне сделалось не по себе) за последние несколько дней? Я вытащил зажигалку и протянул ей.

День выдался холодный и пасмурный, у стен уже начали скапливаться ворохи опавшей листвы. Кэсси повернулась спиной к ветру и прикурила. Сегодня она накрасилась – тушь, немного румян, – но лицо над прикрывавшими огонек руками все равно выглядело бледным, почти серым.

– Роб, в чем дело? – спросила она, выпрямившись.

Желудок у меня сжался. Подобной мучительной беседы, наверное, не избежал ни один человек, но я не знаю мужчину, кто считал бы такие разговоры полезными, не помню ни единого случая, когда беседа имела бы положительный итог, и я, вопреки здравому смыслу, надеялся, что Кэсси относится к тем редким женщинам, которые обходятся без выяснения отношений.

– Ни в чем, – ответил я.

– Тогда почему ты себя так странно ведешь?

Я пожал плечами:

– Измотался, расследование застопорилось, последние несколько недель голова того и гляди лопнет. К тебе это никакого отношения не имеет.

– Роб, хватит. Еще как имеет. Ты ведешь себя так, словно я заразная, и началось это сразу после…

Я напрягся. Кэсси осеклась.

– Ничего подобного, просто сейчас мне нужно хоть немного личного пространства. Понимаешь?

– Еще бы понимать, что это такое. Я просто вижу, что ты от меня шарахаешься, а поскольку я не понимаю почему, то и поделать ничего не могу.

Углом глаза я заметил, как решительно она вскинула голову, и стало ясно, что так просто мне не отвертеться.

– Я не шарахаюсь, – мне сделалось до крайности неуютно, – просто зачем еще сильнее все усложнять? Прямо сейчас я не в состоянии начинать отношения и не хочу, чтобы ты подумала…

– Отношения? – Кэсси вскинула брови и едва не расхохоталась. – О господи, так вот в чем дело? Нет, Райан, я не планировала выйти за тебя замуж и нянчить на пару с тобой деток. С какой стати ты вообще решил, что мне нужны отношения? Мне надо, чтобы все стало как прежде, потому что сейчас до смешного дошло.

Я ей не поверил. Играла она убедительно – озадаченный взгляд, непринужденная поза, – любой другой выдохнул бы, неловко приобнял ее, и они рука об руку зашагали бы к былой дружбе. Вот только я изучил все жесты и уловки Кэсси, знал ее как свои пять пальцев. Учащенное дыхание, напряженные, как у гимнаста, плечи, едва заметная неуверенность в голосе – она до ужаса боится, и это, в свою очередь, до жути пугало меня.

– Ага, – сказал я, – ясно.

– Ты же это понимаешь. Так ведь, Роб? – И снова голос у нее слегка дрогнул.

– В сложившейся ситуации, на мой взгляд, уже не сделаешь так, чтобы все стало как прежде. Той субботней ночью я допустил огромную ошибку, и лучше бы ее не было, но ничего не исправишь. Мы попали в ловушку.

Кэсси стряхнула пепел на брусчатку, и я заметил, как ее лицо болезненно скривилось, словно я вдруг влепил ей оплеуху. Немного погодя она снова заговорила:

– Не факт, что это ошибка.

– Этого не должно было случиться. – Я с такой силой вжался в стену, что даже через костюм чувствовал каждый ее бугорок. – И не случилось бы, не устрой я такой бардак из собственной жизни. Прости, но все это так и есть.

– Ну ладно, – очень осторожно согласилась она, – ладно. Но это же не катастрофа. Мы друзья, у нас много общего, потому это и случилось, мы лишь станем немного ближе, только и всего.

Ее слова звучали резонно и здраво, а вот я разглагольствовал напыщенно и истерично, я и сам это понимал и мучился еще сильнее. Но ее глаза – такие глаза я видел у нее лишь однажды, когда мы сидели в квартире наркомана в доме, где людям вообще не надо бы жить. Тогда Кэсси тоже рассуждала разумно и хладнокровно.

– Да, – я отвел взгляд, – возможно. Мне просто нужно все это уложить в голове. Да и остальное тоже.

Кэсси развела руками:

– Роб… – Это недоумение в голосе я никогда не забуду. – Роб, это же я.

Ее лицо сделалось незнакомым, непроницаемым и опасным. Я согласен был в тот момент очутиться где угодно, только не рядом с ней.

– Мне пора, – я выкинул окурок, – зажигалку вернешь?

* * *

Не сумею объяснить, почему я практически не допускал возможности, что Кэсси говорит правду о том, чего она от меня ждет. В конце концов, ни мне, ни еще кому-нибудь она никогда не врала, и я не знаю, отчего с такой уверенностью решил, будто Кэсси вдруг заделалась лгуньей. Мне даже не приходило в голову, что она мучается вовсе не от неразделенной любви, а от того, что потеряла лучшего друга, которым я – думаю, тут я не преувеличиваю – все-таки был для нее.

Смахивает на зазнайство: я – и вдруг эдакий сердцеед, но на самом деле все обстояло сложнее. Не забывайте, что прежде я еще не видел Кэсси такой. Не видел ее плачущей, по пальцам одной руки можно пересчитать ситуации, когда она чего-то боялась, а сейчас неумело наложенный макияж не мог скрыть покрасневших и опухших глаз, и когда она смотрела на меня, в ее взгляде мерцал страх. Что прикажете думать? Слова Розалинд – “тридцать лет, биологические часы, женщины не могут позволить себе ждать так долго” – ныли во мне, словно сломанный зуб, и все, что я когда-либо читал на эту тему (потрепанные журналы в приемных, принадлежавший Хизер “Космо”, который я сонно листал за завтраком), подтверждало ее слова. “Десять вариантов для женщин за тридцать обрести счастье”, “Ужасные последствия поздних родов” и, в довесок, дикая статья про то, что с друзьями спать нельзя, ведь это неизбежно пробуждает в женщинах “чувства”, а в мужчинах – страх ответственности, да и вообще приводит к утомительным разборкам.

Я полагал, что Кэсси как никто далека от этих махровых клише, однако в то же время (порой, особенно если вы очень близки с кем-то, вы многого не замечаете) я вообще считал нас исключением из всех правил – и вот чем все обернулось. Самому мне тоже не хотелось подтверждать клише, но не забудьте, что жизнь пошла наперекосяк не у одной Кэсси – я чувствовал себя потерянным, лишившимся почвы под ногами, потрясенным и цеплялся за клише, что оказались под рукой.

И вот еще что – я рано усвоил: все, что я люблю, заканчивается мраком и смертью. Не находя этого мрака, я действовал единственным известным мне образом – творил тьму сам.

Сейчас для меня очевидно, что даже у самых сильных имеются болевые точки. В такую вот точку я и ударил Кэсси, ударил с размаху, с безошибочностью ювелира, разделяющего драгоценный камень строго по трещине. Наверняка она порой вспоминает свою тезку, Кассандру, которую обрекли на самую изощренную и мучительную пытку: говорить правду, но чтобы при этом тебе не верили.

* * *

Сэм заявился ко мне домой в понедельник вечером, поздно, около десяти. Я, засыпая на ходу, готовил себе на ужин тосты. Когда в домофон позвонили, меня охватил необъяснимый страх, что это Кэсси прибыла по мою душу. Вдруг она слегка выпила и пришла требовать, чтобы мы раз и навсегда разобрались в наших отношениях. Я дождался, когда Хизер ответит. Она сунула голову в кухню и раздраженно сказала:

– Это к тебе, какой-то Сэм.

Я так обрадовался, что даже не удивился в первый момент. Сэм ни разу у меня не бывал. Я вообще не подозревал, что ему известен мой адрес.

Заправив рубашку в брюки, я подошел к двери и прислушался к его шагам.

– Привет, – сказал я, когда он поднялся на этаж.

– Привет.

Я не видел его с пятницы. На Сэме было его вечное твидовое пальто, ему не помешало бы побриться, а грязные волосы длинными сосульками падали на лоб.

Я ждал, но объяснять свой визит он не спешил, и я провел его в гостиную. Хизер увязалась за нами и завела светский треп:

– Привет, я Хизер, рада с вами познакомиться, и где же Роб вас прятал все это время, он никогда не приглашает в гости своих друзей, с его стороны это просто подлость, я как раз смотрю “Простую жизнь”, вы не смотрите, господи, этот сезон какой-то сумасшедший…

И так далее в том же духе. Наконец наши односложные ответы оскорбили ее и она обиженно объявила:

– Ну ладно, ребята, не стану вам больше мешать.

И так как ни один из нас не возразил, Хизер удалилась, напоследок одарив нас улыбками: Сэма – очень милой, а меня – ледяной.

– Прости, что заявился без приглашения, – сказал Сэм и немного озадаченно оглядел гостиную (вызывающие дизайнерские подушки на диванах, полки, заставленные фарфоровыми зверюшками).

– Ничего страшного. Выпьешь чего-нибудь?

Зачем он пришел, я не знал и даже думать не хотел, что это как-то связано с Кэсси. Ведь вряд ли же она попросила Сэма поговорить со мной.

– Виски, если можно.

Я вышел на кухню и достал из буфета початую бутылку “Джеймисон”. Когда я вернулся в гостиную, Сэм, по-прежнему в пальто, сидел в кресле, уперев локти в колени и закрыв лицо руками. Хизер не выключила телевизор, но звук полностью убавила, и на экране две женщины с оранжевым макияжем о чем-то беззвучно ругались. На лицо Сэма падал отсвет, отчего он напоминал грустное привидение.

Я выключил телевизор и протянул Сэму бокал. Тот изумленно посмотрел на выпивку, но затем быстро поднес бокал к губам и наполовину осушил. Я вдруг подумал, что он уже слегка навеселе. Говорил он внятно, походка была твердая, и все же в голосе и движениях появилось что-то непривычное, грубоватое и тяжелое.

– Ну что, – глупо спросил я, – что случилось-то?

Сэм сделал еще глоток виски. Свет торшера у него за спиной словно делил его на две части – темную и светлую.

– Помнишь про пятницу? Запись?

У меня слегка отлегло от сердца.

– Да.

– Я с дядей так и не поговорил.

– Не поговорил?

– Нет. Все выходные об этом думал. Но так ему и не позвонил. – Сэм откашлялся. – И пошел к О’Келли, – он опять кашлянул, – сегодня после обеда. Дал ему прослушать запись и сказал, что это мой дядя.

– Круто! – воскликнул я.

По правде говоря, такого я от Сэма не ожидал и, несмотря ни на что, проникся к нему уважением.

– Нет. – Сэм покачал головой. Он посмотрел на бокал и поставил его на журнальный столик. – Знаешь, что он мне сказал?

– Что?

– Заявил, что я спятил. – Сэм рассмеялся, но чуть истерично. – Господи, да ведь он прав… Велел мне стереть запись, позвонить ребятам из прослушки и сказать, чтобы они отцепились от Эндрюза. “Это приказ” – он так и сказал. Мол, у меня нет ни намека на доказательства, что Эндрюз как-то связан с убийством, а если мы и дальше будем в этом копаться, то нас в патрульные переведут, и меня, и его, не сейчас и вроде как не по этой причине, просто в один прекрасный день мы проснемся патрульными в какой-нибудь глуши и просидим там до конца жизни. “Этого разговора не было, и записи не существует” – вот как он сказал.

Сэм заговорил громче. Дверь спальни Хизер ведет в гостиную, и я не сомневался, что Хизер сейчас замерла, прижав ухо к двери.

– О’Келли хочет, чтобы ты не давал делу хода? – Я понизил голос в надежде, что Сэм поймет намек.

– Я бы сказал, что да, именно этого он и хочет, – с мрачным сарказмом ответил он.

Сэму сарказм совершенно не шел, он казался не прожженным циником, а жалким, растерянным подростком. Он откинулся на спинку кресла и отбросил с лица прядь волос.

– Знаешь, такого я не ожидал. Уж чего только я не предполагал… Но не такого.

Честно говоря, я никогда не относился всерьез к версии, которую разрабатывал Сэм. Международные строительные компании, коварные застройщики и тайные сделки – все это выглядело бесконечно далеким и почти смешным, словно какой-нибудь низкопробный блокбастер с Томом Крузом. Вид Сэма поразил меня. Нет, пьяным Сэм не был, ничего подобного, просто ему нанесли двойной удар – сперва дядя, а следом и О’Келли. Такого Сэм, как только что сам сказал, не ожидал. На миг, несмотря ни на что, мне захотелось найти верные слова утешения, сказать ему, что рано или поздно такое с каждым случается и что он выживет, ведь почти все выживают.

– Как мне поступить?

– Понятия не имею, – озадаченно ответил я.

Мы с Сэмом много работали вместе, но закадычными друзьями от этого не сделались, да и вообще советчик из меня в то время был никудышный.

– Ты только не подумай, что я пень бесчувственный, но почему ты меня спрашиваешь?

– А кого еще? – тихо пробормотал Сэм. Он взглянул на меня, и я увидел, что глаза у него красные. – Родным такое не расскажешь, верно ведь? Это их просто убьет. Друзья у меня прекрасные, но они не копы, а тут все связано с расследованием. Кэсси… Не хочу ее впутывать. Ей и так уже досталось – выглядит она в последнее время жутковато. А ты и так в курсе, вот я и подумал, что нужно с тобой посоветоваться, прежде чем что-то решать.

Я не сомневался, что за последние несколько недель тоже сильно сдал, однако, похоже, я скрывал это лучше, чем мне самому казалось.

– Решать? – переспросил я. – Так ведь выбирать тебе особо не из чего.

– У меня есть Майкл Кили, – ответил Сэм. – Можно передать запись ему.

– О господи. Да тебя с работы выпрут раньше, чем статья выйдет. Возможно, это вообще противозаконно. Правда, тут я не уверен.

– Знаю. – Он надавил ладонями на глаза. – Думаешь, надо так и сделать?

– Да я вообще без понятия.

От виски на полупустой желудок мне было не по себе. К тому же в выпивку я бросил лежалый лед, потому что другого не нашел, и виски отдавал гнилью.

– А если я сделаю так, что, по-твоему, будет?

– Тебя уволят. Может, даже дело против тебя возбудят.

Сэм молчал.

– Или общественное линчевание устроят. А твоего дядю – если они вообще сочтут, что он где-то оступился, – на год-другой отстранят от должности и потом обратно примут.

– А как же шоссе? – Сэм принялся тереть лицо руками. – Что-то ничего не соображаю… Если я промолчу, шоссе пройдет прямо по раскопкам, а ведь на это даже особой причины нет.

– Да там все равно шоссе проложат. Если ты обратишься к журналистам, в правительстве скажут: “Ой, простите, но уже поздно что-то менять” – и прекрасно продолжат в том же духе.

– Думаешь?

– Ну да, именно так я и думаю.

– А Кэти, – не отступал он, – мы же из-за нее все это заварили. Вдруг Эндрюз нанял киллера, чтобы ее убить? И мы возьмем и отпустим его?

– Не знаю, – пробормотал я, прикидывая, скоро ли Сэм свалит.

Мы помолчали. Соседи за стеной устроили вечеринку, я слышал радостные возгласы, музыку и кокетливое: “Я же говорила тебе, говорила!” Хизер забарабанила в стену, на секунду все стихло, но затем тишину нарушил смех.

– Мое первое воспоминание из детства – знаешь, о чем оно? – спросил Сэм. Лицо его находилось в тени, и понять его выражение я не смог. – Когда Ред стал членом палаты представителей, я был совсем мелким, года три-четыре, не больше, однако перед началом новой парламентской сессии мы поехали в Дублин, всей семьей. День потрясающий был, такой солнечный. Меня в костюмчик нарядили. Что происходит, я, конечно, не понимал, но знал, что это праздник. Все были такие счастливые, и мой отец… он прямо сиял от гордости. Он посадил меня на плечи и закричал: “Сынок, это твой дядя!” Ред уже поднялся по ступенькам, он махал и улыбался, а я завопил: “Там мой дядя стоит!” И все засмеялись, а Ред помахал мне… У нас в гостиной до сих пор фотография висит.

Я ничего не сказал. Мне подумалось, что, возможно, отец Сэма не особенно удивился бы, узнав о делишках брата, но я решил оставить это сомнительное утешение при себе.

Сэм покачал головой:

– А мой дом… Ты же в курсе, что у меня есть дом?

Я кивнул, смутно догадываясь, к чему он клонит.

– Так вот, это отличный дом, там четыре спальни, да и вообще все как полагается. Мне тогда и квартиры хватило бы, но Ред сказал… сказал, что когда-нибудь я семью заведу. У меня самого ни на что приличное денег не хватило бы, но он… Так вот… – Сэм кашлянул. – Он познакомил меня с застройщиком и сказал, что они давно дружат и тот даст мне скидку.

– Понятно. И тот сделал тебе скидку. И сейчас это уже не изменить.

– Можно продать этот дом по той же цене, какую я заплатил. Каким-нибудь бедолагам помоложе, кому иначе жилье не купить.

– Да с какой стати? – Беседа постепенно выводила меня из себя.

Сэм смахивал на спятившего Святого Бернарда, который силится выполнить свой долг, но буря обрекает его усилия на неудачу.

– Самозаклание – штука благородная, но толку от нее обычно мало.

– Самозаклание? Я и слова-то такого не знаю, – Сэм устало потянулся за бокалом, – но мысль твою я понял. Ты считаешь, что мне лучше отступиться.

– Да откуда ж мне знать, что тебе лучше. – Меня накрыла волна слабости и тошноты. – Я, наверное, не лучший советчик, но просто не вижу смысла изображать из себя мученика и жертвовать домом и карьерой, если никакой пользы это все равно никому не принесет. Сам-то ты ничего плохого не сделал. Так ведь?

Сэм взглянул на меня.

– Так, – грустно согласился он. – Сам я ничего плохого не сделал.

* * *

За те дни похудела не только Кэсси. Я больше недели толком не обедал и не ужинал и по утрам, бреясь, смутно осознавал, что стараюсь осторожно проходиться бритвой по впадинам на щеках. Однако лишь в тот вечер, снимая костюм, я понял, что брюки мешком болтаются на бедрах, а пиджак балахоном висит на плечах. Во время крупных расследований большинство детективов либо худеют, либо набирают вес. Сэм с О’Горманом, например, питались чем попало и отрастили себе животики. Благодаря высокому росту у меня колебания в весе почти незаметны, но сейчас дело зашло чересчур далеко, и чтобы не смахивать на Чарли Чаплина, мне пришлось бы обзавестись новыми костюмами.

Есть кое-что, чего не знает даже Кэсси, – в двенадцатилетнем возрасте я был пухлячком. Не таким ребенком-колобком, каких показывают в кликушеских передачах про печальную участь современной молодежи, – на снимках того времени я смотрюсь крупным, может, слегка полноватым, не по годам высоким и ужасно неуклюжим, – и все-таки сам я чувствовал себя безнадежным уродом, мое собственное тело меня предало. Я рос в высоту и в ширину и в конце концов перестал себя узнавать; каждый день, каждую минуту жизнь словно злобно подшучивала надо мной. И мое состояние лишь усугублялось от того, что Питер и Джейми оставались прежними, – да, ноги у них стали длиннее, молочные зубы сменились, и все же их стройность и легкость никуда не делись.

Она вскоре покинула меня, моя полнота, кормили в интернате скверно, чтобы не сказать грубее, и даже активно растущий ребенок, которого не мучает неизбывная тоска по дому, лишнего веса на интернатских харчах не набрал бы. Я же в первый год вообще почти не ел. Сначала заведующий оставлял меня в одиночестве за столом, иногда я просиживал так часами, пока все же не умудрялся впихнуть в себя хоть что-то. Со временем я наловчился прятать еду в полиэтиленовый пакет в кармане, а потом смывал ее в унитаз. По-моему, пост – своего рода мольба, глубокая и инстинктивная. Думаю, в глубине души я был убежден, что если ограничивать себя в пище, то мне вернут Питера и Джейми и все станет как раньше. К началу второго года я вытянулся, похудел и сделался ужасно угловатым, как и полагается тринадцатилетнему мальчишке.

Точно не знаю, почему при всем богатстве выбора именно эту тайну я хранил так ревностно. Думаю, причина вот в чем: я всегда подозревал, что именно из-за полноты я тогда, в лесу, и отстал. Я был толстый и бежал медленнее Питера и Джейми, я был тяжелым и неуклюжим, я побоялся спрыгнуть, как они, со стены замка. Порой я размышляю о подлой, почти незаметной грани между спасением и падением. А иногда вспоминаю древних богов, тех, что требовали себе в жертву самых бесстрашных и безупречных, и спрашиваю себя, не решил ли тот, кто забрал Питера и Джейми, что я просто был недостаточно хорош.

19

Лишь во вторник утром я наконец-то сел на автобус и поехал в Нокнари за своей машиной. Будь у меня выбор, я бы вообще предпочел никогда больше не слышать про Нокнари, но мне до смерти надоело добираться до работы в битком набитых, воняющих по́том автобусах, и к тому же, пока Хизер окончательно не проела мне мозги, надо было совершить набег на супермаркет.

Машина по-прежнему стояла на парковке, с того вечера она ничуть не изменилась, разве что покрылась из-за дождя слоем грязи и на пассажирской дверце кто-то пальцем вывел “ПОМОЙ МЕНЯ”. Лавируя между бараками археологов (по всей видимости, пустыми, только Хант сморкался в своем сараюшке), я прошел через раскопки и направился в лес за спальным мешком и термосом.

Настрой у археологов изменился, теперь тут никто не шутил и не брызгался водой из шланга. Работа проходила в мрачном молчании, археологи трудились словно каторжные, быстро и напористо. Я прикинул сроки: если иск не удовлетворят, то в следующий понедельник здесь начнется стройка, значит, у археологов неделя. Я видел, как Мэл оперлась на мотыгу и выпрямилась. Морщась и тяжело дыша, она схватилась за спину, а голову откинула назад, будто бы не в силах держать ее прямо. Впрочем, вскоре Мэл расправила плечи, вздохнула и снова взмахнула мотыгой. Небо, серое и тяжелое, неприятно давило своей близостью. Где-то далеко, в поселке, выла автомобильная сигнализация, но никто не обращал на нее внимания.

Лес сердито хмурился, не желая ничего отдавать. Я посмотрел на него и понял, что меня совершенно не тянет заходить в этот влажный сумрак. Спальный мешок наверняка промок насквозь и заплесневел, в нем поселились муравьи, да мне он и без надобности. Погружаться ради него в необозримую мшистую тишину – нет, оно того не стоит. Возможно, кто-нибудь из археологов или местные детишки найдут спальник и заберут себе до того, как он окончательно сгниет.

На службу я уже опоздал, и от одной мысли о работе меня валило с ног от усталости, и к тому же на этой стадии расследования лишние несколько минут роли не сыграют. Я нашел подходящее место на полуразрушенной стене, поставил на нее ногу и закурил. Коренастый паренек с короткими темными волосами – Джордж Мак-чего-то-там, я смутно помнил его со времен допросов – поднял голову, увидел меня и, похоже, решил последовать моему примеру. Он воткнул совок в землю, опустился на корточки и вытащил из кармана джинсов расплющенную пачку сигарет.

Марк трудился чуть поодаль – с лихорадочной быстротой раскапывал холмик по пояс высотой, и едва брюнет достал сигарету, как Марк засек и стрелой бросился к нему:

– Эй, Мэкер! Ты какого хрена творишь вообще?!

Мэкер виновато вскочил.

– Господи! – Он выронил пачку и принялся нашаривать ее в грязи. – Да я просто минутку покурить хотел! Чего ты накинулся-то?

– Вот будет перерыв – и покуришь. Предупреждал же.

– Да чего ты прицепился? Я одновременно и курить, и копать могу, мне и надо-то пять секунд…

Марк не дослушал:

– У нас нет лишних пяти секунд! И одной секунды тоже нет. Ты тут не в школе, недоумок! И мы не в игрушки играем!

Он сжал кулаки и встал в стойку, готовясь к драке. Остальные археологи бросили работу и замерли, подняв инструменты и разинув рты. Я подумал было, что схватки не избежать, но Мэкер выдавил смешок, отступил и шутливо поднял руки.

– Да уймись уже, – сказал он.

Держа двумя пальцами сигарету, он нарочито бережно сунул ее обратно в пачку.

Марк не сводил с Мэкера глаз, пока тот не спеша не опустился на колени и, взяв совок, не продолжил копать. Лишь тогда Марк развернулся и, ссутулившись, двинулся обратно к холмику. Мэкер бесшумно вскочил и пошел за Марком, передразнивая его пружинящую походку, так что смахивало на обезьяньи прыжки. Послышались жиденькие смешки. Довольный Мэкер приложил совок к паху и принялся вилять задницей. Его силуэт на фоне низкого неба смотрелся непристойно, гротескно, словно похабная фигура древнего сатира с античного фриза. Воздух будто наэлектризовался, и эта клоунада вывела меня из себя. Я вдруг заметил, что впился ногтями в стену. Меня так и подмывало надеть на этого болвана наручники или дать ему по морде – все равно что, главное, чтобы он прекратил.

Другим археологам этот цирк вскоре надоел, они вернулись к работе, а Мэкер показал спине Марка средний палец и зашагал к своей делянке так, словно по-прежнему находился в центре внимания. Меня внезапно охватила безудержная радость от того, что больше никогда в жизни мне не суждено стать подростком. Я затушил о камень сигарету и, застегивая на ходу пальто, зашагал в машине, когда мне словно под дых кулаком засветили. Совок.

Я замер и довольно долго так простоял, слушая, как где-то в горле отдаются удары сердца, быстрые и прерывистые. Наконец я застегнул пальто, отыскал среди скрюченных фигур Шона и через раскопки направился к нему. Голова слегка кружилась, а сам я точно воспарил на пару футов над землей. Археологи быстро поглядывали на меня, без неприязни, скорее, с нарочитым равнодушием.

Шон выковыривал совком землю из кучки камней. Из-под черной шерстяной шапки торчали провода от наушников, и Шон мотал головой в такт жестяному бумканью хеви-метал.

– Шон, – окликнул я его. Собственный голос звучал откуда-то извне.

Шон меня не услышал, но когда я шагнул ближе, на него упала моя тень, пускай и едва заметная в неярком свете, и Шон поднял голову. Он сунул руку в карман, выключил плеер и снял наушники.

– Шон, – сказал я, – мне надо с тобой поговорить.

Марк обернулся и уставился на нас, затем яростно мотнул головой и снова бросился сражаться с холмиком.

Я отвел Шона на парковку. Он уселся на капот моего “лендровера” и вытащил из кармана куртки пончик в пакете.

– Чего случилось? – дружелюбно поинтересовался он.

– Помнишь тот день, когда нашли тело Кэтрин Девлин? Мы с моей напарницей еще вызывали Марка на допрос?

Я и сам удивился, каким спокойным и непринужденным тоном разговариваю, словно речь шла о какой-то ерунде. Искусство задавать вопросы становится частью тебя, входит в твою плоть и кровь, и неважно, устал ты или радуешься, – тон у тебя всегда профессионально ровный, а каждый ответ перетекает в следующий вопрос.

– Когда мы привезли его обратно на раскопки, ты жаловался, что у тебя совок пропал.

– Угу, – промычал Шон с набитым ртом, – ничего, что я ем? Я с голоду чуть не умер, а если буду есть во время работы, наш Гитлер меня обезглавит.

– Конечно, ешь, – сказал я. – Так ты нашел совок?

Шон покачал головой:

– Пришлось новый покупать. Уроды.

– Ясно. Теперь вспомни хорошенько, когда ты видел его в последний раз?

– В сарае с находками, – тотчас же ответил Шон, – когда монету откопал. Вы что, хотите за кражу кого-то арестовать?

– Не совсем. Что за монету?

– Ну, нашел я монету, – Шон охотно пустился в объяснения, – и все сразу так оживились, потому что она очень старая, а мы на всей этой территории только десять, что ли, монет накопали. Я отнес монету в сарай с находками – показать доктору Ханту. Нес ее на совке, потому что если трогаешь старые монеты, то жир с кожи их портит или как-то так. Доктор Хант прямо в восторг пришел, тут же зарылся в книжки, чтобы определить, чего это за монета, и так до половины шестого, а потом мы пошли по домам, а совок я забыл на столе в сарае. Прихожу на следующее утро, а его нет.

– И это случилось в четверг. – Сердце у меня оборвалось. – В тот день, когда мы пришли поговорить с Марком.

Надеяться было особо не на что, поэтому я сам удивился собственному огорчению. Я чувствовал себя болваном, причем болваном очень, до крайности уставшим. Хотелось добраться до дома и уснуть. Шон покачал головой и слизал с грязных пальцев сахарную пудру.

– Не, раньше, – сказал он, и сердце у меня снова подпрыгнуло, – я, типа, забыл сперва про совок-то, он мне не нужен был, мы тогда мотыгами колупали эту дебильную дренажную канаву, вот я и подумал, что кто-то взял мой совок и забыл мне отдать. В тот день, когда вы Марка забрали, мне как раз совок понадобился, но наши все заладили: “Не-ет, это не я, я не брал”.

– Значит, по совку понятно, что он твой? И все знали, что совок тебе принадлежит?

– Естественно. На рукоятке мои инициалы, – он откусил здоровенный кусок от пончика, – я их там давным-давно выжег, помню, дождь лил, мы все несколько часов кряду в сарае просидели, а у меня есть швейцарский ножик со всякими другими прибамбасами, я накалил штопор над зажигалкой…

– Ты тогда сказал, что это Мэкер забрал. Почему?

Шон пожал плечами:

– Не знаю. Потому что он вообще на всякие тупые штуки горазд. Нахрена красть совок с моими инициалами? Вот я и решил, что кто-то просто хотел меня позлить.

– И ты подозреваешь Мэкера?

– Да не. Я уж потом сообразил, что доктор Хант, когда мы ушли, сарай-то запер, а ключей у Мэкера нету. – Глаза у него вдруг блеснули. – Это что, орудие убийства? Охренеть!

– Нет, – отрезал я. – Когда именно ты нашел монету, помнишь?

Шон, похоже, расстроился, но честно постарался припомнить – уставился перед собой и принялся болтать ногами.

– Труп в среду нашли, так? – наконец спросил он. Пончик он доел, а обертку смял и кинул в траву. – Тогда это случилось не прямо накануне, потому что тогда мы гребаную дренажную канаву ковыряли, а за день до этого. В понедельник.

Тот разговор с Шоном я до сих пор вспоминаю. Эти воспоминания по-своему успокаивают меня, хотя есть в них и оттенок горечи. Полагаю, в тот день – пускай наверняка пока не скажешь – моя карьера достигла вершины. За время операции “Весталка” я наломал немало дров, но в то утро, несмотря на все, что случилось прежде и ожидало нас потом, – в то утро я действовал уверенно и безошибочно, словно ни разу в жизни не оступался.

– Уверен? – спросил я.

– Ну да. Вы доктора Ханта спросите, он все находки в журнале регистрирует. Я чего теперь, свидетель, что ли? И мне надо будет в суде выступать?

– Возможно, – ответил я. Адреналин зашкаливал, версии и догадки, словно картинки в калейдоскопе, стремительно сменяли одна другую. – Я тебе сообщу.

– Круто! – восхитился Шон. Судя по всему, он уже забыл о разочаровании от того, что его совком никого не убивали. – А защиту свидетеля мне дадут?

– Нет. Но попрошу тебя кое о чем. Возвращайся к работе и скажи остальным, что мы беседовали про некоего типа, которого видели тут за несколько дней до убийства. Я просил тебя более подробно описать его. Справишься?

Никаких улик и доказательств у меня все равно пока не было, и я не хотел заранее выдавать себя.

– Ясен пень! – Шон даже оскорбился. – Работаем под прикрытием. Шикардос!

– Спасибо. Я с тобой еще свяжусь.

Шон слез с капота и пошел к остальным, почесывая затылок под шерстяной шапкой. В уголках рта у него белела сахарная пудра.

* * *

Я обратился к Ханту, он сверился с журналом и подтвердил слова Шона: тот нашел монету в понедельник, за несколько часов до смерти Кэти.

– Отличная находка! – расхваливал Хант. – Чудесная! Чтобы… хм… ее идентифицировать, нам много времени понадобилось. Тут у нас специалиста по монетам нет, а сам я медиевист.

– У кого есть ключ от сарая с находками? – спросил я.

– Пенни эпохи Эдуарда Шестого, начало пятидесятых годов шестнадцатого столетия, – продолжал Хант. – От сарая? А почему вы спрашиваете?

– Да, от сарая с находками. Я слышал, на ночь вы его запираете? Это так?

– Да-да, каждую ночь. Там в основном глиняная посуда, но на всякий случай…

– И у кого есть ключ?

– У меня, разумеется, – Хант снял очки и, подслеповато щурясь, протер их полой свитера, – еще у Марка с Дэмьеном. Чтобы экскурсии водить. На всякий случай. Людям любопытно находки поразглядывать, верно?

– Да, – согласился я.

Вернувшись к машине, я позвонил Сэму. Рядом с парковкой рос каштан, вокруг моей машины валялись колючие шарики, я очистил один и подбрасывал его в воздух, дожидаясь, когда Сэм ответит. Подумаешь, просто стою себе и звоню кому-то, может, свидание назначаю, так что если кто-то и наблюдает за мной, то ничего не заподозрит.

– О’Нил, – ответил Сэм.

– Сэм, это Роб, – я поймал каштан, – я в Нокнари, на раскопках. Захвати Мэддокс и пару помощников и быстрее сюда, да, и криминалистов с собой возьмите, желательно Софи Миллер. Пускай захватят металлоискатель и возьмут спеца, который умеет с ним управляться. Я вас на въезде в поселок жду.

– Принято, – сказал Сэм и повесил трубку.

* * *

Чтобы собрать всех и доехать до Нокнари, понадобится час, не меньше. Я отогнал машину на холм, подальше от археологов, уселся на капот и стал ждать. В воздухе пахло сухой травой и грозой. Казалось, что на свете остался один лишь Нокнари – дальние холмы накрыло тучей, а лес обратился в темную призрачную полоску внизу. Времени после убийства прошло достаточно, и детей снова выпускали гулять одних. Из поселка доносились крики – радостные, или сердитые, или и те и другие одновременно. Сигнализация все еще выла, где-то заходилась в лае собака.

От каждого звука я вздрагивал, чувствуя, как пульсирует в висках кровь. Мозг по-прежнему кипел, складывая общую картинку из улик, фактов и соответствий, составляя фразы, которые нужно сказать остальным. И, несмотря на адреналин, все яснее становилось осознание того, что если я прав, то убийство Кэти Девлин не имеет никакого отношения к случившемуся с Питером и Джейми, – по крайней мере, никаких доказательств тому не существует.

Я так погрузился в рассуждения, что почти забыл, чего тут жду. Когда приехали остальные, сперва я с удивлением смотрел, как ползут по дороге неприметные темные автомобили и белый фургон, как почти бесшумно отодвигается дверца, как одетые в черное помощники и криминалисты в масках расчехляют иструменты и, хладнокровные, словно хирурги, готовятся дюйм за дюймом стягивать шкуру с этой территории, вытаскивая на свет божий такие ее темные тайны, какие археологам и не снились. В тяжелом предгрозовом воздухе приглушенно хлопнула дверца машины.

– Так что тут? – спросил Сэм.

Он привез с собой Суини, О’Гормана и еще одного, рыжеволосого парня, который, как я смутно припомнил, тоже прежде толкался у нас в кабинете, вроде его фамилия Джонстон. Я спрыгнул с капота, и остальные окружили меня. Софи и ее ребята натягивали перчатки, из-за плеча Сэма выглядывало осунувшееся лицо Кэсси.

– В ночь убийства Кэти Девлин, – начал я, – из запертого сарая на месте раскопок пропал совок. Совки, которыми пользуются археологи, представляют собой продолговатую металлическую лопатку с деревянной рукояткой длиной пять или шесть дюймов. Около лезвия рукоятка сужается, на конце округлая. На пропавшем совке выжжены инициалы владельца – “ШК”, Шон Кэллаган. По словам владельца, он оставил совок в понедельник, в половине шестого вечера, в сарае для находок. Совок соответствует описанию, которое Купер дал предмету, использованному для сексуального насилия над Кэти Девлин. Никто не знал, что совок находится в сарае, следовательно, убийца схватил первый попавшийся под руку предмет, а убийство совершили в сарае. Софи, начнешь прямо оттуда?

– Люминол, – скомандовала Софи одному из своих помощников, и тот немедленно исчез в фургончике.

– Ключи от сарая есть у троих, – продолжал я. – У Йэна Ханта, Марка Хэнли и Дэмьена Доннелли. Шона Кэллагана исключать тоже нельзя, он мог солгать, что забыл совок в сарае. У Ханта и Хэнли есть машины, из чего следует, что если убийца один из них, то он мог какое-то время держать тело в багажнике. У Кэллагана и Доннелли машин, насколько я знаю, нет, поэтому обоим пришлось бы прятать труп где-нибудь поблизости – возможно, на раскопках. Нам надо прочесать местность частым гребнем и молиться, чтобы остались хоть какие-нибудь следы. Мы ищем совок, перепачканный кровью, полиэтиленовый пакет, место убийства и место, где убийца прятал тело.

– У них ключи и от остальных сараев есть? – спросила Кэсси.

– Вот и выясни, – сказал я.

Вернулся криминалист с люминолом в одной руке и рулоном коричневой бумаги в другой. Мы переглянулись, кивнули друг другу и – быстрая, вооруженная фаланга – зашагали вниз, к раскопкам.

* * *

Прорыв в расследовании все равно что прорыв в плотине. Все вокруг поднимается и движется вперед, неумолимо набирая скорость. Малейшее усилие, которое ты приложил, сторицей возвращается к тебе – освобожденное, оно набирает скорость и увлекает тебя за ревущей лавиной. Я забыл о том, что мне не нравится О’Горман, забыл, что из-за Нокнари я едва не спятил, забыл обо всех своих провалах и почти забыл о случившемся между мною и Кэсси. По-моему, именно к этому я стремлюсь в работе: чтобы в определенный момент вынести за скобки все остальное и раствориться в пульсирующем ритме работы, стать частью совершенной, отлаженной живой машины.

Направляясь к археологам, мы на всякий случай расступились и шли широкой цепью. Археологи мрачно поглядывали на нас, но никто ничего не сказал и даже не прервал работу.

– Марк, – позвал я.

Он все еще раскапывал холмик, но, услышав мой оклик, вскочил и уставился на меня.

– Попрошу всю вашу группу проследовать в столовую, сейчас же.

Этого Марк не стерпел.

– Да вы охренели, что ли?! Что вы не уйметесь-то? Чего вы так боитесь? Даже если мы сегодня тут гребаный Святой Грааль раскопаем, в понедельник ваши дружки здесь все закатают под асфальт! Отвяжитесь от нас хотя бы напоследок, а?

На миг я решил было, что он кинется на меня с кулаками, и за спиной у меня встали Сэм с О’Горманом.

– Парень, остынь, – грозно проговорил О’Горман.

– Какой я тебе, на хрен, парень? Мы заканчиваем в пятницу в половине шестого, и если вам что-то от нас надо, то подождете до пятницы! Сейчас мы никуда не пойдем.

– Марк, – раздался сзади резкий голос Кэсси, – шоссе тут ни при чем. Давайте поступим вот как: вы, Дэмьен Доннелли и Шон Кэллаган прямо сейчас пойдете с нами. Без возражений. Если вы прекратите нам противиться, то остальные пускай продолжают работу под наблюдением детектива Джонстона. Идет?

Марк смерил ее взглядом, но потом плюнул и мотнул головой Мэл, которая уже сделала шаг к нему. Остальные археологи, вспотевшие, изумленные, молча наблюдали за происходящим. Тыча пальцем на разные участки территории, Марк вполголоса отдал Мэл распоряжения, после чего неожиданно сжал ей плечо, сунул кулаки в карманы и направился к вагончикам. О’Горман последовал за ним.

– Шон, – сказал я, – и Дэмьен.

Шон охотно протопал вперед. Он приветственно вскинул руку и, когда я не ответил на приветствие, заговорщицки посмотрел на меня. Дэмьен шагал медленно, на ходу подтягивая штаны. Вид у него был сонный, словно его по башке огрели, но он вечно такой ходил, так что это меня ничуть не удивило.

– Нам надо с вами поговорить, – сказал я. – Подождите в столовой, а потом мы отвезем вас в управление.

Оба удивленно разинули рты. Не дожидаясь вопросов, я развернулся и ушел.

Их, а заодно и встревоженного доктора Ханта – он теребил в руках какие-то бумаги – мы отвели в столовую и приставили О’Гормана за ними приглядывать. Хант охотно разрешил мне осмотреть территорию раскопок, и это переместило его в самый хвост списка подозреваемых. Марк потребовал ордер, и я заверил, что буду счастлив предъявить ему ордер, вот только придется несколько часов подождать. Софи со своими ребятами отправились в сарай с находками, где принялись наклеивать на стекла коричневую бумагу. Джонстон с блокнотом ходил по раскопкам, осматривал совки и отводил археологов в сторону для короткой беседы.

– Ключ подходит ко всем вагончикам, – сказала Кэсси, выходя из столовой. – По одному ключу есть у Ханта, Марка и Дэмьена. У Шона нет. Запасных тоже нет. Все говорят, что ключей ни разу не теряли и никому не передавали.

– Тогда начнем с вагончиков, – сказал я. – А потом, если понадобится, снаружи все осмотрим. Сэм, давайте вы с Кэсси проверите сарай для инструментов, а мы с Суини – офис.

Офис был маленьким и тесным. На полках книги и растения в горшках, на столе стопки документов, чашки, осколки глиняной посуды и громоздкий допотопный компьютер. Мы с Суини быстро и систематично выдвигали ящики, снимали с полок книги, заглядывали за них и возвращали на место. Вообще-то я и не ожидал обнаружить здесь что-то важное. Труп тут не спрячешь, и я почти не сомневался, что и совок, и пакет либо выкинули в реку, либо закопали где-то на территории раскопок, а чтобы найти их тут, нам потребуются металлоискатель и немалая удача. Все надежды я возлагал на Софи и ее команду, и пускай делают в сарае для находок что захотят, хоть духов вызывают. Я машинально просматривал предметы на полках и прислушивался – так напряженно, что голова едва не лопалась, – надеясь услышать шаги или голос Софи. Когда Суини выронил ящик и выругался, я чуть не заорал, чтобы он заткнулся.

До меня постепенно дошло, как высоко я замахнулся. Мог бы просто позвонить Софи и попросить ее осмотреть сарай для находок, а если это выстрел вхолостую, то просто никому ни о чем не говорить. Вместо этого я решил обследовать территорию целиком и поднял на уши практически всех, кто хоть как-то занят в расследовании. Окажись моя догадка пустышкой – и даже подумать страшно, что скажет О’Келли.

Казалось, прошел час, когда снаружи позвали:

– Роб!

Я сидел на полу среди рассыпанных бумаг и резко вскочил. Это был голос Кэсси – чистый, звонкий, восторженный. Она ворвалась в вагончик:

– Роб, мы его нашли! Совок. В сарае для инструментов, под брезентом… – Она раскраснелась и запыхалась и, похоже, напрочь забыла, что мы с ней почти не разговариваем. Я и сам на миг забыл об этом – от ее голоса мое сердце наполнилось таким знакомым теплом.

– Останься тут, – сказал я Суини, – продолжай осматривать.

Кэсси уже бежала обратно, перемахивая через колдобины и лужи. Я поспешил следом.

В сарае для инструментов царил жуткий бардак: тачки всевозможных видов, возле стен кирки, лопаты и мотыги, шаткие башни сетчатых корзинок, стопки подстилок-пенок и ядовито-желтые жилеты-рефлекторы (на спине верхнего кто-то написал: “Сунь сюда ногу” – и нарисовал стрелочку вниз), и все это покрыто слоями засохшей грязи. Кое-кто даже велосипеды тут хранил. Кэсси с Сэмом прочесывали сарай слева направо, и левая сторона выглядела уже поаккуратнее.

Сэм стоял на коленях у дальней стены, между сломанной тачкой и грудой зеленого брезента. Край брезента он приподнял рукой в перчатке. Мы пробрались между инструментами и втиснулись рядом.

Совок сунули между брезентом и стеной, сунули с силой, так что металл прорвал прочный брезент. Лампочки в сарае не было, и даже при распахнутых дверях там царил полумрак, но Сэм направил луч фонарика на рукоятку совка. “ШК”, крупные неровные буквы готическим шрифтом въелись глубоко в полированное дерево.

Повисло долгое молчание, которое нарушали лишь далекий лай собаки и вой сигнализации, и то и другое – размеренно механическое.

– Думаю, брезентом пользуются нечасто, – тихо предположил Сэм, – он лежит у дальней стены, под сломанными инструментами. А Купер, кажется, говорил, что перед тем, как тело нашли, его во что-то заворачивали?

Я выпрямился и стряхнул с колен пыль.

– Значит, здесь, – сказал я. – Родные с ума сходили, искали ее, а она все время лежала здесь.

Я вскочил слишком резко, и на миг стены сдвинулись и поплыли, а в ушах зазвенело.

– У кого камера? – спросила Кэсси. – Надо все заснять, а потом уже будем упаковывать.

– У Софи, – ответил я, – их тоже надо сюда позвать.

– Смотрите. – Сэм посветил фонариком направо, и луч выхватил из полутьмы большой полиэтиленовый пакет с перчатками вроде садовых, с одной стороны прорезиненными, а с другой тканевыми. – Если бы мне понадобились перчатки, я бы отсюда парочку взял, а потом сюда же и вернул.

– Детективы! – послышался с улицы крик Софи.

Из-за предгрозового неба в ее голосе особенно отчетливо слышался металл. Я вздрогнул.

Кэсси метнулась было к выходу, но обернулась и посмотрела на совок:

– Наверное, кто-то должен…

– Я тут останусь, – успокоил ее Сэм, – а вы идите.

Софи с ультрафиолетовым фонариком в руке ждала нас на крыльце сарая с находками.

– Да, – кивнула она, – это место преступления, однозначно. Он прибрался, но… Заходите, сами взгляните.

Двое младших криминалистов стояли в углу, парень держал два больших черных пульверизатора, а Хелен снимала происходящее на видеокамеру, испуганно глядя на нас поверх марлевой повязки. Для пяти человек сарайчик был мал, а техники с их зловещим видом сюда совершенно не вписывались, поэтому помещение смахивало на пыточную камеру в лагере каких-нибудь жестоких повстанцев: окна заклеены бумагой, с потолка сиротливо свисает одинокая лампочка, а фигуры в масках и перчатках только и ждут своего часа.

– Стойте у стола, – скомандовала Софи, – подальше от полок.

Она захлопнула дверь – от стука мы все дернулись – и залепила темной липкой лентой щели.

Люминол реагирует даже на крохотные пятнышки крови, в ультрафиолете заставляя их светиться. Закрасьте кровавые пятна на стене, отмойте ковер и не высовывайтесь годами или десятилетиями – люминол в мельчайших, жесточайших подробностях восстановит сцену убийства. Мне пришло в голову, что будь у Кирнана с Мак-Кейбом люминол, и они велели бы опрыскать им лес с сельскохозяйственного самолета. Я подавил приступ истерического смеха. Мы с Кэсси прижались к столу, нас разделяло всего несколько дюймов. Софи попросила у парня распылитель, включила ультрафиолетовый фонарик и погасила верхний свет. Внезапно я услышал дыхание каждого из нас, пять пар легких, которые борются с напитанным пылью воздухом.

Распылитель зашипел, красный глаз видеокамеры дернулся и сдвинулся с места.

Опустившись на корточки, Софи посветила фонариком на пол возле полок.

– Вон там, – сказала она.

Я слышал, как Кэсси с шумом втянула воздух. На полу засияли голубоватые разводы, похожие на гротескную абстрактную живопись, – изогнутые линии там, куда брызнули струйки крови, неровные круги там, где она натекла в лужицы и подсохла, широкие мазки и царапины там, где ее с безнадежным отчаяньем пытались оттереть. Радиоактивным сиянием кровь светилась в щелях между половицами, вырисовывала рельеф зернистой древесины. Софи направила луч фонарика вверх и снова брызнула. Снизу на металлических полках расцвели мелкие, словно оставленные пальцами пятнышки. Сарай для находок утонул в темноте со всеми своими документами и черепками, и мы остались в черном пространстве наедине с убийством. Сияющее, огромное, оно вновь и вновь разворачивалось перед нами.

– Господи Иисусе, – пробормотал я.

На этом полу умерла Кэти Девлин. А мы в этом самом сарае, прямо на месте преступления, беседовали с убийцей.

– Может, это отбеливатель или еще что-нибудь в этом роде? – спросила Кэсси.

Люминол дает ложную реакцию на самые разные вещества, от отбеливателя до меди, однако мы оба понимали, что Софи не позвала бы нас, останься у нее хоть какие-то сомнения.

– Мы тест сделали, – быстро, но без эмоций ответила Софи, – это кровь.

Честно говоря, я уже не верил, что подобное случится. Последние несколько недель мои мысли часто занимал Кирнан, который, уйдя на пенсию, мучается от ночных кошмаров. Надо быть везунчиком, чтобы, работая детективом, ни разу не нарваться на подобное дело, и какой-то предательский голосок с самого начала нашептывал мне, что операция “Весталка” станет моим крестом. Почти болезненно восприятие мое менялось: наш убийца – не мрачный собирательный образ, безликое чудовище из ночных кошмаров, которое один раз совершило злодеяние и растворилось во мраке. Нет, в этот самый момент он в грязных сапогах сидит в столовой всего в нескольких ярдах от меня и под равнодушным взглядом О’Гормана пьет чай.

– Вот так-то, – сказала Софи.

Она выпрямилась и зажгла верхний свет. Моргая, я смотрел на чистый, вымытый пол.

– Глянь туда, – Кэсси мотнула головой в сторону, на одной из нижних полок стоял пакет, набитый другими пакетами, большими, прозрачными и плотными, в каких археологи хранят гончарные изделия, – если совок ему просто попался под руку…

– Не переживайте, – сказала Софи, – мы тут каждый пакет проверим.

Что-то громко застучало по стеклам, забарабанило по крыше: хлынул дождь.

20

Дождь лил весь остаток дня. Сильный и бесконечный – под таким дождем до машины не добежишь, не вымокнув насквозь. Время от времени над темными холмами отпечатывался зубец молнии и до нас докатывались отдаленные раскаты грома. Мы оставили криминалистов работать, а сами отвезли Ханта, Марка, Дэмьена и, на всякий случай, оскорбленного в лучших чувствах Шона (“Я-то думал, у нас сотрудничество!”) в Главное управление. Поместив каждого в отдельную допросную, мы начали перепроверять их алиби.

Исключить Шона было несложно. Он снимал квартиру в Рэтмайнз вместе с тремя другими парнями, и ночь убийства Кэти все его соседи прекрасно запомнили: один из парней праздновал день рожденья, и они устроили вечеринку, на которой Шон до четырех утра выполнял функции диджея, после чего наблевал в туфли чьей-то девушки и завалился спать на диван. Не менее тридцати свидетелей подтверждали его местонахождение, а заодно и описали музыкальные пристрастия.

С остальными тремя дело обстояло не так радужно. Алиби Ханта подтверждала его жена, алиби Марка – Мэл, Дэмьен жил в Рэтфарнэме с овдовевшей матерью, которая рано легла спать, но утверждала, что сын никуда не отлучался, иначе она наверняка проснулась бы. Детективы ненавидят такие алиби, ненадежные и при этом неопровержимые, которые все расследование вдребезги разбивают. Я помню с дюжину случаев, когда мы точно знали, кто, как, где и когда совершил преступление, но были совершенно бессильны, потому что мамочка подозреваемого клялась, что он весь вечер провел на диване перед телевизором.

– Ну ладно, – сказал О’Келли, когда мы допросили Шона и отправили его домой.

Он, кстати, простил мне предательство и пожал на прощанье руку. А еще осведомился, нельзя ли ему продать историю журналистам. Тут уж я заверил его, что в этом случае я лично буду наведываться к нему домой и обшаривать квартиру в поисках наркоты – и так каждый день, пока ему тридцатник не стукнет.

– Минус один, осталось трое. Делайте ваши ставки, господа. Кто у вас любимчик? – О’Келли пребывал в отличном расположении духа, он знал, что в одной из допросных сидит подозреваемый, пусть даже пока и непонятно, в какой именно.

– Дэмьен, – ответила Кэсси, – психологический портрет соответствует.

– Марк признался, что находился на месте преступления, – сказал я, – и у него единственного есть что-то вроде мотива.

– Это мы так считаем, – возразила Кэсси.

Я понимал, о чем она, или думал, будто понимаю, но версию с наемным убийцей обсуждать не желал, уж точно не в присутствии О’Келли и Сэма.

– К тому же, – добавила она, – в роли убийцы я его себе не представляю.

– Я в курсе. А я представляю.

Кэсси закатила глаза, и у меня даже слегка от сердца отлегло – я боялся, что она на мои слова вообще внимания не обратит.

– О’Нил? – спросил О’Келли.

– Дэмьен, – ответил Сэм. – Я им всем по чашке чая налил, и он единственный взял ее левой рукой.

Мы с Кэсси сперва ошарашенно замерли, а после расхохотались. Мы не сразу вспомнили эту шутку – по крайней мере, я про эту фишку с левой рукой напрочь забыл, – но нервы были на пределе, поэтому мы хохотали и не могли остановиться. Сэм довольно улыбнулся.

– Не знаю, чего в этом смешного, – сердито пробурчал О’Келли, но он и сам с трудом сдерживал улыбку. – Вам бы у Сэма наблюдательности поучиться, а то носитесь со своим психологическим портретом…

От смеха лицо у меня побагровело, на глазах выступили слезы. Чтобы положить этому конец, я прикусил губу.

– О господи… – Кэсси вдохнула поглубже. – Сэм, что бы мы без тебя делали?

– Ладно, повеселились, и будет, – сказал О’Келли. – Вы двое, займитесь Дэмьеном Доннелли. О’Нил, возьми с собой Суини и еще раз допросите Хэнли, а я попрошу кого-нибудь поговорить с Хантом и теми, кто им алиби обеспечил. И учтите, нам нужно признание. Не облажайтесь. Ну, вперед, в темпе вальса. – С ужасным скрежетом он отодвинул стул, встал и вышел.

– В темпе вальса? – Кэсси снова захихикала.

– Отлично, ребята, – сказал Сэм и по очереди пожал нам с Кэсси руки. Рукопожатие у него было крепким, а рука теплой. – Удачи.

– Если это Эндрюз кого-то из них нанял, – сказал я, когда Сэм пошел искать Суини и мы с Кэсси остались в кабинете одни, – то заварушка получится знатная.

Кэсси неуверенно вскинула брови и допила кофе – день обещал быть долгим, и мы подзаряжались кофеином.

– Как допрос построим? – спросил я.

– Ты за главного. В женщинах он ищет поддержку, поэтому я время от времени буду гладить его по голове. А мужчин Дэмьен побаивается, так что особенно не дави. Если нажать слишком сильно, он отморозится и закроется. Не торопись и постарайся пробудить в нем чувство вины. Думаю, он с самого начала сомневался, и уверена, что чувствует он себя ужасно. Если сыграть на его совести, то рано или поздно он сломается.

– Тогда вперед. – Мы картинно одернули одежду, пригладили волосы и плечом к плечу зашагали по коридору к допросной.

Это было наше последнее общее дело. Как бы мне хотелось сказать, что в допросе есть своя красота, эффектная и жестокая, подобная красоте корриды. Она заметна, даже когда речь идет о самых изощренных преступлениях и когда подозреваемый бесконечно глуп. Она неизменна в своем напряженном, отточенном до совершенства изяществе, она обладает непоколебимым, будоражащим кровь ритмом. Хорошие детективы улавливают каждую мысль своего напарника, они изучили друг друга так же, как балетные танцоры, которые проработали вместе всю жизнь. Я никогда не знал, хорошие ли мы с Кэсси детективы, подозреваю, что нет, но я знаю вот что: о нашей с ней команде можно баллады слагать и учебники писать. Это был наш последний совместный танец, и танцевали мы его в допросной, где за окнами висел полумрак, по стеклам выбивал монотонный ритм дождь, а зрителями были обреченный и убитая.

* * *

Дэмьен скрючился на стуле – плечи опущены, нетронутый чай остыл. Когда я зачитывал ему правила, он смотрел на меня так, будто я говорю на урду.

Месяц, прошедший после смерти Кэти, Дэмьена не пощадил. Ни широкие штаны защитного цвета, ни растянутый свитер не скрывали его худобы, и от этого он выглядел неуклюжим и даже словно убавил в росте. От смазливости не осталось и следа, под глазами наметились лиловые мешки, между бровями залегла морщина, юношеская свежесть, которой было отведено еще несколько лет, стремительно увядала. Этих на первый взгляд незначительных перемен на раскопках я не заметил, зато с удивлением отмечал сейчас.

Мы начали с простых вопросов – тех, которые не могли его встревожить. Он из Рэтфарнэма, верно? И учится в Тринити? Второй курс окончил? И как сессию сдал? Дэмьен отвечал односложно и накручивал на большой палец подол свитера. Ему явно хотелось узнать, зачем мы задаем эти вопросы, но спросить он боялся. Кэсси перевела разговор на археологию, и Дэмьен постепенно расслабился, оставил свитер в покое, вспомнил про чай и заговорил длинными фразами. Они с Кэсси вели долгую и приятную беседу про всякие находки, которые их команда обнаружила за время раскопок. Я слушал минут двадцать, не меньше, и лишь потом перебил (вежливая улыбка: “Ребята, мне ужасно жаль, но давайте, наверное, приступим к делу, пока нас всех троих за жабры не взяли”).

– Ой, Райан, ну еще две секунды, – взмолилась Кэсси, – я кольцевую кельтскую брошь ни разу в жизни не видела. Она хоть какая?

– Говорят, ее в Британский музей отправят, – Дэмьен просиял от гордости, – она примерно вот такой величины, бронзовая, и на ней узор… – Он принялся водить пальцем в воздухе, видимо пытаясь передать узор.

– А нарисуете? – Кэсси придвинула блокнот и ручку, и, сосредоточенно нахмурившись, Дэмьен послушно принялся рисовать.

– Вот что-то вроде этого, – он вернул блокнот Кэсси, – но рисую я плохо.

– Ух ты! – благоговейно выдохнула Кэсси. – Это вы ее нашли? Если бы я что-нибудь подобное нашла, меня от счастья удар хватил бы.

Я заглянул через ее плечо: большой круг, а сзади булавка, украшенная извилистой линией.

– Миленько, – похвалил я.

Дэмьен и впрямь оказался левшой. Руки у него по-прежнему выглядели непропорционально крупными, словно лапы у щенка.

* * *

– Ханта вычеркиваем, – сообщил нам О’Келли, когда мы встретились с ним в коридоре, – он утверждает, что в понедельник вечером они с женой пили чай и смотрели телевизор, а в одиннадцать он лег спать. Какие-то блевотные документальные фильмы – сперва про сурикатов, а потом еще один про Ричарда Третьего. Ханта как пустился в подробностях пересказывать, у нас чуть уши не отвалились. Жена его говорит то же самое, и, судя по телепрограмме, они не врут. У их соседа есть собака, такой мелкий кабысдох, который всю ночь брешет. Сосед говорит, он слышал, как примерно в час ночи Хант высунулся из окна и орал на псину – мол, почему этот придурок свою собаку заткнуть не может? Он говорит, это точно в тот день происходило, им как раз новую террасу делали, и это, типа, рабочие псину и растревожили. Я нашего Эйнштейна домой отправляю, а то спячу с ним. На наших скачках остаются два фаворита, ребятки.

– Как там Сэм с Марком управляется? – спросил я.

– Никак. Этот Хэнли злой как черт. Заладил, что ночь со своей девицей провел, а та подтверждает. Если они врут, то сломаются не скоро. Да, кстати, он правша. А ваш?

– Левша, – ответила Кэсси.

– Значит, у вас абсолютный фаворит. Но этого мало. Я с Купером говорил… – О’Келли скривился, – положение тела жертвы, поза убийцы, баланс возможностей. Скорее болтовня, по существу мало чего, но, главное, Купер думает, что убийца левша, хотя определенно он не говорит. Юлит, ну чисто гребаный политик. А как Доннелли себя ведет?

– Волнуется, – ответил я.

О’Келли хлопнул по двери допросной:

– Ну и отлично. Вот и не слезайте с него.

* * *

Мы вернулись к Дэмьену и снова принялись играть у него на нервах.

– Ну что ж, – я выдвинул стул, – приступим к делу. Поговорим о Кэти Девлин.

Дэмьен понимающе кивнул, но явно напрягся. Он отхлебнул чаю, совсем уже остывшего.

– Когда вы впервые ее увидели?

– Наверное, когда до вершины холма оставалось не так много, примерно четверть пути. Мы уже точно поднялись выше фермы и вагончиков. Понимаете, там такой склон, что…

– Нет, – перебила его Кэсси, – не в тот день, когда вы тело нашли. До этого.

– До этого?.. – Дэмьен заморгал и сделал еще глоток. – Но я не видел ее. Не встречал ее раньше. Ну, до того дня.

– Вы никогда прежде ее не встречали? – Тон у Кэсси не изменился, но я вдруг почувствовал в ней настороженность, как у гончей собаки. – Вы уверены? Дэмьен, подумайте.

Он затряс головой:

– Нет. Клянусь. Я ее в жизни не видел.

Повисла тишина. Я наградил Дэмьена взглядом, в котором, как я надеялся, сквозила дружелюбная заинтересованность, однако в голове у меня лихорадочно крутились мысли.

Я ставил на Марка не из неприязни, как можно было бы подумать, не оттого что в нем что-то необъяснимо раздражало меня. Полагаю, если разобраться и принять во внимание все имеющиеся у нас варианты, мне просто хотелось, чтобы это оказался он. Дэмьена я просто-напросто не воспринимал всерьез – ни как мужчину, ни как свидетеля, ни тем более как подозреваемого. Обычный нытик-молокосос, весь такой ранимый кудрявый ангелок-мямля, дунь на него – и он рассыплется, разлетится, как одуванчик на тысячу парашютиков. При мысли о том, что Дэмьен причина всего, что произошло за последний месяц, меня охватывала ярость. Марк, как бы мы с ним друг к другу ни относились, все-таки соперник достойнее и добыча серьезнее.

Тогда к чему это бессмысленное вранье? Тем летом дочки Девлина часто приходили на раскопки, незаметными их не назовешь, и все остальные археологи девочек запомнили. Мэл, хоть и держалась на порядочном расстоянии от трупа, сразу узнала Кэти. А Дэмьен водил экскурсии по раскопкам – значит, велика вероятность, что он разговаривал с Кэти, общался с ней. И он склонился над телом (от такого слюнтяя подобной смелости не ожидаешь), вероятно, чтобы проверить, не дышит ли она. У него не имелось ни малейшей причины отрицать, что и прежде видел ее. Разве что он так неумело пытается избежать ловушки, которую мы пока для него даже не расставили. Или другой вариант: их с Кэти связывало нечто настолько страшное, что он утратил способность мыслить здраво.

– Ладно, – согласилась Кэсси. – А ее отца, Джонатана Девлина, знаете? Вы являетесь участником движения “Стоп шоссе!”?

Дэмьен сделал большой глоток холодного чая и согласно кивнул, а мы быстро сменили тему, пока до него не дошло, как он прокололся.

Часа в три мы с Кэсси и Сэмом пошли за пиццей. Марк оголодал и вызверился сильнее прежнего, так что мы решили накормить их с Дэмьеном. Никто из них не находился под арестом, в любой момент они вольны были встать и уйти, и нам их не остановить. Мы, как часто бывает, полагались на естественное человеческое желание умилостивить власти, и если я не сомневался, что Дэмьен, руководствуясь этими соображениями, никуда не денется, то по поводу Марка сомнений у меня было значительно больше.

– Как с Доннелли дела? – спросил меня Сэм в пиццерии.

Кэсси пошла делать заказ и сейчас, перегнувшись через стойку, болтала с продавцом.

Я пожал плечами:

– Сложно сказать. А с Марком?

– Бесится. Говорит, он полгода задницу рвал на “Стоп шоссе!”, так какого хрена ему пускать все под откос и убивать дочку председателя? Он считает, тут замешана политика… – Сэм резко замолчал. – Давай лучше про Доннелли. – Смотрел Сэм не на меня, а на спину Кэсси. – Если он убийца… Зачем он вообще… У него есть мотив?

– Пока непонятно. – Говорить об этом мне не хотелось.

– Если что-то всплывет… – Сэм засунул руки еще глубже в карманы брюк, – все, что тебе покажется для меня важным. Позвонишь?

– Да, – пообещал я. Я не ел весь день, но о еде думал в последнюю очередь. Мне хотелось лишь вернуться к Дэмьену, а в пиццерии мы, похоже, на целую вечность застряли. – Конечно, позвоню.

* * *

Банку “Севен ап” Дэмьен взял, а от пиццы отказался – сказал, что есть не хочет.

– Серьезно? – Кэсси попыталась поддеть пальцем расплавленный сыр. – Когда я была студенткой, я от бесплатной пиццы не отказывалась.

– Ты и сейчас поесть любишь, – заметил я, – прямо пылесос.

Кэсси с набитым ртом весело кивнула и показала нам большой палец.

– Дэмьен, да вы хоть кусочек съешьте. Силы вам не помешают, мы еще не скоро закончим.

Глаза у него так и распахнулись. Я протянул ему кусок пиццы, но Дэмьен покачал головой. Я пожал плечами и оставил пиццу себе.

– Ладно, давайте поговорим про Марка Хэнли. Какой он?

Дэмьен моргнул:

– Марк? Э-э, да нормальный. Строгий, наверное, но у него выхода другого нет. Времени у нас осталось в обрез.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы он злился? Терял самообладание?

Я махнул рукой Кэсси, и та кинула мне бумажную салфетку.

– Да… то есть нет. То есть он иногда злится, если кто-нибудь косячит, но при мне он никогда никого не бил.

– Как думаете, если он как следует разозлится, то сможет ударить? – Я вытер руки и открыл записную книжку, стараясь не заляпать жиром страницы.

– Блин, вот же ты свинья, – сказала Кэсси, и я показал ей средний палец.

Дэмьен, встревоженный и выведенный из равновесия, недоуменно наблюдал за нами.

– В смысле? – робко спросил он наконец.

– Как по-вашему, если Марка разозлить, он полезет на обидчика с кулаками?

– Думаю, да. Но точно не знаю.

– А вы сами? Били кого-нибудь?

– Ч-то?.. Нет!

– Надо было чесночный хлеб взять, – пробормотала Кэсси.

– Трое людей и чеснок в одном помещении – нет уж, уволь. Как думаете, Дэмьен, по какой причине вы могли бы ударить кого-нибудь?

Он открыл рот.

– Лично мне кажется, что вы на насилие не способны, но довести каждого можно. Если бы кто-нибудь оскорбил вашу мать, вы ударили бы его?

– Я…

– А ради денег? Или из самозащиты? Что могло бы вас заставить?

– Я не… – Дэмьен быстро заморгал, – не знаю. В смысле, я никогда… Но, как вы сказали, довести каждого можно. Я не знаю…

Я кивнул и сделал аккуратную пометку в блокноте.

– Может, вы другую пиццу будете? – спросила Кэсси, разглядывая наполовину пустую коробку. – Я лично ветчину с ананасом обожаю, но тут в соседней допросной пепперони с сосисками.

– Что? Э-э… Нет, спасибо. А кто?..

Мы жевали и ждали, когда он договорит.

– В другой допросной – там кто? Я вообще имею право спросить?

– Конечно, имеете, – кивнул я, – там Марк. Шона и доктора Ханта мы отправили по домам, а вот Марка еще не отпустили.

Мы наблюдали за Дэмьеном – по мере того как до него доходил смысл сказанного, он бледнел все сильнее.

– Почему? – едва слышно спросил он.

– А вот этого мы вам не скажем, – Кэсси потянулась за очередным куском, – простите.

Взгляд Дэмьена метнулся с ее руки на лицо, а после – на меня.

– Скажу лишь, – я махнул в его сторону корочкой от пиццы, – что дело это очень, очень серьезное. Знаете, Дэмьен, я за свою карьеру всякого повидал, но это… Нет в мире преступления хуже, чем убийство ребенка. Девочка потеряла жизнь, которую ей еще только предстояло прожить, весь поселок в ужасе, для ее друзей это травма навсегда, а родные раздавлены горем…

– В лепешку раздавлены, – невнятно промычала Кэсси.

Дэмьен сглотнул, посмотрел на “Севен ап” так, будто забыл, что это такое, и принялся теребить железную петельку банки.

– Кто бы это ни сотворил, – я покачал головой, – не знаю, каково ему дальше с таким будет жить.

– Кетчуп, – Кэсси дотронулась пальцем до уголка рта, – а то тебя и людям-то показывать стыдно.

* * *

Мы съели почти всю пиццу. Ел я через силу – мутило от одного запаха, жирного, навязчивого, – зато Демьена наша трапеза привела в настоящее смятение. В конце концов он, тоже взяв кусок, стал сковыривать ананас и медленно жевать его, попеременно глядя то на Кэсси, то на меня, точно смотрел с близкого расстояния теннисный матч. Я проникся сочувствием к Сэму, уж Марка едва ли выведешь из себя, показав ему пиццу пепперони.

В кармане зажужжал мобильник. Я взглянул на экран. Софи. Я вышел в коридор.

– Детектив Райан покидает помещение для допроса, – сказала у меня за спиной Кэсси.

– Привет, Софи, – произнес я в трубку.

– Привет. Последние новости. Признаков того, что замок взломали, нет. И совок – орудие сексуального насилия. Его, по всей видимости, вымыли, но в трещинах на рукоятке остались частицы крови. На одном из брезентовых полотнищ тоже много пятен крови. Перчатки и пакеты мы пока проверяем – там нам до старости хватит. Под брезентом мы нашли фонарик. На нем полно отпечатков пальцев, но они маленькие, да и на самом фонарике логотип “Хелло, Китти”, поэтому я почти уверена, что фонарик принадлежал жертве и отпечатки тоже ее. Вы там как?

– Хэнли и Доннелли все еще обрабатываем. Кэллагана и Ханта исключили.

– И это ты мне говоришь? Роб, ну честное слово. Вот спасибо-то. Мы же осмотрели машину Ханта. Ничего – вообще. И в гребаной машине Хэнли тоже нет никакой крови. Волос полно, и волокон, и прочего дерьмища. Там сто лет не прибирались, так что если бы он действительно перевозил тело, хоть какие-то следы точно остались. Этот ваш Хэнли вообще, похоже, ни разу машину не мыл. Если ему вдруг станет нечего раскапывать, пускай у себя в машине раскопки начнет.

* * *

Я вернулся в допросную, посмотрел в камеру и сказал:

– Детектив Райан входит в помещение для допроса. – И принялся убирать объедки. – Это криминалисты звонили, подтвердили, что все именно так, как мы и предполагали. Дэмьен, вы поели? Больше не будете? – И, не дожидаясь ответа, я кинул лишившийся ананасов кусок пиццы обратно в коробку.

– Все как мы любим. – Кэсси взяла салфетку и быстро протерла стол. – Дэмьен, пока мы не продолжили, вам еще нужно что-нибудь?

Дэмьен ошалело уставился на нас, соображая, затем помотал головой.

– Отлично. – Я бросил коробку из-под пиццы в угол и выдвинул стул. – Тогда начнем с наших сегодняшних находок. Как по-вашему, почему мы привезли вас четверых сюда?

– Это из-за той девочки, – тихо проговорил он. – Из-за Кэти Девлин.

– Именно. Но почему мы именно вас выбрали? А не остальных?

– Вы… – Дэмьен показал банкой “Севен ап” на Кэсси, банку он сжимал обеими руками, словно боялся, что я и ее заберу, – вы про ключи спрашивали. У кого есть ключи от сараев.

– Отлично! – Кэсси одобрительно кивнула. – Правильно догадался.

– Вы… – он сглотнул, – вы, может, что-то обнаружили в каком-нибудь из сараев?

– Именно, – ответил я, – на самом деле сразу в двух сараях, но все равно молодец. В подробности вдаваться не станем, но суть вот в чем: у нас есть доказательства, что Кэти убили в пятницу ночью на складе находок, а весь вторник тело прятали в сарае для инструментов. Замки никто не взламывал. Как думаете, что это все означает?

– Не знаю, – выдавил Дэмьен.

– Это означает, что мы ищем того, у кого есть ключ. А ключ есть у Марка, у доктора Ханта и у вас. У доктора Ханта алиби.

Дэмьен робко поднял руку, совсем как в школе:

– У меня тоже. В смысле, алиби есть.

Смотрел он с надеждой, но мы покачали головами.

– Очень сожалеем, – сказала Кэсси, – однако в то время, которое нас интересует, ваша мать спала, поэтому алиби обеспечить вам не может. Да и вообще, матери… – она с улыбкой пожала плечами, – не сомневаюсь, мама у вас честная и вообще хорошая, но, как правило, чтобы уберечь дитя от лишних проблем, матери на все готовы пойти. Благослови их Бог за это, конечно, вот только на веру их слова принимать нельзя.

– У Марка та же проблема, – добавил я. – Мэл говорит, что была в это время с ним, но она его девушка, а таким веры не больше, чем матерям. Верить можно, но осторожно. Вот поэтому мы все тут.

– И если у вас, Дэмьен, есть что нам рассказать, – мягко продолжала Кэсси, – то сейчас самое время.

Молчание. Он отхлебнул газировки, посмотрел на нас – в водянистых голубых глазах я прочел замешательство – и покачал головой.

– Что ж, – сказал я, – ладно. Я попросил бы вас взглянуть вот на что. – И с деланым усердием принялся рыться в документах.

Дэмьен настороженно следил за моими руками. Наконец я вытащил стопку фотографий и одну за другой выложил их перед ним. Сперва я вглядывался в каждый снимок сам, заставляя Дэмьена подождать.

– Кэти с сестрами. Прошлое Рождество.

Искусственная елка, украшенная красными и зелеными огоньками. В центре Розалинд в голубом бархатном платье, лукаво улыбаясь в камеру, обнимает близняшек. Кэти, выпрямившись, смеется. На ней белая дубленка из искусственной кожи. На Джессике такая же дубленка, только бежевая, а сама Джессика – словно отражение в кривом зеркале. Дэмьен машинально улыбнулся.

– Кэти с семьей на пикнике, два месяца назад.

Кэти с бутербродом на зеленой лужайке.

– Какая счастливая, да? – спросила Кэсси. – Ее как раз в балетное училище приняли, вся жизнь впереди… Хорошо, что ей довелось быть счастливой, перед тем как…

Снимок с места преступления: скрюченное тело на жертвеннике.

– Кэти после того, как вы ее нашли. Помните?

Дэмьен заерзал, но взял себя в руки и сел прямо.

Следующий снимок, снова с места преступления, однако на этот раз ближе. Запекшаяся кровь на носу и губах, глаз приоткрыт.

– Еще один: брошенный убийцей труп Кэти.

Снимок, сделанный во время вскрытия.

– А это Кэти на следующий день.

У Дэмьена дыхание перехватило. Мы выбрали самую жуткую фотографию: кожа на лице срезана, череп обнажен, рука в перчатке держит стальную линейку возле раны над ухом, волосы слиплись, видны осколки кости.

– Тяжелое зрелище, да? – словно сама себе пробормотала Кэсси.

Ее пальцы пробежались по снимкам и, остановившись на увеличенной фотографии с места преступления, погладили щеку Кэти.

Кэсси взглянула на Дэмьена.

– Да, – прошептал он.

– Знаете, – я откинулся на стуле и показал на снимок из прозекторской, – мне кажется, что только полный псих может сотворить такое с маленькой девочкой. Животное, не способное на человеческие чувства, которое подпитывается за счет того, что измывается над теми, кто слабее. Но я всего лишь обычный следователь. А вот детектив Мэддокс изучала психологию. Вы, Дэмьен, в курсе, чем занимается психолог-криминалист?

Дэмьен едва заметно качнул головой. Он не сводил глаз с фотографий, хотя вряд ли по-настоящему видел их.

– Психолог-криминалист изучает, каким образом преступление определяется психологией преступника. И подсказывает полицейским, кого нужно искать. Детектив Мэддокс наш штатный психолог-криминалист, и у нее есть своя версия того, кто убийца.

– Дэмьен, – сказала Кэсси, – послушайте меня. Я с самого начала говорила, что человек, это совершивший, действовал не по своей воле. Он не жестокий, не профессиональный убийца, ему не нравится причинять страдания. Он сделал это, потому что должен был. У него не было выбора. Я это говорю с того самого дня, как мы приступили к расследованию.

– Так и есть, – подтвердил я. – Все остальные считают, что она спятила, но она упирается – мол, точно не псих, не серийный убийца и не детский насильник.

Дэмьен вздрогнул, подбородок у него дернулся.

– А вы что скажете, Дэмьен? На такое способен только чокнутый или самый обычный человек тоже?

Дэмьен попытался пожать плечами, но из-за напряжения получилась какая-то судорога. Я встал, неторопливо прошелся вокруг стола и привалился к стене за спиной Дэмьена.

– Сами мы никогда точно не узнаем, разве что убийца сам нам и расскажет. Но давайте на миг допустим, что детектив Мэддокс права. Она профессиональный психолог, поэтому, вполне возможно, в подобных вещах и вправду разбирается лучше нас. Допустим, что наш убийца – не маньяк и совершил убийство случайно. Просто так сложилось.

Дэмьен затаил дыхание, а потом с тихим звуком выдохнул.

– Мне такие попадались. Знаете, что с ними потом бывает? Они, Дэмьен, прекращают существовать. Не могут жить с осознанием того, что совершили. Мы много раз это наблюдали.

– Жуткое дело, – подтвердила Кэсси. – Мы знаем, что именно произошло, преступнику известно, что мы это знаем, но признаться он боится. Думает, что нет в мире места хуже тюрьмы. Господи, как же он ошибается. Всю оставшуюся жизнь он каждый день будет просыпаться с этим воспоминанием, и ему будет казаться, будто это произошло вчера. Каждую ночь он боится уснуть, боится встретиться со своими ночными кошмарами. Он убеждает себя, что это пройдет, но это не проходит никогда.

– И рано или поздно, – сказал я за спиной у Дэмьена, – он срывается. Следующие несколько лет он проводит в изоляторе в психушке, одетый в смирительную рубашку и до ушей накачанный лекарствами. Или в один прекрасный вечер привяжет к перилам веревку и сунет голову в петлю. Такое, Дэмьен, случается намного чаще, чем вы думаете. Такие люди просто не в силах дожить до следующего дня.

Кстати, все это полная чушь. Из дюжины так и не осужденных преступников только один наложил на себя руки, да и то потому, что у него всю жизнь проблемы с головой были. Остальные живут более-менее обычной жизнью, как и до преступления – работают, ходят в паб, водят своих детей в зоопарк, а если им порой и делается не по себе, то они об этом не распространяются. Человеческие существа – уж мне-то это известно лучше, чем многим, – ко всему привыкают. Со временем даже немыслимое постепенно отвоевывает маленькую нишу у нас в сознании и встает в ряд обычных событий. Но с убийства Кэти прошел всего месяц, и Дэмьен вряд ли успел усвоить эту науку. Он неподвижно сидел на стуле, уставившись на банку газировки, и дышал так, точно каждый вдох причинял ему боль.

– Знаете, Дэмьен, кто выживает? – спросила Кэсси. Она наклонилась к нему и дотронулась до его руки. – Тот, кто готов признаться. Тот, кто готов отмотать срок. Лет через семь или сколько он там получит он выходит из тюрьмы и начинает с чистого листа. Закрывая глаза, он больше не видит лица своей жертвы. Ему не приходится трястись, каждую секунду ожидая, что его разоблачат. Он не обходит за милю каждого копа, который встретится ему на пути, и от стука в дверь он тоже не вздрагивает. Поверьте мне, в конечном счете только такому человеку удается обрести свободу.

Дэмьен с такой силой стиснул банку, что она с треском смялась. Мы вздрогнули.

– Дэмьен, – спокойно спросил я, – знакомые ощущения, так ведь?

Мы ждали целую вечность, однако дождались: голова чуть подалась вперед. Почти незаметно, но он кивнул.

– Вы хотите всю оставшуюся жизнь так прожить?

Его голова дернулась в сторону.

Кэсси еще раз сжала ему плечо и убрала руку: ничего, что хоть отдаленно смахивало бы на принуждение.

– Вы не хотели убивать Кэти, верно? – Голос ее мягкими снежинками закружился по допросной. – Просто так оно сложилось.

– Да. – Его шепот напоминал скорее дыхание, и все-таки я услышал это. Вслушивался я с таким напряжением, что даже его сердцебиение слышал. – Так сложилось.

На миг стены надвинулись, словно некий взрыв, бесшумный из-за своей мощности, высосал пространство вокруг. Все мы замерли. Пальцы Дэмьена разжались, банка со стуком ударилась о стол. Свет лампы придавал его кудрям рыжеватый оттенок. А затем пространство снова вздохнуло – медленно, глубоко.

– Дэмьен Джеймс Доннелли, – проговорил я, глядя Дэмьену в спину: боялся, что двинься я с места – и ноги подогнутся. – Вы арестованы по подозрению в противоправных действиях, приведших к смерти Кэтрин Бриджет Девлин, которые вы совершили семнадцатого августа этого года в Нокнари, графство Дублин.

21

Дэмьен трясся без остановки. Мы убрали фотографии, принесли ему горячего чая, предложили еще один свитер или разогреть остатки пиццы, но он лишь качал головой, не глядя на нас. Меня не покидало ощущение, будто все это не по-настоящему. Я не сводил глаз с Дэмьена. В поисках воспоминаний я мозг сломал, бродил по лесу в Нокнари, рисковал карьерой и партнершу потерял – а все из-за этого парнишки.

Кэсси зачитала ему права – медленно и бережно, точно жертве несчастного случая, – и я затаил дыхание. Но Дэмьен от адвоката отказался:

– Какой теперь смысл? Это сделал я, вы все знали, а теперь и все остальные узнают, зачем тут адвокат… Меня в тюрьму посадят? Посадят, да? – Зубы у него стучали.

Лучше бы мы предложили ему чего-нибудь покрепче чая.

– Вы пока об этом не думайте, ладно? – успокаивающе сказала Кэсси.

В сложившейся ситуации ее слова звучали диковато, но Дэмьен, похоже, слегка успокоился и даже кивнул.

– Просто помогите нам, и мы постараемся помочь вам, все для этого сделаем.

– Я… Как вы сказали, я не хотел никому ничего плохого. Богом клянусь. – Он смотрел на Кэсси так, словно вся его жизнь зависела от того, поверит она ему или нет. – Вы же им скажете, да? Скажете судье? Я же… я же не псих и не серийный убийца… Я не такой. Я не хотел причинять ей страданий, клянусь, я… я…

– Тише, тише. Я знаю. – Кэсси снова дотронулась до его руки и большим пальцем ободряюще потерла запястье. – Успокойтесь, Дэмьен. Все наладится. Худшее позади. Теперь вам нужно лишь самому рассказать, как все произошло. Расскажете мне?

Он несколько раз глубоко вдохнул и храбро кивнул.

– Вот и молодец, – похвалила Кэсси.

Все, пряников больше не будет.

– Нам все подробности нужны, Дэмьен, – я придвинул стул, – шаг за шагом. Когда это началось?

– А? – переспросил он немного погодя. Похоже, он меня не понял. – Я… В смысле?

– Вы сказали, что не хотели причинять ей страдания. Тогда как это случилось?

– Я не… Я просто… Я не знаю. Не помню. Можно я расскажу про ту ночь?

Мы с Кэсси переглянулись.

– Хорошо, – согласился я, – конечно. Начните с того момента, как ушли в понедельник вечером с работы. Что вы делали потом?

Он явно что-то скрывал, но если сейчас надавить на него, мы рискуем, что он закроется или передумает и запросит адвоката.

– Ладно… – Дэмьен сделал еще один глубокий вдох и выпрямился, сцепив на коленях руки, словно школьник на устном экзамене. – Я сел на автобус и поехал домой. Мы с мамой поужинали, потом поиграли в скрабл. Она любит скрабл. Моя мама, она вроде как не совсем здорова, у нее сердце больное, она спать легла в десять. Она всегда во столько ложится. Я… Я пошел к себе в комнату и сидел там, пока она не уснула. Она храпит, поэтому я… Я пытался читать и еще что-то, но не получалось, сосредоточиться не мог, я очень… – Зубы у него снова застучали.

– Тише, тише, – мягко повторила Кэсси, – все позади. Вы все правильно делаете.

Дэмьен прерывисто вздохнул и кивнул.

– Во сколько вы вышли из дома? – спросил я.

– Ну… в одиннадцать. Я пешком вернулся на раскопки, оттуда до моего дома всего несколько миль, на автобусе очень долго получается, потому что сначала до центра едешь, а потом идешь обратно. Я пошел в обход поселка, мимо фермы, но пес меня знает, поэтому, когда он вскочил, я сказал: “Умный песик, Лэдди”, и он не залаял. Я зашел в сарай для инструментов и взял… взял перчатки, и надел их, и взял… – он натужно сглотнул, – взял большой камень. Прямо на краю поля нашел. Потом я пошел в сарай для находок.

– Во сколько это было? – спросил я.

– В полночь где-то.

– А когда туда пришла Кэти?

– Должна была… – он моргнул и мотнул головой, – должна была в час, но пришла раньше – может, без пятнадцати? Когда она постучалась в дверь, я думал, со мной инфаркт случится.

Значит, это он ее боялся. Мне захотелось врезать ему.

– Вы впустили ее.

– Да. Она шоколадное печенье принесла – наверное, из дома захватила. Она дала мне одну штучку, но я не стал, я просто не мог есть. Просто положил в карман. Она свое печенье съела и стала про балетное училище рассказывать – несколько минут говорила. А потом я сказал… Я сказал: “Посмотри вон на ту полку”, и она оглянулась. И я… я ударил ее. Камнем по затылку. Я ударил ее. – Он словно сам себе не верил.

Зрачки у него так расширились, что глаза казались черными.

– Сколько раз? – спросил я.

– Я не… я… О господи… Это обязательно? Я же сказал, что это я сделал, может, вы просто… просто… – Он вцепился в столешницу.

– Дэмьен, – Кэсси говорила мягко, но решительно, – нам нужно знать в подробностях.

– Ладно. Ладно. – Он неловко потер ладонью губы. – Я ее ударил, всего один раз, но, кажется, не очень сильно, она упала, и все равно… обернулась и открыла рот, вроде как закричать хотела, поэтому я ее схватил. Я испугался, правда испугался, что если она закричит… – во рту у него была такая каша, что я с трудом разбирал слова, – я зажал ей рот рукой и попытался еще раз ударить, но она махала руками, царапалась, дралась – это все на полу происходило, и я толком ничего не видел, потому что свет был только от фонарика на столе, а верхний свет я не зажег. Я ее удерживал, но она к двери рвалась, выворачивалась, и она сильная была, я не ожидал, что она такая сильная будет, ведь она была… – Дэмьен умолк и уставился на столешницу. Дышал он быстро и прерывисто.

– Потому что она была такая маленькая, – невыразительно закончил я.

Рот у Дэмьена открылся, но он ни звука не выдавил. Лицо позеленело, на коже ярче выступили веснушки.

– Если хотите, можем сделать перерыв, – предложила Кэсси, – но рано или поздно вам придется рассказать нам все остальное.

Он яростно замотал головой:

– Нет. Не надо перерыв. Я просто хочу… Все в порядке.

– Хорошо, – сказал я, – тогда продолжим. Вы рукой зажали ей рот, но она отбивалась.

Кэсси едва заметно дернулась.

– Верно. Да. – Дэмьен обхватил себя руками, втянув их поглубже в рукава свитера. – Потом она перевернулась на живот и поползла к двери, и я… я опять ее ударил. Камнем, сбоку по голове. По-моему, на этот раз получилось сильнее – она замерла. Потеряла сознание. Но она еще дышала, так громко, вроде как стонала, поэтому я знал, что должен… Ударить ее еще раз я не мог, просто не мог, я не… – он почти задыхался, – я не… не хотел… причинять ей боль…

– И что вы тогда сделали?

– Там на полке такие… такие полиэтиленовые пакеты. Для находок. Я взял один и… надел ей на голову и затягивал, пока…

– Пока что?

– Пока она не перестала дышать, – очень тихо произнес Дэмьен.

Последовало долгое молчание, которое нарушали лишь свист ветра в вентиляции и стук дождя.

– А дальше?

– Дальше, – голова Дэмьена слегка качнулась, глаза словно ослепли, – дальше я поднял ее. В сарае для находок оставлять ее было нельзя, иначе вас вызвали бы, поэтому я решил вынести ее оттуда. Она… там везде была кровь, наверное, из раны на голове. Я замотал ее в пакет, чтобы крови еще больше не натекло. Но когда я вышел на поле, то увидел в лесу свет. Костер или что-то наподобие. Там кто-то был. Я испугался, так испугался, что у меня ноги подкосились, я думал, что того и гляди ее выроню. Вдруг меня кто-нибудь увидел бы? – Он с мольбой протянул к нам руки, его голос дрогнул. – Я не знал, что с ней делать.

Про совок он не упомянул.

– Как вы действовали потом? – спросил я.

– Отнес ее обратно к вагончикам. В сарае с инструментами лежит брезент, им полагается укрывать во время дождя особенно уязвимые участки территории. Но мы почти никогда им не пользуемся. Я завернул ее в кусок брезента – не хотел… понимаете, насекомые… – он сглотнул, – и спрятал ее. Можно, наверное, было просто в поле бросить, но я… там лисы, и крысы, и еще много кто, вдруг ее не сразу нашли бы, мне не хотелось просто выбрасывать ее… Я с трудом соображал. Думал, может, на следующий день придумаю что-нибудь получше.

– А после вы пошли домой?

– Нет. Я… сначала я прибрался в сарае для находок. Кровь. Она везде на полу была, и на крыльце тоже, на перчатки мне попала, и на ноги, и… Я набрал из шланга ведро воды и попытался смыть ее… От нее пахло… Я едва не бросил все это, потому что меня чуть не вырвало.

Клянусь, он смотрел на нас так, будто ждал сочувствия.

– Ужасно, – с состраданием в голосе откликнулась Кэсси.

– Да. Господи, ужасно. – Дэмьен благодарно посмотрел на нее. – Я там целую вечность провел. Думал, уже утро наступило, с минуты на минуту ребята придут, надо побыстрее, а потом я решил, что это мне просто кошмар приснился и пора просыпаться, а после у меня в голове помутилось… Я толком не видел, что делаю, потому что боялся фонарик включить – вдруг из леса заметили бы меня и подошли посмотреть, поэтому там темно было, да еще и кровь повсюду, и когда я слышал какой-нибудь звук, я умирал со страху, думал, что по-настоящему умру… Снаружи всякие звуки доносились, будто кто-то скребся в стены сарая. В какой-то момент мне почудилось, что дверь кто-то нюхает, и я было решил, может, это Лэдди, но его по ночам на цепь сажают, поэтому я… о господи… – Он ошалело покачал головой.

– Но вам все-таки удалось там прибраться, – сказал я.

– Да, наверное. Уж как смог. Я просто… на большее меня уже просто не хватило, понимаете? Камень я сунул за брезент, девочка пришла с фонариком, и его я туда же спрятал. На секунду – знаете, когда я приподнял брезент, тени как-то сместились, и она словно… словно двигалась. Господи… – Его лицо снова покрылось зеленоватой бледностью.

– Значит, вы оставили камень и ее фонарик в сарае для инструментов, – уточнил я.

Про совок он снова ничего не сказал. Это меня особо не тревожило – все, о чем он сейчас молчит, впоследствии может стать нашим оружием против него же.

– Да. И я выстирал перчатки и сунул их обратно в пакет. Потом запер сарай и просто… просто пошел домой.

Тихо и с легкостью, точно давно этого ждал, Дэмьен заплакал.

* * *

Плакал он долго и на вопросы отвечать не мог. Сидя рядом с ним, Кэсси гладила ему руку, шепотом утешала и подавала салфетки. Спустя некоторое время я перехватил ее взгляд поверх его головы. Кэсси кивнула. Я оставил их наедине и пошел искать О’Келли.

– Этот маменькин сынок? – Он вытаращил глаза. – Ну охренеть. Никогда б не подумал, что у него смелости хватит. Сам я на Хэнли ставил. Он, кстати, только что свалил. Сказал О’Нилу, чтобы тот свои вопросы в жопу засунул, и ушел. Хорошо, что Доннелли до такого не додумался. Ладно, сяду отчет прокурору писать.

– Нам нужна информация о его телефонных звонках и финансах. И еще надо допросить остальных археологов, однокурсников, школьных друзей – вообще всех, кто его хорошо знает. Он скрывает мотив.

– Да кому на хрен вообще ваш мотив впиявился? – бросил О’Келли, но беззлобно, он был доволен.

Мне бы тоже порадоваться, но не получалось. Мечтая о том, как мы раскроем это дело, я представлял себе нечто совершенно иное. Допрос, который должен был стать величайшим триумфом моей карьеры, ощущался как событие незначительное и запоздалое.

– В этом деле, – ответил я, – мне впиявился.

Формально О’Келли был прав: если ты в состоянии доказать, что подозреваемый совершил преступление, ты совершенно не обязан объяснять, почему он это сделал. Но присяжным, вскормленным на телесериалах, требуется мотив, а в этот раз и я хотел бы его знать.

– Жестокое преступление по отношению к ребенку – и без мотивов. Защита будет настаивать на психической неполноценности. Мы избежим этого, если найдем мотив.

О’Келли фыркнул:

– Ладно. Отправлю ребят – пускай допросят кого надо. Возвращайся к нему и обеспечь нам преступника. Да, Райан, – окликнул он, когда я уже развернулся, – хорошая работа. Вы оба молодцы.

* * *

Кэсси умудрилась успокоить Дэмьена. Он по-прежнему слегка дрожал и шмыгал носом, но плакать перестал.

– Ничего, если мы продолжим? – спросила Кэсси, чуть сжав ему руку. – Мы уже почти закончили. Ничего? Вы молодец.

На миг лицо Дэмьена озарилось жалким подобием улыбки.

– Да, – ответил он, – вы уж простите… Простите. Со мной уже все в порядке.

– Отлично. Просто скажите, если надо будет перерыв сделать.

– Начнем, – сказал я. – Мы дошли до того момента, когда вы вернулись домой. Поговорим про следующий день.

– А-а, ну да. Следующий день. – Дэмьен глубоко, с надрывом, вздохнул. – Кошмарный день был. От усталости я почти ослеп, каждый раз, когда кто-то заходил в сарай с инструментами, я едва в обморок не падал. И при этом приходилось вести себя как ни в чем не бывало, смеяться, когда кто-то шутит, делать вид, будто ничего не случилось, а думал-то я все время о… о ней… И на следующую ночь то же самое: я дождался, когда мама уснет, и пошел на раскопки. Если бы там в лесу снова костер горел, я не знаю, что сделал бы. Но костра не было.

– Вы вошли в сарай для инструментов…

– Да. Я снова надел перчатки и… и вытащил ее наружу. Она была… Я думал, она окоченеет, думал, трупы коченеют, но она… – Дэмьен прикусил губу, – не окоченела. Она просто холодная стала. Я… я не хотел к ней притрагиваться… – Он передернулся.

– Но вам пришлось.

Дэмьен кивнул и снова шмыгнул носом.

– Я вытащил ее на поле и положил на алтарный камень. Там ее… там до нее не добрались бы крысы и прочее зверье. И там ее нашли бы до того, как… Я положил ее так, словно она спит. Не знаю почему. Камень я выкинул, пакет помыл и положил на место, но ее фонарик исчез, за брезентом я его не нашел, и я… мне так домой хотелось…

– Почему вы не попытались закопать ее? – спросил я. – На поле или в лесу.

Это, разумеется, ничего не изменило бы, но казалось мне более разумным.

Дэмьен посмотрел на меня. Рот у него слегка приоткрылся.

– Я об этом не подумал, – ответил он, – мне просто хотелось быстрее оттуда уйти. Да и вообще – просто закопать? Как мусор?

И вот за этим гением мы гонялись целый месяц!

– На следующий день, – продолжал я, – вы подстроили так, чтобы оказаться в числе тех, кто обнаружит труп. Зачем?

– А. Ну да. – Он машинально дернулся. – Я слышал… ну, на мне перчатки были, так что отпечатков пальцев я не оставил, но я где-то слышал, что если к ней мой волос прилип, или нитка от свитера, или еще что-нибудь, то вы меня вычислите. Поэтому я знал, что найти ее должен я. Я не хотел… Господи, мне так не хотелось на нее смотреть, но… Я весь день придумывал повод туда подняться, но боялся, что это покажется подозрительным. Я был… я ничего не соображал. Хотел, чтобы это быстрей закончилось. А потом Марк велел Мэл поработать возле алтарного камня… – Дэмьен устало вздохнул, – и тогда… знаете, все стало проще, чем я думал. Хотя бы больше не надо было притворяться, что все в порядке.

Неудивительно, что он выглядел ошалевшим, особенно на первом допросе. Впрочем, мы не насторожились – сыграл он неплохо.

– И когда мы с вами беседовали… – начал было я, но осекся.

Мы с Кэсси переглянулись. Своих чувств мы ничем не выдали, но нас обоих словно током ударило. Единственная причина, по которой мы всерьез отнеслись к истории Джессики про незнакомца в спортивном костюме, – это потому что Дэмьен описал ровно такого же типа.

– Когда мы с вами беседовали, – повторил я после секундной заминки, – вы, чтобы запутать нас, придумали высокого мужчину в спортивном костюме.

– Да, – Дэмьен перевел тревожный взгляд с меня на Кэсси, – простите. Я подумал…

– Допрос прерывается, – сказала Кэсси и выскочила за дверь.

Под ложечкой у меня засосало. Я двинулся следом за Кэсси, а Дэмьен за спиной удивленно пролепетал:

– Погодите… Что?..

Повинуясь какому-то общему инстинкту, мы не остановились в коридоре и не пошли в наш кабинет. Мы зашли в соседнюю допросную, где недавно Сэм допрашивал Марка. Со стола еще не убрали – повсюду скомканные салфетки, бумажные стаканчики, темная лужица, словно кто-то стукнул кулаком по столешнице или резко выдвинул стул.

– Отлично! – воскликнула Кэсси, одновременно выдохнув и рассмеявшись. – Роб, мы сумели!

Она бросила блокнот на стол и повисла у меня на шее. Сделала она это спонтанно и не думая, но я напрягся. Мы снова работали как прежде, с привычными нашими приемами, понимая друг друга без слов, но исключительно чтобы расколоть Дэмьена, потому что этого требовало расследование, и я-то полагал, что мне не придется растолковывать это Кэсси.

– Вроде того, угу, – пробормотал я.

– Когда он наконец признался… Господи, у меня челюсть упала. Сегодня вечером пьем шампанское, неважно, во сколько закончим. И побольше! – Она глубоко вздохнула, уселась на стол и пригладила волосы. – Тебе, наверное, надо за Розалинд съездить.

У меня свело плечи.

– Это еще зачем? – холодно поинтересовался я.

– Меня она не любит.

– Да, я в курсе. Зачем за ней вообще ехать?

Кэсси замерла и уставилась на меня:

– Роб, они с Дэмьеном пытались навести нас на один и тот же ложный след. Они как-то связаны.

– Вообще-то, – сказал я, – на ложный след нас наводили Джессика и Дэмьен.

– Ты всерьез считаешь, что Дэмьен сговорился с Джессикой? Да брось.

– Не знаю, кто с кем сговорился, но, по-моему, Розалинд уже и так здорово досталось. Я не допускаю и мысли, что она как-то причастна к убийству сестры, поэтому не вижу смысла тащить ее сюда и растравлять ей раны.

Кэсси уселась поудобнее и с непонятным мне выражением вгляделась в мое лицо.

– По-твоему, – наконец заговорила она, – этот недотепа справился бы в одиночку?

– Понятия не имею, и мне плевать. – Я заговорил точь-в-точь как О’Келли. – Может, его Эндрюз нанял или еще кто-нибудь. Это объясняет, почему он утаивает мотив – боится, что если выдаст их, то они с ним поквитаются.

– Да, вот только никакой связи между ним и Эндрюзом мы не нащупали…

– Пока.

– А вот между ним и Розалинд такая связь есть.

– Ты меня не слышала? Я сказал, что пока нет! О’Келли скоро получит доступ к его телефонным звонкам и финансовым документам. Мы их изучим, посмотрим, чем он занимается, и все узнаем.

– К тому времени Дэмьен уже успокоится и обзаведется адвокатом, а Розалинд узнает из новостей о его аресте и успеет подготовиться. Надо брать ее сейчас и работать с каждым по отдельности, пока не докопаемся до сути.

В голове у меня зазвучал голос то ли Кирнана, то ли Мак-Кейба, я вспомнил головокружительное ощущение, когда остатки логических связей разорвались и я воспарил в голубое небо, мягкое и бесконечное.

– Нет, – отрезал я. – Мэддокс, эта девушка ранимая. Она чувствительная, нервы у нее на пределе, и она только что потеряла сестру, причем сама не понимает почему. А ты предлагаешь столкнуть ее с убийцей сестры? Господи, Кэсси. Мы несем ответственность за эту девушку.

– Нет, Роб, не несем, – парировала Кэсси, – не несем. Этим занимается отдел помощи жертвам. За кого мы несем ответственность, так это за Кэти, мы обязаны во что бы то ни стало выяснить правду о том, что произошло. Это главное. Все остальное потом.

– А если у Розалинд начнется депрессия и с ней случится нервный срыв из-за того, что мы надавим на нее? Это, по-твоему, тоже отделу помощи жертвам разгребать? Да мы ей жизнь сломаем, ты чего, не понимаешь, что ли? Пока у нас не будет чего получше случайного совпадения, эту девушку мы тревожить не будем.

– Случайное совпадение? – Кэсси резко сунула руки в карманы. – Роб, а если бы это была не Розалинд Девлин, а еще кто-нибудь, ты бы как поступил?

Меня захлестнула волна гнева – плотной, душной ярости.

– Нет, Мэддокс. Нет. Даже не пытайся. Если бы что-то было иначе, то все расследование пошло бы по-другому. Розалинд Девлин тебе сразу не понравилась, да? Ты с самого начала только и ищешь повода к ней прицепиться, и вот, пожалуйста, теперь Дэмьен тебе его преподнес, а ты и кинулась, словно голодная собака на кость. Господи, бедняжка говорила мне, что женщины часто ей завидуют, но от тебя я такого не ожидал. Похоже, ошибся.

– Завидуют, значит… Господи, Роб, да у тебя крыша поехала! Я от тебя тоже не ожидала, что ты станешь выгораживать подозреваемую из жалости или потому что она тебе нравится, а ты взъелся на меня из-за какой-то херни, которую сам же себе в голову и вбил…

Она распалялась – это я отметил со злорадным удовольствием. Мой-то собственный гнев холодный, размеренный, такие вспышки, как у Кэсси, мне ничего не стоит подавить.

– Ты бы лучше тон не повышала, – сказал я, – чтобы не позориться.

– Серьезно? Да ты сам позоришь этот гребаный отдел! – Сминая страницы, она сунула блокнот в карман. – Я вызову Розалинд Девлин…

– Нет, не вызовешь. Ради бога, веди себя как детектив, а не как ревнивая истеричка-подросток.

– Я, Роб, и веду себя как детектив. А вы с Дэмьеном делайте что хотите, хоть в задницу эту девчонку целуйте, мне на вас положить…

– Ну что ж, – проговорил я, – послала так послала. Профессионально, молодец.

– Что за дерьмо у тебя в голове, а?! – заорала Кэсси.

Она выскочила в коридор, с грохотом захлопнула за собой дверь и громко зашагала прочь. Ее шаги эхом отскакивали от стен.

* * *

Я не торопился – дал ей время уйти. Затем вышел покурить – Дэмьен уже большой мальчик, и один посидит. На улице смеркалось, дождь так и не кончился, словно наступил конец света. Я поднял воротник и приютился возле двери. Руки дрожали. Мы с Кэсси и прежде ссорились, ну разумеется, стычки между напарниками такие же яростные, как и у любовников. Однажды я так разозлил ее, что она ударила кулаком о стол и рука опухла.

Мы потом почти два дня не разговаривали. Но в тот раз все было иначе. Совсем иначе.

Я выкинул мокрую, наполовину выкуренную сигарету и вернулся внутрь. Отчасти мне хотелось отправить Дэмьена в камеру и поехать домой. Пускай Кэсси, когда вернется и увидит, что нас нет, сама решает, как поступить. Но такой роскоши я себе позволить не мог, мне требовалось найти мотив, причем побыстрее, чтобы Кэсси не успела устроить Розалинд допрос с пристрастием.

До Дэмьена начал доходить смысл происходящего. Он сходил с ума от волнения, грыз ногти, дергал ногами и забрасывал меня вопросами. Что будет дальше? Его отправят в тюрьму, да? Надолго? У его матери сердечный приступ приключится, у нее и так сердце слабое… В тюрьме правда так опасно, как показывают по телевизору? Я надеялся, что он не смотрел “Тюрьму Оз”.

Тем не менее стоило мне заговорить о мотивах, как он замыкался, сворачивался клубком, будто еж, отводил взгляд и имитировал потерю памяти. Ссора с Кэсси выбила меня из равновесия, все раздражало, собраться с мыслями не получалось, и что бы я ни делал – Дэмьен лишь пялился в столешницу и мотал головой.

– Ладно, – сдался я наконец. – Давайте немного побеседуем о вашем прошлом. Ваш отец умер девять лет назад, верно?

– Да, – Дэмьен насторожился, – почти десять. В конце года будет десять. А когда мы тут закончим, меня выпустят под залог?

– Это судье решать. Ваша мать работает?

– Нет, я же рассказывал, у нее… – он показал на грудь, – она инвалид. А мой отец оставил нам… О господи, мама! – Он выпрямился. – Она же с ума сойдет… Сколько времени?

– Не волнуйтесь, мы с ней уже поговорили, она знает, что вы помогаете следствию. Но даже с отцовским наследством вам, наверное, нелегко приходится.

– Что?.. Да нет, нам хватает.

– И тем не менее, – не уступал я, – если бы вам предложили хорошо заплатить за какую-нибудь услугу, вы не сразу отказались бы, я прав?

Плевать на Сэма, да и на О’Келли тоже. Если Дэмьена нанял дядя Редмонд, мне надо знать, как именно. Дэмьен в искреннем недоумении сдвинул брови:

– Что?

– У многих найдется миллион причин, чтобы расправиться с Девлинами. Дело только в том, Дэмьен, что некоторые не станут пачкать себе руки. Они лучше наймут помощника.

Я умолк, надеясь, что Дэмьен что-то скажет. Но он лишь ошарашенно смотрел на меня.

– Если вы кого-то боитесь, – я изо всех сил старался не давить на него, – мы вас защитим. И если кто-то нанял вас, все равно убийца не вы, верно? А ваш заказчик.

– Что?.. Я не… Что?.. Вы думаете, кто-то заплатил мне, чтобы… О господи, нет, конечно! – Он даже ахнул от возмущения.

– Если это не ради денег, то ради чего?

– Я же сказал, что не знаю! Не помню!

Я вдруг с отвращением подумал, что он и правда частично потерял память, а если так, придется выяснить, почему и при каких обстоятельствах. Впрочем, эту амнезию я тотчас же отмел. Нам такое постоянно рассказывают, и я видел лицо Дэмьена, когда он промолчал про совок, – про эту деталь он явно не забыл.

– Понимаете, я пытаюсь вам помочь, но если вы что-то скрываете, у меня ничего не выйдет.

– Ничего я не скрываю! Мне просто нехорошо…

– Это неправда, Дэмьен. Объясню вам, почему я так думаю. Помните фотографии, которые я вам показывал? Помните тот снимок, где с лица Кэти срезана кожа? Этот снимок сделан во время вскрытия, Дэмьен. А вскрытие показало, что именно вы сотворили с этой маленькой девочкой.

– Я уже сказал…

Я навалился на столешницу и уставился прямо ему в лицо.

– А сегодня утром, Дэмьен, мы обнаружили в сарае для инструментов совок. Ты что, думаешь, мы совсем безмозглые? А умолчал ты вот о чем: после того как ты убил Кэти, ты стянул с нее брюки и нижнее белье и засунул ей внутрь рукоятку совка.

Дэмьен схватился за голову:

– Нет, я не…

– И ты говоришь, что все это произошло случайно? Что ты случайно изнасиловал ребенка рукояткой от совка? Такого случайно не происходит, поэтому прекращай дурака валять и выкладывай, в чем причина. Впрочем, может, ты просто больной извращенец. Ты такой, да, Дэмьен? Такой?

Я слишком надавил, и Дэмьен – а день у него выдался непростой – вполне предсказуемо захныкал снова.

Мы там еще долго просидели. Дэмьен, закрыв лицо руками, надрывно всхлипывал. Я привалился к стене и прикидывал, что мне теперь с ним делать. Когда он умолкал, чтобы поглубже вдохнуть, я опять нехотя спрашивал его про мотив. Дэмьен не отвечал. Не уверен, что он вообще меня слышал. В допросной сделалось жарко и по-прежнему висел запах пиццы, густой и тошнотворный. Сосредоточиться не получалось. Я думал лишь о Кэсси, Кэсси и Розалинд. Согласилась ли Розалинд приехать, хорошо ли держится и не вздумается ли Кэсси прямо сейчас устроить ей очную ставку с Дэмьеном?

В конце концов я сдался. Я мурыжил его до половины девятого, и смысла продолжать эту беседу не было, Дэмьен совсем вымотался, сейчас даже лучший в мире следователь не выбил бы из него ничего путного, и я знал, что уже давно следовало бы положить этому конец.

– Ладно, хватит, – сказал я, – вам надо поужинать и отдохнуть. Завтра продолжим.

Он непонимающе взглянул на меня. Нос покраснел, а глаза опухли и превратились в щелочки.

– Мне можно… домой пойти?

“Умник, тебя за убийство арестовали, ты совсем без мозгов…” – чуть не выдал я, но сил на сарказм не осталось.

– Вы переночуете здесь. Кто-нибудь из моих коллег вами займется.

Когда я принес наручники, Дэмьен уставился на них так, словно перед ним средневековое орудие пыток.

Дверь в большой зал для допросов стояла открытой, и, проходя мимо, я увидел перед стеклом О’Келли – сунув руки в карманы, он раскачивался вперед-назад. Сердце у меня подпрыгнуло – значит, в допросной Кэсси. Кэсси и Розалинд. Я решил было зайти туда, но тотчас же отказался от этой мысли. Мне не хотелось, чтобы Розалинд связывала меня со всем этим безумием. Я передал Дэмьена – по-прежнему бледный и ошалевший, дышал тот все еще прерывисто, как ребенок, который перед этим долго рыдал, – другим полицейским и пошел домой.

22

Ночью, примерно без пятнадцати двенадцать, в квартире зазвонил телефон, и я бросился к аппарату – у Хизер есть строгие правила относительно звонков после того, как она легла спать.

– Алло?

– Прости, что так поздно, но я до тебя весь вечер дозвониться пытаюсь, – раздался в трубке голос Кэсси.

Мобильник я перевел в беззвучный режим, но пропущенные звонки видел.

– Я сейчас не могу разговаривать, прости.

– Роб, пожалуйста, это очень важно…

– Прости, сейчас никак, – сказал я, – давай завтра на работе поговорим или оставь мне записку.

Кэсси, кажется, набрала воздуха, чтобы что-то сказать, но я уже бросил трубку.

– Это кто? – спросила Хизер. Она выросла на пороге спальни, сонная и хмурая, в ночной рубашке с воротничком.

– Это меня, – бросил я.

– Кэсси?

Я прошел на кухню, вытащил контейнер со льдом и насыпал кубики в стакан.

– О-ох, – раздалось у меня за спиной, – ты все-таки переспал с ней, да?

Я бросил контейнер обратно в морозилку. Если я прошу Хизер не трогать меня, она слушается, однако надолго ее не хватает, и нытье, упреки и рассказы о ее чувствительности не кончаются даже тогда, когда мое раздражение уже утихло.

– Она не заслуживает такого отношения, – очень серьезным тоном сказала Хизер.

Я поразился. Хизер и Кэсси друг друга недолюбивают. Как-то раз, очень давно, я пригласил Кэсси к нам на ужин, и весь вечер Хизер почти срывалась на хамство, а после ухода Кэсси, громко вздыхая, бесконечно поправляла половички и диванные подушки. Кэсси же никогда больше не упоминала Хизер, так что я не понимал, откуда вдруг взялась такая сестринская солидарность.

– Как и я, между прочим, – добавила Хизер и с этими словами удалилась к себе в комнату и захлопнула дверь.

Я отнес стакан со льдом к себе и налил водки с тоником.

* * *

Я так и не заснул, что, впрочем, неудивительно. Когда за занавесками посветлело, я поднялся – приду пораньше, попробую выяснить, что именно Кэсси наговорила Розалинд, начну готовить для прокурора отчет по Дэмьену. Но дождь все еще лил, машины еле ползли плотным потоком, а на Меррион-роуд у моего “лендровера”, конечно же, спустило колесо, пришлось вылезти и под дождем ковыряться с запаской, слушая, как сигналят сзади водители, словно если бы не я, они стрелой долетели куда им надо. В конце концов я плюнул, поставил на крышу мигалку, и все вокруг заткнулись.

До работы я добрался около восьми. Телефон зазвонил, едва я снял пальто.

– Райан слушает, – сердито проговорил я в трубку.

Я насквозь промок, замерз и устал, хотелось вернуться домой, долго лежать в ванне и выпить горячего виски. Кто бы там ни звонил, разговаривать с ним я не жаждал.

– Живо ко мне, – прорычал О’Келли, – сейчас же! – И бросил трубку.

Мое тело догадалось первым: я похолодел, грудь сдавило, дыхание перехватило. Я и сам не понял, как догадался, но что у меня проблемы, не сомневался, поскольку если О’Келли просто требовалось что-то обсудить, он заглядывал в кабинет и гавкал: “Райан, Мэддокс, ко мне” – и снова исчезал, так что когда мы приходили, он уже восседал за столом. Телефонные звонки он приберегал для особых случаев, когда собирался устроить выволочку. Разумеется, сейчас повод мог быть любым – какая-нибудь важная зацепка, которую я упустил, Джонатан Девлин нажаловался, Сэм наехал не на того политика, – но истинную причину я уже знал.

О’Келли стоял спиной к окну, сунув руки в карманы.

– Адам, мать твою, Райан, и ты так и не удосужился мне кое о чем рассказать, да?

Меня накрыло волной жуткого, жгучего стыда. Краска бросилась в лицо. Такого стыда я со школьных времен не ощущал – столь всепоглощающего унижения, когда внутри все замирает, когда ты точно и бесповоротно знаешь, что тебя поймали, застукали, и отпереться ты не сумеешь, вывернуться тоже, да и вообще ничего уже не поправить. Словно провинившийся школьник в ожидании розг, я уставился на стол О’Келли, высматривая на фальшивой древесине узоры. Прежде я, скрывая свою тайну, выглядел в собственных глазах гордым и независимым одиночкой, эдаким героем Клинта Иствуда, а теперь впервые осознал, кем был на самом деле – недальновидным, самонадеянным и подлым. И глупцом, глупцом, глупцом.

– Ты хоть представляешь себе, какому риску подвергаешь все расследование? – холодно спросил О’Келли.

В гневе он прямо-таки блещет красноречием, и это еще одна причина, по которой я считаю его умнее, чем он кажется.

– Просто прикинь, во что именно хороший адвокат способен превратить это дело, если оно дойдет до суда. Ведущий детектив – единственный свидетель и единственная выжившая жертва нераскрытого преступления, которое связано с текущим расследованием. Господи боже ж ты мой. Мечта любого половозрелого мужика – это сочная баба, а вот мечта адвоката – такой детектив, как ты. Они на тебя всех собак повесят, от неспособности беспристрастно вести расследование до подозрений в преступлении, а может, и то и другое сразу. Журналисты, любители теорий заговора и ненавистники полицейских такой вой поднимут, что через неделю в целой стране о преступлении никто и не вспомнит.

Я молчал. Этот запрещенный прием настиг меня внезапно, а ведь я еще не оправился от потрясения, вызванного разоблачением. Поразительно, но, клянусь, за двадцать лет мне ни разу не пришло в голову, что я рискую стать обвиняемым по делу об исчезновении Питера и Джейми. В документах по моему старому делу ничто на это не намекало. Ирландия образца 1984 года больше смахивала на произведения Жан-Жака Руссо, а не Джорджа Оруэлла, дети в этой стране считались созданиями невинными, твореньями Господа, обвинять ребенка в убийстве было противоестественно. В наши дни уже общее место, что возрастных ограничений для того, чтобы стать убийцей, нет. Для двенадцати лет я был мальчиком крупным, мои кроссовки вымокли в чужой крови, переходный возраст – период странноватый и опасно нестабильный. Внезапно я вспомнил лицо Кэсси после того, как она поговорила с Кирнаном, складочки в углах ее рта свидетельствовали, что она о чем-то умалчивает. Ноги у меня подкашивались.

– Все, кого ты упек за решетку, теперь имеют право потребовать пересмотра своих дел на том основании, что ты скрывал вещественные доказательства. Поздравляю, Райан, ты испоганил каждое дело, которым когда-либо занимался.

– Значит, я отстранен, – глупо пробормотал я наконец. Губы онемели.

Воспаленное воображение подсунуло бредовую картинку: шумная толпа журналистов возле моего подъезда, они суют мне в лицо микрофоны, называют меня Адамом и требуют чернушных подробностей. Хизер будет в восторге: трагедии и страданий ей на несколько месяцев хватит. Господи.

– Ни хрена подобного! Не отстранен! – рявкнул О’Келли. – Я не стану тебя отстранять! Не хочу, чтобы какой-нибудь журналист-проныра задумался, а с чего это вдруг тебя отстранили. Отныне и дальше ты работаешь в режиме наименьшего ущерба. Ты не допрашиваешь свидетелей, не притрагиваешься к вещдокам. Ты сидишь на рабочем месте и стараешься ничего не испортить еще больше. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы это не выплыло наружу. И сразу после суда над Доннелли – если, конечно, вообще дойдет суда, – вот с того самого дня ты действительно будешь отстранен от следственной работы.

“Режим наименьшего ущерба”. В голове у меня крутилась лишь эта фраза.

– Я очень сожалею, сэр. – Ничего лучше я не придумал.

Я понятия не имел, что предполагает отстранение. Перед глазами нарисовалась сцена из фильма: коп кладет жетон и служебный пистолет на стол начальнику, а по экрану ползут финальные титры.

– А пока найди себе занятие, – устало сказал О’Келли. – Регистрируй звонки, поступающие на горячую линию, вноси всю информацию в протокол. Если кто-то из звонящих упомянет о старом деле, немедленно передавай материалы Мэддокс или О’Нилу.

Он сел за стол, снял телефонную трубку. Несколько секунд я смотрел на него, пока не понял, что разговор окончен.

* * *

Я медленно добрел до кабинета – не знаю почему, но регистрировать звонки мне не хотелось, я просто шел на автопилоте. Кэсси, ссутулившись, сидела перед монитором и смотрела запись моего допроса Дэмьена. Плечи у нее устало поникли, в руке подрагивал пульт управления.

Сердце у меня екнуло. До этой минуты я не думал, откуда О’Келли обо всем узнал. Лишь сейчас, стоя на пороге кабинета и глядя на Кэсси, я все понял. Никак иначе он обнаружить это не мог.

Я прекрасно понимал, что в последнее время обходился с Кэсси паршиво, – впрочем, в свое оправдание я сказал бы, что ситуация сложилась непростая и что у меня имеются на то основания. Но ни один из моих поступков по отношению к ней, да вообще ничто на свете не заслуживало такой мести. Подобного предательства я и представить себе не мог.

В аду нет фурии страшней…[24]

Я едва не рухнул на пол.

Возможно, я выдал себя каким-то звуком или движением, не знаю, но Кэсси резко развернулась и посмотрела на меня. В следующую секунду она остановила запись и отложила в сторону пульт.

– Что сказал О’Келли?

Она знала. Она уже знала. Остатки сомнений испарились, оставив лишь неприятную тяжесть в солнечном сплетении.

– Как только дело закроют, меня отстранят, – бесстрастно проговорил я. Собственный голос казался чужим.

Глаза у Кэсси в ужасе распахнулись.

– О нет. Вот дерьмо! – выпалила она. – Роб, вот дерьмо! Но тебя не уволили? Он же тебя не уволил?

– Нет, не уволил, – ответил я, – как бы ты ни старалась.

Первое потрясение постепенно отпускало, уступая место холодной злой ярости, которая пронизывала меня подобно электрическому разряду. Меня трясло.

– Роб, так нельзя, – голос Кэсси дрогнул, – я же пыталась тебя предупредить. Я тебе вчера вечером не знаю сколько раз позвонила…

– Какая-то у тебя запоздалая тревога, да? Что ж ты раньше не подумала?

У Кэсси даже губы побелели, а глаза сделались огромными. Мне хотелось стереть это ошалелое непонимание с ее лица.

– Раньше? – переспросила она.

– Перед тем как разболтала О’Келли мои тайны. Ну как, Мэддокс, теперь полегчало? Я на этой неделе не цацкался с тобой как с принцессой, зато ты мне карьеру загубила – надеюсь, мы квиты? Или у тебя еще какие-нибудь сюрпризы приготовлены?

Немного помолчав, она тихо спросила:

– По-твоему, это я ему рассказала?

Я едва не расхохотался.

– Прикинь, по-моему, да. На всем белом свете всего несколько человек в курсе, и вряд ли моим родителям или другу детства, с которым я пятнадцать лет не виделся, вздумалось бы звонить моему начальнику и говорить: “О, а кстати, вы знаете, что Райана раньше Адамом звали?” Ты думаешь, я совсем тупой? Да, Кэсси, это ты ему рассказала, я знаю.

Она не сводила с меня глаз, но взгляд изменился, и до меня дошло, что она злится не меньше моего. Резко выбросив в сторону руку, Кэсси схватила со стола видеокассету и, всем телом подавшись вперед, швырнула ее мне. Я машинально отпрянул, кассета ударилась о стену там, где только что была моя голова, отскочила и упала на пол.

– Посмотри запись, – потребовала Кэсси.

– Мне плевать, что там.

– Немедленно посмотри запись, или, богом клянусь, завтра утром увидишь свою рожу во всех газетах.

На меня подействовала не угроза, а скорее то, что Кэсси вообще к ней прибегла, впустую сбросила свою козырную карту. Это пробудило во мне острое любопытство, смешанное – или, может, я потом это додумал, не знаю – с жутковатым предчувствием. Я поднял с пола кассету и запустил воспроизведение. Кэсси, крепко обхватив себя руками и не двигаясь, наблюдала за мной. Я развернул кресло и уселся к ней спиной.

На черно-белой пленке оказался вчерашний допрос Розалинд. Таймер показывал 20:27. В соседнем помещении я тщетно домучивал Дэмьена. Розалинд в одиночестве стояла посреди большой допросной. Глядя в карманное зеркальце, она подкрашивала губы. Звуки на заднем плане я узнал лишь немного погодя – приглушенные всхлипы и мой собственный голос, без особой надежды повторяющий: “Дэмьен, вы должны объяснить мне, почему вы это сделали”. Значит, Кэсси включила в моей допросной громкую связь. Розалинд вскинула голову и равнодушно посмотрела на непрозрачное с ее стороны стекло.

Дверь открылась, и в допросную вошла Кэсси. Розалинд закрыла помаду и убрала ее в сумочку. Дэмьен по-прежнему всхлипывал.

– Тьфу, – Кэсси потянулась к кнопке громкой связи и выключила ее, – извините.

Розалинд кисло улыбнулась.

– Детектив Мэддокс проводит допрос Розалинд Фрэнсис Девлин, – проговорила Кэсси в камеру, – пожалуйста, садитесь.

Розалинд не шелохнулась.

– Простите, но я предпочла бы разговаривать не с вами, – бросила она с ледяным пренебрежением, такого тона я ни разу от нее не слышал, – пусть со мной поговорит детектив Райан.

– Боюсь, не получится, – дружелюбно заявила Кэсси, выдвигая стул, – он сейчас ведет другой допрос. Да вы наверняка и сами слышали, – с грустной улыбкой добавила она.

– Тогда я вернусь, когда он освободится. – Розалинд сунула под мышку сумочку и направилась к двери.

– Минутку, мисс Девлин. – В голосе Кэсси зазвучали жесткие нотки.

Розалинд вздохнула и развернулась. Брови у нее высокомерно взлетели.

– По какой причине вы вдруг утратили желание отвечать на вопросы, касающиеся убийства вашей сестры?

Розалинд бросила быстрый взгляд на камеру, но ее холодная улыбка никуда не делась.

– Полагаю, детектив, вам известно, – сказала она, – что я охотно помогаю следствию в тех случаях, когда это в моих силах. Просто именно с вами говорить я не хочу и уверена, вы понимаете почему.

– Давайте допустим, что не понимаю.

– Ох, детектив, вам совершенно плевать на мою сестру, это с самого начала было ясно. Вам просто нравится кокетничать с детективом Райаном. Разве вам не запрещается спать с напарниками?

Меня захлестнула очередная волна ярости, такой сильной, что дыхание перехватило.

– О господи, Мэддокс, так вот в чем дело?! Только потому, что ты подумала, будто я ей сказал…

Розалинд ткнула пальцем в небо и попала: я ни слова об этом не говорил ни ей, ни еще кому-нибудь. Получается, Кэсси стала мстить, даже не выяснив…

– Заткнись, – холодно бросила она у меня за спиной.

Я сцепил руки в замок и уставился на экран, злость застилала мне глаза.

Кэсси на экране даже не моргнула. Спокойно откинувшись на спинку стула, она укоризненно покачала головой:

– Мисс Девлин, меня не так легко сбить с толку, простите. А относительно вашей сестры у нас с детективом Райаном совершенно одинаковое отношение, мы оба хотим найти убийцу. Так почему же вы отказываетесь об этом говорить?

Розалинд рассмеялась:

– Одинаковое отношение? Это вряд ли. У детектива Райана отношение к этому делу совершенно особое, разве нет?

Даже на мутноватой пленке я заметил растерянное выражение на лице Кэсси, а Розалинд с торжествующим видом посмотрела на нее – на этот раз она пробила защиту.

– Ой, – промурлыкала Розалинд, – вы что, не в курсе?

Она умолкла, всего на долю секунды, для пущего эффекта, но для меня это молчание длилось вечно. Я знал, с отвратительным, засасывающим ощущением неизбежности знал, что она скажет в следующий момент. Наверное, именно такое чувство бывает у каскадеров, когда трюк не удался, и у жокея, когда он на полном скаку вылетает из седла, – странный, спокойный миг прямо перед тем, как тело ударится о землю, полная чистота осознания краха, в мозгу бьется одна-единственная мысль: вот оно. Сейчас.

– Он – тот мальчик, чьи друзья бесследно исчезли в Нокнари много лет назад, – сказала Розалинд. Голос ее звучал мелодично и почти равнодушно, разве что с едва заметной ноткой удовольствия, а больше в нем ничего не было, совсем ничего. – Адам Райан. Он, похоже, не обо всем вам рассказывает, верно?

Всего парой минут ранее я был уверен, что скатиться еще ниже, но при этом не умереть просто невозможно.

Кэсси на экране подалась вперед, так что стул опустился на все четыре ножки, и потерла ухо. Она пыталась спрятать улыбку, но я уже перестал гадать, к чему она клонит.

– Это он сам вам рассказал?

– Да. Мы с ним очень близки.

– А он рассказывал вам, что у него был брат, который умер в шестнадцатилетнем возрасте? Что сам детектив Райан вырос в детском доме? Что его отец алкоголик?

Розалинд молча смотрела на Кэсси. Улыбка исчезла, а в прищуренных глазах появилась настороженность.

– А что? – спросила она.

– Просто уточняю. Иногда он и это тоже рассказывает – зависит от ситуации. Розалинд, – Кэсси словно одновременно удивилась и смутилась, – не знаю, как вам правильнее объяснить, но иногда, выстраивая отношения со свидетелем, детектив искажает реальность. Говорит то, что, по его мнению, поспособствует откровенности свидетеля. Понимаете?

Розалинд не сводила с нее глаз.

– Послушайте, – мягко проговорила Кэсси, – мне точно известно, что у детектива Райана никогда не было брата, его отец прекрасный человек, совершенно не склонный к алкоголизму, и вырос детектив Райан в Уилтшире, очень далеко от Нокнари. И вовсе не в детском доме. Что бы он вам ни сказал, он сделал это для того, чтобы вы помогли нам отыскать убийцу Кэти. Не держите на него зла, хорошо?

Дверь распахнулась. Кэсси подскочила, Розалинд не шелохнулась. Она все еще не отрывала глаз от Кэсси. На пороге вырос О’Келли. В объективе камеры он смотрелся коротышкой, однако его лысину с зачесанными поверх нее волосами ни с чем не спутаешь.

– Мэддокс, – резко бросил он, – на два слова.

О’Келли – я же видел его, когда вел по коридору Дэмьена. Наш начальник стоял у окна большой допросной, раскачиваясь на каблуках и нетерпеливо взглядываясь в стекло. Дальше смотреть я не стал. Нащупал пульт, остановил воспроизведение и невидяще уставился в пульсирующий синий экран.

– Кэсси… – произнес я наконец, нарушив тяжелое молчание.

– Он спросил, правда ли это, – сказала Кэсси как ни в чем не бывало, точно зачитывала вслух отчет. – Я сказала, что нет и что даже если и правда, вряд ли ты признался бы в этом Розалинд.

– Я не говорил ей, – мне непременно надо было, чтобы Кэсси об этом знала, – не говорил. Сказал, что в детстве двое моих друзей исчезли. Дескать, я понимаю ее чувства. Я и не думал, что она узнает про Питера с Джейми и сопоставит факты. Это мне и в голову не приходило.

Кэсси дождалась, когда я договорю.

– О’Келли заявил, что я тебя прикрываю. Сказал, что нашему с тобой альянсу давно следовало положить конец. Пообещал сравнить твои отпечатки пальцев с отпечатками из старого дела – даже если для этого понадобится разбудить криминалистов и даже если это займет всю ночь. Сказал, что если отпечатки совпадут, то нам обоим останется только молиться, чтобы сохранить работу. Он велел мне отправить Розалинд домой. Я передала ее Суини и стала звонить тебе.

Где-то на задворках сознания у меня что-то щелкнуло, тихо, почти незаметно, но отчетливо. Память превратила этот щелчок в громкий хлопок, но на самом деле ужаса добавляла именно его незаметность. Мы долго просидели там, ничего не говоря. Ветер швырял в окно пригоршни капель. Наконец я услышал, как Кэсси глубоко вздохнула, и подумал, что она плачет, но когда поднял голову, слез не увидел. Ее бледное лицо было спокойным и очень, очень грустным.

23

Мы так и сидели, когда вошел Сэм.

– Что стряслось? – поинтересовался он, стряхнув с волос капли дождя и включив свет.

Кэсси подняла голову:

– О’Келли хочет, чтобы мы с тобой попытались вытянуть из Дэмьена мотив. Его скоро приведут.

– Отлично, – согласился Сэм. – Будем надеяться, он увидит новое лицо и хоть немного придет в себя.

Сэм быстро оглядел нас, и я задумался: интересно, что именно ему известно? И что именно он и прежде знал и о чем молчал?

Сэм придвинул стул к Кэсси, и они принялись обсуждать, как подступиться к Дэмьену. Они еще ни разу не работали в паре на допросах и теперь обговаривали тактику всерьез, внимательно выслушивали друг друга и ненавязчиво предлагали ходы: “Думаешь, нам стоило бы?.. А что, если мы?..” Кэсси опять включила запись и прокрутила для Сэма отрывки вчерашнего допроса. Факс мультяшно запищал и выплюнул распечатки телефонных звонков Дэмьена, и Кэсси с Сэмом склонились с фломастерами над распечатками и что-то тихо забормотали.

Когда они наконец ушли – на прощанье Сэм быстро кивнул мне через плечо, – я выждал, прикидывая, когда они начнут допрос, и отправился их искать. Я нашел их в большой допросной и опасливо юркнул в кабинку. Уши горели, словно у подростка, который пробрался в магазин для взрослых. Я все на свете отдал бы, чтобы не смотреть на это, но как удержаться, не знал.

В обстановку допросной они постарались добавить человеческого уюта, насколько это вообще возможно: на стульях небрежно брошены сумки и шарфы, на столе рассыпан кофе и валяются пакетики сахара, рядом лежат мобильники, посреди стола кувшин с водой и тарелка с липкими сладкими пончиками из кафе напротив. Дэмьен, все в том же безразмерном свитере и старых штанах – похоже, он так и проспал всю ночь, не раздеваясь, – озирался, обхватив себя руками. После тюремной камеры ему, наверное, казалось, будто он в рай попал – теплый, безопасный и почти родной. Приглядевшись, я заметил в волосах у него колтуны, а на подбородке жалкую щетину. Облокотившись на стол, Кэсси с Сэмом ругали погоду. Дэмьену они предложили молока. В коридоре послышались шаги – если это О’Келли, то он в момент вышвырнет меня отсюда обратно на горячую линию, ведь к следствию я больше отношения не имею. Однако шаги проследовали мимо и затихли. Я уткнулся лбом в стекло и закрыл глаза.

Начали они с мелких подробностей. Голоса Кэсси и Сэма переплетались, певучие, словно колыбельная. “Как вам удалось выбраться из дома и не разбудить маму? Правда? Я, когда подростком был, тоже так делал… А вы такое и раньше проделывали? Господи, кофе отстойнейший, может, вам колы налить или еще чего-нибудь?” Работали они слаженно, Кэсси с Сэмом. Справлялись отлично. Дэмьен расслабился. Даже рассмеялся, сдавленно и жалко.

– Вы же состоите в “Стоп шоссе!”? – наконец спросила Кэсси.

Голос ее звучал с прежней непринужденностью, и никто, кроме меня, не заметил бы в нем напряжения, которое свидетельствовало, что шутки кончены.

Я открыл глаза и выпрямился.

– Когда вы присоединились к этому движению?

– Этой весной, – с готовностью ответил Дэмьен, – в марте или около того. У нас в колледже на факультете объявление висело про акцию протеста. Я знал, что летом буду работать на раскопках в Нокнари, поэтому я решил, что… Решил, это и ко мне относится, что ли. И я пошел.

– Эта акция протеста где-то в двадцатых числах марта проходила, да? – Сэм заглянул в бумаги и потер затылок. Он изображал копа-деревенщину, доброжелательного, надежного и туповатого.

– По-моему, да. Мы у Парламента собирались. – Дэмьен непринужденно оперся о стол и принялся поигрывать кофейной чашкой, разговорчивый и старательный, словно пришел на работу устраиваться. Я такое и прежде видел, особенно когда преступник еще новичок, такие не привыкли считать нас врагами и, оправившись от первого потрясения и длительного напряжения, охотно идут навстречу.

– И когда вы присоединились к движению?

– Нокнари – очень важное место, первые поселенцы появились там в…

– Марк рассказывал, – улыбнулась Кэсси, – как вы, наверное, догадываетесь. Вы именно тогда познакомились с Розалинд Девлин или и раньше ее знали?

Молчание – короткое, неловкое.

– Что? – переспросил Дэмьен.

– Она в тот день регистрировала участников. Вы тогда с ней познакомились?

Снова молчание. Потом бормотание:

– Не понимаю, о чем вы…

– Да ладно вам, Дэмьен. – Подавшись вперед, Кэсси постаралась заглянуть ему в глаза, но Дэмьен уставился в свою чашку. – Вы такой молодец, так что, пожалуйста, не разочаровывайте меня.

– Вы звонили Розалинд и посылали ей сообщения. – Сэм положил перед Дэмьеном помеченные фломастером распечатки. Дэмьен тупо уставился на них.

– Почему вы не хотите признать, что дружите с ней? – спросила Кэсси. – Это же не преступление.

– Не хочу втягивать ее в это, – выдавил Дэмьен. Плечи у него напряглись.

– Нам не нужно никого никуда втягивать, – мягко проговорила Кэсси. – Мы просто обязаны выяснить, что случилось.

– Я уже все вам рассказал.

– Знаю, знаю, но еще немножко осталось. Надо кое-какие детали уточнить. Вы тогда и познакомились с Розалинд, на этой акции протеста?

Дэмьен провел пальцем по строчкам.

– Да, когда я регистрировался. И мы разговорились.

– Вы друг другу понравились и поэтому продолжили общаться?

– Да, наверное.

Дальше Сэм с Кэсси вернулись к началу. “Когда вы начали работать в Нокнари? Почему выбрали именно это место? Да, я в свое время тоже в восторге была…” Постепенно Дэмьен опять расслабился. За окном по-прежнему лил дождь, по стеклу сползало рваное полотнище воды. Кэсси пошла за очередной порцией кофе, а вернувшись, с виновато-лукавым видом положила на стол упаковку печенья с ванильным кремом. Спешить некуда – Дэмьен уже признался. Если он потребует адвоката, любой адвокат посоветует ему сделать как раз то, чего от него добиваются, – рассказать обо всем. Если у тебя есть сообщник, значит, виноват ты лишь наполовину, а вот дело существенно усложняется. Адвокаты такое обожают. Кэсси с Сэмом могут теперь хоть весь день сидеть, хоть целую неделю, вообще сколько влезет.

– Когда вы с Розалинд начали встречаться? – спросила немного погодя Кэсси.

Дэмьен, который до этого складывал из распечатки гармошку, изумленно вскинул голову:

– Ч-что?.. Мы не… Не встречаемся… Просто дружим.

– Дэмьен, – Сэм укоризненно постучал по распечаткам, – сами посудите. Вы звоните ей по три-четыре раза на дню, то и дело сообщения отправляете, по ночам вы часами болтаете по телефону…

– Ой, помню такое, – мечтательно вздохнула Кэсси, – когда влюблен, денег на телефоне вечно не хватает…

– Остальным своим друзьям вы звоните гораздо реже. Девяносто пять процентов звонков и сообщений поступают на номер Розалинд. И в этом нет ничего предосудительного. Она очаровательная девушка, вы отличный парень, почему бы вам и не встречаться?

– Погодите-ка. – Кэсси вдруг выпрямилась. – Розалинд как-то связана с этим делом? Вы поэтому не хотите о ней говорить?

– Нет! – почти выкрикнул Дэмьен. – Отвяжитесь от нее!

Кэсси с Сэмом изумленно посмотрели на него.

– Простите, – пробормотал Дэмьен, помолчав. Глаза у него были мокрые. – Просто я… Она к этому вообще отношения не имеет. Не трогайте ее, ладно?

– Тогда к чему все эти тайны, Дэмьен? – спросил Сэм. – Если она тут ни при чем.

Дэмьен пожал плечами:

– Ну так. Мы никому не рассказывали, что встречаемся.

– Почему?

– Так решили. Отец Розалинд взбесился бы.

– Вы ему не нравились? – Удивление Кэсси прозвучало как комплимент.

– Нет, не нравился. Он вообще не разрешает Розалинд с парнями встречаться. – Дэмьен перевел встревоженный взгляд с Кэсси на Сэма. – Пожалуйста, не говорите ему. Пожалуйста.

– Взбесился бы? – ласково переспросила Кэсси. – И что тогда?

Дэмьен принялся отколупывать кусочки от картонного стаканчика из-под кофе.

– Я не хочу, чтобы у нее проблемы были, только и всего.

На щеках у него горели красные пятна, дыхание сбивалось. Это было неспроста.

– У нас есть свидетель, – сказал Сэм, – и, по его словам, Джонатан Девлин по крайней мере один раз ударил Розалинд. Вы не знаете, это правда?

Дэмьен быстро заморгал и пожал плечами:

– Откуда мне знать?

Кэсси взглянула на Сэма и снова сдала назад.

– Получается, вы с ней встречались втайне от ее отца? – заговорщицким тоном поинтересовалась она.

– Сначала мы встречались в городе по выходным – кофе пили, гуляли. Розалинд говорила родителям, что идет к подружке, Карен. Поэтому они не возражали. Потом… потом мы иногда по ночам встречались. На раскопках. Я приходил первым и ждал, когда ее родители заснут и она сможет выскользнуть из дома. Мы сидели на алтарном камне, а когда дождь шел, то в сарае для находок, и болтали.

Такую очаровательную картинку представить несложно: вот двое сидят, набросив на плечи плед, над их головами звездное небо, а лунный свет придает неприглядному, перекопанному полю таинственности. Безусловно, сложности и необходимость прятаться добавляли их встречам романтики. Чарующая сила древнего мифа: жестокий отец и чудесная дева, которая заточена в увитой колючками башне и молит о спасении. Они создали свой тайный ночной мирок, и Дэмьен наверняка им восхищался.

– Иногда она приходила в рабочее время, даже Джессику с собой брала, и я проводил им экскурсию. Говорили мы тогда мало – боялись, что кто-нибудь заметит, просто смотрели друг на друга… А как-то раз в мае… – Не поднимая головы, Дэмьен едва заметно улыбнулся, не детективам, сам себе. – Я же в одной закусочной подрабатываю, сэндвичи делаю, и немного денег скопил, чтобы мы с ней на все выходные уехали. Мы доехали на поезде до Донегала и поселились в маленьком отеле. А зарегистрировались там как муж и жена. Дома Розалинд сказала, что проведет выходные у Карен, будут к экзаменам готовиться.

– И что же пошло не так? – спросила Кэсси, и я снова уловил в ее тоне напряжение. – Кэти вас вычислила?

Дэмьен изумленно уставился на нее:

– Господи, конечно, нет. Мы очень осторожно себя вели.

– Тогда в чем дело? Она досаждала Розалинд? Младшие сестры вообще бывают ужасно приставучие.

– Нет…

– Розалинд завидовала Кэти, потому что та была в центре внимания? Так?

– Нет! Розалинд совсем не такая! Наоборот, она радовалась за Кэти! И разве стал бы я убивать только из-за… Я же не… не псих!

– И без причины не злитесь. – Сэм положил перед Дэмьеном очередную стопку бумаг. – Мы опросили ваших знакомых. Ваши учителя говорят, что в драки вы не ввязывались и сами никого не задирали. Вы это подтверждаете?

– Наверное…

– Может, вы просто для интереса это сделали? – вмешалась Кэсси. – Захотели посмотреть, каково это – убивать.

– Нет! Чего вы такое…

Неожиданно вскочив, Сэм обошел вокруг стола и навис над Дэмьеном:

– Другие археологи говорят, что Джордж Мак-Мэхон тебя доставал, – впрочем, он и всех остальных доставал, – но ты ни разу не вышел из себя, а таких среди вас единицы. Что же тебя разозлило настолько, что ты убил маленькую девочку, которая тебе не сделала ничего плохого?

Дэмьен снова обхватил себя руками, нахохлился и опустил голову. Они слишком рано надавили на него и чересчур сильно, он того и гляди запрется.

– Эй, ну-ка, взгляни на меня. – Сэм щелкнул пальцами перед носом у Дэмьена. – Похож я на твою мамашу?

– Что? Н-нет… – Этот вопрос застал его врасплох, и Дэмьен жалко и растерянно посмотрел на Сэма.

– Вот именно. Это потому что я не твоя мамаша, а нытье тебя не спасет. Мы тут не о ерунде болтаем. Твое дело серьезней некуда. Ты посреди ночи выманил маленькую девочку из дома, оглушил ее, задушил и наблюдал, как она умирает, а после засунул в нее совок.

Дэмьен отчаянно моргал.

– А сейчас ты нам плетешь, будто никакой причины у тебя не было. Ты и судье так же скажешь? Как думаешь, какой тебе приговор вынесут?

– Вы не понимаете! – Голос у Дэмьена сорвался на визг, как у тринадцатилетнего подростка.

– Знаю. Знаю, что не понимаем, но мне хотелось бы понять. Помогите мне, Дэмьен. – Кэсси наклонилась к нему и взяла его за руки.

– Вы не понимаете! Маленькая невинная девочка? Все так думают, ага. Думают, что Кэти святая была, само совершенство, только вот это неправда! Ребенок – да, но не… Если я вам расскажу, что она творила, вы мне просто не поверите.

– Поверю, – быстро возразила Кэсси, – что бы вы мне ни рассказали, Дэмьен, я поверю вам. В моей работе я и хуже видела. Я вам поверю, честное слово.

Дэмьен побагровел, руки у него дрожали.

– Она нарочно натравливала отца на Розалинд и Джессику. И они все время, все время боялись. Кэти выдумывала небылицы и рассказывала ему – например, что Розалинд плохо с ней обращается, а Джессика роется в ее вещах. Это все вранье, она все выдумывала, а он ей верил! Однажды Розалинд попыталась растолковать ему, что это неправда – она Джессику защищала, но он… он…

– Что он сделал?

– Он их избил! – завопил Дэмьен. Он вскинул голову и покрасневшими глазами уставился на Кэсси. – Избил их! Кочергой пробил Розалинд голову, а Джессику толкнул, она ударилась о стену и сломала руку! Господи, он избил их, а Кэти – она наблюдала и смеялась! – Дэмьен вырвал руки из рук Кэсси и тыльной стороной ладони принялся яростно вытирать слезы. Он почти задыхался.

– Вы хотите сказать, что Джонатан Девлин домогался своих дочерей? – спокойно спросила Кэсси, широко раскрыв глаза.

– Да. Да. Он проделывал это с каждой из них. Кэти… – лицо Дэмьена скривилось, – Кэти это нравилось. Извращение, да? Как это вообще возможно?.. Поэтому она и ходила у него в любимицах. А Розалинд он терпеть не мог, потому что она не хотела… – Он впился зубами в запястье и зарыдал.

Я осознал, что уже довольно давно не дышу, поэтому голова у меня закружилась. Еще я понял, что, возможно, меня сейчас вырвет. Я уткнулся лбом в прохладное стекло и постарался дышать медленно и ровно. В допросной Сэм протянул Дэмьену салфетку.

Либо я еще тупее, чем уже проявил себя, либо Дэмьен свято верил в то, что говорит. А почему бы и нет? В газетах то и дело пишут обо всяких ужасах: изнасилованные младенцы, запертые в подвалах, истощенные дети, разрезанные на куски груднички. Если в голове у него и так прижился их уютный миф, то в этой голове вполне нашлось бы местечко и злой сестре, которая держит в черном теле бедную Золушку.

И, хотя признать такое нелегко, мне тоже хотелось в это поверить. И на миг почти удалось. Все так отлично складывалось, почти всему находилось объяснение и оправдание. Вот только я, в отличие от Дэмьена, видел медицинские карточки и отчет о вскрытии. Джессика сломала руку, упав с гимнастической стенки, и произошло это в присутствии пятидесяти свидетелей. Никаких травм черепа у Розалинд нет. Кэти умерла девственницей. По плечам у меня пополз липкий холодок.

Дэмьен высморкался.

– Розалинд, наверное, непросто было вам во всем признаться, – мягко проговорила Кэсси, – для такого смелость нужна. Она кому-нибудь еще говорила?

Дэмьен покачал головой.

– Отец сказал, что если она расскажет, он ее убьет. Я первый, кому она доверилась. – Дэмьен произнес это с удивлением и гордостью, и лицо его, покрасневшее, залитое слезами, засияло радостью. На миг он превратился в юного рыцаря, который отправляется на поиски Святого Грааля.

– И когда она тебе рассказала? – спросил Сэм.

– Постепенно, не сразу. Как вы и сказали, ей сложно было. Она примерно в мае рассказывать начала… – Дэмьен покраснел еще сильнее, – мы тогда остановились в отеле, в одном номере. И мы… это… целовались. Я хотел до нее дотронуться… до груди. Розалинд словно обезумела – оттолкнула меня и сказала, что она не такая. Я удивился – я вроде ничего такого не сделал, правда? Мы уже целый месяц встречались, ну, я понимаю, что это, конечно, никакого особого права мне не дает… но… В общем, я удивился, а Розалинд стала переживать, что я обижусь. Поэтому она… она рассказала, что отец с ней делает. Чтобы объяснить, почему она так отреагировала.

– И что вы на это сказали? – спросила Кэсси.

– Чтобы она быстрей съезжала оттуда! Я хотел, чтобы мы с ней съехались, деньги у нас появились бы – я бы работал на раскопках, а Розалинд стала бы моделью. К ней обратился какой-то тип из модельного агентства. Он сказал, что ей ничего не стоит стать супермоделью, но ее отец не разрешал… Я не хотел, чтобы она вообще домой возвращалась, но Розалинд меня не послушала. Сказала, что Джессику не бросит. Сколько же мужества надо, чтобы вот так собой пожертвовать, да? Она вернулась в этот ад, чтобы защитить сестру. Я в жизни не встречал таких храбрых людей.

Будь Дэмьен на несколько лет постарше – позвонил бы в полицию, службу опеки над несовершеннолетними, еще куда-нибудь. Но ему было всего девятнадцать, и взрослые пока оставались для него опасными инопланетянами, которые ничего не понимают и которым лучше ни о чем не рассказывать, а то они вмешаются и сделают только хуже. Скорее всего, ему вообще не приходило в голову попросить кого-то о помощи.

– Она даже сказала… – Дэмьен отвел глаза, опять готовый заплакать.

Я злорадно подумал, что если он не прекратит хныкать по мелочам, то в тюрьме проблем не оберется.

– Она сказала, что, возможно, никогда… никогда не будет заниматься со мной любовью. Из-за плохих воспоминаний. Сказала, что, наверное, разучилась доверять людям. Поэтому если я решу порвать с ней и найти себе нормальную девушку, – Розалинд так и сказала, нормальную, – то она меня поймет. Единственное, о чем она попросила, это чтобы тогда мы расстались побыстрей, пока она не слишком ко мне привязалась…

– Но вы не захотели, – подсказала Кэсси.

– Конечно, нет. Я же люблю ее!

Верьте или нет, но его безграничной преданности я даже позавидовал.

Сэм протянул ему очередную салфетку.

– Я только вот чего не понимаю, – самым искренним тоном признался он, – ты хотел Розалинд защитить, тут вопросов нет, на твоем месте любой мужик то же самое почувствовал бы. Но зачем от Кэти избавляться? Почему не от Джонатана? Я бы такой мрази и сам шею свернул.

– Я то же самое ей сказал. – Дэмьен осекся, будто сказав что-то предосудительное, но Кэсси с Сэмом молча ждали продолжения. – Э-э… понимаете, однажды ночью у Розалинд разболелся живот, и в конце концов она призналась – сперва отнекивалась, но потом я все же уговорил ее рассказать, – так вот, он ее в живот ударил. Четыре раза или около того. Просто потому что Кэти наплела ему, будто Розалинд не разрешила ей канал переключить, чтобы посмотреть какую-то передачу про балет. А ведь это вранье было, Кэти даже не просила ее… Я просто… мне невыносимо стало. Я каждую ночь об этом думал, представлял, что ей приходится терпеть, я совсем спать перестал… Я должен был положить этому конец!

Он шумно выдохнул. Кэсси с Сэмом сочувственно кивали.

– Я сказал… это… сказал: я его убью. А Розалинд… Она все не верила, что ради нее я пойду на такое. И да, я-то не шутил, но и говорил не то чтобы всерьез. Я вообще в жизни ни разу о таком не думал. Но когда увидел, как много это для нее значит, – ведь раньше никто даже не пытался ее защитить… Розалинд едва не расплакалась, а она не из тех, кто плачет, она невероятно мужественная.

– Уверена, так и есть, – согласилась Кэсси. – Так почему, раз уж вам все равно пришла в голову такая мысль, вы обратили свой гнев не на Джонатана Девлина?

– Понимаете, если бы он умер, – подавшись вперед, Дэмьен энергично взмахнул руками, – то мать не смогла бы их прокормить. Во-первых, у нее денег не было бы, а во-вторых, потому что она вроде как немного отсталая. Их разлучили бы и поместили в разные детские дома, Розалинд не смогла бы заботиться о Джессике, а Джессике без нее никак нельзя, она совсем беспомощная и ничего не умеет, Розалинд даже уроки за нее делает. А Кэти – Кэти и дальше поступала бы так со всеми остальными. Не стань Кэти – и все будет отлично! Их отец все это творил, потому что Кэти его науськивала. Розалинд говорила, что ей, конечно, стыдно, – господи, ей – и стыдиться! – но иногда она хотела бы, чтобы Кэти вообще на свет не рождалась…

– И это навело вас на определенную мысль, – продолжила за него Кэсси. Она совершенно по-особенному поджала губы, а значит, злилась так, что с трудом говорила. – Вы предложили убить Кэти.

– Да, это я придумал, – быстро кивнул Дэмьен, – Розалинд не имеет к этому никакого отношения. Она даже… сперва сказала нет. Не хотела, чтобы я так рисковал ради нее. Сказала, что столько лет терпела, потерпит и еще шесть, пока Джессика не повзрослеет и не переедет. Но разве мог я оставить ее там?! В тот раз, когда он пробил ей череп, она два месяца в больнице пролежала. Едва не умерла.

Внезапно я разозлился, но не на Розалинд, а на Дэмьена. Надо же быть таким придурком, таким конченым дебилом! Прямо как мультяшный герой, который послушно подставляет голову под топор. Конечно, я понимаю парадоксальность такого поведения и знаком с занудными психологическими объяснениями, однако в тот момент я готов был ворваться в допросную и ткнуть Дэмьена носом в медицинские карты: видишь, идиот? Где тут проломленный череп? Почему ты не попросил ее хотя бы шрам показать, а сразу кинулся убивать ребенка?

– То есть вы настаивали, – сказала Кэсси, – и в конце концов Розалинд согласилась.

На этот раз Дэмьен заглотил наживку.

– Это все ради Джессики! Собственная судьба Розалинд не беспокоила, а вот Джессика… Розалинд боялась, что с ней случится нервный срыв или что-нибудь типа того. Она сомневалась, что Джессика выдержит еще шесть лет!

– Но Кэти все равно уехала бы совсем скоро, – сказал Сэм. – Она же поступила в балетное училище в Лондоне. И сейчас ее тут уже не было бы. Ты это знал?

– Ничего подобного! – снова почти выкрикнул Дэмьен. – Я спрашивал… вы не понимаете… Танцы ей до лампочки были. Ей просто нравилось быть в центре внимания. Учебу в балетном училище она не потянула бы, ее исключили бы, и к Рождеству она вернулась бы домой!

Из всех тех ужасов, которые они сотворили с Кэти, это поразило меня сильнее всего. Дьявольская изощренность, ледяная точность, с которой они выявили и уничтожили величайшую для Кэти Девлин драгоценность. Я вспомнил спокойный грудной голос Симоны, гулко звучавший в танцевальном зале: “Кэти работала серьезно”. За всю мою карьеру я впервые так отчетливо ощутил присутствие зла – плотной, прогоркло-сладковатой завесой оно повисло в воздухе, его невидимые щупальца обвились вокруг ножек стола, с удушающей нежностью оно заползало в рот и рукава. Спина у меня покрылась мурашками.

– Значит, это была самозащита, – с трудом сказала Кэсси после долгого молчания.

Дэмьен взволнованно ерзал на стуле, а Кэсси с Сэмом изо всех сил старались не смотреть на него.

Дэмьен радостно ухватился за ее слова.

– Да. Именно. Будь у нас другой выход, такое нам бы и в голову не пришло.

– Знаете, Дэмьен, такое и прежде случалось. Если муж бьет жену, она вполне способна его убить. Присяжные это тоже понимают.

– Правда? – В его глазах мелькнула надежда.

– Разумеется. Как только они узнают, через что пришлось пройти Розалинд… За нее волноваться нечего. Согласны?

– Мне не хочется лишние хлопоты ей доставлять.

– Поэтому вы молодец, что все так подробно нам рассказываете. Верно ведь?

Дэмьен вздохнул – кажется, облегченно.

– Верно.

– Вот и замечательно, – похвалила его Кэсси. – Продолжим. Когда вы приняли это решение?

– В июле. В середине июля.

– А когда вы выбрали число?

– Всего… всего за несколько дней до того, как все произошло. Я сказал Розалинд, что ей нужно… нужно алиби. Понимаете, да? Мы же знали, что вы будете родных допрашивать, Розалинд где-то читала, что главные подозреваемые – это всегда родные. Поэтому однажды ночью – по-моему, пятница была – мы встретились, и Розалинд тогда сказала, что все устроила: в следующий понедельник они с Джессикой пойдут с ночевкой к тете и там до двух ночи проболтают с двоюродными сестрами, поэтому лучше времени не придумаешь. Мне лишь надо закончить все до двух часов. В полиции точно определят… определят… – Голос у него задрожал.

– И что вы сказали? – спросила Кэсси.

– Я… Не знаю, запаниковал, наверное. Понимаете, до того момента все выглядело ненастоящим. Я, наверное, и не думал, что мы и правда такое сделаем. Вроде как мы же просто разговаривали. Вы ведь знаете Шона Кэллагана – ну, Шона с раскопок? Он раньше в рок-группе играл, а потом они развалились, и вот он все время только о них и твердит: “Когда мы группу соберем, когда мы прославимся…” По-моему, он знает, что они навсегда распались, но ему все равно просто приятно поговорить об этом.

– Да, такое каждому из нас знакомо, – улыбнулась Кэсси.

Дэмьен кивнул:

– Вот и с нами так было. Но потом Розалинд сказала: “В следующий понедельник”, и я вдруг почувствовал… Мне показалось, что мы с ума сошли. Я предложил Розалинд обратиться в полицию или еще куда-нибудь. Но она вышла из себя. Все повторяла: “Я тебе верила, я так тебе верила…”

– Верила, – повторила Кэсси, – но недостаточно, чтобы с вами любовью заниматься?

– Нет, – тихо возразил Дэмьен, помолчав, – то есть достаточно. После того как мы решили… ну, про Кэти… Розалинд очень изменилась – теперь она знала, на что я ради нее готов. Мы… Она думала, что у нее не получится, но… захотела попытаться. Я тогда уже работал на раскопках, поэтому мог себе позволить оплатить хороший отель. В первый раз у нее… у нее не получилось. Но на следующей неделе мы снова попробовали, и тогда… – Дэмьен прикусил губу, стараясь вновь не расплакаться.

– И после такого, – добавила Кэсси, – вы уже не могли передумать.

– В том-то и дело. Ночью, когда я предложил пойти в полицию, Розалинд – она сказала, что я все это говорил, чтобы… чтобы затащить ее в постель. Она такая ранимая, с ней так жестоко обходились, и она подумала бы, будто я тоже ее использую. Вы только представьте, что с ней стало бы.

Снова повисло молчание. Дэмьен с силой потер глаза и собрался с духом.

– Значит, вы все-таки решились, – ровно проговорила Кэсси, и он кивнул – неловко, по-детски. – Как вы уговорили Кэти прийти на раскопки?

– Розалинд рассказала ей, что у нее есть друг-археолог, который нашел… – он едва заметно скривился, – медальон. Древний медальон, а внутри танцовщица нарисована. Розалинд сказала Кэти, что этот медальон старый и вроде как волшебный, поэтому она отдала все свои деньги и выкупила у него – ну, у меня то есть, – чтобы подарить его Кэти. И в балетном училище этот медальон будет приносить ей удачу. Только Кэти должна сама его забрать, потому что этот друг якобы так восхищается тем, как она танцует, что хочет получить ее автограф. И идти туда надо ночью, ведь продавать находки ему нельзя, так что это большой секрет.

Я подумал про Кэсси, как она, доверчивый ребенок, заходит в каморку того уборщика. “Фонарики надо?” Она сказала, что дети мыслят иначе. Кэти пошла на риск по той же самой причине, что и Кэсси, – боялась упустить волшебство.

– Видите, как оно все? Видите сами? – с мольбой спросил Дэмьен. – Она не сомневалась, что вокруг все в очередь выстраиваются за ее автографами.

– Вообще-то, – заметил Сэм, – у нее имелись все основания так считать. После того как для Кэти собрали деньги, к ней многие подходили за автографом.

Дэмьен моргнул.

– Что произошло, когда она пришла в сарай для находок? – вернулась к допросу Кэсси.

Он устало пожал плечами:

– Я же вам рассказывал. Я сказал ей, что медальон в коробке на полке у нее за спиной, и когда она обернулась, я… я взял камень и… Это была самозащита, как вы и сказали, то есть я защищал Розалинд, не знаю, как это называется…

– А совок? – хмуро перебил его Сэм. – Это тоже самозащита?

Дэмьен смахивал на зайца, ослепленного светом фар.

– Это… да. То есть я просто не мог… понимаете, – он сглотнул, – не мог с ней так. Она была… Мне до сих пор все это снится. Этого сделать я не мог. А потом я увидел совок и подумал…

– Предполагалось, что вы ее изнасилуете? – мягко спросила Кэсси и, когда лицо Дэмьена в ужасе исказилось, добавила: – Все в порядке. Мы вас прекрасно понимаем. Розалинд вы не навредите.

Дэмьен смотрел неуверенно, однако Кэсси глядела ему прямо в глаза.

– Да, наверное, – выдавил он, помедлив. Лицо снова покрылось зеленоватой бледностью. – Розалинд сказала, она просто расстроенная была, но она сказала, мол, несправедливо, если Кэти так и не узнает, что им с Джессикой приходилось выносить, поэтому в конце концов я сказал, что я… Простите, мне что-то нехорошо… – Дэмьена то ли затошнило, то ли у него запершило в горле.

– Вдохните глубже, – посоветовала Кэсси. – Все хорошо, вам просто надо водички попить.

Она забрала у него разорванный стаканчик, поставила перед ним новый и налила воды. Пока Дэмьен, стискивая стаканчик обеими руками и глубоко дыша, пил, Кэсси сжимала ему плечо.

– Ну вот, – сказала она, когда лицо у него слегка порозовело, – вы молодец. Итак, предполагалось, что вы изнасилуете Кэти, но вы вместо этого обошлись совком, да и то после ее смерти?

– Я сдрейфил, – тихо пробормотал он, уткнувшись в стаканчик, – она такие ужасные вещи творила, а я сдрейфил.

– И поэтому, – Сэм постучал пальцем по распечаткам звонков, – после смерти Кэти вы с Розалинд стали созваниваться реже? Два звонка во вторник, на следующий день после убийства, один – утром в среду, потом опять во вторник, а после ничего. Розалинд рассердилась, что ты ее не послушался?

– До сих пор не понимаю, как она узнала. Сам я побоялся ей говорить. Мы с ней заранее решили, что пару недель перезваниваться не будем, чтобы полицейские – то есть вы – не догадались, что мы связаны, но через неделю она написала мне сообщение. Сказала, что, наверное, нам лучше больше не общаться, ведь мне, по всей видимости, на нее плевать. Я позвонил ей узнать, в чем дело, и она, разумеется, разозлилась! – Голос у него снова срывался. – Мы, конечно, все уладим, но, господи, у нее есть все основания на меня злиться. Кэти обнаружили только в среду, потому что я запаниковал и тем самым поставил под угрозу ее алиби, и я не… я не… Она так верила мне, у нее больше никого нет, а я с одним-единственным заданием не справился, слабак.

Кэсси не ответила. Она села спиной ко мне, я смотрел на выпирающие позвонки, и горе, тяжелое и неумолимое, придавливало меня. Слушать это дальше не было сил. Слова о том, что Кэти занималась балетом только ради того, чтобы привлечь к себе внимание, выбили из меня весь гнев, оставив лишь пустоту. Хотелось спать, хотелось стереть все из памяти, и пускай меня разбудят, когда этот день закончится и все смоет дождем.

– Я вот что думаю, – говорил Дэмьен, когда я уходил, – мы с Розалинд пожениться собирались. Как только Джессика, ну, достаточно поправится и Розалинд сможет переехать. Наверное, у нас уже не получится, да?

* * *

Они провели с ним весь день. Я в большей или меньшей степени представлял себе, как все проходит: последовательность событий у них есть, и теперь они дополняют историю датами и подробностями, проверяя, не осталось ли несоответствий, пусть даже самых незначительных. Признание – это лишь начало. Дальше нужно обеспечить его достоверность, предугадать вопросы адвокатов и присяжных, удостовериться, что все записано, пока подозреваемый не прочь поговорить и не придумал других объяснений. Сэм въедливый, а значит, у них все получится.

В кабинет заходили Суини с О’Горманом – они принесли распечатки телефонных разговоров Розалинд, отчеты о дополнительных допросах Розалинд и Дэмьена. Я отправил их в допросную. Заглянувший в кабинет О’Келли подозрительно зыркнул на меня, но я сделал вид, будто занят горячей линией. Ближе к вечеру ко мне заявился Куигли – решил поделиться своими соображениями о нашем расследовании. То, что я не жаждал ни с кем говорить, – это еще полбеды. Намного хуже другое: у Куигли особый нюх на неудачников. За исключением неловких попыток втереться в доверие, он почти не лез к нам с Кэсси и досаждал в основном новичкам, тем, кто давно выгорел, и бедолагам, чья карьера вдруг пошла наперекосяк. Куигли придвинул стул поближе ко мне и принялся намекать, что преступника мы бы намного раньше поймали, прояви я должное уважение и обратись за советом к нему, Куигли. Он печально указал мне на мою психологическую ошибку, которую я допустил, позволив Сэму занять мое место на допросе, после чего поинтересовался распечатками разговоров Дэмьена и хитро намекнул, что тут наверняка замешана сестра убитой. Я совершенно забыл, как нужно избавляться от Куигли, и от этого его присутствие не просто раздражало, но казалось каким-то зловещим знаком. Он напоминал огромного самодовольного грифа, который с хриплым клекотом кружит надо мной.

В конце концов, точь-в-точь школьный задира, Куигли понял, что я чересчур измотан и толку от меня не добьешься, и, скорчив обиженную мину, вернулся к своим делам. Я прекратил притворяться, будто регистрирую звонки, и подошел к окну. Следующие несколько часов я смотрел на дождь и слушал знакомые звуки за спиной: смех Бернадетт, треньканье телефона, оживленный спор, прерванный хлопнувшей дверью.

В двадцать минут восьмого в коридоре наконец послышались шаги Кэсси и Сэма. Слов я не разобрал, но голоса узнал. Забавно, сколько всего замечаешь, когда смотришь на привычные предметы под иным углом. На низкий тембр голоса Сэма я обратил внимание, лишь услышав, как Сэм допрашивает Дэмьена.

– Домой хочу, – сказала Кэсси, когда они вошли в кабинет.

Она плюхнулась на стул и уронила голову на руки.

– Скоро закончится, – успокоил ее Сэм, но говорит он про день или про расследование, я не понял.

Он направился к своему месту, а по пути, к моему изумлению, быстро погладил Кэсси по голове.

– Как все прошло? – Я и сам понял, что прозвучало это фальшиво.

– Отлично, – Сэм потер глаза, – по-моему, с Дэмьеном мы закончили.

Зазвонил телефон, и Бернадетт велела нам всем никуда не уходить – нас хочет видеть О’Келли. Сэм кивнул, грузно опустился на стул и расставил ноги, словно фермер, который вернулся домой после тяжелого дня. Кэсси с трудом подняла голову и выудила из заднего кармана блокнот.

О’Келли, по своему обыкновению, заставил нас ждать. Все мы молчали. Кэсси рисовала в блокноте колючее, зловещее дерево. Сэм положил голову на стол и невидящим взглядом таращился на увешанную фотографиями доску. Я, привалившись к оконной раме, смотрел на темный сквер внизу, на кусты, которые гнулись под порывами ветра. Мы походили на актеров, чьи позы несут в себе на первый взгляд непонятный, но темный смысл. Под потолком гудела и мерцала люминесцентная лампа, ее вспышки почти загипнотизировали меня, и мне уже чудилось, будто мы играем какую-то экзистенциальную пьесу, в которой часы вечно показывают 7:38, а исполнители навсегда застыли в предопределенных для них позах. Когда О’Келли наконец вошел, мы все вздрогнули от неожиданности.

– Давайте по порядку, – брюзгливо проговорил он, выдвинув стул и швырнув на стол стопку документов. – О’Нил, напомни-ка, как ты поступишь с Эндрюзом?

– Забуду про него, – тихо ответил Сэм.

Вид у него был измученный. Нет, ни мешков под глазами, ни еще чего-нибудь в этом же роде – любой, кто его не знал, ничего особого и не заметил бы, однако его деревенская свежесть испарилась, и теперь он выглядел ужасно юным и ранимым.

– Отлично. Мэддокс, возьмешь отпуск на пять дней.

Кэсси быстро посмотрела на него:

– Да, сэр.

Я украдкой покосился на Сэма – старался понять, удивился ли он или уже знает, в чем дело. Впрочем, лицо Сэма осталось бесстрастным.

– Райан, ты работаешь в канцелярии до дальнейших распоряжений. Не знаю, как трое таких умников, как вы, умудрились вычислить Дэмьена Доннелли, – поблагодарите удачу, потому что в противном случае судьба ваша была бы еще печальнее, чем сейчас. Ясно?

Никто не нашел достаточно сил, чтобы ответить. Я отлепился от окна и сел подальше от остальных. О’Келли обвел нас подозрительным взглядом и принял молчание за согласие.

– Ладно. Что там с Доннелли?

– Я бы сказал, что с Доннелли мы справились, – заговорил Сэм, когда понял, что никто другой отвечать не собирается. – Чистосердечное признание, в том числе подробности и порядочное количество улик. По-моему, для него единственная возможность избежать наказания – это изобразить невменяемого, и если ему достанется хороший адвокат, он так и поступит. Сейчас его мучает совесть, он изображает раскаяние, но посидит несколько дней – и это как рукой снимет.

– Никакой невменяемости, этого допустить нельзя, – отрезал О’Келли. – А то однажды в суде какой-нибудь придурок встанет и заявит: “Ваша честь, он не виноват, его мамаша просто слишком рано стала приучать его к горшку, поэтому он и свернул шею этой девчонке…” Заднице моей, и той смешно. Он такой же невменяемый, как я. Пускай кто-нибудь из наших экспертов осмотрит его и составит заключение.

Сэм кивнул и сделал пометку в блокноте.

О’Келли порылся в бумагах и достал какой-то отчет.

– Так, что там с сестрой?

Атмосфера в кабинете сделалась еще тягостнее.

– Розалинд Девлин, – Кэсси подняла голову, – у них с Дэмьеном был роман. По его словам, убийство – это ее идея. Розалинд вынудила его.

– Ясно. Причина?

– По словам Дэмьена, – Кэсси говорила очень спокойно, – Розалинд сказала ему, что Джонатан Девлин сексуально домогался всех трех своих дочерей и применял физическое насилие по отношению к Розалинд и Джессике. Кэти, будучи его любимицей, поощряла физические наказания своих сестер и иногда становилась их инициатором. Розалинд говорила, что если Кэти не будет, насилие прекратится.

– Есть доказательства, это подтверждающие?

– Наоборот. Дэмьен говорит, будто Розалинд рассказывала, как отец пробил ей череп и сломал руку Джессике, однако в медицинских картах нет ни одного упоминания об этом, да и вообще ничего, что подтверждало бы факт насилия. А Кэти, которая, по словам Розалинд, на протяжении нескольких лет имела половые контакты с отцом, на самом деле умерла девственницей.

– Тогда зачем мы тратим время на этот бред? – О’Келли отшвырнул отчет. – Мэддокс, убийцу мы нашли. Иди домой, и пускай дальше разбираются юристы.

– Потому что автор этого бреда – Розалинд, а не Дэмьен. – В голосе Кэсси впервые появились нотки упрямства. – Кто-то много лет подряд травил ядом Кэти, и это явно не Дэмьен. Когда она в первый раз поступила в балетное училище, а Дэмьен тогда даже не знал о ее существовании, Кэти так сильно заболела, что вынуждена была отказаться от учебы. Кто-то вложил в голову Дэмьену желание убить девочку, которую он, считай, и не видел прежде. Вы, сэр, сами сказали, что невменяемым он не является, так что это не загадочные голоса в голове науськали его на убийство. Розалинд – единственный человек, у кого была такая возможность.

– Какой у нее мотив?

– Ей невыносимо было восхищение и внимание, которые доставались Кэти. Сэр, я практически не сомневаюсь. Думаю, несколько лет назад, поняв, что Кэти действительно талантливая балерина, Розалинд стала потихоньку ее травить. Это до ужаса просто: отбеливатель, рвотные таблетки, даже обычная соль – в любом доме найдется пара десятков средств, которые вызовут у маленькой девочки расстройство желудка, главное – заставить их принять. Можно убедить ее, что это тайное лекарство и от него ее талант лишь окрепнет, и если ей лет восемь-девять, а ты ее старшая сестра, она, вероятнее всего, тебе поверит… Но когда Кэти выпал второй шанс поехать в балетное училище, она перестала верить в чудесное снадобье. Кэти было уже двенадцать, она перестала слепо принимать на веру все, что ей говорят. И отказалась принимать то, чем ее пичкала Розалинд. Мало того – про Кэти еще и в газете написали, да и вообще она превратилась в главную знаменитость Нокнари, и все это стало последней каплей. Кэти хватило смелости противостоять Розалинд, и Розалинд не собиралась спускать это сестре с рук. Познакомившись с Дэмьеном, она поняла, что это ее шанс. Бедняга совсем слабовольный и к тому же умом не блещет, он с радостью пляшет под чужую дудку. Розалинд обрабатывала его несколько месяцев, используя в качестве методов воздействия секс, слезливые рассказы, лесть, чувство вины, весь доступный ей арсенал, и убеждала его убить Кэти. К прошлому месяцу она так промыла ему мозги, что Дэмьену начало казаться, будто иного выхода попросту нет. К этому моменту он и впрямь, вероятно, слегка двинулся головой.

– Не смей говорить такое за пределами этого кабинета, – машинально сказал О’Келли. Кэсси дернулась – пожала плечами – и снова принялась царапать в блокноте.

Повисла тишина. Сам рассказ получился жутковатым – древним, как история Каина и Авеля, но с современным звучанием, и описать чувства, которые охватили меня, когда я слушал Кэсси, я не сумею. Я смотрел не на нее, а на наши расплывчатые силуэты в оконном стекле, но не слушать не мог. У Кэсси очень красивый голос, тихий, богатый интонациями и музыкальный, однако сами слова будто бы, шипя, расползались по стенам, темными пятнами застили свет, сплетали под потолком паутину.

– Доказательства есть? – спросил наконец О’Келли. – Или ты полагаешься на слова Доннелли?

– Надежных доказательств нет, – ответила Кэсси, – но связь между Дэмьеном и Розалинд доказать мы можем. У нас есть распечатки звонков, кроме того, оба подсунули нам ложную версию про несуществующего типа в спортивном костюме, следовательно, Розалинд косвенно причастна к преступлению. Однако доказательств, что она хотя бы знала об убийстве заранее, у нас нет.

– Разумеется, – невозмутимо откликнулся О’Келли, – можно было и не спрашивать. И вы, все трое, поддерживаете эту версию? Или это идея Мэддокс?

– Я поддерживаю детектива Мэддокс, сэр, – твердо заявил Сэм, – я весь день допрашивал Доннелли и полагаю, что он говорит правду.

О’Келли вздохнул и мотнул мне головой. По всей видимости, он полагал, что Кэсси с Сэмом только усложняют дело, самому же ему не терпелось закончить отчет и объявить расследование закрытым. Тем не менее О’Келли по природе не деспот и не станет навязывать подчиненным собственное мнение. Мне даже сделалось его жаль – вынужден искать поддержки у меня.

В конце концов я почему-то словно онемел и мог лишь кивнуть.

– Блестяще, – устало пробормотал О’Келли, – просто блестяще. Ладно. Показаний Доннелли недостаточно даже для обвинения, не говоря уж о приговоре. Нам нужно ее признание. Сколько ей лет?

– Восемнадцать. – После долгого молчания я захрипел. Пришлось откашляться. – Восемнадцать.

– Слава тебе, милостивый Господь. По крайней мере, допрос проведем без присутствия родителей. О’Нил и Мэддокс, тащите ее сюда, надавите на нее посильнее, напугайте до смерти и не останавливайтесь, пока не расколется.

– Не сработает. – Кэсси пририсовала дереву очередную ветку. – Психопата очень сложно вывести из себя. Чтобы напугать ее, нам придется приставить ей пушку к голове.

– Психопата? – удивленно переспросил я.

– Господи, Мэддокс, – раздраженно пробормотал О’Келли, – поменьше драматизма. Она же не съела свою сестру.

Кэсси подняла голову, и ее брови взлетели вверх, превратившись в ровные изящные полукружия.

– Я не про киношного психа говорю. Розалинд соответствует клиническому описанию психопатии. Отсутствуют угрызения совести и способность сопереживать, она патологическая лгунья, склонная к манипуляциям, обаятельна, обладает развитой интуицией, ей нужно внимание окружающих, занятия быстро ей наскучивают, у нее ярко выраженные нарциссические черты, она в штыки воспринимает любые возражения… Думаю, некоторые критерии я подзабыла, но остальное подходит, верно?

– Этого более чем достаточно, – согласился Сэм. – Погоди-ка, то есть если дойдет до суда, ее признают невменяемой?

О’Келли пробурчал что-то нелестное в адрес психологии вообще и Кэсси в частности.

– Она полностью вменяемая, – отрезала Кэсси, – это любой психиатр подтвердит. Это не психическое заболевание.

– Ты давно это поняла? – спросил я.

Кэсси исподлобья взглянула на меня:

– Первые подозрения у меня появились, когда я только познакомилась с ней. Но тогда это не имело отношения к расследованию, поскольку убийца явно не психопат, а у Розалинд было железное алиби. Вообще-то я собиралась тебе сказать, но разве ты поверил бы?

“Могла бы хоть попытаться”, – чуть не вырвалось у меня. Я заметил, как Сэм озадаченно переводит взгляд с меня на Кэсси.

– Как бы там ни было, – Кэсси вновь уткнулась в блокнот, – признания из нее все равно не выбьешь. Психопаты, как правило, не испытывают страха. Единственные доступные им эмоции – агрессия, скука или удовольствие.

– Ладно, – сказал Сэм, – понятно. А третья сестра – Джессика, да? Ей что-то известно?

– Не исключено, – ответил я, – они очень близки.

Уголок рта Кэсси сердито дернулся, когда она услышала последнее слово.

– Господи, – выдохнул О’Келли, – ей же двенадцать, так? Значит, без родителей не обойдешься.

– На самом деле, – проговорила Кэсси, не поднимая головы, – сомневаюсь, что от Джессики будет польза. Она полностью в подчинении у Розалинд. Уж не знаю как, но Розалинд совершенно лишила ее способности самостоятельно думать. Если мы найдем способ выдвинуть обвинение против Розалинд, то, возможно, рано или поздно мы и от Джессики чего-нибудь добьемся, но пока Розалинд живет в одном доме с ней, девочка от страха сказать что-нибудь не то вообще ничего не скажет.

Терпению О’Келли пришел конец. Он ненавидит неудачи, а напряженная атмосфера в кабинете, похоже, бесила его еще сильнее, чем наши споры.

– Отлично, Мэддокс. Премного благодарен. И что ты предлагаешь? Вместо того чтобы втаптывать в грязь чужие предложения, валяй, придумай нам что-нибудь годное.

Кэсси оторвалась от рисования и положила ручку поперек пальца, стараясь удержать ее на весу.

– Ладно. Удовольствие психопатам приносит власть над другими – возможность управлять ими, причинять боль. Думаю, нам надо сыграть на этом. Дать ей столько власти, сколько влезет, и посмотреть, как она с этим справится.

– В смысле?

– Вчера вечером, – медленно произнесла Кэсси, – Розалинд заявила, что мы с детективом Райаном любовники.

Сэм быстро повернулся ко мне. Я смотрел на О’Келли.

– Уж будьте уверены, я это помню, – мрачно проговорил он, – и хорошо, чтобы это было неправдой. Вы двое уже и так по уши в дерьме.

– Так и есть, – Кэсси устало отмахнулась, – это неправда. Она пыталась вывести меня из себя и нащупать болевую точку. Ей не удалось, однако точно она не знает. Возможно, я просто очень удачно притворялась.

– И?.. – не выдержал О’Келли.

– И, – ответила Кэсси, – я могла бы поговорить с ней. Скажу, что у нас с детективом Райаном уже давно роман, и буду умолять ее не выдавать нас, намекну, например, что мы подозреваем ее в причастности к убийству Кэти, и в обмен на ее молчание предложу рассказать, что именно нам известно.

О’Келли фыркнул:

– По-твоему, она купится?

Кэсси пожала плечами:

– Не вижу причин, почему бы и нет. Большинство из нас, сделав что-то ужасное, не готовы в этом сознаваться, даже если признание ничем им не грозит, но это потому, что мы не хотим, чтобы другие думали о нас плохо. Для этой девушки других людей не существует, они для нее не более реальны, чем персонажи компьютерной игры, а “хорошо” и “плохо” для нее лишь слова. По отношению к Дэмьену и Кэти она не ощущает ни вины, ни раскаяния. Осмелюсь предположить даже, что она в восторге от того, что ей удалось провернуть. Это ее величайшее достижение, а ей до сих пор не представилось возможности похвастаться им. Если Розалинд почувствует себя хозяйкой положения и будет уверена, что на мне нет жучка, – а стану ли я надевать жучок, признаваясь, что сплю с напарником? – она не упустит такого шанса. Рассказать следователю о собственном преступлении, зная, что я не в силах ничего сделать, зная, какие мучения мне это причиняет… Этот разговор будет одним из самых чудесных за всю ее жизнь. Устоять она не сумеет.

– Да она может с три короба наплести, – сказал О’Келли. – А без предупреждения о записи в суде это не примут.

– Значит, предупредим ее.

– И она, по-твоему, будет после этого говорить? Ты вроде сказала, что она не чокнутая.

– Не знаю, – ответила Кэсси. Голос у нее был усталый и расстроенный, и от этого она напоминала подростка, по горло сытого дурацким миром взрослых. – По-моему, это наш шанс. Если мы вызовем ее на официальный допрос, она будет начеку и от всего отопрется. Мы упустим единственную возможность. Розалинд вернется домой, зная, что у нас на нее ничего нет. А так она поймет, что доказательств у меня все равно нет, и осмелеет.

Ногтем большого пальца О’Келли ковырял столешницу из ламината, явно раздумывая над предложением Кэсси.

– Если мы на это пойдем, то прицепим на тебя жучок. Твои слова против ее ничего не стоят.

– Без жучка я и сама не пойду, – спокойно сказала Кэсси.

– Кэсси, – ласково произнес Сэм, наклонившись к ней, – ты уверена, что справишься?

Меня захлестнула злость, ничем не обоснованная, но оттого не менее болезненная. Это не он, а я должен задавать этот вопрос.

– Я отлично справлюсь. – Кэсси криво улыбнулась: – Слушай, я под прикрытием несколько месяцев работала и меня не раскусили. Да мне “Оскар” давать можно.

Думаю, Сэм спрашивал не об этом. Кэсси оцепенела, просто рассказывая мне о том парне из колледжа, а сейчас взгляд ее сделался таким же отстраненным и далеким, а голос – чересчур отрешенным. Я вспомнил наш первый разговор возле ее заглохшего мотороллера и свое желание защитить ее даже от дождя.

– Может, лучше я? – чересчур громко спросил я. – Я Розалинд нравлюсь.

– Нет, – отрезал О’Келли, – не лучше.

Указательным и большим пальцами Кэсси сдавила переносицу, точно у нее началась мигрень.

– Без обид, – бесстрастно сказала она, – но мы с тобой нравимся Розалинд Девлин одинаково. Она не способна испытывать симпатию. Розалинд считает тебя полезным. Она знает, что ты пляшешь – или плясал – под ее дудку, и не сомневается, что ты коп, который, если дело дойдет до обвинений, встанет на ее сторону. Уж поверь, признаться во всем тебе и потерять такого полезного кадра – нет, на это она в жизни не пойдет. А вот от меня ей никакой пользы, и, признаваясь мне, она себя ничего не лишает. Она в курсе, что я ее недолюбливаю, но от этого власть надо мной доставит ей еще больше удовольствия.

– Ладно, – О’Келли собрал свои документы и отодвинулся на стуле назад, – давай так и поступим, Мэддокс. Искренне надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь. Завтра утром нацепим на тебя жучок и пойдешь поболтаешь с Розалинд Девлин как девчонка с девчонкой. Попрошу, чтобы тебе выдали устройство, которое реагирует на голос, а то еще забудешь запись включить.

– Нет, – заявила Кэсси, – никаких записывающих устройств. Мне нужен радиопередатчик, а принимающее устройство пусть поставят в фургоне. Фургон должен быть в двухстах ярдах от меня, не меньше, и там же пускай сидят несколько человек на подстраховке.

– Для разговора с восемнадцатилетней девчонкой? – усмехнулся О’Келли. – Мэддокс, наберись храбрости. Она же не террористка из “Аль-Каиды”.

– Нет, она психопатка, которая убила свою малолетнюю сестру.

– Но сама она насильственных действий не совершала. – Я сказал это не для того, чтобы уколоть ее, но Кэсси, похоже, вообще не обратила на меня внимания. Ее взгляд скользнул по мне как по пустому месту.

– Радиопередатчик и подстраховку, – повторила она.

* * *

Домой я вернулся в три часа – нарочно выжидал, когда Хизер наверняка заснет. Перед этим я поехал в Брэй, к морю, и полночи просидел там в машине. Дождь наконец закончился, и в воздухе висел влажный туман. Был прилив, и я слышал, как вода заливает берег, но в сероватом сумраке видел лишь отблеск волн. Неподалеку из тумана время от времени вырастала ярко раскрашенная беседка, чтобы потом вновь раствориться в колдовской дымке. Где-то вдали грустно, на одной ноте, выла береговая сирена, а запоздалые прохожие появлялись из ниоткуда, их темные фигуры, точно зловещие вестники, плыли в воздухе.

В ту ночь я думал обо всех на свете. О Кэсси в Лионе – девчонке в фартуке, которая, лавируя между столиками на летней террасе, разносит кофе и болтает с посетителями. О моих родителях: вот они, совсем юные, собираются на танцы, расческа оставляет аккуратные бороздки в набриолиненных волосах отца, от матери терпко пахнет духами, полы ее цветастого платья задевают дверной косяк. О Джонатане, Кэтеле и Шейне: вот они, долговязые и безрассудные, щелкают зажигалкой и смеются. О Сэме, который сидит за большим деревянным столом, среди семерых шумных братьев и сестер. О Дэмьене, который в библиотеке колледжа заполняет заявку на участие в раскопках в Нокнари. Я думал о дерзком взгляде Марка – “Если я во что и верю, так это в раскопки!” – и о революционерах, размахивающих потрепанными флагами; о беженцах, которые вплавь преодолевают стремительные реки; обо всех тех, кто шагает по жизни с легкостью и ставит на карту столько, что готов бесстрашно принять любые изменения; о тех, чью несокрушимую смелость нам не постичь. И твердил себе, стараясь запомнить, что надо бы подарить маме букет полевых цветов.

24

Для меня О’Келли всегда был загадкой. Кэсси он недолюбливал, к ее версии насчет Розалинд отнесся с недоверием, да и вообще считал мою напарницу занозой в заднице. И все же сам отдел обладает для него почти священной важностью, и, решив помогать кому-то из своих подчиненных, О’Келли будет защищать его до конца. Он раздобыл для Кэсси и радиопередатчик, и фургон, хоть и считал все это пустой тратой времени и ресурсов. Когда на следующее утро я пришел на работу – совсем рано, поскольку мы хотели перехватить Розалинд до школы, – то застал Кэсси в нашем кабинете. К ней как раз прикрепляли жучок.

– Снимите, пожалуйста, свитер, – попросил ее парень из техслужбы, белокожий коротышка.

Руки его двигались с профессиональной ловкостью. Кэсси послушно, как школьница на медосмотре, стянула через голову свитер. Под ним оказалось что-то вроде мужской майки. Сегодня Кэсси не стала броско краситься, как делала в последнее время, и под глазами темнели круги. Я засомневался, что она вообще спала, и представил, как она сидит на подоконнике, натянув футболку на колени, красный огонек сигареты вспыхивает и гаснет, а Кэсси наблюдает за рассветом, который постепенно высветляет парк внизу. Сэм стоял у окна, спиной к нам, О’Келли стирал с доски стрелки и рисовал их заново.

– И пропустите, пожалуйста, провода под майкой, – попросил парень из техслужбы.

– Горячая линия тебя ждет, – сказал мне О’Келли.

– Я хочу с вами поехать, – сказал я.

Плечи Сэма дрогнули. Склонившаяся над микрофоном Кэсси не подняла головы.

– Когда ад замерзнет и верблюды будут кататься на коньках, – бросил О’Келли.

От усталости перед глазами у меня дрожала белая дымка.

– Я хочу поехать, – упрямо повторил я.

На этот раз никто не обратил внимания.

Техник прицепил к джинсам Кэсси батарейки, проделал крохотную дырку возле окантовки майки у шеи и просунул внутрь микрофон. Она надела свитер – Сэм и О’Келли наконец повернулись, – и техник попросил ее сказать что-нибудь. Кэсси вопросительно посмотрела на него.

– Мэддокс, скажи первое, что в голову придет, – поторопил О’Келли. – Хотя бы как собираешься провести выходные.

Но вместо этого Кэсси стала читать стихотворение – старомодное и короткое, из тех, что в школе задают выучить наизусть. Прошло немало времени, прежде чем я, перебирая книги в пыльной книжной лавочке, наткнулся на эти строки.

Возле спокойных могил постою,

Горько прочту я молитву свою.

Тихо спрошу – что вам в дар принести,

Прежде чем, плача, отсюда уйти?

– Дуба и лавра ты ветки возьми,

Нашу удачу возьми – и живи,

Жизни мгновенья уверенно трать.

То, что нам нужно, не можешь ты дать[25].

Кэсси говорила тихо и невыразительно. Колонки наполнили ее голос звучным эхом, а на заднем плане появился шум, похожий на далекий ветер. Я вспомнил истории о привидениях, когда по радио или телефону, сквозь треск и шипенье, люди, вопреки законам природы, слышали голоса своих умерших родных и близких. Техник начал колдовать с рычажками и регуляторами.

– Спасибо, Мэддокс, очень трогательно, – съязвил О’Келли, когда парень из техслужбы закончил. – Итак, вот поселок, – тыльной стороной ладони он постучал по карте Сэма, – мы сидим в фургоне на Нокнари-кресент, первый поворот налево после центрального въезда. Ты, Мэддокс, въезжаешь на своем драндулете, останавливаешься напротив дома Девлинов и ведешь девчонку гулять. Вы с ней выходите из поселка и поворачиваете направо, в противоположную от раскопок сторону, дальше опять направо, вдоль стены, к главной дороге, а после снова направо, к главному въезду. Если вы отклонитесь от маршрута, скажи об этом вслух. Почаще говори, где находишься. Когда – нет, если – ты предупредила ее, а она наговорила достаточно для ареста, арестовывай ее. Если видишь, что она тебя раскусила, или же просто без толку болтаете, сворачивайся и вали оттуда. Если в какой-то момент тебе понадобится помощь, вызови нас. Если у нее окажется при себе оружие, произнеси это вслух. Скажи, например, “Брось нож!” или еще как-нибудь. Если рядом окажутся свидетели, оружие не доставай, разве что у тебя совсем выхода не будет.

– Оружие я вообще с собой не возьму. – Отстегнув кобуру, Кэсси отдала пистолет Сэму и расставила в стороны руки: – Обыщи меня.

– На предмет чего? – Сэм озадаченно смотрел на кобуру.

– На предмет оружия. – Кэсси рассеянно взглянула куда-то за плечо Сэма. – Если она сознается, то потом сможет заявить, что говорила под дулом пистолета. И перед выездом обыщи мой мотороллер.

* * *

Я до сих пор не понимаю, как меня пустили в фургон. Возможно, потому, что я, даже попав в опалу, оставался напарником Кэсси, а к этому статусу детективы питают глубокое, почти религиозное уважение. Может, потому, что я применил по отношению к О’Келли тактику, которой в совершенстве владеет любой ребенок, – если без конца повторять одну и ту же просьбу, рано или поздно человек сломается, просто чтобы ты заткнулся. Я совсем отчаялся, поэтому о собственном унижении не думал. Возможно, О’Келли понял, что откажи он мне – и я сяду в “лендровер” и поеду за ними.

Белый фургон с названием и логотипом несуществующей компании напоминал те зловещие фургоны, которые показывают в новостях. Обстановка внутри оказалась еще более жуткой: повсюду скрученные черные кабели и блестящее оборудование, на потолке тусклая лампочка, а звукоизоляция наводила на мысли о тюремном изоляторе. За руль сел Суини, а мы с Сэмом, О’Келли и парнем из техотдела разместились на низеньких скамейках. Все молчали. О’Келли захватил с собой термос с кофе и липкую булку, которую размеренно жевал, явно без удовольствия. Сэм отскребал с брюк невидимое пятно, я хрустел пальцами, пока до меня не дошло, насколько это бесит всех остальных, и старался справиться с желанием покурить. Парень из техотдела разгадывал кроссворд в “Айриш таймс”.

Мы припарковались на Нокнари-кресент, и О’Келли позвонил Кэсси на мобильник. Она находилась в зоне действия передатчика, ее голос в колонках звучал уверенно и спокойно.

– Мэддокс.

– Ты где? – спросил О’Келли.

– Въезжаю в поселок. Не хотела тут глаза никому мозолить.

– Мы на месте. Действуй.

Последовало секундное молчание, а потом Кэсси ответила:

– Да, сэр, – и отключилась.

Я услышал тарахтенье мотороллера и его же – минутой позже, когда Кэсси проехала всего в нескольких ярдах от нас до конца Нокнари-кресент. Техник сложил газету и что-то подкрутил. Сидевший напротив меня О’Келли достал из кармана пакетик с конфетами.

В динамике рации послышались шаги и тихое звяканье колокольчика. О’Келли взмахнул пакетиком, предлагая всем угощаться, а когда желающих не оказалось, вытащил глазированную карамельку.

Щелчок – дверь открылась.

– Детектив Мэддокс… – Судя по голосу, Розалинд не обрадовалась. – Боюсь, сейчас нам всем ужасно некогда.

– Знаю, – сказала Кэсси, – мне очень неловко вас беспокоить, но не могли бы вы… Не найдется ли у вас для меня минутки?

– Вчера вечером у вас была отличная возможность поговорить со мной. Но вместо этого вы оскорбили меня и испортили мне вечер. Я больше не горю желанием тратить на вас время.

– Простите. Я не… Зря я с вами так. Но я хотела бы поговорить с вами не о расследовании. Мне просто… У меня к вам просьба. – Она умолкла, и я представил, как Розалинд стоит на пороге и, глядя на Кэсси, прикидывает, что той нужно, а Кэсси тревожно ждет, засунув руки в карманы замшевой куртки.

Из дома донесся голос Маргарет, Розалинд бросила: “Это ко мне, мама”, и дверь захлопнулась.

– Ну? – спросила Розалинд.

– А ничего, если мы… – Шорох. Кэсси взволнованно переминалась с ноги на ногу. – Ничего, если мы прогуляемся? Дело очень личное.

Похоже, она все-таки раздразнила в Розалинд интерес, хотя голос у той и не изменился.

– Вообще-то я спешу.

– Всего пять минут. Давайте обойдем вокруг поселка или еще где-нибудь погуляем… Пожалуйста, мисс Девлин. Это очень важно.

В конце концов Розалинд вздохнула:

– Ладно. Даю вам пять минут.

– Спасибо, – сказала Кэсси, – я вам очень признательна, честно.

Мы услышали шаги – Розалинд быстро и решительно направлялась к дороге.

Утро выдалось чудесное, такое ласковое: солнце разогнало ночной туман, но когда мы садились в фургон, прозрачные хлопья тумана еще лежали на траве и дымкой поднимались в безоблачное голубое небо. В колонках чирикали дрозды, в поселке что-то поскрипывало и звенело, а потом под ногами Кэсси и Розалинд зашуршала трава на опушке леса. Я подумал, что любой запросто может залюбоваться этой парочкой: Кэсси растрепанная и легкая, Розалинд бледная и изящная. Прямо героини стихотворения – две девушки прогуливаются погожим сентябрьским утром, солнце золотит их волосы, медленно опадает листва, из-под ног разбегаются кролики.

– Можно задать вам вопрос? – спросила Кэсси.

– Ну, мы же здесь именно за этим? – Розалинд проговорила это с нетерпением, явно намекая, что Кэсси впустую тратит ее драгоценное время.

– Да. Простите. – Кэсси решительно вдохнула. – Ладно. Как вы узнали о…

– О чем? – вежливо поторопила ее Розалинд.

– Обо мне и детективе Райане.

Молчание.

– О том, что мы… что у нас роман.

– Ах, об этом! – Розалинд рассмеялась – равнодушный смешок с ноткой торжества. – Ох, детектив Мэддокс, а сами-то как полагаете?

– Я думала, что, возможно, вы догадались. Не знаю. Может, мы недостаточно хорошо скрывали наши отношения. Но просто… Я все ломаю голову и никак не могу понять.

– Ну, скрывать у вас не очень хорошо получалось, да? (Злорадство и упрек.) Нет, я не по вашему виду догадалась. Верьте или нет, детектив Мэддокс, но я не сказать чтобы только сидела и размышляла о вашей личной жизни.

Снова тишина. О’Келли принялся отковыривать от зубов налипшую карамель.

– Тогда как? – со страхом спросила Кэсси.

– Разумеется, мне сам детектив Райан и сказал, – промурлыкала Розалинд.

Я почувствовал, что Сэм и О’Келли смотрят на меня, и прикусил щеку, чтобы не начать оправдываться.

Признать нелегко, но до этого момента во мне теплилась надежда, что все это какое-то жутковатое недоразумение. Парень, который согласен сказать все, что вы хотите от него услышать, девушка, ожесточенная горем и страданиями, и вдобавок мое нежелание замечать что бы то ни было – у нас имелись сотни возможностей истолковать что угодно неверно. Лишь в эту секунду, услышав столь откровенное вранье, я понял, что знакомой мне Розалинд – ранимой, очаровательной, порывистой девушки, с которой мы смеялись и держались за руки в парке, – никогда не существовало. Был лишь образ, созданный специально для меня, продуманный до мельчайших деталей, подобно актерскому костюму. Под миллионами сверкающих оболочек пряталась колючая проволока – простая и смертоносная.

– Чушь! – выкрикнула Кэсси. – Он бы никогда…

– Не смейте мне хамить! – перебила ее Розалинд.

– Простите, – виновато прошептала Кэсси. – Просто я… Такого я не ожидала. Не ожидала, что он расскажет.

– А вот он рассказал. Вам бы следовало тщательнее выбирать тех, кому доверяетесь. Так вы об этом хотели меня спросить?

– Нет. Я хочу попросить вас об одолжении… – Опять шорох: Кэсси провела рукой по волосам или лицу. – Роман с напарником – это серьезное нарушение правил. Если начальство узнает, нас обоих могут уволить или понизить в должности. А эта работа… Эта работа так много для нас значит. Для нас обоих. Мы вкалывали как проклятые, чтобы попасть в отдел. Если нас уволят, это сломает нас обоих.

– Вам следовало раньше об этом подумать, так ведь?

– Знаю, – согласилась Кэсси, – знаю. И все же, может, вы… не станете никому об этом рассказывать?

– Вы хотите, чтобы я молчала про ваш роман, правильно я понимаю?

– Я… да. Правильно.

– И с какой стати я должна оказывать вам услуги? – холодно бросила Розалинд. – Едва мы познакомились, как вы стали мне хамить и даже сейчас не унимаетесь, хотя и просите меня об одолжении. Не люблю, когда меня пытаются использовать.

– Простите за грубость, – Кэсси произнесла это слишком громко и быстро, – я вела себя неправильно. Наверное, мне казалось… Даже не знаю… Будто от вас исходит какая-то угроза… Мне не следовало отыгрываться на вас. Простите.

– Извиняться вам есть за что, но суть не в этом. Мне плевать, что вы оскорбили меня, но раз вы со мной так обошлись, значит, и с другими тоже не лучше? Не уверена, что мне следует защищать того, кто ведет себя настолько непрофессионально. Если хорошенько подумать, то мой долг – открыть вашему начальству глаза на то, какая вы на самом деле.

– Вот сучка, – бросил Сэм, не поднимая головы.

– Ее бы выпороть хорошенько, – пробормотал О’Келли. Он уже не скрывал, что всерьез заинтересовался. – Как эта паршивка разговаривает с человеком вдвое старше…

– Послушайте, – с отчаяньем в голосе сказала Кэсси, – вы же не только мне навредите. Детектив Райан тут чем виноват? Он же вам ничего плохого не сделал. И вообще без ума от вас.

Розалинд скромно хихикнула:

– Правда?

– Да, – подтвердила Кэсси, – так и есть.

Розалинд изобразила нерешительность:

– Ну что ж… Думаю, если это вы ему прохода не давали, значит, он не так уж и виноват. Несправедливо будет обрекать его на страдания.

– Да, по-моему, это я виновата, – Кэсси говорила с искренним раскаянием, – это я… Это по моей инициативе все началось.

– И долго это у вас продолжается?

– Пять лет, – ответила Кэсси, – расходились и сходились.

Пятью годами ранее мы с Кэсси вообще не знали друг друга и даже работали в разных регионах. Внезапно я понял, что эти слова адресованы О’Келли – Кэсси несет очевидные небылицы на случай, если у того еще имеются подозрения относительно нас с ней, а кроме того, чтобы он осознал, насколько тонкую двойную игру она ведет.

– Мне нужно удостовериться, что между вами все кончено, – важно сказала Розалинд. – И только тогда я решу, прикрывать ли вас.

– Все уже кончено. Клянусь. Он… Несколько недель назад он меня бросил. На этот раз навсегда.

– Правда? Почему?

– Об этом мне говорить не хотелось бы.

– По-моему, у вас особо выбора-то нет.

Кэсси вздохнула.

– Не знаю я почему, – призналась она. – Богом клянусь, не знаю. Я пыталась добиться ответа, но он лишь говорит, что все очень запуталось, он в растерянности и не готов продолжать отношения. Не знаю, существуют ли и другие причины или же… Мы больше почти не разговариваем. Он на меня даже не смотрит. И как мне поступить?.. – Голос ее задрожал.

– Вы только послушайте ее, – процедил О’Келли, – Мэддокс в себе талант убивает. Ей бы в актрисы пойти.

Вот только Кэсси не притворялась, и Розалинд это почувствовала.

– Что ж, – в ее голосе я услышал едва заметную усмешку, – не скажу, что удивлена. О вас он отзывается не так, как обычно говорят о тех, кого любят.

– А что он говорит обо мне? – обреченно спросила Кэсси.

Она подставляла Розалинд болевые точки, позволяя ранить себя, терзать, медленно сдирать с себя кожу. У меня свело желудок.

Розалинд молчала, нарочно нагнетая обстановку.

– Он говорит, что вы ужасно назойливая, – произнесла она наконец. Голос звучал как обычно, звонко и дружелюбно. – “Безнадежная”, вот как он это назвал. Так вот почему вы так меня невзлюбили: вы ревновали, потому что он проявляет ко мне внимание. Он старался плохо о вас не отзываться, даже, по-моему, жалел вас, и все же ваше поведение его совершенно вымотало.

– Это чушь собачья… – взвился я, – я никогда…

– Заткнись, – сказал Сэм.

А О’Келли добавил:

– Да кого это волнует?

– Пожалуйста, потише, – вежливо попросил техник.

– Я ведь предупреждала его о вас, – задумчиво проговорила Розалинд. – Значит, он принял мой совет к сведению?

– Да, – тихий голос Кэсси снова дрогнул, – похоже, принял.

– О господи! – весело воскликнула Розалинд. – Так вы в него и правда влюбились, да?

Молчание.

– Да?

– Не знаю. – Кэсси говорила сдавленно, но лишь когда она шмыгнула носом, я понял, что она плачет. Плачущей я ее еще ни разу не видел. – Я никогда об этом не думала, пока… Просто я… Ближе него у меня никого не было. А теперь я совсем запуталась и не могу…

– Ох, детектив Мэддокс, – вздохнула Розалинд, – если вы не хотите говорить правду мне, то уж с самой собой будьте честны.

– Не знаю, – Кэсси едва выговаривала слова, – наверное, я… – Она осеклась.

Фургон сделался тесным, стены, словно в ночных кошмарах, медленно сдвигались. Бесплотные голоса в колонках леденили кровь, добавляли атмосфере ужаса, точно мы стали свидетелями вечной схватки двух призраков, двух бессмертных душ. Ручка дверцы растворилась в сумраке, и я перехватил предостерегающий взгляд О’Келли.

– Ты сам напросился, Райан, – сказал он.

Мне стало нечем дышать.

– Я должен вмешаться.

– Нахрена? Что бы там ни происходило, все идет по плану. Уймись.

В колонках послышался всхлип.

– Нет, – сказал я, – вы что, не слышите?

– Она свою работу выполняет, – успокаивающе сказал Сэм. Лицо его в грязно-желтом свете оставалось непроницаемым. – Сядь.

Техник выставил палец:

– Я попросил бы вас держать себя в руках.

Презрительный голос Розалинд в колонках:

– Мне невероятно сложно вести разумную беседу с истеричкой.

– Простите, – Кэсси опять шмыгнула носом и сглотнула, – я прошу вас. Все уже закончилось, а началось не по инициативе детектива Райана. Ради вас он на все готов. И доверяет вам так, что даже рассказал обо всем. Неужели вам сложно… никому не рассказывать? Пожалуйста!

– Ну что ж, – Розалинд пустилась в рассуждения, – мы с детективом Райаном действительно были очень близки, но в последний раз, когда мы с ним встречались, он тоже повел себя ужасно грубо. И соврал мне про двух друзей. А лжецов я не люблю. Нет, детектив Мэддокс. Боюсь, я не смогу оказать такой услуги никому из вас.

– Ясно, – сказала Кэсси, – ясно. Тогда, возможно, вы согласитесь на услугу взамен?

Смешок:

– Не представляю, чем вы могли бы мне пригодиться.

– И тем не менее. Уделите мне еще пять минут, хорошо? Давайте пройдем вот здесь, срежем к главной дороге. Клянусь, я вполне могу вам пригодиться.

Розалинд вздохнула:

– Мы возвращаемся к моему дому, так что придется вам успеть за это время. Но учтите, детектив Мэддокс, у некоторых из нас есть нравственные принципы. Если мой долг – рассказать об этом вашему начальству, то взяткой вы мне рот не заткнете.

– Речь не о взятке. О помощи.

– От вас? – Снова смех, звонкий и легкий, который я прежде находил таким пленительным. Я заметил, что впиваюсь ногтями в ладони.

– Два дня назад, – начала Кэсси, – по обвинению в убийстве Кэти мы арестовали Дэмьена Доннелли.

Секундное молчание. Упершись локтями в колени, Сэм подался вперед.

– Вы, значит, решили переключиться с ваших любовных делишек на мою сестру. Кто такой Дэмьен Доннелли?

– Он говорит, вы с ним встречались, а расстались всего пару недель назад.

– Это вряд ли. Будь он моим парнем, я бы наверняка о нем знала. Согласны?

– У нас есть, – осторожно сказала Кэсси, – распечатки ваших телефонных звонков.

– Если вы ждете от меня одолжения, детектив, – голос Розалинд превратился в лед, – то уличать меня во вранье – идея не самая дальновидная.

– Я ни в чем вас не обвиняю, – сказала Кэсси, и на миг мне почудилось, будто голос у нее вот-вот сорвется опять. – Это ваше личное дело, понимаю, и у вас нет никаких оснований мне верить…

– Тут вы правы.

– Но я пытаюсь объяснить, каким образом могу вам помочь. Дэмьен мне доверяет. Мы с ним беседовали.

Розалинд фыркнула:

– Невелико достижение. Дэмьен беседует с любым, кто согласен его выслушать. Это не прибавляет вам достоинств.

Сэм коротко кивнул: первый шаг.

– Знаю, знаю. Но мне он рассказал, почему пошел на это. Он говорит, что сделал все ради вас. Потому что вы его попросили.

Они долго молчали.

– Поэтому я и вызывала вас на допрос, – сказала Кэсси. – Я собиралась узнать у вас подробности.

– Ох, детектив Мэддокс, – веселья в голосе Розалинд поубавилось, и я не знал, хороший это признак или плохой, – не запугивайте меня словно дурочку. Будь у вас хоть какие-то улики против меня, то вы уже арестовали бы, и тогда я не слушала бы ваши слезливые истории про детектива Райана.

– Верно, – сказала Кэсси, – в том-то и дело. Кроме меня, никто не знает, о чем рассказал Дэмьен. А как только узнают, вас арестуют.

– Вы мне угрожаете? Очень зря.

– Нет, я только пытаюсь… Ладно. Давайте начистоту. – Кэсси перевела дыхание. – Для обвинения в убийстве нам не нужен мотив. Дэмьен признался, у нас есть видеозапись, и этого достаточно, чтобы посадить его. Знать, почему он это сделал, никому не интересно. И, как я сказала, он мне доверяет. Если я попрошу его скрыть мотив, он так и сделает. Вы же знаете его.

– Вообще-то намного лучше, чем вы. О господи. Дэмьен.

Наверное, я распишусь в собственной тупости, но тон Розалинд снова поразил меня – в нем звучало даже не презрение, а безграничное равнодушие, словно Дэмьена для нее попросту не существовало.

– Мне нет до него дела. Он убийца, и этим все сказано. Вы правда полагаете, что ему кто-то поверит? Больше, чем мне?

– Я поверила, – сказала Кэсси.

– Ну что ж, ваши профессиональные качества это характеризует крайне скверно. У Дэмьена мозгов хватит разве что научиться шнурки завязывать, а тут он целую историю придумал, и вы поверили? По-вашему, такой, как Дэмьен, даже если захочет, способен внятно объяснить, как все произошло? Дэмьену по уму только что-то очень простое, а эта история далеко не простая.

– Мне хватит основных фактов, – торопливо сказала Кэсси, – подробностей я знать не хочу. Если я все равно никому об этом не расскажу, то чем меньше я знаю, тем лучше.

Немного помолчав и взвесив риски, Розалинд усмехнулась:

– Правда? Но вы же вроде как детектив. Разве вам не интересно узнать, что на самом деле произошло?

– Я знаю ровно столько, сколько нужно. Что бы вы мне ни рассказали, пользы от этого в любом случае не будет.

– Это я понимаю! – радостно заявила Розалинд. – Использовать это у вас не получится. Но если правда вам неприятна, вы сами и виноваты, согласны? Сами загнали себя в угол. Раз вы непорядочны, почему я должна идти у вас на поводу?

– Я… как вы и сказали, я детектив. – Кэсси заговорила громче. – Я не могу просто слушать про преступление и…

Тон Розалинд остался прежним:

– Но вам придется. Кэти была очень милой крошкой. Но потом ее занятия танцами стали привлекать внимание, и она ужасно зазналась. Эта Симона очень плохо на нее влияла. Я смотрела на это все и расстраивалась. Кто-то должен был поставить ее на место, так ведь? Ради ее же блага. Поэтому я…

– Если вы собираетесь и дальше говорить, – громко перебила ее Кэсси, – я вынуждена буду предупредить вас. В противном случае…

– Не смейте меня запугивать, детектив!

Клюнула. Прикусив костяшку пальца, Сэм напряженно смотрел в пространство.

– Поэтому я, – продолжала Розалинд, – решила показать Кэти, что в ней нет ничего особенного. Умом она определенно не отличалась. Когда я давала ей кое-что…

– Вы не обязаны ничего говорить, если сами того не хотите. – Голос Кэсси дрожал от напряжения. – Однако все сказанное вами может быть использовано в качестве доказательств.

Розалинд долго обдумывала ее слова. Я слышал, как шуршит опавшая листва у них под ногами, как свитер Кэсси трется о микрофон, как спокойно, по-домашнему воркует рядом лесная горлица. Сэм посмотрел на меня, и в сумраке фургона мне показалось, будто в его взгляде сквозит осуждение. Я подумал о его дяде и тоже не слишком дружелюбно зыркнул на Сэма.

– Все, потеряла ее. – О’Келли потянулся, расправив массивные плечи. Шея у него хрустнула. – Все из-за этого дебильного предупреждения. Когда я только начинал работать, этого дерьма не было. Дашь пару раз в морду – и они выкладывают все, что тебе надо знать. И для любого судьи этого было достаточно. Но мы все же можем попытаться раскрутить девчонку.

– Погодите, – остановил его Сэм, – она ее вернет.

– Послушайте, – Кэсси глубоко вздохнула, – насчет ваших слов, что вы обратитесь к нашему начальнику…

– Не торопитесь, – холодно перебила ее Розалинд, – мы еще не закончили.

– Закончили, – однако голос Кэсси вероломно дрогнул, – что касается Кэти, то мы закончили. Я не собираюсь безропотно выслушивать…

– Не люблю, когда мне указывают, детектив. И говорить я буду все что захочу. А вам придется слушать. Если вы опять меня перебьете, разговор окончен. Если же вы кому-нибудь перескажете содержание нашей беседы, я открою всем глаза на то, что вы за человек, и детектив Райан это подтвердит. Вам никто не поверит, и вы потеряете вашу драгоценную работу. Ясно?

Тишина. У меня снова скрутило желудок, я с трудом сглотнул.

– Вот сучка заносчивая, – ласково сказал Сэм, – ну очень заносчивая.

– Смотри не сглазь, – одернул его О’Келли. – А Мэддокс отлично работает.

– Да, – очень тихо произнесла Кэсси, – понимаю.

– Отлично. – В тоне Розалинд я уловил торжество. Ее каблуки застучали по асфальту – значит, они свернули на главную дорогу и направляются к въезду в поселок. – Итак, как я уже сказала, кто-то должен был положить конец самодовольству Кэти. Строго говоря, это обязанность моих отца или матери, и исполни они ее – мне не пришлось бы вмешиваться. Но они даже не насторожились. Думаю, подобное нежелание действовать – своего рода насилие по отношению к ребенку. Вы согласны?

Она ждала ответа.

– Не знаю, – сухо бросила Кэсси.

– Так и есть, поверьте. Я ужасно расстраивалась. Потом я сказала Кэти, что ей пора прекратить занятия балетом, раз уж это так плохо сказывается на ней. Однако она не пожелала меня слушать. Ей бы следовало понять, что она не обладает неким священным правом на всеобщее внимание. И не весь мир крутится вокруг нее. Поэтому я время от времени препятствовала ее занятиям. Рассказать, как именно?

Дыхание у Кэсси сбивалось.

– Нет, не надо.

– Я подстраивала так, что она заболевала, – сказала Розалинд. – Господи, вы даже до такой ерунды додуматься не сумели?

– Мы догадывались. Но подозревали, что это ваша мать делает нечто подобное…

– Моя мать? – Снова равнодушное презрение. – Да ладно вам! Мою мать через неделю поймали бы даже такие неумехи, как вы. Я добавляла в сок жидкость для мытья посуды, или чистящее средство, или еще что-нибудь по настроению и говорила Кэти, что это тайное снадобье, от которого она будет лучше танцевать. Дурочка верила. Я все думала, что меня вычислят, но никто так и не сподобился. Представляете?

– Господи… – прошептала Кэсси.

– Давай же, Кэсси, – пробормотал Сэм. – Это умышленное нанесение вреда здоровью. Действуй.

– Она не будет, – сказал – вернее, почти пролаял я. – Она хочет за убийство ее взять.

– Послушайте, – Кэсси сглотнула слюну, – мы сейчас в поселок войдем, а вы сказали, что времени у меня, только чтобы проводить вас до дома… Но мне нужно знать, как вы поступите с…

– Узнаете, когда я вам расскажу. И в поселок войдем, когда я сама захочу. А сейчас в другую сторону – послушаете мою историю до конца.

– Мы вокруг поселка обойдем?

– Это же вы изъявили желание со мной поговорить, детектив Мэддокс, – укорила Розалинд, – будьте последовательны.

– Вот херня, – буркнул Сэм.

Они удалялись.

– О’Нил, ее не надо за ручку водить, – сказал О’Келли. – Девчонка редкая тварь, но пушки у нее нет.

– На чем мы остановились? А, да, Кэти отказывалась меня слушать. – В тоне Розалинд снова появились зловещие нотки. – До нее наконец-то дошло, почему она болеет. Боже мой, ей несколько лет на это понадобилось! И она накинулась на меня ну совершенно как бешеная. Заявила, что никогда больше не выпьет мою отраву, и все в этом же духе. Даже угрожала рассказать родителям. Они, разумеется, ни за что ей не поверили бы, она вечно на ровном месте сцены закатывала, но сам факт… Знаете, что я думаю? Кэти была маленькой избалованной стервой. Вечно пыталась делать по-своему. А когда не получалось, то бежала к мамочке и папочке и плела им небылицы.

– Ей всего лишь хотелось танцевать, – тихо сказала Кэсси.

– А я сказала ей, что так не пойдет! – отрезала Розалинд. – Ей бы послушаться – и ничего не случилось бы. А вместо этого она стала мне угрожать! Занятия балетом, статьи, пожертвования – я так и знала, что она такой сделается. Отвратительно! Она полагала, что может делать все что вздумается. Она сказала – она правда так сказала, я не выдумываю, этак уперла руки в боки, примадонна сопливая, и говорит: “Ты плохо поступила со мной. Не смей так больше”. Да кем она себя возомнила? Мало того, что совершенно неуправляемая, а уж как она со мной разговаривала – это вообще ни в какие ворота. Не могла же я просто стерпеть такое.

Сэм стиснул кулаки. Я не дышал, липкий от мерзкого холодного пота. Прежний образ Розалинд стерся, нежная девушка в белом платье разлетелась на кусочки. Ее место заняло нечто пугающее, непостижимое – наподобие сероватой оболочки, которую оставляют на сухой траве насекомые, нечто, обдающее тебя ледяным ветром, ядовитая ржавчина, пожирающая все, чего коснется.

– Мне тоже попадались люди, которые пытались учить меня жизни, – глухо сказала Кэсси.

Ее дыхания я не слышал. Она единственная из нас понимала, чего ожидать, и тем не менее этот рассказ выбил почву у нее из-под ног.

– Но я никого не просила их убить.

– Вообще-то Дэмьен сам вызвался, я его не просила, – рассмеялась Розалинд. – Если мужчины делают что-то ради меня, я же не виновата, да? Можете спросить его – все решения принимал он сам. Правда, ему для этого целая вечность понадобилась, обезьяну выдрессировать и то проще.

О’Келли фыркнул.

– Когда он наконец додумался, вид у него был такой, словно он закон всемирного тяготения открыл, гений. А потом засомневался, и так без конца. Боже мой, еще недели две, и я бы его бросила, иначе сама бы спятила.

– Но в конце концов он сделал то, чего вы хотели, – сказала Кэсси. – Так почему вы его бросили? Бедняга совсем сломлен.

– По той же причине, по которой детектив Райан порвал с вами. Он так меня утомил, что я уже заорать готова была. И нет, на самом деле того, чего я хотела, он не сделал. Какой-то балаган устроил. – Розалинд заговорила громче, с ледяной яростью. – Испугался и спрятал ее тело, чуть все не испортил. Из-за него у меня едва серьезные проблемы не начались. Невероятный придурок. Я даже придумала для него историю, чтобы он вам ее рассказал и навел на ложный след, но он и тут не справился.

– Про мужчину в спортивном костюме?

Кэсси говорила натянуто, и я понял: вот сейчас, в любую секунду.

– Он рассказал нам, только не очень убедительно. Мы решили, что он из мухи слона делает.

– Вот видите? Предполагалось, что он ее изнасилует, ударит по голове камнем и оставит тело где-нибудь на раскопках или в лесу. Вот чего я хотела. Чего уж проще, даже для Дэмьена, но нет. Ни с одним из этих пунктов он толком не справился. Да ему еще повезло, что я всего лишь бросила его. За его бестолковость надо было на него сразу полицию натравить. Он по заслугам получил.

Ну вот и все, больше нам ничего и не требовалось. Я выдохнул – звук вышел странный, болезненный. Сэм откинулся назад и провел руками по волосам, О’Келли испустил долгий свист.

– Розалинд Фрэнсис Девлин, – четко проговорила Кэсси, – вы арестованы по подозрению в противоправных действиях, приведших к смерти Кэтрин Бриджет Девлин, которые вы совершили семнадцатого августа этого года в Нокнари, графство Дублин.

– Убери руки! – заорала Розалинд.

Послышалась какая-то возня, хруст веток, а затем резкий звук, похожий на кошачье шипенье, и что-то вроде шлепка, глухого удара. И вскрик Кэсси.

– Что за… – начал было О’Келли.

– Пошли, – Сэм вскочил. – Живо!

Но я уже дернул ручку дверцы.

Мы обогнули фургон и бросились к главному въезду в поселок. Ноги у меня длиннее, чем у остальных, поэтому я без труда обогнал Сэма и О’Келли. Мимо, точно в замедленной съемке, проплывали калитки, выкрашенные яркой краской двери, изумленно приоткрывший рот ребенок на трехколесном велосипедике, старик в брюках с подтяжками, который обрезал розы. Утренний свет тягучим медом струился сквозь листву, болезненно слепящий после недавнего полумрака, а в воздухе навсегда завяз грохот захлопнувшейся дверцы фургона. Розалинд могла схватить острую ветку, камень, разбитую бутылку – убивают много чем. Я отталкивался от асфальта и не чувствовал под собой ног. Миновав ворота, я рванул к главной дороге, потом свернул на узенькую тропинку вдоль ограды, в лицо полетели листья, высокая влажная трава хлестала по ногам, в грязи отпечатывались следы. Мне чудилось, будто я растворяюсь, осенний ветер прохладно щекотал мне ребра и струился по венам, превращая мою плоть в воздух.

Они были там, где остатки леса утыкаются в поля, и когда я понял, что обе стоят на ногах, по телу разлилась легкость. Кэсси держала Розалинд за запястья – на миг я вспомнил хватку Кэсси в тот день в допросной, – однако Розалинд вырывалась, яростно и злобно, и вовсе не для того, чтобы сбежать, а чтобы добраться до Кэсси. Она пиналась, пыталась царапаться, и я видел, как, откинув голову, Розалинд плюнула Кэсси в лицо. Я выкрикнул что-то, но вряд ли кто-то из них услышал.

За спиной послышался топот, и мимо меня промчался Суини, он несся прямо как регбист и на ходу вытаскивал наручники. Суини схватил Розалинд за плечо, развернул к себе и впечатал в ограду. Кэсси застала ее ненакрашенную, с волосами, кое-как стянутыми в пучок, и я впервые с облегчением заметил, насколько она некрасива без густо наложенной косметики и завитых кудряшек: почти обвислые щеки, тонкие губы, скривившиеся в злобной гримасе, пустые стеклянные глаза. На Розалинд была школьная форма – плохо сидящая темно-синяя юбка и того же цвета пиджак, с эмблемой школы, и почему-то самое жуткое впечатление произвела на меня именно форма.

Кэсси отпрянула, ухватилась за дерево и удержалась на ногах. Когда она повернулась ко мне, то я сначала увидел ее глаза – огромные, черные, слепые. Потом заметил кровь, странную красную сеточку на щеке. Кэсси покачнулась. Тень от листьев падала ей на лицо, а возле ног плясал солнечный зайчик.

Мне оставалось преодолеть всего несколько ярдов, но я почему-то остановился. Ошалевшая, едва стоящая на ногах, со странными отметинами на лице, Кэсси напоминала языческую жрицу, которая только что участвовала в непостижимом и безжалостном ритуале. Она будто по-прежнему находилась где-то в потустороннем мире, и притрагиваться к ней без спроса не разрешалось. Затылок у меня похолодел.

– Кэсси. – Я протянул к ней руки. Грудь разрывалась. – Ох, Кэсси.

Она подняла руки и, клянусь, устремилась было ко мне. А потом вспомнила. Ее руки повисли, Кэсси отвернулась, взгляд бесцельно скользнул по широкому голубому небу.

Сэм отодвинул меня в сторону и остановился рядом с ней.

– О боже, Кэсси… – выдохнул он, – что она с тобой сделала? Иди сюда.

Полой рубашки он принялся бережно вытирать ей щеку, а другой рукой придерживал затылок.

– Вот черт! – сквозь зубы процедил Суини, когда Розалинд изо всех сил наступила ему на ногу.

– Поцарапала, – неестественно громко ответила Кэсси. – Она до меня дотронулась, Сэм, эта дрянь дотронулась до меня, господи, она в меня плюнула… Убери это. Убери!

– Тише, – бормотал Сэм, – тише. Все закончилось. Ты молодец. Тише.

Он обнял ее и притянул к себе, и Кэсси уткнулась ему в плечо. На секунду наши с Сэмом взгляды встретились, а затем он отвел глаза и стал смотрел на свою руку, которая гладила ее растрепанные волосы.

– Что за херня тут творится? – раздался у меня за спиной недовольный голос О’Келли.

* * *

Умытое, лицо Кэсси смотрелось намного лучше, чем до этого. Ногти Розалинд оставили на скуле три широкие отметины, впрочем, неглубокие, хоть кровоточили они и сильно. Техник, который владел навыками оказания первой помощи, сказал, что зашивать не нужно и что, к счастью для Кэсси, Розалинд не добралась до глаза. Он предложил заклеить царапины пластырем, однако Кэсси отказалась – решила вернуться на работу и обработать раны. Ее колотила дрожь, все тело тряслось, и О’Келли, которого события этого дня здорово вымотали, сунул Кэсси карамельку:

– Сахар, – пояснил он.

Садиться за руль Кэсси, разумеется, была не в состоянии, поэтому оставила мотороллер на парковке и поехала обратно на подоспевшей патрульной машине. За руль сел Сэм. Наш фургон поехал следом. В него мы посадили и Розалинд. Как только Суини застегнул на ней наручники, она притихла и всю дорогу сидела неприступная, с оскорбленным видом, не проронив ни слова. С каждым вдохом в меня проникал аромат ее приторных духов и еще чего-то густого и гнилостного – впрочем, возможно, это я и придумал. Судя по выражению глаз, Розалинд лихорадочно прикидывала, как ей поступить, но лицо оставалось бесстрастным – ни страха, ни непокорности, ни гнева, вообще ничего.

Когда мы вернулись на работу, настроение у О’Келли существенно улучшилось, до того, что когда я увязался за ним и Кэсси в помещение для наблюдателей, он даже не прогнал меня.

– Эта девчонка напоминает мне одного паренька, с которым мы вместе в школе учились, – задумчиво проговорил он, пока Сэм в допросной сообщал Розалинд о ее правах, – тот любого мог облапошить, причем по-разному, а потом переворачивал все с ног на голову и убеждал, будто ты сам и виноват. У нас тут каких только чокнутых не водится!

Кэсси прислонилась к стене, поплевала на перемазанную кровью салфетку и снова стала тереть щеку.

– Она не чокнутая.

Руки у нее все еще дрожали.

– Это образно говоря, Мэддокс, – отмахнулся О’Келли. – А тебе бы боевые раны врачу показать.

– Все со мной в порядке.

– Ты вообще молодец. Переиграла ее. – Он неловко похлопал Кэсси по плечу. – Как думаешь, она правда верит, будто травила сестру для ее же блага?

– Нет. – Кэсси сложила салфетку по-другому, выискивая чистый участок. – Для нее не существует такого понятия, как верить. Для нее явления не бывают правильными и неправильными – они или подходят ей, или нет. Остальное просто не имеет для нее никакого значения. Заставьте ее пройти тест на детекторе лжи, и она с полпинка его пройдет.

– Ей бы в политики податься. Так, начинается. – О’Келли кивнул на стекло. – Посмотрим, как она станет выкручиваться. Посмеемся.

Розалинд обвела взглядом помещение и вздохнула.

– Я бы попросила вас позвонить моим родителям, – сказала она Сэму. – Пускай найдут адвоката и приедут сюда.

Она достала из кармана пиджака маленькую ручку и ежедневник, написала что-то, вырвала страничку и протянула ее Сэму с таким видом, будто тот посыльный:

– Вот их номер. Заранее благодарю.

– Увидитесь с родителями после нашего разговора, – сказал Сэм. – Если вам нужен адвокат…

– Полагаю, я увижусь с ними раньше. – Розалинд расправила юбку и с гримаской отвращения уселась на стул. – Разве допрос несовершеннолетних не должен проходить в присутствии родителей или опекуна?

Все, кроме Розалинд, словно окаменели, а она, закинув ногу на ногу и явно наслаждаясь произведенным эффектом, улыбнулась Сэму.

– Допрос приостановлен, – коротко бросил Сэм.

Он взял со стола документы и направился к выходу.

– О господи Иисусе! – выпалил О’Келли. – Райан, ты же говорил…

– Возможно, она врет, – сказала Кэсси, вглядываясь в происходящее за стеклом. Рука ее стиснула салфетку.

Мое сердце сперва замерло, а теперь заколотилось с удвоенной скоростью.

– Разумеется, врет. Вы на нее посмотрите – ну вряд ли же ей меньше…

– Ты хоть представляешь, сколько мужиков за такие слова угодили в тюрьму?

Сэм распахнул дверь с такой силой, что она с грохотом ударилась о стену:

– Сколько девчонке лет? – спросил он у меня.

– Восемнадцать, – пробормотал я. Голова кружилась. Я знал, что прав, но откуда взялась у меня такая уверенность, не помнил. – Она сама сказала…

– Господь милосердный! И ты ей поверил?

На моей памяти Сэм еще ни разу не терял самообладания. Кто бы мог подумать, что зрелище будет такое впечатляющее.

– Если у нее в полвторого спросить, который час, она ответит, что три, просто чтобы заморочить тебе голову. То есть ты даже не проверял?

– На себя посмотри, – одернул его О’Келли. – Любой из вас мог проверить, причем в любой момент. У вас куча времени была, так ведь нет!

Но Сэм буравил взглядом меня, а его даже не слушал.

– Мы тебе поверили, потому что ты вроде как детектив. Ты рискуешь напарницей, а сам даже не удосужился…

– Я проверял! – заорал я. – Проверял ее досье!

Но, едва выкрикнув это, я вспомнил. Сердце отвратительно бухнуло. Солнечный день, довольно давно, я, зажав трубку плечом, быстро перелистываю страницы досье, над другим ухом ноет О’Горман, я разговариваю с Розалинд и пытаюсь проверить, достаточно ли она взрослая, чтобы присутствовать при нашем с Джессикой разговоре. Все это происходит одновременно. Значит, уже тогда я подозревал, подумал я, уже тогда подозревал, что полагаться на ее слова нельзя, иначе зачем бы полез проверять такую незначительную подробность? Я отыскал данные о родственниках, посмотрел на год рождения Розалинд, подсчитал…

Отвернувшись, Сэм принялся лихорадочно рыться в документах, и спустя секунду плечи у него опустились.

– Ноябрь, – тихо пробормотал он, – родилась второго ноября. Ей только исполнится восемнадцать.

– Поздравляю, – мрачно сказал О’Келли, помолчав, – всех троих. Молодцы.

Кэсси громко выдохнула.

– Суд не примет, – сказала она, – не примет ни единого слова.

И точно ноги у нее вдруг ослабели, Кэсси сползла по стене и закрыла глаза.

Из колонок донесся громкий настырный звук – заскучавшая Розалинд что-то замурлыкала себе под нос.

25

В тот же вечер мы с Сэмом и Кэсси освобождали наш кабинет. Работали методично и молча: убирали фотографии, оттирали исписанную цветными фломастерами доску, сортировали досье и отчеты и складывали их в картонные коробки с синими номерами. Накануне ночью кто-то поджег квартиру на Парнелл-стрит, убили нигерийскую беженку и ее шестимесячного младенца, и наш кабинет готовились занять Костелло с напарником.

О’Келли и Суини допрашивали Розалинд в присутствии отца, Джонатана Девлина. Я думал, что Джонатан с порога спустит на нас всех собак и даже, возможно, полезет в драку, однако пока он никаких препятствий не чинил. Когда О’Келли, перед тем как войти в допросную, сообщил Девлинам о признании Розалинд, Маргарет разинула рот, набрала в легкие побольше воздуха и заорала:

– Нет! – Хриплый и безумный крик эхом разносился по коридору. – Нет, нет, нет! Она же у сестер была! За что вы так с ней? Как вы вообще… как… Ох, господи, она ведь предупреждала – предупреждала, что вы так и поступите! Вы, – она наставила на меня толстый, трясущийся палец, и я невольно отпрянул, – вы звонили ей по десять раз на дню, домогались ее, она всего лишь ребенок, как вам не стыдно… А эта, – палец переместился на Кэсси, – эта с самого начала Розалинд возненавидела, Розалинд всегда говорила, что вы попытаетесь обвинить ее в… Чего вам всем от нее надо? Убить ее хотите? Господи, бедная моя девочка… Зачем вы рассказываете про нее все эти небылицы? Зачем? – Она вцепилась себе в волосы и надрывно зарыдала.

О’Келли пытался унять ее, а Джонатан, положив руку на перила, молча стоял на лестнице и с отвращением смотрел на нас. Он явно собирался на работу, и его костюм с галстуком почему-то запомнился мне особенно отчетливо. Темно-синий, безупречно чистый, слегка лоснящийся, как бывает, когда одежду гладили уже много раз, и отчего-то это показалось мне невыразимо грустным.

Розалинд арестовали по обвинению в нападении на полицейского и в убийстве. После приезда родителей она открыла рот лишь раз – заявила, и губы у нее при этом дрожали, что Кэсси ударила ее в живот, поэтому она вынуждена была защищаться. По обоим обвинениям мы собирались отправить заявления в прокуратуру, однако прекрасно знали, что доказательства в лучшем случае сочтут слабыми. Для того чтобы доказать причастность Розалинд к преступлению, у нас больше не было даже версии о типе в спортивном костюме, поскольку при нашем с Джессикой разговоре не присутствовал никто из взрослых, и я не доказал бы, что этот разговор вообще состоялся. Рассказ Дэмьена и распечатки телефонных звонков – вот и все, а остальное просто пшик.

Было, наверное, около восьми вечера, тишину в здании нарушали только наши шаги и прерывистый стук капель опять начавшегося дождя по стеклу. Я собрал посмертные фотографии Кэти, снимки семейства Девлинов, недовольных мужиков в спортивных костюмах и увеличенные фото Питера и Джейми, отлепил кусочки пластилина с обратной стороны и спрятал снимки. Кэсси осмотрела коробки, нахлобучила на них крышки и подписала скрипучим черным фломастером. Сэм с черным мешком обошел кабинет, собирая картонные стаканчики, высыпая в мешок содержимое корзин для мусора, стряхивая со столов крошки. На рубашке у него темнели пятна засохшей крови.

Нарисованная им карта Нокнари обтрепалась по краям, а когда я снял ее, один уголок оторвался. Кто-то пролил на нее воду, чернила расплылись, отчего физиономия у нацарапанного Кэсси торговца недвижимостью скривилась как после инсульта.

– Приложим ее к делу? – спросил я Сэма. – Или как?

Я протянул ему карту, и мы вгляделись в стволы миниатюрных деревьев, домики, дым из труб – все хрупкое и задумчивое, словно в сказке.

– Лучше не надо, – ответил Сэм, забрал у меня карту, скрутил в трубку и сунул в мешок.

– Тут крышки не хватает, – сказала Кэсси. На царапинах у нее на щеках появилась корочка. – Там нигде нет?

– Под столом какая-то лежала, вот, лови. – Сэм бросил Кэсси последнюю крышку.

Кэсси закрыла коробку и выпрямилась.

Стоя под люминесцентными лампами, среди пустых столов и кучи коробок, мы переглянулись. “Моя очередь готовить ужин…” – едва не вырвалось у меня, и я понял, что Кэсси с Сэмом думают о том же, и, несмотря на всю глупость этой невыносимой ситуации, легче мне не стало.

– Ну что ж. – Кэсси вздохнула, оглядела пустой кабинет и вытерла руки о джинсы. – Похоже, на этом все.

* * *

Кстати говоря, я в курсе, что в этой истории проявил себя не лучшим образом. Я осознаю, что во время нашего недолгого знакомства бегал вокруг Розалинд, словно дрессированная собачонка, приносил ей кофе, поддакивал, когда она поливала грязью мою напарницу, навоображал, прямо как безмозглый подросток, будто обрел в ней родственную душу. Но, прежде чем осуждать меня, учтите: она и вас обвела вокруг пальца. У вас, ровно как и у меня, имелись все шансы не поверить ей. Я рассказывал вам обо всем, что видел, по мере того, как я это видел. И если вы полагаете, будто своим рассказом я ввел вас в заблуждение, вспомните – я же предупреждал вас, что склонен лгать.

Сложно описать степень ужаса и отвращения к самому себе, которые я испытал, осознав, что Розалинд меня одурачила. Уверен, Кэсси сказала бы, что мое легковерие неудивительно, что все остальные лгуны и преступники, попадавшиеся мне на пути, – дилетанты по сравнению с Розалинд, у которой этот порок врожденный, и что сама Кэсси избежала этой западни только потому, что она и прежде сталкивалась с подобными манипуляторами. Вот только Кэсси рядом больше не было. Через несколько дней после того, как дело закрыли, О’Келли сказал мне, что до дальнейших распоряжений меня переводят из Главного управления в подразделение на Харкур-стрит. “Чтоб ты еще сильней не накосячил” – так он выразился. Возразить я не осмелился. Я по-прежнему числился в Убийствах, поэтому никто толком не знал, чем меня загрузить. Мне выделили стол, а О’Келли время от времени подкидывал мне бумажную работу, но в основном я, лишний и чужеродный, точно привидение, шатался по коридорам, подслушивал обрывки разговоров и ловил на себе любопытные взгляды.

Бессонными ночами я мечтал, чтобы Розалинд постигла самая ужасная судьба. Я не просто жаждал ее смерти – мне хотелось, чтобы она исчезла с лица земли, превратилась в неузнаваемое месиво, растворилась, сгорела до кучки ядовитого пепла. Я никогда и не думал, что мне свойственна подобная жестокость, но еще сильнее пугала меня собственная готовность привести в исполнение любой из этих планов. Каждый наш с ней разговор снова и снова прокручивался у меня в голове, и теперь я с безжалостной ясностью видел, как виртуозно она морочила мне мозги, как безошибочно нащупывала мои слабые места, от тщеславия до скорби и самых потаенных страхов, и как обращала их себе на пользу.

Вот что казалось мне самым чудовищным: Розалинд не встраивала мне в загривок микрочип и не вводила в транс – я сам нарушил все запреты и направил собственную лодку к стремнине. Розалинд, подобно любой хорошей рукодельнице, использовала то, что попалось под руку. Практически с первого взгляда она успела оценить нас с Кэсси и за непригодностью отбросить Кэсси в сторону. Зато во мне Розалинд заметила некую зыбкость, потенциал и решила, что я ей пригожусь.

* * *

На суде над Дэмьеном я не давал свидетельских показаний. Прокурор сказал, что это чересчур рискованно – слишком велика опасность, что Розалинд рассказала Дэмьену мою, как он выразился, “личную историю”. Фамилия прокурора Мэтьюз, он носит яркие галстуки, его называют “динамичным”, и он меня очень утомляет. Розалинд больше не поднимала тему моего прошлого – возможно, Кэсси достаточно убедительно донесла до нее всю бесполезность этого занятия, и Розалинд переключилась на более многообещающее оружие. Я сомневался, что она вообще рассказывала Дэмьену хоть что-нибудь полезное, и настаивать на том, чтобы его вызвали как свидетеля, не стал.

Впрочем, я пошел послушать выступление Кэсси. Расположился я на галерке, где оказалось людно, и неудивительно – едва начался суд, как о нем стали писать на первых страницах газет и трубить по радио. Кэсси пришла в элегантном серо-голубоватом костюме, с тщательно причесанными кудряшками. Я ее не видел уже несколько месяцев. Она еще больше похудела и двигалась не так порывисто. Живость ртути, неотъемлемая для меня черта Кэсси, исчезла, и неведомая прежде неподвижность преобразила ее лицо – нежные, отчетливые изгибы бровей, ясная линия рта, – я словно увидел ее впервые. Она выглядела старше, передо мной была уже не худенькая девчонка возле заглохшего мотороллера, но красоты от этого не убавилось, ведь загадочная красота Кэсси прячется не в яркости и формах – она кроется намного глубже, в точеных контурах ее лица. Я смотрел на нее, такую незнакомую, и вспоминал мягкие волосы у нее на затылке, теплые, с запахом солнца, я вспоминал величайшее и самое печальное чудо всей моей жизни: когда-то я притрагивался к этим волосам.

Выступила Кэсси отлично. Она всегда неплохо держалась в суде. Присяжные ей верят, она умеет удерживать их внимание, а это сложнее, чем кажется, особенно во время длительных судебных заседаний. На вопросы Мэтьюза она отвечала спокойно и четко, сцепив руки на коленях. Во время перекрестного допроса она сделала для Дэмьена все, что было в ее силах, – мол, да, он казался встревоженным и сбитым с толку, да, он искренне верил, что убийство необходимо для защиты Розалинд и Джессики Девлин, да, Кэсси полагает, что он находился под влиянием Розалинд и совершил преступление по ее наущению. Скрючившись на скамье, Дэмьен смотрел на нее так, как маленький мальчик смотрит фильм ужасов, в широко раскрытых глазах страх и растерянность. В тюрьме, узнав, что Розалинд собирается давать свидетельские показания против него, он попытался покончить с собой излюбленным среди заключенных способом – повеситься на простыне.

– Когда Дэмьен сознался в преступлении, – спросил адвокат, – он рассказал вам, почему его совершил?

Кэсси покачала головой:

– Нет, в тот день не рассказывал. Мы с напарником несколько раз спрашивали его о мотиве, но он либо отказывался отвечать, либо утверждал, что не знает.

– Но ведь он уже признался в преступлении. Даже расскажи он о мотивах, хуже ему уже не стало бы. Как полагаете, почему?

– Возражаю – наводящий вопрос…

“С напарником”. По тому, как Кэсси моргнула, по едва заметному движению ее плеч я понял, что она заметила меня, однако в мою сторону ни разу не посмотрела, даже когда, закончив давать показания, спустилась с кафедры и направилась к выходу. Я вспомнил Кирнана, вспомнил, каково ему было, когда Мак-Кейб, с которым они тридцать лет были напарниками, умер от инфаркта. Никогда в жизни я не испытывал зависти сильнее, чем к Кирнану из-за его исключительной и недосягаемой для меня скорби.

Следующей вызвали Розалинд. Под аккомпанемент перешептываний и скрипа журналистских ручек она прошествовала к кафедре и, захлопав накрашенными ресницами, одарила Мэтьюза робкой улыбкой. Я ушел. На следующий день в газетах написали, что она рыдала, рассказывая о Кэти, что у нее дрожал голос, когда она говорила, как Дэмьен угрожал убить ее сестер, если она его бросит, а когда адвокат принялся копать глубже, она закричала: “Как вы смеете! Я любила свою сестру!” – и упала в обморок, тем самым вынудив судью перенести судебное заседание.

К суду Розалинд не привлекали – уверен, так решили ее родители. Сама она едва ли упустила бы возможность побыть в центре всеобщего внимания. Мэтьюз заключил с ними сделку о досудебном признании вины. Как известно, соучастие в преступлении вообще трудно доказать. Веских улик против Розалинд не было, ее признание в суде не приняли бы, к тому же она уже отказалась от него (по ее словам, Кэсси запугала ее жестами – якобы приставляла ребро ладони к горлу). Ко всему прочему, даже если бы Розалинд признали виновной, большой срок ей, несовершеннолетней, не дали бы. Она также все время твердила, что я с ней переспал, чем приводила нас с О’Келли в бешенство и еще сильнее усугубляла общую путаницу.

Мэтьюз решил не рисковать и сделал ставку на Дэмьена. А в обмен на показания Розалинд против Дэмьена Мэтьюз предложил ей три года условно за создание угрозы жизни и сопротивление при аресте. Сплетники донесли, что Розалинд уже получила несколько предложений руки и сердца, а газетчики и издатели передрались за возможность напечатать ее историю.

* * *

Выйдя из здания суда, я заметил Джонатана Девлина. Он стоял, привалившись к стене, и курил. Сигарету он держал у груди и, наклонив голову, наблюдал за плывущими по реке чайками. Я тоже достал из кармана сигареты и подошел к нему. Джонатан посмотрел на меня и отвел взгляд.

– Вы как? – спросил я.

Он медленно пожал плечами:

– Ну как, соответственно ситуации. Джессика попыталась покончить с собой. Легла в кровать и перерезала моей бритвой вены.

– Очень вам сочувствую. С ней все в порядке?

Уголок рта у него дернулся в невеселой усмешке:

– Да. К счастью, она действовала неправильно – резала поперек, а не вдоль.

Я прикрыл ладонью огонек зажигалки и закурил. День выдался ветреный, на небе собирались лиловые тучи.

– Можно вас кое о чем спросить? Не для протокола.

Девлин посмотрел на меня – темный, лишенный надежды и с долей презрения взгляд:

– Спрашивайте.

– Вы знали, да? – спросил я. – С самого начала знали.

Девлин молчал долго, и я уже решил, что отвечать он не станет. Наконец он вздохнул и проговорил:

– Не то чтобы знал. Сама она это проделать не могла, потому что была у сестер, а про этого Дэмьена я был не в курсе. Но я подозревал. Я же всю жизнь Розалинд знаю. Поэтому подозревал.

– И вы ничего не предприняли. – Я старался говорить бесстрастно, однако нотка обвинения, видимо, просочилась.

Джонатан мог бы сразу рассказать про Розалинд, мог рассказать кому-то много лет назад, когда Кэти начала часто болеть. Я знал, что в перспективе это ничего не изменило бы, и все же думал обо всех несчастьях, вызванных его молчанием, о случившейся трагедии.

Джонатан выбросил окурок и, сунув руки в карманы пальто, повернулся ко мне:

– А как, по-вашему, мне следовало поступить? – Голос звучал тихо, но напористо. – Она тоже моя дочь, а я уже и так одну потерял. Маргарет ни слова дурного про нее не желала слышать. Много лет назад я хотел отправить Розалинд к психологу, потому что она все время врала, так Маргарет устроила скандал и заявила, что уйдет от меня и девочек заберет. Я и правда ничего не знал. Иначе сказал бы вам. Я наблюдал за ней и молился, чтобы это оказалось делом рук какого-нибудь торговца недвижимостью. А вы на моем месте как поступили бы?

– Не знаю, – честно ответил я. – Возможно, так же, как и вы.

Девлин, сопя, буравил меня взглядом. Ноздри у него раздувались. Я отвернулся, сделал затяжку и немного погодя услышал, как он глубоко вздохнул и снова привалился к стене.

– Теперь я вам вопрос задам, – сказал он. – Розалинд права – вы и есть тот мальчик, чьи друзья исчезли?

Его вопрос меня не удивил. Девлин имел право просмотреть или прослушать записи всех допросов Розалинд, и, наверное, подспудно я предполагал, что рано или поздно он спросит. Я знал, что мне следует дать отрицательный ответ, ведь официально я вполне законно, хоть и слегка бессердечно, выдумал всю эту историю, чтобы втереться в доверие Розалинд. Но лгать сейчас у меня не было сил, да и смысла в этом я не видел.

– Да, – ответил я. – Адам Райан.

Джонатан повернулся и долго смотрел на меня, и я подумал, что он пытается сравнить мое лицо с тем, что, возможно, сохранилось в его туманных воспоминаниях.

– Мы тут ни при чем, – сказал он, и его тон, мягкий, почти сочувственный, поразил меня, – так и знайте. Совершенно ни при чем.

– Знаю. Простите, что накинулся на вас.

Он медленно, несколько раз кивнул:

– Я бы на вашем месте, наверное, так же поступил. Я-то ведь не невинный ангелок был. Вы же видели, что мы с Сандрой сотворили? Вы тоже там были.

– Видели. Она не будет возбуждать против вас дела.

Он дернул головой, словно эта мысль тревожила его. Река перед нами потемнела, вода, подернутая неприятной маслянистой пленкой, выглядела вязкой. Похоже, в воде что-то плавало – может, дохлая рыба, а может, мусор, над темным пятном с отчаянными криками кружили чайки.

– Что вы теперь делать будете? – глупо спросил я.

Джонатан покачал головой и посмотрел в низкое небо. Он явно вымотался, и такую усталость не вылечишь, просто хорошенько выспавшись или съездив отдохнуть. Она, неизбывная, въелась в кости и залегла в морщинах вокруг глаз и рта.

– Переедем. Нам в окна камни кидают, а на машине кто-то намалевал “Педафил” – прямо вот так, с ошибкой, но суть ясна. Я дождусь, пока с шоссе не решится, но потом…

Заявления о насилии над детьми, даже совершенно безосновательные с виду, подлежат проверке. Обвинения Дэмьена в адрес Джонатана оказались совершенно беспочвенными – никаких доказательств, их подтверждающих, не нашли, зато нашли те, что опровергли слова Дэмьена. Ребята из отдела по расследованию половых преступлений старались действовать незаметно, однако благодаря волшебному принципу испорченного телефона соседям всегда все известно, и многие были уверены, что дыма без огня не бывает.

– Розалинд я отправлю на консультацию психолога, так судья велел. Я тут тоже кое-что почитал, и в книгах говорится, что таким, как она, это не помогает, они такие от рождения и лекарства не существует, но попытка не пытка. И я постараюсь подольше держать ее дома и следить, чтобы она не проделывала свои фокусы с другими людьми. В октябре она начнет изучать музыку в Тринити, но я ей сказал, что за квартиру платить не стану, пускай дома живет или сама идет работать. Маргарет считает, что Розалинд ни в чем не виновата и что это вы ее подставили, однако все равно рада, что дочка подольше дома поживет. Она говорит, что Розалинд очень чувствительная. – Он выплюнул это слово как что-то мерзкое на вкус. – Как только у Джессики заживут раны на запястьях, я отправлю ее к моей сестре в Атлон. Там ей никто не навредит, – его губы тронула полуусмешка, – не навредит… собственная сестра.

На миг я представил, каково было жить в их доме последние восемнадцать лет и каково там сейчас. Болезненный ужас камнем лег у меня в желудке.

– Знаете что? – Его лицо болезненно скривилось. – Когда Маргарет забеременела, мы с ней всего пару месяцев встречались. Мы оба в ужас пришли. Однажды я предложил ей… мол, может, ей в Англию съезить? Но она… она очень религиозная и уже достаточно напереживалась из-за беременности… Она хорошая, я не жалею, что женился на ней. И все же знай я заранее, знай я, какой Розалинд вырастет, Господи прости, я бы насильно посадил Маргарет на паром до Англии.

“Жаль, что этого не произошло”, – чуть было не вырвалось у меня, но это было бы чересчур жестоко.

– Очень вам сочувствую. – Я снова произнес бесполезные слова.

Джонатан взглянул на меня, вздохнул и плотнее запахнул пальто.

– Пойду посмотрю, не закончила ли Розалинд.

– Думаю, скоро закончит.

– Да, наверное, – безучастно сказал он и двинулся ко входу в здание суда, съежившись от ветра, который трепал полы его пальто.

* * *

Присяжные признали Дэмьена виновным. Учитывая предъявленные доказательства, они едва ли поступили бы иначе. Во время слушаний юристы развернули настоящие сражения относительно его вменяемости, а психиатры вели жаркие, щедро приправленные терминами споры о том, как работал мозг Дэмьена. Все это я услышал из третьих уст, узнал из обрывков чужих разговоров или беседуя по телефону с Куигли, который, похоже, вознамерился во что бы то ни стало выяснить, почему меня сослали на бумажную работу на Харкур-стрит. Адвокат Дэмьена выбрал двойную линию защиты: во-первых, обвиняемый был временно не в себе, а во-вторых, он полагал, будто защищает Розалинд от тяжелого физического насилия. Такие аргументы часто сбивают с толку и вызывают обоснованные сомнения, однако у нас имелись его признание и, что важнее, фотографии, сделанные после вскрытия тела убитого ребенка. Дэмьена признали виновным в убийстве и приговорили к пожизненному заключению, что на практике означает от десяти до пятнадцати лет.

Сомневаюсь, что он по достоинству оценил черную шутку, которую сыграла с ним судьба, но не исключено, что совок спас ему жизнь и уж точно избавил от всяческих тюремных неприятностей. Из-за сексуального подтекста преступления Дэмьена сочли насильником и отправили в колонию особого режима, где держат педофилов, насильников и всех тех, кто плохо вписался бы в общий тюремный контингент. Послабление сомнительное, и тем не менее оно все же увеличивало его шансы выйти из тюрьмы живым и без инфекционных заболеваний.

После вынесения приговора Дэмьена встретила возле здания суда небольшая, десяток-другой, группка линчевателей. Репортаж об этом я смотрел в маленьком сомнительном пабе неподалеку от набережной. Полицейские на экране безучастно вели Дэмьена через толпу, а после затолкали в фургон, тот тронулся с места, и вслед полетели хриплые крики и обломки кирпичей. Завсегдатаи паба одобрительно загомонили.

– Давно пора смертную казнь ввести, – пробормотали в углу.

Я знал, что Дэмьен достоин жалости, что его водили за нос с того самого дня, когда он подошел к столу регистраторов перед акцией протеста, и что уж мне-то следовало бы проникнуться к нему сочувствием. Но я не проникся. Не сумел.

* * *

У меня, честное слово, просто не хватит сил подробно рассказать о том, как проходило “внутреннее следствие по делу об отстранении сотрудника”. Оно представляло собой череду бесконечных слушаний, где облаченные в форму и костюмы представители самых разных инстанций выслушивают твои унизительные объяснения и оправдания, а тебя не покидает болезненное ощущение, что на допросе ты явно оказался на чужом месте. К моему удивлению, О’Келли выступил самым ревностным моим защитником и долго расписывал мой уровень раскрываемости преступлений, технику ведения допроса и другие достижения, о которых он прежде не упоминал. Хоть я и знал, что, скорее всего, им движет вовсе не внезапный прилив теплых чувств, а желание защитить себя, ведь мое нарушение бросает тень и на его репутацию, ему нужно оправдаться за то, что пригрел в отделе змею вроде меня, однако я почти до слез был благодарен ему – похоже, кроме него, союзников у меня не осталось. Как-то раз я, остановив О’Келли в коридоре после очередного заседания, даже попытался поблагодарить его, но едва я заговорил, как он наградил меня таким презрительным взглядом, что я запнулся и отошел в сторону.

В конце концов меня решили не увольнять и даже – что было бы намного хуже – не переводить в патрульные. Опять же, полагаю, таким исходом я обязан не милосердному желанию дать мне еще один шанс. Скорее всего, они боялись, что мое дело привлечет внимание какого-нибудь журналиста, и жди тогда всякие неудобные вопросы и нежелательные последствия. Из Убийств меня выперли. Впрочем, даже в минуты самого безрассудного оптимизма я не надеялся, что будет иначе. Меня понизили до помощника, намекнув (должен отметить, очень мягко и бережно), что повышение мне еще долго не светит, если, конечно, оно вообще когда-нибудь случится. Иногда Куигли – как выяснилось, намного более жестокий, чем я думал о нем, – просил меня посидеть на горячей линии или опросить свидетелей.

Разумеется, весь процесс был намного сложнее, чем следует из моего рассказа. Он занял несколько долгих месяцев. Я в жутком оцепенении сидел дома, сбережения мои таяли, мама, чтобы я хоть что-то поел, робко приносила мне макароны с сыром, а Хизер изматывала разговорами, старалась отыскать корень всех моих проблем (по ее словам, мне нужно научиться более чуткому отношению к чувствам других людей – в частности, к ее чувствам) и все совала мне номер телефона своего психолога.

Когда я вернулся на работу, Кэсси я там не обнаружил. По различным версиям, ей предложили должность сержанта уголовной полиции, но она ушла, потому что иначе ее все равно уволили бы; их с Сэмом видели в пабе, и они держались за руки; она вернулась в колледж и изучает археологию. Вывод из всех этих историй был, как правило, один: женщинам не место в отделе убийств.

Как выяснилось, Кэсси никуда не уходила, просто перевелась в Домашнее насилие и попросила временный отпуск, чтобы закончить учебу на психологическом факультете, – наверное, отсюда и слухи про колледж. Неудивительно, что это породило столько сплетен, каждый знает, что работать в Домашнем насилии тяжелее всего. Там сталкиваешься с худшими проявлениями того, что встречаешь в Убийствах и в Сексуальных преступлених, а почета никакого, поэтому то, что Кэсси добровольно перевелась туда из элитного отдела, вызывало у многих вопросы.

У нее просто нервы сдали, говорили сплетники.

Лично я не верю, что переход Кэсси в другой отдел объясняется расстроенными нервами, и пусть это смахивает на самооправдание, очень сомневаюсь, что это как-то связано со мной, а если и да, то не так, как вы могли бы предположить. Будь единственной проблемой мое соседство, Кэсси нашла бы другого напарника, собралась с силами, с каждым днем ее уверенность в себе крепла бы, пока в итоге наш способ общения не принял бы иные формы или пока я не перевелся бы еще куда-нибудь. Из нас двоих она наиболее упрямая. Думаю, она ушла, потому что лгала О’Келли, и Розалинд Девлин она тоже лгала, а они оба ей поверили, и еще оттого что мне она сказала правду, а я назвал ее лгуньей.

В какой-то степени я расстроился, узнав, что версия с изучением археологии оказалась ложной. Этот образ сложился у меня легко, и мне нравилось представлять Кэсси на зеленом холме, в рабочих штанах и с мотыгой в руках, волосы растрепаны, смеющееся лицо перемазано грязью.

Я вполглаза следил за новостями, но никаких политических скандалов в связи со строительством шоссе через Нокнари не дождался. Какая-то желтая газетенка однажды поместила имя дяди Редмонда в нижних строчках списка, где говорилось о политиканах, которые бездумно тратят деньги налогоплательщиков, однако этим все и ограничилось. Сэм по-прежнему числился в отделе по расследованию убийств, из чего я сделал вывод, что он выполнил указания О’Келли. Впрочем, возможно, он все-таки отнес запись Майклу Кили, просто ни одна газета не согласилась печатать такой материал. Не знаю.

Дом свой Сэм так и не продал. Я слыхал, что он сдал его по смешной цене молодой вдове, чей муж умер от аневризмы мозга, после чего бедняжка осталась одна с маленьким ребенком, беременная и без страховки. Сама вдова – виолончелистка и перебивается случайными заработками, так что не имеет права даже на пособие. Она задолжала за квартиру, хозяин ее выставил, и она, теперь уже с двумя детьми, ютилась в мотеле, куда ее поселил какой-то благотворительный фонд.

Уж не знаю, где Сэм нашел эту бедолажку, поскольку всегда думал, что такие жалостливые истории остались в викторианском Лондоне. Скорее всего, Сэм знатно потрудился, чтобы ее отыскать. Сам он снял себе квартиру, кажется, в Блэнчардстауне или другой пригородной дыре. Поговаривали, что он вот-вот уйдет из полиции и станет священником, а еще будто у него неизлечимое заболевание.

Мы с Софи пару раз встречались – в конце концов, в прошлом я задолжал ей ужин и несколько коктейлей. По-моему, нам с ней было неплохо, Софи не задавала каверзных вопросов, и я принял это за добрый знак. Тем не менее после нескольких свиданий и до того, как наши встречи переросли в отношения, она меня бросила. Софи откровенно сказала, что она в таком возрасте, когда разница между сексом и отношениями очевидна.

– Ты поищи себе кого помоложе. Они чаще всего разницы не видят.

* * *

В те нескончаемые месяцы, когда я сидел в квартире (раскладывал покерный пасьянс и услаждал слух почти смертельными дозами Radiohead и Леонарда Коэна), мои мысли порой непроизвольно возвращались к Нокнари. Я, разумеется, дал себе обещание никогда больше не вспоминать об этом месте, но людям свойственно проявлять любопытство, если, конечно, оно не обходится слишком дорого.

Представьте мое удивление, когда я не обнаружил у себя никаких воспоминаний.

События, предшествующие моему первому дню в интернате, были с хирургической точностью вырезаны у меня из памяти, и на этот раз навсегда. Питер, Джейми, байкеры и Сандра, лес – все обрывки воспоминаний, которые я с таким старательным трудолюбием восстанавливал во время операции “Весталка”, исчезли. Я помнил, что ощущал в то время, когда пытался вспомнить отдельные события, но сами сцены походили на старое кино или услышанные от кого-то истории. Я словно наблюдал за ними издалека: вот трое загорелых детей в обтрепанных шортах плюют с дерева на голову Вилли Пипкину и, хихикая, убегают, – и я с хладнокровной уверенностью понимал, что со временем даже эти выцветшие образы истлеют и рассыплются. Эти образы будто больше не принадлежали мне, застилающая память темнота не пускала к ним, и меня не покидало неумолимое ощущение, что я утратил свое право на них, утратил раз и навсегда.

Лишь одна картинка осталась со мной. Летний день, мы с Питером валяемся на траве у них во дворе. Перед этим мы, правда не особо стараясь, пытались смастерить по инструкции в старом журнале перископ, но для этого требовалась картонная втулка от бумажных полотенец, а спрашивать у мам было нельзя, потому что мы с ними не разговаривали. Вместо втулки мы скрутили трубку из газеты, но она легко сминалась, так что в наш перископ мы видели лишь страницу со спортивными новостями.

Мы пребывали в отвратительном настроении. Каникулы только начались, светило солнце, день обещал быть чудесным, мы могли бы построить домик на дереве, или поморозить в речке яйца, или заняться еще чем-нибудь в том же духе. Но в пятницу, возвращаясь домой после окончания последнего учебного дня в году, Джейми, уставившись на туфли, пробормотала:

– Через три месяца я уеду в интернат.

– Заткнись! – Питер несильно пихнул ее в бок. – Никуда ты не уедешь. Она от тебя отстанет.

Но слова Джейми лишили каникулы всей их радости, огромным дымным облаком закрыли все вокруг. В дом не зайдешь, там родители, а они злятся на нас за то, что мы с ними не разговариваем, в лес тоже неохота, потому что все наши забавы казались теперь тупыми, даже Джейми гулять не позовешь – она лишь покачает головой и спросит: “Нафига?”, и от этого сделается еще хуже. Вот мы и лежали на газоне, уставшие, липкие от пота и сердитые друг на друга, на неработающий перископ и на весь мир, от которого одни проблемы. Питер выдергивал травинки, отгрызал у них кончики и размеренно выплевывал. Я растянулся на животе и, прикрыв один глаз, другим наблюдал за копошащимися на земле муравьями, а солнце припекало затылок. “Это лето вообще не считается, – думал я, – гнусь, а не лето”.

Дверь дома Джейми распахнулась, и на улицу со скоростью пушечного ядра вылетела сама Джейми. Ее мать с грустной улыбкой что-то крикнула ей вслед, дверь грохнула о стену, отвратительная псина Кармайклов зашлась в визгливом лае. Мы с Питером сели. У калитки Джейми притормозила и принялась крутить головой, высматривая нас, а когда мы окликнули ее, она рванула к тропинке, перескочила через ограду и, плюхнувшись рядом, обхватила нас обоих за шеи, так что мы втроем повалились на траву. Все мы вопили, поэтому я не сразу разобрал, что именно кричит Джейми.

– Я остаюсь! Остаюсь! Я не еду!

Лето ожило. Из серого оно в одно мгновение расцвело яростно-синим и золотым, застрекотали кузнечики, зажужжали газонокосилки, воздух, мягкий и сладкий, словно мороженое, наполнился шелестом листвы, пчелами и одуванчиковыми парашютиками, а лес за стеной оглушительно звал нас всеми своими безмолвными голосами, он раскладывал перед нами все свои сокровища и снова готовился принять нас в свое лоно. Лето выбросило плети плюща, и те обвивали нас и тянули к себе, лето – оно вернулось и раскинулось перед нами, лето длиной в миллион лет.

Мы отлепились друг от дружки и теперь просто сидели, не в силах поверить в собственное счастье.

– Правда? – спросил я. – Это прямо железно?

– Ага. Она так и сказала: “Посмотрим. Я еще подумаю, и мы что-нибудь решим”, но когда она так говорит, это значит, что она согласна, только пока не признается. Никуда я не поеду!

Слова у Джейми кончились, и она повалила меня на траву. Я схватил ее за руку, уселся сверху и сделал ей “крапивку”. Лицо у меня расплывалось в широченной улыбке, мне казалось, будто эта радость теперь навсегда со мной.

Питер вскочил:

– Надо отпраздновать. Устроим в замке пикник. Сгоняйте домой и притащите какой-нибудь еды. Встречаемся там.

Я ворвался в дом и бросился на кухню. Мама пылесосила на втором этаже.

– Мам! Джейми остается, можно я еды для пикника возьму?

Я схватил три пакета чипсов и полпачки печенья, сунул их за пазуху и, помахав изумленной маме, выскочил за дверь, уцепился одной рукой за стену и перемахнул через нее.

На банках колы искрилась пена, мы забрались на башню замка и чокнулись.

– Мы победили! – Питер запрокинул голову и, глядя на листву и полосы света, вскинул сжатый кулак. – Мы это сделали!

– Я останусь тут навсегда! – выкрикнула Джейми и, словно сотканная из воздуха, заплясала на стене. – Навсегда, навсегда, навсегда!

Сам я просто вопил, издавал нечленораздельные звуки, и лес ловил наши голоса, разрывал их на длинные полоски и вплетал в листву, и корни, и журчанье реки, и кроличью возню, и жужжанье жуков, и чириканье зарянок, и во все свое многоголосье, превращая их в одну громкую хвалебную песнь.

Это воспоминание – одно-единственное из всего моего немалого запаса – не испарилось, не утекло сквозь пальцы. Оно оставалось и остается отчетливым, теплым, моим, последней блестящей монеткой у меня в руке. Если лес хотел оставить мне лишь одну картинку, то выбрал хорошую.

* * *

В качестве тягостного дополнения к уже закрытому делу мне позвонила Симона Кэмерон. Это случилось вскоре после того, как я вернулся на работу. Мой мобильник был указан на карточке, которую я дал ей при встрече, и Симона не знала, что теперь я регистрирую допросы малолетних угонщиков на Харкур-стрит и больше не имею отношения к делу Кэти Девлин.

– Детектив Райан, – сказала она, – мы кое-что нашли, и, думаю, вам следует на это взглянуть.

Они нашли дневник Кэти, тот самый, который, по словам Розалинд, девочке наскучил, поэтому она его выбросила. Дневник практически случайно обнаружила дотошная уборщица – он был приклеен к обратной стороне висящего на стене студии постера с фотографией Анны Павловой. Уборщица прочла имя на обложке и, захлебываясь от волнения, позвонила Симоне. Мне следовало бы дать Симоне номер Сэма и попрощаться с ней, однако вместо этого я отложил допросы угонщиков в сторону и поехал в Стиллорган.

В одиннадцать утра, кроме Симоны, в студии никого еще не было. Студию заливал солнечный свет, фотографии Кэти с доски сняли, и все же одного запаха – канифоль, свежий пот, мастика для натирания полов – оказалось достаточно, чтобы воскресить в памяти тот давний вечер: крики скейтеров на темной улице, шаги и болтовня в коридоре, голос Кэсси рядом со мной, напряженное ощущение тревоги, которое мы принесли с собой.

Постер лежал на полу. С изнанки были наклеены листы бумаги, теперь уже пыльные, так что получился кармашек, из которого торчал дневник – на первый взгляд, обычная школьная тетрадка с линоваными страницами, оранжевая обложка из переработанной бумаги.

– Его Пола нашла, но она уже убежала на другую работу, – сказала Симона, – если хотите, могу вам дать ее номер.

– Вы его читали? – спросил я, взяв дневник в руки.

Симона кивнула:

– Немного. Достаточно.

В обычных черных брюках и мягком черном джемпере она отчего-то смотрелась экзотичнее, чем в балетной пачке и леотарде. Взгляд ее удивительных глаз словно застыл, как в тот момент, когда мы сказали ей про Кэти.

Я уселся на пластмассовый стул. “Это дневник Кэти Девлин, руки прочь от него!” – прочел я на обложке и все-таки открыл. Записи занимали примерно три четверти тетради. Буквы, округлые и тщательно выписанные, едва начали приобретать индивидуальные черты: длинные смелые хвостики “у” и “з”, крупная завитушка “Р”. Пока я читал, Симона сидела напротив, сложив руки на коленях, и наблюдала за мной.

В дневнике описывались события почти восьми месяцев. Сперва Кэти писала часто, примерно по полстраницы в день, но через несколько месяцев записи стали появляться все реже, одна-две в неделю. Очень много – о балете. “Симона говорит, арабески у меня уже лучше, но надо задействовать все тело, а не только ногу, и линия, особенно с левой стороны, должна быть прямая… К новогоднему выступлению разучиваем новую композицию, музыка из «Жизели» + мне еще фуэте делать. Симона говорит, что Жизель так сообщает своему парню, что он ей сердце разбил + как она будет скучать по нему, это ее единственный шанс, так что у каждого движения должна быть причина. Надо примерно так…” Дальше несколько строк загадочного шифра, похожего на партитуру. В тот день, когда Кэти получила подтверждение, что ее приняли в Королевское балетное училище, посреди страницы красовалась сделанная большими буквами и украшенная звездочками надпись: “Я ПОСТУПИЛА! ПОСТУПИЛА! ПОСТУПИЛА УРА!!!!!”

Еще Кэти писала про подружек. “Мы ночевали у Кристины, ее мама кормила нас какой-то странной пиццей с оливками + мы играли в Скажи или покажи. Бет нравится Мэтью, а мне никто не нравится, балерины вообще замуж выходят, только когда карьеру сделают, значит, я выйду в тридцать пять или сорок. Мы накрасились, у Марианны получилось красиво, а Кристина слишком сильно тенями намазалась и стала прямо как ее мама!!” А вот их с подружками в первый раз отпустили одних в город: “Мы ехали на автобусе и ходили в «Мисс Селфридж», мы с Марианной купили одинаковые футболки у нее розовая с сиреневой надписью, у меня голубая с красной. Джессика не поехала, и я купила для нее заколку с цветочком. Потом мы пошли в «Макдоналдс», Кристина ткнула пальцем мне в соус барбекю, а я вылила соус ей в мороженое, и мы так смеялись, что нас чуть не выгнали, а Бет предложила охраннику мороженого со вкусом барбекю”.

Она мерила пуанты Луизы, терпеть не могла капусту, и однажды ее выгнали с урока ирландского, потому что она писала Бет записочки. Казалось бы, счастливый ребенок, смешливая и целеустремленная девочка, слишком стремительная, чтобы следить за запятыми. Любила балет, а в остальном совершенно обычная. Но постепенно между строчками, словно бензиновые пары, пробивался ужас, едкий и одурманивающий. “Джессика грустная потому что я уезжаю в училище, она плакала. Розалинд сказала, если я уеду, то Джессика себя убьет и это буду я виновата нельзя все время думать только о себе. Не знаю что делать. Если скажу маме с папой вдруг они меня не пустят. Не хочу чтобы Джесс умирала”.

“Симона говорит мне больше нельзя болеть, поэтому вечером я сказала Розалинд что я больше не хочу это пить. Розалинд говорит, что это обязательно а то буду плохо танцевать. Я испугалась, потому что она как бешеная стала, но я тоже разозлилась и сказала я ей не верю и наверное болею оттого что пью это. Она говорит я сильно пожалею + запрещает Джесс со мной разговаривать”.

“Во вторник Кристина обиделась на меня – Розалинд наврала ей, будто я сказала, раз я еду в балетное училище то я лучше Кристины. Я сказала что не говорила такого, но Кристина не верит. Теперь Кристина и Бет со мной не разговаривают. Марианна пока разговаривает. Ненавижу Розалинд. НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ”.

“Вчера этот дневник лежал у меня под кроватью где всегда лежит, а потом пропал. Я никому ничего не сказала. Мама с Розалинд и Джесс пошли к тете Вере, а я осталась дома и поискала в комнате Розалинд нашла дневник у нее в шкафу в обувной коробке. Я сначала испугалась, что если заберу его то она догадается и разозлится, но потом решила что плевать мне на нее. Спрячу его тут у Симоны, буду писать в нем, когда тренируюсь одна”.

Последнюю запись Кэти сделала за три дня до смерти: “Розалинд попросила прощения, говорит, переживает за Джесс и сама тоже будет скучать по мне и поэтому так ужасно поступала. Она обещала подарить мне счастливый талисман, чтобы принес мне удачу в танцах”.

Округлые буквы превращались в голос, тоненький и чистый, он плясал вместе с пылинками в лучах солнечного света. Со смерти Кэти прошел год, ее тело лежало на унылом сером кладбище в Нокнари, после окончания суда я редко ее вспоминал. Признаться честно, даже во время следствия она занимала мои мысли намного меньше, чем можно было бы предположить. Жертва – человек вам незнакомый, вот и Кэти для меня оставалась набором прозрачных, противоречивых образов, созданных чужими словами, важность представляла не она сама, а ее смерть и стремительность последовавших за ней событий. То, что за несколько секунд случилось на раскопках в Нокнари, затмило все, чем до этого была Кэти. Я представил, как она, растянувшись на животе на светлом деревянном полу студии, выводит в дневнике буквы. В зале вихрем кружится музыка, а под кожей Кэти ходуном ходят тонкие лопатки.

– Если бы мы нашли его раньше, что-нибудь изменилось бы? – спросила Симона.

От ее голоса я вздрогнул, сердце заколотилось. О присутствии Симоны я почти забыл.

– Наверное, нет. – На самом деле я не знал, так ли это, но именно такой ответ она и хотела услышать. – На основании этого обвинить Розалинд в убийстве невозможно. Кэти пишет, что сестра чем-то поила ее, но Розалинд придумала бы какое-нибудь объяснение – сказала, что давала Кэти витамины. И с талисманом то же самое – это не доказательство.

– Но если бы мы нашли его до того, как Кэти умерла, – тихо проговорила Симона, – возможно, тогда…

На это возразить мне было нечего, и я промолчал.

Я положил дневник и бумажный самодельный конверт в пакет для вещдоков и отправил Сэму в Главное управление. Там все это отнесут в подвал, уберут в коробку, и она будет храниться неподалеку от той, где хранится моя старая одежда. Дело закрыто, и Сэм тут бессилен – если, конечно, Розалинд не проделает того же еще с кем-нибудь. Мне хотелось бы отправить этот дневник Кэсси в качестве своего рода молчаливых и бесполезных извинений, но она тоже больше не имеет отношения к этому делу, к тому же теперь я и не знал, как она растолкует мой поступок.

* * *

Спустя несколько недель я узнал о помолвке Кэсси и Сэма – Бернадетт разослала всем общий мейл, что надо бы скинуться на подарок. В тот вечер я сказал Хизер, что контактировал с больным скарлатиной ребенком, заперся в комнате, вытащил бутылку водки и медленно, но целеустремленно напивался до четырех утра. Потом позвонил Кэсси на мобильник. После третьего гудка она ответила.

– Мэддокс, – сонно пробормотала она.

– Кэсси, он же зануда и деревенщина, неужто ты и впрямь за него выйдешь?

Она вдохнула, словно собираясь ответить. Но потом просто выдохнула.

– Прости, – сказал я, – прости за все. Я так виноват. Я тебя люблю, Кэсс. Пожалуйста, прости.

Я ждал. Спустя некоторое время я услышал негромкий стук, а после голос Сэма:

– Это кто?

– Ошиблись номером, – голос Кэсси зазвучал далеко, – какой-то пьяный.

– И чего ты его так долго слушала? – поддел ее Сэм.

Шорох простыней в трубке.

– Он мне сказал, что любит меня, вот я и решила подождать, когда он представится, – ответила Кэсси, – но ему Бритни была нужна.

– А кому не нужна? – подыграл Сэм. – Ой! (Хихиканье Кэсси.) Ты мне нос откусила!

– Так тебе и надо, – отрезала Кэсси.

Снова смех. Шорох, поцелуй и глубокий счастливый вздох.

– Солнышко мое, – нежно прошептал Сэм.

Наступившую в трубке тишину нарушало лишь дыхание в унисон, замедлявшееся по мере того, как оба погружались в сон.

Я еще долго просидел на кровати, наблюдая, как светлеет небо за окном. До меня наконец дошло, что у Кэсси не определился мой номер. Водка постепенно смешивалась с кровью, в голове пульсировала боль. Сэм тихо храпел. Я так и не понял – ни тогда, ни сейчас, – случайно ли Кэсси не отсоединилась, или хотела побольнее ударить меня, или же одарить напоследок возможностью послушать ее дыхание.

* * *

Строительство шоссе, разумеется, шло своим чередом. Участникам “Стоп шоссе!” удалось существенно затормозить процесс – судебные тяжбы, лазейки в конституции, не удивлюсь, если они и до Европейского суда дошли. В самом конце там разбила лагерь кучка неопрятных активистов неопределенного пола, которые окрестили себя “Шоссе скатертью” (не сомневаюсь, среди них и Марк затесался). Еще несколько недель, пока правительство не выбило на них судебный ордер, они не давали бульдозерам проехать. Впрочем, у них тоже не было никаких шансов. Жаль, я не спросил Джонатана Девлина, действительно ли он, вопреки опыту, верит, что на этот раз интересы общества победят, или просто решил на всякий случай попытаться. Как бы там ни было, я ему завидовал.

Прочитав в газете о начале строительства, я в тот же день поехал туда. Вообще-то меня отправили в Тереньюр допросить местных и выяснить, не видел ли кто из них машину, которую использовали во время ограбления, однако за час-другой меня никто не хватился бы. Сам не знаю, зачем я поехал. Я вовсе не собирался устраивать слезливую сцену прощания, меня вдруг просто потянуло еще раз взглянуть на это место.

Там царил хаос. Этого я ожидал, вот только масштабов представить не мог. Бездумный рев техники я услышал задолго до того, как заехал на холм. Местность совершенно изменилась – повсюду, словно муравьи, копошились рабочие в светоотражающих жилетках и, перекрикивая шум, отдавали друг другу пересыпанные бранными словечками указания, огромные грязные бульдозеры ворочали гигантские комья земли и с неуклюжей осторожностью объезжали выкопанные остатки стены.

Я притормозил на обочине и вышел из машины. На парковке (она пока оставалась нетронутой, и с каштана снова осыпались колючие плоды) топталась кучка унылых активистов с рукописными плакатами: “Спасите наше наследие”, “История не продается” – на тот случай, если здесь вновь появятся журналисты. Вдали росли груды развороченной земли, они казались больше, чем когда-то находившаяся здесь территория раскопок, и вскоре я понял причину: последняя полоска леса почти исчезла. Бледные, ободранные стволы валялись на земле, вытянув к серому небу оголенные корни. Возле оставшихся деревьев зудела циркулярная пила.

Воспоминания ударили мне в солнечное сплетение с такой силой, что я задохнулся. Вот я карабкаюсь по стене замка, а где-то внизу журчит река, надо мной кроссовка Питера ищет опору, в трепещущей листве развеваются светлые волосы Джейми. Все мое тело помнило знакомое прикосновение камней к ладони, напряжение в ногах, рывок вперед, в вихрь зеленого, бушующего света. Я привык считать лес несокрушимым и грозным врагом, который властвует над самыми потаенными уголками моего разума, и напрочь забыл, что когда-то он служил для нас местом игр и любимым пристанищем, и лишь теперь, наблюдая, как его рубят, я понял, насколько красивым он был когда-то.

У края стройплощадки, поблизости от дороги, один из рабочих вытащил из-под жилетки смятую пачку сигарет и принялся хлопать по карманам в поисках зажигалки. Я достал свою и подошел к нему.

– Вот спасибо, сынок, – промычал он, не доставая изо рта сигарету и прикрыв ладонью огонек зажигалки. Ему было за пятьдесят, щуплый и жилистый, физиономия похожа на морду терьера, дружелюбно-флегматичная, кустистые брови и густые, чуть подкрученные вверх усы.

– Как тут у вас? – спросил я.

Рабочий пожал плечами, затянулся и вернул мне зажигалку.

– Да все путем. Я и хуже видал. Только вот повсюду эти каменюки проклятущие.

– Они, наверное, от замка остались. Тут археологические раскопки проводились.

– Мне можешь не рассказывать. – Он усмехнулся и показал на активистов.

Я улыбнулся.

– Ничего интересного вы тут не находили?

Он впился глазами в мое лицо, и я понял, что он пытается определить, кто же перед ним – активист, археолог, правительственная ищейка?

– Это чего, например?

– Не знаю, какие-нибудь штуки археологические. Кости животных. Или человеческие.

Он нахмурился:

– Ты чего, коп?

– Нет. – Я покачал головой. Воздух, влажный и тяжелый, пах землей и дождем. – В восьмидесятых тут без вести пропали двое моих друзей.

Он задумчиво, будто бы не удивившись, кивнул:

– Помню такое, да. Двое детишек. А ты третий, которого нашли, да?

– Да, – подтвердил я. – Это я.

Он лениво затянулся и с доброжелательным любопытством взглянул на меня:

– Жаль, что так вышло.

– Это уже давно было, – сказал я.

Он снова кивнул.

– Про кости я ничего не слыхал. Вроде не находили. Заячьи разве что и лисьи, а крупнее – ничего. Нашли б – вызвали бы копов.

– Знаю, – сказал я. – На всякий случай спросить решил.

Он молча оглядел окрестности.

– Тут один из наших недавно вот чего накопал, – рабочий порылся в карманах и вытащил из-под жилетки какой-то предмет, – как по-вашему, это чего за штуковина?

Он передал предмет мне. Продолговатый, плоский и узкий, длиной с мой большой палец, он был из гладкого металла, потемневшего от времени. С одной стороны зазубрины, но слегка обломанные. Его явно пытались отчистить, однако на поверхности до сих пор остались твердые вкрапления земли.

– Не знаю, – ответил я, – похоже на наконечник стрелы или на подвеску.

– Нашел прямо под ногами, во время перерыва, – сказал рабочий. – А мне отдал, потому что у моей дочки малец прямо с ума сходит по всяким раскопкам.

Находка, оказавшаяся тяжелее, чем с виду, холодила мне руку. С одной ее стороны тоненькие, полустертые насечки формировали рисунок. Я повернул ее к свету и, всмотревшись в линии, разобрал схематичное изображение человечка с ветвистыми оленьими рогами.

– Хотите, себе оставьте, – предложил мой собеседник, – малец все равно ее пока не видал, не расстроится.

Я стиснул предмет в кулаке, чувствуя, как пульсирует в руке кровь. Наверное, такой вещи место в музее. Марк бы нам шею свернул за нее.

– Нет, – отказался я. – Спасибо. Лучше внуку отдайте.

Шевельнув бровями, он покачал головой. Я вернул ему находку.

– Спасибо, что показали.

– Да было б за что. – Он убрал предмет в карман. – Удачи вам.

– И вам.

Закапал дождь, мелкий, моросящий. Рабочий выкинул окурок в автомобильную колею и направился на стройплощадку, подняв воротник куртки. Я курил и наблюдал за работой. От металлического предмета на ладони остались красные отметины. Двое детей лет восьми-девяти свесились с огораживающей поселок стены. Рабочие принялись махать им руками и кричать, пока дети не скрылись за стеной, но спустя минуту-другую эта парочка вернулась. Демонстранты раскрыли зонтики и стали передавать друг другу бутерброды. Я долго там простоял, а потом в кармане у меня настырно зажужжал мобильник, дождь полил сильнее, и тогда я выбросил сигарету, застегнул пальто и зашагал обратно к машине.

От автора

Описывая работу ирландской полиции, я допустила некоторые вольности. Вот наиболее очевидный пример: в Ирландии не существует отдела по расследованию убийств, в 1997 году различные отделы были объединены в Национальное управление уголовного розыска. Его функция – оказывать поддержку региональным отделениям полиции в расследовании серьезных преступлений, в том числе и убийств. Однако мне в этом повествовании отдел по расследованию убийств очень пригодился. Отдельную благодарность я выражаю Дэвиду Уолшу за его ответы на мои бесчисленные вопросы о работе полиции. Во всех допущенных неточностях виновата я, а никак не он.

Примечания

1

Тони Кушнер – американский драматург и сценарист, лауреат Пулитцеровской премии. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Амелия Эрхарт (1897–1937) – первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантику.

3

Кенни – один из героев мультсериала “Южный парк”, учится в третьем классе и всегда ходит в дождевике с поднятым капюшоном. Кенни постоянно погибает, чтобы в следующей серии снова возникнуть живым и невредимым. Фраза “Господи, они убили Кенни!” – один из рефренов в мультфильме.

4

Диссоциативная фуга (от лат. fuga – бегство) – психическое расстройство, когда при переезде в новое место человек полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени.

5

“Пламя страсти” (Firelight, 1997) – американо-британский фильм Уильяма Николсона с французской кинозвездой Софи Марсо. “Ковбой Джанки” (Cowboy Jankies) – канадская альтернативная кантри-фолк-группа.

6

Американский телесериал, который показывался в 1972 году. Сюжет посвящен жизни сельской семьи в штате Вирджиния в годы Великой депрессии и Второй мировой войны.

7

До 1922 года Дублинский замок был главным форпостом Британии в Ирландии, резиденцией наместников британской короны.

8

Графство на западе Ирландии, дословно – Тисовая долина.

9

Имеется в виду так называемый Розуэллский инцидент – легенда о крушении НЛО близ города Розуэлл в штате Нью-Мексико, США, в июле 1947 года.

10

Британский документальный телесериал о работе археологов.

11

Персонаж мультсериала “Симпсоны”, секретарь.

12

Бригантина “Мария Целеста”, знаменитый “корабль-призрак”, была обнаружена 4 декабря 1872 года у берегов Португалии без единой души на борту.

13

Один из центральных районов Дублина.

14

Американская телеведущая и писательница, прославившаяся благодаря советам по ведению домашнего хозяйства.

15

Район Дублина, в котором расположены иностранные посольства, дорогие бутики и шикарные рестораны.

16

Имеется в виду графство Дублин.

17

Живописный богатый пригород Дублина на побережье.

18

Три острова у западного побережья Ирландии.

19

Стадион в Дублине, на котором проводятся матчи по традиционным гэльским видам спорта – хёрлингу и гэльскому футболу, крупнейший стадион в Ирландии.

20

Карточная игра, возникшая в Мексике в XVII веке.

21

Американский рэпер, настоящее имя Шон Джон Комбс (р. 1969), помимо прочего известен своей манерой одеваться, совсем не рэперской – в стильные классические костюмы, которые сочетает с кроссовками.

22

Пригород Дублина.

23

Настольная игра с игровым полем, фишками и карточками, на которых написаны задания-головоломки.

24

В аду нет фурии страшней… – строчка из трагедии Уильяма Конгрива “Невеста в трауре”.

25

Чарльз Козли, “На британском военном кладбище в Байе”, перевод Ольги Сухановой.

Content

Тана Френч
В лесу

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

От автора

Примечания